Борис Владимирович Сапожников

На Литовской земле

Пролог

Они собрались тайно, и не исходи приглашение от самого великого канцлера литовского пожалуй встречи этой не было бы вовсе. Даже отправь всем письма великий гетман Ян Кароль Ходкевич. Отчего так? Оттого, что политический вес Лев Сапега на литовской земле имел повыше гетманского. Стар был уже гетман Ян Кароль, да и видели в нём литовские магнаты королевскую руку и око, ведь кем иным был великий гетман литовский, как не прямым проводником королевской власти в Великом герцогстве. Но, конечно же, Лев Сапега пригласил и его, нельзя было устраивать подобную встречу в тайне от великого гетмана. Если после тайна сия будет раскрыта, последствия не мог точно просчитать даже такой прожжённый интриган, как канцлер.

Кроме великого гетмана Сапега собрал у себя в виленском имении, что в Заречье, отделённом от Вильно рекой, опального великого подчашия[1] литовского Януша Радзивилла и молодого брата его Христофора, который предпочитал именоваться на польский манер Кшиштофом. Хотел было отправить приглашение ещё одному из великих магнатов, князю Янушу Острожскому, да только тот сейчас пребывал в Кракове, где отправлял должность каштеляна,[2] и потому доверять ему Лев Сапега в полной мере не мог. Да и ждать его прибытия из Кракова слишком уж долго. Также не позвал он и ещё одного Радзивилла, виленского воеводу Николая Христофора, прозванного Сироткой. Стар тот и слишком уж крепко связан с Короной Польской. Придётся пока обходиться без них, что быть может и не к лучшему, однако выбора нет.

— Панове, — обратился сразу ко всем троим гостям Сапега, когда они отдали должное лёгкому обеду и итальянскому вину, — я собрал вас у себя в гостях не просто так. К нам едет московитский князь из Шуйских. С предложением мира.

— Который из них? — приподнял бровь Ходкевич.

— Самый молодой, — ответил Сапега. — Скопин-Шуйский, тот, кто побил нашего короля и прославленного Жолкевского трижды. При Клушине, под Смоленском и под Москвой.

— Широко шагает сей вьюнош, да только рано или поздно споткнётся и разобьёт лоб, — заметил Ходкевич.

— Сейчас это не важно, — отмахнулся Сапега. — Куда важнее для нас, что мы можем заключить с Москвой мир, который выгоден нам.

— После Люблина Литва даже вального сейма лишена, — пожал плечами Януш Радзивилл, — а ехать с этим предложением в Варшаву и там пытаться собрать сейм, идея гиблая. После поражения наш добрый rex Sigismundus жаждет новой войны, он никогда не допустит подобной initium.[3]

— В том и дело, что наш король бредит новой войной, — кивнул Сапега. — Он требует от сената принять новые налоги, на которые наймёт больше войск и двинет их на Москву, чтобы попытаться посадить на трон королевича Владислава. А быть может и самому примерить золотую шапку московского государя. — Он сделал эффектную паузу, дожидаясь, чтобы все собеседники поняли его, и проникновенным тоном задал им вопрос, ради которого собрал их в своём заречном имении: — А надо ли это нам, панове?

— Я был против прошлой войны, — кивнул Ходкевич, — и новую в сенате не поддержу. Все эти фокусы с поддельными царями слишком дорого обходятся Литве. Литве — не Короне. Их давно пора прекратить.

— Но его величество бредит войной, — повторил Сапега. — Всеми правдами и неправдами он протащит налоги через сенат. Тем более что в коронных войсках одна за другой начинаются конфедерации. Они пришлют своих представителей в сенат и те примутся там бренчать саблями и демонстрировать всем раны, полученные в войне с Москвой. Это на руку его величеству и он станет принимать их ласково, звать на обеды и ужины прямо во дворец, тем самым прикармливает мелкую шляхту против магнатов. У нас просто не остается выбора, кроме liberum veto,[4] но тогда король попросту натравит всю эту мелкую шляхту на нас. И чем всё закончится…

Он только руками развёл. Все и так понимали — ничем хорошим.

— Тогда что же вы предлагаете, пан Сапега? — спросил у него Януш Радзивилл. Младший брат его в силу возраста предпочитал помалкивать и больше слушать, что говорят другие.

— Заключить мир с Москвой, — твёрдо произнёс Сапега. — Мир между Литвой и Москвой. Его величество пускай воюет сам, без нас. Как верно высказался великий гетман, с Литвы войны довольно.

— В чём это должно проявиться? — осторожно поинтересовался Януш Радзивилл.

— В новый поход пускай отправляются волонтёры, — начал перечислять Сапега. — Литва не отправит туда свои хоругви. И, конечно, его величество и ломанного гроша не получит с литовских земель.

Молодой Радзивилл уставился на канцлера так, будто невесть что увидал. Однако его более разумный старший брат осторожно произнёс:

— Ваши слова, пан великий канцлер, опасно похожи на рокош.

— Пока по всей Короне Польской гремят конфедерации из-за невыплаченных за московский поход денег, — усмехнулся Сапега, — на ещё одну никто внимания не обратит.

— Но это не просто конфедерация, пан Лев, — покачал головой Ходкевич, — это рокош, и его будут усмирять. Вы желаете новой войны между Польшей и Литвой, как при Витовте и Ягайле?

— А есть ли силы у его величества, чтобы сделать это? — спросил в ответ, хотя это и не слишком прилично Сапега. — У него нет денег, чтобы платить шляхте и солдатам за прошедшую кампанию. Откуда он возьмёт их для усмирения Литвы? Да и сейчас не времена Витовта и Ягайлы, не многие шляхтичи согласятся идти замирять Литву. Ему придётся договариваться с нами.

— Желаете пересмотреть результаты сейма в Люблине, — догадался Януш Радзивилл. В голосе его не было ни малейших вопросительных интонаций.

— В политической части, — кивнул Сапега. — Вернуть Литве былые вольности.

— И универсал Сигизмунда Августа отменить? — с немалой долей иронии поинтересовался князь Януш.

— Увы, — развёл руками Сапега, — тем самым мы обрушим на себя гнев слишком многих коронных магнатов, и тогда они точно решат замирить Литву силой.

Януш Радзивилл лишь усмехнулся в ответ. Конечно, Сапеги после Люблинского сейма неплохо увеличили свои владения. В том числе и за счёт отнятых у Радзивилла Рыжего земель. Однако в слух ничего говорить не стал. Для всяких слов есть своё время, и для этих оно ещё не пришло.

— Но если всё же будет война, — решился вмешаться его младший брат, — Литве в ней не победить. Коронное войско сильнее нашего даже сейчас. Королю хватит, возможно, одних кварцяных[5] хоругвей.

— На них тоже деньги нужны, — напомнил ему Ходкевич, — а вот с финансами у нашего величества сейчас беда.

— У нас не сильно лучше, — заметил Радзивилл. — Соберётся ли конфедерация ещё неизвестно. Отстаивать свои права на сейме шляхта готова, бряцать саблями в Варшаве тоже, даже драться на её улицах, особенно если это будет щедро оплачено. А вот снова собираться в хоругви и идти всерьёз воевать за эти вольности, уже вряд ли. Посполитое рушение ради войны с королём…

Он с сомнением покачал головой.

— Да ваши слова, панове, — вспылил его младший брат, — это же измена!

— Не измена, Кшиштоф, — ответил ему старший брат, — а рокош, на который имеет право всякий шляхтич в Речи Посполитой. Мы не собираемся бунтовать против короля, но лишь требовать возвращения вольностей, что были отняты у нас в Люблине. Или ты забыл, как унизили там нашего деда на сейме, как заставили просить, чтобы нам, князьям, оставили хоть сколько-то земель! Ты не помнишь деда, а я хоть и мал был, да видел его своими глазами. Он никогда не забывал позора Люблинского сейма и всем потомкам своим завещал бороться за литовские вольности. Отец пренебрёг этим заветом, решив сохранить что осталось и преумножить его, служа королям польским. Но подумай сам, кто они были, брат? Сигизмунд Август был последним из Ягеллонов, после него кого сейм выбирал королём? Кому мы, Радзивиллы, потомки Наримунта и Гедимина, вынуждены были кланяться? Французскому принцу, который сбежал меньше через месяц сбежал? Мелкому трансильванскому князьку? А кому завтра? Герасимовичу или какому-нибудь Пегласевичу из Песьей Воли?

— Ну уж ты загнул, брат, — отступил Кшиштоф.

— В несчастном нашем Отечестве, — произнёс Сапега, — где править страной должен выборный монарх, который даже сыну своему трон передать не может, и такое вполне вероятно.

— Но если быть рокошу, — вернул всех на скользкую тему Ходкевич, — то как воевать? Кто возглавит его?

Вот тут-то все и посмотрели сперва друг на друга, а после на Сапегу. Раз он собрал их у себя в отдалённом имении, почти за городом, то, вероятно, сам и желает возглавить конфедерацию. И это был самый сложный вопрос. Конечно, в случае неудачи, тот, кто объявит и возглавит конфедерацию, может и головы лишиться, а если и сохранит, то уж под вечную банницию[6] точно угодит. Однако если успех будет на стороне конфедератов, именно глава получит все выгоды, которые после станет распределять между остальными участниками по своему разумению. Поэтому крепко задумались князья Радзивиллы и великий гетман Ходкевич над тем отдавать ли лидерство Сапеге, который и без того силён в Литве, а может стать едва ли не единовластным её правителем. Однако и тут ему удалось удивить своих гостей.

— А вот кто объявит рокош против короля, — осторожно ответил им Сапега, — я позже скажу вам. Ибо человек этот нам всем пока неизвестен, однако удобен весьма со всех, так сказать, сторон. Пока же мне нужно от вас, панове, ясное и твёрдое согласие идти на тем, на кого я укажу вам, кем бы он ни был.

— Желаете, чтобы мы вместе поставили на тёмную лошадку да ещё и с закрытыми глазами? — удивился Януш Радзивилл. — За кого вы держите нас, пан?

— Если, к примеру, вы столь туманно намекаете на кузена своего, коий томится в московитском плену, — поддержал его Ходкевич, — то муж сей весьма достойный, однако отчего вы не явите его нам сейчас же.

— Речь, увы, не о моём младшем кузене, — покачал головой Сапега. — Я веду переговоры с московитским царём о его возвращении на Родину, однако письма идут в Москву очень долго и возвращаются ещё дольше. У меня нет возможности вызволить его, к великому моему сожалению.

— Но о ком вы говорите, чёрт вас побери, пан⁈ — вспылил молодой Радзивилл. — Все эти тайны, conspiratio, ради чего? Можете вы дать прямой ответ?

— Не могу, — пропустил мимо ушей его непочтительный тон Сапега. Однако Януш Радзивилл был уверен, что старый лис, конечно же, припомнит это его младшему брату, но лишь когда будет выгодно самому Сапеге. — Мне нужно получше узнать этого человека, понять, подходит ли он для нашего дела, и лишь после этого я отрою вам его личность.

— Столько тумана, — рассмеялся Ходкевич, — а всё ясно как белый день. Что ж, если вам угодно, пан великий канцлер литовский, проверяйте его сколько угодно. Я поддержу вашего кандидата.

— Я не понимаю пока, — осторожно высказался Януш Радзивилл, — о ком вы ведёте речь, однако раз ваше мнение совпадает с мнением великого гетмана, то мы с братом поддержим его.

Кшиштоф глянул на старшего брата с раздражением, однако при людях говорить поперёк не стал. Дома, желательно без слуг, можно спорить, орать, хвататься за саблю, однако на людях оспаривать решение старшего в роду (точнее той ветви обширного рода, к которой относились они с Янушем) никогда не следует.

— Тем лучше, панове, — кивнул Сапега. — А теперь позвольте разделить с вами последнюю бутылку итальянского. Выпьем за успех нашего великого дела.

— Великого и небывалого, — с прежней весёлостью вроде бы неуместной в его возрасте поддержал его Ходкевич.

Допив итальянское, гости покинули зареченское имение Сапеги. Да и сам он в Вильно не задержался, отправившись, пока дороги были ещё хоть как-то проходимы, в Гольшанский замок.

[1]Подчаший великий литовский — должность в Великом княжестве Литовском. Должен был подавать чашнику напитки для розлива великому князю. Предварительно должен был попробовать напиток сам. С течением времени должность стала номинальной, однако оставалась очень почётной, её обычно занимали только магнаты из таких знатных родов, как Радзивиллы, Сапеги, Ходкевичи и других

[2] Каштелян (пол. Kasztelan, из лат. castellanus, от castellum — «замок») — должность в Польше, Великом княжестве Литовском и Русском. Каштеляны первоначально были военными начальниками и вместе судьями в провинциях государства, различаясь между собою по значению тех городов, в которых они имели местопребывание

[3] Initium (лат. начало) — в данном контексте инициатива

[4] «Свободное вето» (лат. Liberum veto) — принцип парламентского устройства в Речи Посполитой, который позволял любому депутату сейма прекратить обсуждение вопроса в сейме и работу сейма вообще, выступив против

[5]Кварцяное войско (пол. Wojsko kwarciane) — регулярная армия Речи Посполитой, создавалась взамен нерегулярного посполитого рушения и обороны поточной с 1562–1563 по 1567 годы и просуществовала до 1652 года. В ноябре 1562 года в Петрикове сейм утвердил предложение Сигизмунда II относительно военной реформы. Из-за нерегулярных выплат жалования дисциплина в наёмных войсках оставляла желать лучшего, поэтому на содержание постоянной наёмной армии было принято решение выделять четвёртую часть доходов (кварту) с королевских имений (отсюда и название войска: кварцяное — то есть четвертное)

[6]Банниция — в Речи Посполитой лишение государственных преступников некоторых (временная или вечная) или всех прав; первая служила наказанием за сопротивление властям и грабеж; человека, подвергшегося такой банниции, держали в тюрьме до тех пор, пока он не удовлетворит требования истца. Банниты имели право подавать апелляцию в высший суд или королю в продолжение 12 недель и до окончательного решения дела запастись королевским глейтом, освобождавшим их от ареста. Вечная банниция, или лишение всех прав, позволяла каждому старосте, в юрисдикции которого найдется баннит, хватать его и карать смертью

Глава 1

Большая прогулка

Наверное, я сильно погорячился, считая, что отправка в Литовскую землю станет для меня приговором. Видимо, сказалось то, что в это временя, куда я угодил, всё несколько не так, как представляется из далёкого двадцать первого века. Да и из двадцатого, когда я учил историю, в общем-то, тоже. Долгая поездка из Москвы в Вильно выдалась не самой приятной, но в первую очередь из-за компании, хотя беседы с сопровождавшими шляхтичами меня, оказались весьма познавательными. Особенно с одним, лишь на несколько лет старше меня, хотя понимать речь его, щедро пересыпанную латынью, было не так-то просто.

Да, всё верно. Я ехал в Вильно не только со своими дворянами, возглавляемых теперь крещёный татарин Алферий Зенбулатов, но и с большим отрядом польских шляхтичей во главе с молодым Станиславом Потоцким, которого за глаза свои же звали не иначе как Реверой. Сначала я не понимал за что, но после, побольше пообщавшись с ним, понял в чём дело. Он обожал по делу и без вставлять латинское re vera, что значит «на самом деле» или «воистину». Да и вообще частенько, особенно если бывал в подпитии, начинал говорить едва ли не на чистой латыни, отчего беседовать с ним становилось решительно невозможно.

Вот так и двигались мы громадным табором, с повозками, запряжёнными четвёрками лошадей. Останавливались на постоялых и заезжих дворах, которые занимали почти целиком, подчас выселяя тех, кто уже занимал комнаты. С царёвым посольством никто не смел спорить, да и одного вида пары десятков ляхов с саблями и зверскими от желания выпить рожами, как правило всем хватало и до предъявления грамот, украшенных «кормлёной»[1] печатью, дело не доходило. Никто не хотел с буйными ляхами связываться.

И вот тут-то начиналось самое сложное. Пили ляхи как не в себя. Я вообще не привык к такому. Да, в это время пили куда сильнее, нежели я привык в двадцать первом, да и в двадцатом, в котором прошло моё детство, веке. Просто с развлечениями в веке семнадцатом не очень, книги мало кто читает, смартфона, чтобы залипнуть в ленту соц. сети нет, не то, что кино-, тут и обычные театры есть, наверное, далеко не во всякой столице, даже телевизора, и того нет. Кукольники, скоморохи и иные гулящие артисты выступают на ярмарках и прочих сборищах да в больших городах на торгу, да и глазеть на них дворянам не стоит — там обычно помещиков высмеивают на потеху публике, состоящей из крестьян да мещан, которые служилых людей по отечеству не очень-то жалуют. Так что кроме алкоголя вроде как развлечений и не оставалось. И всё равно, никогда прежде не встречался я с таким безудержным пьянством, как попутешествовав с поляками.

Даже Станислав Потоцкий, человек образованный, с которым интересно было поговорить, несмотря на всю его латынь, на первом же заезжем дворе надрался с остальными до полного положения риз. Что уж говорить о шляхтичах попроще, кто в Лейденском университете не обучался.

Меня в эту пьянку втянуть не удалось. Я пил только пиво, за что удостоился едва ли не презрения простых шляхтичей, однако никто мне ни слова по этому поводу не сказал. Все поляки понимали, что идут по чужой земле, где их просто ненавидят, и местным дворянам, выставленным с постоялого двора, нужен только повод, чтобы взяться за сабли. Конечно, мелкие стычки были, ляхи не раз выходили на двор друг с другом да и кое-кем из моего отряда и с местными детьми боярскими, кого занесло на тот постоялый двор, где мы остановились. Однако ни разу до смертоубийства не дошло, за этим следили я и Станислав Потоцкий. Удивительно, но он умел как будто бы мгновенно трезветь, когда дело доходило до стали — хмель словно сам собой выветривался из его головы. Но после он с двойной прытью набрасывался на спиртное, словно чтобы наверстать упущенное.

Ляхи, ехавшие со мной, были из тех пленных, что не служили второму самозванцу, а состояли в армии короля Сигизмунда, осаждавшей Смоленск. Они подписали обязательство и дали клятву не воевать против Русского царства (в этом было мало толку, потому что как подсказывала память князя Скопина, первый же иезуит разрешит их от этой клятвы, а письменное обязательство и вовсе стоит не больше бумаги, на которой написано), но куда важнее каждый из них обязался выплатить за себя выкуп, который определялся из богатства того или иного шляхтича и его рода. И вот на эти-то деньги можно рассчитывать, потому что если не заплатят их, то оставшиеся в Москве поляки и литовцы, запятнанные службой самозванцу волне могут отправиться куда-нибудь в Сибирь, а если и останутся в Москве, то об освобождении их не может быть и речи, раз уж те, кто был отпущен ранее, обманули. А среди оставшихся были весьма серьёзные люди, вроде попавшего в плен при Клушине Зборовского или Яна Петра Сапеги, выкупить которых захотят в первую очередь. Полковник Струсь, к слову, не изменил себе и отказался покинуть Зборовского, даже когда большая часть попавших в плен гусар хоругвей его полка, отправилась на Родину вместе с моим посольством.

Смоленск мы постарались миновать как можно скорее. Возницы подгоняли коней, спеша проехать за день побольше. На постоялых дворах не останавливались, ехали едва ли не сутками, потому что услышь местные ненавистную им польскую речь, вполне могли бы и красного петуха пустить. Натерпевшимся за время долгой осады крестьянам на мои грамоты с печатями дела ровно столько же, сколько и огню, в котором они сгорят вместе со мной и ляхами. А уж в том, что двери постоялого двора, где мы рискнули бы остановиться, будут подбиты основательными клиньями, а ставни заколочены наглухо, никто не сомневался. Поэтому и гнали коней, стараясь как можно скорее проехать Смоленскую землю, за которой начинается, собственно Великое княжество Литовское.

И вот там-то, оказавшись в небольшом местечке Рудня, пограничном селении, которое уже было литовским, посольство остановилось на несколько дней. Причиной тому стало, само собой, пьянство поляков. Если на русских постоялых дворах они пили то, что пьют у нас, и самым крепким был ставленный мёд, то здесь они дорвались до столь любимой всеми поляками водки. Её у нас продавали только в царёвых кабаках, которых на дороге нет. И в первый же вечер в корчмах Рудни, которых было аж три, не смотри, что деревенька-то невелика, шла такая чудовищная попойка, что и представить себе страшно. Я в ней участия не принимал, но мог любоваться выходя на двор, как ведут себя товарищи шляхта, когда оказывают дома. Только тогда я понял, что по другую сторону границы они себя ещё сдерживали — здесь же разошлись по полной да так, что всем тесно стало. До самого утра шныряли по улочкам Рудни вдрабадан пьяные шляхтичи, гремя ножнами сабель и громовым голосами требуя девок.

— Противно глядеть на них, — сплюнул себе под ноги Зенбулатов, провожая взглядом очередную компанию таких вот сильно перепивших шляхтичей. — Завтра, князь, жди гостей. Понесут тебе жалобы со всех дворов за порченых девок. Да ещё и корчмари заявятся.

И это было проблемой, но о ней я буду говорить с Потоцким. Когда тот придёт в себя. Если не упьётся до смерти — во что верилось довольно слабо. До границы я вполне мог расплачиваться расписками, по которым хозяева постоялых и съезжих дворов должны были получить деньги в уездной приказной избе. В теории. Как будут платить по ним, не моё дело — тут уже пускай у дьяков из уездного города голова об этом болит, на то они там государем и посажены. В Литве никого мои расписки интересовать не будут, так что с этого дня шляхта пьёт и гуляет за собственный кошт. Вот о чём мне предстоит переговорить с Потоцким. Однако слова Зенбулатова о визите жалобщиков и корчмарей навели меня на мысль, и я усмехнулся сам себе. Пускай теперь Потоцкий и выкручивается со всей своей латынью, как говорится, здесь мои полномочия всё. Осталось, правда, объяснить это самому Потоцкому и местным жителям заодно.

Поднять Потоцкого на следующее утро оказалось настоящим подвигом. Водка свалила всех ляхов, а уж после нескольких недель, а то и месяцев вынужденного воздержания от столь крепкого алкоголя, ляхи так ей злоупотребили, что к полудню приходили в себя лишь самые стойкие. Из тех, кто вливал в себя ставленный мёд на постоялых дворах чуть ли не ведерными кружками. К слову, молодой Станислав Потоцкий к их числу не относился.

Махнув рукой на то, что сегодня мы точно не покинем злосчастную Рудню и представляя себе, что будет твориться в ближайшем городе, а именно Витебске, я распорядился оплатить постой моих дворян ещё на день. И тут же как только мрачный Зенбулатов отсчитал корчмарю серебро, ко мне заявилась первая депутация. Возглавлял её тот же самый корчмарь, едва успевший прибрать отданные Зенбулатовым серебряные копейки в карман долгополой одежды. За ним следовали остальные, похожие, словно братья или племянники — все в такой же тёмной одежде, с длинными волосами и бородами, рыжими, чёрными, седыми. Все как будто слегка кланяются, однако стоит только встретить их взгляд и ты понимаешь — зазеваешься и тебя разденут до нитки, не успеешь глазом моргнуть.

— Ясновельможный пан князь, — закивал корчмарь, возглавлявший это шествие, — твой слуга, видно, неверно понял твой приказ. Он заплатил только мне и только за тебя, ясновельможный, и за твоих людей за один день.

Я хотел было ответить ему, что ошибки нет, но вовремя вмешалась память князя. Ронять свою честь в разговоре с корчмарём да ещё и понятно какой веры — нет, так дело не пойдёт. Это ещё хуже, чем самому выйти на переговоры с зарвавшимся казацким ротмистром, как я хотел под Дорогобужем. Много, много хуже.

Поэтому я так и остался сидеть за столом, потягивая пиво и глядя в мутное оконце самолучшей корчмы в городе.

— Ясновельможный князь, — загудел нудным шмелём над ухом корчмарь, — изволь приказать своему татарину заплатить за постой и погром остальных, кого ты привёл к нам.

Тут как раз подошёл и Зенбулатов, я повернулся к нему и нарочито не обращая внимания на корчмаря, сказал:

— Алферий, передай хозяину корчмы, что я не несу никакой ответственности за ляхов, что приехали со мной.

Зенбулатов, который хотя и крестился, однако как всякий мусульманин людей иудейской веры не особо жаловал, злобно покосился на корчмарей. Но прежде чем он начал объясняться с ними от моего имени, я добавил:

— И кроме того передай, как проснётся пан Потоцкий, кто старший среди ляхов, я буду иметь с ним беседу. Пускай подготовит стол получше и рассолу побольше, чтобы у пана Потоцкого похмелье лучше проходило. Стол тот оплати из моих денег.

Зенбулатов недовольно скривился. Он попытался увести корчмаря от моего стола, однако тот оказался настырным и уходить не захотел.

— А можем ли мы надеяться, ясновельможный князь, что на той беседе вы заговорите о деньгах за постой и погром панов, что приехали с ясновельможным князем?

— Надеяться никто никому запретить не может, — произнёс я как будто бы в воздух, однако все всё поняли.

Понимая, что на большее надеяться не приходится, корчмари поспешили убраться подальше, и я остался ждать пробуждения похмельного Потоцкого один на один с не самыми весёлыми мыслями.

Отправка посольства затянулась, я успел не только смотаться к Суздалю и встретиться с князем Иваном-Пуговкой, но ещё добрую неделю проторчал в пустом своём московском имении. Дьяки иноземного приказа готовили грамоты к гетману Ходкевичу, подписывал их, конечно, я, а не царь Василий, несмотря на то, что предложения там были вполне себе дипломатические, на уровне общения двух держав. Ход хитрый и довольно разумный, однако как оценит его великий гетман литовский бог весть. Выяснить это мне предстояло в самом скором времени. Отдельно писали грамоты Льву Сапеге, который хотя и состоял в войске Сигизмунда и как узнали у ляхов и перемётчиков из ляшского стана, во многом был ответственен за авантюру с Калугой и последовавшим за гибелью второго самозванца походом короля польского на Москву, всё же сигизмундовых планов по нападению на Русское царство не разделял и был против этой войны с самого начала. Были у меня письма и к немолодому уже князю Ивану Острожскому, который называл себя ни много ни мало защитником православия, хотя сам давно уже сменил веру на более удобную в Речи Посполитой католическую. Было и к опальному магнату князю Янушу Радзивиллу, который хотя и помирился с королём, но в политическую жизнь больше не вмешивался, скорее всего, не по своей воле. Бывшего ярого рокошанина и ближайшего сподвижника и друга предводителя восстания краковского воеводы Николая Зебжидовского туда попросту никто не пускал.

Кроме грамот нам выправляли подорожные, которые позволяли останавливаться на любых постоялых дворах по пути из Москвы до литовской границы и пить-есть за счёт казны, чем мы и пользовались всю дорогу. Вот только корчмарям из Рудни до моей подорожной дела нет, им серебро подавай. Серебра на дорогу пришлось ждать дольше всего. Не спешил царь Василий расставаться с ним, однако тянуть так сильно, чтобы это стало похоже на оскорбление не стал. Зенбулатов что ни день отправлялся в Большой приход[2] за деньгами и наконец, когда все грамоты были выправлены, вернулся оттуда с седельными сумками, набитыми серебром. Не так уж много, на самом деле, выдал мне царь, особенно если учесть, что задержаться в Литве мне, возможно, придётся надолго. Первые мрачные мысли о том, что я и до Вильно не доберусь, быстро развеялись, и разговоры с бывшими пленными ляхами, что ехали со мной, окончательно утвердили меня в ошибочности этого суждения.

Отбор и следствие по ляхам, которых я должен был сопровождать в Литву, заняли едва ли не больше времени, чем вся возня с грамотами и деньгами. По каждому вели отдельный розыск, расспрашивали его и других на предмет, служил он или нет второму самозванцу. При этом служба первому вору, свергнутому моим дядей, никого не интересовала. Слишком уж многие служили ему, даже мой царственный дядюшка да и сам князь Скопин, который был назначен великим мечником да и ещё бане с самозванцем первым мовником. Что уж говорить о ляхах, которых, положа руку на сердце, не так уж много было в свите фальшивого царевича Дмитрия, занявшего русский престол. А вот Тушинский, а после Калужский вор — другое дело. За службу ему пострадал Александр Зборовский, пленённый при Клушине, и гусары его хоругви, попавшие в плен в той же битве. Но что куда хуже вором был объявлен и взятый в плен после Московского побоища Ян Пётр Сапега, который был у второго самозванца гетманом и немало натворил дел на русской земле. Вот только казнить его царь Василий не спешил — слишком уж ценен он был, такими ценными людьми не разбрасываются. Это Зборовского, кто и на Родине-то не в большом почёте ходил из-за отца, обвинённого в предательстве и обезглавленного по приказу Яна Замойского и с согласия Стефана Батория, вполне можно было показательно казнить — воровская кровь же. С Яном Петром Сапегой, за которым маячила тень его могущественного старшего родича, так поступать было нельзя, особенно если царю нужен мир с Литвой. И потому судьбу воровского гетмана должен решить я на переговорах со Львом Сапегой.

По окончании розыска и отбора всех ляхов привели к клятве не воевать против Русского государства и взяли с них то самое письменное обязательство выплатить за себя выкуп. Подсчётом выкупа занимались дьяки всё того же Большого прихода на основе расспросных листов о богатстве того или иного шляхтича, что отправится со мной в Литву. Конечно же, это тоже заняло время.

Но я был даже рад этой задержке, ведь отправляться по осенней распутице не лучшее решение. Путешествие же наше может превратиться в настоящую пытку с раскисшими дорогами, застрявшими в грязи телегами и едва плетущимися лошадьми. Из-за проволочек выступили мы в конце октября, когда дожди прошли и первый ночной морозец посушил дороги. До снегов и перемены верховых и возков на сани ещё есть время, должны прежде успеть добраться до Вильно.

Хуже всего было одиночество. Среди слуг и дворян, служивших мне. Я тренировался на дворе в сабельной рубке с Зенбулатовым и другими детьми боярскими. Однако им далеко было до моих шведских учителей вроде Делагарди и Сомме. Вот в седле с крещённым татарином мне справляться было куда сложнее, верхом он выделывал такое, что только диву даёшься. Но когда ноги на земле стоят, Зенбулатов чувствовал себе не так уверенно и я легко побеждал его, благодаря росту и длине рук. Всё, что мог противопоставить мне шустрый татарин, я узнал и научился отбивать его контратаки, тут же атакуя сам, прежде чем он успевал отреагировать. Вообще, несмотря на выдающиеся габариты князь Скопин увальнем не был, и рубиться мог в том же бешенном темпе, что задавал с самого начала каждой схватки Зенбулатов.

Но даже он не был мне другом. Наше положение в обществе делало его подчинённым, оно было просто несопоставимо. Я — князь из Рюриковичей, Зенбулатов — крещённый татарин, русский помещик в первом поколении. Случись что он или в Касимов, а то и вовсе в Крым сбежит или в казаки подастся, и поминай его как звали. Был помещик — и как ни бывало никогда. Я ездил в гости к прежним своим воеводам. Князю Елецкому и Хованскому-Балу, навестил всё ещё оправлявшихся от ран, полученных при Клушине Мезецкого и Голицына. Всюду меня принимали как положено, кланялись, улыбались. Мы вспоминали «минувшие дни и битвы, где прежде рубились они», но не более того. Тень царёвом опалы и фактически ссылки в Литву висела надо мной, и каким бы радушным и тёплым ни был приём у былых боевых товарищем, кое с кем из них мы прошли от Можайска до Смоленска и после под самые стены Москвы, однако ни о каких настоящим теплоте и радушии и речи не было. А фальшь в разговорах с боевыми товарищами я чувствовал особенно остро. Не принёс удовлетворения и визит к князь Воротынскому. Мы переговорили, я даже пару раз не слишком скрываясь пригрозил князю, в чьём доме отравили меня по весне. Однако уверенности в том, что он поддержит меня в каких бы то ни было начинаниях не было. Совесть в князе, видимо, и не думала просыпаться, а вину за моё отравление он загнал поглубже и не давал ей выбираться наружу.

А вот к куме своей, княгине Екатерине Григорьевне Шуйской, урождённой Скуратовой, я заглянул лишь однажды. И напомнил о том долге, что у неё передо мной. Долге ценою в жизнь.

Мы сидели в её горнице, откуда Екатерина выгнала всех девок, хотя это и было верхом неприличия. Но мы крёстные родители, в глазах Господа это то же самое что настоящие, только без тени первородного греха, что висит над всеми нами, а потому можем и наедине остаться ненадолго. Урона репутации ни моей ни княгини Екатерины это не нанесёт, конечно, если не засиживаться долго. Тогда пойдут совсем уж грязные толки, которых не прекратишь никак.

— Пускай он умирает долго, — сказал я ей. — Ты ведь знаешь, как сделать, чтобы человек болел подольше и умер в муках.

При этих словах у меня внутри сжался ледяной комок. Жива ещё была память о том кошмаре, что я пережил усилиями этой женщины с ледяным взглядом — наследием отца-опричника.

— Кому суждено умереть, — кивнула Екатерина Григорьевна, — того Господь всегда приберёт.

Она бы, может, и не хотел убивать мужа, да только участь вдовы куда лучше участи отравительницы. А выкликнуть против неё обвинение я мог всегда, семнадцатый век не знает такого понятия, как срок исковой давности.

Что ж, теперь князь Дмитрий заболеет и умрёт, вряд ли в таких же муках, как умирал князь Скопин, однако мне всё равно — важен результата. И никто меня не заподозрит, ведь я в это время по приказу царя буду находиться в Литве, откуда уморить князя Дмитрия смог бы разве что колдовством. Ну да с нечистой силой я никогда не якшался, даже если она и была, во что искренне верил, к примеру, князь Скопин, так что вряд ли кто-то и подумать может о таком обвинении.

И всё равно уезжал я из Москвы по осеннему первопутку с тяжёлым сердцем. Вроде и нельзя мне, да только противиться воле царя — это бунт, а на него я решиться никак не мог.

От мрачных мыслей и воспоминаний меня отвлекло появление Потоцкого.

Вид он имел ещё более помятый нежели обычно по утрам. Хотя какое там утро — солнце час с лишним как за полдень перевалило. Всё же местная водка — это не ставленый мёд, она куда как крепче и в голову бьёт намного сильнее. Однако костюм его был в полном порядке и даже саблей по ступенькам он брякал с обыкновенном своим задором. Правда, когда позолоченные накладки ножен особенно сильно звенели обо что-то, Потоцкий морщился и подносил руку к виску. Выражение лица его в такие мгновения становилось каким-то совсем уж страдальческим.

— Чем балуетесь с утра, пан Михал? — обратился он ко мне, аккуратно, чтобы обойтись без лишнего шума, присаживаясь за стол.

Магнат Потоцкий говорил со мной почти как с равным, однако княжеский титул мой и кровь Рюриковичей ставила его лишь на одну ступень ниже меня и он это признавал. Ссориться со мной ему было точно не с руки и не только потому, что я сопровождаю его в Вильно. Как ни крути, а ляхов-то куда больше, и накинься они все скопом никому из моего отряда не уйти живым. Вот только войны сейчас нет, и устраивать бучу нет смысла, хотя бы потому, что это поставит убийц вне закона не только в Русском государстве, но и на Родине, где к таким вещам, как нарушение клятвы относятся столь же серьёзно, как и у нас. По крайней мере, покуда от неё не разрешит первый же иезуит или же просто ксёндз из тех, что падки до чужого серебра, а то и просто считают подобное своим долгом. И всё же пока меня и остальных защищает клятва ляхов, преступить которую не рискнёт и самый буйный.

— Пивом, — честно ответил я, — но вам уже готова целая бадейка рассолу, вам, пан Станислав, он сейчас нужнее пива.

Неправильный опохмел ведёт к длительному запою, как любил говаривать мой покойный отец. Не князя Скопина, тот своего родителя и не помнил толком, а именно мой, из двадцать первого века. Не то, чтобы он был совсем уж пьяницей или боже упаси алкоголиком, однако запои у него бывали, особенно когда фактически остановился завод, где он проработал всю жизнь и он оказался на обочине этой самой жизни.

Потоцкий, как всякий лях редко бравший в рот нечто не спиртное, поморщился, однако признал мою правоту. Похмелье при его образе жизни было частым гостем и он знал, как справляться с самым жестоким, какое бывает от водки, употреблённой в непомерном количестве.

— Ох и дрянь же… — пробурчал он, а после громко икнул и едва руками рот не зажимая умчался на двор.

Голубая кровь — пачкать стол и свои роскошные шальвары содержимым желудка не стал, успел из корчмы выбежать.

— Ох и дрянь у этого корчмаря водка, — повторил он, вернувшись за стол. — Повесить его надо, а корчму его подпалить за то, что шляхтичей травит.

Я понимал, что говорит он не всерьёз, а лишь чтобы хоть как-то, даже пустыми угрозами, улучшить себе немного настроение. Однако я счёл своим долгом сообщить ему, что придётся спалить все три корчмы.

— Потому как вы, пан Станислав, во всех побывали и ни по разу вместе с остальными шляхтичам, — пояснил я.

— Re vera? — приподнял бровь Потоцкий. — Ну что же, все они израелиты — и всем им место на верёвке.

— Но кто тогда будет продавать ясновельможным панам водку, — произнёс оказавшийся рядом корчмарь. Говорил он как будто в воздух, не обращаясь к нам, однако и я и Потоцкий всё понимали. — А ведь ясновельможные паны никак не могут без доброй водки. И кто же, скажите, кто же сделает для них добрую водку, от которой с утра не хочется лезть в петлю, даже когда намедни выпил её едва ли не половину доброго гарнца.[3]

Благодаря памяти князя Скопина я быстро пересчитал это в известную мне систему мер, и понял, что Потоцкий выпил вчера полтора литра водки, если корчмарь не преувеличивает. А ведь не похоже на то. Да уж, сильны пить ляхи, тут с ними нам не потягаться.

По знаку корчмаря на стол выставили еду простую, но довольно много. Такую вполне можно и с похмелья откушать. Потоцкий взялся за неё, хотя и без особого аппетита. Ну да в его состоянии это нормально, я бы наверное от одного вида и запаха еды на двор побежал бы снова.

Что ж, раз я аппетит ему точно не испорчу, можно начинать неприятный разговор. Вот и корчмарь трётся рядом, всем своим видом намекая, что пора бы ясновельможному пану князю уже и начать интересующий всех разговор. Вот только ничего доброго разговор этот корчмарю и его коллегам не сулит, тут он надеется напрасно.

— Моя подорожная, — сообщил я Потоцкому, — действует только до границы. Здесь же никто моих расписок по царёвой подорожной не примет.

Он воззрился на меня, понимая, что ни к чему хорошему я не веду.

— И денег, — продолжил я, — чтобы оплачивать пьянки шляхтичей у меня нет. За вас по дружбе заплачу из своего кармана, знаю, что своего серебра у вас пока нет. Однако остальные гуляли вчера на свой кошт.

Потоцкий донёс-таки лошку до рта и спокойно прожевал кусок разваренного гуляша. Говорить пока не спешил.

— Да и вообще, пан Станислав, — завершил я свою короткую речь, — я более не намерен сопровождать шляхтичей. По прибытии в Литву они свободны и обязаны лишь клятвой, принесённой на святом кресте и образе Богородицы, да выплатой суммы, назначенной государем. Иными словами они могут отправляться на все четыре стороны.

— Вы гоните их, — заметил пришедший в себя достаточно, чтобы выдать нечто осмысленное Потоцкий, — но меня оставляете при себе.

— Лишь из сердечной привязанности к вам, пан Станислав, — заверил я его, — но ежели желаете, то хоть сейчас вольны отправиться куда вашей душе угодно. В русских землях вам нужна была подорожная и сопровождение, особенно на Смоленщине, но теперь в этом нужда отпала — и вы, и остальные шляхтичи совершенно свободны.

За спиной я услышал страдальческий выдох корчмаря, который понял, что ничего ему и остальным не светит. Платить за ляхов я не буду, а у них самих денег нет — из плена ведь едут да ещё и должны выкуп за себя заплатить. Придётся ему довольствоваться моим серебром, что заплачу за самого Потоцкого, с остальными же шляхтичами пускай сам разбирается.

В Рудне мы и так задержались, и на следующий день немного поредевший отряд наш двинулся дальше по дороге на Вильно. Кое-кто шляхтичей предпочёл покинуть его сразу же, узнав от Потоцкого, что они свободны в передвижении, а кроме того, что платить за них больше никто не будет. Однако большая часть ляхов решила ехать с нами и дальше, хотя бы до Витебска. Это уже не местечко, а большой город, там куда больше возможностей да и знакомых встретить можно.

По пути к Витебску нас застал первый снег. Он ложился на землю, прихваченную ночным морозцем, однако довольно скоро мог превратить дорогу в непроходимое месиво, настоящую реку грязи. И потому мы поспешили в Витебск, чтобы не застрять в пути. Снег усилился, но не лёг прочно, чтобы можно было продолжить путь на санях по настоящему первопутку. Так что мы застряли в Витебске надолго, ожидая, когда снег или мороз снова сделают дорогу на Вильно хотя бы относительно проходимой. И это ввело меня в непредвиденные, но весьма чувствительные расходы.

Большая часть ляхов, наконец, покинула нас, отправившись по домам. Мне оставалось только надеяться, что они соберут деньги и отправят их в Москву, хотя верилось в это с трудом. И не из-за вероломства поляков, но потому, что денег этих у них просто нет. Отпускали далеко не самых богатых пленников, и многие из них закладывали всё, чтобы купить дорогого гусарского коня, недешёвый доспех и оружие в надежде покрыть все расходы за счёт трофеев. В итоге они остались без всего этого, с одними долгами, платить которые банально нечем. Ну да о том пускай у них голова болит. Но на эти деньги никто в Москве всерьёз не рассчитывал, конечно. Просто жест доброй воли, который заодно позволяет избавиться от некоторого количества ненужных ртов. Ведь всех пленников надо кормить и содержать сообразно их дворянскому статусу, что вводит казну в известные расходы.

[1]Начиная по крайней мере с Ивана Грозного известно три типа печатей, каждая из которых обладала своей степенью важности и использовалась по необходимости при заверении грамот: большая государственная или «Росийского Царства» с двуглавым орлом и полным «титлом» (титулом) для дипломатических сношений изначально со всеми независимыми, а позднее с важнейшими странами, складная двусторонняя (на одной орёл, на другой обыкновенно «ездец») «кормленая» с сокращённым титулом для жалованных грамот и дипломатических сношений с остальными суверенными правителями и примерно такого же размера односторонняя «воротная» (от того, что думные дьяки носили её на шее) с таким же титулом для остальных документов, включая грамоты к калмыцким тайшам

[2]Приказ Большого прихода (или просто Большой приход, как он назван у Котошихина) — один из приказов в Русском царстве, появляется в первый раз в 1573 г. В нём сидели окольничий и два дьяка. Доходы приказа были свыше 500 тыс. руб. и составлялись из сборов с лавок, с гостиных дворов в Москве и в городах, с погребов, с мер для питья и товаров, с таможен, мыт, перевозов, мостовщины. Деньги эти расходовались на содержание приезжавших в Москву в посольствах иноземцев, а также иноземных купцов; на выдачу содержания русским послам, отправляемым за границу; на постройку судов и покупку товаров; на жалованье подьячим, работникам при судах и при царском соляном дворе

[3] 1 гарнец равен 3,2798 литра

Глава 2

Свой чужой город

В Витебске мы застряли на две недели, до начала ноября, когда снег, наконец, лёг настолько плотно, чтобы мы смогли отправиться дальше на санях. До этого времени я снял в городе вполне приличный дом со своим двором неподалёку от ратуши. В нём вполне разместились все, кто остался в посольстве. Станислав Потоцкий, к слову, не спешил уезжать, более того, именно он нашёл этот дом и сговорился о цене съёма с магистратом. Дом с двором, где мы поселились, принадлежал кому-то из членов этого самого магистрата, однако тот по состоянию здоровья всю зиму проводил у себя в имении, возвращаясь к делам только весной. Поэтому и цена оказалась относительно невысока, хотя и не лучшим образом сказалась на моих финансах. Несмотря даже на то, что Потоцкий внёс часть из денег, которые каким-то образом сумел добыть в Витебске. Я, конечно же, не стал напоминать ему о выкупе, пускай сам решает, когда и какие деньги слать в Москву. Сейчас его вклад весьма существенно помог мне, и на том спасибо.

Было и ещё одно обстоятельство, недолгими днями и долгими вечерами мы со Станиславом Потоцким беседовали об истории Польши и Великого княжества Литовского, и беседы эти оказались весьма познавательны для меня.

Я даже примерно не представлял себе, что такое княжество Литовское, и почему оно вроде как одно государство с Польшей, а вроде и нет. Все представления у меня были на уровне старинного фильма «Крестоносцы», где Польшей и Литвой правили то ли родные братья, то ли двоюродные братья Ягелло и Витовт. Память князя Скопина тоже не особо помогала, его знания о ближайшем соседе были весьма отрывочны и касались в основном дня текущего — короля и видных магнатов, а ещё, конечно же, качеств воинов, оружия и коней. А вот по части истории такой же белый лист, как и у меня. И заполнить его мне помог как раз Станислав Потоцкий, с кем мы проводили время в беседах и за игрой в шахматы.

Играть меня выучил дядюшка Василий, называвший их царской игрой. Однако князь с ранней юности был уверен, что всё дело в том, что в шахматы очень любил играть Борис Годунов, а до него уважал их и Грозный, вроде бы умерший над доской с расставленными фигурами. Вот и меня дядюшка, взявшийся за воспитание моё после смерти отца, которого я совсем не помнил, приучал к этой игре, чтобы я мог поскорее найти себе место при московском дворе. Он уже в то время понимал всю шаткость власти Годунова и пытался пропихнуть наверх как можно больше своих людей. Собственно, ничего особенного — все так делали или же хотя бы пытались.

— Сейчас Польша и Литва, это одно государство, — первым делом сообщил мне Потоцкий, — но так стало не очень давно. С пятьсот шестьдесят девятого, с сейма в Люблине, который окончательно объединил их. До этого были другие унии, но то были личные, понимаете, пан Михал, разницу?

Я не очень понимал, в чём и признался ему.

— После Кревской унии в Польше и Литве был один король, — пояснил он. — Точнее король польский был ещё и великим князем литовским, но правителем он был только de iure, на деле же Литва жила своей жизнью и дотянуться до неё из Кракова было невозможно, всем заправляли литовские магнаты — Сапеги, Радзивиллы, Пацы, которым король бы не указ, пока сам не появлялся в Вильно. Да и тогда его не очень-то слушали. Но всё изменил ваш тиран, которого вы сами прозвали Грозным царём. Он разгромил литовцев, взял Полоцк, и в Вильно, да и в Кракове поднялся такой переполох, что был собран сейм в Люблине, где и утвердили из конфедерации настоящую федерацию. Избрание и коронование только в Польше, один общий сейм, сенат, единая монета. После этого только Сигизмунд Второй двинул войска против вашего тирана и поверг его.

Я проглотил слова про тирана, хотя и очень хотелось прямо тут же пригласить Потоцкого прогуляться на двор. Вот только пока он мне нужен как собеседник и ценный источник сведений, а любая дуэль, чем бы она ни закончилась, поставит на наших беседах жирную точку. Однако если Потоцкий и впредь будет мазать грязью Грозного, я этого ему не спущу. Наш царь и только нам, его народу, судить его, ну и Господу ещё, все под Ним ходим. Это я и сообщил пану Станиславу тоном вежливым, но жёстким.

— Прошу простить, пан Михал, — поднял руки он, не желая затевать ссоры. — Мы так воспитаны, с детства в нас вбивают, что ваш Грозный царь был безумцем и тираном, вот и срывается с языка. Ей-богу, я не желал обижать вас и каким бы то ни было образом оскорбить вашего царя.

Вряд ли он говорил так уж искренне, однако я принял его извинения. Станислав Потоцкий нужен мне, и надеюсь впредь будет следить за языком.

— Но одного взять в толк не могу, — заявил я, давая понять, что инцидент исчерпан и мы продолжаем беседу об истории взаимоотношений Польши и Литвы, — отчего поляки не воевали с нами в Ливонии? Жигимонт Второй был великим князем литовским, но не спешил на выручку Полоцку, когда к нему двинулась армия Грозного?

— Вот тут-то и кроется разница между федерацией и конфедерацией, — прищёлкнул пальцами Потоцкий, который был рад смене темы. — Польской шляхте да и самому Сигизмунду Августу не было дела до литовской войны в Ливонии, покуда не запахло жареным и ваш, — он вовремя осёкся, — царь не взял Полоцк.

— Или же ваш король просто дал ослабить Литву, чтобы иметь повод для сокращения вольностей тамошней магнатерии, — заметил я, решив вставить шпильку за тирана.

Потоцкий помолчал немного, как будто задумался. Мне кажется он хотел ответить мне довольно резко, однако передумал и продолжил беседу в прежнем ключе.

— Тут магнаты сами справились, — усмехнулся я, подкрутив ус. — Когда литовский проект унии отвергли и предложили им тот, о котором я говорил уже, князь Радзивилл Рыжий вместе с другими делегатами от Литвы тайно ночью покинул Люблин. Он считал, что без их участия сейм не продолжится. Однако Сигизмунд Август вполне заслужил своё прозвище. Он издал универсал и отторг от Литвы в пользу Короны Польской изрядный кусок земель. Подляское и Волынское воеводства, Подолье и Киев. Тогда уже Радзивилл просил его оставить от Литвы хоть что-то кроме названия. А ведь был проект…

Но развивать эту тему Потоцкий не стал, и я решил, что после нужно будет разобраться самому. Правда, как это сделать, я тогда не понимал.

— После этого Польша включилась в войну с Москвой, — закончил рассказ Потоцкий. — Ну да вы, пан Михал, знаете, как оно дальше было.

Тут память князя подсказала мне, что знаю. Ничем хорошим война с объединившимися Польшей и Литвой для Русского государства не закончилась. Но сейчас у нас не о том разговор.

Ещё не раз возвращались мы в своих разговорах к Люблинской унии. Истинный, можно сказать истый, польский шляхтич Потоцкий буквально смаковал её подробности. Побег литовских магнатов во главе с Радзивиллом Рыжим, новая встреча с королём, когда тот же Радзивилл и Константин Острожский вынуждены были едва ли не унижаться, чтобы им оставили хоть что-то. Насколько мне говорила память князя Скопина Радзивиллы и сейчас одни из богатейших магнатов в Литве, что же было тогда, даже интересно. Наверное, с самим королём посоперничать могли, пока у них земли не отрезали универсалом. Да и Острожские тоже были одними из богатейших магнатов Речи Посполитой.

— После сейма многие земли в тех воеводствах достались польским шляхтичам, — заявил Потоцкий. — Тот же отец битого тобой гетмана коронного, тоже, кстати, Станислав Жолкевский, благодаря дружбе с Замойским стал воеводой русским. Не отстали от него и Вишневецкие, и Конецпольские, и Калиновские. Да и что греха таить, мы, Потоцкие, тоже кое-чего урвали с тех земель. Многих в Польше обогатил Люблинский сейм, скрывать не буду. Иные в магнаты только и вышли благодаря украинным землям, до того им весу не хватало.

Рассказывал он и том, как за прошедшие годы многое поменялось в Литве, порядки стали более польскими, крестьян, прежде не ведавших всей тяжести крепостного ярма закабалили по-настоящему, превратив по сути в двуногий скот. Вот только по мнению Потоцкого это было природное состояние всех кметов. Тут во мне, пошедшем в школу ещё при Союзе, взметнулся гнев, но я подавил его. Делать революцию в отдельно взятой Литве или России и освобождать крестьян от крепостного права я уж точно не собираюсь.

— Это в городах ещё люди живут, — говорил Потоцкий, — на земле же кметы. Они скот по сути, хотя от иной коровы пользы, верно, больше будет, чем от иного кмета. Кмет ленив и коли его не бить почаще, так станет от барщины отлынивать да оброк никогда вовремя не соберёт. Вот и приходится наводить порядок так, чтобы они глаза поднять боялись на пана, пускай бы тот и победнее многих на деревне будет. Иначе покажешь слабость, так они тебя на вилы поднимут или просто прикончат. Вон как родственника твоего Петра Шуйского после поражения при Чашниках кметы ограбили и топором по голове угостили. А всё почему? Потому что один пришёл, раненный, верно, усталый, пеший. Это и решило дело. Потому кметов и надо бить смертным боем, чтобы работали лучше да глаза на пана лишний раз поднять боялись.

Говорил Потоцкий и о том, что называл полонизацией литовской шляхты. Об этом он любил рассказывать едва ли не больше чем смаковать детали унижений литовских магнатов на Люблинском сейме.

— Прежде они больше платьем и поведение на вас, московитов, походили, — сообщил он, — хотя и отрицали это всеми силами. Пытались с вами размежеваться как могли. Да только всё едино — поставь рядом вашего дворянина и литовского шляхтича, не отличишь. Теперь же все больше в нашем, польском, ходят. Да и католиков среди литовцев всё больше. Вон даже Острожский, хотя и защитник ортодоксии, — так Потоцкий называли православие, — а перешёл-таки в католичество.

— Но ведь лютеране с кальвинистами в Литве не редкость, — вставил шпильку я. — Радзивиллы хотя бы. Да и Лев Сапега вроде прежде кальвинистом был.

Об этом мне рассказывал Делагарди, успевший побывать в польском плену и много чего знавший о тамошних магнатах.

— Лис Сапега, — отмахнулся со смехом Потоцкий, — только магометанином и иудеем не побывал. Крещён он в первый раз был православным.

— А ты, пан Станислав, в какой вере в первый раз крещён был? — с усмешкой глянул я ему в глаза. — Давно ли сам в добрые католики записался?

Когда он так нелестно отозвался о Сапеге глаза самого Потоцкого подозрительно блеснули, и я сразу заподозрил неладное. Как-то почти болезненно отреагировал он, когда я затронул тему кальвинизма.

— Не будь ты, пан Михал, мне почитай что сердешным другом, — глянул мне прямо в глаза Станислав, — так я бы тебя на двор позвал. Как тебе неприятно, когда царя Грозного тираном зовут, так и я не люблю о кальвинистах с лютеранами говорить. Мало ли как меня крестили, когда младенцем был, после я выбрал себе веру, отказавшись от кальвиновой ереси.

Вопросов веры и в самом деле лучше не касаться. Из-за них кровь не первый век льётся. Хотя ими, насколько помню из школьной программы истории, в основном прикрывают свои интересы сильные мира сего, однако то сильные мира, а для простых людей это непростой вопрос. Такой вот каламбур.

Конечно, мы не целыми днями сидели в доме. Позволяли себе и пешие прогулки по Витебску. Город был для меня совсем новый. С одной стороны он напоминал русские города средней руки, вроде Суздаля, Смоленска или Владимира, прежде бывшие столицами удельных княжеств, как, собственно говоря, и сам Витебск. Вот только стены у него были деревянные и только во внутренних укреплениях, Нижнем и Верхнем замке остались каменные башни, да и то не все. Мы же обитали в Узгорском замке, который чаще звали городом. Он-то и составлял большую часть Витебска. За его стенами располагался обширный посад, формально городом не считавшийся. Именно на улицах Узгорского города встречались дома, совсем не похожие на наши, русские. Почти все состоятельные господа Витебска первым делом строили себе дом в немецком стиле, и потому небольшой квартал вокруг Рыночной площади, где главенствовала ратуша, больше напоминал кусок европейского города, какой-то странной причудой занесённый в центр совершенно русского поселения.

В солнечные, морозные дни мы со свитой из моих дворян прогуливались по улицам города. Заглядывали на рынок, приценивались к тому или иному товару. Зенбулатов давно уже сговорился с несколькими мясниками, пекарями и рыбниками, кто поставлял нам продукты. Обслуживали нас нанятые Потоцким через чиновников ратуши слуги, которым он платил из своего кармана, таким образом внося вклад в наше содержание. На рынке мы смотрели лишь оружие да брони, хотели было коней глянуть, но конский торг располагался в посаде, а лезть в его грязь с немощёных улочек ни у меня ни у Потоцкого желания не было.

Совершенно свободно мы могли пройти и в оба замка, хотя смотреть там оказалось не на что. О чём мне первым делом и сообщил Потоцкий, однако один раз мы туда прогулялись, и я с ним согласился. Что толку глядеть на укрепления и солдат гарнизона, смотревших на двух праздных шляхтичей без особой приязни. Они-то тут службу несут, а мы прогуливаемся без дела.

В гости правда никуда не ходили. Не было тут у Потоцкого знакомцев, кто прислал бы нечто больше нежели формальное приглашение. Принимать такие, как объяснил мне пан Станислав, было дурным тоном. Нас звали в гости, как говорится, для галочки и надо было отправить столь же формальный ответ, потому что на деле никто нас не ждал. И лишь однажды в занимаемый нами дом прибыл хорошо одетый слуга, скорее всего, из обедневшей шляхты, и принёс конверт, запечатанный знакомым и мне, и Станиславу Потоцкому гербом.

— Что же передал на словах, пан Сапега? — поинтересовался я у слуги, не спеша открывать письма.

Память князя Скопина подсказывала, что самое важное бумаге не доверят, и не ошибся.

— Великий канцлер литовский ждёт вас, пан князь, со свитой и вас, пан Станислав, к себе в Гольшаны, — сообщил он, — как только ляжет снег.

— Поблагодари пана Сапегу, — кивнул я в ответ, — и обожди недолго. Мне надо ему ответ написать. Покуда я этим занят буду, отдохни с дороги, и коли голоден, тебя накормят.

Слуга Сапеги вышел, я же неспешно распечатал письмо его хозяина и понял, что если хочу хоть что-то понять, придётся прибегнуть к помощи Потоцкого. Потому что всё письмо было написано латиницей. Я худо-бедно разбирал её, когда дело касалось немецкого языка, однако здесь знакомые буквы складывались в какие-то совершенно чудовищные сочетания, понять которые я просто не мог.

— Вот же закрутил, старый лис, — рассмеялся Потоцкий, читая письмо. — Гладко стелет, пан Михал, да только сам знаешь, каково спать, когда гладко стелют.

Уж это-то я знал, наверное, лучше его самого.

— И что же пишет, пан Сапега? — поинтересовался я чуть настойчивее, давая понять, что тоже хочу знать содержание письма.

— Зовёт вас в гости, пан Михал, — честно ответил Потоцкий, — но не прямо, а намёками. Вот что пишет. Ежели вдруг из-за сильного снегопада или по иной причине, коих зимой бывает немало, — начал читать с листа Станислав, — вы не сумеете вовремя добраться из Витебска до Вильно, то мой замок в Гольшанах всегда к услугам вельможного князя Скопина-Шуйского. Несмотря на то, что пребывал я в королевском лагере во время осады Смоленска и последующих событий, однако противу вельможного князя никакой обиды и злости не таю и в моём Гольшанском замке вельможный князь может рассчитывать на полную безопасность и в том порукой ему моё рыцарское слово и клятва на Святом кресте.

— И что же будет уместно мне сделать? — обратился я за советом к Потоцкому, потому что больше никто мне в этом вопросе помочь не мог.

— Можете отправить гонца обратно с формальным ответом, — пожал плечами тот, — вроде тех, что мы слали якобы желавшим пригласить нас в гости витебским панам, и добавить к нему письма, что вручили вам для Сапеги. Я бы на вашем месте так и поступил.

И вот тут-то он раскрылся. Конечно, и прежде я понимал, что никаких сердешным другом мне Станислав Потоцкий не был. Однако и прямо мне не мешал — не решался. А вот теперь всё встало не свои места. Грубовато сыграл всё же пан Станислав. Неужели и в самом деле считает меня неотёсанным варваром, который верит каждому его слову? Не удивлюсь, если так оно и есть.

Я отлично понимал, что подобный формальный ответ и передача писем будет настоящим оскорблением для такого магната, как Сапега. Конечно же, равенство шляхты, о котором так любил напоминать к слову или просто так Потоцкий было исключительно формальным. Титулы как использовали так и продолжали использовать, да и кроме них имело значение количество земли, крестьянских дворов на ней и годового дохода. А так, да, все равны между собой. Сапега же имел такой вес в Литве, что отталкивать его своим формальным ответом было бы не просто недальновидно, а банально глупо. На будущих, как ни крути, а сепаратных переговорах с литовской магнатерией о прекращении войны с Русским царством мне нужна будет любая поддержка, и отталкивать от себя фактически второго человека в Литве я просто не мог себе позволить.

— Прямого приглашения Сапега мне не шлёт, — пожал плечами я, — так что и формальный ответ его не сильно смутит. Мало ли как дело в дороге сложится, быть может, мы и в самом деле вынуждены будем остановиться в Гольшанском замке.

— Слуга покорный, — вскинул руки Потоцкий, — я в гости к старому лису ни ногой. Надо будет в любой буран хоть пешком уйду. Мало того, что он вас обведёт вокруг пальца, так ещё и меня втянет в свои дела так, что после вовек не отмоешься.

Я составил благожелательный, однако ни к чему не обязывающий ответ. Писал по-русски, однако, уверен, Сапега поймёт моё письмо. Не к Потоцкому же за переписыванием латиницей обращаться, мало ли что он там понапишет. Посетовав на скверную погоду, которая сулит снежную зиму, я дал понял, что скорее всего приеду в гости. Однако ничего обещать не стал. Письма, вручённые в Москве, конечно же, оставил при себе, не стал отправлять их с гонцом.

Теперь осталось только дождаться, когда ляжет-таки снег, и можно будет отправляться в Вильно. И уже по пути решать, стоит ли заезжать к столь радушному хозяину, как Лев Сапега.

Глава 3

Сложный выбор

По первому прочно легшему на дороги снегу, мы с Потоцким купили себе пару хороших саней да медвежьих шкур, чтобы подстилать и укрываться ими. Прежде мне (лично мне, не князю Скопину) не доводилось вот так кататься в санях, запряжённых тройкой резвых коней. Правили обоими упряжками дворяне из моего отряда, отлично справлявшиеся с этой задачей, далеко не такой лёгкой, как могло показаться на первый взгляд.

Кони обошлись нам в серьёзную копеечку, несмотря даже на то, что для своих саней рысаков Потоцкий оплатил сам. Наши скакуны, выезженные под седло, для тройки не годились. На конный торг я отправился вместе с Потоцким и Зенбулатовым, и не прогадал. Выбор и покупка лошадей у барышников стала настоящим спектаклем, какого я просто не ожидал увидать. Татарин отчаянно спорил с барышниками, то и дело обзывая их цыганами, даже если в их облике ничего похожего не было и близко. Однако не меньше чем с торговцами Зенбулатов ругался с Потоцким. Как всякий поляк пан Станислав считал себя лучшим знатоком лошадей на свете, и мнение его о себе было вполне оправдано. Вот только татарин Зенбулатов, который, можно сказать, родился в седле, ни в чём ему не уступал, и в статях, достоинствах и недостатках конских разбирался ничуть не хуже. Когда они объединялись, никакой барышник не мог противостоять их совместному натиску. Убойным аргументам Потоцкого, щедро приправленных латынью, и отборной ругани на русском и татарском, которой потчевал разбушевавшийся Зенбулатов, им попросту нечего было противопоставить, даже если кто-то из барышников и в самом деле оказывался цыганом, собаку съевшим на продаже коней со всеми их достоинствами и недостатками. Но когда мнения Потоцкого и Зенбулатова не совпадали — вот тут-то начиналась настоящая свалка. Они орали друг на друга, не слыша и не понимая половины слов, хватались за сабли и дважды до половины достали их ножен. Тут уже барышники сами не рады были, что связались с такими покупателями. Они сутулились, жались ближе ко мне, понимая, если эти двое бешенных покупателей начнут саблями махать, то вряд ли меня заденут, а значит рядом со мной будет безопасней всего. Наверное, несчастные продавцы и рады бы отдать своих рысаков за так, лишь бы мы поскорее убрались. Однако я не спешил, в полной мере наслаждаясь действом. Давно уже так не развлекался.

Вернулись мы с торга довольные, а Зенбулатов с Потоцким так и вовсе опустошённые, как будто мешки целый день таскали. Однако в результате этого похода мы стали обладателями двух троек отменных коней, которых оба они признали не более чем вполне сносными.

— Но выбор-то тут невелик, — развёл руками Потоцкий, — чего ещё ждать от этакого захолустья. Вот в Вильне бы мы выбрали куда лучших рысаков.

Он обернулся к Зенбулатову.

— Верно ведь, душа татарская?

Тот кивнул в ответ.

— Пойдём же, выпьем за это дело, — предложил Потоцкий, но тут понял, кто перед ним и разочарованно махнул рукой. — Да ты ж магометанин, поди, водки не пьёшь.

Зенбулатов снова кивнул, не став рассказывать, что он как раз крещённый, однако хмельного всё равно не пьёт.

Потоцкий же ушёл таскаться по местным кабакам, пить да трепаться со шляхтой. Понимал, что скоро привольной жизни его придёт конец, и он снова угодит под опеку дядьёв. Пан Станислав вообще по городу гулял свободно, я давно уже не отправлял с ним своих людей.

— Наши пути идут вместе до Вильны, — сказал он, — а там уж как Господь рассудит.

Потоцкий, как и остальные шляхтичи, был волен ехать куда пожелает, однако пока предпочитал оставаться со мной.

На другой день мы покинули Витебск и санным путём отправились по дороге на Вильно. Первую ночь провели в местечке Бешенковичи, где погостили у его хозяина пана Езецкого, который был рад любым гостям и то, что я русский князь, который и пары месяцев не прошло, как воевал с поляками и литовцами, его ничуть не смущало.

— Я под Смоленск не ходил, — заявил он первым делом, — в авантюре нашего короля Сигизмунда не участвовал. Мне ни земли ни холопов с московских земель не надо, своих хватает и слава Богу. — Он широко по православному обычаю перекрестился на икону. — Да и вообще считаю, нечего Литве с Москвой делить. Всё уж поделено при Сигизмунде Старом, нечего сызнова лезть.

Пить он был горазд, однако я меру соблюдал, в отличие от хозяина и Потоцкого. На пана Станислава, похоже, длительное воздержание от крепких напитков повлияло не лучшим образом, и он нарезался вместе с хозяином имения прямо как в первый день после пересечения литовской границы. Следующим утром его ещё мирно посапывающего пьяным сном погрузили в сани. А вот пан Езецский оказался куда крепче. Он уже был на ногах и провожал нас.

Всю дорогу сперва до Бешенковичей, а после до Лепеля я размышлял, стоит ли принимать предложение Сапеги или же прямым ходом двигать в Вильно, чтобы вести переговоры со всеми магнатами разом. Что-то подсказывало, что бросаться сразу в омут местной политики, в которой я мало смыслю да и память князя Скопина не особо поможет, не стоит. Вот только если магнаты узнают, что прежде всех я, даже под внешне благовидным предлогом, встретился с одним из них, как они отреагируют на это, я не мог себе представить. Но с другой стороны, откажи я Сапеге, даже предельно вежливо, могу сходу перевести его в лагерь своих противников или хотя бы недоброжелателей. Он, быть может, и не станет агитировать за войну до победного конца, однако и условия перемирия станет выдвигать такие, принять которые я попросту не смогу. Полномочий таких мне царь Василий в наказе не дал.

Да, я имел письменный наказ, переданный мне лично царём. Через дьяка отправлять не стал, понимая, что и моему терпению есть предел. Спускать кому бы то ни было подобного унижения я не стал бы. Конечно, бунт поднимать уже поздно, а вот уехать в Литву и не вернуться, подобно Курбскому, вполне можно. Наплевать на посольство, раз уж такое ко мне отношение. Встреча с царём прошла быстро, он даже князя Дмитрия на неё не позвал.

— Михаил, — сказал мне тогда царь Василий, — не мне нужен мир с Литвою, но всему государству. Роздыху надо, иначе рухнет держава Рюриковичей. Развалится на удельные княжества, а врагу нашему только того и надобно. Не опала, — тон его стал почти умоляющим, — вовсе не опала твоя служба новая. Но никто кроме тебя не может спасти Отечество. Некого мне в Литву слать, кроме тебя, Михаил.

— А как же князь Дмитрий или Иван-Пуговка? — спросил я.

— Не будь они моими братьями, — решительно заявил царь, — отправил бы. Да невместно им такую службу править. Они царёвы братья, нет в Литве ровни им теперь.

Наказ я прочёл, когда остался один, хотя «сердешный друг» Потоцкий, конечно же, не прочь был бы нос туда сунуть. Полномочия, что на бумаге, что на словах у меня были самые широкие, прямо как в Выборге, где я вёл переговоры с Делагарди, представлявшим шведского короля.

Царёв наказ ограничивался общими фразами и тем, что в моё время в политике именовали «красными линиями». Теми самыми, заходить за которые нельзя ни в коем случае, однако если с той стороны поступит крайне выгодное предложение, то, наверное, всё же можно. В общем, как я понимаю, законы в политике не писаны, а полномочия у меня самые широкие.

В Лепеле мы остановились на гостином дворе. Как объяснил мне Потоцкий, городом владел Лев Сапега, пару десятков лет назад выкупив его вместе с округой у церкви, и начав бурное строительство на другом берегу реки Улла.

— Недалеко отсюда, — напомнил мне пан Станислав, — Николай Радзивилл и Григорий Ходкевич разбили воеводу Петра Шуйского. Помнишь, я тебе рассказывал о его гибели.

Не то чтобы я нуждался в напоминаниях, и так хорошо помнил об этом. В семье Василия Шуйского, тогда ещё боярина, об этом говорили частенько, неизменно браня при этом коварную литву.

— Здесь решать надо, пан Михал, — заявил Потоцкий вечером, когда мы покончили с ужином и я хотел уже идти спать, чтобы завтра выехать пораньше, — куда теперь дальше ехать. По северной дороге на Докшицы, к Кишкам, а оттуда — в Вильно, или же южной — на Бегомль, к Кейзгалловичам, и дальше — к Гольшанам. Ежели выберешь Гольшаны, то сразу скажи, наши пути разойдутся, и мне надобно будет искать слуг, чтобы сопроводили меня до Вильно.

— Знаешь, как оно говорится, — уклончиво ответил я, — утро вечера мудренее. Ты, пан Станислав, сейчас же не отправишься слуг искать, а завтра я тебе ответ дам.

И я ушёл к себе, Потоцкий же остался за столом, но вскоре и под его шагами заскрипели ступеньки лестницы, ведущей на второй этаж, в комнату, что он занимал. Я знаю это потому что не спал, ещё долго после того, как Потоцкий ушёл к себе, провалялся я без сна в кровати, ворочаясь с боку на бок. Мысли о том, как быть и что делать дальше, не давали покоя, какой уж тот сон. Куда мне податься? На встречу с Сапегой, прежде остальных магнатов, или же ехать прямиком в Вильно. Да только ждут ли меня там литовские магнаты, письма к которым я везу? Вильно — не Москва, а здешние магнаты — не наши бояре, что со времён деда Грозного царя, тоже Ивана и тоже Грозного, кстати, живут в Москве, а не по своим вотчинам. Литовцы больше на своей земле обитают, в своих имениях или городских домах. Станут ли ради меня собираться в Вильно и чем этот сбор вообще может кончиться? Столько вопросов, а ответов у меня нет. Вот и ворочался с бок на боку почти до утра.

Встал с тяжёлой головой, будто пил до полуночи, причём не пиво и не мёд, а чёртову водку, которой здесь предпочитают наливаться не завзятые пропойцы в кабаках, как у нас, но вполне себе зажиточные шляхтичи, вроде Потоцкого. И всё же решение я принял. В основном, от противного. Других аргументов у меня не было. Не был мне другом пан Станислав, просто и врагом прямо сейчас он тоже не был, однако это вовсе не значит, что к его советам стоит прислушиваться. Скорее наоборот, поступать прямо противоположным образом, что я сейчас и решил сделать.

Мы встретились с Потоцким за завтраком. Нам подали только что пожаренную яичницу со шкварками прямо в сковороде и небольшой жбанчик подогретого пива. Не такая уж это и гадость, кстати, и зимой пьётся очень даже неплохо, только следить надо, потому что в голову ударить может.

— Я отправлюсь в гости к Сапеге, — не откладывая в долгий ящик, объявил я Потоцкому. — Послушаю, что хочет сообщить мне великий канцлер литовский. Он ведь и должен первым встречать иностранных гостей, не так ли, пан Станислав?

— Старый лис сжуёт вас вместе с костями, — мрачно заметил в ответ Потоцкий, — и заставит после танцевать под свою дуду. Попомните ещё мои слова, как приметесь плясать под его музыку.

— Для начала, пан Михал, скажу, что я несъедобен, — заявил я. — Быть может, я и молод и не столь искушён в интригах, как Сапега, однако не стоит считать меня наивным дурачком.

— Кто другой на вашем месте, пан Михал, — почти со злостью бросил Потоцкий, — скинул бы с трона своего дядюшку и сам на него сел.

— Чтобы вам работу облегчить, — в том же тоне ответил я. — Слуга покорный, как вы недавно мне сказали, узурпаторов на русском престоле хватило уже. Моей Родине покой нужен хоть какой-то, и я купил его ценой многих жизней не для того, чтобы стать подобием Клавдия Готского или вовсе Гордиана с Пупиеном.[1] Торить дорожку к московскому престолу для королевича Владислава я не стал бы никогда.

Потоцкий, видимо, был так удивлён моим знанием античной истории, что ему не нашлось что возразить. Конечно же, солдатских императоров Рима внезапно подкинула мне память князя Скопина, который в юности был книжным ребёнком, покуда не пришла пора в новики выходить. А в суздальском поместье князей Шуйских, где он воспитывался после смерти отца, оказалось весьма внушительное книжное собрание в том числе и по античной истории. Даже, что удивительно, переведённое на русский.

Удивлённый моей резкой отповедью, Потоцкий промолчал до самого конца завтрака. А после я распрощался с ним без злости. Он был славным спутником и поговорить с ним было интересно. Теперь же пришла пора использовать полученную от него информацию. Потоцкий остался на гостином дворе, я же велел готовить сани ещё прежде чем сесть за стол. Отправляться решил пораньше, чтобы проскочив Бегомль сразу добраться до Молодечно — города, принадлежащего князьям Збаражским. Оттуда до Гольшан уже не больше пяти часов — сущая ерунда по сравнению с тем отрезком пути, что мне уже пришлось проделать.

И всё же Потоцкий вышел проводить меня и распрощались мы с ним довольно тепло. Это прощание неприятно напомнило мне о Делагарди, ведь и с паном Станиславом, вполне возможно, нам ещё придётся скрестить сабли. Ни о каком примирении между польской короной и Русским царством и речи быть не может. И в новом походе короля Сигизмунда Потоцкие на Москву или на многострадальный Смоленск обязательно примет участие.

— Ежели вдруг доведётся в следующий раз встретиться нам на ратном поле, — заявил пан Станислав, — re vera я не стану искать вас, пан Михал.

— И я вас, пан Станислав, — заверил я Потоцкого.

На том и расстались.

Едва покинув Лепель, Зенбулатов подхлестнул лошадей, и тройка резво припустила по санному пути на юг, в сторону Молодечно и Гольшанского замка.

Фольварк[2] князей Збаражских, Молодечно, имел не самую большую корчму, которая не вместила всех моих людей. Управлялся тут корчмарь характерной внешностью очень напоминавший коллег своих из Рудни. Был он столь же угодлив, а взгляд его выражал ту же бесконечную печаль его народа.

— Мои дворяне не будут спать на конюшне, — заявил я в ответ на его предложение. — Это тебе не холопы, а шляхтичи, понятно?

— Понятно, ясновельможный пан князь, — кивал корчмарь, — да только где же найти места для них? Или вы возьмёте кого к себе в комнату?

Комната для гостей тут была одна да и так такая тесная, что я войдя почувствовал себя как в гробу. Хорошо ещё по зимнему времени клопов нет, а то будь потеплее они бы мне полночи спать не давали.

— Одного возьму, — кивнул я.

Я всегда брал с собой верного Зенбулатова, который спал на кошме у двери, так что если кто попытается войти без спросу и без стука, тут же обязательно на него в темноте налетит. Однажды мы так едва не пустили на колбасу Потоцкого, который приняв лишнего перепутал наши комнаты в витебском доме. Но всё же успели разобраться, услышав знакомую цветистую ругань на польском вперемежку с латынью.

— Остальные же, — добавил я, — лягут на кошмах прямо здесь. Ты растопи печь пожарче да оставь дров, мои люди будут следить за огнём до утра.

— Дрова нынче дороги, ясновельможный пан князь, — заломил руки корчмарь.

— Так и заплачу тебе за них, — отмахнулся я. — А ежели ещё раз предложишь моим людям на конюшне спать, всю корчму твою на дрова пущу.

Продолжать про то, что самого его на воротах повешу вместе со всей семьёй не стал, хотя слова эти прямо просились на язык. Память князя Скопина далеко не всегда помогала мне, иногда мне приходилось с нею бороться, чтобы не высказать того, что лично я считаю неприемлемым.

Корчмарь, правда, и сам понял, что именно я не стал говорить, и поспешил убраться с глаз моих. Гневить русского князя в его планы не входило. Князья Збаражские в своём фольварке, наверное, и не бывают, жаловаться и защиты искать не у кого. Так что люди мои переночевали в тепле, хотя и без особого комфорта.

На следующее утро, правда, расплачиваясь за постой Зенбулатов торговался за каждую копейку, а после ворчал, что шимбэ-шайтан (что бы это ни значило) ободрал их как липку. Видимо, за дополнительные дрова корчмарь выручил неплохую сумму, а вчера-то как убивался и глаза закатывал.

И вот ближе к полудню того дня, когда мы покинули Молодечно, я увидел высокие стены и стройные башни Гольшанского замка. Того самого, где меня ждала встреча с настоящим лисом — великим канцлером литовским Львом Сапегой.

[1] Все перечисленные личности относят к т. н. солдатским императорам, провозглашённым войском правителям Римской империи. Клавдий II Готский правил с 268 по 270 годы, а Гордиан I, Гордиан II и Пупиен правили в течение одного 238 года

[2]Фольварк или фольварк (пол. folwark, бел. фальварак от диалектизма нем. Vorwerk) — хутор, мыза, усадьба, обособленное поселение, принадлежащее одному владельцу, помещичье хозяйство. Исторически в Речи Посполитой фольварк — наименование помещичьего хозяйства, в узком смысле слова — барской запашки

Глава 4

Скверный родич

Гольшанский замок явно возводился как укрепление, контролирующее дорогу на Вильно, однако со временем в этом, как видно, отпала нужда. Поэтому замок начали перестраивать, превращая скорее в укреплённое поместье. Да и то, как оценил я, серьёзной осады не выдержит. Стены не особенно крепкие, основной защитой служат земляные укрепления и рвы, окружающие их. И всё же, если подтащить пушки большого государева наряда, то расправиться с Гольшанским замком можно достаточно быстро.

Со стороны замок представлял собой большой квадрат, где стены и башни окружали внутренний двор. Ворота его были закрыты, однако о нашем приближении внутри уже знали. Не успели ещё башни замка замаячить на горизонте, как наш небольшой отряд перехватил разъезд, возглавляемый знакомым офицером. Именно он возил в Витебск письмо от Сапеги с приглашением.

— Поглядите, — указал он на небо, — собираются плотные тучи. Не иначе скоро будет серьёзный снегопад. Вы рискуете застрять по дороге.

Мы оба глянули на чистое, без единого облачка, небо и я согласился с ним. С самого утра стояла удивительно хорошая, хотя и морозная погода.

— Предложение пана Сапеги весьма кстати, — кивнул я.

— Мы проводим вас в Гольшанский замок, — ответил шляхтич, — где вы сможете переждать непогоду.

Вот и поговорили. Со стороны будто два идиота из комедии вроде «Тупой и ещё тупее». Конечно, если не знать всей подоплёки, а не знающих людей на дороге в тот момент не было.

Встречать меня вышел сам Лев Сапега, одетый в роскошную соболью шубу. Отчего-то мне вспомнился Делагарди, который так и не сумел взять в плен Жолкевского, чтобы отдариться почти такой же, только отделанной, конечно, поскромнее.

Я выбрался из саней, с удовольствием выпрямившись. Привычка к такому транспорту пропадала каждой весной, когда перебирался в седло. Да к тому же найти сани, в которых мне было бы удобно из-за высокого роста и длинных ног, оказалось попросту невозможно. И всё же ехать верхом я не мог себе позволить — невместно князю из Рюриковичей то, что может проделывать простой дворянин.

— Рад приветствовать тебя, пан Михал, — первым поздоровался Сапега, — в своём доме. Рад, что ты решил принять моё приглашение и пережать непогоду под моей крышей.

По дороге к замку погода, к слову, начала портиться. Поднялся ветер, нагнал откуда-то тучи, того и гляди в самом деле снег пойдёт. Ехавший рядом Зенбулатов пробормотал что-то о шайтан-сехирче[1] или как-то так.

— Мой дом, — продолжал радушный Сапега, — твой дом, пан Михал.

— И я рад побывать у тебя в гостях, пан Лев, — ответил я, — и гостеприимство твоё радует сердце моё. Прежде бывали мы в противоборстве, однако клинков не скрещивали в битве, и тому я тоже рад.

О том, что Сапега руководил сбором и подготовкой войск для похода на Смоленск, я решил не напоминать.

Обниматься на людях мы не стали — всё это выглядело бы слишком уж лицемерно. И мои дворяне, и сопровождавшая Сапегу свита богато одетых шляхтичей понимали, ни о каком подлинном радушии тут и речи нет. Мы играем для тех, кто видит всю фальшь, соблюдая принятый ритуал, не более того, и превращать свою игру в откровенный фарс не стоит.

— Пока вас проводят в ваши комнаты, пан Михал, — продолжил играть роль Сапега, — отдохните в дороги, приведите себя в порядок. А вечером, за час до заката, жду вас на пир в вашу честь.

— Уж пир, пан Лев, — заверил я хозяина замка, — ни за что не пропущу. Как видите, совсем отощал я на дорожных харчах.

— Как и вы, — ответил Сапега, — я до недавнего времени был вынужден довольствоваться малым, ибо нахождение в воинском лагере, накладывает определённые ограничения. Однако теперь навёрстываю упущенное с двойным энтузиазмом.

Мы оба рассмеялись нашим не бог весть каким шуткам. Это уже походило на фарс, однако если уж играть, так до конца.

Поселили меня в роскошных комнатах, которые совсем не походили на мои из московского двора. Стены здесь были затянуты гобеленами со сценами охоты, на полу дорогой турецкий ковёр (но этим нас не удивишь, у меня в московском имении не хуже), в спальне громадная кровать с балдахином, прямо как в фильмах про мушкетёров и прочих исторических (в Русском царстве таких не принято делать). Мебель вся на тонких ножках, и в первый раз мне страшновато было садиться на стул, а ну как они подломятся подо мной и я растянусь на полу. Но нет, выдержали.

Первым делом я отправился в мыльню, смыть с себя пот после долгого сидения в санях. Ту же велел позвать цирюльника, что побрил меня и остриг отросшие за время путешествия волосы. Прошлый раз я брился ещё в Витебске, отдавать себя в руки местечковым цирюльникам не решился после знакомства с первым же, ещё в Рудне. У того так дрожали руки то ли с перепою, то ли от страха, что придётся брить целого русского князя, что я сразу отослал его и больше не рисковал. Теперь же представился случай, и я долго отмокал в просторной деревянной лохани пока опытный мастер срезал мне волосы и брил лицо.

Одежду я выбрал самую нарядную из той, что взял с собой, остановившись на том, что выглядело как можно более русским. Всё дело в том, что русский, литовский и польский костюмы на первый взгляд были похожи — длиннополые кафтаны с длинными рукавами, которые завязывают за спиной, свободные штаны, мягкие сапоги. Но если поляки всё сильнее смотрели на запад, перенимая французскую моду, отходя от того, что у нас традиционно звалось венгерским нарядом, то в Русском царстве этого по понятным причинам не было. Литовцы же оказались где-то между, однако после Люблинского сейма всё сильнее полонизировались. О костюмах мне подробно рассказал Потоцкий, весьма гордый тем, что Польша в последние годы перехватила у Венгрии титул законодательницы мод на востоке.

— Ну прямо боярин, — восхитился Зенбулатов, оглядывая меня. — Ты и к царю Василию так пышно не наряжался, право слово.

В Кремле мне некому было пыль в глаза пускать. И заменивший мне отца царь, и князь Дмитрий знали меня с детства как облупленного, так что стараться нет смысла.

Вместо привычного уже длинного палаша — трофея Клушинской битвы, взятого у убитого мной врага, я повесил на пояс царёв подарок, украшенное ляпис-лазурью, бирюзой и гранатами оружие, в обтянутых красным бархатом, отделанных чеканным серебром ножнах. Прежде он висел в моих покоях московского дома, таскать его на войну не стоило. Ещё потеряется в обозе — проблем потом не оберёшься. Однако в Литву я его, конечно же, взял, и сегодня он мне впервые пригодится.

Признаться, пиры я не любил после того самого, где был отравлен князь Скопин, покинувший тело, которое по чьей-то прихоти занял я. Каждый раз ещё в Москве, на торжествах по случаю Новогодия или позже, когда мы с триумфом вернулись в столицу после Коломенского побоища, мне было не по себе во время пира. В каждой чаше чудился яд, отчего после провозглашённых здравиц сложно было даже поднести его к губам не что сделать хотя бы формальный глоток. И я не сомневался, здесь мне понравится ничуть не больше

Слуги проводили меня в просторный, но какой-то вытянутый зал, где собирались пирующие. Я пришёл, как и положено высокому гостю одним из последних, когда остальные уже расселись за столами и ждали меня. Место мне определили, само собой, почётней некуда. Осталось только горько усмехнуться про себя, вспомнив пир по случаю разгрома польского короля, когда меня усадили за воеводский стол, а место моё рядом с царём занял сумевший вовремя перебежать князь Трубецкой.

— Прошу, прошу, — добродушным шмелём прогудел Сапега, — усаживайся поудобнее, Михаил Васильич, пир у нас на всю ночь, как и положено. Никто не скажет, что старый Лев Сапега ударил в грязь лицом перед русским князем.

Все, кто слышал его, и я, конечно же, отметили последние слова. Обычно поляки называли нас московитами, не признавая права Москвы на объединение всех русских земель под своей властью. И вот Сапега при всех назвал меня не московским или московитским князем, но именно русским. Это стало для меня — да пожалуй не для меня одного — большим сюрпризом.

— Благодарю, — в тон ему ответил я, усаживаясь рядом ним с кресло с высокой спинкой. — Уверен, пан Лев, ваш пир не уступит царскому размахом и пышностью.

— Лев Иваныч, — поправил меня Сапега, — мы же не в землях Короны Польской, тут можно звать себя привычным именем-отчеством.

Вот тут я уже всерьёз задумался какую игру ведёт Сапега. Отказываться от традиционного польского обращения, давно уже принятого в Литве, называть не только меня, что можно принять просто за дань уважения, но и себя на русский манер по имени-отчеству. Нет, это уже серьёзно, и тут надо держать ухо востро. Сапега ведёт какую-то игру, которой я пока не понимаю, но отчего-то мне кажется, что игра эта уже пахнет кровью. Большой кровью. Ответа у меня пока нет, остаётся только внимательно следить за тем, что дальше предпримет этот литовский лис, воистину заслуживающий свой герб.

Когда все расселись за столами, Сапега на правах хозяина поднялся и вскинул полный вина бокал. На пиру у Сапеги всё было по первому разряду, а как иначе-то? Тяжёлые золотые тарелки, серебряные вилки и ножи, бокалы на тонких ножках, конечно же, венецианского стекла. Ну и угощение под стать. После царских пиров меня сложно было удивить богатством и разнообразием стола, однако Сапеге это удалось. Хотя превзойти русского царя он, конечно же, не смог, но всё равно угощение было более чем богатым и обильным.

Вот только у меня кусок в горло не лез. И не только из-за вьетнамских флешбэков о пире у князя Воротынского по случаю крестин его сына. Поведение радушного хозяина Гольшанского замка меня не сказать что пугало — пуганный я, но совсем мне не нравилось. Да и присмотреться к нему стоило.

Лев Сапега, мой заочный противник из лагеря короля Сигизмунда, почти уверен, именно он стоял за интригой с Мариной, дважды вдовой самозванцев, и походом на Калугу. Если во дворе, когда встречал меня, он был одет традиционно, в польской манере, то сейчас костюм его скорее напоминал мой. Конечно, русским его назвать было нельзя, наверное, так одевалась литовская знать до Люблинского сейма и той самой полонизации, о которой мне все уши прожужжал Потоцкий, рассказывая о нынешних литовских магнатах.

Мы пили дорогое вино из стеклянных бокалов, закусывали чем-то удивительно вкусным и наверное изысканным. Играя и дальше радушного хозяина Сапега рассказывал мне сам о каждом блюде, которое предлагал попробовать. Я всё больше молчал, лишь провозглашал ответные здравицы. Всё шло своим чередом. Шляхта, никто из них, кстати, не оделся похоже на Сапегу — все щеголяли привычными для ляхов кунтушами с золотым шнуром и широкими кушаками, медленно, но верно напивалась и наедалась. Иногда кто-то с дальнего конца поднимался на ноги и провозглашал здравицу за гостя или за хозяина (за хозяина куда чаще), и все пили до дна. Выпили из короля польского и царя московского, и, само собой, за Витовта, великого князя Литовского. И тут Сапега меня снова удивил.

Он поднялся со своего места, вскинул твёрдой несмотря на количество выпитого вина рукой бокал и провозгласил таким громким голосом, что слышно его было и в самом дальнем углу длинного зала.

— Здравица князю Александру[2] Кейстутовичу! Великому князю Литовскому Витовту, — добавил он, наверное, чтобы все, включая меня поняли о ком он говорит.

— Здравица! — подхватили все. — Здравица! Виват Витовт! Виват!

Вино и мёд лились рекой, перемены блюд следовали одна за другой. Видя умеренность Сапеги в вине, хотя выпил он немало, однако старался лишь мочить в вине свои длинные седые усы во время большинства здравиц, пил до дна только тогда, когда это было положено, я следовал его примеру. Мне казалось, что тот чего-то ждёт, быть может, когда шляхтичи за столом упьются достаточно, чтобы можно было либо покинуть пир никем не замеченным либо начать важный разговор прямо тут же, без опасения, что нас может кто-нибудь подслушать.

И всё же кроме дежурных разговоров о погоде, о делах в Русском царстве и в Литве с Польшей, о достоинствах тех или иных блюд, что предлагал мне радушный хозяин, дело никуда не двигалось. Чем дальше, тем сильнее мне казалось, что никакого серьёзного разговора не будет, а Сапега просто решил посмотреть каков из себя посланец русского царя, прибывший на сепаратные переговоры с литовской магнатерией. Вот только это лишь смотрины или проверка, а если проверка, то в чём она заключается.

Пока я вёл себя как обычно, не напивался, ел много, но вынужденно, ведь с каждой перемены надо что-то попробовать, хотя бы немного, чтобы не оскорбить хозяина. Беседу поддерживал на все темы, не пускался в крамольные разговоры и не пытался хаять царя, если от меня этого ждали. Быть может, считали кем-то вроде Курбского. Пару раз Сапега назвал Грозного царя тираном, и лишь на второй раз я осадил его.

— Лев Иваныч, — уверенно произнёс я, глядя ему прямо в глаза. Взгляд у Сапеги был вроде и соловый, как будто сейчас уснёт, но глаза под тяжёлыми веками блестели, выдавая интерес к каждому сказанному мной слову, — Иоанн Васильевич — царь русский, — я сделал упор на слове русский, давая понять кем считаю себя и наших правителей, — и был ли он тираном или безумцев, это наше, русское, дело. И лишь нам судить о нём по делам его. Пускай каждый народ судит своего правителя сам.

— Это будет отличный тост, — сразу же подхватил Сапега, поднимаясь, и я не отстал от него.

В тот раз он выпил до дна.

Если это и было проверкой, то как мне показалось я её прошёл.

В остальном же пир затянулся почти на всю ночь, и лишь когда за окнами начало светлеть, а в дальнем конце зала самые неродовитые и небогатые шляхтичи упились и спали, кто на столе, кто под столом, Сапега поднялся в последний раз.

— Пора и честь знать, — сообщил он, и первым направился к выходу, за ним пошёл и я.

Те из шляхтичей, то ещё могли стоять на ногах, тоже потянулись к выходам. Упившихся же так и оставили лежать. В зале жарко пылали несколько каминов и замёрзнуть никто не должен.

И вот тут-то, прямо на выходе из зала, ждала настоящая проверка, которую решил мне устроить Сапега. Ни за что не поверю, что шляхтич со странно знакомым лицом, хотя прежде я его вроде не встречал или просто не помню, когда и где, случайно оказался в дверях одновременно со мной. Он с силой протиснулся следом за Сапегой, ударив меня плечом. Ну прямо как подросток, утверждающий свой авторитет на районе, как говорили в моей постсоветской юности.

Спускать такое оскорбление я не мог, и прямо в дверях схватил его за плечо и повернул к себе лицом.

— Ты, пан, ослеп? — спросил я у него. — Или на ногах из-за водки не держишься?

— А чего ты, пан, вперёд меня лезешь? — нагло дыша мне в лицо алкогольными парами поинтересовался он. — Ежели ты считаешь, что у нас варварство, как у вас в Московии, так это не так. У нас же, в Речи Посполитой, все шляхтичи братья друг другу и равны промеж собой, даже потомки Рюрика или Гедимина.

— Коли хотел пройти вперёд меня, пан, — с нажимом произнёс я, — так сказал бы о том, нечего толкаться, как хам на базаре.

— Слышали⁈ — тут же закричал на весь зал шляхтич со знакомым лицом. — Все слышали, панове⁈

От крика его даже кое-кто из спавших на столе и под столом подняли головы, так что нечего сомневаться, слышали его если не все, то большинство.

— Московитский князь оскорбил меня! — продолжал драть глотку шляхтич. — Прилюдно назвал меня хамом! Такое оскорбление можно смыть только кровью!

— Если ты, пан, — ледяным тоном проговорил я, — на двор меня зовёшь прогуляться, так у меня меч при себе. И ты как вижу при сабле. Так отчего бы двум благородным, — я едва не выдал донам, но вовремя спохватился, — панам не прогуляться на двор и решить вопрос чести?

— Что ж, извольте, — уже тише, но с вызовом ответил шляхтич.

— Стойте! — едва не бегом подскочил к нам Сапега. — Стойте же! Михал Васильевич, Ян, остановитесь! — Он так спешил, что глотал гласные из-за чего имя моё произнёс на польский манер, хотя прежде старался говорить по-русски правильно. — Не нужно крови!

Вот только что-то уж больно поздно вмешался хозяин. Когда слова произнесены и пути назад нет ни для меня ни для шляхтича. Отказаться от дуэли без урона чести ни один из нас уже не мог.

— Лишь кровью можно смыть оскорбление, — с прежним надрывом, но уже не так громко, выпалил шляхтич, — лишь единой кровью. Никак иначе, пан великий канцлер.

— Михал Васильич, — обернулся ко мне Сапега. Сейчас он больше всего напоминал разочарованного деда, увидевшего, что внуки его так выросли, что за сабли берутся во время ссоры, а не кулаки в дело пускают, — да как же вы так-то? Зачем же было оскорблять честь пана Яна Шуйского, он же родич ваш, пускай и весьма дальний.

Вот тут у меня как будто глаза открылись, причём дважды, если так можно выразиться. Сперва память князя Скопина подбросила мне имя Иван Дмитриевич Губка, бежавший вслед за Курбским в Литву, опасаясь гнева Грозного царя. Вот с его-то судя по возрасту внуком я и столкнулся в дверях. Причём столкновение это было у нас не первым. Я узнал это искажённое злобой лицо, хотя в прошлый раз его скрывал гусарский шлем и широким наносником. Это был никто иной, как мой противник на травле перед Клушинской битвой.

Теперь понятна его ненависть ко мне. Ведь не сбеги его дед в Литву, был бы таким же царёвым родичем, а так заделался простым шляхтичем и княжеский титул тут ничего не значит. Может, и не проверка это, а он, Ян Шуйский, решил поквитаться со мной.

— Я его на травле в обоз отправил, — заявил я Сапеге прямо в лицо, — а нынче его, хлопа и скотину, в землю уложу.

Мой как выяснилось дальний-предальний родич прямо тут же саблю из ножен потянул, но я даже не дёрнулся. Пускай попробует напасть, его свои на в капусту порубят за то, что поднял сталь на безоружного, а если же Сапега пожелает наказать как следует, то и повесить может. Всё же пан Лев меня к себе пригласил, значит, за мою безопасность он отвечает и если кто-то в его доме так нагло попирает законы гостеприимства, ответственность за всё несёт именно хозяин. А значит смерть Яна Шуйского не будет лёгкой и почётной, но жестокой и позорной, вроде верёвки или кола.

— Пройдём, пан, на двор, — вбросив саблю в ножны, постарался как можно спокойней произнести Ян. Получилось, правда, так себе.

— Пройдём, — кивнул я и первым направился к выходу, едва не толкнув его плечом.

Я шагал быстро, однако Сапега вполне поспевал за мной, подстроившись под мой широкий шаг.

— Всё же прошу вас, Михал Васильич, давайте обойдёмся без крови, — говорил он на ходу, ничуть не запыхавшись, хотя был старше меня и вряд ли привычен к быстрым маршам. — Для чего эта ссора на пустом месте?

— Сперва меня толкают плечом, — ответил я, — а после бросают вызов. Господь свидетель, я не хотел крови, но пан Ян жаждет её, так пусть же она прольётся.

Я остановился, Сапега, как будто почувствовал, что я собираюсь сделать это и тоже замер. А вот шагавший следом раздражённый Ян Шуйский едва не налетел на меня снова.

— Однако я приму его извинения, — заявил я так громко, чтобы услышали все, — и тогда разойдёмся миром. Крови я не хочу, и призываю Господа Исуса Христа и Деву-Богородицу в свидетели правдивости моих слов.

— При всём моём уважении к вам, пан Сапега, — кивнул хозяину Ян Шуйский, — я не могу снести оскорблений, нанесённых мне и уж тем более не намерен извиняться. Ведь видит Господь, за мной вины нет. И обиду, нанесённую мне, лишь кровь смоет!

Сапега обернулся ко мне как будто всем видом своим показывая, что сделал всё, что мог, чтобы не дать пролиться крови.

Вот тут-то я понял — это настоящая проверка. Вся эта история с моим дальним родичем подстроена Сапегой. Ведь Ян Шуйский ехал с нами до самой Рудни, а то и до Витебска, и лишь где-то там покинул отряд. Если он так ненавидит меня, ничто не мешало ему устроить ссору раньше. Как он оказался в Гольшанском замке, бог весть, однако великий канцлер литовский явно знал, как использовать людей по назначению, и затеял всю эту игру с поединком. Это даже не проверка, Сапега пытается схарчить меня без соли, как предсказывал Потоцкий. Значит, надо делом доказать свою несъедобность.

Мы вышли в просторный внутренний двор замка. Несмотря на снег, который и правда пошёл во второй половине дня, здесь всё было расчищено, как будто специально подготовлено к поединку. Только скамеек для зрителей не хватало.

— Где становиться будем? — спросил я у Яна Шуйского.

— А хоть бы и здесь, — топнул он ногой. — Мне всё равно, где убивать тебя.

Я встал напротив него. Ян Шуйский снял пояс саблей и передал кому-то из подбежавших слуг, принялся разматывать широкий кушак, чтобы скинуть с себя мешающий движению кунтуш. Ко мне подскочил Зенбулатов, сидевший на пиру на почётном месте правда за дальним столом, и принялся снимать с меня пояс с палашом, а после помог избавиться от кушака и опашня. В одной рубахе было холодно, сейчас по моим прикидкам пятый час утра, самый холодный в сутках. Ну да ничего, скоро согреюсь.

Я принял у Зенбулатова ножны с палашом — дядюшкиным подарком. Что ж, вот при каких обстоятельствах доведётся мне впервые его в дело пустить. Прежде я вынимал его из ножен лишь из чистого любопытства, но осмотрел внимательно. Несмотря на богатое украшение оружием палаш был отнюдь не парадным. И сбалансирован отлично, делался явно под мой рост и мою руку, да и клинок отличный персидской работы, такой не поведёт. Конечно, я бы предпочёл саблю — она легче и фехтовать ею удобнее, или же более привычный мне кавалерийский палаш, взятый как трофей ещё при Клушине, однако посылать за оружием кого-то из дворян поздно. Раз уж нацепил царёв подарок, так надо драться им.

— Ещё раз, — встал между нами Сапега, — ради милосердия Богородицы, Девы Марии, призываю вас примириться и не лить крови в моём доме.

— Я приму извинения пана Яна Шуйского, — повторил я, — и забудем об этом.

— Невозможно, — ответил тот, швыряя на спину ножны поданной ему слугой сабли. — Отойдите же, пан Сапега, дайте место рыцарям. В позицию, пан, в позицию, ежели не трусите!

— Извольте, — кивнул я.

Как только Сапега отошёл на безопасное расстояние, Ян Шуйский ринулся в атаку.

Он полностью воспользовался преимуществом своей лёгкой сабли. Рубил стремительно, наотмашь, целил точно, старался прикончить меня как можно скорее. И как можно эффектней. Чего у поляков не отнять, так это страсти к позёрству, вечной игре на публику. Особенно, когда она столь благодарная, как в этот раз. За каждым движением нашим следили десятки глаз возбуждённых вином и скорой кровью шляхтичей. Дам на пиру у Сапеги не было — только представители воинского сословия разной степени богатства и знатности. И они вполне могли оценить наш поединок.

Дальний родич мой атаковал и атаковал, здраво рассуждая, что долго махать тяжеленным палашом не сможет даже такой силач как я. Вот только не знал он, что я-то учился не только конной рубке, но и пешему фехтованию у Делагарди и Кристера Сомме, стараясь уделять этому делу хотя бы немного времени на походе, а после беря уроки у командира наёмных рейтар Пьера Делавиля, который с отменной ловкостью обращался с тяжёлым кавалерийским палашом, обучив меня многим премудростям фехтования этим с виду неудобным оружием. И вот они мне пригодились.

Ян пытался обойти меня, наскакивал с разных сторон, рубил то быстрее, то наоборот, как можно шире, почти наотмашь. Но всякий раз встречал клинок моего палаша, о который вдребезги разбивались все его атаки. Я почти не отвечал ему, лишь иногда вскидывал клинок, не давая подобраться слишком близко или делал быстрый укол, почти не двигая корпусом и ногами, как учил Делавиль. Всякий раз это заставало Яна Шуйского врасплох и только отменная реакция опытного фехтовальщика помогала не насадиться на мой клинок.

Противник быстро понял, что с наскока меня не взять. Начал фехтовать академичней, вспоминая приёмы и уловки, которым учили его самого. На пару мгновений, что растянулись для меня на минуты, мы замерли на месте. Работали только наши руки. Мы бешено рубились, пластая клинками перед собой. Сталь звенела о сталь, во все стороны летели снопы искр, хорошо видимые в тусклых лучах рассветного солнца. Но тут я одолел Шуйского, заставил его отступить, разорвать дистанцию. Раз, другой, третий проскрежетали клинки палаша и сабли друг по другу. Ян вынужден был отскочить, чтобы быстрый угол не пропорол ему грудь. Ринулся в атаку, снова отступил, едва не нарвавшись на вскинутый для защиты палаш. Бросился в сторону, тут же вновь атаковал, и вновь был отбит.

— Что за шавка у тебя на дворе пляшет вокруг меня, пан Сапега? — спросил я хозяина замка. — Кто пустил сюда шелудивого кобеля? Наплясывает вокруг меня как на собачьей свадьбе.

Я намеренно оскорблял Яна Шуйского, и не только потому, что как внук предателя и перебежчика был он мне до глубины души противен. Такому родичу не место на Божьем свете, а потому мой долг избавить мир от него. Была и сугубо практическая причина. Ещё немного и он начнёт одолевать меня. Всё же царёв подарок — это не довольно лёгкая «баторовка»,[3] долго им и в самом деле не намашешься. Значит, надо вывести противника из себя, заставить его атаковать и совершить ошибку. И уж ошибку ту я не упущу — воспользуюсь по полной.

Спровоцированный моей хулой Ян Шуйский снова ринулся в безумную атаку. Сабля в его руках прямо заплясала, стремительно и зло сверкая в первых лучах тусклого зимнего рассвета. И я не стал парировать или уходить его атаки. Вместо этого ударил навстречу столь же стремительно и зло. Думал отбить клинок вражьей сабли как можно дальше в сторону, а после достать обратным движением. Но вместо этого тяжёлый клинок моего палаша попросту перерубил вражеский, и в руке у Яна Шуйского осталась едва ли треть. Клинок моего палаша продолжил движение, я рефлекторно подался следом за ним, переводя встречный замах в полноценный выпад. Клинок буквально вскрыл грудную клетку Яна Шуйского. Мой противник замер с обломком сабли в руке. Я же снова рефлекторным движением выдернул палаш. На мокрую от пота рубаху и шальвары Яна Шуйского хлынула кровь. В открывшейся ране отвратительно белели перерубленные рёбра.

Всё же царственный дядюшка мой расщедрился на добрый клинок. И тот сослужил мне славную службу.

— Унесите его, — тут же распорядился без лишней суеты Сапега, — и за ксендзом пошлите. Врач ему уже не нужен.

Слуги подхватили упавшего на снег Яна Шуйского, внука предателя и перебежчика Ивана Губки, расплатившегося сполна за грех своего предка. Подскочивший Зенбулатов набросил мне на плечи опашень, как раз вовремя, адреналин схлынул и я начинал мёрзнуть. Свалиться с воспалением лёгких мне совершенно не хотелось. Я отдал верному татарину окровавленный палаш, тот передал его дальше и кто-то из дворян принялся чистить клинок снегом, чтобы стереть кровь, прежде чем прятать в ножны. Потом всё равно придётся очищать сталь от ржавчины, но всё равно кровь убрать лучше как можно скорее.

— Идёмте в тепло, Михал Васильич, — подошёл ко мне Сапега. — Вы ещё разгорячены схваткой, так и до инфлюэнцы недалеко.

— Подхватить её я бы не хотел, — кивнул я и последовал за хозяином замка.

— Сперва вам лучше вернуться в ваши покои, — говорил на ходу Сапега, — а как отдохнёте, я бы хотел поговорить с вами, Михаил Васильич, in confidentia.

Поразительно быстро успокоившийся Сапега снова правильно произносил моё имя, не теряя «и» на польский манер.

— Обязательно, Лев Иваныч, — кивнул я, стараясь сохранить ясность ума, несмотря на навалившуюся на плечи многопудовым камнем усталость. — Я должен вручить вам письма моего государя, а сделать это лучше без лишних свидетелей.

Сапега обернулся ко мне, окинул уже откровенно оценивающим взглядом. Выходит, не ведал великий канцлер литовский, что я немецким свободно владею благодаря Делагарди. А этот язык в семнадцатом веке не так уж далеко от латыни ушёл. Сложную сентенцию, быть может, и не пойму, но и простенькой фразочкой меня не удивить.

— Конечно, — закивал Сапега, — но прежде всех дел и писем отдых, Михаил Васильич, я настаиваю.

Я и не думал сопротивляться.

Проспал я в общей сложности, наверное, почти сутки. Сказалась усталость от долгой дороги, обильное возлияние, завершившееся дуэлью. Почти не помню как добрался до своих комнат, кажется, раздевали меня уже слуги, сам я справиться с собственным опашнем и прочей одеждой оказался не в состоянии. Схлынувший адреналин как будто стал катализатором для алкоголя в крови, и меня натуральным образом развезло. Почти как после царского пира по случаю освобождения Москвы от угрозы короля Сигизмунда и всего того, что на том пиру случилось.

[1] Искаж. татарск. сихерче — колдун

[2] Князь Витовт был трижды крещён: первый раз в 1382 году по католическому обряду под именем Виганд, второй раз в 1384 году по православному обряду под именем Александр и третий раз в 1386 году по католическому обряду также под именем Александр

[3] «Баторовка» — общее название сабель, на клинке которых — гравированные или травлёные изображения Стефана Батория, связанные с ним надписи. В данном случае польско-венгерская сабля. Длина клинка составляла 77–88 см, вес сабли — около 0,9 кг, с ножнами — 1,6 кг

Глава 5

Завтрак в логове Лиса

Проснулся я удивительно отдохнувшим. Правда, подойдя к окну был немного удивлён, потому что солнце едва-едва осветило внутренний двор Гольшанского замка, куда это самое окно выходило. Как будто я и не спал вовсе. Но сонная одурь прошла быстро, и я понял как долго проспал.

Я тут же кликнул слуг, чтобы несли воду умыться и одежду. Есть хотелось зверски и я послал людей на поварню замка с наказом тащить что дадут, пускай даже холодное, если кухонные печи с утра ещё не растоплены. Отправленные Зенбулатовым люди вернулись с водой и чистой одеждой, а вместо еды принесли приглашение на завтрак от хозяина замка. Точнее явился чопорный слуга Сапеги, первым дело заявивший, что он хоть и в услужении, но шляхтич.

— Пан великий канцлер литовский, — сообщил шляхтич-слуга, — приглашает пана князя к себе малую гостиную на завтрак через четверть часа.

— Передай пану канцлеру мою благодарность, — кивнул в ответ я. — Я буду вовремя.

Шляхтич-слуга ушёл, я же без особой спешки умылся и оделся, прицепив к поясу всё тот же палаш. Я знал, что мои люди очистили его клинок от крови и отдали местному кузнецу, чтобы поправил его после схватки. Как бы ни была хороша сталь, но после такой рубки на лезвии остаются серьёзные следы, от которых не избавиться с помощью одного лишь точильного камня. А оставлять царёв подарок в небрежении уж точно нельзя.

Вот так при параде, как и положено князю, да ещё и из Рюриковичей, заявился я к Сапеге. Да и сам канцлер выглядел ничуть не хуже. Он встретил меня в относительно небольшом комнате, которую тут именовали на заграничный манер гостиной. Посреди неё стоял накрытый к завтраку стол, рядом с ним пара стульев с тонкими гнутыми ножками, какие казалось не то что меня, а и Сапегу-то не выдержат. Великий канцлер литовский хотя габаритами до моих не дотягивал, однако человек был достаточно корпулентный.

— Располагайтесь, Михаил Васильич, — радушно пригласил он меня за стол, — позавтракаем чем Господь послал. Да и развлечёмся беседой, как должно уважаемым и уважающим друг друга господам.

Я первым не без опаски опустился на стул. Конечно, Сапега не шестиклассник, чтобы устраивать подначку с подпиленными ножками, однако мебель в гостиной всё равно казалась мне слишком хрупкой для моих габаритов.

— Отдадим же должное моим кухарям, — предложил Сапега, — потому что они сотворили настоящее чудо. Обычно я завтракаю позже.

— Надеюсь, я не наделал шума и не поднял вас с постели, Лев Иваныч? — поинтересовался я, приступая к еде. Аппетит у меня, надо сказать, был просто волчий.

— Я немолод, — пожал плечами Сапега, тоже принимаясь за еду, — и во сне нуждаюсь меньше вас, молодых. Обыкновенно я читаю в это время, пока не растопят печь на поварне и можно будет отведать горячего. Зимой, как вы сами понимаете, это особенно актуально.

Мы отдали должное труду кухарей Гольшанского замка, которые и в самом деле сотворили чудо. Еда была не такой изысканной как на пиру, однако если всё это они сумели приготовить на открытом огне, не растапливая печи, да ещё и так быстро, то кухари сапегины и в самом деле кудесники.

Когда же остатки трапезы унесли, поставив перед нами тарелки с лёгкими закусками и пару бокалов, куда Сапега лично разлил вино, я понял, что пришло время для разговора. Я ждал и опасался его, готовился почти как к Смоленской битве, понимая, что от исхода этого разговора будет зависеть столь же много, как и от самой жестокой битвы. Да и сеча, пускай и словесная, предстоит весьма тяжёлая. Поблажек мне Сапега не даст, продолжив попытки схарчить меня с костями без соли, как верно высказался не так давно Станислав Потоцкий.

— Вы позволите мне дать вам пару советов относительно того, как вести себя в Вильно? — поинтересовался у меня Сапега, как только слуги покинули гостиную и мы с ним пригубили вино из бокалов.

— Добрым советом от старшего пренебрегать грешно, Лев Иваныч, — ответил я. — Тем более хоть мы и воевали по разные стороны, однако о мудрости вашей я наслышан, да и плоды её испробовать мне пришлось, уверен, не единожды.

— Полноте, Михаил Васильевич, — развёл руками Сапега, — так-таки и мудрости. К чему же льстить мне. Да и действия мои к успеху не привели.

— Но в том вашей вины нет, — усмехнулся я. — Победу мы одержали на поле боя, а вы сделали всё, чтобы провести королевскую армию от Смоленска до Коломенского. И всё же вернёмся к вашим советам.

— Не только советам, — заметил Сапега. — но и предупреждениям. К примеру, если у вас с собой письма для меня от вашего царя, не вручайте их покуда вы у меня в гостях. Лучше всего сделать это, когда вы представитесь литовской магнатерии и шляхте в Вильно. Допрежь того, мы можем обращаться лишь как лица сугубо приватные.

— От чего вы ещё хотели бы предостеречь меня? — поинтересовался я, беря бокал и делая маленький глоток вина.

Никогда особо не любил его, однако сейчас надо было не просто сидеть и глядеть на собеседника. Есть мне уже не хотелось, вот и мочил губы в вине, делая вид, что пью.

— От воеводы виленского, Николая Христофора Радзивилла, прозванного Сироткой, — ответил Сапега. — Он хотя и долго противился решениям Люблинского сейма, однако после королю удалось купить его должностями и теперь он скорее поляк нежели литовец.

У меня были письма и к нему, ведь виленский воевода был своего рода наместником короля в Великом княжестве Литовском наравне с гетманом, которому принадлежала военная власть. К тому же, как поведал мне Потоцкий, в отличие от великого гетмана и даже канцлера виленский воевода был сенатором, то есть представлял Литву на сейме, что делало его политический вес весьма и весьма серьёзным.

— У меня есть письма к нему, — не стал отпираться я, — в том числе и те, что должно передать королю польскому. Да и вообще мне не избежать общения с ним, ведь кто кроме воеводы поможет мне и моим людям расположиться в городе.

— О, на этот счёт не беспокойтесь, — махнул рукой Сапега. — Он найдёт вам отличный дом со своим двором, где вы разместите всех своих людей. От прислуги не отказывайтесь, всё равно, кого бы вы ни наняли, все будут наушничать магнатам. Даже если не сразу, так до них доберутся через несколько дней и прикормят.

— И вы в том числе? — поинтересовался я, хитро глянув на Сапегу.

— Конечно, — рассмеялся канцлер, — я же должен быть в курсе того, что происходит у вас на подворье. И если не о чём, так хотя бы с кем вы беседы ведёте.

— И вы так открыто говорите об этом? — удивился я, надо сказать, почти искренне.

— В ином случае вы сочли бы меня либо старым дураком, — спокойно ответил Сапега, — либо циничным лицемером. Прослыть ни тем ни другим я не хочу, потому и откровенен с вами.

— А раз уж вы столь искренни со мной, Лев Иваныч, — продолжил я, — так скажите, для чего пригласили к себе в гости? Это ведь немалый риск для вас. Виленский воевода узнал о моём визите в Гольшанский замок ещё намедни. — Уверен Потоцкий постарается и добьётся встречи с ополячившимся, если верить Сапеге, князем Радзивиллом. — Понятное дело, вам лично, как и мне это ничем серьёзным не грозит, однако на вас станут иметь мнение. В снегопад, который так удачно замёл дорогу к Вильно, никто не поверит ни в самом Вильно, ни тем более в Варшаве.

— До Варшавы эта новость дойдёт, когда переговоры в Вильно уже будут в разгаре, — отмахнулся Сапега. — Ну а что до Радзивилла-Сиротки, от него шила в мешке не утаишь.

— Но вы не ответили на мой вопрос, Лев Иваныч, — усмехнулся я, не давая Сапеге увести разговор в сторону.

— И не отвечу, Михаил Васильич, искренне вам об этом говорю, — ответил Сапега, ничуть не смутившись. Дипломат он был опытный и явно прошёл отменную школу, так что выбить его из колеи неудобным вопросом оказалось попросту невозможно. — Свои мотивы я предпочитаю оставить при себе, как и вас не спрашиваю отчего вы приняли моё предложение. Оно грозит известными неприятностями и вам, примерно такими же, что и мне, собственно говоря.

— Потоцкий, — внезапно, кажется, даже для себя самого, высказался я. — Станислав Потоцкий, которого за страсть к латынскому ещё Реверой кличут. Он прочёл мне ваше письмо, я то латынских букв не понимаю, увы, и так отговаривал ехать к вам в гости, что я понял — надо. Обязательно надо встретиться с вами, Лев Иваныч, прежде чем отправляться в Вильно. Тем более что снег-то всё же пошёл, как по заказу.

— Хорошо, Михаил Васильич, — кивнул Сапега, делая глоток вина и снова наполняя свой бокал из изящного серебряного графина с длинным горлышком. — Очень хорошо, правда. У вас есть задатки неплохого дипломата. В Вильно вас посчитают слишком молодым, кого проще простого обвести вокруг пальца. Вы одержали несколько побед на поле боя, многие уже зовут вас едва ли не Ахиллесом Московским, но в то, что вы на ином поприще сумеете добиться успеха, мало кто верит. Вас постараются обмануть, надавать воз обещаний и отправить обратно в Москву. Вы неугодны и опасны здесь слишком многим.

— Мне ждать новых сюрпризов вроде вчерашнего? — поинтересовался я. — В конце концов всегда найдётся тот, кто владеет саблей лучше меня.

— Не так явно, — покачал головой Сапега. — Ваш родич оказался слишком горяч, он затаил на вас обиду после пленения при Клушине. Вы ведь, верно, не узнали его.

— Отчего же, — пожал плечами я, — узнал. Я травился с ним перед битвой и пленил, ударив саблей по шлему. Тогда я в нём родича не признал, однако вчера вы сами мне его представили, когда пытались прекратить свару.

— Другие не будут столь прямолинейны, — произнёс Сапега, — могут и из-за угла ударить или стрелу пустить или толпой навалиться. Порой, когда паны чуют опасность, в дело идут самые бесчестные методы борьбы.

Уж в этом-то я не сомневался. Память князя подкидывала кое-что из рассказов о политической борьбе среди бояр в Москве, что при Грозном царе, что особенно позже, при сыне его Фёдоре и воссевшем на трон после его смерти Годунове. Сомневаюсь, что методы поляков с литовцами намного чище, особенно когда ставки высоки. Например, как сейчас.

— Со мной достаточно людей, — высказался я. — Но я понимаю, если тот же виленский воевода или кто из магнатов решит взяться за меня всерьёз, то мне придётся туго. Я здесь чужак, за мной никого нет, а Русское царство слабо. Слабее, быть может, Литвы времён Люблинского сейма. Я всё это отлично понимаю. Моему царю нужен мир с Литвой, чтобы король Сигизмунд не смог снова пойти войной на Москву. А ведь он собирает уже войска для нового похода, не так ли?

Ни о чём таком я не знал, когда покидал Москву, однако был уверен, что неугомонный король не остановится ни перед чем, чтобы собрать новое войско и двинуться в поход. Слишком гордым был этот человек, которого я узнал, смею надеяться, достаточно хорошо, хотя ни разу не видел его своими глазами. Он вынужден был бежать из-под самых стен Москвы, поджав хвост, и это удар по его репутации, которого иные короли не переживали. Он уже лишился шведской короны, теперь может и польской лишиться, ведь терпеть битого короля такой гордый народ, как ляхи не станут. А значит, надо успеть зажечь их идеей расплаты за потери и унижения, которым их якобы подвергли, и поскорее направить энергию и злость шляхты на Москву, покуда она не обрушилась на его собственную голову.

— Наше величество отчаянно бьётся с сенатом за каждый грош, — кивнул Сапега. — Сперва, конечно, ему и в самом деле удалось разжечь контрмосковские настроения, шляхтичи тогда вовсю бряцали саблями и кричали «На Москву! На Москву!». Но когда дело дошло до денег, новых налогов, которые нужно ввести, чтобы набрать людей и платить по листам пшиповедным.[1] Вот тогда уже шляхтичей никто не слушал, потому что шёпот одного магната весит вдесятеро больше самых громких криков сотни бедных шляхтичей.

— И каковы шансы Сигизмунда на победу над сенатом в этом вопросе? — поинтересовался я.

— Не так уж и малы на самом деле, — ответил Сапега. — Война — это не только налоги, но и возможная прибыль, в случае победы, конечно. А обогатиться за чужой счёт магнаты никогда не прочь.

— Но моя страна бедна, — покачал головой я. — Разорена сперва Грозным царём, после голодом и войной. Как будто все казни египетские обрушились на неё. У нас просто нечего брать.

— Земля, — рассмеялся Сапега. — Вот чем богата твоя страна, Михаил Васильич. У нас слишком много шляхтичей, живущих одной саблей, они мечтают о своём клочке земли и паре семей крепостных, чтобы пахать там. Многим этого хватит. Вот за что пойдут они сражаться, когда придёт пора записываться в хоругви.

— Речь Посполитая не так уж мала, — покачал головой я. — Разве здесь не хватит земли для собственной шляхты?

— Она уже поделена между королём, магнатами и наиболее удачливыми из шляхтичей, — возразил Сапега. — Никто не отдаст другому даже пустошь, давно поросшую ковылём, а то и лесом.

Справедливо, перераспределять активы внутри своего государства не хочет ни король ни магнаты. Проще забрать у других, нежели отрывать кусок своего.

— Тогда тем более нам нужно, чтобы Литва не отправилась в этот поход вместе с войском польским, — решительно заявил я.

— Это было возможно до Люблина, Михаил Васильич, — тяжко, но как мне казалось всё же с немалым притворством, вздохнул Сапега. — Теперь же, увы, если король выступит в поход, который будет одобрен сенатом, все мы обязаны будем выставить войска либо оплатить их найм. Люблинский сейм не оставил Литве выбора.

— Выходит, мне сразу поворачивать оглобли? — столь же тяжко, но и столь же притворно, вздохнул я. — До весны надо вернуться в Москву и готовить войско к отражению новой угрозы.

— Пока всё же стоит поехать в Вильно, — возразил Сапега. — Вручить письма, которые при вас. А как там всё обернётся — кто же знает. Homo proponit, sed Deus disponit.[2]

Всё же как ни играл Сапега не то литовца, не то русского, а от привычки к латыни, свойственной полякам, избавиться не сумел.

— Но для чего? — спросил я. — Для простой дани вежливости, слишком опасно, не находите, Лев Иваныч?

— Вам ли бояться опасностей, Михаил Васильич, — несерьёзно-отеческим тоном укорил меня Сапега. — Уж после сражения под стенами Москвы, я ничуть не поверю, что можете испугаться.

— Там всё было ясно и просто, — пожал я плечами, вспомнив Шарапова из незабвенного фильма, книгу Вайнеров я тоже читал, но фильм всё равно запомнился лучше, — враг впереди, рядом товарищи, и наше дело правое. — Кажется это из другого фильма, но не могу припомнить какого именно. — Здесь же… — развёл я руками. — Я ведь как младенец, первые шаги делаю, и если ошибусь мне не синяк на лбу грозит.

— В жизни, — тон Сапеги перестал быть шутливым, — лишь младенец синяками отделаться может, после цена ошибки растёт с каждым днём.

Что ж, тут мне с ним не поспорить. Да и не могу я просто так развернуться и отправиться в обратный путь, даже до Вильно не доехав. И дело не только в том, что найдётся среди моих дворян наушник или просто дурак, который проболтается об этом, и князь Дмитрий, если он жив ещё, да и сам царь обо всём узнают. Шила в мешке не утаишь. Мне совесть не позволяет так поступить, как не позволила и в прошлой жизни сбежать о мобилизации, а после уже в этой спокойно уехать в опалу, раз царь после чудесного спасения не желает больше видеть князя Скопина своим воеводой.

Так что дорога мне прямо в Вильно, а там уж будь что будет.

— Кого же вы мне посоветуете держаться, кроме вас, Лев Иваныч? — задал ещё один провокационный вопрос я.

— Вы умеете задавать верные вопросы, Михаил Васильич, — усмехнулся Сапега, как мне показалось, вполне искренне, — вот только ответов на них я давать не стану больше. Мимо виленского воеводы вам не пройти, придётся общаться с ним накоротке, потому что от него зависит, останетесь ли вообще в городе или вам дадут понять, что присутствие ваше в Вильно крайне нежелательно. Потому и предупредил вас, Михаил Васильич, насчёт него. Что же до того кого держаться, думайте сами, только сами. Тут я вам не помощник, да и не поверите вы мне всё равно. Скопа — не глупый петух, чтобы лису верить.

— Но ведь в логово ваше я залез всё же, — усмехнулся в ответ я.

— Так и лис на скопу пасть не разинет, — резонно возразил Сапега, — клюва до когтей её отведать никому не захочется.

Странный вышел диалог, в духе Крылова — кукушка хватил петуха за то, что хвалит он кукушку.

Мне показалось, Сапега потерял ко мне интерес. Он как будто больше думал о своём, нежели пытался поддерживать беседу. Словно узнал уже всё, что ему требовалось и теперь обдумывал результаты, как говорится, с пылу с жару. Мне тоже было о чём подумать, и я поинтересовался у Сапеги успею ли добраться до Вильно затемно, если сейчас же велю закладывать сани.

— За день доберётесь, — ответил Сапега. — Снега нынче не было, путь чист, сани пойдут легко.

— Тогда с вашего позволения, Лев Иваныч, я откланиваюсь, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Весьма признателен вам за гостеприимство и с удовольствием погостил бы ещё, да с делами, как вы верно заметили, надо разбираться, не откладывая их.

— Рад был вам, как гостю, Михаил Васильич, — ответил Сапега. — И хочу извиниться за родича вашего, который повёл себя на пиру недостойным образом.

— Господь ему судья теперь, — пожал плечами я. — Вашей вины, Лев Иваныч, в его поступке нет, и сердца на вас я за это не держу.

Я покинул Сапегу, и уже через час садился в сани. Мы тепло распрощались во дворе замка, однако покидал я его не без облегчения. Всё же в логове лиса неуютно не только какому-нибудь глупому петуху, но и скопе с клювом и всеми когтями.

[1]Лист пшиповедны (пол. list przypowiedni) — грамота, которую посылали ротмистру, который должен был формировать подразделение. В этой грамоте указывались время службы, размер оплаты, условия, которым должны отвечать рекруты, их вооружение и снаряжение

[2] Человек предполагает, Господь располагает (лат.)

Глава 6

Могущественный сиротка

Вильно был не чета Витебску. Город совсем уже европейский, по крайней мере, на мой взгляд. Память князя Скопина, который никогда за границей, даже в литовских землях, не бывал, тут помочь не могла. И всё же, наверное, именно так выглядят заграничные города. С непривычными треугольными крышами домов, которые не имеют зачастую своих дворов и двери их выходят прямо на улицу. С массивным замком-цитаделью, где находился немалый городской гарнизон. Со смешением церквей, проезжая по городу я подивился на странное здание, вроде бы от здешних мало отличается, те же белые стены и красная прямая крыша, но над ней на зимнем солнце сверкает православный крест. Потом рассказали, что это Пречистенский кафедральный собор, выстроенный почти триста лет назад по образцу собора святой Софии в Киеве, но всё же без знакомых мне золотых куполов. Даже православные храмы тут строили по иному канону, не такому, как в Русском царстве. Видел я шпиль колокольни католического собора святого Станислава. Была в Вильно и лютеранская кирха, однако мимо неё проезжать не довелось. И всё же, как и Витебске многое было здесь знакомым. Длинным обводом стен Вильно напоминал Смоленск, вот только в Смоленске стена была каменной и такой толщины, что по ней проехал в возке Годунов, здесь же она была деревянной, башен на ней не было, да и город она не замыкала. Ближе к реке здания обширного посада, окружавшего Вильно, словно волны бурного моря захлёстывали берег, переходя уже в городскую застройку.

О моём прибытии уже знали в городе, и меня встречали у ратуши, куда я направил сани. В воротах Вильно меня ждал небольшой отряд сопровождения под предводительством молодого, но довольно корпулентного шляхтича. Он спрыгнул в гусарского аргамака и коротко поклонился мне. Как князь из Рюриковичей я мог бы вовсе из саней не вылезать или же пригласить его присоединиться, однако бог весть, кто передо мной. Поэтому я выбрался из саней и столь же сдержано кивнул ему в ответ.

— Вы, верно, знаете, кто я, — проговорил я, — но мне неведомо, кто встречает меня.

— Кшиштоф Радзивилл, — представился, снова поклонившись, корпулентный шляхтич, — герба Трубы.

— Вы молоды для виленского воеводы, пан, — с сомнением произнёс я. — Мне говорили, что он муж скорее зрелый, нежели молодой.

— Воевода мой дядюшка, Николай Христофор, — пояснил, подкрутив с улыбкой усы, князь, — он и в самом деле муж зрелый. Я же просто Христофор, но как и дядюшка предпочитаю, чтобы меня звали Кшиштофом.

А вот об этом Потоцкий не говорил, хотя быть может посчитал молодого Радзивилла слишком незначительной персоной, и потому до него очередь не дошла.

— Честь имею проводить вас, пан Михал, — князь назвал меня на польский манер, видимо, игра в русскость дальше Гольшанского замка пока не распространилась, — к Ратушной площади. Вильно — город большой и вам не знакомый, тут и заблудиться легко.

— Благодарю вас и вашего дядюшку за предусмотрительность, — кивнул в ответ я, возвращаясь в сани.

Молодой Радзивилл же ловко, несмотря на габариты, запрыгнул в седло и дал своим людям знак ехать вперёд шагом.

Наверное, будь я как и остальные верхом, мы бы куда скорее добрались до ратушной площади. Однако сани, запряжённые тройкой пройти могли далеко не по всем улицам Вильно, прошлось ехать центральными, зато на город посмотрел. А поглядеть тут и в самом деле было на что.

На ратушной площади шёл не бойкий торг, время было ближе к вечеру и уставшие торговцы кое-где уже закрывали лавки, иные же, торговавшие с прилавков, скидывали цену, чтобы распродаться поскорее да и уйти в тепло. Все оборачивались на нашу весьма внушительную процессию. Два отряда вооружённых людей и сани, запряжённые тройкой, вряд ли часто увидишь на улицах Вильно. Я велел остановить сани перед ратушей и выбрался из них. Спешившийся Кшиштоф Радзивилл вместе Зенбулатовым почти сразу присоединились ко мне.

На ступенях величественного здания с готической островерхой крышей меня встречали два представительных шляхтича со свитой. Несмотря на богатство одежд выделить лидеров оказалось довольно просто. Они словно образовали центр невидимого круга, все остальные как будто концентрировались вокруг них, стояли ближе к тому из двух человек, к кому больше тяготели.

Тот, что старше годами, явно виленский воевода. Он напомнил мне кардинала Ришелье из многочисленных экранизаций романа Дюма. Та же седина в волосах, острая бородка клинышком, в которой тоже поблёскивают серебристые пряди. Одет он был в немецкое платье тёмных тонов с воротником-тарелкой, поверх же небрежно набросил на плечи тёплую епанчу, отороченную соболем с меховым воротником. Рядом с ним стоял виленский каштелян, второй человек в столице, одетый как будто нарочито в польском стиле — расшитый кунтуш с завязанными за спиной рукавами, широкие шальвары, заправленные в подбитые мехом сапоги, на голове вместо шляпы меховая шапочка с затейливым серебряным украшением, поблёскивающим камнями. Ну и конечно у воеводы на поясе висела длинная шпага, у каштеляна же сабля-карабела с характерной орлиной рукояткой.[1] Поверх кунтуша каштелян носил распахнутую на груди соболью шубу.

— Рады приветствовать вельможного князя на нашей земле, — первым обратился ко мне князь Радзивилл по прозвищу Сиротка. — Надеюсь, Господь уберёг вас и ваше путешествие было спокойным.

— Вашими молитвами, панове, — ответил я, кивнув обоим как равным. — Путь мой прошёл покойно и препятствием были лишь проливные дожди да размокшие дороги.

— Тогда пожалуйте к нам, — широким жестом указал себе за спину каштелян, — отобедаем чем бог послал.

— Радушию хозяев всегда рад, — кивнул я, поднимаясь по ступенькам.

Молодой Радзивилл последовал было за мной, однако воевода обернулся к нему и попросил:

— Кшиштоф, будь добр, проследи, чтобы людей вельможного князя устроили там, где условлено, — сказал он, — со всем удобством.

Тот в ответ стрельнул глазами из-под кустистых бровей, однако возразить старшему родичу, к тому же облечённому властью, не посмел.

— Конечно, дядюшка, — вынужденно кивнул он, — прослежу и устрою со всем удобством.

Со мной остался один только Зенбулатов, всё же князю совсем без свиты нельзя, однако я понимал, начнись заваруха, и всех моих людей окажется недостаточно. Мы сможем лишь подороже продать свои жизни, шансов вырваться из города у нас нет. Поэтому не так уж важно, отделят меня от моих дворян или нет.

Слуги вениками смели с наших сапог снег на чистом крыльце ратуши, и мы с Зенбулатовым направились следом за хозяевами внутрь.

Изнутри ратуша оказалась скорее деловым зданием, без особых украшений. Длинный коридор, двери, ведущие в отдельные помещения, и конечно большая зала, где собственно мы и собирались обедать. Кроме каштеляна с воеводой за стол сели лишь несколько шляхтичей, одетых кто на польский манер, кто, наоборот, на немецкий, примерно поровну. Зенбулатов не особенно выделялся среди первых, несмотря на татарские черты лица. Кое-кто из шляхтичей мог похвастаться почти такими же.

Первую здравицу воевода провозгласил в мою честь, после я ответил, почтив хозяев. Потом мы отдали должное пище. Аппетит у меня был отменный, никакая боязнь пиров после дороги в санях не мучила. Да и захотят отравить, что изменит мой страх — ровным счётом ничего. После, подкрепившись, мы выпили во здравие Сигизмунда Польского и царя Василия Шуйского, что я счёл добрым знаком. Ну а как обязательные тосты закончились, начались разговоры.

— С вами, верно, вельможный князь, и письма имеются, — зашёл издалека воевода. — Но ведь важнее всего, что люди говорят друг другу. Бумага лишь подтверждает сказанное.

— Либо то, что должно быть сказано, — добавил каштелян.

— Либо то, — усмехнулся я, — чего не было сказано никогда.

Оба собеседника вежливо улыбнулись моей не бог весть какой шутке, однако продолжали вежливо глядеть на меня.

— Что же вы хотели бы передать нам, — поняв, что я ничего говорить не буду пока, первым сдался каштелян, — от вашего царя?

— Московскому царству нужен мир с Литвой, — прямо ответил я, стараясь глядеть в глаза сразу обоим. — Прочное перемирие на несколько лет.

— Были бы в Крыму, — рассмеялся каштелян, — так могли бы потребовать богатых подарков в обмен на слова. Крымцы большие мастаки обещать всё, что угодно, хоть перемирие, хоть набег, хоть Луну с неба, только тащи им побольше.

— Но мы не в Крыму, а в Литве, — вздохнул Радзивилл, — и перемирия дать Москве не можем. С этим вам, вельможный князь, надо обратиться с пан гетману, графу Ходкевичу. Лишь он может дать вашему царю хотя бы обещание мира.

— Одно обещание? — удивился я.

— Не более, — согласно кивнул Радзивилл. — После Люблина Литва не вольна более в вопросах войны и мира. Лишь король может заключать перемирие, великие гетманы, как люди воинские, в силах только ходатайствовать перед королём в этом вопросе.

— Но прежде уже бывало так, что мы воевали лишь с Литвой, — припомнил я, — Польша оставалась в стороне.

— Всё верно, — снова кивнул с той постной миной Радзивилл, — однако так было до Люблинского сейма. Тогда действовала Кревская уния с её дополнениями, и Корона Польская с Великим княжеством Литовским были двумя разными государствами, просто управлялись одним человеком. Люблин же положил этому конец. Теперь государство у нас одно, мы зовём его Речь Посполитая,[2] и сами мы в Литве ничего не решаем без одобрения из Варшавы.

И столько было в голосе его горечи, что я понял — немолодой князь Радзивилл отчаянно тоскует по тем временам, когда у его Отчизны были собственные вольности, а не только те, что оставлены из милости более сильным соседом.

— Но король Сигизмунд не пойдёт на мир с нами, — покачал головой я.

— Конечно, не пойдёт, — рассмеялся каштелян, — особенно после того щелчка по носу, что он получил от вас. Удирать сперва из-под Смоленска, милостиво отпущенный вами, вельможный князь, а после из-под Москвы, откуда он нёсся верхом несколько суток, будто татарин, меняя павших коней. Нет, мира от нашего величества не ждите.

— И всё же Литве не нужна ещё одна война с Москвой, — решительно заявил я. — Она окончательно разорит и ваши, и наши земли, а кто получит от неё выгоду? Один лишь Сигизмунд, быть может ещё коронные магнаты, но уж точно не вы, литовская магнатерия. Кто воевал с Инфлянтах?[3] — Я слышал это название Лифляндии, из-за которой Грозный царь сцепился сперва с дышавшим на ладан Ливонским орденом, а после с Литвой и Швецией, от Потоцкого. Он очень любил расписывать те войны, ведь их итогом стало не только поражение Московского царства, но и окончательное объединение Литвы с Польшей. — Литовской крови в ту землю пролилось не меньше русской, и уж точно куда больше, чем польской. Но кому они достались?

Ответ на этот вопрос озвучивать не требовалось. Что-то досталось шведам, а остальное перешло в Корону Польскую после Люблинской унии.

— О многом ты верно говоришь, вельможный князь, — согласился со мной Радзивилл, — да только слова твои не отменяют главного. Люблин связал нас по рукам и ногам. Не можем мы здесь в Литве перемирие с Москвой заключить.

— Тем паче сейчас, — подхватил каштелян, — когда наше величество в коронных землях разжигает пламя войны, которую сам считает праведной. И многие из шляхтичей слушают его. Прежде литовские магнаты ходили к вам в надежде сорвать куш, что с одним царевичем Дмитрием, что с другим. Теперь же Сигизмунд обращается прямо к той шляхте, кто саблей живёт, да так любит ею бряцать по делу и без. Прямо говорит в своих воззваниях в сенате, что литва-де не справилась, и надобно, как при Сигизмунде Августе и Батории показать Москве силу польского оружия.

— Вы так убеждаете меня, панове, что это невозможно, — невесело усмехнулся я, — как будто стоит мне отказаться, и вы тут же сообщите мне, что нужно сделать, чтобы мир между Московским царством и Литвой всё же установился.

— На бумаге, — осторожно, как и должно подходить к самому важному, проговорил виленский воевода, — мира быть не может. Однако мы начали разговор с того, что самое важное бумаге не доверишь, лишь словам.

— Слова — ветер, — пожал плечами я, — они ничего не стоят. Если литовские магнаты не готовы договориться о мире при моём посредстве, то мне лучше вернуться в Москву как можно скорее. Ведь как по весне просохнут дороги Сигизмунд двинет на нас армию.

— Он сделает это, — заметил каштелян, — даже если Литва не поддержит его. Даже если наши магнаты не пойдут с ним сами и не дадут свои денег на армию. Пускай бы и сам великий гетман остался бы в Вильно, как было, когда Сигизмунд пошёл на Смоленск. Если у нашего величества будет достаточно денег, то литовские войска ему и не нужны.

— Они и не нужны ему, — добавил воевода. — Наше величество протаскивает через сейм особый налог для Литвы, который заменит наших солдат в его армии.

— Но собрать его будет не так-то просто, — заявил я. — Кому-то же хочется расставаться со своим золотом.

— Сенат в Варшаве, — рассмеялся, правда без особой радости, Радзивилл, — а деньги платить Литве. Мы там никак не сможем отстоять свои интересы. После Люблина у нас слишком мало голосов в сенате.

— Так ведь и собирать деньги, — гнул свою линию я, — придётся здесь. И такие дела делаются обычно со скрипом.

— Не платить экстраординарный налог, — вздохнул каштелян, — это уже почти рокош. Если сильно затянем с выплатой, которую назначит сенат, нам останется только конфедерацию собирать.

А вот это уже серьёзно. Затевать гражданскую войну литовские магнаты вряд ли решатся. Как бы ни упал авторитет битого короля Сигизмунда, все здравомыслящие люди понимали, что война эта развернётся во всю ширь именно в Литве, окончательно разоряя её. И многие посчитают, что лучше уж расстаться с деньгами, нежели потерять всё. Ведь после такого король может и ещё один сейм собрать, где окончательно решит вопрос с литовской государственностью. Причём при самой горячей поддержке польской шляхты и магнатерии, жаждущей нажиться на чужом горе.

— Выходит, мне не стоит злоупотреблять вашим гостеприимством, панове, — заявил я. — Сегодня же начну готовиться в обратную дорогу.

— Стоит ли спешить? — удивил меня, как прежде Сапега, каштелян. — Отдохните с дороги, развлекитесь, в конце концов. Когда ещё будете у нас в гостях.

— Вы ведь не бывали на балу, не так ли? — поинтересовался у меня Радзивилл.

Вот тут-то я смог удивить его, хотя когда память князя Скопина подкинула мне этот факт, я был удивлён ничуть не меньше моих собеседников.

— Отчего же, — как можно небрежней бросил я, — был. Первый самозванец, усевшись на московский престол, во время свадебных торжеств устроил и бал, как он назвал его. Правда, плясать там никто из серьёзных людей не стал, это ж озорство, если не сказать хуже. Да и музыки такой никогда прежде слышать не доводилось.

— И всё же прошу вас, вельможный князь, — стоял на своём каштелян, — останьтесь хотя бы до Рождества и не откажите в любезности быть нашим гостем на балу в ратуше. Когда ещё его посетит московский князь. Ручаюсь, вы станете настоящим событием.

Быть кем-то вроде экзотического гостя у меня не было особого желания. Вот только Радзивилл присоединился к уговорам, и я не стал отказываться.

Вообще, что во время общения с Сапегой, что сейчас, мне казалось будто я на каких-то странных смотринах. Чувствовал себя женихом, которого выбирают родители девицы на выданье, а то и сразу нескольких, решая, достоин ли он чтобы засылать сватов, и какое дать за дочкой приданое. И чувство это мне совершенно не нравилось. Если дома меня просто отправляли туда, где я был нужен, в войско, чтобы бил врагов, или же в опалу, когда начали бояться, то здесь пытались играть со мной, что называется, в тёмную. Кому же такое понравиться может?

Но и оскорблять литовских магнатов резким отказом не стал. Тем более что до Рождества не так и долго — здесь ведь уже почти двадцать лет как календарь сдвинут вперёд на десять дней и все праздники наступают раньше.[4] Что-то крылось за их намёками, которыми весьма скупо потчевали меня что Сапега, что Радзивилл с виленским каштеляном. Понять бы ещё что именно.

Мой визит в Гольшанский замок не был секретом для них, на что я конечно же и не надеялся. Опередивший меня с приездом в Вильно Потоцкий уж точно если не обоим, то кому-то из них сообщил о моей встрече с Сапегой.

— Зря вы отправились в гости к Сапеге, пан Михал, — укорил меня Радзивилл. — Этот старый лис ведёт свои игру, впутываться в которую не вам уж точно не стоит.

— Забавно, пан Кшиштоф, — ответил я, усмехнувшись, — но Сапега мне почти то же самое говорил о вас.

— Ничего удивительно, — развёл руками Радзивилл. — Он желает втянуть вас в свою орбиту и не позволить сделать этого мне.

Вот тут помогли школьные знания. Конечно, князь Скопин не получил столь блестящего образования как этот европейски одетый господин, уж точно учившийся где-то на западе. Однако я-то учился в советской ещё школе и по физике у меня была четвёрка, как и по астрономии, и я вполне мог понять о чём говорит Радзивилл, решивший блеснуть своими знаниями перед московским дикарём. И мне уж точно было что ему ответить.

— А вы не думаете, пан Кшиштоф, — глянул ему прямо в глаза я, — что я могу быть и самостоятельным небесным телом, слишком тяжёлым, чтобы даже такие великие люди, как вы или Сапега втянули меня в свою орбиту.

Сказать, что князь Радзивилл был поражён, значит, ничего не сказать. Мне доставило известное удовольствие наблюдать как вытянулось его лицо, когда он услышал мой ответ.

— У моего дядюшки Василия Ивановича, — пояснил я, — того, кто сейчас царствует на Руси, были не только духовные книги. А в детстве я не только саблей махать да на коне сказать учился. Читать я тоже умел и любил.

Вот тут, конечно, врал я просто безбожно, в памяти князя ничего о книгах не было. Он как раз в детстве в основном был занят подготовкой к воинской службе, тут уж не до чтения. А вот я как раз читать любил и не только в своём детстве, да и образование получил не чета здешнему. Жаль только мало что из полученных знаний осталось в памяти.

— И всё же вам стоит быть осторожнее с такими прожжённым политиком, как Сапега, — выправил ситуацию каштелян.

— Пан Сапега, — усмехнулся я, — советовал мне быть осторожным со всеми в Литве, не исключая его самого.

— Добрый советом, — заметил быстро пришедший в себя Радзивилл, — легко переманить на свою сторону. Даже если вроде бы настраиваешь собеседника против себя.

— Благодарю, пан Кшиштоф, — в том же тоне ответил я, — за добрый совет.

— Вы и правда обладаете многолетним умом, пан Михал, — признал Радзивилл, — как о вас говорят. И всё же помочь вам мы бессильны. Однако на рождественском балу в ратуше вы сможете без проблем переговорить с великим гетманом насчёт ходатайства о мире перед нашим величеством.

— Что толку в том, — развёл руками я. — Мы уже обсудили, что Сигизмунд мира не желает.

— Мы не в Московии, — заметил каштелян, — где царь решает всё единолично и держит в руках абсолютную власть. В Речи Посполитой вопросы войны и мира решает сенат. Потому-то наше величество и подогревает против вас шляхту и магнатов, чтобы ему одобрили экстраординарные налоги для войны. Однако если в сенате станет известно о том, что Москва войны не желает, но хочет мира, наши магнаты вполне могут принудить его величество сесть с вами за стол переговоров.

— Он, конечно, сам этого не сделает, — добавил Радзивилл, — пришлёт кого-то вроде Новодворского, а то и вовсе Крыського, подканцлера[5] коронного. А он как и сам великий канцлер коронный ярый сторонник войны до победного конца.

— Они с епископом Гембицким, это и есть наш канцлер, — пояснил каштелян, — грезят присоединением Москвы к Речи Посполитой.

Уж не эти ли господа стоят за той самой семибоярщиной, хотя, уверен, там и без Сапеги не обошлось. Вот кто шатает и без того непрочный трон под дядюшкой. Знание это мне ничего не дало, но это пока, а там видно будет. Не думал же я в школе на уроках физики, что стану поражать своими сентенциями польских магнатов семнадцатого столетия.

— Грёзы их я своей рукой развеял, — решительно заявил я, — и снова сделаю это если придётся.

— Ваш царственный тиран думал также, когда ввязался в войну в Инфлянтах, — покачал головой Радзивилл.

Меня покоробило его высказывание о Грозном царе, однако затевать свару за столом я не стал. Если князь будет упорствовать в этом, придётся резко высказаться, как не так давно, когда я осадил Потоцкого.

— Я защищал Родину от врагов внешних и внутренних, — ответил ему я, — и по мере сил своих буду продолжать делать это. К слову сказать, здесь я занимаюсь тем же. Война для Русского царства и Литвы стала слишком разорительной, её нужно заканчивать. И решение об этом стоит принять здесь, в Вильно, в Варшаве мне в лучшем случае выставят совершенно невыполнимые условия и отправят восвояси.

— На бунт нас подбиваете, пан Михал? — усмехнулся и высказался вроде бы несерьёзно Радзивилл, вот только взгляд его был холоден, как лёд, он и ждал от меня ответа.

— И в мыслях не было, — снова развёл руками я. — Я не Гришка Отрепьев, приехал в Вильно не поджигать Литву, но гасить пожар войны. Той самой, — без особой нужды напомнил я, — что разоряет и мою Родину, и вас.

— Мир с Москвой для нас, — тяжко вздохнул каштелян, — это война с Короной Польской, вельможный князь, и никак иначе.

— И всё это вы уговариваете меня остаться, — удивился я.

— Вы не исчерпали всех возможностей найти мир, — произнёс Радзивилл. — Встретьтесь на балу с гетманом Ходкевичем, с Сапегой, он ведь как канцлер великий литовский ведает всеми сношениями с Москвой. Их слово имеет вес в Варшаве побольше нашего. Если они решат помочь установлению мира, в сенате у вас будет куда больше шансов остановить наше величество.

Тут с ним было сложно поспорить. Уезжать, не сделав всего, что могу, не стоит, и не только потому, что мне по возвращении перед царём ответ держать. Не для царя стараюсь, тем более что заслуг моих дядюшка как будто не замечает. Перед самим собой стыдно будет, если так поступлю. Да что дурного произойдёт, если останусь да своими глазами гляну на настоящий бал. Никогда ведь мне не доводилось на них бывать, а память князя Скопина сохранила лишь скудные обрывки того, что устроил самозванец. Свадебные торжества по случаю бракосочетания самозванца с его невестой или вовсе заочной женой были вытеснены последовавшими кровавыми событиями московского бунта и жестокого убийства Лжедмитрия. Тогда ещё никто и не думал, что он будет только первым в череде самозванцев.

— Я не отказываюсь от вашего предложения, панове, — напомнил обоим я. — И конечно же не уеду покуда не исчерпаю всех возможностей для заключения перемирия между Литвой и Москвой.

На этом мы закончили. Дальше сидеть уже не было резона. Мы обсудили всё да и отдохнуть после долгой дороги хотелось.

— Я позову Кшиштофа, — кивнул мне Радзивилл. — Он проводит вас.

По его знаку слуги отправились искать корпулентного племянника князя. Мы же с ним и каштеляном выпили прощальную чарку и я покинул виленскую ратушу.

[1]Карабела (пол. Karabela) — тип сабли, в частности имевший широкое распространение среди польской и литовской шляхты в XVII–XVIII веках. Основным отличием карабелы является рукоять в форме «орлиной головы», с загнутым вниз набалдашником. Эфес характеризовался обычной сабельной крестовиной с шаровидными утолщениями на концах, протообразцы которых известны ещё с XII–XIII века. Такой тип не является исключительно польским. Похожие сабли применялись в разных странах — включая Русь, Молдавию, Балканы, Кавказ. В Польшу этот тип, вероятно, попал из Турции. Польские карабелы отличались конструкцией рукояти, что делало их удобными для фехтования и круговых ударов. В других же странах такие сабли использовались, преимущественно, конницей. Нередко атрибутами польской знати были декоративные, богато украшенные карабелы. По форме клинка выделяют два типа. Первый отличался обоюдоострой елманью и увеличением кривизны к острию. Второй явно выраженной елмани не имел, отличался равномерным круглым изгибом.

[2]Традиционное название государства — «Речь Посполитая» — является дословным переводом на польский язык латинского термина «rēs pūblica» (пол. rzecz — вещь, собственность; pospolita — общая). На русский язык этот термин дословно переводится как «общее дело» или «общая вещь». Официальное название государства — Королевство Польское и Великое княжество Литовское (пол. Królestwo Polskie i Wielkie Księstwo Litewskie). Местными жителями государство обычно называлось просто Речь Посполитая (пол. Rzeczpospolita; зап. — русск. Рѣч Посполита). Собственно Королевство Польское местные жители кратко называли Короной, а Великое княжество Литовское — Литвой, а иногда — Великим княжеством. С XVII века в дипломатической переписке использовалось название Светлейшая Речь Посполитая Польская (пол. Najjaśniejsza Rzeczpospolita Polska; лат. Serenissima Res Publica Poloniae)

[3]Инфлянты (польск. Inflanty) — историческая область по Двине и Рижскому заливу, перешедшая в средние века под власть Ливонского ордена, и населённая балтийскими и финно-угорскими племенами, с давних времён находившихся под влиянием немецкой и скандинавской культуры. Примерно соответствуют нынешним Эстонии и Латвии.

[4]С 4 октября 1582 года в Католической Церкви Папой Григорием Восьмым был введен григорианский календарь, который сдвинул на 10 дней вперёд систему исчисления суток, но при этом вернул снова Рождество на 25 декабря — на день зимнего солнцестояния), а Пасху Христову — на первое воскресенье после первого весеннего полнолуния, как и определил Первый Никейский Собор. Православные и протестанты вначале отказались признавать реформу («Лучше быть против Солнца, чем с Папой») и остались на юлианском календаре, поэтому разница между Рождеством в обеих системах составила 10 дней

[5]Заместитель великого коронного канцлера (пол. Kanclerz wielki koronny) — должностное лицо в Польше средневековой и нового времени, руководитель королевской канцелярии и ответственный за проведение внешней политики страны

* * *

Они снова собрались тайно, в зареченском имении Сапеги. Собрались тем же составом. В камине теперь жарко пылал огонь, его подкармливал сам хозяин, никого из слуг, даже самых доверенных, в комнату, где они собрались, не допустили. К Рождеству же ударили морозы и увесистые поленца в камине прогорали одно за другим, чтобы дать собравшимся побольше так нужного им тепла.

— Из Москвы доносят, — первым высказался Ходкевич, — что кузена вашего, пан Лев, московский царь в Сибирь сослать хочет, вместе со Зборовским и всеми шляхтичами, что были при втором поддельном царе. Там, верно, морозы покрепче будут.

У Сапеги были свои наушники в Москве и он знал об этом решении московского правителя, которое пока только обсуждалось боярами. Приговора нерешительный царь Василий ещё не вынес, продолжая тянуть следствие. Тем временем вторая партия пленных шляхтичей, никак не запятнавших себя в истории с самозванцами, пересекла литовскую границу. Все они обязались выплатить за себя выкуп, правда, откуда им взять на это денег непонятно. От них просто избавлялись как от ненужного груза. Рассылать по дальним гарнизонам, как это делали обыкновенно с не имеющими возможности выкупить себя пленниками, Москва тоже не могла. Просто потому, что власть царя Василия не распространялась далеко от стен столицы.

— Быть может, вы, пан Сапега, — заявил Януш Радзивилл, — рассчитываете при посредстве князя Скопина выкупить у царя своего кузена? Вы уже говорили об этом с ним, когда он гостил в Гольшанском замке?

— Та встреча была приватной, — покачал головой Сапега, ничуть не задетый намёком. Глупо скрывать, он и в самом деле хотел вернуть младшего кузена на Родину, не допустив, чтобы тот сгинул в ледяной сибирской пустоши, — и я не ничего не говорил князю Скопину о судьбе Яна Петра. Для этого ещё придёт время.

— Но вы встретились с ним, — стоял на своём Радзивилл, — и как он вам показался? Достоин доверия?

— В высшей степени, — кивнул Сапега, — он словно из легенд о Роланде или Ланцелоте вышел. Рыцарь вроде Завиши Чёрного,[1] муками Христовыми клянусь. Как и Завиша, к слову, он слуга недостойного сюзерена, который отправил его на верную смерть, как ему самому казалось.

— Но Вильно не стал для Скопина Голубацкой крепостью,[2] — заметил Радзивилл.

— Как прежде не стали ею Клушин и Смоленск, — снова согласился с ним Сапега.

— И вы, пан Лев, считаете, такой человек подходит нам? — напрямик спросил Радзивилл.

— А вот в этом, пан Януш, — покачал головой Сапега, — я всё ещё сомневаюсь. Он всё же московит, варвар, и варварски предан своему недостойному сюзерену. Уверен, если мы прямо предложим ему, он откажется, как отказался от предложения занять московский престол, которое ему сделали после победы, одержанной у логова тирана.[3]

— Но ведь он же не предаст своего царя, — пожал плечами Кшиштоф Радзивилл. — Мы ведь не двинем войска против Москвы, верно?

— Вот ты из нас общался с ним едва ли не столько же, как пан Сапега, — обратился к нему старший брат, — каким он тебе показался?

— Он и правда честен и предан, как настоящий рыцарь, — подтвердил слова Сапеги Кшиштоф. — Но в иных вопросах просто сущий младенец. Да, он московит и многих вещей не понимает в силу своего варварского происхождения, однако не так уж сильно жизнь в Московии отличается от нашей. Если брать Корону, то там порядки совсем иные, но у нас же не так. А он путается в простейших вещах.

— Он большую часть жизни провёл в седле, — пожал плечами Ходкевич, — к интригам не привык. Не до них в военном лагере.

Тут Сапега мог бы с ним поспорить. Уж чего-чего, а интриг в военных лагерях хватает с избытком, великий гетман в этом кривил душой. Знал Сапега и о том, что со времён безумного тирана в Московии воинская служба в походе была безместной, якобы близость к царю и знатность рода ничего не решали. Однако это только на словах, на деле же что при назначении воевод, что при раздаче наград после битвы в первую очередь оценивался местнический статус человека и его рода, а уж потом заслуги и ратные подвиги. Потому и интриговали в московском войске ничуть не меньше, нежели в литовском, коронном или к примеру французском.

— При сыне тирана, — заметил вместо этого Сапега, — он был стольником.[4] Когда же на престол взошёл Дмитрий, кем бы он ни был, то сделал князя Скопина уже великим мечником.[5] Так что нельзя сказать, что князь совсем уж чужд интриг раз сумел сделать карьеру при трёх царях.

— Двое из них были ненастоящими, — заявил Радзивилл. — Один — всего ли возвысившийся безродный боярин, второй… — Он только рукой махнул.

— Но это никак не объясняет наивности князя Скопина, которую он иногда проявляет в придворных вопросах, — покачал головой Сапега.

— Натура такая у него вот и всё, — решительно рубанул рукой Ходкевич. — Ты, пан Лев, сам вспоминал, как ему грамоту подносили, где уже царём звали, так он разорвал её на глазах у всех и поступил верно. А вот послов воровских отпустил восвояси, хотя сперва в железа заковал, чего делать не следовало.

— Такое мальчишество может дорого нам обойтись, — резонно заметил Сапега, — и в этом моё главное опасение относительно князя.

— Но у нас не будет вождя, который устроил бы всех, — покачал головой Радзивилл, высказав мысль, которую до него никто не желал озвучивать.

Все собравшиеся понимали, кто возглавит их заговор, тому и достанется всё. Как в случае успеха, так и если их замысел постигнет неудача. Это будет та самая высунувшаяся голова, которую отрубит меч, но только в случае провала. А если сразу рассчитывать на провал, то и начинать не стоит — смысла нет. Встанет во главе Радзивилл или Сапега, так род их поднимется над остальными на высоту практически недосягаемую, чего магнаты допустить не могли. Нет, вождь должен быть чужаком, тем, кто не сможет вести свою собственную политику без опоры на тех же магнатов, кем можно вертеть самим, признавая его лидерство, но не давая реальной власти, кроме как в утверждении решений, выгодных литовской магнатерии. И тут никого лучше московского изгнанника князя Скопина-Шуйского было не найти. Царь Василий сделал литовским магнатам воистину царский подарок, осталось им только воспользоваться.

И тут дверь в комнату, где шёл разговор, отворилась. Сперва в неё буквально ввалился доверенный слуга Сапеги, который торчал с другой стороны, чтобы никто не смел приблизиться к ней и подслушать о чём же говорят вельможные паны. А после через упавшего слугу переступил князь Радзивилл, прозванный Сироткой. Как обычно одетый безукоризненно по французской моде, он вошёл в комнату, достаточно просторную, однако в тот момент внутри удивительным образом стало тесно, как будто от веса и значительности особ, её заполнивших, само пространство съёжилось вокруг них.

— Панове, — отвесил собравшимся изящный поклон князь, взмахнув широкополой шляпой, которую тут же не глядя швырнул поднимавшемуся с пола слуге, — было весьма невежливо с вашей стороны не пригласить меня, вы не находите?

— У нас не посиделки в деревенском шинке, пан Кшиштоф, — отмахнулся Ходкевич, первым пришедший в себя, — чтобы звать всех знакомцев на ведро свежей горилки. Здесь собрались лишь те, кто истинно желают добра Литве.

— Какие высокие слова, пан гетман, — рассмеялся, кажется, вполне искренне Радзивилл, — прямо бальзам на душу мою истинного патриота Речи Посполитой.

— Не знал, что вы, пан, ещё и фиглярствуете, — заметил Сапега.

— В оправдание своё скажу, — уселся в свободное кресло Радзивилл-Сиротка, — что не я первый начал. Про шинок и горилку заговорил пан гетман, я лишь подхватил его тон.

— Раз с тобой нет отряда солдат, кузен, которые закуют нас в железо, — заметил Януш Радзивилл, — значит, ты не арестовывать нас пришёл. Но зачем в таком случае ты заявился к нам на встречу да ещё и столь эффектно?

— Ну эффектно получилось благодаря слуге пана Сапеги, — развёл руками Радзивилл, — никак не хотел уступать дорогу, пришлось велеть моим людям дать ему хорошего пинка.

— И много с вами людей, кузен? — поинтересовался Януш.

— Да пара всего, — отмахнулся Сиротка, — здесь ведь и у вас не армия. Да и затевать свару в Заречье я не собираюсь.

— Раз не для того, чтобы свару затеять или нас арестовать вы заявились, пан Кшиштоф, — постарался заставить князя ответить на главный вопрос теперь уже Сапега, — тогда для чего вы пришли к нам?

— Чтобы понять, — ответил князь, и яснее не стало. — Как вы, пан Лев, и как мой племянник я имел честь общаться с тем, кого вы прочите в вожди своего заговора. Даже не в вожди, а как живое знамя его, фигуру, которую в случае неудачи можно будет подкинуть нашему величеству. Весьма удобную фигуру, смею заметить, ведь его величество дважды получал от этого человека такие серьёзные щелчки по носу, что получил прозвание битый король. Провалится ваша затея, так вы откупитесь головой дважды победителя под Смоленском и под Москвой.

— Но если ты знаешь о нашей затее, кузен, — осторожно заметил Януш Радзивилл, — то отчего не велишь заковать нас в железо? Уверен, даже того, что ты знаешь, достаточно, чтобы всех нас подвергли строгой банниции, а земли наши отошли бы тебе.

— Ей-богу ты, кузен, иногда рассуждаешь, как купчишка, — рассмеялся князь Сиротка. — Мне довольно и моих земель, чтобы желать ещё чьими-то прирастать. Но не будь в этом деле замешан ты, кузен, да не втяни ты в него ещё и Кшиштофа, быть может, я пришёл сюда с отрядом солдат и заковал кое-кого в железо, чтобы передать на суд короля и сената. Да только банниция или хуже того казнь тень на весь наш род бросят, а в Короне только того и ждут, чтобы разорвать нас на куски окончательно. А вместе с Радзивиллами падёт и Литва.

— Пышно речешь, пан Кшиштоф, — ответил ему вместо Януша Сапега, — гладко стелешь, да только каково оно спать будет?

— Спать всем нам будет очень жёстко, — отбросив всякий намёк на ёрничество, ответил Радзивилл-Сиротка, — ибо то, что вы тут затеяли, привести может нас прямиком на плаху. Да только выбора теперь не осталось.

— Отчего же, — удивился младший Кшиштоф Радзивилл, — можно ведь разойтись прямо сейчас как будто ничего и не было. Прав ты, дядюшка, всех нас эта дорожка на плаху привести может. Потому резон у нас молчать обо всём.

— Поздно, Кшиштофек, — назвал племянника уменьшительным именем, будто тот неразумное дитя, Кшиштоф Радзивилл старший, — донесут. А нашему величеству только того и надо, чтобы подвернуть весь наш род банниции и отобрать земли и богатства себе в казну. Сразу деньги на новую войну за московский престол появятся, а заодно в Литве более не останется тех, кто мог бы сопротивляться его власти.

Тут Сапега мог бы и поспорить, но не стал. Для чего разводить пустые свары с союзником по нелёгкой борьбе, которая вот-вот перерастёт в «горячую» фазу.

— Ты ворвался к нам, кузен, — обратился к Кшиштофу старшему Януш Радзивилл, — наговорил сорок сороков, а смысла в твоих пышных речах ни на грош медный. На главный вопрос ты нам так и не ответил.

— Отвечу, — хитро глянул на него кузен, — когда вы поделитесь мнением о том, кого знаменем своим поставить желаете. Я видел его своими глазами, беседовал, как и с вами, и мнение своё о нём имею. Но хотел бы сперва ваше узнать, вельможные паны.

Не удержался всё же старый интриган, проехавший половину мира, и подпустил в голос иронии. Назвал равных ему не только по королевским законам, но и по старым укладам собеседников вельможными панами, как будто он был простой шляхтич, чьё мнение недорого стоит.

— Человек он вроде бы мудрый, — не попался на его уловку и принялся рассуждать трезво и многоречиво Сапега, — но иногда наивней ребёнка. Даже неясно как он битвы выигрывал с таким характером. Однако победы его говорят сами за себя.

— Быть может, за ним всегда кто-то стоял? — предположил молодой Кшиштоф Радзивилл. — Направлял его, оставаясь в тени.

— Я даже представить себе не могу, кто бы это мог быть, — покачал головой Сапега. — Да и на пиру у меня он был один, и столкнувшись с родичем своим показал себя истинным шляхтичем. Отказался миром решить, требовал от того извинений, а после прикончил у всех на глазах, как будто казнил за предательство предка.

— Истинный московский дикарь, а не шляхтич, — заметил Ходкевич.

— Может и так, — не стал спорить с ним Сапега, — но кто лучше него подойдёт нам, пан гетман? Он отлично умеет воевать, чему я сам был свидетелем, зато в политике сущее дитя, иначе не оказался бы здесь.

— Как-то слишком уж хорошо получается, — засомневался князь Радзивилл Сиротка. — Я говорил с ним, и не могу поддержать вас, пан Лев, он не такое уж дитя в политике, разговор поддержать умеет, как и гнуть свою линию. Однако на большее его и правда не хватает, но это простительно, он ведь ещё очень молод. Да и политика при московском дворе — это вовсе не то, что у нас. Там все грызутся за место поближе к трону и царю, как и во всякой восточной деспотии, у нас же король лишь ещё один игрок на этом поле, причём вес иногда имеет поменьше иных.

Тут он имел в виду, конечно же, себя.

— Об этом я и говорю, — согласился с ним Сапега, — сейчас он дитя, но учится быстро и шагать привык широко.

— И вы, панове, уверены, что сможете его шаги укоротить, коли придётся? — поинтересовался у них Ходкевич.

С самого начала идея с московитским князем, который должен был пускай и формально возглавить их, не нравилась гетману. Он не признавал военного таланта молодого князя, считал втайне все его победы результатом просчётов Жолкевского и прочих командиров и безумной самонадеянности польских полководцев, не ставивших московскую армию ни в медный грош. Однако не верил гетман и в то, что этого юнца удастся использовать исключительно как знамя либо козла отпущения в случае неудачи. Московитский князь слишком хорошо понимает всю слабость своей позиции и вряд ли даст кому бы то ни было сделать себя марионеткой, как хотят спевшиеся уже Радзивиллы и Сапега.

— Зачем же укорачивать, пан гетман, — рассмеялся, вернувшись к прежнему лёгкому тону князь Сиротка, — достаточно только направить эти шаги в нужную нам сторону. И тогда чем шире он будет шагать, тем нам лучше, пускай бы даже до самой Варшавы.

— Вот, к слову, — заметил Сапега, — направить его будет, как мне кажется, не так-то просто. Он ведь по приказу своего царя отправился к нам, хотя легко мог пренебречь им и даже захватить трон. Однако в очередной раз послушался своего правителя, хотя и был оскорблён им. Я сам говорил со шляхтичами, которых московиты усадили за пиршественный стол по случаю победы, и они говорили об унижениях, которым подверг его царь. Публичных унижениях.

— Я тоже говорил кое с кем их них, — кивнул Кшиштоф Радзивилл-Сиротка, — и могу сказать, что он московит до мозга костей. Царь, каков бы он ни был, для него мерило всего, и он безропотно примет от него и милость и самую горькую опалу. Такими сделал их дед тирана, который всех в Московии объявил своими холопами, покончив со всякой вольностью, какая только оставалась в этой дикой стране. Он начал строить истинную империю по образцу монгольской и тиран закрепил это дело. Все, кто хотел хоть какой-то вольности, бежали к нам в Литву, остались же те, кто готов бы признать себя холопами царя.

— Так что же, дядюшка, — снова высказался младший Кшиштоф, — выходит, не выйдет у нас поставить его во главе?

— Отнюдь, — покачал головой Радзивилл-Сиротка, — и пан Лев, уверен, о том же думает, что и я. Как и старший брат твой Януш. Да и пан гетман тоже. Что скажете, панове?

— Поставить его в такие условия, что отказаться он не сможет, — произнёс Сапега, делясь со всеми своим мнением, чтобы после не оказалось, что каждый думал о своём. — Вы ведь на это так усиленно намекаете, пан Кшиштоф, не так ли?

Тот кивнул в ответ, и кивками поддержали его Ходкевич и Януш Радзивилл.

— Но как это сделать, панове? — спросил сразу у всех молодой Кшиштоф.

— А вот для этого, — усмехнулся Радзивилл-Сиротка, — с нами пан Лев Сапега герба Лис.

Этими словами он ясно дал понять, что включает себя в состав заговорщиков и готов идти с ними до конца.

[1]Завиша Чёрный из Гарбова герба Сулима — польский рыцарь и дипломат первой половины XV века. Символ рыцарства и благородства

[2]В 1427 году Голубацем овладел турецкий султан Мурад II. Опасаясь усиления его позиций на Балканах, венгерский король Сигизмунд отправил в 1428 году на освобождение крепости многотысячное войско венгров, валахов, поляков и итальянцев. Осада крепости не увенчалась успехом, во время неё сложил голову прославленный рыцарь Завиша Чёрный

[3]Сапега имеет в виду битву при Александровской слободе, которая во время опричнины была второй столицей Русского царства, после того как туда уехал из Москвы Иван Грозный

[4]Тут Сапега заблуждается, потому что стольником князь Скопин-Шуйский стал при Борисе Годунове, при Фёдоре Иоанновиче он был новиком и служил рындой при царском дворе

[5]В Польше мечником (лат. ensifer, gladifer, armiger (армигер — «несущий оружие или доспехи»), пол. miecznik) называлось также должностное лицо, в обязанности которого входило носить перед королём меч, знак монаршей власти

Глава 7

Тень Витовта

К тому что Рождество в православной церкви и у католиков наступает в разные дни, я привык ещё в прошлой жизни. Верующим никогда не был, так что праздник этот никогда не отмечал и на службу, само собой, не ходил. Теперь же всё изменилось, для князя Скопина Рождество наступит позже на десять дней, потому память его мало что не бунтовала. Однако в католический собор я идти всё равно не собирался, да и звали меня не туда, а только на бал. Про себя решил, что в обратный путь отправлюсь после православного Рождества, что позволило примирить себя с теми остатками личности князя, ещё остававшимися где-то во мне. Очень и очень глубоко, однако иногда и они давали о себе знать.

Время до рождественского бала тянулось удивительно долго. Делать в Вильно мне было нечего — не совершать же конные прогулки и городу в самом деле. И поговорить особо не с кем. Дворяне мои были людьми простыми и предпочитали подходящие их натуре развлечения, принимать участие в них я права не имел. Оставалось только с Зенбулатовым звенеть клинками, но выматывающие тренировки довольно быстро наскучили.

Поселили нас на Московском дворе, расположенном в двух шагах от ратуши. Выйдя оттуда, я едва успел в санях устроиться, как пришлось выбираться. Молодой Кшиштоф Радзивилл, ехавший верхом рядом с моими санями, рассмеялся и пригладил усы прежде чем спешиться. Да, выглядело это наверное довольно смешно, этакий московский боярин и пары шагом сам не ступит, только в санях. Я усмехнулся ему в ответ и мы вместе вошли на просторный Московский двор.

До войны, объявленной Сигизмундом Русскому царству, здесь располагались склады и лавки купцов, торговавших с Литвой. Однако когда война грянула, большая часть их предпочла покинуть враз ставший неуютным враждебный город. Осталась только горстка новгородских купцов, кичившихся своей независимостью. Их не трогали, оставив возможность для торговли с нами, пускай и только через Новгород. Как говорится, война войной, а деньги терять никто не хочет. Особенно последние.

Смотрели на меня новгородцы без приязни, ведь именно я подписал от имени царя договор с Делагарди, действовавшего по поручению своего короля, по которому Великий Новгород отходил Швеции. Нам выделили отдельный дом из пустующих и даже слуг кое-каких. Те и рады были кухарить и убираться, ведь деньги у меня водились, а после отъезда московских купцов работы и соответственно заработка у слуг стало куда меньше. В другие дома «московских прихвостней» теперь не брали. Я помнил слова Сапеги о наушниках, и потому старался при слугах ни о чём важном разговоров не вести. Да и с кем вести эти разговоры — с Зенбулатовым, что ли? Тот был отличный рубака и смелый воин, но не более того, поверять его в какие-то политические тонкости я бы не стал. Да и самому Зенбулатову этого не надо, уж от чего, а от политики он был далёк.

Вот так и вышло, что я остался один. Никогда прежде не был я предоставлен самому себе. В Москве были жена и мама, с которыми всегда можно словом перемолвиться, или съездить в гости к кому, если дома не сидится. В походе на сон и еду время выкраивать порой приходилось, о праздности мирного времени остаётся только мечтать. По дороге сюда я проводил время в беседах с Потоцким, так что скучать не приходилось. А вот теперь оказался совсем один, наверное, впервые с тех пор как окончательно пришёл в себя.

Прежде скучать не приходилось, и мне теперь это откровенно не нравилось. Поэтому я едва ли не дни считал до Рождества, радуясь, что оно наступит здесь раньше. Однако когда до бала осталось всего-ничего и слуги уже готовили мой костюм, а Зенбулатов порывался обсудить, как лучше ехать в ратушу — на санях или верхом, мне вдруг стало страшно. По-настоящему страшно, как перед битвой — перед Клушиным, Смоленском, Коломенским. Большим сражением с сильным противником.

Бал в ратуше — это не частная беседа с Сапегой и не торжественный обед в честь моего приезда. Здесь соберутся все магнаты, все хоть сколько-нибудь значимые представители шляхты Великого княжества Литовского, и я стану их законной добычей. Придётся вручать царские письма, разговаривать со всеми этими канцлерами, гетманами и прочими подскарбиями.[1] Уж лучше самому саблей махать в безумной конной сшибке, нежели вести словесные баталии с этими господами. Я ведь и при московском дворе не особенно в политике разбирался, как и сам князь Скопин, который из-за того, что не захотел лезть во все интриги и лишился в итоге жизни. Опыт его не давал мне расслабляться ни на секунду, потому что всякий на этом балу будет моим врагом. Пускай не лично, но врагом государства и государя, которому я служу, несмотря ни на что. И тут в любой чаше может быть яд, который отправит меня на тот свет, как говорится, с гарантией.

Я ведь даже послом официально не являюсь, и все иммунитеты, которые принято даже в этот век худо-бедно соблюдать, на меня не распространяются. Официально я в Литву отправился за тем, чтобы проследить за выплатой выкупа отпущенными пленниками. Никаких посольских грамот у меня нет, и никаких переговоров вести меня никто не уполномочивал. Я здесь нахожусь, как частное лицо, и потому внезапная смерть моя не уронит престижа Речи Посполитой, а ухудшить отношения между нашими государствами просто не выйдет — мы и так воюем, куда уж дальше портить-то.

И всё же малодушно всё бросить, и уехать обратно я не мог. Совесть, от неё никуда не денешься. Поэтому надо будет одеться в лучшее и отправиться верхом в ратушу на бал. Ну а после него как можно скорее домой. Что-то чует моё сердце, там не всё ладно. Новости до Московского двора доходят, конечно же, с сильной задержкой и делиться ими новгородские купцы не особо желают. Вот только кроме самих купцов есть и челядь, а с ними мои дворяне не гнушаются переброситься словцом-другим, особенно с молодками. Да те и рады поболтать. Литовцы относились к русским и тем из местных, кто пошёл служить на Московский двор едва ли не враждебно, а тут такая возможность. Дворяне же у меня как на подбор крепкие усачи и порассказать о недавней войне могут такого, что у молодок кровь в жилах стынет. До таких рассказов многих из них охочи. Ну и сами поболтать девицы любят, выбалтывая зачастую то, что их хозяева хотели бы оставить при себе, не делясь этими сведениями со мной. Ну а Зенбулатов расспрашивал по утру дворян моего отряда и докладывал мне обо всём.

Так я узнал, что мой друг Якоб Делагарди ушёл-таки на север, брать то, что обещано было его королю. Царь Василий отправил в Новгород воеводой Граню Бутурлина, а тот не стал удерживать город, вывел войска, дав шведам захватить его практически без потерь. Василий же напоследок сумел почудить, ограбив все лавки и дворы, до которых сумел добраться, под предлогом, что не он, так шведы их обдерут до нитки. Тем, у кого он отнимал добро, наверное, было всё равно, как и самому Гране. Боярин Иван Никитич Большой Одоевский, кто был воеводой до прихода Бутурлина, и митрополит Исидор вместе с отказавшимися уходить ратными людьми заперлись в кремле, однако обороняться от занявших город шведов им было просто нечем да и некому толком. Бутурлин же возвращаться не собирался. Поэтому Одоевский пошёл на переговоры с Делагарди и вскоре тот уже владел всем городом и окружавшими его землями.

— Говорят, свейский король новгородскую землю себе забрать хотел, — рассказывал Зенбулатов, — да Яков отговорил его. Теперь Новгород как прежде было сам по себе, а великим князем в нём королевич свейский Кароль.

Я не держал зла на Делагарди. С самого начала этой странной дружбы, завязавшейся между русским князем и шведским генералом, князь Скопин понимал, ему придётся скрестить шпаги с Делагарди рано или поздно. Конечно, если получится одолеть ляхов и воров. Нам это удалось, так что ждать встречи с Якобом осталось недолго. Так я думал тогда, в Вильно, слушая рассказ Зенбулатова.

Но вот и Рождество. Пришла пора принимать бой — самый сложный из тех, что были в моей жизни. С помощью Зенбулатова я оделся в лучший костюм, перепоясался широким кушаком, поверх которого надел пояс с палашом — царёвым подарком. На опашень накинул соболью шубу, невольно вспомнив Делагарди, который хотел подарить такую же Жолкевскому после Клушина. Нацепил шапку и отправился на двор.

Сани закладывать не велел. Тут пешком пройтись пяти минут хватит, нечего играть в боярина. Слишком уж хорошо помнил я ироничную усмешку Кшиштофа Радзивилла. Мы в Зенбулатовым и парой выбранных им дворян из моего отряда верхами отправились к ратуше. Дворяне мои и Зенбулатов щеголяли лучшими нарядами, какие только были при них. И конечно же все в роскошных шубах, правда, не собольих — такие им не положены, но и чернобурые лисицы в цене, хотя давали за них, конечно, не такие баснословные деньги, как за соболя и полностью чёрных лисиц. Когда уже вышел на двор, Зенбулатов подал мне саадачный набор, прямо как перед ночной вылазкой врага во время Московского побоища. Сегодня мне из лука стрелять, конечно, не придётся, однако без саадака русскому князю показаться на люди — это считай чести урон.

Вот такие красивые подъехали мы к виленской ратуше. На ступенях её уже стояло прилично слуг прибывших ранее литовских вельмож. Я, как князь, конечно, припоздал — являться вовремя, как подсказала мне память Скопина-Шуйского, было бы дурным тоном. Князя должны ждать все, кроме государя, само собой, но сегодня особ такого калибра в ратуше не будет. Так что можно и припоздать.

Я первым спешился у ступеней ратуши. Кинул поводья за спину, кто-нибудь из моих людей обиходит скакуна, об этом я не беспокоился. Вместе с остальными поднялся по ступеням. В дверях нас встречал обходительный слуга в ливрее, который непрестанно кланялся и так и норовил попросить прощения у вельможного пана князя. Слуги, подчинённые ему, приняли у нас шубы, смели с наших сапог снег и старший лично проводил до самого входа в большую залу ратуши. Пара крепких драбантов, одетых в литовское платье и вооружённых церемониальными бердышами с почти гротескно большими лезвиями, отворили перед нами двери.

Стоило переступить порог, как рядом грянул об пол жезл герольда, и тот зычным голосом буквально на весь зал объявил о моём появлении.

— Князь московский Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, — гремел герольд, — с малой свитой дворян!

Да уж, войти незамеченным и тем более неузнанным на бал никак не получится.

Зал, наверное, занимал добрую половину всей ратуши, если не больше. Он и в самом деле был большим, а истинные размеры его скрывали плотные портьеры на стенах и столы, расставленные покоем так, чтобы длинные параллели находились как можно ближе к ним. В центре же оставалось открытое пространство, видимо, предназначенное для танцев. Танцевать мне точно не придётся, я просто не умею. И память князя тут выручить не могла. Не было принято в Русском царстве публично танцевать. Вроде для бала, что устраивал самозванец князь брал уроки у какого-то немца, ибо таков был приказ Лжедмитрия (вот только тогда никто его самозванцем и вором не звал, конечно, и приказы его исполняли как царские), да только за прошедшие годы всё повыветрилось.

Я думал мы в своих русских нарядах будем выглядеть натуральными белыми воронами на этом балу. Однако тон здесь задавали весьма похожие на наши литовские костюмы, в которые обрядились магнаты. Опашни, хотя и другого кроя, вместо вошедших в моду делий,[2] жупаны вместо кунтушей. Да и в немецком платье почти никто не ходил, даже виленский воевода и тот щеголял роскошным литовским костюмом, а на пояс прицепил саблю вместо длинной тонкой шпаги.

И снова он вместе с каштеляном, на правах хозяев, первыми подошли ко мне. Мы церемонно раскланялись, и князь Радзивилл сердечно поблагодарил меня за то, что не стал пренебрегать его приглашением.

— Поднимитесь за наш стол, — пригласил он меня, — откушаем, чем Господь послал.

Он сам проводил меня за стол, усадил по правую руку от себя. Рядом устроился немолодой уже магнат с седыми усами и почти так же как у меня коротко остриженными волосами, только на самой макушке оставался невысокий «ирокез», как назвали бы такую причёску в моё время. Радзивилл сам представил его мне.

— Великий гетман литовский Ян Кароль Ходкевич, — сообщил он мне.

Я вежливо кивнул ему и тот ответил таким же кивком. Ходкевич, о котором я помнил, что он вёл польское войско на выручку блокированным ополчением интервентам и потерпел поражение в битве, внимательно изучал меня, ничуть не скрывая своего интереса.

— Рад увидеть лично столь прославленного полководца, — проговорил Ходкевич.

— Вы так долго глядели на меня, пан гетман, — усмехнулся я, — думали, я буду повыше ростом?

— Постарше годами, — сразу же нашёлся Ходкевич, который явно не привык лезть за словом в карман. — Однако как и говорили о вас достойные господа, вроде пана великого канцлера, вы, князь, и в самом деле бойки на язык.

— Не только языком князь болтать умеет, — заметил со своего места, не так далеко от нас, Сапега, — но и саблей.

— Да уж, — кивнул Ходкевич, — ведомо мне, что ради чести своей он родича не пощадил.

— То был суд божий, — ответил я, — и Господь рассудил так, что я остался на ногах, а противник мой лёг в землю. И не за свою честь дрался я с ним, но за честь всего рода моего, кою попрал перемётчик Иван Губка.

Я намеренно не стал звать перебежчика по фамилии, отрицая само родство, пускай и дальнее с ним и убитым мною его внуком.

— Бежать о тирании безумца, — заметил Ходкевич, — не грех, но единственно лишь благоразумие.

— Пан гетман, — обратился я к нему, глядя прямо в глаза, — ежели ты не желаешь прогуляться со мной на двор, так не говори больше дурного о царях наших. Какими бы ты ни считал, ругай их, хвали, но когда я, русский князь, чей отец стоял за царя на стенах Пскова против короля Батория и город отстоял, того не слышу. Оскорбление имени своего пропустить мимо ушей я могу, оскорбление рода или, паче того, государя, нет.

— Давайте погасим сей пожар, — тут же поднялся с места Сапега, — здравицей нашему гостю.

Он поднял наполненный вином кубок, и все за высоким столом поднялись на ноги вслед за ним.

— Здравицу пью, — провозгласил Сапега, — доброму гостю нашему, князю московскому Скопину!

Добавлять вторую часть фамилии великий канцлер благоразумно не стал. Конечно, все знали, что я царёв родич, да только напоминать о том всем собравшимся в большом зале виленской ратуши явно не стоит.

А когда все выпили до дна, виленский каштелян, Иероним Ходкевич, хлопнул в ладоши и выкрикнул:

— Музыка!

До того я и не замечал музыкантов. Они негромко наигрывали что-то, не мешая гостям вести беседы и поднимать здравицы. Однако теперь ударили по струнам, выдули из дудок, флейт, жалеек первые ноты, и после короткого вступления запел сильный голос.

— Едзе Вітаўт па вуліцы, — выводил он. — За ім нясуць дзве шабліцы.

И тут же хор грянул:

— Слаўся князь Вітаўт, Гаспадар на Літве!

Я понимал слова с пятого на десятое, но ухватить основной мотив, надеюсь, смог. Пели о легендарном князе Витовте, который подошёл к кошевому с парой сабель, стукнул оземь подкованным сапогом и потребовал готовиться, что называется, бронно и оружно, а кош[3] в ответ выпалил из самопалов и прокричал в ответ «Слава, слаўны княжа! Вораг ў полі косцю ляжа!». Каждый короткий куплет песни заканчивлся «Слаўся князь Вітаўт, Гаспадар на Літве!».

Язык, особенно в песне я понимал не очень хорошо, хотя и доводилось мне слыхать очень похожий. Так говорили в моё время белорусы, переговариваясь между собой. На том же языке говорили и здешние жители, даже магнаты, но снова только между собой. Со мной они разговаривали на современном мне русском, который пускай и сильнее походил этот язык, но всё же отличался.

При последних аккордах все поднялись и осушили чары за князя Витовта. Когда сели обратно, я обернулся к Ходкевичу.

— После Люблина эта песня, наверно, не особенно в чести в Речи Посполитой, — заметил я.

— На том сейме её вовсе запретить хотели, — ответил гетман, — как и само слово Литва.

— Вот против чего протестовал своим отъездом наш дед Николай Радзивилл, прозванный Рыжим, — со своего места добавил князь Януш.

— Из-за чего владения наши теперь лежат не только в Великом княжестве, — усмехнулся Кшиштоф Радзивилл Сиротка, — но в Коронных земля.

— И всё же там удалось отстоять хоть какую-то независимость, — вмешался Сапега, — вот только оставили нам очень мало.

— А за то, что оставили, — мрачно бросил Радзивилл Сиротка, — благодарности требуют от нас. Будто б мы по гроб жизни за то обязаны, что оставили нам хоть малость литовских вольностей.

— Речи ваши, панове, — покачал головой я, — крамольные. И будь я подданным Жигимонта обязан был бы донести на вас. Не делом так словом измену вы тут речете.

— Да хоть сейчас поезжай в самую Варшаву, вельможный князь, — рассмеялся Януш Радзивилл. — Крамола на литовской земле оттуда всегда нашему величеству видится.

— Не для того приехал я к вам, чтобы речи изменные против вашего короля слушать, — гнул своё я, — но для того, чтобы мир с вами заключить.

Я сделал знак Зенбулатову, чтобы подал ларец с письмами от царя, но гетман остановил меня.

— Не на пиру же, пан Михал, — усмехнулся он, — не при всём честном народе, ей-богу. Сейчас время танцев, а после как умаются все за столами, так мы отойдём все разом и побеседуем в более удобном месте. Там ларец и откроете.

Я кивнул, признавая его правоту.

Радзивилл Сиротка на правах хозяина снова поднялся, и мы последовали его примеру. Но теперь он не стал провозглашать здравицы, а кивнул одному из немногих одетых в европейское платье, и громко произнёс:

— Танцмейстер, павана![4]

Тот раскланялся и принялся устраивать танец, объявленный виленским воеводой.

— Прошу простить, но нам с паном каштеляном придётся открыть танец, — скорее всего для меня, хотя обращался вроде бы ко мне всем сразу, сказал князь Радзивилл.

Я почти не следил за танцем, погрузившись в размышления о том, что происходит на балу. Ясно, что меня взвешивают и оценивают, вот только для чего, пока непонятно. Ясно одно, всё решится на той встрече, о которой упомянул Ходкевич, быть может, мне всё же удастся добыть для Русского царства столь нужный сепаратный мир с Литвой. Здешним магнатам ещё одна разорительная война их короля поперёк горла. С них будут требовать денег, солдат, фураж, провиант, а всю выгоду приберёт к рукам именно король, магнатам же не достанется ничего или настолько мало, что это не окупит выжатых из них денег. Это даёт мне шанс. Вот только недавний разговор с Радзивиллом Сироткой и виленским каштеляном Иеронимом Ходкевичем не давал мне покоя, особенно после откровенно крамольных речей, что я услышал от них сейчас. Иероним Ходкевич даже произнёс слово рокош, хотя и в ироническом тоне, но всё же — такими словами не разбрасываются. Вот сиди и думай, что ждёт на приватной встрече с магнатами. Так нужный Русскому царству мир или… Какой будет альтернатива я представить себе, честно говоря, не мог.

За паваной последовал парный к ней танец гальярда.[5] Это объяснил мне Лев Сапега, на время отсутствия других пересевший поближе ко мне.

— После гальярды князь вернётся, — заверил меня Сапега. — Это быстрый танец, а он уже немолод, ему такие плясать тяжеловато. Обязательно вернётся за стол, отдышаться и выпить вина.

За названной гальярдой, танцем и вправду быстрым, я наблюдал с интересом. Совсем уж неюный Радзивилл Сиротка ловко отплясывал все его замысловатые па, чем вызывал у меня неподдельное уважение. Однако вернувшись своё место за столом, он едва ли не плюхнулся на стул. Слуга тут же наполнил его бокал, и мы все выпили без тоста. Иероним Ходкевич тоже человек немолодой всё же держался получше, а вот по Радзивиллу видны были все прожитые им годы.

— Не по годам мне уже гальярда, — выдал он, осушив залпом бокал, слуга тут же снова наполнил его, но теперь уже пил князь Сиротка куда осмотрительней. — Так и к Господу на свидание отправиться раньше времени можно.

Был он бледен и пару раз, когда ему казалось, что никто не смотрит, украдкой массировал себе грудь слева. Видимо, сердце пожилого уже человека плоховато перенесло быстрый танец.

Теперь уже никто из-за нашего стола не отправлялся танцевать. Но и разговоры велись обычные застольные. Меня расспрашивали о московском житье, о каких-то дальних родственниках, что жили в Русском царстве. Отдельно Лев Сапега поинтересовался судьбой своего двоюродного брата.

Я давно ждал от него вопроса о Яне Петре, но великий канцлер не спешил мне задавать его в Гольшанском замке. Дождался, так сказать, официальной встречи.

— Он оправился почти от раны, — ответил я, — когда я покидал Москву. Ходил по двору вполне уверенно. У меня есть письмо от него вам, Лев Иваныч, — я продолжал называть Сапегу по имени-отчеству и тот ничего не имел против, хотя сам звал меня паном Михалом, как остальные. На это я по его примеру внимания не обращал. — Оно в том же ларце.

— Но какова будет его судьба? — настаивал Сапега.

— Это уже царю решать, — честно ответил я. — Брат ваш, Лев Иваныч, гетманом был у вора, о том без всякого розыска известно. Я сам с ним дрался под Дмитровом, когда он Троице-Сергиев монастырь осаждал со знаменем воровского царька. За такую крамолу против государя прямая дорога в Сибирь. Но отправить туда его только государь и может, а вот захочет ли, то Господу да государю ведомо.

— Я подготовлю письмо, — заявил Сапега, — в нём попрошу за брата, дабы вернули его в Родину. Выкуп готов платить немалый за него.

— Письмо то государю доставлю, — кивнул я, — но ежели война будет меж Русским царством и Литвою, то ответа ждать долго придётся. Быть может, и не отправится Ян Пётр в Сибирь, но и вернётся домой лишь когда перемирие подписано будет. Не ранее.

Сапега кивнул в ответ, признавая правоту моих слов.

И вот прошло время пустых разговоров. Гости бала танцевали один танец за другим, при этом польские и литовские костюмы мужчин контрастировали с европейскими платьями женщин, в традиционном для Польши и Литвы не пришла ни одна из них. Кто постарше оставались за столами и отчаянно спорили о чём-то, осушая один за другим кубки с вином или мёдом. Кое-кто уже набрался настолько, что мирно спал, уткнувшись лицом в скатерть. Иных из них забирали личные слуги, но те что победнее, видимо, так и останутся спать за столами. Проснуться им, видимо, предстоит на полу, благо тот устлан толстым турецким ковром, на таком и зимой спать можно.

— Панове, — пригласил нас гетман Ходкевич, — поздно уже, пора бы нам отойти да переговорить кулуарно.

Внутри меня пробрал холодок, как перед схваткой. Такой всегда появляется прямо перед тем, когда мне приходилось самому брать в руки саблю и идти в бой. В атаку прямиком на вражескую кавалерию или ощетинившуюся словно ёж пикинерскую баталию. Меня осмотрели, оценили и теперь предстоит настоящий разговор. Тот, ради которого царь Василий отправил меня сюда, а это уж точно потяжелее конной рубки с гусарами. Там за каждым словом следить не надо, знай себе бей-руби, пока можешь, да не дай себя рубануть или концежом приласкать. Всего-то делов, а тут думать надо, что куда сложнее.

Оставив большую залу, все мы, кто сидел за верхним поперечным столом, прошли вслед за Ходкевичами, гетманом и каштеляном, в существенно меньших размером комнату. Стола здесь не было, только стулья по числу присутствующих, а одну стену до середины занимал здоровенный камин, где жарко горело пламя.

— Кшиштоф, — обратился к младшему брату Януш Радзивилл, — последи за дровами.

Слуг никто не это собрание не допустил, и потому самому младшему, за исключением меня, годами Кшиштофу Радзивиллу пришлось брать на себя роль истопника. Он ничего не сказал, но по лицу его видно было, такое поручение князя его уж точно не обрадовало.

Зенбулатов, само собой, остался в общей зале, но прежде чем войти сюда, я забрал у него ларец с письмами. На Московском дворе остались лишь адресованные краковскому каштеляну Янушу Острожскому. Тот на бал в Вильно не приехал, прислав, как сообщил в самом начале его Радзивилл-Сиротка, свои извинения и заверения в любви и уважении ко всем, кто будет на этом балу.

— Пришло время, — первым поднялся я, опередив даже расторопного Сапегу, — вручить вам, панове, письма от моего государя. Не сочтите за оскорбление и примите их.

Я открыл ларец и подошёл сперва к расположившимся вместе Радзивиллам. Вручил письма с царскими печатями князю Сиротке и Янушу. Кшиштоф-младший никаких постов не занимал, так что ему грамоты не досталось, но это вполне понятно, вряд ли он на неё рассчитывал. После два письма с тяжёлыми печатями я передал Ходкевичам, гетману и каштеляну. И последнее письмо досталось Сапеге. Никто из магнатов и не подумал сломать печати и прочесть, что написали дьяки посольского приказа и к чему приложил руку сам государь. Всё самое важное по традиции будет сказано лично мной, как царёвым посланником, бумага же лишь закрепит сказанное.

— Панове, — снова не дав перехватить инициативу Сапеге, произнёс я, — Русскому царству нужен мир с Литвой. Если вы не окажете поддержку королю Жигимонту, когда он по весне двинется с войском на Москву, новый поход его будет обречён на провал.

— Разумно, — кивнул гетман Ходкевич, — Москва получит мир и провал военного похода нашего величества, но что получит Литва? Не поддержать короля в его походе, который одобрил сенат, это практически рокош, но зачем нам, литовским магнатам, ставить себя в подобные условия? Ради чего?

— А что получит Литва от похода Жигимонта на Москву? — поинтересовался я у него, и разом у всех присутствующих. — Что получила Литва от баториевых походов? Что получила Литва от осады Смоленска, а после похода на Москву? А много бы получила Литва в случае их успеха? Посадит Жигимонт на московский престол своего сына, что Литве с этого? Станет вместо двуединой Речь Посполитая триединой, наши бояре в сейме заседать станут. Думаете, польские сенаторы подвинутся или же вас, паны магнаты литовские, потеснят, как думаете? Много денег и крови будет стоить новая война Литве, но и успех её, коли будет сопутствовать он королю Жигимонту, не сулит ей ничего хорошего. Вот что получит Литва, коли откажется поддержать его.

Тут все долго молчали, оценивая сказанное мной. Надо сказать, заранее я речь не готовил, полагался на вдохновение и отчасти память князя Скопина. Говорил как перед боем, обращаясь к дворянам и детям боярским поместной конницы, которых вот прямо сейчас поведу в почти самоубийственную атаку на польских крылатых гусар. Как это было при Клушине или под Москвой. Всё же все в комнате, за исключением Сапеги, были людьми военными и вдохновенная речь моя зацепила какие-то струны в их душах.

— Отлично сказано, Михаил Васильич, — ответил мне Сапега, — вот только без прямого рокоша против Жигимонта, Литва не сможет уклониться от поддержки его похода. Король уже огласил универсалы[6] об экстраординарных налогах, которые пойдут на новую войну, и сенат на сей раз поддержал его. Если литовская магнатерия откажется платить, это будет равносильно мятежу, даже не рокошу, на который мы имеем право, но прямому мятежу против королевской власти.

— Люблинский сейм лишил нас вольностей и прав, — с искренним сожалением добавил князь Кшиштоф Радзивилл-Сиротка, — сделав Литву лишь придатком Короны Польской, а не верным союзником, как было до того.

— И что же, — спросил я у Сапеги, — по тем универсалам, кто больше заплатит за войну — Корона или Великое княжество?

Он ничего не ответил, да и не нужен мне был ответ.

— Всегда с нас три шкуры дерут, — вместо канцлера ответил Януш Радзивилл. — В Короне считают мы тут по серебру ходим да с золота едим. За все войны от Сигизмунда до Сигизмунда платила Литва, кровью и золотом.

— И всё же не подчиниться мы не имеем права, — стоял на своём князь Сиротка. — Альтернатива подчинению лишь одна…

Он не произнёс слова рокош, которое уже звучало не раз, однако оно, непроизнесённое, повисло в воздухе, будто призрак.

— Желаете сказать мне, панове, — как будто бы несерьёзно обратился к ним я, — что я на бунт против короля вас подбиваю.

— Битый король наш желает поправить свои дела за счёт новой войны, — решительно заявил Сапега, — да только не видит того, что этим ведёт Речь Посполитую к полному и окончательному краху. Даже если ему откроют ворота Москвы, удержать ваше царство ему не под силу. Владислав станет лишь марионеткой на троне, им будут крутить бояре, а права на польский трон он потеряет. Триединая монархия, которой, быть может, и грезит наше величество — лишь химера. Воплотить её в жизнь не выйдет никогда. Сенат не даст хотя бы и потому что, как верно сказали вы, Михаил Васильич, магнатам потесниться придётся, чтобы принять в свои ряды новых шляхтичей, русских.

— Шляхта и магнаты твёрдо стоят за свои золотые вольности, — поддержал его Януш Радзивилл, — и как в первое бескоролевье побоится, что нахватавшийся в Москве царских замашек Владислав станет вводить в Речи Посполитой московские порядки.[7]

— Сдаётся мне, панове, — произнёс я, — мы говорим об одном и том же, но я не понимаю вас. К чему вы ведёте?

— К тому, пан Михал, — уверенно заявил гетман Ходкевич, — что иначе как рокошем это противоречие не разрешить.

— А всякому рокошу нужен лидер, — поддержал его Лев Сапега.

И все собиравшиеся в комнате магнаты выжидательно уставились на меня.

Вот чего вы от меня хотите, вельможные паны! Сделать меня вожаком, знаменем своего мятежа, а в случае проигрыша — козлом отпущения. Красиво, ничего не скажешь. И ведь, уверен, за этим стоит Лев Сапега, нельзя же стать великим канцлером и не быть при этом первостатейным интриганом, вроде паука-тенётника, сидящего в центре своей паутины и плетущего, плетущего её мелкими движениями лап. Я почти въяве увидел этого паука с лицом Льва Сапеги. Но и остальные мало отличаются от него, разве что молодой Кшиштоф Радзивилл, да только он тут на вторых ролях при старшему брате и дядюшке. У тех-то не только титул, который формально ничего не значит в Речи Посполитой, но и немалые должности, а у него пока ничего вроде того же титула да кое-каких земель и нет за душой.

— Вы на меня намекаете, Лев Иваныч, — прямо в лоб, без малейшей вопросительной интонации в голосе, произнёс я. — Но я ведь молод ещё. Даже пан Кшиштоф, самый годами младший среди вас, меня лет на десять старше будет, если не поболе.

— Вы не один из нас, Михаил Васильич, — честно ответил Сапега. — Ни Радзивилл, ни Сапега, ни Ходкевич не может встать во главе рокоша, ибо тогда он станет рокошем Радзвиллов, Сапеги или Ходкевича.

— А какой же рокош вам надобен? — удивился я.

— Виленский, если вам угодно, — вместо него высказался Ходкевич, — или даже более того вселитовский.

— Литва скорее объединиться вокруг Радзивилла, Ходкевича или Сапеги, — возразил я, — но не вокруг чужака на вашей земле.

— Не стоит забывать, что вы, Михаил Васильич, князь из Рюриковичей, — заметил Сапега, — что роднит вас с великим князем литовским Витовтом.

Тут пришлось напрячь память князя Скопина, чтобы понять, что он имеет в виду. Однако тот был прилежным учеником и заучивал родственные связи между правителями государств и виднейшими родами назубок. Без этого, наверное, в те века представителю высшей аристократии было никак нельзя, что во Франции, что в Польше, что в Русском царстве.

С Рюриковичами великих князей литовских роднила дочь Витовта от второй жены Анны, Софья Витовтовна, жена великого князя московского Василия и мать Василия Васильевича, прозванного Тёмным, ослеплённого Дмитрием Шемякой и его присными Иваном Можайским и Борисом Тверским. Конечно, ветвь Скопиных-Шуйских даже близко не подходила к царской, однако даже такое эфемерное родство имело значение.

На самом деле сказанное Сапегой было просто чудовищной крамолой. Это уже не просто рокош — законное право всякого шляхтича на мятеж против короля, если оный шляхтич и его единомышленники считают свои права и золотые шляхетские вольности попранными тем самым королём. Нет, слова Сапеги это не рокош — это уже измена, потому что намёк на моё, пускай и дальнее, и эфемерное родство с Витовтом имеет куда более далекоидущие последствия.

— Вы моим именем желаете разорвать все унии с Короной Польской? — снова напрямик, как не привык, наверное, хитрый канцлер, поинтересовался я. — И посадить меня на престол в Вильне? — добавил я, не дав ему опомниться.

— Никто из нас не вправе претендовать на титул великого князя, — осторожно ответил Сапега, — ибо мы не в родстве с Гедиминовичами, в отличие от вас, Михаил Васильич.

Стать великим князем литовским — весьма заманчивая перспектива, вот только все эти сидящие в удобных креслах паны никогда не дадут мне реальной власти. Все они мечтают об одном, сделать меня своей марионеткой, чтобы плясал и болтал, что нужно им, когда они будут дёргать за ниточки. А если всё пойдёт плохо, то меня же можно будет и продать королю, потому что я чужак, ни с кем не связан, и более того присвоил себе титул, на который прав не имею. Тогда-то моё родство с Витовтом будет уже не в счёт. Красиво задумано, вельможные паны, да только я всегда могу отказаться, и уехать в Москву.

Но что ждёт меня там? Окончательная опала за невыполненное поручение от государя. А если и не она, так не мне, но всему Русскому царству по весне туго придётся. Сигизмунд снова пойдёт с великими силами, и литовские магнаты поддержат его деньгами и солдатами, ведь слухи и доносы об их собраниях до Варшавы доберутся точно, и они будут всеми силами демонстрировать лояльность королевской власти. Пускай Сигизмунд идёт на Москву, лишь бы на них внимания лишнего не обращал. А выдержит ли Русское царство двойную интервенцию сейчас, когда армия истощена Московским побоищем и была распущена без должной оплаты, когда шведы взяли Новгород и треплют наши северные земли, когда власть царя слаба как никогда, а в самой Москве только и ждут изменники-бояре. Очень сильно сомневаюсь, что выдержит. Даже мне тогда будет не под силу спасти Отечество, не чудотворец же я в конце концов. А значит надо соглашаться, вот только если все эти вельможные паны считают, что я стану играть по их правилам, стану удобной марионеткой и разменной фигурой в их игре с королём, то они очень сильно заблуждаются. Им, в отличие от своего государя, каким бы он ни был, я ничего не должен, и потому руки мои развязаны, я могу творить тут всё, что хочу. Как говорится, я здесь проездом, и на литовском престоле задерживаться не собираюсь. Моё место в Москве, рядом с царём, и никак иначе. Но если сейчас я могу послужить государю и Отечеству здесь, на литовской земле, так тому и быть.

Затеять смуту в стане врага — лучше не придумаешь. Даже если ничего из этой затеи не выйдет, и мы потерпим неудачу, а я расстанусь с головой где-нибудь в Варшаве, это уж точно сорвёт планы весеннего похода короля на Москву и подарит Русскому царству и моему дядюшке, по крайней мере, год мира с ляхами. Я на это очень сильно надеялся.

— Да и для вас, пан Михал, — поддержал Сапегу Януш Радзивилл, — это будет наилучший выбор. Вас не обласкали за победу над Жигимонтом под стенами Москвы, и за прежние тоже. Ваш государь и родич не спешит ценить заслуги тех, кто действительно верен ему и сражается за него. Но всё же вы не измените ни ему ни Отечеству вашему, коли примете венец великого князя литовского. Ведь не на Москву вы полки двинете, но на Варшаву для борьбы с общим врагом нашим Жигимонтом Польским.

Ох и гладко же стелет Януш Радзивилл, да жёстко спать будет, тут я уверен на все сто.

— И всё же слишком молод я, — снова попытался отказаться я, — кто же примет такого юного князя?

— Когда в его поддержку выскажется великий гетман литовский, — принялся перечислять Сапега, — великий канцлер литовский в моём скромном лице, виленский воевода и виленский каштелян, кто же посчитает вас, Михаил Васильич, слишком юным для княжеской короны?

Красиво подвёл — ничего не скажешь. Мол, без нас ты никто и звать тебя никак. Намёк более чем ясный, можно сказать, прямой.

— Что требуется от меня? — поинтересовался я.

До конца я ещё не решился идти на такой шаг. Я снова оказался на распутье, словно вернулся на несколько месяцев назад, во время триумфального возвращения в Москву после побоища с ляхами. Тогда я имел все шансы свергнуть дядюшку, запереть его в монастырь и самому надеть на голову шапку Мономаха. В тот раз я шанс свой на престол упустил, решил, что не нужна Русскому царству новая смута. Но литовской земле я ничем не обязан, как и всем этим Радзивиллам с Ходкевичами и уж точно ничем не обязан Сапеге, стоявшему, уверен, за амбициозным планом Сигизмунда, приведшего польского короля под стены Москвы. Здесь уж я могу куролесь как душе угодно — ничто не держит, что называется.

— Лишь высказать нам, собравшимся здесь, — ответил Ходкевич, — своё прямое и недвусмысленное согласие.

Я поднялся на ноги, окинул взглядом всех их, оставшихся сидеть. Лишь Кшиштоф Радзивилл-младший встал вместе со мной и чтобы сгладить неловкость, подкинул пару полешек в камин, после чего уселся обратно.

Честно говоря, чувствовал я себя прямо на как вступительных экзаменах. Сидит такая вот комиссия важных дяденек и тётенек, правду тут одним дяденьки, и смотрит на тебя. Давай, мол, покажи, на что способен, вьюнош, а мы поглядим на тебя и оценим подходишь ты вообще или лучше тебя в три шеи погнать.

— Я выражаю прямое и недвусмысленное согласие принять корону великого князя литовского по праву родства с князем Витовтом, — заявил я, стараясь одновременно смотреть им всем в глаза. — Но и от вас, панове, желаю получить гарантии.

— Какие же? — первым поинтересовался сметливый Сапега.

Я уселся обратно в своё кресло и обратился не к нему, а сперва к гетману Ходкевичу.

— Пан Ян Кароль, — сказал ему я, — вы отошлёте в Варшаву гетманскую булаву.

— Я уже в немилости? — удивился тот.

— Отнюдь, — покачал головой я. — Это будет знаком того, что вы отказываетесь от регалий, полученных от польского короля, потому как власти его над собой более не признаёте. А равно и остальные, панове, в грамоте об отказе исполнять решения Люблинского сейма, вы должны отказаться от своих должностей в Речи Посполитой. Потому что такого государства для нас больше нет.

Последняя фраза моя повисла в комнате, легла тяжким грузом на плечи всем собравшимся. Теперь, когда я произнёс её, прямо и недвусмысленно, как и хотел гетман Ходкевич, всем стал понятен масштаб нашего мятежа.

— Да, панове, — добавил я. — Ведь вы сами затеяли не просто рокош против королевской власти, на который имеете право, но настоящий мятеж. Вы ведь даже великими князем меня избрали, тем самым низложив Жигимонта. Отныне никто в Литве не должен звать его вашим величеством, ибо нам, — я сделал упор на этом слове, — он более не сюзерен.

— Справедливо, — первым пришёл в себя вовсе не Сапега, но Кшиштоф Радзивилл-Сиротка. — То, что мы затеваем рокошем уже не назовёшь, потому все слова князя Михаила, — обращение ко мне у него прозвучало несколько двусмысленно, — справедливы. В манифесте, который должны мы все подписать, надо отказаться от всех польских должностей и приложить к нему вашу булаву, пан гетман.

— Справедливо, — вслед за ним повторил Ходкевич, — вот только князя должен утвердить сейм. Без этого власть его не будет легитимной.

— Предлагаете ехать в Варшаву, — усмехнулся Сапега, — и созвать сейм по случаю отказа от решений, принятых в Люблине?

Просто так стать правителем нельзя. Даже если ты природный царь, каким были Иоанн Васильевич и сын его Фёдор. Даже у нас, в Русском царстве, нужно, чтобы тебя утвердил Земский собор, лишь после этого ты считался настоящим, принятым всей землёй, всем миром, правителем. В том, кстати, была одна из главных проблем моего царственного дядюшки. Не чувствовал он под собою страны, не на что было ему опереться, потому и поторопился он надеть шапку Мономаха и провозгласить себя царём всея Руси без Земского собора. За то и звали его боярским царём.

— У Литвы до Люблина был свой сейм, — напомнил ему Ходкевич, лишь слегка усмехнувшись шутке канцлера, — который и утверждал кандидатуру великого князя. Пускай уже тогда это была чистая формальность, однако это вовсе не значит, что так будет и теперь. Вторым манифестом мы должны созвать в Вильно вальный сейм, где подтвердить право князя Михаила на литовскую корону, и там же сформировать Раду, чтобы было кому проводить в жизнь решения великого князя.

— Но сейм имеет право созывать великий князь, — покачал головой Радзивилл-Сиротка.

— Раз мы манифестом будет низлагать Жигимонта, — тут же нашёлся Сапега, — то в Литве будет бескняжье,[8] что развязывает нам руки.

— И отдаёт бразды правления старику Войне? — невесело усмехнулся князь Сиротка. — Но я что-то не вижу воспитанника иезуитов, епископа виленского, среди нас.

— В Вильно есть не только Война, — осторожно высказался его младший брат. — Можно привлечь представителя другой церкви.

— Если ты про кальвинистов, — покачал головой его дядюшка (хотя родство их, наверное, столь же дальнее как и моё с царём Василием, однако углубляться в эти дебри никто не стал и я вслед за самим Кшиштофом-младшим считал князя Сиротку его дядей), — то их здесь слишком мало, да и своих епископов среди них нет, как я знаю.

— Но кроме кальвинистов и лютеран на литовской земле остались ещё православные, — вмешался Сапега. — В Вильно свой архимандрит Леонтий и вот к нему-то и стоит обратиться, тут ваш племянник, пан Кшиштоф, прав.

— Это уже попрание святой католической веры, — разочаровано покачал головой князь Сиротка, — и я против этого. Если вы желаете идти по этому пути и дальше, то без меня.

— Нам придётся самим определить интеррекса, который не будет духовным лицом, — предложил Ходкевич. — Епископ Война, как верно сказал пан Кшиштоф, никогда не пойдёт с нами против короля, особенно если во главе будет православный князь. Но и за православным примасом никто не признает власти интеррекса. Нам остаётся лишь одно — сломать эту традицию на корню и предъявить всем литовского интеррекса, лицо светское.

— И кто же по вашей мысли, пан гетман, может им стать? — тут же поинтересовался к него князь Сиротка.

После того как объявил всем этим панам о своё решении принять из их рук великокняжеский венец, я всё больше помалкивал. Пускай думают, что всё решают сами. Тем более что пока мне и вмешиваться не приходилось. Они уже готовы были столкнуться лбами, да так что искры во все стороны полетят. Вот только мне этого не надо. Если мятеж погрязнет в спорах между его лидерами, поражение его неизбежно и лично моя судьба вполне может оказаться весьма печальной. Если сейчас эти двое не договорятся, и князь Сиротка попросту покинет собрание, можно расходиться, а мне лучше сразу прыгать в сани и мчаться к границе. Дома, даже в опале, выжить будет проще.

— Лишь двое из нас могут стать претендовать на этот чин, пан Кшиштоф, — уверенно ответил ему Ходкевич. — Без лишней скромности скажу, что это я и вы, пан. Ибо кто кроме великого гетмана литовского и воеводы виленского может брать бразды правления княжеством после низложения монарха.

— И вы готовы принять на себя эту ношу? — иронически глянул на гетмана князь Сиротка.

— Быть может, мне выступить судьёй в этом вопросе, — предложил я, и все взгляды тут же оказались направлены на меня. Я снова почувствовал себя перед приёмной комиссией, вот только теперь — к добру или к худу — я точно сумел удостоиться их внимания. — Должность пана гетмана старше вашей, пан Кшиштоф, насколько я успел понять государственное устройство Великого княжества, верно? — Радзивилл кивнул, хотя взгляд его от этого сильно похолодел. — Однако, пан гетман, должность ваша более военная, интеррекс же, как я понимаю, должен решать и цивильные задачи. Я ничуть не хочу умерить ваших заслуг, пан гетман, и ваших, пан Кшиштоф, однако считаю, что виленский каштелян Иероним Ходкевич подойдёт на должность интеррекса лучше вашего. Мы же с вами, панове, сосредоточимся на делах военных, в которых разбираемся лучше всего.

Кажется, все в комнате минуту глядели на меня с недоумением, как будто неразумное дитя вдруг стало излагать не по годам разумные словеса, или же заговорила статуя. Однако возразить обоим, гетману и воеводе, было нечего. Кандидатура Иеронима Ходкевича оказалась столь же устраивающей всех, как и я, ведь с одной стороны он был Ходкевичем, что не давало и Радзивиллам, и без того представленным в верхушке заговора сразу тремя людьми, усиливать позиции. С другой же интеррексом не был и гетман, находившийся, можно сказать, на другой чаше весов в нашем заговоре против короля. Можно было предложить Льва Сапегу, но тут я понимал отлично, что Радзивиллы с Ходкевичем встанут стеной, лишь не допустить канцлера к такой власти, пускай и ненадолго. Да и сам Лев Иваныч откажется, чтобы не вступать в конфронтацию сразу со всеми.

Иероним Ходкевич глядел на меня дольше всех, как будто поверить не мог в то, что стал пускай и формальным, но правителем Великого княжества вот так просто. Наверное, в душе его царило то же смятение, что и в моей, потому что свалившаяся на плечи ноша вполне может любому из нас и хребет переломить так она тяжела.

— Что ж, панове, — снова взял слово Сапега, — раз мы приняли решения, то отступать поздно. Дайте мне несколько дней, я подготовлю манифест о созыве вального сейма, и мы отправим его всем князьям и магнатам литовским, дабы прибыли в Вильно для избрания Великого князя Литовского. Подпишет сей манифест интеррекс Иероним Ходкевич, ведь ни у кого из нас нет против его кандидатуры возражений. Я верно итог нашему совещанию подвёл, панове?

Вопрос как будто повис в воздухе, как и моя фраза о том, что Речи Посполитой больше нет. Однако никто спорить не стал. Все собравшиеся высказали своё согласие, и мы покинули комнату. Да и в ратуше, где отзвучали последние такты танцев, не задержались.

Возвращаясь на Московский двор я был молчалив и думал о своём. Теперь жизнь моя разделилась надвое. Всё, что было прежде, наверное, лишь прелюдия, вот сейчас уже начинаются настоящие дела. Да такие, что прежние битвы мелкими стычками покажутся, даже Московское побоище.

Но важнее другое. Отныне я не стану следовать ни за кем, не стану проводником чужой воли, как было прежде. Теперь, что бы там ни думали вельможные паны, я веду свою игру.

[1] Подскарбий (пол. Podskarbi) — казначей

[2]Делия — одежда, которую носили мужчины из шляхты (дворянства) Речи Посполитой. Делия похожа на пальто или плащ и надевалась поверх жупана с XVI до начала XVIII века. Делия обычно изготавливалась из шерсти, хлопка или бархата и отделывалась мехом. Типичная одежда «Делия» имела короткие, свободные, не застёгнутые рукава и застегивалась на груди металлическими пуговицами. Слово «делия» имело восточное происхождение, а само слово пришло в Польшу в середине 16 века из Турции.

[3]Кош — крупное казачье объединение (казачья община и одновременно воинское подразделение и хозяйство в его ведении, расположенные на определенной территории), обыкновенно возглавляемое кошевым атаманом, чаще называвшемся просто кошевым

[4]Павана — торжественный и благородный танец, которым увлекались в дворцовой среде. Обычно его начинали король и королева, затем — дофин со знатной дамой и так далее. Исполнялся под аккомпанемент тамбурина, щипковых инструментов и флейты

[5]Гальярда — танец романского происхождения, который называли танцем «пяти па». В основе танца — четыре шага и прыжок. Гальярда — весёлый, игривый танец, в котором исполнители демонстрировали ловкость и проворство. Павана в сочетании с гальярдой (исполнялась перед последней) составляла двухчастную инструментальную сюиту

[6] Универсал (пол. uniwersal — королевская грамота, от лат. universales litterae — послания, предназначенные для всех, открытые, публичные, торжественные) — циркулярная грамота, письменный манифест, законодательный или распорядительный акт административно-политического содержания в Речи Посполитой (в XV–XVIII веках)

[7]Радзивилл намекает на попытку Иоанна IV претендовать на польский престол после смерти последнего Ягеллона Сигизмунда II Августа, не оставившего после себя наследников

[8]По аналогии с польским бескоролевье (польск. bezkrólewie) — так называлось междуцарствие в старой Польше. В этот период католический архиепископ, примас Польши, исполнял полномочия временного главы государства — интеррекса. Он представлял страну в международных отношениях, решал вопросы войны и мира, руководил государственной администрацией, созывал и возглавлял сеймы — конвокационный, подводящий итоги предыдущего царствования, и элекционный, проводящий выборы нового монарха

Глава 8

После бала

Я не понимал, для чего вообще потребовалось слать письмо в Краков Янушу Острожскому. Тот ведь после Люблинской унии даже литовским магнатом не был, как объяснил мне такой же противник отправки этого письма, как и я, гетман Ходкевич. Он не спешил слать в Варшаву свою булаву, да и манифест пока ещё не был выпущен. По настоянию Сапеги, одного из самых опытных политиков Великого княжества, было решено сперва созвать вальный сейм, решением которого и станет низложение короля Сигизмунда как великого князя литовского со всеми вытекающими из этого последствиями.

— Мы отправили письма всем князьям в Литве, — заявил Сапега, когда мы в очередной раз собрались в ратуше, чтобы обсудить письмо Острожскому, — а также панам великим, чьи предки в вальном сейме литовском всегда заседали. Обойти князей Острожских значит оскорбить их, ведь мы возрождаем Литву до Люблинского сейма, отрицаем его, как и прежние унии. А допрежь Люблина Острожские были литовскими князьями, не польскими, и стали ими, когда земли их забрала себе Корона.

— Сам ведь знаешь, Лев Иваныч, что князя Януша купили должностью краковского каштеляна, — покачал головой Ходкевич. Мы теперь обращались друг с другу по имени-отчеству, подчёркивая разрыв с Польшей, хотя кое-кто нет-нет да и срывался на привычное пан, но на это никто не обращал внимания. — Не пойдёт он с нами, скорее против нас, чтобы лояльность свою королю доказать.

Латинские слова и выражения, которые так любили ввернуть в речь польские магнаты, к месту и не к месту, тоже были забыты. Мы пришли к молчаливому соглашению не употреблять в речи латыни, хотя латинизмы, конечно же, никуда не делись. Их не особенно понимал бы князь Скопин, но я-то был рос в двадцатом веке, а корни большинства англицизмов, прочно вошедших в речь в конце этого и начале следующего двадцать первого века, уходили именно в латынь.

— А вот тут вы, Ян Кароль, — отчества Ходкевич не признавал и зваться Иван-Иванычем не хотел, потому князь Януш Радзивилл назвал полным именем, — ошибаетесь. Не столь просто купить князя Острожского. Тем более что мы с ним выходит родственники и свояки. Сын князя Кшиштофа, Янек, на дочери его женат, а сам я от его родной сестры рождён.

Тут я удивился, что он так легко рассуждает о том, что сын его женат на своей троюродной сестре. Хотя, наверное, в те времена это было нормой, причём как подсказывала память князя Скопина, не только в Европе и Польше, но и у нас, в Русском царстве. Закрытость аристократии, что здесь, что у нас, привела к тому, что все друг другу были родственниками через два-три поколения. Брать же жён со стороны или хотя бы дочерей детей боярских потомки удельных князей считали ниже своего достоинства.

— В Дубнах у меня достаточно верных людей, — продолжил Януш Радзивилл, — они донесут мне, когда Острожский будет там. Вот тут-то мы и нанесём ему визит.

— Это авантюра, — возразил ему Радзивилл-Сиротка, — которая может дорого вам обойтись, пан Януш. Да и мне, коли вы в неё моего Яна Ежи втянете.

Второго имени или отчества у его младшего кузена не было, так что обходились уважительным пан, куда деваться.

— Дорогой кузен, — усмехнулся в ответ тот, — вся наша авантюра обойдётся нам очень дорого, вне зависимости от того, выиграем мы или проиграем. Вот только в случае победы платить мы будем нашим золотом, а в случае поражения — кровью. Но и без риска такие дела, как наше, не делаются. Нам нужно привлечь на нашу сторону Острожского с его громадными владениями в Киевском воеводстве, отторгнутом от Литвы по итогу Люблинского сейма.

— А если он попросту арестует тебя и Яна Ежи, когда вы прибудете в Дубнинский замок? — предположил и вполне резонно его младший брат Кшиштоф.

— Я поеду один, и тогда стану первым мучеником во славу нашего дела, — без тени иронии ответил его старший брат. — И пускай судьба моя станет уроком для всех.

— Скверным уроком, пан Януш, — решил вмешаться я. — Нашему делу нужны не мученики, ибо мы не секта, вроде ариан или, Господи, прости, — я перекрестился, — ещё каких монофизитов. Нашему делу нужен каждый из нас, живой и здоровый, а не память о нём и горький урок, который преподнесёт его судьба. Для этого есть проповеди, из них мы уроки для себя извлекаем.

— Хорошо сказано, Михаил Васильич, — признал Януш Радзивилл, — а всё же мне надо ехать в Дубны, когда там Острожский появится. Мы с ним родственники и не станет он меня сразу в холодную кидать, пускай я и в опале. Надобно мне с ним, по-родственному, перекинуться парой слов, а там уж видно будет. Верьте мне, панове, Острожского не купить чином краковского каштеляна. Поляком он от того, что земли его от Литвы отторгли в Люблине, не стал, как не был поляком отец его, Константин-Василий, воевода киевский.

— Ты думаешь Янушу подкинуть вместо Кракова Киев со всем воеводством? — глянул с пониманием на него Сапега. — Умный ход, пан Януш, весьма умный. Он ведь может, этак по-родственному, и согласиться.

— Но на Киев может позариться Константин Вишневецкий, — заметил Ходкевич.

— Того и вовсе в наше дело звать не следует, — решительно заявил я. — Он враг мне, Ян Кароль, как и Родине моей, от которой я, даже приняв венец князей литовских, не отрекаюсь. Двух воров, что на царский трон лезли, он поддерживал оружием, в Москве в плен взят был, а как отпустили его, так набрал надворных людей и ко второму вору побежал. Не место ему среди нас, панове.

— Михаил Михайлович, кузен его, — высказался Сапега, — всё больше против турецких вассалов повоевать норовит, ему как будто и нет дела ни до чего. Смотрит только в сторону Молдавии да Валахии. Все деньги со своего староства[1] на походы туда спускает, да говорят ещё в долги залезть успел.

— Тогда с Вишневецкими нам не по пути, — подвёл итог я, — а значит предложение пана Януша должно принять, как весьма для нашего дела полезное.

— Насчёт Константина Вишневецкого, — попытался вступиться за магната Сапега, — напрасно вы так, Михаил Васильич, высказываетесь. Он, быть может, был врагом для Русского царства, поддерживал самозванцев, однако и я руководил сбором армии короля Сигизмунда в походе на Смоленск. Надобно ради общего дела отринуть прошлое, и приложить все усилия, чтобы совместно идти к выполнению нашей цели.

— Вы, Лев Иваныч, как и пан Януш, возражали, что Константин Острожский не стал поляком, став каштеляном краковским, — покачал головой Ходкевич, — а вот про Константина Вишневецкого такого сказать нельзя. Он ведь веру на католическую сменил, хотя как и Острожский выступает защитником православия на своих землях. Тем самым он показал королю, что стремиться влиться в польскую магнатерию, отказавшись от всего литовского и начал с веры. Даже если присоединится он к нам, нет ему веры, купить его король может хоть чином воеводы киевского, хоть бы и воеводы русского, ведь Гольский уже три года как по заграницам разъезжает, а Константин Вишневецкий в Варшаве интригует против него, желая себе этот титул заполучить.

— Будь по-вашему, панове, — признал поражение Сапега, — да и не про Вишневецкого сейчас мы речь ведёт, но про Константина Острожского. И решили мы, чтобы после не путаться, я оглашу, письмо ему слать, а после, как он в Дубне будет, вы, пан Януш, к ему по-родственному нагрянете, чтобы на нашу сторону переманить. Всё ли верно сказано, панове?

[1]Староство (лит. seniūnija — сянюния́, бел. ста́раства, старо́ства, пол. starostwo) — административно-территориальная единица в государственных владениях Речи Посполитой. В состав староства входили один и более городов, местечек и несколько сёл. Староства были казёнными владениями, которые передавались в аренду, обычно пожизненную, частным лицам, называвшимся старостами. Старосты не исполняли административно-судебные функции. Распоряжаясь доходами с имения, они выплачивали четверть в государственную казну на нужды войска. Староства передавались частным лицам монархом и сеймом в признание «заслуг перед обществом»

* * *

Реакция на события в Литве последовала не просто стремительная, а по-настоящему молниеносная. Первым делом в Варшаву заявился краковский каштелян Януш Острожский, и попросил аудиенции у его величества, правда, напирая на то, что дело его весьма срочное и не терпит никаких отлагательств. Сначала с ним переговорил епископ Вавжинец Гембицкий, великий канцлер коронный, более известный под латинской транскрипцией его имени — Лаврентий. И он тут же, буквально на следующем утреннем докладе королю, настаивал на скорейшей встрече с Острожским.

— Что стряслось, ваше преосвященство? — удивился король такой настойчивости своего канцлера. Вставать и припадать к ему перстню, несмотря на высокое положение Гембицкого в иерархии католической церкви, Сигизмунд не спешил. Сейчас, на утреннем докладе, тот был в первую очередь секретарём короля, а уж после епископом куявским после, да это и не важно. — Вы так взволнованы, будто кто-то из конфедератов решился на рокош ради денег, которые им задолжала казна.

Король говорил о своих долгах легко и с иронией, несмотря на то, что положение в стране из-за поражения в войне с московитами, стало угрожающим. Многие магнаты, вложившиеся в поход, потеряли целые состояния, и теперь организовывали конфедерации, требуя выплаты денег, которые им задолжала казна. К ним охотно присоединялись разного рода шляхтичи, понимавшие, что всем миром чего-либо требовать у короля куда сподручней, ну а если не выгорит, так в толпе затеряться проще, а меч королевской немилости пройдётся по самым высоким головам, не затронув тех, кто пониже.

— Хуже, ваше королевское величество, — заверил его бледный Гембицкий. Он не стал докладывать ни о чём другом, сразу сообщил о визите Острожского и настаивал принять краковского каштеляна незамедлительно. — Я бы рекомендовал вам принять Острожского сразу после завтрака.

— Отчего же не до него? — приподнял бровь Сигизмунд.

— Боюсь, новости, принесённые им, напрочь испортят вам аппетит, — мрачно посулил Гембицкий.

Даже этих слов, как и отсутствия полноценного доклада, вполне хватило, чтобы испортить завтрак королю. Ел он без всякого аппетита, а вот рейнского выпил сильно больше обычного, даже вторую бутылку нести пришлось, хотя обычно его величество утром ограничивался бокалом-двумя.

И всё же Острожского, которого вызвали к королю сразу по окончании завтрака, Сигизмунд принял в той же иронической манере, в какой начал беседу с епископом Гембицким.

— Меня, пан Януш, тут перед вашим визитом мой канцлер стращал так, будто вы весть о казнях египетских, что на Краков обрушились, принесли, — с такими словами обратился король к каштеляну.

Краковская знать не особенно жаловала Сигизмунда после того, как год назад тот перенёс королевскую резиденцию в Варшаву, оставив почти разрушенный пожаром Вавельский замок. Лишившись статуса столичной аристократии краковские магнаты во главе с каштеляном Острожским отчаянно интриговали в сенате и на всех сеймах, стремясь вернуть столицу в свой город. Однако пока им это не удавалось, Сигизмунд был твёрд в своём намерении оставаться в Варшаве.

— Ваше величество, — опустился на колено немолодой уже князь Острожский, — менее недели тому назад получил я весьма странное письмо. Прочтя его, я отправил копию с верным человеком к Гембицкому, сам же собрался в путь как можно скорее и выехал к вам. Ваше величество, — повторил он, — прочтите сами его оригинал, и примете решение, стоит ли оно моей спешки и потраченного вами времени.

В просторной комнате для совещаний, где стоял малый трон, кроме короля и Острожского присутствовали и помянутый Сигизмундом епископ Гембицкий вместе с подканцлером Феликсом Крыским, а также верный сторонник короля маршалок коронный Сигизмунд Гонзага-Мышковский. Именно Крыскому подал письмо через своего слугу Острожский, тот принял распечатанный свиток, украшенный лентой с древним литовским гербом Пагоня, и подал его королю. Сигизмунда покоробило ощущение, что кроме него, содержание письма известно в комнате для совещаний всем. Могли бы и пораньше ему сообщить, а не ломать тут комедию. Однако углубившись в чтение он отбросил эти мысли, слишком уж важным оказалось содержание письма.

— Аспиды, — было первое слово, произнесённое королём после того, как он прочитал, а после перечитал письмо, чтобы удостовериться, что всё понял верно, и никакой ошибки нет и быть не может. — Аспиды подколодные. Трижды предатели. Иудино семя все до единого. Сейм возрождать хотите. Вот вам сейм вальный! — Он сжал кулак и продемонстрировал его своим ближайшим советникам, как будто именно они представляли здесь литовских заговорщиков. — Низложить короля в Литве — вот вам! — Король едва удержался от того, чтобы сложить из пальцев кукиш.

— Я сообщил вашему величеству, — с обычной своей обстоятельностью заметил Гембицкий, — что дело у князя Острожского важное и отлагательств не требующее. Реагировать эти события должно как можно скорее, и жёстче.

— Вы верно поступили, пан Януш, — высказался король, — явившись с этой новостью ко мне лично. Ибо в противном случае на имя ваше легла бы тень предательства литовских магнатов, пожелавших и вас втянуть в свою авантюру.

— Со времён Люблинского сейма земли Острожских перешли в Корону Польскую, — покачал головой в ответ князь, — и я верен вам, ваше величество, и не желаю иметь ничего общего с предателями и заговорщиками, что злоумышляют против вас в Вильно.

— Тогда вот вам, пан Януш, моё королевское повеление, — простёр руку отработанным выспренным жестом Сигизмунд. — Соберите в своих землях войско и допрежь Christophania Damascus[1] войдите с солдатами в Вильно и калёным железом выжгите это гнездо предательских аспидов. С изменой должно быть покончено до Praesentatio Domini.[2]

— Я выполню волю вашего величества, — поднявшись с колена низко поклонился князь Острожский, про себя кляня виленских заговорщиков, проклятым письмом втянувших ему в их авантюру.

Этот чёртов исписанный чернилами лист обойдётся ему очень дорого. Швырнуть его в огонь, как Острожский хотел, прочтя письмо впервые, было бы слишком большой глупостью. Когда вся затея виленских заговорщиков провалится, в ходе следствия, которое будет весьма тщательным, обязательно всплывёт его имя, и тогда ему несдобровать. С другой стороны, если им каким-то чудом удастся победить короля, то имя последнего из князей Острожских снова всплывёт, и уже судьба его также окажется незавидной. Так что куда ни кинь, как говорится. А значит придётся действовать самому и за свой кошт, хотя нет никакого желания раскошеливаться ради подавления этого нелепого мятежа.

[1]Дамасская Христофания (лат.) — 25 января отмечается праздник Обращения святого апостола Павла, известный также как Дамасская Христофания. Этот праздник отмечается в римско-католической, англиканской и лютеранской церквях. Он посвящён событию, когда убеждённый фарисей, враг христиан и гонитель Церкви, после явления ему Воскресшего Христа (Христофании) по пути в Дамаск, стал учеником Господа и принял Крещение, а также посвятил свою жизнь проповеди Евангелия

[2]Сретение Господне, также Сретение Господа нашего Иисуса Христа (церк. — слав. срѣтеніе — «встреча»), Принесение во Храм (греч. Ἡ Ὑπαπαντὴ τοῦ Κυρίου, лат. Praesentatio Domini «представление Господа») — христианский праздник, отмечаемый в исторических церквях и некоторых протестантских конфессиях. Принесение в Иерусалимский храм младенца Иисуса Христа его родителями состоялось на 40-й день после Рождества и на 32-й день после Обрезания. В католицизме празднуется 2 февраля по григорианскому календарю

* * *

Мне не нравилось решение Януша Радзивилла ехать к Острожскому в Дубны, договариваться по-родственному, но все высказались за это, и спорить я не стал. Незачем и дальше вносить разлад, раз уж остальные договорились. Нет у меня пока власти приказывать магнатам, да и когда добьюсь венца князя литовского, если это вообще произойдёт, в чём у меня уже начались серьёзные сомнения, такой власти у меня не будет. Эти господа хотят вертеть мной, дёргать за ниточки, как марионетку, вот только когда кукловодов слишком много, они сами могут запутаться и поменяться с той самой марионеткой ролями. Будет ли так, бог весть, однако и послушно дёргаться и говорить, что требуется под их диктовку, я не собираюсь.

Закончив совещание в ратуше, я обычно отправлялся с Ходкевичем инспектировать нашу пока ещё весьма скромную армию. Пока ей была лишь сотня наёмников-шотландцев под командованием сурового капитана Каннингема — все при тяжёлых мушкетах, в крепких колетах и с обязательными беретами на голове. Никаких юбок, к слову, шотландцы не носили, все как один красовались шерстяными штанами непривычного кроя, кое у кого расцветка их совпадала с цветом берета, но как я понял это не было обязательно. Их унтера учили спешно набранных по деревням выбранцов,[1] и дело шло у них туго. Конечно, крепостное право в Литве было не таким жестоким, как в коронных землях, где из несчастных крестьян выжимали все соки, однако с каждым годом, прошедшим после Люблинского сейма, их положение становилось всё хуже и хуже. И потому в лановые, иначе называемые выбранецкими, роты набирать людей было очень сложно. Как и в посоху у нас, туда отправляли одного человека от скольки-то дворов, хотя здесь мерилом были ланы земли, отсюда и название. Конечно же, отправляли далеко не лучших. Часто приходили натуральные дурачки, кто и подтереться сам не умеет, как он выживал в деревне, непонятно. Но куда чаще встречались горькие пьяницы, их легко опознать по опухшим с похмелья лицам и равнодушному по всему взгляду, правда, среди них иногда попадались весьма интересные персонажи, кто до того как спиться был первоклассным столяром, плотником или, к примеру, кузнецом, и дело в посошной рати, где добраться до спиртного сложно, им всегда находилось. Такие после возвращались в родную деревню и брались за дело, хотя иные снова быстро тонули в чарке с водкой. Ну и конечно же крестьянская община отправляла записных бузотёров, от кого спасу не было всем, таким только бы кулак о чью-нибудь рожу почесать. С ними как раз оказывалось проще всего, и для воинской науки такие подходили как нельзя лучше. Ведь унтерский кулак всегда тяжелее, да и бить он умеет так, что после не встанешь, хочешь — не хочешь, а учиться придётся. Вот из такого теста пытались слепить для нашего войска пикинеров шотландские унтера.

Мы с Ходкевичем проводили довольно много времени на плацу за городскими стенами, где выбранцы вместе с шотландцами отрабатывали построения, марши и взаимодействие. И выглядело это пока не слишком красиво, правда, от набранных из посохи пикинеров, которых тренировали в моём войске наёмники Делагарди, отличий было немного. Конечно же, никаких голубых мундиров, пищалей, сабель и тем более секир у выбранцов не было. Мундиры правда уже шили, о чём позаботился Ходкевич, а вот из оружия у них имелись только длинные тяжёлые пики, с которыми они и шагали, целыми днями отрабатывая манёвры.

— Это весьма необычно, — качал головой гетман, глядя на старательно топчущих утрамбованный ногами снег выбранцов. — Никогда прежде у нас в войне не было пеших копейщиков, разве что при Болеславе Храбром или Генрике Благочестивом. Прежде никому и в голову не приходило, что в бою надо полагаться на пехоту, а не конницу. Разве только при осадах они нужна, чтобы рыть.

— Совершенно верно, Ян Кароль, — кивнул я. — Главной силой всегда была конница, и вы сколько раз говорили, что нам в этом не сравниться с Короной. Даже если не считать гусар, которых там больше и вооружены они лучше.

— То же касается и панцирных казаков, — заметил Ходкевич. — В Коронных землях их набрать куда проще, литовская шляхта победнее и много кто не может себе даже меринка[2] позволить.

— Вот потому их и надо набирать в пехоту, — решительно заявил я. — У мадьяр не считается зазорным воевать пешим, потому и литовским шляхтичам, кто не может себе никакого мерина позволить, надо идти в пехоту. Из них мы наберём офицеров, чтобы и дальше учили выбранцов. В кавалерии нам коронную армию не превзойти, даже не приблизиться, так вы мне говорили, и я не спорю с этим. Потому нужно искать другие способы борьбы с врагом, и пехота, как я это вижу, наилучший выбор. У нас достаточно времени, чтобы подготовить первые роты до весны, когда с окончанием распутицы, на нас двинется коронное войско.

Мы все отлично понимали, что собираемую для нового похода на Москву армию Сигизмунд обязательно двинет в Литву, как только вальный сейм объявит о расторжении Люблинской унии. И тогда начнётся настоящая война с сильным, отлично мотивированным противником. Ещё более жестокая, нежели недавняя с Русским царством, потому гражданская война всегда такова. Здесь не щадят ни правых ни виноватых, убивают без счёта и творят, подчас, такие зверства, каких на чужой земле себе не позволяют. Просто потому что сражаются с теми, кого знают, с кем возможно не так давно дрались бок о бок. Даже в этот век, когда к таким вещам относятся куда спокойнее, многим нужно основательно накрутить себя, взрастить внутри побольше ненависти, иначе как рубить кого-то, кто тебе жизнь спас, кто делил с тобой последний кусок хлеба и чарку на привале, с кем грелся у одного костерка. Без ненависти тут никак не обходится, а уж взрастив её в себе, сложно сдержаться и выпускать этого беса только в бою. Вот и страдают все, кто под руку попадётся.

— Стоит помнить, что вальный сейм, — резонно возразил мне Ходкевич, — может и не проголосовать так, как нам нужно.

Об этом все мы старались не говорить, и если уж заговаривали, то чтобы остудить пыл оппонента. Вот как Ходкевич сейчас. В этом случае все мы со своим заговором попросту сядем в лужу. Устроили бог весть что, а на деле — литовская магнатерия и шляхта просто откажется поддержать нас, не такую уж большую кучку заговорщиков. Ещё чего доброго повяжут прямо на сейме и отправят в Варшаву. Но если так случится, значит, мы этого заслужили — своей самонадеянностью и глупостью, расплачиваться за которые приходится по самой высокой цене.

— Думаю, дело с Острожским, — ответил я, — покажет, готовы ли остальные выступить против короля.

Ходкевич кивнул, и словно подтверждая мои слова, шотландцы грянули слитным залпом. Утоптанный плац заволокло пороховым дымом, в это облако унтера тут же погнали выбранцов. Шеренги пикинеров, едва научившихся ровно стоять, поплыли и унтера срывали голос да то и дело пускали в ход крепкий кулак, чтобы придать строю хоть какое-то подобие порядка.

— Надо набрать казаков, — посоветовал Ходкевич. — Они, конечно, не стойки, зато неприхотливы да и вооружение у них своё. Найм же их обходится не так дорого.

— Из-за этой самой нестойкости, — покачал головой я, — они не могут стать ядром войска, вокруг которого будет строиться битва. Да, их нужно нанять столько, сколько получится, но использовать для поддержки, не более того. Прямого удара коронной кавалерии, даже лёгкой, не то, что панцирной или, боже упаси, гусарии, они не выдержат. Разве что из укреплённого стана.

— Ядром армии, — настаивал Ходкевич, — может быть единственно кавалерия. Пехота, хоть выбранецкая, хоть превосходящая её наёмная, таковой выступать не может. Что бы вы, Михаил Васильич, не говорили, а сражение в поле выигрывает кавалерия.

И тут с ним было не поспорить. Как и с тем, что литовская кавалерия очень сильно уступала польской. Причём по всем статьям. С этим тоже надо было что-то делать, вот только я слабо себе представлял что именно, и память князя Скопина тут помочь не могла. Весь его опыт строился на применении поместной конницы, к сожалению, ещё сильнее уступавшей польским гусарам, особенно во встречной схватке. Это я испытал на себе при Клушине, когда ценой невероятный усилий и страшных потерь нам удавалось хотя бы сдерживать вражеский натиск. О том, чтобы отбив его перейти в контратаку не было и речи, всех сил дворян и детей боярских из поместных сотен хватало лишь на то, чтобы собраться после схватки и ждать новой атаки врага. Кое-что я слышал от Делавиля и его предшественника, погибшего при Клушине англичанина Колборна. Вот только насколько их опыт применим здесь, на Литовской земле, я затруднялся сказать.

— Нам нужно и в кавалерийском деле удивить врага, — заявил я. — Мы не может выставить таких же гусар, значит, надо искать способ набрать как можно больше панцирных казаков, к примеру.

— Это не решит проблему, — покачал головой Ходкевич. — Даже три сотни панцирных не выдержат удара одной гусарской хоругви, в которой будет вполовину меньше всадников.

Тут я с ним спорить не стал. Панцирные казаки вооружались и воевали почти так же как наша поместная конница, и таранного удара крылатых гусар не могли выдержать. Даже при внушительном численном преимуществе. И если в прежней войне я мог полагаться на стрельцов и пеших наёмников Делагарди, которые пускай и из-за укреплений, вроде засеки, испанских рогаток или того же гуляй-города, могли вполне успешно противостоять гусарам, то сейчас у меня такой пехоты не было. Да, из магнатов можно вытрясти денег на наёмников из Европы, вот только до Литвы те доберутся слишком поздно. Сигизмунд со своей армией куда ближе.

Неожиданное решение предложил князь Радзивилл-Сиротка, который привёл в Вильно пару своих надворных[3] сотен из Несвижа. Все они были вооружены на европейский манер, мало чем отличаясь от знакомых мне рейтар из армии Делагарди. Сперва их приняли за наёмников, однако князь тут же возразил:

— Отнюдь, панове, — сказал он. — Всё это шляхтичи из Несвижа и ближайшей округи, которых я вооружил на свой кошт и заставил учиться рейтарскому делу.

Он представил мне их командира, высокого крепкого шляхтича по имени Лонгин Козиглова, герба Зервикаптур.

— Лучшего командира для рейтар найти сложно, — отрекомендовал его князь Радзивилл. — Голова у него, конечно, малость дубовая, но иногда оно и лучше для службы.

— Дубовую голову и под шлемом пуля не пробьёт, — тяжеловесно пошутил командир рейтар.

— Ваши люди могли бы стать отличными учителями для рейтар, — предложил я, — как считаете, получится подготовить хотя бы несколько рейтарских хоругвей до весны?

— В этом ничего сложного нет, — вроде бы согласился со мной князь Радзивилл, — из панцирных казаков да из шляхты, что волонтёрами на войну пойдёт, можно набрать полк хоть в тысячу рейтар. Их и готовить-то особо не надо. Тактика боя примерно та же. И кони такие хорошие, как у гусар не требуются. Пистолетов тоже хватает, слава Богу. Вот только нужны доспехи, кованые кирасы, шлемы и прочее. А этого у нас нет.

— Но ведь можно закупить, — настаивал я. — Да, это будет стоить дорого, но через тех же новгородских купцов их можно купить за границей.

— Не успеем до весны, — возразил Ходкевич, конечно же, присутствовавший на смотре надворных сотен. — Вряд ли даже в Нюрнберге или Аугсбурге найдётся сразу столько рейтарских и кирасирских доспехов. Их нужно делать на заказ, а это время. То самое время, которого у нас нет.

— А в Литве мы можем делать хотя бы облегченные доспехи? — поинтересовался я. — Мне кажется достаточно такого, как у свейских лёгких всадников, хаккапелитов. Они все поголовно в кирасах, но многие даже без стальных шлемов.

— На литовской земле нет мастеров, кто бы кирасы ковал, — покачал головой Радзивилл-Сиротка. — Как и в Московии у нас умеют делать кольчужные доспехи, но никак не кирасы.

— Но как же гусары? — удивился я. — Среди них многие в кирасах или хотя бы нагрудниках щеголяют.

— Все эти доспехи, — возразил Ходкевич, — кованы за границей. В немецких землях, где это умеют делать лучше всего. У кого побогаче могут быть италийской работы. У нас же, как и у вас, таких ковать давно уже не умеют, тут князь прав.

Просто руки опускаются. Жизнь всё же куда сложнее даже самой реалистичной игры, где нужно лишь выполнить определённые условия, чтобы получить тот или иной юнит, ну и, конечно, иметь достаточно ресурсов для его производства, а иногда и содержания. В жизни же многие вещи просто невозможно реализовать, по крайней мере, в те сроки, что диктует обстановка. А они у нас весьма сжатые.

— Кроме рейтар и кирасир в Европе есть ещё конные аркебузиры, — заявил князь Радзивилл-Сиротка. — Они как правило доспеха не носят, ибо ведут стрельбу с седла, поддерживая пехоты или атакующую тяжёлую конницу.

А вот это уже интересно. Очень и очень интересно.

— А что если шляхтичей, кто умеет хорошо с мушкетом обращаться, — предложил я, — да конно на службу явится, вооружить аркебузами? Как думаете, панове, может сработать?

— Аркебуз с кремнёвыми и колесцовыми замками достаточно, — кивнул Ходкевич, — да и сами замки вместо со стволами купить легко хотя бы и через тех же новогородских купцов с Московского двора, а сделать для них ложа да собрать и у нас можно. Найдутся люди для такого дела. Да только одними только аркебузирами такими войны не выиграть.

— Вместе с пешими пикинерами у нас уже два неприятных сюрприза для короля Сигизмунда, — заявил я, постаравшись придать голосу уверенности, которой на самого деле не чувствовал. — Для начало должно хватить, а там уж как бог даст, так война и пойдёт.

Радзивилл кинул и покинул плац, оставив нас втроём. Быстро откланялся и здоровяк Лонгин Козиглова.

— Идея с рейтарами хороша, — кивнул мне Ходкевич, — она прямо из учения Морица Оранского. А этот фриз большой дока по части военного дела, как оказалось.

— Вы знакомы с этим учением? — поинтересовался я.

— У меня есть экземпляр его «Свода правил для пехотинцев» на немецком, — кивнул Ходкевич. — Я буду рад, если вы примете его от меня в дар.

Конечно же, я согласился, про себя сетуя, что выучившихся говорить на немецком, князь Скопин не пошёл дальше, и не научился сносно читать на этом языке. Разбирать буквы ещё получилась, однако вряд ли этого умения хватит на то, чтобы понять, что написано в этом самом «Своде правил». Правда, в эти века много кто был не шибко грамотен, особенно в чужих языках, так что если попрошу найти мне чтеца никого это не удивит.

[1]Пехота выбранецкая (пол. Piechota wybraniecka) — наборная пехота, составная часть войска Речи Посполитой, которую набирали в королевских и литовских землях. По образцу своего родного Семиградья король Стефан Баторий ввёл в 1578 году в Короне (с 1595 года в Литве) подразделения пехоты выбранецкой, в которые набирали одного крестьянина с 20-ти ланов земли, при этом король планировал ввести воинскую повинность для всех крестьян в королевских землях. Доброволец, который должен был быть храбрым и пригодным для военной службы, получал своё хозяйство и освобождался от всех повинностей. С началом войны по первому зову ротмистра он должен был явиться к нему в голубом мундире стандартного покроя с ружьём, саблей, секирой с длинным черенком, порохом, свинцом для пуль и другим снаряжением. С этого момента он начинал получать плату равную плате наёмного пехотинца. В мирный период ротмистр раз в три месяца проводил сборы для обучения своих подчинённых. Тем не менее, уровень подготовки пехотинцев был невысок, и в основном их использовали для земляных работ. Нередко выбранецкие крестьяне подкупали ротмистров для уклонения от участия в военных действиях. Арендаторы в королевских землях как правило саботировали набор крестьян в пехоту, и её численность в Короне не превышала 2 тысяч, в Литве несколько сотен. Во второй половине XVII века их численность не превышала тысячи. Первый раз в боях выбранецкую пехоту Стефан Баторий использовал в ходе боёв за Великие Луки и Псков (во время войны с Русским царством 1577–1582)

[2]Меринками называли либо более молодых меринов, либо уступающих им по очевидному разборщиками признаку

[3]Магнатские или «приватные» войска были частными войсками магнатов. Они состояли как из наёмников, так и из посаженных на магнатской земле казаков или «хлопов», обязанных за это нести воинскую повинность, а также шляхетского ополчения, созванного во владениях магната

Глава 9

Здравица князю

Князь Иван Константинович Острожский давно уже отказался от своего русинского имени, предпочитая зваться на польский манер Янушем, а отчества и вовсе не признавал. Земли его в основном перешли из Литвы в Корону, и он, несмотря на напутствие отца, которое тот произнёс на смертном одре, хранить верность литовским обычаям и православной вере, решил жить своим умом. Ещё до безвременной кончины киевского воеводы и прежнего главы некогда могущественного, но постепенно теряющего свои позиции рода Острожских, князь Януш решил для себя, что станет настоящим польским магнатом, пускай часть его владений и лежит в Литве. Он ведь почти не жил здесь, в молодости воспитывался при императорском дворе, перешёл в католичество, несмотря на гнев отца, женился на венгерской графине Сюзанне Середи, женщине столь же богатой, сколь и умной. Она родила ему дочь Элеонору, которую он весьма удачно выдал замуж за сына своего недальнего родственника князя Кшиштофа Радзивилла-Сиротки Яна Ежи Радзивилла. Это был второй брак Элеоноры, однако Ян Ежи в ней души не чаял, хотя деток им Господь так и дал, как и в первом её браке с воеводой подольским Иеронимом Язловецким, умершим три года назад.

Были у князя и другие дети от второй супруги, Екатерины, дочери сенатора Себастьяна Любомирского. Вот только сейчас не младшая девочка Евфросинья, пять лет тому как сосватанная за воеводу брацлавского и киевского, князя Александра Заславского, волновала Острожского. Ефка давно уже с мужем в Киеве проживает, что за неё волноваться. А вот Катуся — другое дело. Князь Сиротка ввязался в опасную игру, его подпись стояла на подмётном письме, полученном Острожским. Тем самым что привело его нынче из шумного и богатого, несмотря на утрату столичного статуса Кракова, в родную глушь Острожской ординации, в самый центр этого медвежьего угла — Дубенский замок. Здесь князь собирал войска для похода на Вильно. Королю-то вольно распоряжаться, мол, бери людей и задави vipera perfidia[1] в самом её гнезде. Прямо из Варшавы начал рассылать он листы пшиповедны о наборе войска, правда, не указывал для какой цели. Пускай ротмистры считают, что будут воевать с московитами, для гражданской войны набрать людей куда сложнее. Да и берут такие листы пшиповедны далеко не лучшие из возможных кандидатов. А в Вильно Острожский хотел обойтись малой кровью, и лучше бы вообще без крови.

Всякое дело он предпочитал начинать с молитвы, а ведь скоро ему предстояло встретиться ротмистрами, что прибыли в Дубно со своими хоругвями. Что в свою очередь означало, поход на Вильно не за горами. Король велел расправиться с мятежом до весенних дождей, а значит нужно спешить. Армия движется медленно, особенно зимой, а до Вильно из Дубны путь неблизкий, дней пять займёт, если не больше. Торопиться князь Острожский не любил, особенно в таких вещах, как война, да ещё и война гражданская. Ему предстояло встретиться с ротмистрами и объявить им, готовым чуть ли не походу прямо на Москву, что выступать они будут не к Смоленску, но к Вильно и воевать не с московитами, но со своими же литовцами, только восставшими против королевской власти. Кое-кто из ротмистров может и отказаться, уйдёт вместе с хоругвью, а сил у Острожского и без того набралось не слишком много. Вот и пришёл он в бернардинский костёл, где решил помолиться Богородице, чтобы даровала ему красноречия на скорой встрече с ротмистрами.

Князь ничуть не удивился присутствию в костёле монаха в тёмно-коричневой рясе бернардинцев, лицо его закрывал капюшон. Ксёндз представил его князю как брата Януша, приехавшего издалека помолиться Деве Марии. Ксёндз удалился, решив не мешать Острожскому, а тот опустился на колени перед небольшой, но удивительно красивой вырезанной из камня Девой. Но прежде чем князь, уже сложивший руки для молитвы успел произнести «Pater Noster», к нему обратился названный Янушем монах.

— Простите, что открываю от молитвы, пан Януш, — сказал он, — но извольте глянуть на моё лицо.

Он небрежно откинул край капюшона, так чтобы Острожский разглядел, кто стоит на коленях рядом с ним.

— Я прибыл к вам, в Дубно, incognitus, — продолжил названный братом Янушем монах, — дабы встретиться с вами и переговорить. По-родственному. Но прежде чем приступать ко всякому делу, и вправду, не помешает испросить благословения у Господа.

И они вдвоём принялись читать «Pater Noster», а после «Ave Maria» и «Salve Regina». Закончили же лаконичным «Gloria Patri, et Filio, et Spiritui Sancto. Sicut erat in principio, et nunc et semper, et in saecula saeculorum. Amen»[2]. Перекрестившись, монах первым покинул костёл, но и Острожский не задержался там. Он отправил слугу найти монаха и привести к нему в замок. Ничего удивительного в этом не было — князь слыл человеком набожным и нередко приглашал к себе монахов разных орденов, чтобы провести с ними час-другой в благочестивой беседе. Шептались, что монахи те были в основном из Общества Иисуса[3] и беседы их была далеки от благочестивых тем.

Слуга без труда отыскал монаха, что молился вместе с князем, и вежливо пригласил его в замок. Тот, конечно же, согласился, и спустя немногим менее часа, уже сидел вместе с князем в его личных покоях. Попасть туда могли, на самом деле, немногие и лишь самые доверенные слуги прислуживали здесь гостям князя. Но сегодня и их не было в покоях, Острожскому не нужны были лишние глаза и уши во время родственного разговора с фальшивым монахом. Монах же первым делом избавился от рясы, под которой носил европейский костюм, только шпаги не хватало, её под рясой не укроешь. Правда, и совсем безоружными не был — пояс его оттягивал боевой кинжал, каким весьма удобно отбиваться от врага в тесноте коридора.

— Ты же понимаешь, Янек, что я теперь же должен арестовать тебя и отправить в Варшаву, — так начал разговор князь Острожский.

— Я понимаю, дядюшка, что ты не сделал этого сразу, — ответил ему в шутливой манере Януш Радзивилл, а под коричневой рясой бернардинца скрывался именно он, — а потому не сделаешь этого вовсе.

— Никогда не поздно изменить своё решение, Янек, — в тон ему ответил Острожский.

Они были тёзками и на правах старшего князь называл Радзивилла не Янушем, но Янеком, словно тот был совсем ещё юнцом, хотя Острожский был старшего его всего на пять лет.

— А зачем тебе это делать, дядюшка? — поинтересовался у него Радзивилл.

— Это мой долг, как верного слуги нашего величества, — ответил Острожский уже без тени иронии в голосе.

— Но заслуживает ли твой король такой преданности? — задал теперь уже совсем крамольный вопрос Радзивилл. — Он дважды был бит молодым московитским князем. Сперва под Смоленском, откуда вынужден был уйти, сняв осаду, продлившуюся почти год и стоившую всей Речи Посполитой громадных денег. Между прочим платили за неё и Радзивиллы, и Острожские, что бы там ни одобрял или нет сенат. У нас не было выбора, потому что война шла у самого нашего порога. А после твой король затеял изощрённую интригу, прошёл через половину Московии, взял под крыло Марину, вдову двух самозванцев. И что же? Его снова побили, теперь уже под стенами Москвы. Да так поколотили, что он едва ноги унёс.

— Чего ты хочешь от меня, Янек? — устало прервал его Острожский. — Я знаю о событиях лета и осени не хуже твоего, не надо мне их пересказывать. Давай сразу к сути, у меня здесь полно дел.

— Ты, дядюшка, — ледяным тоном произнёс Радзивилл, — со мной как с хлопом твоим не говори. Я князь имперский, ежели ты позабыл.

— Оскорбления тебе никакого нанести не хотел, — пошёл на попятную Острожский, понявший, что перегнул палку. Ссориться с пускай и опальным да ещё не то под банницией не то вовсе под топором ходящим родичем в его планы не входило. Радзивиллы — первый по силе род в Литве. Пускай Острожские после Люблина стали коронными магнатами, это не значило, что они отказались от всех связей с Литвой. — Однако у меня собраны в Дубне хоругви, чтобы идти на Вильно. Давить ваш мятеж в зародыше.

— А отчего бы тебе, дядюшка, не пойти на Вильно, да не присоединиться к нашему мятежу, — прямо предложил ему Радзивилл. — Ты пускай и коронный магнат, да всё равно Литва — твоя Родина, не Корона Польская. Ты ведь и вере своей не изменяешь по-настоящему, в католическую перешёл лишь для того, чтобы на венгерской графине жениться.

— А ты, Януш, кальвинист молился на латыни рядом со мной в костёле, — отмахнулся Острожский. — Дело не в вере, я лоялен его величеству Sigismundum Tertium ad regem Poloniae, Magnum ducem Lithuaniae.[4]

Произнося часть королевского титула он сделал акцент на последних словах, подчёркивая, кого считает великим князем литовским.

— Тому, что снова грезит войной с Москвой, — развёл руками Радзивилл, — которая теперь будет стоить нам ещё дороже, потому что сенат вот-вот утвердит новые налоги ради этой войны. Но что она принесёт нам, кроме новых потерь?

— Уверен, — кивнул Острожский, — именно так ты и Сапега уговорили остальных на предательство. Но со мной этот фокус тебе не провернуть. Достойный или нет, но Сигизмунд наш король Dei gratia[5]и отступаться от него я не стану.

— Но отчего такая верность шведскому королю, лишившемуся уже одного престола? — удивился Радзивилл. Говорил он вполне искренне, потому что на самом деле не понимал родственника. — Он ведь просто недостоин такой верности. Да и Господь оставил его, дав побить нашу армию московитам. Да ещё и трижды в течение нескольких месяцев. Такого не бывало со времён войны с московским безумным тираном, но и тогда не было нескольких столь сокрушительных поражений, как нынче. И ни одной Орши или Чашников даже от таких признанных полководцев, как Жолкевский или Ян Пётр Сапега.

— Жолкевский зарвался, — выдал Острожский, — заигрался в гусар, считал, что ими одними может всю московитскую рать побить. Да и молодой Сапега тоже. Решил что в гетманы выбился, да ещё и по своей воле людишек самых никчемных на престол московский возвести может. У вас нет ни толковой армии, ни времени на наём людей за границей, даже если денег хватит. Вашему молодому князю помогали шведы, а станут ли он помогать вам теперь?

— Отчего же нет, — хитро глянул на него Радзивилл. — Любая смута в Речи Посполитой на руку шведам.

— Московскому царю пришлось им северные земли отдавать и сам Великий Новгород уступить им, — покачал головой Острожский. — Чьими землями вы платить королю шведскому будете? Это московитскому царю хорошо — у него все его холопы и вся земля его, хочет даёт им на кормление, хочет — отбирает и отдаёт хотя бы тому же Карлу Шведскому. А у нас придётся у кого-то отрезать земельки, чтобы заплатить ему. Ну как он на Радзивилловы или Сапегины или на мои земли рот разинет?

— Обойдёмся и без шведов, — сменил тактику Радзивилл, которому нечего было ответить на эти слова. — Армия с войсками, что ты нанял на королевские деньги, да с нашими надворными хоругвями выйдет приличная. Дать бой Сигизмунду мы сможем.

— Это участь любого рокоша, Януш, — мрачно бросил в ответ Острожский. — Вы можете даже побить сигизмундово войско, но он, уже дважды битый, соберёт новое. Шляхта и польские магнаты пойдут грабить Литву, как ту же московскую землю. Они пройдутся здесь огнём и мечом. И денег магнаты на эту войну охотно дадут, потому что после будут претендовать на освободившиеся после вашей гибели земли. Пускай они короне отойдут, но старост же король будет туда назначать. Вы можете побить его весной, но к лету у короля будет новая армия, а у вас? Сумеете ли вы продержаться столько? Пускай даже Москва для вас сейчас не враг, но со Швецией у нас ещё идёт война. Они накинутся на нас, как только почувствуют нашу слабость.

— Карл Шведский сейчас откусил кусок московитских земель на севере, — отмахнулся Радзивилл, — ему надо их переварить. Для войны ещё и с нами у него сил нет пока. Ввяжется в неё, рискует потерять все приобретения, выторгованные у московского царя. Сам понимаешь, без сильного гарнизона такой город как Великий Новгород ему не удержать, как и переданные по договору земли и крепости. У Карла Шведского не настолько сильная и многочисленная армия и не настолько бездонная казна, чтобы вести войну на два фронта.

— Пусть так, — согласился, но продолжил гнуть свою линию Острожский, — да только не вытянет Литва войны с Короной Польской. Деньги в Варшаве, Кракове, Гданьске, а вовсе не в Вильно, Витебске или Минске. Альбрехт Фридрих Прусский, как вассал короля, даст ему столько ландскнехтов, сколько будет нужно для войны. Шляхта соберётся снова и снова, потому что магнаты будут платить в надежде захватить ваши земли и из страха потерять свои.

— Долгой войны — нет, — согласился Радзивилл, — однако если после первых побед собрать новый сейм и там выдвинуть условия вроде тех, что предлагал дед мой в Люблине, тогда можно вернуть Литве прежние вольности и дать новые.

— И земли, отнятые там, тоже вернуть Литве? — прищурившись глянул ему в глаза Острожский.

— А вот это, — глянул в ответ Радзивилл, — пускай на том сейме, если он состоится, сами магнаты и решат. Где им лучше будет — в Польше или в Литве.

Он намерено назвал два государства по отдельности, не Короной Польской и Великим герцогством Литовским, под какими называниями они входили в единое государство Речь Посполитую. Этим Радзивилл подчеркнул, что тот сейм, о котором он говорил, если соберётся, конечно, положит конец Речи Посполитой, вернув два отдельных государства. А возможно прекратит и более ранние, династические унии, ведь, как знал Острожский, кандидат в великие князья литовские у заговорщиков уже был.

Сказанное Радзивиллом заставило его задуматься, серьёзно задуматься над словами племянника. Связываться с мятежниками вроде бы резонов нет, однако верно сказал Януш, король верности не заслуживает. Он растратил уйму денег и пролил много крови в своих прожектах, осуществить которые явно не сможет. Уния Речи Посполитой со Швецией пошла прахом после того, как собственный дядюшка Сигизмунда герцог Карл сверг его и вышвырнул из страны, а после сумел удержать её в течение десяти лет, несмотря на все усилия великого Замойского и гетмана Ходкевича, не помогли даже победы под Кокенгаузеном и Кирхгольмом. Сигизмунд лишился шведской короны, которую надел его дядюшка, принявший имя Карла Девятого. Но даже с ослабленной смутой Москвой у Сигизмунда ничего не вышло. Он упёрся в Смоленск, под стенами которого провёл больше года, и был вынужден отступить после битвы. Провалилась и его авантюра с наследством московского самозванца, когда вроде бы удалось объединить усилия против царя, но поражение под стенами Москвы поставило на этих планах жирный крест. Так может и теперь получится побить уже битого короля. Ведь именно так зовут за глаза Сигизмунда.

— Ступай пока, Януш, — высказался, наконец, Острожский после долгого молчания. — Надо мне много думать над твоими словами. И покинь нынче же Дубно, потому как ежели что вынужден я буду схватить тебя и Варшаву отправить.

— И на том спасибо, дядюшка, — шутливо поклонился ему Радзивилл, поднявшись со стула и снова надевая бенедиктинскую рясу.

— Вот никак не могу в толк взять, — когда он уже стоял на пороге, обратился к нему Острожский, — как ты, убеждённый кальвинист, решился в рясу бенедиктинца одеться да ещё и молился со мной на латыни.

— Всё ради дела, дядюшка, — подкрутив ус, ответил Радзивилл, — ради Литвы. А молиться на латыни можно, Господь поймёт.

Он накинул капюшон коричневой рясы и вышел из личных покоев князя Острожского. Сам князь просидел там, погружённый в размышления, ещё очень долго.

[1] гадюку вероломства (лат.)

[2] Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

[3]Общество Иисуса, лат. Societas Iesus, Игнатианцы — мужской духовный орден Римско-католической церкви, основанный в 1534 году Игнатием Лойолой и утверждённый папой Павлом III в 1540 году, более известный как орден иезуитов

[4]Сигизмунду Третьему королю польскому, великому князю литовскому (лат.)

[5] Милостью Божьей

* * *

Богатый пир дал в Дубенском замке князь Острожский для ротмистров. Длинные столы в большом зале дворца Острожских ломились от яств и вин. Но несмотря на их размер сидеть благородным панам и их спутницам приходилось очень близко друг другу. Прямо на грани приличия. И это радовало князя, потому что по листам пшиповедным удалось набрать достаточно людей для грядущего похода на Вильно. Ведь сидели за столами не только ротмистры, но и офицеры свеженабранных хоругвей. Среди них выделялись несколько человек в немецком платье, нанятых ротмистрами, но таких было немного — в основном все были поляками и литовцами.

Князь вышел к ним, подняв полный вина кубок из чистого золота. Так он показывал всем не только свою удаль, но и силу. Кубок-то был приличных размеров и весил соответственно, однако Острожский легко держал его, наполненный вином до краёв, одной рукой, и ни единая капля не пролилась на стенки кубка и рукава богато расшитого княжьего кунтуша.

— Мой тост за вас, братья! — громко провозгласил Острожский. — Пью здравицу всем, кто пришёл по зову моему! Дай Бог вам силы поддержать мои усилия словом и делом!

— Слава Острожскому! — раздались громкие выкрики в зале. — Слава!

Один из офицеров, видимо, уже хорошо принявший вина, а скорее даже крепкого мёду вскочил со своего места и заорал на весь зал:

— Веди нас на предателей!

Буяна усадили обратно, однако князь как будто не обратил на мне внимание. Он сошёл со своего возвышения и шагал по неширокому пространству меж столов. Обращался то к одному ротмистру, то к другому, заговаривал даже с кем-то из лично знакомых ему офицеров. И всюду его встречали восторженные крики «Vivat! Слава! Vivat!». Он чокался кубком с иными из самых знатных гостей, а иногда с прославленными рыцарями, кто не нажил себе ничего, кроме ратной славы.

— Suprema lex[1] любовь к Отчизне, — не раз повторял князь, и встречал в ответ новую порцию восторженных выкриков и славословий.

Шляхта оказалась не прочь скрестить клинки с предателями из Вильно, однако за серьёзную силу их никто не считал. С надворными хоругвями даже таких магнатов, как Радзивиллы и Сапега, собранное по листам пшиповедным войско справится без особых усилий. Надворных за настоящих солдат никто не считал, слишком уж лёгкая у них служба, да и на войне они оказываются нечасто. Грядущая война казалась всем лёгкой прогулкой, потому так легко шли по листам к ротмистрам шляхтичи, да и в волонтёрах не было недостатка. Ведь что может быть лучше доброй забавы, какой представлялся всем грядущий разгон виленского мятежа.

Когда же гости утолили первый голод и выпили вина, Острожский, обойдя всю большую залу своего двора, поднялся обратно на возвышение, где стоял его стол. И снова поднял недрогнувшей рукой золотой кубок полный вина до краёв.

— Быть может многих из вас удивит, — начал он, — и даже напугает моя здравица… Но тот, кто непритворно желает добра Отчизне, кто верен мне и дому Острожских привержен, тот поднимет свой кубок, — тут все в зале начали подниматься на ноги, и князь сделал паузу, давая панам и их спутницам встать, прежде чем он закончит, — и вместе со мной произнесёт… — Новая пауза. После этих слов дороги обратно не будет. Однако решение принято, а идти на попятный не в его правилах. — Vivat Michael Skopin-Shuisky, Magnus Dux Lithuaniae![2]

И одним махом осушил кубок, полный отменного итальянского, потому что в горле у князя пересохло, как в пустыне. Он почти не чувствовал вкуса великолепного тосканского кьянти.

После его слов в зале повисла тишина. Многие из офицеров и ротмистров опускались обратно на свои лавки, ставили на стол кубки и бокалы с вином и мёдом. Руки у опытных офицеров и бывалых рубак дрожали и по скатерти разлилось не одно винное или медовое пятно.

И тут поднялся седой как лунь старый полковник Станкевич, командовавший надворной хоругвью князя.

— Смилуйся над нами, ясновельможный князь, — он прошёл пару шагов и упал на колени, прижал руку к сердцу, — не делай этого. Разве можно пустить по ветру дело Сигизмунда Августа, пустить по ветру великое дело, свершившееся в Люблине. Знаю, не от себя прошу, — молил он, — но от лица всей шляхты, что живёт на землях Острожского княжества. Смилуйся над собою, смилуйся над нами, смилуйся над Речью Посполитой!

Многие подхватили его слова, принялись выкрикивать «Смилуйся!» и заклинать князя взять свои назад.

— Великое дело, говорите вы, — у Острожского была заготовлена речь и он знал, когда произнести её, — великое дело, когда были отобраны золотые вольности Великого княжества Литовского. Когда обманом приняли решение без нашего представителя, князя Николая Юрьевича Радзивилла, прозванного Рыжим. Когда отняли литовские земли, передав их Короне Польской. Эти земли в том числе, паны-братья! — Князь топнул ногой, подтверждая свои слова. — Вы отрекаетесь от меня, своего князя? Желаете быть моей совестью? Не сеймик здесь, и позвал я вас не для голосования. А в ответе лишь перед Господом единым! Перед ним ответ держать и буду, когда он призовёт меня.

Снова в просторной зале повисла тишина. Да такая, что слышно было как в камине горят поленья, а под ногами у гостей собаки грызут кости.

— Смилуйся… — завёл было снова Станкевич, но его перебил громовой голос, кажется, тот же, что кричал недавно князю «Веди нас на предателей».

— Да что вы его молите! Он же Иуда Искариот! Продался за московские гроши! Вскормил в сердце змею!

— Проклятье этому дому, позор и гнев божий! — подхватил другой.

Однако снова над ним вознёсся могучий голос.

— Чтобы тебе умереть в отчаянии! Чтобы род твой угас! Чтобы дьявол унес твою душу! Изменник! Изменник! Трижды изменник!

— Горе тебе, Речь Посполитая! — выкрикнул Станкевич.

Встав на ноги, он выдернул из-за пояса булаву и швырнул её на пол — прямо под возвышение, где стоял Острожский. И его примеру последовали другие полковники и хорунжие. Одна за другой падали на пол булавы, позолоченные, украшенные дорогими каменьями или же простые, стальные, какими и по голове угостить можно в бою.

— Изменник! Изменник! Изменник! — повторяли голоса.

— Нынче выбор делать всем вам, — проговорил князь, пока падали на пол булавы. — Кто предан мне и своему Отечеству, Великому княжеству Литовскому, вставайте справа!

— Я — солдат и служу князю, — произнёс полковник Харлинский, командовавший гусарами в недавно набранном войске Острожского. Он первым встал справа от князя.

— И я, — встал рядом с ним хорунжий Мелешко-Мелешкевич, признанный командир панцирных казаков. — Не на мне грех будет.

— И я! И я! — говорили другие следом за ними.

И многие, даже подхваченные первым порывом, хорунжие и полковники, что швырнули булавы на пол, становились справа. Иные даже булавы свои поднимали и возвращали за пояс под гневными взорами тех, кто не делал этого.

— Возвращайтесь к своим полкам и хоругвями, панове, — промолвил Острожский, видя, что большинство на его стороне. — Того, кто встает за меня, я назову своим братом. Те же, кто против, покиньте Дубно и уводите хоругви, мне не надобно вашей крови. Желаете воевать, присоединяйтесь к королевской армии. Она этой весной пойдёт на Вильно, не на Смоленск.

Обжигая друг друга гневными взглядами, нервно тиская пальцами булавы и рукоятки сабель, не пожелавшие перейти на сторону Острожского полковники, хорунжие и офицеры покидали зал.

Пир кончился…

[1] Высший закон (лат.)

[2]Да здравствует Михаил Скопин-Шуйский, великий князь Литовский

Глава 10

Через Рубикон

Появление войск Острожского, несмотря на все заверения прибывшего сильно раньше князя Януша Радзивилла в том, что Острожский теперь наш союзник, вызвало в Вильно натуральный переполох. Магнаты, перешедшие на сторону конфедерации, названной пока ещё Виленской, тут же подняли свои приватные отряды, приведя их в боевую готовность. Правда, даже кавалерию за стены города выводить не стали. Все понимали, нашей немногочисленной, составленной из надворных войск армии, никак не тягаться с армией Острожского. Шанс есть только если засядем в городе и вынудим князя его осаждать. Однако до этого не дошло.

Войско Острожского встало лагерем в Заречье. Офицеры занимали дома получше, унтера — похуже, а солдатам пришлось ютиться в палатках или же вовсе шалашах, спешно сложенных из всего, что под руку попадёт. Хорошо ещё с дровами проблем не было, их Острожский закупал в Вильно такими партиям, что старшины артелей дровосеков, наверное, стали побогаче иных шляхтичей.

Мы встретились с князем Острожским в зареченском имении канцлера Сапеги, куда приехали в тот же день, как князь подошёл к Вильно. И прибыли весьма представительной делегацией. Кроме старших Радзивиллов в имение Сапеги отправились гетман Ходкевич, и сам Сапега, распоряжавшийся на правах хозяина. Правда, сейчас здесь хозяйничал Острожский, однако Сапегу это как будто вовсе не волновало.

— Надо готовиться к битве, паны-братья, — первым делом заявил он, как только мы расселись за столом в самом большом помещении имения.

Слуг отсылать не стали, теперь уже в конспирации смысла не было. После того, что рассказал Януш Радзивилл, инкогнито присутствовавший на том самом пиру, где князь Острожский призвал все принести присягу мне, как великому князю литовскому, какая уж тут конспирация.

— Зачем вы так поступили, Иван Константинович? — поинтересовался у него Сапега.

Я снова предпочитал помалкивать, и Острожский, не знакомый пока с ситуацией, принимал меня не более чем за ширму для реальных деятелей рокоша.

— Лев Иваныч, — рассмеялся Острожский, которого, похоже, веселил отказ от польскости и возврат к исконной литовскости, включая именование по имени-отчеству, — вы ещё долго бы тут судили да рядили, готовились к войне с Жигимонтом, — он и короля назвал на литовский манер, — пока он бы не оказался прямо под стенами Вильно. И долго бы город ему противостоял? Что-то мне сомнительно. Вильно — не Смоленск, всегда найдётся тот, кто польстится на королевское золото и прощение и отроет ворота в нужный момент. А не найдётся такого, всё едино долго не продержался бы. Стена деревянная и город не замыкает. Пустили бы красного петуха, и поминай как звали.

— Но вы, Иван Константинович, спровоцировал Жигимонта нанести удар как можно скорее, — протестовал Сапега, — когда мы не готовы сражаться с ним.

— А мы никогда не будем готовы, — осадил его Острожский. — К войне подготовиться нельзя. Её надо начинать тогда, когда противник готов к ней меньше чем ты.

Тут я был с ним полностью согласен. Сколько не готовься, в первые же дни похода станет ясно, что забыли, о чём не подумали и чего не хватает. И тут же приходится решать, без чего можно обойтись, а за чем придётся слать, а если слать, то куда.

— Я считаю Иван Константинович поступил совершенно верно, — заявил я, — спровоцировав Жигимонта Польского на немедленную реакцию. Польский король, — я дважды подчеркнул, что противник наш лишь король польский, к Литве более никакого отношения не имеющий, — обязан выступать как можно скорее, каждый день промедления продемонстрирует его слабость, и с каждым таким днём всё больше шляхтичей, что сейчас колеблются, решится выступить против него. И не только в Литве, но и в Коронных землях, что прежде были литовскими.

— Верно подмечено, юноша, — согласился Острожский, — вы и правда, как о вас гласит молва, отличаетесь многолетним умом.

Это была очередная проверка, из тех, что сыпались на меня как из рога изобилия с тех пор, как я оказалась в литовской земле.

— Иван Константинович, — я чётко выговорил его имя-отчество, — если вы признаёте во мне своего покровителя, великого князя литовского, чья власть идёт от Витовта, Кейстута и Миндовга,[1] то извольте проявлять ко мне положенное уважение.

— Уважение, юноша, — в том же тоне ответил мне Острожский, — ещё заслужить надо.

— Если вы объявили меня великим князем, — возразил я, — и признали себя моим вассалом, о каком ещё уважении вы можете говорить? Если я для вас — великий князь литовский, то вы обязаны подчиняться мне в тех границах, что очерчены золотыми шляхетскими вольностями, и уж точно выказывать уважение вассала к своему сюзерену.

— Но лишь сейм может избрать великого князя, — начал Сапега, — и потому решение Ивана Константиновича давать присягу вам, Михаил Васильевич, было несколько преждевременным.

— Плевать на сейм, — отрубил Острожский, — если мы, литовская магнатерия, выступим на нём в поддержку Михаила Васильевича, — он с куда большим нежели только что вежеством кивнул мне, и я понял, что очередную проверку прошёл, — то ему суждено будет стать великим князем литовским. Сейм одобрит любое наше решение.

Вот тебе и шляхетские вольности. Но ведь прав всегда больше у того, у кого больше денег. Если в Русском государстве ценится ещё и местнический ранг, близость к царю и заслуги рода, то в Речи Посполитой, обеих её частях, важны лишь размер и богатство твоего надела. Коль он позволяет тебе именоваться магнатом, ты можешь влиять на реальную политику, что в Варшаве, что в Вильно. А ежели нет, то остаётся только саблей бряцать за золотишко тех, у кого его довольно, чтобы купить тебя и ещё какое-то количество шляхтичей для отстаивания своих интересов.

— Великий гетман, — обратился я к Ходкевичу, — и вы, панове, раз уж князь Острожский своим поступком сделал наш замысел явным, пришла пора отправлять в Варшаву знаки вашей власти. С сего дня, Антония Великого,[2] мы должны объявить не рокош и не конфедерацию, но составить манифест от имени литовской магнатерии, в каковом манифесте объявить о разрыве Люблинской унии и отделении Великого княжества Литовского от Короны Польской.

— В том же манифесте, — добавил Острожский, — следует уведомить короля Жигимонта о присяге, принесённой литовской магнатерией великому князю Михаилу Васильевичу Скопину-Шуйского.

Вот тут я понял, что Рубикон перейдён. Благодаря Острожскому пути назад у меня уже не осталось.

— Аφήστε τον κύβο να πεταχτεί,[3] — неожиданно даже для себя самого произнёс я, удивив всех, находившихся в комнате.

[1]Кейстут (лит. Kęstutis; ок. 1297 — 15 августа 1382, Крево) — великий князь литовский (1381–1382), князь трокский (1337–1382), сын Гедимина, брат и фактический соправитель Ольгерда, отец Витовта. Миндовг — основатель первой династии великих князей литовских, первый король Литвы, первый правитель Великого княжества Литовского

[2] 17 января

[3]Да будет брошен жребий (греч.) — согласно Плутарху знаменитую фразу Цезарь произнёс не на латыни, а на греческом языке

* * *

Сигизмунд Третий, милостью Господа король польский и великий князь литовский, et cetera, et cetera в ярости разорвал поданный ему манифест. Он едва удержался от того, чтобы отхлестать им по лицу подканцлера Крыского, настолько силён был монарший гнев. И тем сильнее был он оттого, что Сигизмунд отлично понимал — король Франции или даже московитский царь нечто подобное себе вполне могут позволить, а он, милостью Господа, несчастный король польский, нет. А всё из-за многочисленных, ограничивающих его власть артикулов и постановлений сената, закрепивших те самые золотые шляхетские вольности, не позволяющие королю самовластно распоряжаться в государстве.

— Всех, кто подписался под этой бумагой, — ногой в изящной туфле он поворошил обрывки манифеста, — объявить hostes civitatis.[1] Надеюсь iudicium iustum,[2] пан великий канцлер, — обратился король к присутствовавшему в комнате для совещаний епископу Гембицкому, — нашего Senatus[3] подтвердит мой приговор и добавит вечную и полную банницию, а лучше всего infamia,[4] конечно же, с конфискацией всех поместий мятежных магнатов в пользу Короны Польской.

— Не думаю, что в сенате вы встретите сопротивление, — кивнул Гембицкий, — ибо Magnates Lithuaniani[5] и их представителей нынче нет в Варшаве, а польские депутаты единогласно проголосуют за это.

Конечно, ещё бы им не проголосовать, когда они уже в уме станут делить между собой образовавшиеся староства. Из земель Радзивиллов или Острожского можно сделать не один десяток.

— Но этого недостаточно, ваше величество, — продолжил Гембицкий. — Феликс, сын мой, будь любезен, подай его величеству второй документ.

Словно чувствовавший желание короля отхлестать его манифестом литовской магнатерии, Крыский подходил со вторым документом осторожно и, подав его королю, поспешил отступить на пару шагов. Однако на сей раз никакой опасности ему не грозило, потому что текст королевского универсала, подготовленного Гембицким, при содействии самого Крыского, весьма понравился королю.

— Присоединить все земли Великого княжества к Короне Польской… — вслух читал самые понравившиеся предложения Сигизмунд. — Запретить само название Литва и Великое княжество… Переименовать земли в Новую Польшу…. А это я и сам уже хотел сделать, — он усмехнулся, читая о реквизиции земель мятежников в пользу короны и присоединении их к королевскому домену, — тем лучше, что они сами прислали мне символы своей власти, — добавил он. — Великолепно, ваше преосвященство, — выдал его величество, прочтя универсал дважды и не найдя ничего, что бы ему в его тексте не пришлось бы по душе. — Вы воистину великий канцлер!

Король жестом подозвал Крыского и велел ему переписать универсал начисто, подготовить несколько копий.

— Я подпишу его нынче же, — закончил король, — и прошу вас, ваше преосвященство, огласить его на ближайшем заседании сената, дабы Viri Senatores[6] рассмотрели его как можно скорее.

— В положительном решении можете не сомневаться, ваше величество, — заверил его Гембицкий.

Они с Крыским покинули комнату для совещаний, однако на сегодня у его величества был запланирован ещё не один визит. И следующим вошёл гетман Жолкевский. Пройдя к трону и поклонившись королю, гетман послушно ожидал, когда тот обратится к нему. Всем своим видом Сигизмунд демонстрировал крайнюю степень недовольства великим гетманом, и Жолкевский понимал, на то есть причины. Слишком много причин. Булава в его руках осталась только потому, что претендент на неё, Пётр Павел Сапега, оказался в плену у московитов. Но теперь-то ему гетманская булава не светит вовсе, после того, что учудил его старший родич. Чему Жолкевский был откровенно рад в отличие от короля. Несмотря на всю свою неприязнь к Жолкевскому, Сигизмунд отлично видел, других полководцев, способных взять на себя командование всей королевской армией попросту нет. Как бы ни заносились Потоцкие, им до гетманской булавы ещё тянуться и тянуться, несмотря на все поражения Жолкевского. Был ещё литовский гетман Ходкевич, тоже полководец не из последних, да вот беда, его подпись стояла в разорванном королём манифесте первой. А иные как и вовсе полководческими талантами слишком сильно уступают великому гетману, чтобы даже в самых смелых мечтах подумать о его булаве.

— Пан гетман, — наконец, обратился к нему король, — вы верно знаете о чудовищном предательстве и мятеже в Литве. — Никаких вопросительных интонаций в голосе Сигизмунда не было и в помине, однако король дождался утвердительного кивка и заверений Жолкевского, что он знает о подлом предательстве и мятеже, охватившем Литву. — В тот час, когда наше единое Отечество, — с пафосом продолжил Сигизмунд, — ведёт тяжелейшую войну против Московии дабы вернуть отнятые вероломством и силой оружия смоленские земли, литовская магнатерия позволяет себе не просто собрать конфедерацию, выступив против этой войны, что было бы само по себе abusus iurium,[7] но подняла настоящий мятеж против власти rex et senatus.[8] И этот мятеж должно не просто подавить, пан великий гетман, но утопить в крови.

— Но это ваши подданные, ваше величество, — поразился Жолкевский.

— Отказавшись от присяги, они перестали быть моими подданными, — отрезал король, — так что двигайтесь по литовской земле как по вражеской. Приводите к присяге поветовую шляхту и немедленно вербуйте в войско волонтёрами дабы делом доказали свою присягу. Мятежников в плен не брать — никакой пощады! Ни магнатам, ни шляхтичам, ни, Kyrie eleison,[9] выбранцам. Пускай все в Литве, от магната по последнего хлопа знают, чем грозит им участие или просто поддержка этого подлого мятежа.

— Мне понятен приказ, ваше величество, — поклонился Жолкевский. — Но как быть с наёмниками? Их тоже уничтожать всех до последнего человека?

— Наёмников, конечно, по возможности старайтесь щадить и перевербовывать в ваше войско, — ответил ему Сигизмунд. — Они ещё пригодятся для похода на Москву.

Его слова о возвращении смоленских земель не слишком складывались с походом на Москву, но Жолкевскому было всё равно. Король желает за счёт разорённой Литвы оплатить поход на Москву — тем лучше для коронных земель, которые будут меньше страдать от новых налогов, что нужны для этой войны. И решение с наёмниками верное, хотя и не добавит популярности Сигизмунду, но результат важнее.

Жолкевский уже собирался откланяться. Приказы он получил, вопросов не было, так стоит ли дальше задерживать его величество. Однако король остановил его повелительным жестом.

— И помните, пан великий гетман коронный, — произнёс он, — если вы снова потерпите поражение или преступно промедлите, то лишитесь гетманской булавы.

Это Жолкевский понимал и без напоминаний, в которых уж точно не нуждался. Снова откланявшись, он покинул-таки комнату для совещаний.

Последним, кого представил вернувшийся подканцлер Крыский, был Константин Вишневецкий. Тот, узнав о мятеже и измене Острожского, поспешил к королю, чтобы дать заверения в своей преданности королю.

— Ваше величество, — раскланялся Вишневецкий самым изящным образом, — я остаюсь верен присяге, данной вам, и не изменю ей никогда. Порукой в том моя рука и моя сабля.

— Вы желаете присоединиться к армии гетмана Жолкевского, чтобы отправится умиротворять Литву? — поинтересовался король.

— Я бы с куда большим удовольствием пошёл с вами на Москву, — заверил его Вишневецкий, — потому что дважды уже ходил в Московию и мои знания там пригодятся. Однако, зная, что поход на Москву не начнётся, пока Литва не будет приведена к присяге снова, я готов со своими войсками присоединиться к пану великому гетману коронному и делом доказать свою верность.

— А не обида ли в вас говорит, — хитро глянул на него с трона Сигизмунд, — что не вас, Корыбута,[10] решили увенчать короной великого князя, но московского юнца, который добился лишь успехов на военном поприще.

— Слова ваши, ваше величество, — приложил руку к груди Вишневецкий, — великое горе в сердце моём пробуждают. Ибо слышу в них недоверие ко мне. Мне никто прелестных грамот, как каштеляну краковскому, не слал, что есть вернейшее доказательство моей fidelitas[11] вашему величеству и Речи Посполитой. Теперь нет у меня выбора, кроме как со своими хоругвями присоединится к армии великого гетмана и показать вам, что слово моё с делом не расходится.

— Хорошо если так, — кивнул король. — И булаву польного гетмана коронного вы вполне можете получить, ибо Жолкевский уже запятнал славу свою поражениями. А там и до столь желанного вами поста киевского воеводы недалеко. Однако прежде скажите, сумеете ли вы передать от меня весть Александру Юзефу Лисовскому?

— Сделаю всё, что в моих силах, — заверил его Вишневецкий.

— Тогда сделайте так, чтобы означенный Лисовский узнал, — произнёс Сигизмунд, — что инфамия за участие в рокоше Зебжидовского с него может быть снята, если он пройдётся по литовской земле прежде войска Жолкевского огнём и мечом. Он ведь большой умелец по таким делам.

— Он обязательно узнает об этом, ваше величество, — поклонился Вишневецкий, — однако уверенности в том, что сделает это, увы, мало.

— Отчего же? — удивился король.

— Лисовский слишком близок с Сапегой и особенно Ходкевичем, — ответил Вишневецкий, — особенно ко второму. Говорят, предатель Ходкевич оказывал ему протекцию после объявленной инфамии и даже, если верить тем же слухам, укрывал Лисовского у себя, пока тот не отправился в Московию искать удачи там.

Скверно если так, решил для себя король, такого отпетого негодяя как Лисовский лучше иметь на своей стороне. Теперь же он, возможно, окажется во вражеском стане. Надо было лучше наводить справки о подобных личностях. Да кто ж мог знать, что ходящий под инфамией беглый рокошанин окажется настолько полезен.

[1] Врагами государства (лат.)

[2]Справедливый суд (лат.)

[3] Сената (лат.)

[4]От римского инфамия (лат. infamia) — y древних римлян бесчестие, сопряжённое с лишением гражданина навсегда гражданских прав, в Речи Посполитой также объявление вне закона

[5]Литовских магнатов (лат.)

[6]Здесь Господа сенаторы (лат.)

[7]Злоупотребление правом (лат.)

[8]Короля и сената (лат.)

[9]Господи помилуй (лат.) — здесь экспрессивное выражение вроде «прости Господи»

[10]Князья Вишневецкие ведут свой рода от Корыбута Ольгердовича (в православии Дмитрия) — удельного князя из династии Гедиминовичей. Сына великого князя литовского Ольгерда от второго брака с тверской княжной Ульяной Александровной

[11] Верности (лат.)

* * *

Глядя на знаменитого негодяя Александра Юзефа Лисовского, шляхтича герба Ёж, я едва удержался от того, чтобы не выдать нечто банальное в духе «Думал, вы повыше ростом будете». А вообще очень хотелось вынуть из ножен палаш — я по прежнему ходил для представительности с красивым подарком царственного дядюшки, а не с привычным трофеем из-под Клушина — и развалить голову этому хлыщу, который стоит передо мной и посмеивается в усы. Благодаря князю Скопину, я отлично помнил, что творил сам Лисовский и его люди на русской земле, как оставляли после себя натуральную пустыню со сгоревшими деревнями и сёлами, повешенными людьми от мала до велика, разрезанным скотом, который не смогли угнать. Однако теперь Лисовский, покинул пределы моей Отчизны, а знакомцы его Сапега с Ходкевичем вызвали полковника в Вильно.

— В пределах бывшей Речи Посполитой он ещё со времён Инфлянских войн, — рассказал мне Ходкевич, особенно сильно благоволивший Лисовскому, — подвергнут инфамии и за возвращение в пределы должен быть посажен на кол. Однако теперь Литва и Корона Польская не единое государство, а потому Лисовский может вернуться к нам и, уверяю вас, он сослужит нашему делу отличную службу.

Я и сам понимал полезность этого шляхтича. В конце концов одно то, что он создал полк лёгкой кавалерии, ставший настолько известным, что за ним закрепилась в качестве названия его фамилия, говорит о многом. Он вполне может учинить полный беспорядок на коммуникациях врага, идущего по литовской земле. Это существенно замедлит королевскую армию и осложнит и без того весьма непростой зимний поход. И всё равно не лежала душа иметь дело с этим человеком, на чьей чёрной душе столько грехов, что и не перечесть. Останавливало одно — если я откажу ему, он примется разорять литовские земли в надежде после победы королевской армии получить столь желаемое прощение. Деваться-то Лисовскому попросту некуда. В Русском царстве у него земля под ногами горит, а в коронных землях светит кол, даже казаки с Сечи его не станут у себя укрывать, вот и остаётся только Литва. С нами или против нас.

— Кол по тебе плачет, пан Александр, — выдал я первое, что пришло в голову, когда мы всё же встретились. Наверное, не будь тут же Сапеги с Ходкевичем, я бы не удержался и раскроил бы Лисовскому голову своим палашом. Память князя Скопина то и дело подкидывала картинки последствий того, что творил Лисовский, их князь запомнил во всех подробностях.

— Знали бы вы, вельможный князь, — рассмеялся тот, — сколько раз мне колом грозили и кто. А вот всё ещё сижу в седле, а не на колу.

— Это просто исправить, — мрачно заметил я.

Встречались мы на Московском дворе, где я и дальше жил, не перебираясь пока в королевские палаты Дольнего замка.[1] Рановато, что бы там ни говорил князь Острожский, яро ратовавший за это. При мне были мои дворяне во главе с Зенбулатовым, их вполне довольно, чтобы схватить Лисовского и тут же посадить на кол. С полковником в Вильно отправились лишь пара офицеров, которых на Московском дворе даже не было. Лисовский пришёл на встречу один.

— Но что это изменит, вельможный князь? — спросил негодяй. — Умру я в муках, а круг выберет нового полковника, на котором нет инфамии в Речи Посполитой. После этого мои лисовчики станут вашими врагам. — Он не стал обращаться лично по мне, давая понять, что под «вашими» имеет в виду всех лидеров мятежа. — А что мы после себя оставляем, вы, вельможный князь, отлично знаете.

И снова он был прав, не поспоришь.

— Лев Иваныч, — обратился я к Сапеге, — о чём вы предварительно договорились с полковником Лисовским?

Я отлично знал о первоначальных договорённостях, и если бы не личность Лисовского, принял бы их без лишних проволочек. Но не лежала душа иметь дело с этим отпетым негодяем, а ведь придётся. Большая политика, чтоб её… Цена отказа слишком велика.

— Принятие на служу в литовскую армию, — начал Сапега, — с выдачей официального патента и подтверждением чина. И приказ от вас лично, Михаил Васильевич, о начале действий полка против коронной армии гетмана Жолкевского.

Вот так просто, ничего сверхъестественного. Однако после этого вся ответственность за то, что станет творить Лисовский, ляжет на мои плечи, сняв её с Ходкевича и Сапеги, прежних его благодетелей. Конечно, я могу прямо сейчас велеть Зенбулатову связать негодяя и посадить его на кол прямо перед виленской ратушей. Но альтернатива, та самая альтернатива выходит слишком мрачной. Придётся пока иметь дело даже с таким человеком, как Лисовский. Деваться некуда — всё для дела.

Именно так убеждал себя я, пока медлил не давая Лисовскому ответа. И всё же как бы не хотелось прикончить его, я сделал знак кому-то из слуг, сопровождавших Сапегу. Тот поднёс мне бумаги, я быстро поставил под ними свой росчерк — тут помогла моторная память, как и при занятиях фехтованием, ездой на лошади и стрельбе из лука — и приложил к куску расплавленного сургуча печать. Конечно же, как новый великий князь я первым делом получил все полагающиеся атрибуты власти в том числе и собственную печать. Слуга передал патент Лисовскому. Тот принял его и остался ждать приказа.

— Теперь вы, пан Александр, — всё же сумел достаточно ровным тоном проговорить я, — полковник литовской армии, и вот ваш первый приказ. Действуйте на коммуникациях Жолкевского самым решительным образом. Уничтожайте фуражиров, сжигайте и грабьте обозы. Однако и пальцем не трогать население, даже если кто будет продавать польским фуражирам хлеб и скот. После представите мне список таких дворов, и по ним будет учинен розыск, как и по случаю любого насилия над населением. Вам это понятно, пан Александр?

— Более чем, — кивнул Лисовский. — Прошу честь, — хлопнул он себя по груди, — у Жолкевского земля под ногами гореть будет.

Я ничего больше ему говорить не стал, лишь отпустил жестом. Слишком уж мерзок мне был этот тип. Слишком хотелось вынуть из ножен палаш и посчитаться с ним тут же за всё, что творил он в Русском царстве. Но нельзя — большая политика.

Именно она обратилась ко мне голосом Сапеги.

— Вы приняли мудрое решение, Михаил Васильич, — произнёс он, когда за Лисовским закрылась дверь. — Вняли гласу рассудка, как и должно истинному правителю.

Мне очень хотелось от души врезать ему по зубам, и плевать, что Сапега намного старше меня и не сможет дать настоящего отпора. Сейчас тянуло поддаться эмоциям и плевать на последствия. Но нельзя, нельзя, нельзя…

Наверное, вся жизнь тех, кого зовут сильными мира сего, состоит из сотен таких вот нельзя.

[1]Нижний замок (лит. Lietuvos valdovų rūmai, пол. Zamek Dolny) — часть виленского замкового комплекса, расположенная у подошвы Замковой горы. Включала дворец правителей, собор Святого Станислава, епископский дворец, здание трибунала и арсенал. строения Нижнего замка служили основной резиденцией великих князей литовских

Глава 11

Малая война

Армию Жолкевский повёл на Гродно, чтобы занять его как можно скорее. Ведь там находится королевский замок, который не должен оказаться в руках мятежников. Вот только двигаться быстро его армия оказалась попросту не в состоянии. И причина была одна — зима. Какой бы ни был холод, но передвигающаяся по дорогам армия довольно скоро превращает их в разбитые колеи, по которым уже практически невозможно ехать в санях, только верхом или на телегах. Но стоит пойти снегу и от телег нет никакого толку, а санные пути приходится раскатывать по новой. А как только раскатаешь, пушки и громадный армейский обоз мгновенно разбивают его до такого состояния, что снова приходится впрягать лошадей в телеги.

Каков бы ни был тот самый обоз, но провианта и фуража начало не хватать почти сразу как войско покинуло лагерь под Варшавой. Сколько не запасай, а зимой всё уходит намного быстрее — просто потому, что взять не откуда. Пускай боевых коней и зимой, и летом кормят только зерном, не выпускают на выпас, но ведь кроме них в войске полно и других, кто вполне может и на подножном корме держаться. Опять же только летом. Реквизиции на территории Короны Польской король строжайше запретил, а потому Жолкевский гнал войска на Литву, чтобы по ту сторону границы рассылать фуражирские команды. В коронных землях они вынуждены были закупать еду, сено и конский фураж, да и самих коней у кметов можно было только покупать, а те с такой нужной в хозяйстве животиной расставаться добровольно не хотели ни за какие деньги. В Литве же, точнее в Новой Польше, как её теперь официально именовали согласно королевского универсала, стремительно утверждённого сенатом, можно было действовать совсем иначе. Поэтому стоило только армии приблизиться к границе, как в Трокское воеводство устремились лихие всадники из реестровых казаков и татар, к ним присоединились многие волонтёры из дробной,[1] а то и вовсе безземельной шляхты, живущей с клинка. Последние желали не столько привезти фураж или провиант, но поживиться самим в богатых крестьянских дворах.

— До баб больше охочи волонтёры, — не сказал, а скорее выплюнул Жолкевский, узнав о том, что большая часть их покинула армию, рассеявшись по Трокскому воеводству.

— Пускай бунтовщики знают, — ответил ему получивший из рук короля булаву польного гетмана Константин Вишневецкий, — во что им выльется их подлое предательство. Платить за него должна вся Литва.

— Новая Польша, — усмехнулся в усы Жолкевский, который не мог заставить себя серьёзно относиться к королевскому универсалу, — Литва теперь вне закона.

— Новой Польшей, — наставительно произнёс Вишневецкий, — эти земли станут, когда мы задушим этот подлый мятеж и отправим зачинщиков в Варшаву в цепях на суд короля и сената. Пока же это именно Литва, и закон нам здесь, как вы верно сказали, пан Станислав, не писан.

— Их поведение настроит против нас всё население, — ответил Жолкевский, — и если на кметов и хлопов плевать, то со шляхтой ссориться не лучший выбор. Пограничная шляхта не поддержала мятеж, кроме тех, кто ушёл к Вильно, в войско бунтовщиков. Если подтвердить их привилегии, они присоединятся к нам.

— А нужны ли они нашей армии, пан Станислав? — поинтересовался с отменным высокомерием Вишневецкий.

Как равный по чину он называл Жолкевского просто по имени, однако тот, хотя и имел право обращаться к Вишневецкому так же, не забывал, что Вишневецкий князь и вынужден был выказывать уважение, которого на самом деле не испытывал. Пускай Вишневецкий и привёл с собой весьма серьёзные силы, которые готовил для королевского похода, однако среди них как раз и были в основном те самые волонтёры, что разбежались по округе, принявшись грабить и насиловать. Несколько рот немецкой пехоты и шотландских стрелков, а с ними пара хоругвей панцирной кавалерии, конечно, укрепили армию Жолкевского, но не так уж сильно. А на волонтёров надежд в бою великий гетман особых не возлагал.

— Они нужны нам не в войске, князь, — покачал головой Жолкевский, — но как принесшие новую присягу, как шляхтичи Новой Польши. Пускай сидят себе по усадьбам, лишь бы у нас за спиной сабли не точили.

— Не забывайте, пан великий гетман, — взяв наставительный тон, Вишневецкий не изменял ему, — его величество отправил нас карать всю Литву. Никакого приведения к присяги милостью и лаской, только кнут и сабля! Вы же помните, что сказал нам на прощание его величество.

Король польский в своём напутствии двум гетманам высказался весьма жёстко и недвусмысленно. Он вызвал Жолкевского с Вишневецким к себе во дворец накануне выступления армии и обратился к ним. Даже с трона поднялся и подошёл к гетманам, создавая иллюзию конфиденциальности их беседы. К слову, кроме короля в большой комнате для совещаний не было никого, даже таких проверенных людей как епископ Гембицкий или незаменимый референдарий королевский Феликс Крыский.

— Помните, мои гетманы, — обратился сразу к обоим король, — вы идёте карать Литву. Всю Литву. Пускай за грехи малой клики магнатов из Вильно пострадают все, дабы знали наперёд цену даже самого малого мятежа. Карайте всех без разбора — шляхту, магнатов, горожан. Я отозвал магдебургское право у всех литовских городов своим универсалом. Жгите и рубите — вот вам мои напутственные слова. Огнём и мечом приведите Литву к покорности, чтобы после само слово это было забыто, а земли стали Новой Польшей.

Жолкевский не хуже польного гетмана помнил слова Сигизмунда, однако на умиротворение Литвы имел собственный взгляд, не совпадающий с королевским мнением и желаниями покровительствовавшего волонтёрствующей шляхте Вишневецкого.

— Из Варшавы хорошо призывать карать и жечь, — заявил польному гетману Жолкевский, — но мы-то с вами здесь, в Подляшье, и скоро вступим в земли Трокского воеводства, и впереди у нас Белосток, а после Гродно — королевская резиденция, между прочим. Вы и его сжечь предлагаете? И Петра Веселовского, маршалка надворного,[2] ежели он в Белостоке окажется, на воротах повесите? Вы понимаете последствия, князь?

Вишневецкий, конечно же, понимал. Ссориться со всей Литвой, что бы там ни говорил им король в напутствии, было попросту глупо. Толкать своими действиями таких магнатов, как Веселовский, который владеет и частью коронных земель, что приравнивает его в правах к польским магнатам, буквально в объятия заговорщиков было бы просто верхом глупости. А уж дураком князь Вишневецкий не был.

— Понимать я вас отлично понимаю, — кивнул князь, — но что вы предлагаете? Ибо верно замечено paenitere — reprehendere, obtrectare — offerre.[3]

— Конечно, князь, — в тон ему ответил Жолкевский, — но помните, offerre — facere.[4] По литовской земле и в самом деле следует идти, как по вражеской, однако лишь в том смысле, что видеть всюду врагов и опасаться нападения всякий час. Для начала надо приструнить волонтёров, даже повесить можно кого-нибудь из особо резвых и бедных за грабежи. Парочку татар стоит вовсе на кол посадить за насилие над местными девицами, и обязательно не только католичками, но и православными — тоже. Это успокоит местное население, покажет всем, что мы здесь не разбой творим, но проводим реквизиции от имени короля. А всё что берём нужно для подавление бунта виленской магнатской клики. Об этом стоит напоминать даже кметам и хлопам, чтобы знали за что страдают.

— Кметы с хлопами самим Господом созданы, чтобы страдать и платить за всё, — кивнул Вишневецкий, — но что со шляхтой? Как быть с ними?

— Повторю, приводить к присяге королю польскому, — твёрдо произнёс Жолкевский, — и карать лишь тех, кто откажется сделать принести её. И реквизиции в землях принесших присягу магнатов проводить более мягкие. Нам хватит для разорения владений Радзвиллов и Сапеги в Литве и Острожского в коронных землях.

Сказать по чести, с одних только земель князей Радзивиллов можно было взять столько, что хватило бы на хорошую войну с Московией. Однако и от разграбления владений Льва Сапеги никто в здравом уме отказываться, конечно, не станет.

— Но это будет прямым нарушением королевской воли, — засомневался Вишневецкий.

— Воли, выраженной напутствием, а не приказом, — заметил Жолкевский. — И снова могу лишь повториться, князь, нашему величеству очень хорошо такими словами бросаться из Варшавы, где он имеет дело со шляхтой, которая только на сейме может саблей бряцать. Здесь же, пока ещё, как вы верно высказались, в Литве, нам этой саблей по голове дать могут и очень сильно. Мы идём по вражеской земле, однако не стоит превращать эту вражду в кровную месть. Если это случится, литовская земля у нас под ногами загорится.

Жолкевский тогда и сам не мог подумать, что слова его станут до известной степени пророческими. Литовская земля загорелась под ногами солдат его армии несмотря на снежную и холодную зиму.

Первыми на армию Жолкевского обрушились лисовчики. Пускай и были это негодяи, на каких клейма ставить некуда, однако чего у них не отнять, так это лихости. Они словно из ниоткуда налетали на татарские и волонтёрские разъезды, истребляя их почти всегда до последнего. Уйти от лисовчиков удавалось единицам, да и тех, как думал великий гетман, скорее всего, намеренно отпускали, чтобы побольше жути нагнать. И это работало. Фуражиры, сперва отправлявшиеся относительно небольшими командами, ведь им нечего было опасаться в литовских сёлах и деревнях, которые они грабили, теперь выходили только сильными отрядами. Командиры волонтёров всё чаще просили, а после и требовать у гетманов начали укреплять их отряды панцирными казаками. Кое-кто даже осмеливался говорить о гусарах, однако последних Жолкевский лично послал переговорить с командирами гусарских хоругвей.

— У них свои вольности, — сказал он, — в полевом сражении гусары обязаны подчиняться гетману или иному командиру беспрекословно, на марше же сами решают, какие приказы им исполнять. Хотите получить от них помощи — вот сами к ним и ступайте да попросите.

Лидеру волонтёров, что пришёл требовать от гетмана гусар для охраны их фуражирской команды, осталось только зубами скрипеть. Идти к гусарам и чего-то требовать у них было попросту бесполезно, да ещё и опасно — оттуда худородного шляхтича, который заимкой малой владел, могли запросто и плетьми погнать. У иных гусар даже пахолки были побогаче него.

Отряду этого шляхтича не повезло. Хотя сперва казалось, что всё пройдёт благополучно. Деревенька им попалась зажиточная, там пускай и неохотно, но отдали всё, что потребовали его люди. По приказу гетманов особо не зверствовали, ведь местные и не думали браться за вилы да косы, лишь мрачно глядели исподлобья, как грузят на подводы мешки к овсом да сеном, кидают рядом связанных за ноги кур да сводят пару коров со дворов, указанных войтом, который принёс присягу королю польскому за себя лично и всю сельскую гмину.[5] Одного особо ретивого из своих пришлось показательно плетьми выдрать, потому что потащил едва ли не при всех девку в овин, а та крик подняла. Кметов это успокоило и реквизицию они приняли без сопротивления. А что зыркают — то и бог с ними, взглядом кунтуша не подпалить.

Возвращался обоз тяжело гружёный, двигался медленно, растянувшись по дороге. Это его и погубило.

Встреченных всадников передовое охранение на свою беду приняло за таких же фуражиров. Командир его даже успел перекинуться парой слов с ехавшим первым всадником.

— Дальше по этой дороге ловить нечего, пан, — весело бросил он ошибочно принятому за коллегу-волонтёра усачу, — мы там уже забрали всё.

— Вот и славно, пан, — рассмеялся в ответ усач. — Славно, что взяли всё, что надобно.

И с той же улыбкой на лице, он выхватил пистолет, и выстрелил прямо в лицо командиру передового охранения.

Рубка пошла жестокая и короткая. Оказалось кроме ехавших по дороге, в лесу скрывались ещё всадники. И следом за выстрелом окрестности огласил лихой разбойничий свист. Всадники проломились через негустой по зимнему времени подлесок, окружавший дорогу, и принялись рубить всех, до кого сумели дотянуться. Волонтёры и панцирные казаки оказали им серьёзное сопротивление, их было не меньше чем атакующих, но они оказались разобщены и попросту не успели собраться вместе, чтобы отразить удар. Многие погибли в первые мгновения от пуль и стрел, которыми осыпал волонтёров враг. Дальше в дело пошли сабли и разобщённым защитникам ничего не оставалось кроме как либо бежать, либо попытаться подороже продать свою жизнь. Все знали, что пленных лисовчики, а на обоз напали именно они, не берут.

— Берите оружие и всё ценное, — велел своим людям поручик лисовчиков, когда бой был окончен и последний панцирный казак повалился на кровавый снег с разрубленной головой, — и уходим.

— А с этим что делать, пан поручик? — спросил у него здоровенный детина из русинов, прибившийся к лисовчикам уже здесь. Он называл себя шляхтичем, но вряд ли был им, да всем на это было откровенно наплевать, рубака-то отменный. Он указал на богатый обоз, полный провианта и фуража с привязанными к телегам лошадьми и даже парой коров. — Грех же столько добра бросать.

Он ещё мало провоевал с ними и не стал настоящим лисовчиком, потому и задавал порой такие вот глупые вопросы.

— Берём оттуда всё, что сгодится, — отмахнулся поручик, — а остальное кметы сами заберут. Обоз далеко от деревни их не ушёл, там наверняка слышали стрельбу и скоро заявится поглядеть что да так. Кметы сами своё добро и приберут.

Здоровяк-русин сплюнул, жаль ему было расставаться с добром, но ничего не попишешь, спорить с поручиком себе дороже. Это здоровяк уже знал на своей шкуре и дубить её снова желания у него не было.

Первым литовским городом на пути коронной армии стал Белосток — владение маршалка надворного литовского Петра Веселовского. Того самого, с кем не советовал ссориться Вишневецкому Жолкевский. Пограничный Белосток после Люблинского сейма считался частью Короны Польской и относился к Подляшскому воеводству, однако это была не более чем формальность — ведь он находился под властью литовских магнатов Веселовских, так что по духу так и оставался литовским городом. Поэтому к нему армия подступала как к вражескому и в окрестностях его, пускай они также считались частью коронных земель, вели себя как на вражеской территории. Проводили реквизиции и приводили местную шляхту к присяге королю.

— Кого вы отправите на штурм? — поинтересовался Вишневецкий у Жолкевского, когда армия встала лагерем под Белостоком.

Долгой осады город, не обнесённый стеной, где только новая цитадель может продержаться хоть какое-то время против мощной артиллерии, которую тащила с собой армия, не выдержит. Поэтому и задерживаться здесь гетманы не собирались.

— Присяжную шляхту, — ответил Жолкевский. — И в первых рядах конфедератов, что привели свои хоругви из-под Дубны.

Полковников с хорунжими, что покинули Дубенский замок, а после и лагерь войска князя Острожского после памятного бала, приняли в коронной армии, но отнеслись с недоверием. Всё же они откликнулись на призыв князя, который открыто объявил о своей приверженности мятежу, несмотря на то, что клялся в верности королю незадолго до этого. Быть может, семена предательства проникли и в их души. Поэтому конфедератов, лидером которых стал бывший командир надворной хоругви князя Острожского полковник Ян Станкевич, считали самой ненадёжной частью войска и не отправляли на фуражировку, не укрепив хорошим отрядом проверенных в деле панцирных казаков. Это оскорбляло гордых шляхтичей, решивших, что верность королю и Отчизне превыше верности благодетелю, каким был для многих князь Острожский, но ропот их Станкевичу удавалось гасить — авторитет седого как лунь полковника, ветерана чуть ли не Инфлянских войн, был среди конфедератов не просто велик, но непререкаем. Никто не смел ни слова ему поперёк сказать.

Выслушав приказ великого гетмана, Станкевич поклонился, приложив руку к сердцу, и от всей души поблагодарил Жолкевского.

— Не от себя одного благодарю вас, пан гетман великий коронный, — добавил он, — но от всего нашего конфедератского товарищества. Прежде видел я, что относитесь вы к нам без доверия, и нынче дали всем нам, острожским конфедератам, на деле доказать свою верность королю и преданность Отчизне, коя есть и пребудет одна — Речь Посполитая.

— Так идите и докажите свою верность, — кивнул ему Жолкевский.

— К вечеру Белосток будет наш, — заверил его Станкевич и поспешил к конфедератским хоругвям.

Удивительно, но старый полковник как будто знал, что город не окажет никакого сопротивления. И ещё прежде чем солнце начало клониться к закату, коронная армия вступит в Белосток.

Как оказалось город, считай, никто не оборонял. В цитадели засели с десяток ветеранов, почти все седоусые старики, ровесники самого Станкевича, а кто и постарше. Командир их Рох Пержхал, который ещё с Баторием под Псков ходил, без страха вышел из цитадели, как только к ней подступили хоругви Станкевича. Он вывел из ворот и всё невеликое воинство своё, состоявшее из двух десятков стариков. Все при саблях, пистолетах и красивых кунтушах, как будто в город на прогулку собрались, а не сдаваться коронной армии. Сам Пержхал шагал впереди, опираясь на наджак[6] на длинной рукоятке, словно это была трость. Правда, при этом старый шляхтич сильно припадал на правую ногу, пуля, раздробившая колено при осаде Пскова, оставила его хромым до конца дней.

— Прошу честь, — выпрямившись, хлопнул себя по правым кулаком по груди Пержхал, — оборонять город мы сил не имеем и сдаём его коронной армии миром.

Такими словами приветствовал он Станкевича, их же повторил и Жолкевскому, когда полковник-конфедерат привёл в его гетманский шатёр.

— А где сам Веселовский? — поинтересовался у него Вишневецкий.

— Пан маршалок надворный литовский, — с достоинством ответил Пержхал, — отбыл на вальный сейм в Вильно, забрав с собой надворные хоругви и все войска, которые содержал за свой кошт. В городе же оставил малый гарнизон, чтобы все помнили, кому он принадлежит.

— На сейм, значит, отбыл, — проговорил Жолкевский, — а в городе оставил гарнизон из двух десятков седых стариков. Ловкач, ваш пан маршалок, ничего не скажешь.

Карать и казнить этих ветеранов, даже если они откажутся присягу приносить, не стоит. Все они верой и правдой служили ещё Сигизмунду Августу и Стефану Баторию, не раз дрались на общее дело. Ну а теперь вот оказались по другую сторону, что ж, бывает, сохранили верность хозяину города, как и предписывает шляхетская честь.

— Вы готовы принести за себя и за город присягу королю, — спросил у него Жолкевский, — и отречься от Литвы, признав эти земли Новой Польшей и частью Подляшского воеводы?

— Служил я Веселовским, — пожал плечами Пержхал, — а на старости лет, значит, Оссолинскому[7] послужить придётся. Можно и ему, покуда меня Господь не прибрал. Я против всего этого мятежа и глупости, в которую наш Пётр-меньшой ввязался, потому и остался в Белостоке с теми, кому она тоже поперёк горла.

— Зовите ксендза и писаря, — велел Жолкевский, — приведите Белосток к присяге и двинемся к Гродно. Королевская резиденция не должна оказаться во власти бунтовщиков.

Уже на следующий день армия, получившая в Белостоке припасы, лошадей и фураж, выступила на Гродно.

[1]Дробная шляхта (пол. drobna szlachta) — мелкая шляхта, которая составляла более 70 % от общего количества сословия. Подразделялась на застянковую, околичную, загородовую и т. д. Земельное владение этой группы ограничивалось частью участка

[2]Маршалок надворный литовский — должностное лицо в Великом княжестве Литовском, заместитель маршалка великого литовского. Изначально маршалком дворским или господарским называли руководителя двора великого князя литовского (господаря), однако со временем эта должность стала называться маршалок великий литовский, а должность маршалка дворского (или надворного) была создана в качестве его заместителя

[3] Недоволен критикуй, критикуя предлагай (лат.)

[4] Предлагая делай (лат.)

[5]Сельская гмина (пол. gmina wiejska) — наименьшая единица административно-территориального деления Речи Посполитой и в некоторой степени единицей местного самоуправления на селе, территория которой не имеет в своем составе ни одного города (иногда правление такой гмины находится в соседнем городе). Председателем сельской гмины является войт (пол. wójt, бел. войт, укр. війт, родственно немецкому слову фогт Voigt, «фойгт», которое происходит от лат. advocatus — призванный на помощь)

[6]Наджак (пол. nadziak, от nadziać na coś, насадить на что-нибудь острое) — польский клевец. Состоял из стального наконечника, имевшего с одной стороны острый клюв-пробойник, а с другой — плоскую поверхность. Использовались в XV–XVII веках для пробивания доспехов. Среди же польской шляхты наджаки пользовались популярностью — их использовали в качестве посоха, а при надобности и как оружие

[7] Ян Збигнев Оссолинский (3 сентября 1555 — 3 октября 1623) — польский государственный и военный деятель, воевода подляшский (1605–1613)

Глава 12

Самый страшный бой

Армия наша недолго простояла под стенами Вильно. Нечего нам было здесь делать после прибытия Острожского. Реагировать на провокацию князя король должен стремительно, а значит, когда мы беседовали с Острожским, польские войска уже начали свой марш от Варшавы к литовской границе. Встретиться с врагом решили под стенами Гродно — оставить нам одну из королевских резиденций Жолкевский просто не имел права. Да и без этого Гродно оставался слишком сильным городом, который должен стать опорой для всех действий карательной армии гетмана в Литве. А что нас идут именно карать, ни у кого не было ни малейших сомнений. И первые же новости подтвердили это.

— Шляхту приводят к присяге, — сообщил мне на первом военном совете, собранном в местечке Ораны, гетман Ходкевич. Сапега остался в Вильно, занимаясь государственными делами, как и родственник гетмана виленский каштелян Иероним. Радзивиллы же, все трое, как и Острожский с Ходкевичем, отправились с армией. — Теперь уже только королю польскому. Попутно всюду, где проходит армия Жолкевского, оглашают универсал. — Он подал мне его текст. — Его прибивают на ворота каждой церкви в деревнях и местечках, через которые идёт армия. В Белостоке его огласили на всех площадях, куда согнали всё население кроме не ходячих стариков и баб с грудными детьми. Остальных тащили волоком и грозили плетьми.

Уверен, что плети в ход пускали по поводу и без, хотя упоминать об этом Ходкевич не стал — и так понятно.

Я пробежал глазами королевский универсал и многое в нём показалось мне знакомым. Обо всём — или почти обо всём — этом я уже слышал от Потоцкого, когда мы беседовали с ним по дороге в Вильно.

— Разве не таков был проект первой унии, — поинтересовался я для порядка у остальных, — какой предлагали литовской магнатерии в Люблине?

— Именно он, — кивнул Януш Радзивилл, — воспользовавшись нашим мятежом Жигимонт решил окончательно решить вопрос с литовской государственностью. Теперь все в Литве знают за что будут воевать.

Этот универсал превращал мятеж литовской магнатерии в полноценную гражданскую войну. Сигизмунд совершил большую ошибку, выпустив его. Он показал, что воюет теперь против всей Литвы, запретив само упоминание Великое княжество и со своей стороны разорвав Люблинскую унию. Теперь Речи Посполитой больше не существовало — и король Сигизмунд в своей попытке сделать Польшу единой признал это. Тем лучше для нас. Князь Януш прав на все сто — теперь все колеблющиеся магнаты и простые шляхтичи наглядно могут увидеть за что и против чего они станут воевать. Не за Радзвиллов, Сапегу, Острожского или, вообще, чужака, вроде меня, с весьма сомнительными правами на титул великого князя Литовского, но за само право быть литовцем, а не непонятно кем из Новой Польши.

— Это уже привлекает на нашу сторону людей, — кивнул Ходкевич. — Маршалок надворный, Пётр Веселовский, идёт к нам на встречу из-под Белостока. Он покинул город со всеми своими войсками и отправил гонца в Гродно с вестью о том, что движется на соединение с нами. И он не одинок.

— А кто же остался прикрывать Белосток? — тут же спросил Острожский.

— Никого, — пожал плечами Ходкевич.

— Он просто оставил город Жолкевскому, — вспылил Острожской. — А ведь мог бы задержать его, пускай ненадолго, но смог бы.

— У Жолкевского нашими стараниями земля под ногами горит, — заметил Ходкевич. — Вы знаете, что Лисовского теперь едва не как святого чтут по всему пути польской армии. А кметы, завидев фуражиров, падают на колени и просят Богоматерь, чтобы пришёл Александр-избавитель. Так они теперь зовут Лисовского и всех его парней скопом.

Да уж, каким бы ни был негодяем Александр Юзеф Лисовский, однако своё дело он знал очень хорошо. Ему не было нужды грабить местных, с них и взять-то нечего, по крайней мере такого, что пригодилось бы его лёгким отрядам. А вот фуражиров армии Жолкевского оказалось очень даже прибыльно щипать. Из фуражирских подвод лисовчики брали лишь немного провианта и фуража, всё, что можно унести в перемётных сумах, да прихватывали у убитых коней получше, уж точно не крестьянских кляч. Остальное же, вместе с телегами крестьяне очень быстро возвращали себе да ещё и прирастали кое-чем, ведь взять с убитых фуражиров лисовчики могли далеко не и всё, а многое им вовсе не нужно было. Вот так и превращаются в героев те при чьём упоминании ещё недавно плевались. Правда, вряд ли сам Лисовский и его лисовчики изменились в лучшую сторону, просто оказавшись в таких обстоятельствах, они просто не могли вести себя иначе.

— Поэтому, — продолжил Ходкевич, — Жолкевский не мог надолго садиться в осаду под Белостоком. Он бы оставил там сильный отряд, чтобы удержать Веселовского в городе, а сам двинулся бы дальше к Гродно. Так что я считаю, Веселовский поступил верно, теперь наша армия приросла ещё и его людьми, Жолкевский же потерял-таки пару дней под Белостоком, разбираясь в ситуации.

— Может оно и так, — пробормотал больше себе под нос Острожский, — да только город, если тебе его доверили, надо удерживать, а не бежать из него прежде чем враг на горизонте появится.

Однако развивать мысль не стал. У нас и без этого было достаточно пищи для размышлений и обсуждений, чтобы продолжать жевать уже прошедшее, чего никак изменить мы не можем.

— Веселовскому надо отправить гонца, — заявил я, — чтобы останавливался в Гродно. Мимо этого города армия Жолкевского не пройдёт, а потому именно там и следует дать ему бой.

— Запереться в городе и попытаться отразить осаду? — поинтересовался Ходкевич. — Жолкевского будет кусать со всех сторон Лисовский, так что долгой осады его войско не выдержит.

— Так войны не выигрывают, — покачал головой я. — Конечно, заманчиво пересидеть осаду, чтобы Жолкевский с позором убрался прочь из Литвы. Не побеждённый на поле боя, но не имеющий возможности продолжать войну. Но пересидим ли мы его? Гродно не готов к осаде, сейчас там просто нет возможности запастись всем необходимым для такой армии, как наша. А ведь она ещё и прирастает волонтёрами и магнатскими хоругвями. Сколько нас сядет в Гродно? — Пока на этот вопрос не было ответа. — Голод и скученность сгубят многих и после уже у нас не будет возможности собрать столько народу, чтобы и самим продолжать войну. Жигимонт пришлёт из Польши новую армию, с другим гетманом, а поверят ли нам снова? Пойдут ли за нами? Ни вы, ни я, никто не знает — и не надо, чтобы узнавал. Нужно не дать Жолкевскому переправиться через Неман и встретить всеми силами на правом берегу.

— Он не так глуп, чтобы тащиться всей армией через мост, — покачал головой Ходкевич. — Ему нужно войти в Гродно, как можно скорее, и он будет гнать армию изо всех сил. Как и мы. Завтра и мы, и Жолкевский будет под городом.

— Но его отделяет от Гродно Неман, — заметил Острожский, — а нас — нет.

— Тем больше у него причин подгонять армию, — кивнул Ходкевич.

— Вы считаете, — поинтересовался я, — что Жолкевский уже сейчас может пытаться занять Гродно? И тогда уже нам придётся его осаждать.

— Именно, — кивнул Ходкевич. — Стена у Гродно только с севера и востока, а со стороны Немана её нет, что облегчает переправу Жолкевскому. Поэтому Веселовскому следует оборонять город до нашего подхода, иначе уже нам, как верно сказал князь, придётся осаждать его. Либо драться прямо на улицах. А это самый страшный бой.

Страшнее уличного боя, где непонятно порой, кто перед тобой — друг или враг, наверное, нет ничего. Ни в семнадцатом столетии, ни в двадцатом и двадцать первом, хотя судить об этом я мог чисто теоретически, ведь и у князя Скопина, и у меня не было такого опыта. Мы оба знали об уличном бое лишь по рассказам старших товарищей. Князь слышал о нём от дворян и детей боярских, состоявших на службе у будущего царя Василия, ветеранов Ливонских войн. Я же беседовал на полигоне с теми, кто успел пройти кошмар того, что называют специальной военной операцией, отчего-то не желая именовать войной. Наверное, семнадцатый век при всей его жестокости намного честней двадцать первого, когда самые жуткие вещи стало принято прятать за обыденными вроде бы словами, вроде хлопок или взрывные устройства или выравнивание линии фронта. В то время, куда я угодил, всё называли своими именами, хотя страшно всем было точно также, как и в благополучном двадцать первом столетии.

— Нужно не допустить этого, — решительно заявил я. — Мы ближе к Гродно, и будем там уже завтра, а значит, Жолкевскому придётся гнать свои войска всю ночь напролёт, чтобы попытаться опередить нас.

— Или рискнуть, как при Клушине, — заметил Острожский. — Взять с собой одних гусар и панцирников, и ударить по Гродно. Мост через Неман достаточно широк, чтобы по нему проехали четверо гусар плотным строем. А надворные хоругви и приватные войска Веселовского могут и не выдержать удара.

— В городе от гусар и даже панцирных казаков мало толку, — возразил я. — Пехота на улицах легко справится с ними.

— Это если не ударить внезапно, — пояснил свою мысль Острожский, — а тогда воцарится настоящий хаос, в котором гусары и панцирники будут рубить пехоту и горожан с одинаковой лёгкостью.

— При Клушине Жолкевскому не сопутствовала военная удача, — заявил Януш Радзивилл.

Не знай я, что гетман ударит тем утром, наверное, удача была бы на стороне более опытного Жолкевского. Но сейчас-то у меня таких преимуществ нет, и историю я плохо знаю, да и давно она пошла совсем не так, как должна была, как мне кажется.

— Именно что удача, — поправил князя Ходкевич. — Его гусары едва не проскочили московский лагерь и лишь с первыми лучами солнца поняли ошибку.

— Гродно не воинский лагерь, — усмехнулся Радзивилл, — его не проскочишь и в ночной тьме.

— Остаётся полагаться на Веселовского, — подытожил я, — и самим поспешать. Но людей без толку гнать нет смысла. Главное, чтобы Веселовский удержал стену до нашего подхода, а там уж если придётся, будем драться на улицах Гродно. Ведь городской бой страшен одинаково для обеих сторон, не так ли, панове?

Тут все согласились со мной, однако, уверен, все, да и я тоже, что греха таить, не особо горели желанием ввязываться в бой на улицах города.

* * *

На полпути от Белостока к Гродно, Жолкевский уже ясно понимал — к городу ему вовремя не успеть. Армия слишком растянута. Вокруг словно стая волков шастают лисовчики, вынуждая отправлять с фуражирами сильные отряды панцирной кавалерии. Тут уже не до требований волонтёров, теперь это стало вопросом выживания всей армии. Запасы, взятые в Белостоке стремительно таяла, а войско двигалось к Гродно со скоростью пешехода, причём пешехода хромого и страдающего подагрой.

Об этом и заявил гетману Вишневецкий спустя полдня после того, как армия, наконец, вышла из Белостока.

— Верхом я бы уже давно в Соколке был, — проговорил гарцующий на своём отменном коне Вишневецкий, — а оттуда рукой подать до Гродно. Но насколько я знаю, в Соколку даже наши передовые отряды ещё не вошли.

— Почти вся кавалерия кроме гусар, — напомнил ему Жолкевский, — рассеяна по окрестностям, сопровождает фуражиров. Иначе нам с вами пришлось бы выкапывать коренья из-под снега. Остальные же в дальних дозорах, без них нам тоже нельзя двигаться по литовской земле. Пан Александр, — он имел в виду, конечно же, Лисовского, — вполне может налететь на те самые передовые отряды пехоты и порубить их в капусту, зная, что кавалерия наша вовремя на выручку не поспеет.

— Изловлю его, — посулил Вишневецкий, — на кол посажу! Этот негодяй спутал нам все карты.

— Лисовский может быть каким угодно негодяем, — согласился с ним Жолкевский, — и место его, безусловно, на колу. Однако и командир он отменный — этого у него, увы, не отнять.

— И как вы планируете брать Гродно? — поинтересовался Вишневецкий, решив сменить тему. Прежняя была слишком уж неприятной.

— Раз мы не успеваем, — поделился с ним Жолкевский, — то следует превратить Гродно в ловушку для мятежников. Для начала я сяду в правильную осаду, примусь палить по городу из пушек через Неман и осторожно, силами всё же тех же острожских конфедератов начну штурмовать мост.

— Но так Веселовский сумеет удержать город, — резонно возразил Вишневецкий. — Какая уж тут ловушка? Долгой осады нашему войску просто не выдержать. Мы и так основательно обобрали округу, а если сядем под городом, так придётся рассылать фуражирские команды всё дальше и дальше. И вряд ли подлец Лисовский нам это позволит.

— Вы совершенно правы, князь, — согласился с ним Жолкевский. — Ловушка будет заключаться не в этом. Я предлагаю вам взять все гусарские хоругви, что имеются в нашем распоряжении, подкрепить их панцирниками и конными черкасами да шляхетским ополчением и переправиться через Неман ниже по течению, где-нибудь под Гожей. Когда же войско мятежников подойдёт к Гродно и завяжется бой, вы ударите по ним с севера, захлопнув ловушку.

— Мятежники окажутся между гусарским молотом, — потёр подбородок Вишневецкий, — и наковальней, которой послужит сам Гродно. Вы всё же великий полководец и заслуживаете свою славу, пан Станислав.

Жолкевский молча принял похвалу князя. Отвечать тому, кого считаешь хуже себя, было бы слишком лицемерно. А уж кем-кем, но лицемером гетман точно не был.

— Этот манёвр, — произнёс он, — позволит нам одним ударом покончить с мятежом. Вся Отчизна будет смотреть на вас, князь, помните об этом.

Вишневецкому не очень понравилось, что гетман напомнил ему лишний раз об ответственности, что ложится на его плечи. Сам он, побывавший в московском плену, слишком хорошо знал цену ошибки, чтобы заноситься. Спесь с него московиты сбили, но это пошло магнату только на пользу. Он стал более рассудительным полководцем и теперь уже не бросался как в омут с головой в любую авантюру, которая казалась ему перспективной. Вроде сопровождения первого самозванца или войны за второго. Обе они обошлись ему слишком дорого, а ведь он мог и с жизнью расстаться, что в Москве во время бунта, что после во время неудачной осады Троице-Сергиевого монастыря.

— Я не подведу Отчизну, пан Станислав, — заверил князь Жолкевского, и в голосе его звучали едва заметные, но всё же отчётливые нотки издевательской иронии. Гетман предпочёл их попросту не заметить.

Как ни медленно двигалась армия Жолкевского, однако вскоре передовые отряды её заняли гродненское левобережье и тут же принялись окапываться. Выбранцы привычно взялись за заступы и лопаты, ломая неподатливую мёрзлую землю, готовя позиции для дальнобойных пушек, которые ещё тащились в обозе. Вот тут-то Пётр Веселовский сумел впервые удивить Жолкевского.

С другого берега по закапывающимся в мёрзлую землю выбранцам ударили пушки. Занявший город Веселовский первым делом велел снять со стен большую часть орудий и перетащил их на берег Немана, укрыв среди домов. И как только на левом берегу начались работы, открыл огонь.

— Веселовский — глупец, — выдал своё веское суждение молодой Станислав Конецпольский. Он командовал небольшим отрядом гусар, которых гетман оставил при себе для представительности. И теперь, находясь рядом с командиром, позволял своей досаде давать выход в виде подобных заявлений. — Зачем тратить порох и ядра на каких-то выбранцов? Мы же можем нагнать новых прямо из левобережного посада. Их тут полно.

В город и дальше, покинув обширный посад, подались далеко не всего обитатели гродненского левобережья. Многие предпочли остаться — всё же не враг идёт, а свои, выкажи им уважение, отдай, что велено, и живи себе дальше. Какая разница кто править будет — король в Варшаве или князь в Вильно, здесь жить надо, а паны пускай себе дерутся.

— Отнюдь, Стась, — покачал головой Жолкевский. — Веселовский воюет по новому, он не просто тратит ядра и порох. Не выбранцы его цель — их и правда не жалко. Он пристреливается к нашим будущим батареям, что даст ему преимущество в грядущей артиллерийской дуэли.

Гетман жестом подозвал одного из пахоликов.

— Собирайте всех в посаде, — велел Жолкевский. — Надо будет плетьми гоните на работы. Завтра утром пушки должны стоять на своём месте и стрелять по врагу. Надлежащим образом укреплённые.

Пахолик кивнул и умчался выполнять приказ. Вскоре работа на берегу закипела с новой силой, несмотря на залпы пушек с другого берега Немана.

Зимние дни коротки и вскоре Веселовский прекратил обстрел. В сумерках он и правда тратил бы порох и ядра впустую. Работы же продолжились при свете факелов, костры Жолкевский разводить запретил — враг вполне мог начать палить по ним. Костёр куда лучшая мишень нежели цепочка огоньков, навести орудия на которые может, наверное, только гений артиллерии. А таких гетману ещё видать не приходилось.

Следующим утром заговорила артиллерия уже с обоих берегов. Конечно, у канониров Веселовского было преимущество — они успели пристреляться по позициям врага, вот только пушек в коронном войске оказалась немного больше, что свело это преимущество на нет довольно скоро.

— Надо устроить приступ всеми силами, — решительно заявил Конецпольский. — Через мост и по льду. Зря вы, пан гетман, гусар отправили с Вишневецким, они бы прошли через Неман по льду и взяли город ещё до полудня.

Почти все орудия на другом берегу были подавлены и замолчали, вот только опытный Жолкевский не сомневался, что парочка исправных у Веселовского найдётся. Тому ведь не нужно выигрывать сражение, а только задержать коронную армию на левом берегу до подхода войска мятежников. Как только бунтовщики войдут в Гродно, положение Жолкевского, а особенно переправившегося на правый берег со всей кавалерией Вишневецкого окажется весьма скользким. Придётся штурмовать всерьёз, действительно, гнать пехоту по льду, чего Жолкевскому очень бы не хотелось. Хотя бы потому, что лёд очень просто разбить выстрелами из не самых крупных орудий прямо под ногами наступающих. А это приведёт к таким потерям, что после Жолкевскому только пулю в лоб пускать. Возвращаться в Варшаву с таким позором он бы не стал ни за что.

— Это правый берег, Стась, — ответил гетман Конецпольскому. Сын гетмана, ровесник самого Конецпольского, Ян сопровождал отца в этом походе, но Жолкевский отправил его с Вишневецким, чтобы иметь своего человека среди гусар польного гетмана. Поэтому все поучения, достававшиеся обыкновенно Яну, теперь пришлись на Конецпольского. — Не гляди что зима, лезть на него будет тяжело. А у Веселовского было достаточно времени, чтобы земляных орудий[1] там натыкать. К тому же то, что его пушки молчат, ещё не значит, что их удалось разбить. Когда надо они заговорят снова, а по льду достаточно сделать пару залпов, и всё наступление захлебнётся, причём в прямом смысле.

— Но тогда что вы собираетесь предпринять? — спросил Конецпольский, который по молодости лет и лихости даже не думал обо всём, сказанном Жолкевским, и был немало обескуражен спокойным тоном, которым гетман излагал, в общем-то, очевидные вещи. Можно сказать, прописные истины войны.

— Начну атаку по всем правилам, — пожал плечами Жолкевский. — Через мост. У меня как раз есть те, кто готов быть на острие.

Пахолик, отправленный в лагерь конфедератов, уже спешил обратно в сопровождении седого, как лунь полковника Станкевича и хорунжего Оскерко, командовавшего панцирными казаками. Оба конфедерата поклонились гетману, Станкевич даже по обыкновению своему приложил руку к сердцу.

— Благодарить меня не стоит, панове, — решительно заявил Жолкевский, опережая седого полковника, — ибо велю я вам, господа конфедераты, идти на приступ по мосту. Узнать, чем враг его перекрыл и какие силы потребны, чтобы взять его. Идти, как и в прошлый раз, в пешем строю.

Оскерко, бывалый кавалерист, которому только скромный достаток не позволял уйти в гусары, скривился. Он предпочитал конную рубку и сейчас бы лучше носился по округе вместе с фуражирами, нежели штурмовал город пешим. Однако противиться авторитету Станкевича, признанного всеми лидера конфедерации, он не мог, Станкевич же во всём слушался гетмана, желая своим послушанием и рвением хотя бы отчасти искупить тяжкий грех предательства князя Острожского, легший и на их плечи.

— Острожская конфедерация не подведёт тебя, пан гетман, — заверил Станкевич Жолкевского и они с Оскерко отправились обратно к своих людям.

Но в тот день Оскерко не довелось повести своих панцирных казаков пешим строем через мост. Станкевич был человек бывалый и знал, кого и куда отправлять в бой, а с годами разум его ничуть не помутился и оставался столь же остёр, как в годы давно минувшей юности седого полковника.

— Гошиц, Юзефович, — подозвал Станкевич хорунжих, командовавших в конфедерации пехотой. У Гошица были в подчинении казаки, у Юзефовича, набранные на свой кошт прусские ландскнехты, — берите своих людей и отправляйтесь на мост. Твои ландскнехты со своими пиками и алебардами, — обратился полковник к Юзефовичу, — сумеют продавить врага, а как только окажетесь в Гродно, твои казаки, Гошиц, рассыплются по берегу и откроют огонь из пищалей. А там и мы с Оскерко подоспеем конно. Покажем пану гетману и предателю Веселовскому, чего стоят острожские конфедераты.

Гошиц с Юзефовичем не горели энтузиазмом, однако раз уж пошли против князя-предателя, придётся расплачиваться за его тяжкий грех. Оба понимали это, когда швыряли булавы под помост, на котором стоял Острожский, и знали, что за предательство их благодетеля расплачиваться именно им.

— Если мы сможем войти в город, смяв оборону Веселовского, — продолжил Станкевич, — клеймо предательства, легшее на наши души, истает будто последний снег под весенним солнцем. И мы снова станем братьями всем в коронной армии.

Не очень верили в это остальные офицеры, покинувшие Дубенский замок. Несмотря на возраст, Станкевич так и не стал прожжёнными циником, наверное, поэтому на коленях умолял князя Острожского отказаться от его замысла. Станкевич действительно верил в то, что говорил, во многом благодаря этому и став лидером конфедератов, несмотря на высокое положение при дворе предателя. Но как бы то ни было, веришь или нет, но раз они объединились в конфедерацию, надо выполнять приказ. Не гетмана, но лидера конфедератов Станкевича, таков принцип любого воинского объединения в Речи Посполитой.

Гошиц с Юзефовичем кивнули старому полковнику и отправились к своим людям. И уже полчаса спустя ландскнехты Юзефовича ровными шеренгами двинулись к мосту. С флангов их прикрывали казаки Гошица, втянувшиеся под крышу моста следом за несокрушимой прусской пехотой. Опустив пики, выставив вперёд алебарды, плотным строем шагали ландскнехты по мосту. Ближе к правому берегу Немана их ждали наёмники Веселовского. Точно такая же прусская пехота. Вот только впереди строя пикинеров стояли всего-то две жиденькие шеренги мушкетёров. Оружие своё они уложили на подсошники, уперев те в дерево мостового настила, а на серпентинах[2] мушкетов у всех уже тлели фитили.

— Pfanne offnen! — раздалась команда, и два ряда мушкетёров одновременно открыли полки с затравочным порохом. — Schiest!

Серпентины опустили тлеющие фитили в затравочный порох, и спустя короткое мгновение мушкеты плюнули в наступающих ландскнехтов свинцовой смертью.

Много дурного говорят в последние годы о ландскнехтах, мол, не те они стали, совсем не те. Лучше всего копать могут, а вот воевать — уже нет. И много горькой правды в этих словах. Но Юзефович набрал себе на свой кошт роты стойких наёмных солдат, помнивших славу победителей при Бикока, Павии и взятие Рима. Они прошли через свинцовый ветер, и ударили по изготовившимся к обороне таким же наёмникам, только служившим Веселовскому. Мушкетёры успели убраться за строй пикинеров, однако первыми ударили алебарды. Тяжёлые топоры их обрушивались на головы и плечи врага. Самые ловкие из алебардщиков умелыми движениями запутывали вражескими пики, отводя в сторону две-три, а кое-кто при удаче сразу пяток, открывая своим товарищам противника. И тут только успевай колоть своей пикой — в грудь, в лицо, в горло. Быстрым ударом, сразу же возвращая оружие обратно.

Бой на мосту, где люди зажаты со всех сторон, страшен и жесток. Раненные не могут покинуть баталию, мёртвые и те часто остаются стоять, стиснутые товарищами. И два строя отчаянно давят друг на друга. Подкованные каблуки сапог и туфлей скрежещут по настилу. И ни одна из сторон не может взять верх над другой.

Унтера орут, надсаживая глотки, но помогает это мало. Тут уже не бой, тут столкновение двух масс пехоты, когда от команд, угроз и подбадривания никакого толку нет. Как будто два тысячеруких, тысяченогих великана ворочаются, пытаясь вытолкать друг друга из пещеры. Они равны силой и массой, потому и застряли, не могут справиться друг с другом.

То ли у кого-то треснула под ногой доска настила. То ли просто сил не хватило. То ли ещё что. Одному Богу известно, как это обыкновенно и бывает в битвах. Но настал переломный момент. Обороняющиеся дрогнули и подались назад. Ландскнехты Юзефовича нашли в себе силы под крики давно сорвавших голоса унтеров надавить ещё раз. И строй обороняющихся посыпался. Они принялись оправдывать самые дурные слова, что говорят о ландскнехтах. Не удержав строя, начали разбегаться. Пускай унтера и попытались навести порядок, кого-то даже прикончили — не помогло. Баталия отступила от моста в полном беспорядке. А мимо наступающих ландскнехтов Юзефовича уже бежали казаки Гошица. Рассыпавшись по берегу Немана, они принялись палить в спину отходящим наёмникам Веселовского. Те огрызались из мушкетов, но не имея возможности дать нормальный слитный залп предпочитали отступать вместе с расстроенной пикинерской баталией.

Как только достаточно широкий участок берега был отбит у врага, Юзефович с Гошицем подали условный сигнал, и по деревянному настилу моста застучали подкованные копыта конных хоругвей Оскерко, Мирского и самого Станкевича. Старый полковник сам сел в седло, облачившись в броню, как в былые времена, и повёл в атаку панцирных казаков.

[1] «Земляная пушка» — это камнеметный фугас, который использовали как вынужденную меру при нехватке артиллерийских орудий и больших запасах взрывчатых веществ. Конструкция: в твёрдом грунте по направлению к цели выкапывали под углом большую яму цилиндрической формы. На дне ямы делали небольшое углубление меньшего диаметра, которое играло роль пороховой камеры. Стенки ямы и камеры обкладывали досками, скреплёнными между собой верёвками и обручами. В камеру засыпали порох, накрывали деревянным щитом. От камеры протягивали наружу длинный фитиль. На щит клали гранаты и разных размеров камни общей массой до 375 кг

[2]Серпентин (змеевик) — S-образная деталь фитильного замка мушкета, которая в примитивном варианте выполняла функции курка и спускового рычага

* * *

Мы не успели подойти к Гродно вовремя. Когда наше войско встало под его стенами, на улицах уже шли ожесточённые бои. А по мосту через Неман шли всё новые и новые подкрепления. Веселовский сделал всё, что мог, однако выстоять против настолько превосходящего его числом вражеского войска, было не в его силах.

Обошлись без военного совета — все и так понимали, что нужно делать. В этом, пожалуй, явное преимущество литовской, да и польской тоже, армии перед московской. Из-за того, что каждый тут сам себе пан, полковники да и хорунжие тоже действуют более самостоятельно, не оглядываясь на воевод, не дожидаясь приказов. Первыми в город вошли шотландцы Якоба Рамсея, который повёл их вперёд не дожидаясь приказов. За ними последовали многие спешившиеся волонтёры из числа безземельной и дробной шляхты. Своими саблями и пистолетами они решили добыть себе славу и кое-какие материальные блага. Рисковать головой им было не впервой. А на узких улочках Гродно им будет сражаться куда сподручней чем тем же шотландцам или ландскнехтам.

Сам я как и остальные воеводы в город соваться не спешил. Нечего нам там делать. Поэтому прямо во время боёв мы вынуждены были довольствоваться обрывками информации, почти не зная, что творится на улицах города в полуверсте от нас. Лагерь разбивать не стали, все сидели в сёдлах, ожидая чего угодно. Обоз ещё только подтягивался, да и кавалерию не стали отправлять в город, где от неё будет немного толку. Сейчас на улицах Гродно воевали пешие волонтёры да несколько наёмных рот ландскнехтов и шотландских стрелков, что содержали на свой кошт магнаты. И драка там шла нешуточная.

Я мог видеть только её последствия. Кое-где вспыхивали подожжённые непонятно кем дома, пламя, несмотря на холодную и сырую февральскую погоду так и норовило перекинуться на соседние, и тушить его не спешили. Лишь когда сражающиеся покидали улицу, где порой вовсю уже полыхала пара домов, местные жители рисковали выбираться из тех щелей, куда забивались, и принимались тушить горящие здания. До нас долетали только отголоски сражения — чаще всего слитные залпы мушкетёрских шеренг, да лишь изредка самые громкие крики, какие доносил порывистый ветер. Немногим чаще прибегали с вестовые от полковников и хорунжих, что дрались сейчас в городе, с докладом и как правило просьбой о подкреплении.

— Как будто мы всё же тесним врага, — произнёс после очередного такого доклада Ходкевич. — Мы можем вводить в Гродно солдат где хотим, Жолкевский же ограничен мостом. А это очень узкий ручей, которому не сравниться с нашей полноводной рекой. Пускай у него больше людей, но из-за моста, это преимущество мало значительно.

— Надо давить и прорываться к этому чёртову мосту, — заявил вполне очевидное Острожский. — Займём его снова, и Жолкевскому останется только отступить. Нет у него сил для нового штурма. Тем более когда Гродно будет защищать вся наша армия, а не жалкая кучка надворных и наёмных войск Веселовского.

Сам маршалок надворный, Пётр Веселовский, стоит отдать ему должное, до сих пор сражался на улицах Гродно. Он слал к нам вестовых с докладами и просьбами подкреплений, оставаясь при этом в самой гуще боя. И я ему отчаянно завидовал. Вот так сидеть верхом и ждать, имея весьма скудное представление о том, что вообще происходит в жалкой полуверсте от себя, хуже того, не имея возможности командовать сражением, очень тяжко. Рука сама собой сжимается на эфесе привычного длинного палаша (царёв подарок остался в обозе — на войне мне клушинский трофей привычней) да так, что пальцы немеют. Но ничего не поделаешь, сейчас мне остаётся лишь ждать и слушать доклады. Да ещё иногда отвечать вестовым в духе старинного фильма «Кутузов», мол, другие подкреплений не просят, сами держатся, вот и вам надо также. Не было у нас пеших резервов, а кавалерию гнать в город — форменное самоубийство. Что понимал и Жолкевский, тоже не спешивший вести через мост свои конные хоругви.

— Гетман не возьмёт город, — заявил Острожский. — Пехоты не хватит. Говорят, в первых рядах пошли те, кого я отпустил со службы, но их слишком мало. Дерутся они отчаянно, пытаются доказать свою верность королю, но и этого мало. В городе нет толку от выучки ландскнехтов, а шляхту Станкевич бросил через мост верхами.

И это было большой ошибкой лидера конфедератов. Я знал, что далеко не все пошли за Острожским, когда тот объявил, что приносит присягу мне, как великому князю Литовскому. И теперь хоругви покинувших его офицеров влились в войско Жолкевского, но сами по себе, образовав столь любимую поляками, да и литовцами тоже, конфедерацию. Вроде бы воюют вместе, но как будто бы врозь, сами решают каким приказам гетмана следовать, а каким — нет. Но и денег за свою службу конфедераты не требовали, потому что как только ты получаешь от короля звонкое золотишко или серебро, тут же становишься его солдатом и гетман уже имеет полное право вздёрнуть тебя за невыполнение приказа. Такие вот сложные и совершенно непонятные ни мне, ни тому, что осталось от князя Скопина, принципы воинской службы.

— Это вполне очевидно, — согласился с ним Кшиштоф Радзивилл-Сиротка. — Станкевич стар и думает, что конница, ворвавшись в город, может взять его сходу — на копьё, как он привык. Но времена изменились, и это стоило ему конных хоругвей.

Панцирные казаки лишь на первых порах смогли смять отступающих ландскнехтов, однако те проявили стойкость и закрепились на узких улочках. Там всадникам оказалось не развернуться, а засевшие в домах мушкетёры из тех же наёмничьих баталий почти безнаказанно расстреливали их из окон. Полковник Станкевич быстро понял, что попусту теряет людей и вернулся обратно на берег Немана прикрывать оставшимися ландскнехтами и казаками переправу. А через мост уже браво маршировали новые наёмники и гайдуки из армии Жолкевского.

Бой на улицах закипел с новой силой и жестокостью. Я не видел его, и мог судить лишь по коротким докладам вестовых да звукам, что доносились до нас. Дрались за каждый дом, за каждую улочку и переулок. Любой лабаз на берегу Немана мог встретить слитным залпом засевших внутри мушкетёров или гайдуков. Из любой, самой неказистой халупы-развалюхи могли выскочить казаки или шляхтичи, выпалить из пистолетов и тут же кинуться в сабли. Резались жестоко, не щадили друг друга и не пытались сдаваться в плен, да и бежать часто бывало просто некуда. Только прижаться спиной к стене и постараться подороже продать свою жизнь.

Наверное, что-то такое творилось в Сталинграде, подумалось мне, когда я слушал очередной доклад. Просьбу о помощи от очередного хорунжего я отклонил, даже не удосужившись узнать кто и откуда просит.

— Резервы нам будут нужны, — выдал я привычную фразу. — Держитесь.

Пахолик злобно зыркнул на меня, кажется хотел ещё под ноги сплюнуть, но не решился. Всё же кроме меня тут ещё вполне представительное общество собралось — одних князей три штуки. Поэтому он поспешил вернуться в Гродно, к своему командиру, неся весть, что подкреплений не будет и надо держаться. Как будто они там и без меня не знают, что надо.

В очередной раз я стиснул рукоять палаша. Безумно хотелось как при Клушине кинуть коня в атаку и крушить врага, не думая ни о чём. Но надо стоять тут и ждать очередных докладов, чтобы снова отказать в подкреплении кому-то, кто дерётся сейчас на улицах Гродно, не щадя живота своего. Не нравится мне такая война. Совсем не нравится.

И тут к нам примчался гонец, которого просто никто не ждал. Он был верхом и гнал спотыкавшуюся лошадь, нахлёстывая её плетью и раня бока нечастного животного шпорами. Он едва не свалился с седла, остановленный бдительной охраной. Однако разобравшись, его проводили к нам.

В гонце легко было узнать лисовчика или конного казака из дальних разъездов. Он оказался именно лисовчиком, о чём тут же сообщил нам.

— Конного полка пана Александра Лисовского я, — сиплым, несмотря на выпитые едва ли не залпом полкварты водки, переданные кем-то их наших верных стражей, голосом сообщил он. — Вишневецкий переправился через Неман выше по течению. Он ведёт сюда гусарию и панцирных казаков.

— Вот теперь понятно, — совершенно спокойно кивнул Острожский, — отчего гетман продолжает связывать нас боем, а не отступил от города, как стоило бы.

[1] «Земляная пушка» — это камнеметный фугас, который использовали как вынужденную меру при нехватке артиллерийских орудий и больших запасах взрывчатых веществ. Конструкция: в твёрдом грунте по направлению к цели выкапывали под углом большую яму цилиндрической формы. На дне ямы делали небольшое углубление меньшего диаметра, которое играло роль пороховой камеры. Стенки ямы и камеры обкладывали досками, скреплёнными между собой верёвками и обручами. В камеру засыпали порох, накрывали деревянным щитом. От камеры протягивали наружу длинный фитиль. На щит клали гранаты и разных размеров камни общей массой до 375 кг

[2]Серпентин (змеевик) — S-образная деталь фитильного замка мушкета, которая в примитивном варианте выполняла функции курка и спускового рычага

* * *

Вишневецкий вёл всадников прямо на расположившихся неподалёку от стен Гродно бунтовщиков. Стоит отдать им должное — глупцами мятежники не были, и конницу на узкие улочки не погнали. Да и странно было бы ожидать подобной ошибки от гетмана Ходкевича и о московитском князе, на которого магнаты нацепили великокняжескую корону, Вишневецкий знал не понаслышке. Под стенами монастыря схизматиков, который так и не смог взять прославленный Ян Пётр Сапега, он столкнулся с этим выскочкой и едва тогда ноги унёс. Теперь же появился шанс поквитаться с московским сопляком и заодно спросить с него за все унижения, которым подверг его в плену старший родич князя, нынешний царь Василий.

Переправиться удалось легко и быстро. Вишневецкий рискнул и не прогадал. Конные черкасы разведали для него путь по льду через Неман и заодно пограбили деревню Гожу, что стояла на правом берегу. Чья она и присягнули местные королю польскому черкасам было наплевать. По приказу Вишневецкого они согнали кметов, заставив тех настелить по льду гать из брёвен и хвороста, по которой перевели боевых коней и прошли гусары. Панцирные казаки прошли на ездовых меринах прямо по льду, тот был достаточно прочным для этого. Это гусары без нужды никогда бы не стали так рисковать даже сидя в сёдлах не боевых коней, а панцирники вполне, они не могли позволить себе гусарской спеси. И родом похудее да и от денег, что платит король, зависят куда сильнее гусар.

И вот теперь конное войско польного гетмана оказалось в тылу мятежников, что практически обеспечивало коронной армии победу. Как ни крути, а несмотря на все поражения, Жолкевский оставалась отменным воякой, и своё дело знал крепко. Вишневецкому теперь осталось лишь ударить по ничего не ожидающим мятежникам да пожать все причитающиеся ему как победителю лавры. Никто уже и не вспомнит о плане, если правильно подать случившееся в Варшаве. А поражения Жолкевского сильно пригасили его звезду, тем более и король его не особо любит. Ну а раз чья-то звезда закатывается, то на её место должна взойти новая, и отчего бы ей не стать Вишневецкому. Князь Константин Константинович считал себя более чем достойным булавы не польного, но великого гетмана коронного.

Дело за малым, разгромить бунтовщиков ударом кавалерии с тыла. Казалось бы, ничего сложного. Ведь конница у поляков намного лучше, что панцирная, что особенно гусария. Ведь о литовских гусарах в коронной армии гуляли шуточки, будто они кто приходит на службу с целой толпой слуг, а кто, наоборот, в дрянном доспехе времён короля Стефана, в каком ещё отец или дед его под Псков ходили, да с кривым копьём, да на единственном коне, на какого польский гусар и глянуть бы не захотел. Виданое ли дело, гусару в бой идти верхом на мерине!

Нет, польный гетман был уверен, что победа уже у него в кармане и примерял в мыслях по руке булаву Жолкевского. Да русское воеводство, как думал он тогда, было уже его. Король не пожалеет отдать его Вишневецкому, ведь сразу ясно, что тот сумеет не только удержать эти неспокойные земли, но и приведёт оттуда в коронную армия для похода на Москву, которым несмотря ни на что грезит Сигизмунд, достаточно серьёзные войска.

Вот только черкасы не стали говорить польному гетману, что в деревеньке Гожа, куда они ворвались по льду, их встретил небольшой отряд лисовчиков. Те тоже были не прочь поживиться за счёт кметов да потискать девиц, хотя и без обычного для них насилия. Так, ежели та сама не прочь будет за бусы там или ещё какую безделку до каких кметки зело падки. Рубка вышла короткой, но жестокой. Лисовчики даже на коней заскочить не успели, когда по льду промчалась неполная черкасская хоругвь. Их рубили с седла, жестоко, без пощады, зная уже с кем имеют дело. И лишь один сумел вырваться. Подскочив прямо под казачью саблю, он сунул казаку заряженный пистолет под рёбра и выстрелил в упор. Когда же убитый черкас обмяк, лисовчик выдернул его из седла и сам вскочил на его место. В ольстрах у казака была пара заряженных пистолетов, и бегущий лисовчик выпалил из обоих по очереди, сразив одного из преследователей. Кинув коня в галоп, не щадя бедное животное, нахлёстывая его плетью и терзая бока шпорами, лисовчик сумел оторваться от черкасов. Да те и не рискнули далеко отходить от деревни, а ну как нарвёшься на отряд посильнее, и тогда плакала переправа. А этот пускай бежит, теперь уже с ним ничего не поделаешь. Но и докладывать гетману о том, что одному из лисовчиков удалось бежать, черкасский хорунжий не стал — зачем нарываться лишний раз. Пан гетман польный славен был отнюдь не кротким нравом. Может бы с досады и булавой приголубить, а голова-то не казённая, своя, зачем её подставлять под гетманский гнев. Пускай и вполне заслуженный.

Так и вышло, что Вишневецкий не знал о том, что его появление в тылу не станет для врага неожиданностью. И более того мятежники уже готовятся принять его удар и даже нанести ответный. Собственной, собранной в кулак, кавалерией.

* * *

В первый ряд гусарской хоругви я не полез. Нечего мне там делать. Обращаться с копьём так же ловко, как гусары, я просто не умел. И мышечная память тут никак помочь не могла, потому что не было её. Давно уже не сражаются у нас таким манером, предпочитая стрелять из лука, а после бить в сабли. Не было нужды Русскому царству в кованых ратях, главным врагом надолго стали степняки, за которыми с копьём не набегаешься. Первые же два ряда выстроившейся хоругви держали в руках длинные пики. Возглавить атаку должен Ян Ежи Радзивилл, старший сын князя Сиротки, а вот корпулентный Кшиштоф-младший, уступивший мне один из своих гусарских доспехов, находился рядом со мной, хотя душой наверное и он рвался в первый ряд. Однако наказ от старшего брата и дядюшки был строгий, приглядывать за мной и не дать выбить меня из седла, и ослушаться их Кшиштоф не посмел бы. Слишком велик авторитет двух старших представителей рода.

Вообще, меня конечно же не хотели пускать в бой. Однако я сумел отстоять своё право драться с врагом лично, несмотря на все возражения Радзивиллов и Ходкевича. А вот князь Острожский до последнего молчал, и в самом конце неожиданно поддержал меня.

— Всё вы верно говорите, панове, — кивнул седой головой князь, — да только надобно нам показать отличие литовской армии от польской. Жолкевский пускай с холма командует, нам же всем следует самим драться.

— Вам-то куда, Иван Константинович, — рассмеялся Януш Радзивилл. — Прошли наши годы, поздно нам самим в драку кидаться. Надо молодым, вроде Яна Ежи да Кшиштофа дорогу уступать. Им славу ратную в копьём да концежом стяжать.

— А я ведь моложе Кшиштофа, — решительно заявил я, — на десять лет, а Яна Ежи старше лишь на два года. Нельзя мне торчать здесь, когда нам к тыл готовится ударить вражеская конница. Моё место на поле брани.

— Шальная пуля, — принялся перечислять князь Сиротка, — сабельный удар, вражье копьё. Всё это может оборвать вашу жизнь, Михаил Васильич, а без вас нашему делу придётся туго.

Конечно, без компромиссной фигуры, которая устраивает всех, вы быстро перессоритесь, вельможные паны, и конец всему мятежу. Тут же может начаться соревнование, кто скорее в Варшаву с повинной головой примчится. Но разума понимать это, хватает у всех, потому меня так страстно отговаривают от решения идти в бой самому.

— Конь переступит неудачно, — пожал плечами я, — и я вывалюсь из седла и сверну себе шею. Если Господь, — я широко по православному перекрестился, — не попустит, выйду живым из боя. А нет, так на всё воля Его.

Против Господа у магнатов аргументов на нашлось, однако ко мне приставили Кшиштофа Радзивилла с тем самым наказом беречь меня как зеницу ока.

И вот я сидел верхом в третьем ряду построения гусар. Впереди занял позицию молодой Ян Ежи, чрезвычайно гордый тем, что ему вести в бой лучшую ударную хоругвь. На правом фланге конной баталии заняли позиции рейтары из надворной хоругви князя Радзивилла-Сиротки под предводительством здоровяка Козигловы. Тот сидел на могучем мерине таких статей, что иначе как тяжеловозом и не назовёшь. Им самое место в первых рядах гусарской хоругви, рейтарам всё же нужна скорость, их жизнь чаще зависит от манёвра, нежели от таранного удара. Однако прямо сейчас ничего менять уже не стоит, тем более что рейтары уважали своего дубоголового командира и готовы были идти за ним хотя бы и на гусар. Левый фланг прикрывали всадники, что должны стать нашим тузом в рукаве. Конных аркебузиров из самых метких шляхтичей посполитого рушения, что явились по нашему зову в Вильно, мы ещё ни разу в дело не пускали. Их обстрел станет пренеприятным сюрпризом даже для гусар. Ведь и самый прочный доспех не остановит пулю из аркебузы, а если она и не пробьёт его сталь, то всаднику внутри него всё равно мало не покажется. Ну а в тылу для прикрытия собрали всех оставшихся всадников литовского шляхетского ополчения. Эти не сильно от нашей поместной конницы отличаются — поставь рядом и не поймёшь где кто. Те же тегиляи, редкие кольчуги да панцири, бумажные, а у кого и обычные шапки вместо шлемов. Да и вооружены так же — сабля да саадак, редко у кого ольстра хотя бы с одним пистолетом при седле. Ну а тех, кто из аркебузы стрелять умеет, да ещё и сама она у него есть, всех скопом поверстали в конные аркебузиры. Там от них куда больше пользы будет.

Врага ещё не было видно, но мы уже выстроились и ждали его. Наверное, то, что наша конная баталия стоит в полном порядка, готовая не просто к отражению вражеского нападения, но и к контратаке, станет первым из череды крайне неприятных для коронных войск сюрпризов. И очень надеюсь, что благодаря им, мы сумеем переломить ход боя. Потому я смотрел на красу и гордость нашей кавалерии — крылатых гусар, и понимал, их слишком мало, чтобы одним своим натиском сломить врага. Да и вооружены они были хуже польских. Лучшие доспехи, конечно, у тех, кто стоит в первом ряду, но таких набралось только на один этот ряд. За ними уже у многих из защиты только нагрудник, а под ним панцирь, а то и вовсе простая кольчуга. Стальные шлемы тоже далеко не у всех и даже в первом рядом с крепкими шишаками, оснащёнными «рачьим хвостом» для защиты шеи или наносником или украшенных стальными крылышками, как у Игоря Петренко в роли Ондрия в фильме «Тарас Бульба», простые венгерские гельметы, как их здесь называли, или капалины, похожие на английскую каску времён Первой Мировой только поля пошире. Второй и дальше ряды красовались меховыми шапками, бумажных, как наша поместная конница литовцы не носили, видимо, считали ниже своего достоинства, а зря. Хотя кое у кого под меховыми шапками скрывались стальные шлемы, которые называют черепниками,[1] он даёт хоть какую-то защиту, хотя от хорошего удара палашом или тем же чеканом-наджаком вряд ли спасёт. Мы с Кшиштофом Радзивиллом в третьем ряду смотрелись странно в наших отличных доспехах, какими мало кто из гусар первого ряда похвастаться может.

И вот враг появился. Конница поляков шла неспешно, некуда им торопиться. Скорость наберут прямо перед ударом, как это было при Клушине, под Смоленском и в Коломенском. В центре несколько гусарских хоругвей, и даже с такого расстояния видно, насколько лучше они вооружены, насколько лучше у них кони, насколько лучше выучка. Они шли плотным строем, колено к колену, подняв копья, готовые к атаке по первой команде. Фланги прикрывали панцирные казаки, ну а с тылу, как у нас, скакали всадники шляхетского ополчения. Впереди же неслись разъезды татар и конных казаков, опережавшие вражеское войско. Они-то сразу донесли, что мы готовы к бою, и потому, как только татары с казаками повернули назад, Ян Ежи Радзивилл махнул наджаком, которым пользовался вместо гетманской булавы, и вся наша конная баталия двинулась вперёд. Навстречу врагу.

Пустив коня шагом, я снова ощутил ставший уже почти привычным дискомфорт. Конечно, доспех корпулентного Кшиштофа Радзивилла подогнали мне по фигуре ещё в Вильно и сидел он идеально, но я (а точнее князь Скопин) не привык носить кирасу, он куда уверенней чувствовал себя в панцире или тяжёлом юшмане. Однако тут никуда не денешься, надо соответствовать. Внешний вид, несмотря на отказ от всего польского, должен быть таким, какого ожидают от великого князя, а потому пришлось ещё перед выступлением из Вильно рядиться в натурального гусара. Даже пару крыльев к седлу приторочил, куда деваться. В таком виде гарцевал я перед войсками, когда они выходили из Вильно, в таком же, сейчас пойду в бой.

А ещё, как всегда от нервного напряжения, страшно зачесались усы, и я расправил их подсмотренным у Кшиштофа движением. Ни я сам, ни князь Скопин никогда ни усов ни бороды не носили, однако сейчас пришлось. О чём мне тактично сообщил Лев Сапега через пару дней после прибытия Острожского, когда стало ясно, война не просто неизбежна, она уже началась.

— Михал Васильич, — видимо, обсуждать такие вещи, как растительность на лице, было не в правилах хорошего тона, и потому канцлер волновался и терял одну букву из моего имени, называя на польский манер, — вам бы усы отрастить. Для солидности.

— Я и у себя-то без них и без бороды обхожусь, — пожал тогда плечами я. — Оно только говорится, что со скоблёным рылом ходить не след, а мне так привычней.

Я провёл пальцами по свежевыбритому подбородку.

— В Московии оно, конечно, может и так, — кивнул Сапега, стараясь говорить как можно деликатней, однако, как видно, в таком вопросе даже его талант опытного дипломата пасовал, — но у нас, в Литве, пан без усов воспринимается или как мальчишка, которому ещё рано бриться, чего о вас не скажешь, или как… — Тут он сделал паузу, а после и вовсе ушёл в сторону. — Вы только за палаш не хватайтесь, Михал Васильич, ибо то, о чём скажу я, есть мерзость, но, увы, она проникла и к нам, в Литву… — Он снова сделал паузу, и хотя я уже подозревал о чём пойдёт речь, однако пальцы тогда сами собой сжались на рукояти палаша. — Так вот, либо юнец безусым может быть, либо содомит. О вас в Варшаве уже ходят хулительные листки, а по приказу короля или епископа Гембицкого, не иначе, пущен слух о том, отчего вы бреетесь. Я понимаю, что это мерзость, — повторил он, видя, как я побледнел, — однако без усов настоящему шляхтичу никак не обойтись.

Наверное, настолько сильно я разозлился лишь при встрече с Лисовским, но как и в тот раз, ничего поделать не мог. Пришлось соответствовать. Тем более что усы отросли у меня просто шикарные, многим природным поляками на зависть. И глядя на себя иногда, я то и дело думал про себя: ну прямо Будённый, Семён Михалыч, да и только. И подкручивал усы посмотренным у Кшиштофа Радзивилла-младшего движением. Одно только раздражает, как начинаю волноваться, усы тут же принимаются жутко чесаться, вот как перед атакой.

А две конных баталии тем временем неспешно шли навстречу друг другу. До сшибки оставались считанные минуты.

Я почти не слышал команд, выполнял их вместе с остальными. Пришпорил коня, посылая его размашистой рысью. Вынул из ножен палаш, привычным движением положив длинный клинок на плечо. Я снова вооружился клушинским трофеем — длинным и тяжёлым, удобным в конной рубке. Царёв подарок в Вильно остался, нечего его на эту войну таскать, так я решил. Не было со мной рядом и верного Зенбулатова с отрядом дворян, не обучены они гусарскому бою, а главное доспехов для такого боя на всех не нашлось бы. Поэтому крещённый татарин, сверкая очами и натурально скрипя зубами, оставил меня на попечение Кшиштофа Радзивилла, а сам с остальными присоединился к шляхетскому ополчению. Там они будут уместней всего.

Рысь сменил галоп. Я кольнул бока коня шпорами, но в этом не было особой нужды. Отлично выученный скакун прибавил шагу вместе с остальными. Теперь только понял я, что такое нестись в атаку в плотном строю. Совсем не то, что привычным мне рассыпным, когда каждый сам за себя и между всадниками порой ещё одного поставить можно. Здесь движется слитная масса конских тел и всадников, готовых нанести страшный встречный копейный удар.

Я порадовался, что не нахожусь сейчас в первых рядах. Чтобы просто выжить там, нужно очень хорошо владеть копьём, учиться этому едва ли не с детства. А князя Скопина учили совсем другому конному бою. Сунься я вперёд — и мне не пережить первой же сшибки.

Я не видел, как врезались друг в друга два конных строя, зато услышал очень хорошо. На миг на полем боя повис крик, в нём смешалось всё — вопли людей и коней, треск десятков сломанных копий, стальной звон ударившихся друг о друга доспехов. Кто-то валился с седла, пробитый длинной пикой. Кто-то уже орудовал концежом. Иные умудрились освободить копьё для нового удара. Да и то, что видел я перед собой, куда мчался галопом, лучше всего можно было описать словом мешанина. И прежде мне доводилось рубиться в конной сшибке, но тогда не было такого плотного строя. Поэтому и сшибка выходила не столь чудовищной, как сегодня.

Тут дело дошло до нашего ряда, и мне стало не до раздумий. Передо мной словно из ниоткуда появилось лицо, скрытое наносником шлема, и я, отбросив все лишние мысли, что есть силы рубанул по нему. Гусар, не успевший достать меня концежом, повалился с седла. Но на его месте, как в сказке, вырос новый, и он уже не дал убить себя так легко. Мы обменялись парой ударов, но я успел достать его прежде чем он меня. И снова на месте убитого вырос новый враг, а потом ещё, и ещё, и ещё.

Я целиком отдался этой стихии. Жестокой рубке, когда либо ты либо тебя. Теперь уже никаких отличий от таких под Клушином или в Коломенском. Не надо ни о чём думать, только руби перекошенные лица, отбивай вражеские удары, не дай убить себя и сам убивай и калечь, пока эта чудовищная свалка не закончится. Не может же она, в самом деле, длиться вечно.

[1]Цервельер (англ. cervelliere, нем. hirnhaube) — простой шлем. Представлял собой железный полусферический купол, плотно облегавший голову, похожий на каску. Никаких элементов защиты лица не имел, разве лишь редкие шлемы дополнялись наносниками. Мог носиться поверх кольчужного капюшона незнатными воинами. Цервельеры могли снабжаться подкладками из рядов ткани, между которыми был амортизирующий материал

* * *

Вишневецкий сам не полез в драку. Вместе с небольшим резервом гусар он остался в ближнем тылу, наблюдая за тем, как идёт сражение. Было что-то притягательное в конных сшибках, какая-то своя, примитивная красота битвы былых времён, когда достаточно добраться до врага, а там уж как Господь решит. Недаром полевые сражения с древности считают ничем иным, как судом Божьим, и даже теперь, когда на первое место вышли тактика и правильные построения, здесь, где судьбу их до сих пор решает лихой кавалерийский наскок и таранный удар копейщиков, вся стратегия уходит на второй план. Главенствуют же личное мужество и стойкость, умение держать удар и бить в ответ. И литовский мятежники, чью кавалерию никто не коронном войске всерьёз не воспринимал, показали, что всего этого им не занимать.

Каким-то чудом, не иначе, они сумели принять таранный удар гусарии. Да, с Вишневецким были не коронные, а его собственные, набранные на свой кошт, гусары. И всё равно они куда лучше той жалкой пародии, что может выставить Литва. К тому же их просто больше. Пускай враг сумел сперва сильно удивить Вишневецкого, особенно сильно, когда с фланга гусарские хоругви обстреляли всадники с длинными аркебузами. О конных аркебузирах Вишневецкому доводилось слыхать, но лишь как о войсках Франции или Испании. Здесь их никто не нанимал, полагаясь на панцирных казаков и всадников-черкасов. Однако каким-то образом мятежники заполучили их к себе в войско, наверное, предатель Острожский или любитель всего заграничного Радзивилл-Сиротка нанял. Да и не важно это теперь, когда под пулями их слитного залпа полегли почти десяток гусар. Кое-кто ещё получил ранения, у кого-то захромали подстреленные кони — это тоже потери, причём чувствительные, но о них Вишневецкий будет думать после боя. Другим, чуть менее неприятным сюрпризом стали рейтары, ударившие с другого фланга. Они обстреляли прикрывавших его панцирных казаков, и тут же ударили в палаши на смешавшиеся ряды коронного войска. Там закипела почти такая же жестокая рубка, как и в центре, где сошлись гусарские хоругви.

Вся битва повисла на очень тонком волосе. Вишневецкий видел это, но не знал, что ему предпринять. И не было рядом толкового советчика, кто подсказал бы польному гетману верный ответ. Конечно, если ответ тот вообще был. Может, и вовсе его не было. Конные черкасы дрались на левой фланге с панцирными казаками мятежников, рвались к перезаряжающим свои длинные аркебузы стрелкам. Однако слишком уж легки были черкасы, непривычна им была долгая, изнурительная рубка, к какой наоборот привыкли панцирники. Их оружие и броня как нельзя лучше подходили для неё. Черкасы же в массе своей вовсе доспехов не носили, брали наскоком, но тут не вышло, и многие из них уже начали выходить из боя, не выдерживая жестокой рубки с врагом.

Одно понимал Вишневецкий, надо кинуть резерв в атаку. Повести последних свежих гусар самому, сменив гетманскую булаву на длинную пику, как сделал это Жолкевский при Клушино. Однако тогда это не спасло коронного гетмана от поражения, поэтому и сейчас надо думать, куда бить. Куда нанести удар, чтобы сломить врага. И польный гетман коронный выбрал привычного врага — панцирных казаков, ведь атаковавшие их конные черкасы вот-вот обрушат фланг и побегут. А тогда враг сумеет зайти в тыл уже дерущимся в центре гусарам Вишневецкого.

— Пику мне, — велел гетман, отдавая пахолику булаву. — За мной, гусария! На левый флаг. В атаку!

И последний резерв во главе с самим Вишневецким устремился в бой.

Удар даже небольшого отряда гусар всегда сокрушителен. Противостоять ему может либо отлично вымуштрованная пехота, вроде немецкой, либо такие же гусары. Никакая другая кавалерия, даже именующаяся тяжёлой, не сдержит таранного удара последних рыцарей Европы.

Резервная хоругвь Вишневецкого врезалась в мятежных панцирников и смела их в считанные минуты. Казалось, на фланге бой уже выигран. Конные черкасы подались назад, многие бегут, спасая свои жизни, не выдержав долгой и жестокой рубки с панцирными казаками. Однако и сами панцирники измотаны этой схваткой, кони их устали после атаки и не было им роздыху. Да и перестроиться панцирники толком не успели. А удар разогнавшейся свежей гусарской хоругви страшен.

Гусары Вишневецкого разметали панцирников. Спустя считанные минуты правый фланг мятежников был обрушен. Хоругви панцирных казаков рассеялись так же, как меньше чем четвертью часами ранее, под ударами их сабель рассеялись хоругви конных черкас. Многие всадники пали под длинными пиками и концежами, но куда больше предпочло отступить, рассыпаться, не приняв удара. И тогда развернувшись, тем же плотным строем, гусарская хоругвь Вишневецкого обрушилась на тыл рубившихся в центре литовских гусар.

* * *

В первый момент, когда нам в тыл ударила свежая гусарская хоругвь, я решил, что битва проиграна. Жестокая и долгая рубка с передовым полком коронных войск ни к какому результату не привела. Мы топтались на месте, пластали друг друга концежами и тяжёлыми палашами, но ни мы ни ляхи не могли одолеть, рассеять, заставить бежать врага с поля боя.

Я поймал себя на том, что привычно думаю о врагах, как о ляхах, хотя для князя Скопина между ляшскими и литовскими людьми особой разницы не было. Но ему-то не довелось сражаться на чужой земле с прежним врагом, имея таких же былых врагов в числе союзников и товарищей по оружию.

Теперь же, когда враг разметал наш фланг и зашёл в тыл, нам пришлось драться в окружении. Это придало сил тем, с кем мы дрались, у них словно второе дыхание открылось. А вот наши гусары совсем упали духом. И держались лишь потому, что каждый знал — лучше драться до конца, пощады бросившим оружие не будет. А если и пощадят, так лишь для того, чтобы после предать чудовищной казни. На колу же умирать никто не хотел, лучше уж с саблей в руке да на добром коне, как настоящему рыцарю должно.

И я рубился вместе с остальными. Рубился отчаянно и жестоко, стараясь не обращать внимания на боль от нескольких мелких ран (кто достал, как, когда — бог весть, не помню, но болят они от этого ничуть не меньше), на наливающийся свинцовой тяжестью с каждым взмахом палаш, на то, что конь всё чаще спотыкается. Как бы ни был силён и вынослив мой скакун, а он уже сильно устал. Да и я тоже. Я запрещал себе думать об усталости, вот только надолго ли хватит. На одной силе воли можно держаться, держаться долго, но не бесконечно.

Драться в окружении тяжело, что пешим, что на коне. Я живо вспомнил, как угодил в такую же западню в первый день Коломенского побоища. Но тогда мы сумели вырваться, потеряв многих прорвались к укреплённому гуляй-городу, за которым укрылись от преследовавшей нас вражеской конницы. Теперь же такой возможности нет, а значит надо драться до конца. И я рубил, рубил, рубил без конца. Сколько проломил черепов, укрытых под прочными шлемами, сколько рук отсёк, скольких просто свалил с седла могучим ударом по кирасе, — одного Господу то ведомо. Я не считал, только дрался, стараясь не дать себя убить. А враги наседали, лезли со всех сторон. Не окажись рядом Кшиштофа Радзивилла и ещё нескольких гусар в прочных доспехах, какими мало кто даже в коронном войске похвастаться мог, наверное, пал бы я на том безвестном поле под Гродно. И поминай, как звали. Они прикрывали меня, как делали это дворяне моего отряда, которыми командовал сперва погибший под Клушином тульский дворянин Матвей Болшев, а после крещёный татарин Алферий Зенбулатов. Где-то он теперь? Жив ли или сгинул в этой жестокой рубке — бог весть. Гусары Радзивилла принимали на себя удары, что должны были достаться мне. Один уже свалился с седла, пронзённый концежом. Но я отомстил за него, развалив его убийце голову ударом палаша. Ещё двое едва держатся в сёдлах из-за полученных ранений, но пока храбрятся, дерутся на голой силе воли, как и я. Надолго ли их хватит — кто же знает. Корпулентный Кшиштоф Радзивилл не гляди, что на десять лет меня старше, а рубится как юнец. Тяжёлый и длинный концеж в его руках пляшет, словно лёгкая рапира, и почти каждый его выпад заканчивается для врага смертельным уколом. Не выдерживают сильных выпадов, что Кшиштоф каким-то чужом умудряется делать в седле, ни прочные кирасы, ни крепкие шлемы. Гусары наседали на него, как и на меня, но мы держались, словно пара скал в кипящем море. Быть может, как и у стен Москвы, в селе Коломенском, на нас двоих и держалась вся оборона. Пока мы рубимся, пока нас не свалил враг, остальные сражаются, не пытаются вырваться из боя, сбежать, пока кони их ещё не валятся с ног от усталости. Наверное, были и такие, да только, когда рубишься в окружении, шансов прорваться почти нет.

* * *

Как выяснилось уже после боя всех спас командир конных аркебузиров. Пётр Леонард Мелешко-Мелешкевич командовал у Острожского панцирной хоругвью, однако показал такой талант к стрельбе из аркебузы с седла, что его тут же поставили руководить аркебузирами. Как и все панцирники Мелешко-Мелешкевич был из худородной шляхты, кому всем семейством собирали деньги на коня, а справу подчас приходилось доставать из дедовских сундуков. Однако Мелешко быстро проявил себя умелым офицером и очень скоро уже сам собирал таких же как он малоземельных шляхтичей по листу пшиповедну. Не растерялся он и когда на панцирников, прикрывавших его конных аркебузиров, ударили гусары Вишневецкого.

— Всем назад! — закричал он, вскидывая руку с недозаряженой аркебузой. — Трубач, сигнал все за мной!

И опережая разбитых панцирников конные аркебузиры убрались с линии атаки гусар в полном порядке. Пройдя по широкому кругу, Мелешко-Мелешкевич остановил своих людей, пропуская мимо отступающих как раз без порядка панцирников. До них ему дела не было. Сейчас у него появился шанс спасти всех, и он его упускать не намерен.

Мелешко-Мелешкевич сумел сохранить порядок среди своих аркебузиров и остановил хоругвь в двух десятках конских шагов он дерущихся в окружении гусар, которых возглавлял молодой Ян Ежи Радзивилл.

— Аркебузы заряжай! — приказал он, и сам взялся перезаряжать оружие, ссыпав прежде затравочный порох с полки. Слишком уж сильно махал он своей аркебузой, тот мог и просыпаться сам, а значит в нужный момент оружие даст осечку. Конечно, аркебуза его и так подводила через два выстрела на третий, но увеличивать шанс осечки хорунжий не хотел. — Шагом, — когда все закончили заряжать оружие и вахмистры доложили Мелешко, отдал следующий приказ он, — вперёд.

Хоругвь прошла шагов буквально десяток шагов, отделявший её от баталии, где дрались и умирали гусары Радзивилла, где рубился насмерть сам провозглашённый Острожским великий князь Литовский.

— Аркебузы к плечу! — скомандовал Мелешко. — Все разом… Огня!

Выстроившиеся двумя шеренгами конные аркебузиры дали слитный залп прямо в тыл окружившим гусар Радзивилла гусарам Вишневецкого. С идеального расстояния, не опасаясь попасть в кого-то из своих. И залп этот стал спасением для гибнущей кавалерии мятежников. Десятки пуль выбивали из сёдел ничего не подозревающих гусар хоругви Вишневецкого. Самые неудачливые валились под ноги коням. Те же, чьи доспехи выдерживали попадание аркебузной пули, мешкали, не понимая, что происходит, и почти всегда это заканчивалось для них плачевно.

— Перезаряжай! — надсаживая голос, закричал Мелешко.

Надо успеть дать второй залп, покуда враг не опомнился, а после — дай бог коням ноги! Но без второго залпа он своих людей не уведёт. И его конные аркебузиры не подвели — прежде чем враг понял, откуда и кто по нему стреляет, все вахмистры доложили, что аркебузы заряжены.

— Все разом! — радуясь выучке своих людей, выкрикнул команду Мелешко. — Огня!

Снова две шеренги дали слитный залп, какого не ожидаешь от конников, обыкновенно палящих вразнобой. Снова десятки пуль прошлись свинцовой метлой по гусарам Вишневецкого. И на сей раз те не собирались оставлять врага безнаказанным.

Без команды от основной баталии отделился клин гусар. Всадники бросили своих аргамаков, до того плясавших на пятачке, в галоп, занеся для удара окровавленные концежи. Мало кто из них не успел уже схлестнуться с литовскими гусарами и не обагрил своё оружие вражьей кровью. Вот только принимать их удар Мелешко-Мелешкевич не собирался, отлично понимая, не выдержат его конные аркебузиры натиска даже уставших после жестокой рубки гусар.

— Все разом! — скомандовал он, отпуская аркебузу и та повисла на коротком панталере,[1] никуда не денется. — Назад! Галопом!

И две шеренги всадников развернули коней и кинули их в галоп, уходя от спешащих отомстить за павших товарищей и расквитаться за собственную растерянность гусар.

Но их было кому встретить. Навстречу отступавшим безо всякого порядка панцирным казакам вылетел на коне князь Януш Радзивилл с небольшой свитой драбантов.

— Стоять! — громовым голосом прокричал он, вскинув над головой руки. — Там гибнут ваши товарищи! — Он указал на поле боя. — Там решается судьба Отчизны! А вы бежите, как трусы! Вперёд! — выкрикнул он ещё громче, хотя казалось это просто невозможно. — Кто последует нынче за мной, тот смоет позор с себя кровью! Вперёд!

И он дал своему аргамаку шпоры, бросая его прямо на несущихся на него панцирников. Драбанты последовали за ним с обнажёнными палашами. Личным примером князю удалось увлечь за собой большую часть отступавших панцирников. Они промчались мимо вовремя расступившихся конных аркебузиров Мелешко-Мелешкевича, и ударили прямо навстречу преследовавшим их гусарам. Схватка была жестокой, но короткой. Гусар было слишком мало, чтобы принять удар, и пускай они дорого продали свои жизни, надолго задержать атаку Радзивилла не смогли. А следом набравшие скорость и поверившие в свою звезду панцирные казаки врезались в главную баталию.

[1]Панталер, бандальер (от нем. Band — «лента, тесьма») — перевязь через плечо, предназначенная для крепления аркебузы, позднее штуцера, карабина, мушкетона (тромблона) или лядунки (патронной сумки), являлась элементом снаряжения изготавливалась из кожи и имела крепления (зацепы, крюки) для огнестрельного оружия и коробки (лядунка) для боеприпасов

* * *

Не только Мелешко-Мелешкевич отличился в тот день, но и дубоголовый командир рейтар, могучий Лонгин Козиглова герба Зервикаптур. Его рейтары в упорной и жестокой схватке сумели смять и рассеять панцирных казаков Вишневецкого, когда ему навстречу устремились всадники посполитого рушения, он принял удар и вступил с ними в бой. Его рейтары были вымотаны долгой рубкой с панцирными казаками, однако у их командира не возникло в голове и мысли отступить. Он только приказал всем перезарядить пистолеты и они все разом дали залп по несущимся навстречу всадникам шляхетского ополчения. А после залпа с упор, снова ударили в палаши. Уставшие рейтары несмотря ни на что смогли сдержать натиск шляхтичей посполитого рушения. Снова закипела жестокая рубка, вот только теперь куда больше рейтар валилось на землю под ударами вражеских сабель.

Но не только у Вишневецкого были собраны ополченцы из окрестной шляхты. Волонтёры шли и к мятежникам, считая, что за ними в Литве сила и они ещё получат свою долю трофеев, на которую и рассчитывали. Вот они-то и ударили по ополченцам Вишневецкого, поддержав рейтар. Лишённые кавалерийского порыва, завязшие в рубке с рейтарами Козигловы ополченцы Вишневецкого не выдержали. Короткое сражение на фланге шло не больше пары минут, и всадники коронного посполитого рушения бросились прочь с поля боя, давая литовским ополченцам и уцелевшим рейтарам пространство для манёвра.

Иной командир мог бы и пожалеть своих людей, дать им передышку, но только не Лонгин Козиглова. Он тут же велел трубачам играть общий сбор, а после повёл свои хоругви в тыл к гусарам Вишневецкого. Литовские ополченцы последовали за ним.

И вот уже переменчивая военная Фортуна отвернулась от польного гетмана. Казалось, битва выиграна, враг окружён и его остаётся только добить. Но теперь уже самому Вишневецкому пришлось драться в окружении. Фанатиком князь не был, и знал, когда нужно спасаться. Снова попадать в плен, ему совсем не хотелось. Когда всё обернулось против него, Вишневецкий пришпорил своего аргамака, и вместе с ближней охраной вырвался из боя. Его никто не преследовал, слишком уж мало сил осталось у литовцев.

Но кем не был Вишневецкий, так это трусом. Он не стал покидать поле боя и сумел собрать всех, кто пережил его. И с этими силами отправился обратно на другой берег Немана, к Жолкевскому. С тяжкой вестью о своём поражении и том, что замысел великого гетмана коронного провалился с оглушительным треском. Теперь оставалось придумать как обелить себя и очернить перед королём Жолкевского, чтобы если не сохранить булаву польного гетмана, так хотя бы не потерять ничего. Князь Константин Вишневецкий не был трусом, но и дураком не был, и старался думать наперёд.

* * *

Я даже не сразу понял, что изменилось. Мы с Кшиштофом Радзивиллом и несущим потери отрядом ближней охраны рубились в самом центре, нам было не до того, чтобы головой крутить. Тут бы себя уберечь да врага достать — ни о чём другом уже и не думаешь. И вот вдруг напор врага ослабевает, коронные гусары уже реже набрасываются на нас и я даже успел глянуть по сторонам. Ничего особо не понял, да и тут же пришлось с новым врагом рубиться, отбивая тяжелеющим с каждым взмахом палашом, выпады длинного вражеского концежа. Но я сумел каким-то чудом сбить его в сторону и достал ляха по плечу. Затупившийся давно клинок палаша не прорубил наплечник, однако удар мой был настолько силён, что гусар покачнулся в седле, его скособочило, а выпрямиться он не успел. Его угостил ударом клевца на длинном древке кто-то из ближних гусар Радзивилла.

Были и ещё враги, их удары оставляли следы на прочных доспехах, что подарили мне Радзивиллы. Чужие клинки изорвали в клочья леопардовую шкуру, которую я носил поверх них. Гусар же теперь — без этого шика никак нельзя. Но я рубился отчаянно, понимал, в плен мне сдаваться нельзя, а значит надо драться за свою жизнь. До последнего вздоха, до последнего удара, а лучше всего до последнего ляха.

И вот когда уже не было сил поднять руку для нового удара или защиты, когда аргамак мой спотыкался всё чаще, когда боль от многих небольших ран уже не давала покоя, бой закончился. Я опустил палаш и тот повис на темляке. Сил снова поднять его уже не осталось, даже если бы от этого зависела самая жизнь моя.

Но тут ко мне подъехали сразу двое Радзивиллов, братья Кшиштоф и Януш. Оба в посечённых доспехах, оба улыбаются и протягивают руки для дружеского объятия.

— Победили, князь Михал, — первым сообщил мне Януш. — Наша взяла.

Услышав их, я едва с седла не свалился от изнеможения. Сил не осталось совсем.

Глава 13

Придет серенький волчок

Длинной колонной, словно дракон растянулась армия гетмана Жолкевского по литовским дорогам. Вот только дракон этот был слаб, едва ноги волочил и почти не мог отбиваться длинными когтями своими от наскакивающих со всех сторон волков. А уж волки-то нашлись сразу. К лисовчикам, кто уже и без того активно портили жизнь польскому войску, присоединились десятки волонтёров из недавно приведённой к присяге литовской шляхты. Уж тут-то они припомнили полякам все чинимые насилия и грабежи, все унижения, которым их подвергали порой прямо на пороге родного дома, на глазах у семьи и, что куда хуже, у холопов. Все, кто был в силах, садились на коней, брали в руки сабли и подчас ведя за собой отряд из собственных кметов, а то и вооружённых холопов, шли громить фуражиров и разъезды коронного войска. Если прежде земля горела под ногами у поляков, то теперь они натурально шагали по раскалённой лаве, извергнувшейся из жерла вулкана. И вулкан этот и не думал засыпать, выдавая всё новые и новые потоки лавы.

— Войско ослепло и оглохло, пан гетман, — доложил Жолкевскому Юрий Ганский, командовавший разведкой в армии. — Я не могу отправлять своих людей на верную смерть. Всякий разъезд или отряд разведки повергается нападению, и не понять чьему, лисовчиков ли или же местной шляхты. Но результат, пан гетман, всегда один.

Какой именно Жолкевский знал и так, продолжать Ганскому не требовалось.

— Мы идём по враждебной земле, — заявил Вишневецкий, когда командир разведки ушёл из их шатра, — и должны продолжать слать вперёд отряды разведчиков. Войско не должно продвигаться вслепую.

Вишневецкого покоробило то, что Ганский обращался только к Жолкевскому, именуя его гетманом, как будто самого князя тут не было вовсе. Хотя никто его булавы польного гетмана не лишил. Однако поражение в конной схватке с литовскими мятежниками уронило авторитет Вишневецкого ниже некуда. Теперь к нему прислушивались только офицеры из набранных им хоругвей и наёмных полков пехоты. Коронные, к которым относился и Ганский, предпочитали как будто вовсе не замечать польного гетмана.

Это было практически прямым оскорблением, однако драться с каждым офицером коронных хоругвей Вишневецкий конечно же не мог. Потому и не предлагал никому прогуляться на двор, чтобы не заполучить себе целую толпу кровных врагов. И это в том случае, если он сумеет выйти из поединка победителем. Решение мудрое, однако на авторитете польного гетмана сказывалось не лучшим образом.

— Ганский больше своих людей на смерть не поведёт, — пожал плечами Жолкевский.

Он устал. Чертовски, до изнеможения устал. Весь этот зимний поход был полной глупостью. Надо было ждать весны, когда просохнут дороги, набрать побольше войск и с ними идти на мятежников. Да, и те набрали бы силу, вот только варясь в собственном соку мятеж мог и сам собой закончиться. Передрались бы его лидеры, лишённые явного врага, каким показал себя король Сигизмунд. Теперь же, когда коронная армия прошлась по литовской земле, силой приводя её к покорности, но потерпела неудачу, вся Литва сплотится вокруг заговорщиков, и хуже того, кое-кто на землях не так уж и давно отторгнутых от Великого княжества, может вспомнить, что частью Короны Польской эти самые земли стали можно сказать вчера, и присоединиться к мятежу. Тот же Острожский подал им отличный пример.

Но об этом теперь пусть у его величества голова болит, самому гетману войско бы вывести из Литвы, сохранив то, что у него осталось. А осталось с одной стороны вроде бы и немало, с другой же явно недостаточно, чтобы продолжать войну. Тем более что на правый берег Немана переправиться коронная армия так и не смогла. Как только прибыл гонец от Вишневецкого с вестью о поражении, Жолкевский тут же велел играть сигнал к отступлению, спасая пехоту, что дралась на улицах Гродно. Спасти удалось немногих. Ландскнехты организовано отступили к мосту и удерживали его, пока переправлялись остальные, вот только спасать они готовы лишь своих соотечественников. До поляков наёмникам не было никакого дела. Сильнее всего пострадали конные хоругви конфедератов. На улицах Гродно сложил седую голову полковник Станкевич, и командование конфедерацией принял на себя Оскерко, вот только подчиняться ему желали далеко не все — не было у него авторитета заслуженного ветерана Станкевича. Поэтому и воевать стали кто во что горазд. Юзефовича, говорят, вообще свои же наёмники и зарезали, когда он велел пропустить через мост казаков Гошица вперёд их мушкетёров. Казаки даже свару затеяли, однако очередная атака насевших мятежников прекратила её. Отступив, ландскнехты подожгли за собой мост, и последние отступающие вынуждены были бежать уже через натуральный пожар. Однако это остановило и атаку мятежников. Те едва не бросили на левый берег последние резервы конницы, какими ещё располагали. Их было немного, однако и они вполне могли превратить поражение коронной армии в форменный разгром.

И вот теперь остатки её шагали через разорённую литовскую землю, где под каждым кустом сидел враг, готовый всадить стрелу или пулю в спину фуражиру или разведчику. И это в лучшем случае. В худшем же ждала засада, из которой живым не выбирался никто.

— Ваш Ганский, пан гетман, — передразнил манеру командира разведчиков Вишневецкий, — трусливая собака, а не офицер раз боится выйти на разведку.

Жолкевский хотел было заметить, что в лицо Ганскому князь говорить это не стал. Тут бы уж точно без сабель не обошлось. Однако и самому Жолкевскому не хотелось провоцировать конфликты в едва на куски не распадающемся войске, и потому он вместо резкой отповеди задал простой вопрос:

— А у вас, князь, есть альтернатива? — поинтересовался гетман.

— Представьте себе, пан гетман, есть, — ответил Вишневецкий. — И что самое забавное даже герба они с Ганским одного.

— Давайте его сюда, — кивнул Жолкевский, желавший увидеть этого героя.

Вишневецкий тут же отправил за своим офицером слугу, и спустя меньше чем четверть часа тот вошёл в гетманский шатёр.

— Не великан ты, пан, — усмехнулся, глянув на него, Жолкевский, — совсем не великан.

— Так и не надо быть лёгкому всаднику великаном, — пожал плечами тот, ничуть гетмана не стесняясь. — Лёгкой кавалерийской хоругви поручик Збигнев Ломницкий, — щёлкнув каблуками, представился он. — Честь имею.

— А кроме чести много ли у тебя за душой? — в прежнем ироническом тоне продолжал расспрашивать его Жолкевский.

— Родовое село Ступицы за нами, а боле ничего нет, — пожал плечами Ломницкий, — кроме сабли да коня.

— Истинно лисовчик, — рассмеялся гетман, чем вызвал гнев невысокого поручика.

— А вот с этими господами я ничего общего иметь не желаю, — довольно резко высказался он. — Быть может, хоругвь, где я служу и ходит в загоны,[1] на то мы и лёгкая кавалерия, но негодяями никого из моих людей назвать нельзя, за то поручусь головой.

— Тем лучше, — кивнул Жолкевский, поняв, что с иронией в отношении невысокого, но предельного серьёзного молодого поручика переборщил, — ибо князь рекомендует вас, пан Збигнев, как лучшего командира разведки. И мне нужно, чтобы вы повели вперёд ваших людей, став глазами нашего войска. А в этом деле вы уж точно столкнётесь с загонами лисовчиков и иных негодяев-мятежников.

— Прошу честь, — хлопнул себя кулаком по груди Ломницкий, живо напомнив менее порывистого, но склонного к подобным жестам покойного полковника Станкевича.

— Если не будет хватать людей, — добавил Жолкевский, — ступайте к конфедератам и берите из хоругвей Оскерко и Мирского. Панцирных казаков у них осталось маловато, но для разъездов должно хватить.

Ломницкий снова кивнул и с разрешения гетмана покинул шатёр.

— Думаете, он справится с конфедератами? — с сомнением в голосе спросил Вишневецкий. — Они же все старше его лет на десять, а кто и побольше.

— У этого молодого рыцаря есть potentia, — покачал головой Жолкевский, умевший разглядеть в людях главное, что в не малой степени поспособствовало его карьере. — Он сумеет сладить с конфедератами не хуже покойного Станкевича и, поверьте, князь, скоро станет их лидером. Этот Ломницкий давно перерос чин поручика, ему и до полковничьей булавы недалеко, а уж хорунжим я бы его сделал хоть сейчас.

— Но если конфедераты или часть их станут обычной хоругвью, — заметил Вишневецкий, — им платить придётся.

— Раз хорунжий из ваших людей, — пожал плечами Жолкевский, — то платить вам, пан гетман польный.

Жолкевский не раз намеренно подчёркивал чин Вишневецкого, намекая, что недолго тому гетманскую булаву носить. Вот только и сам Жолкевский своей возможно в Варшаве лишится, и это понимали оба гетмана разбитого коронного войска.

Ломницкий взялся за дело энергично, как будто и не было оно совсем уж безнадёжным, как казалось прежнему командиру разведчиков Юрию Ганскому. Самого Ганского хорунжий оставил при себе, не желая ссориться с достойным офицером и настоящим рыцарем, которого уважал.

— Не ваша беда, что Лисовский верх берёт, — откровенно заявлял ему Ломницкий, когда они вместе ездили в патрули. — Вы действуете против него, словно против регулярного войска, как будто со шведскими хакапелитами воюете. Но тактика лисовчиков совсем иная, и с таким врагом вам, пан Ганский, просто негде было столкнуться. Вы же в Малопольше[2] не воевали, не так ли?

— Я родом из Подолии, — возразил Ганский, — но воевал, ваша правда, в основном на западе, с войной восточной мало знаком.

— А Лисовский как раз и перенял этот способ ведения герильи,[3] — махнул рукой, затянутой в перчатку жёлтой кожи Ломницкий. — Так воюют запорожские казаки и прочая чернь во время бунтов, какие не так уж редки в Малопольше. И мы там к ним привыкли, вам же эта тактика в новинку.

— И как же с ним бороться? — поинтересовался Ганский. — Мои люди с ног сбивались, а не могли догнать лисовчиков, те просто вездесущи, словно осы. Нападают роем, их саблей рубить бесполезно, жалят со всех сторон.

— Нужно вывесить кусок пожирнее, чтобы привлёк их, — усмехнулся Ломницкий, — и поймать на него как можно больше ос.

Теперь в фуражирские рейды набирали только охотников из шляхты, которым платили вдовое больше обычного. Вишневецкий, как бы ни был богат, скрипел зубами, когда узнавал, во сколько обойдётся фураж, однако выбора у него не оставалось. Он сам предложил кандидатуру Ломницкого, ему и платить, а потому выдавал расписки, которые охотно купят у шляхтичей пархатые ростовщики, чтобы после предъявить его управляющему в Вишневце. Однако хорошо мотивированные шляхтичи-ополченцы куда лучше исполняли службу, хотя всё равно с ними часто отправляли сильные отряды панцирных казаков. Одним только шляхтичам Жолкевский предпочитал не доверять.

— И что за кусок вы хотите вывесить, чтобы приманить лисовчиков в достаточном количестве? — задал следующий, вполне закономерный вопрос, Ганский.

— Что ж лучше приманит этих ос, — подкрутил короткие усики Ломницкий, — нежели золото. Они, конечно, не пчёлы, но на этакий медок полетят со всей округи.

— Может быть приманка и получше, — заметил Ганский, — правда, для неё придётся переговорить с гетманами. Без их согласия вряд ли что-то получится.

Ломницкому не по душе пришлось, что кто-то предлагает свой план взамен его, однако самодуром поручик не был, и всегда был готов выслушать любого. Знал за собой Ломницкий, что хотя рубака он отчаянный и на саблях с ним мало кто потягаться может, в тактике, увы, слабоват. Прежде ему с разбойными черкасами да татарами воевать доводилось, а там всё просто — настиг да порубал. Ну или удирать приходится, ежели врага слишком много оказалось или же фортуна военная отвернулась, так тоже бывает. Ловушки и засады в окрестностях Дикого поля, где прежде проходила служба Ломницкого, устраивали самые примитивные, а какого бы мнения ни был поручик о лисовчиках, те превосходили татар и разбойных черкасов в организации, и вполне могли на простенькую приманку и не купиться.

Однако выслушав Ганского, Ломницкий только кивнул одобрительно. Ведь план прежнего командира разведчиков лишь дополнял его идею с золотой приманкой, делая наживку куда более жирной. На такую может попасться и сам Лисовский. Дело за малым, переговорить с гетманами и заручиться не только их одобрением. Для исполнения совместного замысла Ломницкого с Ганским требовалось ещё и их самое деятельное участие. Без него волчьей стае, что постоянно кусала бока отступающего дракона коронного войска, клыков не вырвать.

[1]Загон (пол. Zagon wojska) — термин, описывающий метод ведения боя, чаще всего кавалерии, в глубине территории противника. Так назывался набег на чужую территорию с целью захвата добычи, пленных или дезорганизации обороны и отвлечения внимания от действий своих основных сил. Этот термин часто используется в контексте методов ведения боя, применявшихся лисовчиками. Термин «загон» также использовался для обозначения подразделения, осуществляющего деятельность такого типа.

[2]Малопольская провинция (пол. Prowincja małopolska) — административно-территориальная единица (провинция) Королевства Польского и Короны Польской в Речи Посполитой. Всего было три провинции — Великопольская, Малопольская и Литва. Провинция существовала с XIV века. Возникла на основе Малопольского княжества со столицей в Кракове. Провинция объединяла территории Малой Польши, Руси, а также земли Войска Запорожского, Севежского княжества и Спишского комитата. До 1667 года состояла из 11 воеводств. Главный город — Краков, резиденция генерального старосты Малой Польши

[3]Герилья (исп. guerra — «война») — партизанская война в тылу противника

* * *

Пётр Веселовский, несмотря на фамилию, выглядел отнюдь не весело. Он не просто руководил обороной Гродно до нашего подхода, но и во время боя постоянно находился там, где жарче всего, с саблей в руках и с отрядом верных драбантов затыкая дыры буквально собой. В итоге драбанты его полегли все, а сам он получил несколько ранений и теперь не мог подняться с койки, куда его смогли уложить лишь вести об отступлении коронной армии от города.

— Вы славно потрудились ради нашего общего дела, пан Веселовский, — поблагодарил его я.

Первым делом, едва придя в себя и сумев хоть как-то встать на ноги, а после сесть в седло, я отправился проверять войска и город, который нам удалось отстоять. Веселовского по моему приказу разместили в Баториевом замке, уложив в гостевых покоях. Сам я, конечно же, поселился в тех, что занимал сам бывший трансильванский князь, сумевший взобраться на польский престол. Конечно же, первым я отправился именно к Веселовскому, почтив его как героя обороны.

Мне самому собственный визит неприятно напомнил посещение царём Василием моего двора в Москве, когда я прикидывался тяжко больным, чтобы скрыть неготовность нашу к царскому визиту. Но теперь-то передо мной был не мнимый больной да и сам я с трудом держался на ногах.

— Какой награды вы бы хотели за свой подвиг? — поинтересовался я, понимая, что одних лишь слов благодарности будет мало, к ним обязательно нужно добавить нечто материальное и, скорее всего, довольно существенное.

Но теперь пускай сам Веселовский решает что просить. Манипуляция в общем-то простая, но всегда рабочая. Теперь он будет бороться с собственной жадностью и желанием захапать побольше, получив материальную выгоду от подвига, и пониманием, что если запросит слишком много, то прослывёт жадным хапугой, кто сражается не за Отчизну или какие-то идеалы, но лишь ради собственного обогащения. Конечно, так оно и есть на самом деле, идейных борцов против польского ига среди мятежников нет ни наверху ни внизу, однако какие-то рамки приличия все предпочитают соблюдать и делают вид, что сражаются за идеалы, а не только ради наполнения собственного кармана или прирастания землёй и кметами.

— Отдай мне, княже, те земли, что защищал я кровью своей, — голос Веселовского был слаб, однако была ли эта слабость наигранной я не знал, да и не задавался этим вопросом.

— Ты заслужил стать воеводой трокским, — кивнул я, — и Белосток отныне входит это воеводство.

Насколько же проще было до этого раздавать подарки — кому коня, кому гусарский доспех, кому саблю, а кому пару пистолетов в ольстрах. Большим я, как воевода, не располагал, отдавая порой свою часть военной добычи особо отличившимся в бою дворянам или их семьям, как это было с Болшевым после Клушина. Теперь же я распоряжался куда большим, к примеру, целыми воеводствами и городами, передавал из рук в руки и кроил вместе с остальными лидерами литовского мятежа. Взять то же воеводство Трокское, где воеводой был не кто иной как старший брат Яна Кароля Ходкевича — Александр. Он наш мятеж не поддержал, хотя ему и отправили письмо, а когда начался сбор войск, предпочёл распустить свои надворные хоругви и покинуть Литву. А всё потому, что у него с младшим братом был давний конфликт и тяжба из-за отцовского наследства, в которой ни один из братьев не мог взять верха над другим, чему способствовал и король, не желавший чрезмерного усиления одного из видных литовских магнатов. А видными были оба брата, что Ян Кароль, что Александр. Не желали такого усиления великого гетмана и остальные участники нашего заговора, а потому Трокское воеводство на какое-то время осталось без управления. И вот теперь я передал его герою гродненской обороны, чем заслужил его благодарность. Ходкевичу, конечно, это не понравится, однако и спорить гетман не станет, понимая, что решение это не только моё, если что и Радзивиллы сразу против него выступят. Да и прослыть сутяжником, желающим земли у героя, награждённого ими великим князем Литовским, отнять, Ходкевич уж точно не хотел бы.

В таких вот манёврах и вечном лавировании между Сапегой, Радзивиллами и Ходкевичем и проходили мои дни, а порой и ночи.

Конечно же, победу под Гродно, когда коронное войско было, считай, изгнано с литовской земли, отметили роскошным пиром. Всё, что смогли достать по скудному времени конца зимы и что привезли в город пошло на столы, которые просто ломились от яств и напитков. Столы были длинные и сидели за ними не только магнаты, но ближе к концу и офицеры из полунищей шляхты вместе с товарищами, кто вообще сюда подхарчиться пришёл, поэтому чем дальше от почётных мест, тем проще была еда да и напитки тоже. Там никому даже кислого вина не наливали, только водку да стоялый мёд.

У нас же, за княжеским столом, на возвышении откуда мы произносили общие здравицы, шло самое горячее обсуждение, как же быть дальше.

— Лисовского ни в коем случае нельзя отпускать в коронные земли, — настаивал Острожский. — Его люди там не будут разбираться, где прежде была Литва, а где — нет. Если выпустить эту кровавую собаку, то вернуть её обратно будет невозможно.

Тут князь был прав почти во всём. Главное же в том, что спустив лисовчиков с поводка обратно вернуть их мы уже не сможем. Именно поэтому не пожелавших присоединиться к мятежу магнатов, вроде того же Александра Ходкевича или осаждавшего вместе с Жигимонтом Смоленск Кшиштофа Дорогостайского, мы лишь припугнули письмами, где обещали натравить на их земли лисовчиков, делать этого на самом деле никто не собирался. Обоим, кстати, вполне хватило писем, и если Ходкевич отправился в Варшаву, чтобы положить свою булаву к трону Сигизмунда, то Дорогостайский, видимо, войной за полтора года осады Смоленска наелся досыта и уехал за границу поправлять здоровье, пошатнувшееся после ранений, полученных во время той самой осады. Не самый патриотичный поступок, но никто его не осуждал — право отъезда для феодала священно и Дорогостайский своим воспользовался, не пожелав участвовать в гражданской войне. Господь ему судья.

— Надо указать ему и его людям чёткую цель, — возразил я. — К примеру, владения Вишневецких, пускай они прежде и были частью Литвы, однако за грехи князей несёт ответ каждый, кто живёт на их земле. Вот теперь пускай у Вишневецких и родная земля под ногами загорится.

Это была жестокая правда того времени и мне приходилось жить по ней, что особенно сильно чувствовалось теперь, когда я неожиданно вознёсся так высоко. Правда, падать будет очень уж больно, но я об этом старался не думать. Ударить по обширным землям князей Вишневецких, лишить того же Константина, получившего булаву гетмана польного, возможности набирать новых людей для похода на Литву, было верным тактическим ходом. А чего это будет стоить людям, живущим на этих землях, меня интересовать не должно. Они мне не враги, однако и жалеть их не буду, не я решил, что земли эти отойдут Короне Польской и будут отторгнуты от Великого княжества Литовского в Люблине. Из-за этого по ним огнём и мечом пройдутся лисовчики.

— А заодно, — рассудительно заметил Януш Радзивилл, — пускай и родственников их, князей Збаражских, потреплют. Оттуда много войска и денег на новую войну с нами Жигимонт получить может.

И снова решение верное, а о судьбе тех, кто будет страдать от рейда Александра Лисовского лучше не думать. Таков уж удел правителя, гораздо тяжелее креста полководца.

— Но пока Лисовский нужен нам здесь, — высказался я. — Он должен и дальше рыскать вокруг коронной армии Жолкевского, словно серый волк, кусая её во всех сторон за бока. Хорошо бы добиться в войске голода и падежа коней.

— Тогда войско начнёт разваливаться, — кивнул Януш Радзивилл, — но именно Лисовский со своими людьми и удерживает армию Жолкевского от полного распада. Те, кто и хотел бы дезертировать, не бегут, понимают, что только в куче, пускай там и голодно, можно спастись от лисовчиков. Сбежишь, и мигом с головой расстанешься, они-то никого не щадят.

Конечно, можно приказать лисовчикам пропускать дезертиров, однако сейчас отыскать рассыпавшиеся летучие отряды практически невозможно. Даже если кого и на найдёшь, и приказ передашь, так они и между собой не особо связь имеют. Им координация действий сейчас не важна — встречаются только от случая к случаю, обычно же попросту натыкаются друг на друга. Поэтому пускай уж воюют как воюют, кусают растянувшуюся по дорогам Великого княжества армию Жолкевского со всех сторон, пускай и удерживая её таким образом вместе. Такой вот парадокс войны получается.

— Нам, панове, о войне пока можно забыть, — вступил в разговор Сапега, прибывший накануне пира. Как же без великого канцлера — такое событие без него никак обойтись не могло. Тем более что новость о победе долетела до Вильно буквально за день с быстрым гонцом, а собирался в дорогу немолодой уже Сапега очень споро, особенно для своего почтенного возраста. — Жолкевский убрался из Литвы, и новое войско Жигимонт соберёт нескоро. Да и распутица весенняя его если не остановит, так затормозит сильно, покуда дороги не просохнут, новой коронной армии нам ждать не стоит. А потому о мире думать надо сейчас, о мире, панове, — не иначе как для убедительности повторил он.

— Наоборот, Лев Иваныч, — возразил ему Острожский, — не о мире, а о войне думать надо сейчас, и готовиться к ней. Это лишь кажется, что до апреля ещё много времени, не успеем опомниться, а коронное войско будет уже под Белостоком.

Он глянул на Веселовского, однако тот, приглашённый за наш стол, как герой обороны Гродно, легко выдержал его тяжёлый взгляд. Далеко не все среди нас, да и я сам, к слову, поддерживали Острожского в его мнении о том, что драться надо за всякую крепость и ни одного города не сдавать без сопротивления. Веселовский верно рассудил, что Белостока ему не удержать, а собранные им войска в городской цитадели не поместятся, так что он потеряет не только город, но и собственные надворные и наёмные хоругви. Те самые, что приняли бой в Гродно и дали нам время подойти и атаковать.

— Нам нужно всеми силами готовиться к новой войне, — продолжал гнуть своё Острожский. — Набирать хоругви, тренировать этих ваших рейтар и конных аркебузиров, чтобы было чем удивить врага. Идея с выбранцами, из которых делают настоящих солдат хороша, но по весне их придётся распустить по домам — сев на носу. Поэтому их придётся заменять наёмниками, а потому кому-то нужно отправиться в Пруссию и Швецию, чтобы поискать там свободные роты ландскнехтов, готовые отправиться к нам на службу.

— Всё это, — веско высказался Сапега, — должен делать великий князь. Не выкликнутый нами, — продолжил он, прежде чем Острожский перебил его, — но выбранный сеймом. А потому вместе с подготовкой к войне, прежде всего нужно провести вальный сейм литовский, чтобы более никто на нашей земле не сомневался, кто здесь правит.

— Кроме того, — добавил князь Радзивилл-Сиротка, — на том же сейме следует признать земли, ставшие коронными после Люблина, снова литовскими, и оккупированными врагом, а всех магнатов, поставленных там королями после этого незаконными владельцами. Сами земли, на которых не сохранилась власть прежних литовских магнатов, вроде вас, Иван Константинович, — кивнул он Острожскому, — просто переходят под руку великого князя Литовского. Те же из магнатов, кто не пожелает снова стать литовцем, будут сеймом объявлены hostes publicus Lithuanica,[1] — всё же не удержался от латинской формулы, правда, вполне уместной в данном случае князь, — их земли будут конфискованы и переданы литовской короне для дальнейшего распределения между верными общему делу Литвы людьми.

Радзвиллов он, конечно же, считал первыми среди них, и не скрывал этого. И ведь даже не заикнулся про назначение старост. Нет, земли, отнятые у будущих hostes publicus Lithuanica не останутся великокняжескими, их тут же надо поделить между собой. Ловко завернул Сиротка, ничего не сказать, усиливать власть великого князя, то есть мою, давая мне в распоряжение земли, никто тут явно не собирался. Ну да ничего, посмотрим ещё как вы станете грызться из-за этих земель, быть может, сами же мне их и отдадите, лишь бы не позволить другому возвыситься над остальными.

— Только эти земли ещё получить надо, — иронически заметил Острожский. — Мы сумели отбиться от коронной армии и заставили тем многих колеблющихся задуматься. Но этого недостаточно. Магнаты, вроде меня или тех же Вишневецких, оказавшиеся после Люблина не литовскими, а коронными, получили от этого известные выгоды. О тех же, кто стал магнатом лишь прирезав себе литовской земли, отнятой у Великого княжества, я и вовсе молчу. Если последним мы не даём выбора вовсе, то первым надо продемонстрировать силу, чтобы они поняли держаться надо нас, а не короля.

— Им всем, — напомнил Сапега, — как, собственно говоря, и вам, Иван Константинович, были отправлены приглашения на сейм. Сбор его был прерван вторжением коронной армии, однако теперь же его нужно объявить и провести, как можно скорее. Власть Михаила Васильевича нуждается в legalizatio populi,[2] лишь после неё он по-настоящему станет великим князем в глазах всего литовского народа и сможет раздавать должности, от которых мы добровольно отказались. И, что не маловажно, общаться с сопредельными монархами на равных. До тех пор, увы, мы — лишь клика заговорщиков, а Михаил Васильич — узурпатор, возведённый нами на престол, однако собственными народом не признанный.

— В сейме мы потонем, — решительно отрезал Януш Радзивилл, — а нам к войне готовиться надо, и не только. Пока король только собирает силы, мы должны действовать.

— И как же? — поинтересовался я.

Мне просто надоело молчать. Магнаты препирались друг с другом, как будто вообще позабыв обо мне. И я был согласен с Янушем Радзивиллом — если уж верхушка заговорщиков не может просто договориться о том, что делать после первой победы, то о каком сейме может идти речь. Да он же на месяцы затянется, а за это время Сигизмунд соберёт новую армию и тогда нас спасёт только чудо. И что-то мне подсказывало, чуда этого не будет, как и спасения.

— Одним только рейдом Лисовского ограничиваться не стоит, — заявил князь Януш. — Раз Вишневецкие стали нашими врагами, то следует отправить посольство на Сечь, возможно, там мы отыщем союзников, готовых запалить большой пожар во владениях Вишневецких.

Тут я очень кстати вспомнил один польский сериал, который смотрел ещё по телеку много лет назад. Там ещё Александр Домогаров играл казака Богуна. Ведь именно в землях Вишневецких находилась Запорожская сечь, да и известная часть государства, что станет много лет спустя Украиной, тоже. Там ведь и в самом деле могут начаться брожения, когда станет известно о смуте в Литве и поражении коронного войска. Да и действия лисовчиков подольют масла в огонь недовольства магнатом. Он ведь в первую очередь защитник для своих кметов, а если защитить их не может, так они ещё подумают, зачем он такой нужен. Ведь защитник, не способный защитить, это просто дармоед, кормить которого никто не станет. А хватит ли сил у Вишневецких, чтобы подавить народное восстание, большой вопрос.

— Это будет верный выбор, — поддержал его Ходкевич, доселе предпочитавший молчать. — Король использовал уход черкасов из-под Смоленска, чтобы уменьшить реестр,[3] вышвырнув из него известную часть старши́ны, чтобы сократить расходы на казаков.

Как ни крути, а тогда нам удалось уговорить запорожцев покинуть лагерь и уйти, оставив его нам. Это было, по сути, предательство, так что король был в своём праве, однако вряд ли это сильно повлияло на мнение казаков и особенно их старши́ны, недовольных тем, что лишились королевского содержания.

— Вот пускай и отстаивают свои вольности с саблей и самопалом, — заметил я. — Но кого бы нам отправить на Сечь? У вас, пан Ян Кароль, есть для этого надёжные люди? Или у вас, пан Януш?

— Кое-кто найдётся, — кивнул Ходкевич и Януш Радзивилл поддержал его. — Я выпишу их в Гродно, чтобы они как можно скорее отправились на Сечь баламутить там воду.

— Но это уже прямое нападение на короля и его интересы, — заметил всегда осторожный Сапега.

— Войны, сидя в обороне, не выигрывают, — возразил ему я. — Да и кто свяжет волнения на Сечи и в соседних воеводствах с нами?

— Is fecit cui prodest,[4] — пожал плечами Сапега, по-видимому, совсем позабывший о том, что мы негласно решили воздерживаться от латыни.

— Быть может, и так, — кивнул я, — но что это меняет? Мы и так уже defacto в состоянии войны с Жигимонтом и Короной польской, и иных casus belli ему не нужно.

— Я смотрю вы, Михаил Васильич, уже совсем ополячились, — рассмеялся князь Острожский, — даже в прежние времена, в Кракове, я столько латыни в речи не употреблял.

Он легко разрядил обстановку этой шуткой, и мы продолжили обсуждение.

— И всё же, несмотря на подготовку к сейму, — напомнил всем Януш Радзивилл, — нельзя забывать и о войске. Нам нужна армия, которая сможет дать достойный отпор коронной. И с этим сложнее всего, панове, ибо против коронных гусар у нас есть только конные аркебузиры, рейтары наших с Николаем, — он назвал князя Сиротку первым именем, чтобы не путать с собственным младшим братом, — надворных хоругвей да выбранецкая пехота, которую мы даже в бой пустить не отважились.

Тут он был, к сожалению, прав. В битве при Гродно выбранецкие хоругви в бой так и не пошли. Справились пешим шляхетским ополчением да немногочисленными ротами ландскнехтов. Конечно, обернись конная схватка нашим поражением, возможно, выбранцам и пришлось бы схватиться с врагом, однако Господь не попустил, справиться с конницей Вишневецкого мы смогли и вовсе обошлись без выбранцов. Я тогда не настоял, слишком ошеломлённый новостью об атаке с тыла, а потом уже поздно стало. Преследовать врага выбранцы уж точно не могли — не для того нужны.

— Нужно набрать побольше и тренировать их как следует, — решительно заявил я, — и тогда они станут для коронного войска таким же неприятным сюрпризом, каким стала посошная рать.

— Не знаю, как ваша посошная рать, — покачал головой Острожский, — но лановую пехоту принято распускать на время сева, когда на полях каждая пара рук нужна. Если до Благовещения[5] не распустить выбранцов по домам, они могут и бунт поднять или же просто начнут разбегаться из войска.

У нас было то же самое, вот только в этом помогло разорение, которое учинила Смута на родной мне земле. Многим крестьянам, повёрстанным в посошную рать, было просто некуда возвращаться — деревни их погорели, и потому альтернативой службе была голодная смерть. Но Литва, несмотря на то, что по части её прошла коронная армия, такого разорения не претерпела, и потому даже самых негодных крестьян ждали дома на сев и жатву, когда, как верно заметил Острожский, каждая пара рук на счету.

— К этому времени Жигимонт уже двинет войско, — попытался возразить я, — и всем будет ясно, что враг у ворот, и его надо встретить.

Прозвучало удивительно наивно. Даже внутри худо стало, настолько слова мои не стыковались со всем жизненным опытом князя Скопина. Магнаты и сидевший с нами за одним столом ещё бледный, не оправившийся от ранений, Веселовский глянули на меня, словно на умственно отсталого ребёнка.

— Кмету плевать, кому он служит, — высказался за всех Сапега. — История родственника вашего, убитого после битвы на Улле простым крестьянином, должна вам напоминать об этом.

— Кмет хочет лишь пахать землю, — добавил Ходкевич, — а драться за неё паны должны, так он себе разумеет. Сменятся паны одни на других, до того кмету дела нет.

Верно, с патриотизмом с те времена туговато было, причём как у привилегированного сословия с его правом отъезда, так и у простых людей, с кого драли три шкуры в обычное время, а уж в военное и того больше. Потому и воевали выбранцы лишь тогда, когда выбора не оставалось, либо ты, либо тебя, как при обороне гуляй-города к примеру, оттуда просто бежать некуда. В поле же от них толку нет, как и от посохи. Мне удалось натренировать вчерашних крестьян лишь потому, что бежать им среди смутного разорения было попросту некуда, литовским же выбранцам есть куда податься, и они при первой же возможности сбегут.

— Значит, надо отбить нападение коронной армии до Благовещенья, — пожал плечами я, — а после сева снова набирать лановую пехоту и тренировать её до самой жатвы. И снова набирать после святого Варфоломея.[6]

— Лучше дотянуть до Воздвижения,[7] — возразил лучше разбирающийся в этом вопросе Ходкевич, — тогда кметы охотнее идут в выбранцы. Работы меньше, а раз руки не нужны, так им и припоминают всё.

Дотянет ли наш мятеж хотя бы до Ильина дня,[8] будет уже хорошо, а загадывать так далеко я бы не рисковал.

— Лановая пехота, — покачал головой Острожский, — сколько её ни натаскивай будет дурна. Она проживёт ровно одну кампанию, а как распустишь по домам, так после кого соберёшь в новый набор, кто ж знает. Даже если и будут ветераны, их сильно разбавят новые выбранцы, которых придётся тренировать с чистого листа. Настоящая пехота — это наёмники. И надо успеть навербовать их в Пруссии, покуда этого не сделал король.

— Иоганн, курфюрст Бранденбургский, — заметил рассудительный Сапега, — вассал Жигимонта. Он может просто запретить своим подданным наниматься к нам на службу.

— Он пускай и регент Пруссии, — согласился с ним, но тут же возразил Острожский, — но ландгофмейстер ему напрямую не подчиняется, потому что Иоганн лишь курфюрст Бранденбурга, а не герцог прусский, чтобы ему ни обещали в Варшаве. Оберраты[9] фактически не подчиняются регенту, а Жигимонту не до того, чтобы разбираться ещё в прусской политике. Поэтому что бы курфюрст Иоганн ни запрещал, на это в Кёнигсберге всем наплевать. Ландгофмейстер может использовать это как мотив для отказа, однако если мы достаточно хорошо подмажем его, он быстро забудет обо всех запретах, настоящих или мнимых, откуда бы они ни исходили. Из Бранденбурга или Варшавы, не важно.

Если честно, я не очень понял, о чём именно дискутировал с Сапегой князь Острожский. Для меня вообще открытием стало, что Пруссия оказалась вассалом польского короля, как-то не укладывалось это у меня в голове. Князь же Скопин знал об этом не больше моего — всё же его в воины готовили, а не в дьяки иноземного приказа.

— Через ландгофмейстера можно и у шведского короля людей попросить, — добавил Януш Радзивилл. — Не так как это сделал царь Василий, — вежливый кивок в мою сторону, на который я ответил таким же, — он ведь в отчаянном положении находился в отличие от нас. А Каролус Шведский уж точно согласится подкинуть нам солдат, лишь бы ослабить своего верного врага, Жигимонта, чтобы тот и думать забыл о претензиях на шведскую корону.

— Он может не только золота за них захотеть, — напомнил о себе я. — Я ведь вёл переговоры с генералом Делагарди о помощи, и первым делом тот сообщал, что его королю нужны земли.

— Шведская земля худа и не родит доброго хлеба, — кивнул Острожский, — потому её и нужно много, чтобы прокормить народ и армию. Конечно, Каролус Шведский захочет отщипнуть кусок пожирнее, но пускай накидывается на коронные земли в бывших Инфлянтах, Литву же оставит в покое.

— Думаете, Иван Константиныч, — не без иронии обратился к нему Сапега, — он остановится только на Инфлянтах и не захочет большего?

— Быть может, и нет, — согласился Острожский, — однако даст он нам солдат для борьбы с Жигимонтом или нет, на его решение о новом вторжении это никак не повлияет, Лев Иваныч.

— Тогда, — решил я, — переговорам с Карлом Шведским быть, но обещать ему за солдат нужно только деньги, а также дружественный нейтралитет в случае его новой войны с Польшей.

— Вы так с нами совсем ополячитесь, Михал Васильич, — рассмеялся князь Радзивилл-Сиротка, и я был уверен, что имя моё на сей раз он исказил намеренно. — Скоро от вас и латыни удивляться перестанем.

Вот за такими разговорами и прошёл остаток пира. Поспать нам тогда удалось лишь пару часов. Следующим утром армия покинула Гродно и потянулась обратно в виленский лагерь.

[1]Врагами литовского народа (лат.), по аналогии с hostes populi Romani — «враги римского народа»

[2] Народной легализации (лат.)

[3] Реестровое казачество или приписное казачество, Реестровые казаки, Регистровые казаки — часть казаков Поднепровья, принятых Речью посполитой на государственную военную службу для организации охраны и обороны южных границ польско-литовского государства и выполнения полицейских функций

[4] Сделал тот, кому выгодно (лат.)

[5] 25 марта

[6] 24 августа

[7] 14 сентября

[8] 20 июля

[9]Высшим органом власти в Прусском герцогстве был совет оберратов, состоящий из ландгофмейстера, обер-бурграфа, обер-маршала и канцлера. В обязанности ландгофмейстера входил сбор налогов и надзор за военной палатой. В ведении обер-бурграфа находились доменные земли. Обер-маршал управлял двором монарха и замещал ландгофмейстера в его отсутствие. В ведении канцлера находился суд, а также школьная и церковная политика

Глава 14

Тяжкая ноша

Верно говорят, тяжела шапка Мономаха. Давит на плечи, даже если её не носить. Интересно, каково моему царственному дядюшке, ведь у него-то груз забот побольше моего выхолит. Мне есть на кого опереться, мы повязаны со всеми этими Радзивиллами, Сапегой, Острожским и Ходкевичем, всех нас ждёт плаха, если верх возьмёт Жигимонт. Наверное, у меня ещё есть шансы выжить, постригут в монахи и отправят в Москву или же посадят под замок до тех пор, пока дело с моей Родиной не решится так или иначе. А вот магнатам ни опалой ни банницией уже не отделаться — их ждёт топор палача, потому что земли их уже поделены между сторонниками короля и теми, кто остался в Литве ему верен. Поэтому никто из них не станет за спинами остальных сговариваться с Жигимонтом, все понимали — не поможет.

Однако всё равно бремя правления тяжкой ношей легло на мои плечи. Командовать армией куда проще, хотя и там есть свои сложности, однако всё равно они неизмеримо меньше, нежели в мирной жизни.

А ещё мне приходилось через два дня на третий встречаться с крайне неприятным и порой мне людьми. Первым был, конечно же, Александр Юзеф Лисовский, однако тот, получив приказ вместе со своими людьми находился в постоянном загоне, как говорили в Литве, преследуя отступающее коронное войско, вырезая фуражиров и нападая на отставшие отряды. Действовали лисовчики с привычной им безжалостностью, оставляя после себя только покойников. Но одним лишь Лисовским не особо приятные личности, с которыми пришлось беседовать, не ограничились.

Наша армия вернулась в Вильно, сильно уменьшившись по дороге в размерах. Я вынужден был распустить посполитое рушение, потому что непосредственная угроза миновала и шляхтичи стремились вернуться к своим наделам. Многие, правда, тут же отправились искать удачи по пути следования коронной армии, что оказалось весьма удачно. Иные же рассчитывали на службу в собиравшемся под Вильно литовском войске. Были это в основном дворяне совсем уж безземельные, которым дома делать нечего, они одной лишь саблей живут. Однако и до откровенного разбоя, как лисовчики и примкнувшие к ним, опускаться не желают. Многим из них находилось дело, правда, кое-кто, услышав предложение, даже за саблю хватался, настолько оно было для гордых шляхтичей оскорбительным. Вот только после пальцы на рукоятке разжимались сами собой, потому что выбор стоял простой, либо смирить гордыню и принять предложение, либо отправляться домой и прозябать в убожестве и полунищете, когда иные зажиточные крестьяне на магнатских землях получше живут, либо же примыкать к лисовчикам. И многие выбирали честную службу. В пехоте.

— Наверное, среди поляков мы бы не смогли найти стольких желающих пойти офицерами в полки выбранецкие, — заявил мне Ходкевич. — Те последнюю корку доедать станут, а с коня не слезут. Наша же, литовская, шляхта не столь разборчива, да и победнее коронной будет.

И всё же переход в офицеры лановых полков для шляхтичей был серьёзным ударом. Те, кто получше стрелял, шли в конные аркебузиры. Те, кто мог представить доспех, хоть какой-то, в рейтары, под командование дубоголового, однако несмотря на это весьма толкового пана Козигловы. И лишь самые бедные отправлялись в пехоту да ещё и какую, набранную из буйных, непригодных почти ни к какому труду кметов, которых выпихнула крестьянская община. И из них-то им приходилось делать не просто людей, но солдат, хотя бы какое-то подобие. Было из этого правила исключение. Правда, только одно.

— Тодор Мышовт, — переспросил я у Ходкевича, когда тот сообщил мне имя будущего командира всей лановой пехоты нашего войска. — А где тут имя, где фамилия?

— Так ли это важно, Михаил Васильич, — пожал плечами гетман, и я понял, он, наверное, и сам не знает. — Важно, что он в юности служил в ландскнехтах и дослужился до капитанского чина, сам набирал людей по германским землям. Теперь же вернулся на родную землю и готов служить великому князю и Литве.

— Зовите его тогда, — кивнул я. — Хочу поглядеть сам на такого истового патриота.

Вид Тодор Мышовт имел далеко не геройский. Среднего роста, совсем не молод, с выдающимся брюхом, которое едва помещалось под чёрный совершенно европейский колет. Он вообще был одет бы на западный манер, что выделяло его среди шляхтичей и магнатов, присутствовавших в большой зале виленской ратуши, где я обычно беседовал с самыми важными людьми. И сегодня таким важным человеком был Тодор Мышовт, мелкий шляхтич, державшийся, однако едва ли не высокомерно.

— Моё почтение великому князю, — склонился он, сняв шляпу и обметя ею пол под ногами, мне же пришлось лицезреть его коротко остриженные волосы и довольно приличных размеров лысину.

— И вам, пан Тодор, — ответил я, не поднимаясь, однако из кресла. Маловата фигура, чтобы я ради него вставал. — Вы, как мне сообщил пан гетман, служили в германских землях и были там в изрядных чинах, даже сами людей набирали. Отчего же решили вернуться на Родину? Только не говорите, что в трудный час возжелали прийти ей на помощь, вранья откровенного я не потерплю. Вы из германских земель, верно, выехали прежде, чем князь Острожский мне здравицу в Дубенском замке произнёс.

— Лгать вам с лицо, великий князь, я бы не стал никогда, — произнёс Мышовт, и я едва сдержался от едкой реплики, что за моей спиной он, наверное, будет лгать сколько угодно, — а потому говорю честно, как на духу. Я совсем не молод и хотел зажить здесь, на родной земле, завести хозяйство, стать уважаемым, зажиточным шляхтичем. Кой-какой капиталец малый для этого имеется. Да как заживёшь теперь, когда война со всех сторон бока подпалить норовит.

— Так ты мог бы на службу к королю Жигимонту податься, — напомнил я, — а пошёл к нам.

— Я — природный литвин, — решительно и как мне показалось даже с обидой в голосе заявил Мышовт, — дед мой плакал всякий раз, когда при нём о Люлине говорили. Плакал, а после брался за саблю, да рубил всё, что под руку попадётся и орал, что там Родину продали ляхам. Не по пути мне с битым ляшским королём.

Наверное, не будь он битым, Мышовт ещё бы подумал, да только без поражений Сигизмунда в Русском царстве, а после и на литовской земле, не было бы и самого мятежа магнатов.

— Принимай лановую пехоту, — кивнул я Мышовту. — Дело тебе предстоит почти невозможное, сделать из вчерашних кметов настоящую пехоту, какую задумывал ещё Баторий.

— У него не вышло, — подкрутил ус тот, — так я справлюсь. Он из выбранцов гайдуков сделать хотел, а вам, великий князь, ландскнехты нужны. Будут вам ландскнехты в лучшем виде.

Но я слишком хорошо помнил беседы с покинувшим моё войско после Клушина Христианом Сомме. Научить правильно ходить и обращаться с пикой можно почти любого, а вот выстоит ли он, когда на него понесётся вал гусарии или даже панцирных казаков — большой вопрос. Посошная рать показала себя весьма неплохо, что в Царёвом Займище, правда, там ей просто некуда было бежать, что под Смоленском, что в Коломенском побоище. Будут ли литовские выбранцы драться также, узнаем, очень скоро узнаем, как только пройдут весенние дожди, дороги просохнут и Сигизмунд двинется на нас с новой армией. Интересно, кто ей командовать будет?

* * *

Корона нещадно давила на голову, что не добавляло его величеству хорошего настроения. Сигизмунд намеренно продержал обоих вернувшихся из похода гетманов до самого вечера, почти до ночи, когда обычно заканчивал приём и отправлялся на ужин. Король знал, что будет в самом дурном расположении духа после целого дня разбора государственных дел, да ещё сегодня надо быть при полном параде, ибо прибыл регент Пруссии, курфюрст Бранденбургский, Иоганн Сигизмунд, верный вассал, с которым король хотел поговорить лично. Конечно же, по совету вездесущего коронного секретаря епископа Гембицкого.

Вот только разговор пошёл совсем неудачно. Иоганн Бранденбургский, даром что вассал, держался удивительно независимо, как будто не в праве был король польский аннулировать его регентство и навсегда запретить въезжать в пределы в Пруссии. Когда же Сигизмунд попытался надавить на него, чтобы тот не дал мятежникам нанимать ландскнехтов в пределах прусских земель, курфюрст просто ответил, что этим заведуют оберраты, над которыми он властен, ибо не может даже без разрешения сюзерена отправиться в Кенигсберг, чтобы проследить за тем, как исполняются его, регентские, указы.

— И я, и вы, ваше величество, — внешне вполне вежливо, однако не без почти не прикрытой иронии, а то и издёвки, сообщил он, — не можем контролировать оберратов ни вы из Варшавы, ни я из Бранденбурга. Вот позволь вы мне постоянно находиться в Кенигсберге, тогда бы они у меня взгляд бы поднять не решились не то что воле противиться. Ну а регент, что сидит безвылазно бог весть где, не страшен. Страх же, как вы сами знаете не хуже моего, ваше величество, есть основа всякой власти.

Тут Сигизмунд был с ним полностью согласен, однако разрешить курфюрсту жить в Кенигсберге постоянно позволить не мог. О том же твердил и Гембицкий, опасавшийся усиления Иоганна, который вполне мог поглядеть на литовских магнатов и вовсе попытаться разорвать вассальную присягу, пользуясь слабостью королевской власти.

Поэтому гетманов король встретил намеренно в самом дурном расположении духа. Те престали перед ним в лучшем виде — в шитых золотом кунтушах, с широкими поясами, за которые была напоказ заткнута булава — символ гетманской власти. И оба первым делом положили булавы к подножию трона, опустившись перед Сигизмундом на одно колено. Не русские рабы всё же, чтобы на два становиться и челом в пол биться. Однако и такая демонстрация смирения откровенно порадовала короля.

— Встаньте оба, — велел гетманам Сигизмунд, — и ответьте мне, как же так вышло, что вы не сумели одолеть войско жалких мятежников?

Вишневецкий предпочёл отмалчиваться, давая возможность первым ответить коронному гетмана Жолкевскому.

— Не стану я, ваше величество, — произнёс бывалый вояка и опытный царедворец, — оправдывать себя тем, что зимний поход наш был труден и много встретило войско опасностей на своём пути. Были то и морозы, и волки, и непрерывные атаки лисовчиков. Ведь известно вам, ваше величество, что негодяй Лисовский к мятежу примкнул и теперь носит чин полковника литовского.

Король сдержано кивнул. Он давно уже знал об измене Лисовского, который мог бы сослужить короне неплохую службы, но увы остался верен своему благодетелю Ходкевичу.

— Он досаждал армии с самого начала похода, мешая исполнять ваш приказ, — продолжил Жолкевский, — однако, несмотря на его нападки и упорное сопротивление литовской шляхты, мы сумели дойти до Гродно и осадить город.

— И вот тут-то у вас всё пошло наперекосяк, — заявил король.

— Можно сказать и так, ваше величество, — кивнул гетман коронный. — Я недооценил упорство литовской шляхты, не считая её ровней шляхте великопольской и малопольской…

— Они не ровня! — выпалил обозлённый король, давая выход дурному настроению, кулак его обрушился на подлокотник малого трона. — Гусары должны были смести всю литовскую кавалерию!

— Но гусар у меня в армии было мало, — пожал плечами Жолкевский. — Они составили ядро атаки в тыл врага, однако мятежников вовремя предупредили о нашем манёвре, который во многом строился именно на неожиданности. — Тут он весьма явственно покосился на молчавшего Вишневецкого. Князь понял, что молчание и выжидательная тактика не всегда лучший выход, однако перебивать коронного гетмана конечно не стал. — Кавалерию, возглавляемую гетманом польным, мятежники встретили в полном порядке и кинули на него всю свою конницу. Это был встречный бой вместо атаки в тыл…

— И это должно что-то менять⁈ — возопил король. — Польская кавалерия — лучшая в мире, и не раз это было доказано. Пальцев загибать не хватит, чтобы перечислить все победы. И вы не сумели справиться с литовской конницей! Не с наёмной пехотой и запершимися в лагере стрельцами, как при Клушине. Но в кавалерией во сто крат худшей нежели ваша!

И снова Жолкевский выразительно глянул на Вишневецкого. Князь внезапно оказался в весьма трудном положении. Ведь именно он вёл в бой кавалерию, о которой распинался сейчас его величество, и он потерпел поражение от «кавалерии во сто крат худшей». Не только опытным военным был коронный гетман, но ловким царедворцем, что и продемонстрировал прямо сейчас, подставив под удар вместо своей головы княжью.

— Гусар у меня было мало, — выдал первое, что пришло в голову совершенно не готовый отвечать королю Вишневецкий. Он сам себя слышал и понимал насколько беспомощным оправданием они прозвучали, — да к тому же большая часть их — мои, не коронные. Панцирные же казаки что у нас, что у литовцев одинаковые. Что же до волонтёров, тут вы, ваше величество, сами знаете, каковы они в бою. Однако врагу удалось удивить нас конными аркебузирами и рейтарами, кого я точно не ожидал увидеть в литовском войске.

— Этих неприятных сюрпризов, — тут же подхватил Жолкевский, — удалось бы избежать вовсе или же существенно нивелировать их, если бы враг не узнал об атаке с тыла так рано, как он узнал.

Ещё один гвоздь в крышку гроба военной карьеры Вишневецкого. Гетман коронный вчистую переиграл князя перед королём. Теперь что бы ни сказал дальше Вишневецкий это звучало бы ещё более жалко, а потому он предпочёл промолчать.

— Булавы ваши, паны гетманы, принимаю, — после долгой паузы выдал король. — Есть у меня более достойный человек на должность гетмана коронного. Вам же, пан Жолкевский, надобно здоровье поправить в своём имении, оно сильно подорвано поражениями, нанесёнными вам московитским князем. Ну а вас, князь, ждёт воеводство русское, — обратился король к Вишневецкому. — Если приведёте достаточно людей оттуда для новой кампании против литовских мятежников, то быть может булава польного гетмана к вам вернётся. И на сей раз хоругви должны быть достаточно хороши, чтобы справиться с литовцами.

Сигизмунд жестом отпустил обоих и бывшие гетманы, которым оставалось только зубами скрипеть, покинули комнату для совещаний.

* * *

Главным преимуществом русской армии были стрельцы. Лучшей регулярной стрелковой пехоты не было почти ни у кого из соседей Русского царства. Конечно, они куда уверенней чувствовали себя в гуляй-городе или хотя бы на засеке нежели в поле, защищённые одними лишь гишпанскими рогатками. И всё же ни у поляков ни у литовцев и близко ничего похожего не было. Конечно, всегда можно было нанять гайдуков, которых вместе с гусарами привёз в Польшу Стефан Баторий. И даже обученные по гайдуцкому образцу полки были в коронной армии, как и хоругви у некоторых видных магнатов, не призиравших пехоту, как все поляки. Можно было нанять тех же черкасов с Сечи или из городовых полков, те, кто не попал в реестр, активно шли на службу к кому угодно. И всё равно им не сравниться даже с городовыми стрельцами, а уж про приказы московских я и вовсе молчу. Наследственная служба на одном месте, когда отец твой был стрельцом, а дед ещё при Иване Васильиче Грозном, только сыне Василия Тёмного, в пищальниках[1] ходил, накладывает определённые обязательства, хотя бы не посрамить памяти славных предков. Ну а наёмному человеку всё едино, он сегодня может с тобой быть, а завтра из лагеря уйти, как черкасы под Смоленском.

Такой опоры в Литве я был лишён, и ощутил это очень остро почти сразу после возвращения в Вильно. С этим надо было что-то делать, однако я ума не мог приложить, что именно. Пришлось обращаться за помощью к Ходкевичу с Янушем Радзивиллом да ещё к памяти князя Скопина. В пищальники шли обедневшие дворяне, которые со своей земли не могли выставить даже коня и доспеха, а вот на пускай и дорогую, но куда дешевле справы поместного всадника пищаль их доходов вполне хватало. Поэтому войском они были пускай и организованным, однако как и дворян сотенной службы их распускали после военной кампании, им ведь за своим малым хозяйством приглядывать нужно, чтобы совсем уж не оскудело, так что даже с пищалью в бой пойти стыдно станет. Казённых же выставляли посадские и городские жители от трёх или пяти дворов в зависимости от того, насколько велик город, и те самые дети боярские из оскудевших ставились над ними сотниками. Вот только нерегулярность сбора вела к слабой подготовке пищальников или огненных стрельцов, как их ещё тогда называли. Окончательно распустили их в Грозном царе, когда перед походом на Казань пять десятков новгородских пищальников пришли к нему с челобитьем, а он отказался принять их. Дворяне попытался вытолкать пищальников взашей, но те пустили в дело свои пищали да ослопы,[2] но против луков и сабель дворян долго не продержались и вынуждены были с позором отступить. С тех пор никаких пищальников не собирали для похода, а царь повелел начать верстать людей в стрелецкий приказ. И всё же опыт пищальников вполне мог нам пригодиться сейчас, когда меры приходится принимать воистину экстренные.

— Думаете, Михаил Васильич, — покачал головой Ходкевич, выслушав меня, — казаков да гайдуков нам не хватит?

— Не хватит, пан Ян Кароль, — кивнул я. — Слишком мало их да и выучки общей у тех же гайдуков непросто нет. Казаки-то хоть своими кошами воевать привыкли, знают друг друга в лицо, да и командиры многие по Сечи или иной службе знакомы, гайдуки же — совсем иное дело.

Казаки шли к нам на служу весьма охотно, особенно когда по предложению Сапеги мы открыт литовский реестр, и за счёт них пополнялись ряды нашей огнестрельной пехоты. Не самой стойкой, не самой дисциплинированной, однако уж какая есть, альтернативой им были только гайдуки надворных хоругвей. Посылать людей в Венгрию или Семиградье[3] за настоящими гайдуками было слишком долго, даже если король Матияш или вассал Османской империи князь Габор Батори, племянник того самого Стефана Батория, что сидел на польском престоле, дадут нам гайдуков, то пока будут идти переговоры, а после к нам двинется это самое возможное подкрепление, здесь, в Литве, всё уже будет решено — так или иначе. Чем мы точно не располагали, так это временем. Поэтому из надворных хоругвей всех магнатов, что перешли на нашу сторону собрали два больших гайдуцких полка, во главе которых поставили Яна Тышкевича, который пару лет до того прозябал на должности подскарбия надворного, ходя в подчинении у поддержавшего нас и принесшего мне присягу подскарбия великого литовского Иеронима Воловича. С немолодым уже казначеем, который был обласкан королём, имел долгую беседу Сапега, которому удалось убедить Воловича принять нашу сторону и отказаться от должности королевского секретаря. Взамен я подтвердил все привилегии Воловича в том числе и освобождение его имения и всей собственности в Гродно от налогов. Ян Тышкевич же, как и все достаточно богатые шляхтичи, сперва грезил гусарией, однако набрать даже по выданному мной листу пшиповедну достаточно людей не смог, приведя вместо этого самую многочисленную хоругвь гайдуков. И тут же был назначен командиром обоих гайдуцких полков с правом назначать офицеров по своему разумению.

— Тышкевич докладывал, что гайдуки весьма разные по боевым качествам и дисциплине, — продолжил я. — Одни — настоящие солдаты, другие же сразу видно, только в надворных хоругвях и служили, боевого опыта нет вовсе. Он сейчас пытается выковать из них единое целое, но получится ли…

Тут я мог только развести руками. Этого не знали ни я, ни Ходкевич, ни сам Тышкевич. Потому что ответ на этот вопрос даст только настоящий бой. Однако предполагать лучше худшее, чтобы потом не разочароваться. Это меня научила ещё прошлая жизнь, да и опыт князя Скопина говорил о том же.

— Допустим в Пруссии можно купить достаточно замков для пищалей, — кивнул Ходкевич.

— А можно и в Москве, — предложил я. — У нас их делают ничуть не хуже чем в Пруссии и запасы в стрелецком приказе всегда есть. Если теперь между Литвой и Русским царством мир, то отчего бы моему дядюшке не помочь нам такой мелочью, как пара сотен или побольше пищальных замков. Он с охотой продаст их нам, особенно если прежде как следует подмазать князя Дмитрия, царёва брата.

Мне до сих пор неприятно было вспоминать этого человека, который, насколько я знал, каким-то чудом оставался жив. Сперва вроде заболел и едва в монахи не постригся, однако вместо него в монастырь вдруг ушла Екатерина Григорьевна, супруга его, дочь Малюты Скуратова, а после князь пошёл на поправку и вскоре вновь занял место при царе. Вот уж воистину непотопляемый человек, даже ядом его извести не удалось.

— Доносят, — осторожно заметил Сапега, — что князь Дмитрий настроен весьма скептически по отношению к вам лично и к нашему общему делу, и постоянно шепчет в ухо царю Василию, чтобы никакой поддержки нам не оказывал.

Скептически, тоже мне. Да он просто ненавидит меня, и боится теперь до дрожи в коленках. Ведь если мы здесь победим, то ещё неизвестно как после всё обернётся. Я же могу и на Москву пойти «со литовские люди», как пишут в хрониках, а воевать сейчас царю попросту нечем, во многом, кстати, стараниями того же князя Дмитрия.

— И всё же к царю Василию нужно отправить людей, — решил настоять я. — Ведь он первым решил заключить мир с Литвою, но не с Короной польской, а значит и поддержать нас в войне с Жигимонтом вполне может.

— Если только не побоится нашего усиления, — возразил Януш Радзивилл. — Ведь многие века не Польша, но Литва была врагом Москвы, и теперь там считают нас первыми врагами, отделяя от поляков.

— Не испробовав этого, не узнаем, — пожал плечами я. — И к тому же скажу, я хорошо знаю князя Дмитрия, он падок на подарки что твой крымский хан. Если подмазать его как следуют да подольститься, он может и позабыть о благе Русского государства ради собственного.

— Я поищу подходящих людей для визита в Москву, — кивнул Сапега.

— Гетман, — когда с этим вопросом было покончено, обратился я к Ходкевичу, — вы обещали мне людей из Гродно, которые могут зажечь владения Вишневецких.

— Они здесь, — кивнул тот, — и ждут лишь разрешений войти.

— Ну так предъявите их мне, — разрешил я.

Расторопные слуги убрались выполнять моё распоряжение, конечно же, не Ходкевичу же самому за этими людьми ходить, кем бы они ни были. И когда открылись двери, я почувствовал себя персонажем гоголевских «Вечеров на хуторе близ Диканьки», потому что в комнату, где я беседовал с высшими литовскими сановниками, вошла натурально делегация запорожских казаков. Шикарные одежды самого разного вида, где турецкие шальвары соседствуют с рубахой из тонкого льна, а поверх них накинут шитый золотом кунтуш, туго перетянутый широким шарфом из лучшего китайского шёлка. Конечно же, у всех пояса оттягивали сабли в украшенных золотом, серебром, а у предводителя и драгоценными камнями ножнах. На пальцах красовались перстни, тоже кое у кого с крупными каменьями. Старший же важно поглаживал заткнутую за шарф булаву. Самое же забавное, все они как один были удивительно пузаты. Не дородны телом, как говорят на Москве, признавая человека достойного, а именно пузаты, как будто каждый себе под кунтуш по арбузу зачем-то запихнул.

— Вот же пузыряне, — усмехнулся стоявший рядом с моим креслом фельдкапитан ландскнехтов, командовавший всей наёмной пехотой в нашем войске.

Я глянул на него, стараясь не сильно вертеть головой — неприлично это для великого князя. Был он довольно молод, черноволос, невысок ростом, зато, как выяснилось, боек на язык. Заметив мой интерес, он сделал вид, что смотрит прямо перед собой словно на плацу и его вообще ничего не интересует, кроме воображаемой точки, в которую он уставился.

Казаки же тем временем подошли на положенное расстояние и остановились перед моим тронным креслом. Первыми заговорить не решились, ждали, когда я сам обращусь к ним. Долго мурыжить потенциальных союзников, которые могут быть весьма полезны всему нашему делу, я не стал. Однако и обратился первым делом не к ним, но к Ходкевичу.

— Представьте мне ваших людей, пан гетман, — кивнул я на казаков.

— Они сами за себя слово сказать могут, — ответил Ходкевич, — и поверьте мне, Михаил Васильич, их стоит послушать.

— И кто же вы такие, — поинтересовался я у казаков, — что сам великий гетман литовский говорит, что стоит вас выслушать?

— Мы казаки вольные, — выступил вперёд невысокого роста чернявый казак с усами-щёточкой и прямо-таки выдающимися ушами, — Петра Сагайдачного, противу всякого закона и обычая лишённого гетманской булавы, люди. Как лишился благодетель наш, Пётр Кононович, булавы, вынуждены были мы покинуть Малопольшу, чтобы голов своих не лишиться. Это Петру Кононовичу ничего, он человек большой, а о нас бы не забыли да головы посрубали да на пики насадили.

— Верно есть за что вас по кольям рассадить, — усмехнулся я.

— Грешны, княже, — тут же приложил он руку к сердцу, — много грешны пред Господом и в том нам на том свете ответ держать. Однако ж вере православной не изменяли и потому, несмотря на грехи наши тяжкие, на спасенье есть у нас надежда.

А ведь как красиво поёт казак. Даже не представился как следует, не спорит со мной, но на каждую фразу мою отвечает так, как ему заблагорассудится, а вовсе не так, как ждёшь от него. И ведь подводит так, словно о том и речь шла, о чём он говорит, а вовсе не о том, что говорю я.

— Хоть имена свои назовёте, черкасы? — поинтересовался я.

Надеюсь, на этот вопрос я получу прямой ответ, — мне известных усилий стоило не произнести этого вслух.

— Я зовусь Шелободом, — снова поклонился предводитель казаков. — Евгением Шелободом, княже. В товариществе нашем я за кошевого атамана, так решили на круге.

Представившись сам, он принялся представлять остальных.

— Это хорунжий наш, — указал кошевой на самого худого из казаков, человека с лицом скорее добрым, какого у черкаса, живущего саблей, как-то не ожидаешь увидеть, — Петро Поздняков. Носит в бою хоругвь нашего коша с образом Богородицы.

Следующий был немолодой уже, но весьма высокого роста казак с седыми волосами, которых на голове осталось не очень-то много и лицом малость плосковатым, что выдавало примесь татарской крови, но небольшую.

— Виктор Сапожников, — представил его Шелобод, — войсковой есаул нашего коша, десница моя во всех делах.

Последним кошевой представил самого старшего среди них. Он казался ниже ростом из-за коренастой фигуры и широких плеч, совиные глаза его глядели с отменным равнодушием, а лицо украшали длинные висячие усы, к слову ни у кого таких больше не было. Мне показалось, что именно он был из всей ватаги — или коша, как звали себя сами черкасы — самым опасным, потому что за этим показным равнодушием и вечной усталостью крылся разум быстрый и жестокий, как у филина, на которого этот черкас очень сильно походил.

— Олег Арапов, — кивнул в его сторону Шелобод, — обозный наш. Прежде сам кошевым был и на кругу завсегда уважением пользовался, да сам решил, что пора на покой, покуда ещё в седле сидит ровно, да рука саблю держит крепко.

Он выпрямился, поддёрнул полы кунтуша и обратился ко мне:

— Весь кош мой готов служить тебе, княже, как и где велишь.

И замолчал, ожидая моего ответа. Затягивать с ним я не собирался.

— Есть для вас дело на родной стороне, — заявил я. — В Киевском и Русском воеводстве да на землях князей Вишневецких и Збаражских. Поднимайте старшину и простых казаков на борьбу с ляхами, за вольности казацкие. Нынче Жигимонт Польский слаб, примером тому Литва, нет у него достаточно войск, чтобы ещё и туда послать. А коли с Сечи да с Русского воеводства да из Киевского не получит он ни человека, коли там загорится также ярко, как на литовской земле, то будет всему народу православному, что под игом ляшским прозябает, воля и земля без панов и магнатов.

Мои слова заставили его задуматься. Даже шутовское выражение, которое, казалось, намертво прилипло к лицу кошевого атамана, быстро сошло. Он нервно гладил пальцами булаву, заткнутую за широкий китайского шёлка, расписанный драконами, шарф, которым опоясался.

— То не мне делать, княже, — наконец выдал Шелобод, — с тем мы лишь к Петру Кононовичу прийти можем. Лишь ему, выбранному поперёк ляшской воли, гетманом обеих сторон Днепра и всего войска запорожского, да лишённому булавы по указу короля Жигимонта, такое под силу. Волю твою, княже, мы до него донесём, но коли не встанет Петр Кононович против ляха, то не обессудь. Большее не в наших силах, мы люди скромные, — не удержался и ввернул-таки под конец полушутливым тоном кошевой.

Я понимал, что требовать чего-либо от черкасов не могу вовсе. Даже то, что они отправятся в коронные земли с моим поручением, уже большой риск, за такое всех их без лишних разбирательств на колья насадят. Однако если им или тому самому Петру Сагайдачному, лишившемуся булавы после Смоленска гетману, удастся поднять настоящее восстание, вроде того, что устроил (или устроит, а может и не устроит уже) Богдан Хмельницкий, для нас это станет просто неоценимой поддержкой. Занявшееся с нескольких углов здание, что прежде звалось Речью Посполитой, король Сигизмунд погасить уже вряд ли сумеет.

Тут в голову, как когда-то строчки «Бородино» перед Московским побоищем, в голову влез совершенно неуместный отрывок из «Двенадцать» Блока. «Мы на горе всем буржуям, мировой пожар раздуем. Мировой пожар в крови — Господи, благослови!».

[1]Пищальники — пехота Русского государства конца XV — первой половины XVI веков, обслуживающая и использующая пищали — артиллерийские орудия и ручное огнестрельное оружие. Начиная с 1510 года, упоминания о пищальниках, как о людях, вооружённых огнестрельным оружием и участвующих в боевых действиях, становятся регулярными. В историографии существует разная трактовка термина «пищальники». Так, Н. М. Карамзин и ряд других историков считали, что пищальники — первоначальное название стрельцов. Однако, как в настоящее время считает большинство историков, пищальники первой половины XVI века были отдельной формой пехоты, полностью вытесненной или поглощённой стрельцами вскоре после их появления в 1550 году. Следует отметить, что термин «пищальники» также может использоваться для обозначения любых воинов, вооружённых пищалями или аналогичным оружием

[2] Ослоп — русское название деревянной палицы или дубины

[3] Трансильвания, или Семиградье, Эрдей, Ардял (лат. Transsilvania «Залесье», рум. Transilvania, рум. Ardeal, нем. Siebenbürgen («Семиградье»), венг. Erdély, укр. Семигород) — историческая область на северо-западе Румынии

Глава 15

Преинтереснейшая история

Снова принять Вишневецкого король решил лишь после долгих консультаций с епископом Гембицким. Сперва Сигизмунд наотрез отказывался встречаться с князем, которого своей волей отправил в воеводство Русское, чтобы он там войско для нового похода на Литву готовил. Однако королевский секретарь был царедворец опытный и знал, что и как говорить его величеству, чтобы изменить его мнение. После трёх таких консультаций, каждая длилась существенно больше часа, Сигизмунд уступил и принял бывшего гетмана польного.

— Вы уже привели мне армию? — первым делом поинтересовался король, когда Вишневецкий разогнулся после глубокого поклона.

— Можно сказать и так, ваше величество, — загадочным тоном ответил тот. — В прошлый раз, когда вы изволили принять меня и Жолкевского, — князь намеренно не стал называть его гетманом, — я не успел ничего поведать вашему величеству прежде чем вы велели нам обоим покинуть комнату для совещаний.

— И что же такого вы желали поведать? — заинтересовался король.

— Это весьма интересная и длительная история, — сообщил Вишневецкий, — участником которой стал и ваш покорный слуга.

— Принесите стол и вина, — велел король

Он любил истории и слушать их желал в приятной для себя обстановке.

Начал князь Вишневецкий с того, что рассказал, как к нему в походный шатёр, во время долгого отступления коронной армии, вошёл командир разведчиков поручик Збигнев Ломницкий.

Сперва князь хотел вовсе выгнать его, потому что время было позднее, и всё, чего хотел Вишневецкий — это лечь спать. Долгий марш по раскисающим дорогам дорого давался войску, и гетман польный смертельно устал раздавать распоряжения многочисленным пахоликам, которых гонял вдоль по всей длинной колонны растянувшейся армии — из авангарда к обозу и обратно. А от докладов, что сыпались на него отовсюду, пухли уши и голова. Однако князь был достаточно разумным человеком, чтобы выслушать отвратительно бодрого, после целого дня в седле, Ломницкого. Тот как будто только что из будуара варшавской красотки вышел, а не с коня слез, только запаха духов не хватает. Одежда в порядке, лишь сапоги в грязи, да и те не сильно, в лице ни следа бледности и усталости.

Вот они преимущества молодости, — подумал про себя Вишневецкий, чьи юные годы давно остались в прошлом.

— Что у вас, поручик? — усталым голосом поинтересовался князь, желая тут же отбить у Ломницкого всякое желание лезть к нему.

— Имею смелость предложить вам, князь, операцию, — заявил в ответ Ломницкий, как будто не заметивший княжеского тона, — которая может результатом своим иметь гибель либо, что ещё лучше, пленение главы разбойных лисовчиков либо кого-нибудь из его ближнего круга.

Слова поручика заинтересовали Вишневецкого, и он решил, что отдых может и подождать. Как оказалось, не прогадал.

— Замысел поручика оказался весьма рискован, — рассказывал королю Вишневецкий, сидя в удобном кресле перед столом, таким же как у самого Сигизмунда, на котором стояло вино и тарелка с лёгкими закусками, на случай если у князя пересохнет в горле. Опальный или нет, он оставался великим магнатом, и заставлять его рассказывать стоя Сигизмунд не стал бы: слишком велик урон княжеской чести. — Однако выгоду сулил, действительно, великую, а что мне самому пришлось головой рискнуть, то не беда. Я человек военный, мне это не впервой.

Выслушав Ломницкого, князь молчал потом очень долго. Непривычно долго. Хотя и не был он человеком порывистым, давно уже в силу возраста привык сперва обдумывать всё, прежде чем говорить что-то или тем более предпринимать. Но всё равно задумался Вишневецкий надолго, прежде чем кивнуть.

— Обо всём надобно и Жолкевскому рассказать, — выдал он первым делом.

Может и не хотелось Вишневецкому посвящать в планы ещё и коронного гетмана, однако выбора не было. Тот должен быть в курсе, ведь замысел поручика не просто дерзкий, он ещё и опасен чрезвычайно, да ещё рисковать головой в нём должен никто иной, как сам гетман польный.

— Если я попадусь лисовчикам, — добавил Вишневецкий, — смертью мне это не грозит. Однако золота на выкуп Лисовский или тот прихвостень его, которому я могу достаться, захочет столько, что семье ни за что не выплатить.

Но хуже всего было оказаться снова в плену у московита, родича их царя, который и царём-то зваться права не имеет. А откажись Адам с Михаилом платить выкуп, его и вовсе могут в Москву отправить. Сидит же там до сих пор Ян Пётр Сапега, несмотря на то, что старший родич его в мятежники подался. Могут и обменять на канцлерского родича. Такие мысли бродили с голове гетмана польного, однако решения своего менять он не собирался.

— Конечно же, — сделав глоток вина, говорил Вишневецкий королю, — Жолкевский принялся отговаривать меня, считал весь замысел мальчишеством и авантюрой.

— И был прав, — вставил веское слово Сигизмунд. — Мне и самому недавно доводилось под саблями стоять, едва лично за оружие не взялся. Лишь кавалеру Новодворскому удалось меня тогда, под Смоленском, удержать, но руки лезущим к нам московитам мы вместе рубили! — блеснул король, и Вишневецкий, отлично знавший, как дело было, поднял бокал с рейнским, салютуя отваге короля, которой тогда не было и в помине. Но кому какое дело до правды. — И скажу вам, как человек, имеющий военный опыт, лично военачальнику незачем головой рисковать да шею под вражеские сабли подставлять.

— То же ответил мне и Жолкевский, — позволил себе усмехнуться князь, — однако мне было, что ему возразить.

Гетман коронный глядел на Вишневецкого словно на неразумного мальчишку. Наверное, он сейчас и чувствовал себя родителем этакого непутёвого отпрыска, который решил ввязаться в немыслимую авантюру, например, в Новый свет уплыть, чтобы там сколотить состояние. Однако князь Вишневецкий романтичным мальчишкой не был, и поэтому замысел, им предложенный, очень сильно смущал Жолкевского.

— Вы же не юноша, князь, — намеренно подчеркнул разницу между ними гетман, — вы, в первую очередь, гетман польный коронного войска, и не имеете права подставлять свою шею под сабли лисовчиков.

— Когда требуется, — решительно отмёл его довод Вишневецкий, — и я, и вы сами шли в первых рядах в атаку гусарии. А уж там-то погибнуть шансов поболе будет, нежели играя наживку в западне.

С этим было не поспорить. И года не прошло с тех пор, как Жолкевский сам повёл в атаку гусар под Клушиным, и потерпел, к слову, там поражение. А ведь тогда ему грозили пули московских стрельцов, а это уж точно похуже будет, нежели засада на лисовчиков.

— Да и если всё пройдет согласно нашему замыслу, — добавил Вишневецкий, — то никого риска для меня лично и не будет вовсе.

— Когда всё шло согласно замыслу, — невесело усмехнулся Жолкевский, и князь согласился с ним, правда, ничего говорить не стал. — А если лисовчики раскусят ваш замысел и не попадутся в эту западню?

— Тогда отстану на пару дней, — пожал плечами Вишневецкий, — а после нагоню обоз в сопровождении людей Ломницкого. Отряд будет достаточно сильным, чтобы на него кто-либо покусился.

Скрепя сердце, Жолкевский не стал запрещать князю его авантюру. Оно может и к добру, если убьют его или, к примеру, в плен возьмут, так перед королём за поражение легче оправдаться будет. Сам-то Вишневецкий в этом случае ни слова в свою защиту сказать не сможет, как и опровергнуть великого гетмана хоть в самой малости.

* * *

Ротмистр полка лёгкой кавалерии Александра Юзефа Лисовского пан Станислав Чаплинский, шляхтич герба Дрогослав, был первостатейным мерзавцем, но отличным воином и рубакой, каких поискать. За то и ценил его сам Лисовский, правда, не спеша приближать столь опасного человека, слишком уж хорошо видел амбиции Чаплинского и способность того по головам пройтись к цели. Уж свою-то голову Лисовский ценил и подставлять её Чаплинскому не собирался.

А вот сам Чаплинский — не очень, по крайней мере, так думал поручик Ян Валентин Рогавский, услышав от командира, что тот не видит для себя опасности.

— Так ведь это западня, пан Станислав! — воскликнул Рогавский. — Нас будет ждать там сильный отряд, которого нам не победить. Об этом Ломницком, что водит теперь разведчиков коронных, много слов идёт. Он не только славный рубака, но и ловкий командир, и не станет подставляться под наши сабли.

— Даже если это и западня, Валентин, — отмахнулся Чаплинский, — то наживкой в ней сам гетман польный и войсковая казна, за которой он ехал. Даже если в тех сундуках золота нет, подумай, сколько нам отвалят за Вишневецкого его родичи. Ты же своими глазами видел князя, да и пара твоих людей узнала его.

Если бы не это, Рогавский, наверное, и не стал бы говорить ничего ротмистру, однако шила в мешке не утаишь, Вишневецкого узнали бывшие казаки, что прежде жили на его землях. А уж эти-то какие с них клятвы не бери, растреплют всем всё за чаркой водки. Их из черкасов-то погнали поди за пьянку, на Сечи с этим строго, а вот у лисовчиков пей сколько влезет, лишь бы в седле сидеть мог да саблей махать.

— Надобно в таком разе, пан Станислав, ещё с парой отрядов снестись и вместе ударить, — настаивал Рогавский, понимая, что ротмистра уже не переубедить, так хотя бы подстраховаться стоит.

— Это верно, — согласился Чаплинский, хотя в уме прикидывал, что делить будущую прибыль придётся на приличное количество народу и она выходила уже не такой большой. Однако и дураком ротмистр не был, понимал, что без помощи ему не справиться. Одних драбантов у Вишневецкого почти столько же, сколько людей у Чаплинского, а уж в то, что они окажутся скверными рубаками он не верил. Вишневецкий не глупее других и плохих бойцов при себе держать не станет, а уж тем более не поедет с такими сопровождать войсковую казну. — Кто поблизости промышляет? — спросил он у Рогавского.

А у того, конечно, был готов ответ:

— Отряды молодого Мочарского, Русиновского и Клечковского, — выпалил он. — Я могу тут же отправить к ним людей, чтобы вели своих к той деревне.

— Пускай поспешают, — напутствовал его Чаплинский. — Вечно там Вишневецкий сидеть не будет, Буг не может вечно разливаться. Вернётся в русло, и князь поспешит за войском к Венгрову, а там нам его уже не достать, оттуда до Варшавы рукой подать.

Соваться на левый берег Буга никто из лисовчиков и не подумал бы — там уже слишком опасно, можно нарваться не только на арьергардные разъезды коронной армии, но и на частный отряд какого-нибудь местного магната. Те поднимали своих людей и гоняли по округе, как раз чтобы уберечь их от лисовчиков, о которых все были преотлично наслышаны.

* * *

Вишневецкий сделал долгую паузу, потягивая вино. Он хотел подогреть интерес короля к своему рассказу. Повествование выходило очень уж долгим, и король уже начинал скучать. Однако стоило князю прерваться, как Сигизмунд занервничал и успокоился только, когда тот продолжил. И всё же торопить Вишневецкого не стал — не пристало королю проявлять нетерпение в таких делах.

— Я несколько дней просидел в местечке Простыни, — сообщил он, — покуда Буг, который и вправду разбух от дождей так, что переправиться уже не было никакой возможности, не должен был вернуться в привычное русло. Посетил костёлы Святой Троицы и святой Анны, помолился о вашем, ваше величество, здравии и оставил богатый дар. Однако после пришлось прозябать в имении местного шляхтича, который и не знал куда меня девять. Хотел даже охоту затеять, да я запретил. В общем, лисовчики заставили себя ждать.

— Дисциплина им вообще не свойственна, — согласился король, — потому их командир так легко предал нас и переметнулся на сторону мятежников.

О том, что Лисовского с радостью нанял бы и сам, Сигизмунд предпочёл умолчать, да и без его слов Вишневецкий всё сам отлично понимал. Просто некоторые вещи вслух не произносят.

— Однако ожидание и скука моя воздались сторицей, — продолжил Вишневецкий, — потому что лисовчики, пускай и долго ждать их пришлось, явились, что называется, в силах тяжких.

В Простыни они влетели словно вихрь. Несколько десятков коней промчались — только грязь из-под копыт. Диким татарским свистом пугая обывателей, неслись лисовчики к имению пана Суходольского, местного старосты, где гостил уже который день князь Вишневецкий со своим отрядом и войсковой казной. Если кто попадался им на пути, тут же получал плетью, а то и саблей, никого щадить в коронных землях лисовчики не собирались. Не имели они такой привычки.

Городское именьице Суходольских в Простынях было невелико и, конечно, не укреплено. Отсюда далеко до Дикого Поля с его татарами и казаками, до Варшавы-то куда ближе. Порядку давно уж больше в Мазовецком воеводстве. Однако налетевших всадников встретил слитный залп из нескольких десятков мушкетов. Драбанты князя Вишневецкого были готовы к нападению врага. Вылетели из сёдел первые лисовчики, однако лихую атаку их это не остановило. В окна усадьбы, за которыми засели драбанты с мушкетами и аркебузами, полетели стрелы. Иные из лисовчиков обмотали их паклей и теперь поджигали по двое-трое от одного факела прежде чем выстрелить. Крыша усадьбы уже занялась в нескольких местах, однако вряд ли здание могло бы загореться. Ранней весной дожди шли день через день, и всё пропитала влага, так что жить огню оставалось недолго. И всё равно всадники пускали горящие стрелы, чтобы устрашить засевших внутри драбантов.

Под прикрытием обстрела из луков многие из лисовчиков ловко спешились, подъехав вплотную к усадьбе. Они отпускали коней, знали: никуда их скакуны не денутся, и тут же подбегали к окнам с саблями наголо. Усадьба Суходольского была одноэтажной, так что им ничего не грозило. А как только из окна высовывался мушкетный ствол, в оконный проём тут же тыкал саблей лисовчик, и редко клинок его не находил цель. Изнутри раздавался крик или сдавленный стон, а, бывало, лихой рубака успевал левой рукой выдернуть оружие и тут же, не целясь выстрелить обратно. Когда же удалось отогнать всех драбантов от окон, поближе к усадьбе подъехали сразу четверо ротмистров.

— Пан князь, — за всех разом держал слово Чаплинский, — ты ещё гостишь у Суходольских⁈ Коли так, выходи — у нас получше будет!

— Я откажусь! — раздался изнутри голос гетмана польного. — Мне и у Суходольских в гостях хорошо. Убирайтесь прочь пока целы!

— А ну как мы вас порохом угостим, князь! — выдал Чаплинский. — Как вы тогда запоёте?

— Прочь я сказал! — рявкнул в ответ Вишневецкий. — Иначе до вечерни головы ваши на пики насажу!

— Господь свидетель, мы хотели добром дело решить, — развернул коня Чаплинский, возвращаясь к остальным ротмистрам. — Рогавский, вели тащить порох. Сейчас мы этот орешек расколем.

Но прежде чем появился Рогавский с парой дюжих лисовчиков тащивший бочонок с порохом, в который уже заблаговременно загнали длинный фитиль, окна ближайших к усадьбе домов вспыхнули мушкетными залпами. Пули скосили всадников с убойной дистанции. А следом из боковых улочек вылетели скрывавшиеся до поры конные. Лихие налётчики лисовчики не стали обыскивать город: некогда. Чем и воспользовался Ломницкий со своей лёгкой хоругвью и разведчиками Ганского. Из пистолетов никто стрелять не стал, сразу ударили сабли — и пошла потеха!

Жестокая кавалерийская рубка на стиснутых городскими домами, амбарами и ригами[1] поместья Суходольских закипела кровью и сталью. Люди с остервенением рубили друг друга, не желая давать врагу пощады и не прося её. Лисовчиков ненавидели все в коронном войске: за убитых товарищей, за отнятый фураж и провиант, но чаще за страх, который они нагоняли даже на бывалых солдат, готовых сложить в бою голову за Отечество. Но в бою честном, а не в фуражирском рейде, когда по тебе лупят из засады, а после беспощадно добивают выживших. Сабли так и мелькали в воздухе, скакуны храпели и топтались на пятачке, как будто несколько десятков всадников сошлись в лихой конной дуэли, даже не думая разъезжаться. Часто убитым и раненым даже свалиться было просто некуда: так тесно стояли друг к другу противники, словно в строю, колено к колену. Мушкеты и пистолеты давно замолчали: тут и в своего попасть можно запросто, да и, пока выхватишь пистолет из ольстры, тебя три раза саблей полоснут или хуже того ткнут под рёбра, и поминай как звали.

Военная фортуна в тот день была на стороне Ломницкого, что и не удивительно. Лисовчики и командиры их особенно оказались не готовы к такой засаде. Поручик набрал из окрестной шляхты всех, у кого был мушкет или дробовик и рассадил по ближним к усадьбе Суходольских домам. Своих же людей вместе с разведчиками Ганского увёл подальше, чтобы ни в коем случае не попасться ворвавшимся в город лисовчикам на глаза. Иных из них упрятали по большим амбарам, конюшням и ригам. Порою, в двух шагах от коронных всадников, лисовчики творили грабёж и насилие, но как бы ни хотелось помочь невинным людям, страдающим от негодяев, без приказа никто и не дёрнулся. Но уж когда чистые серебряные трели боевого горна вывели сигнал «В атаку!» сразу после оглушительно залпа из мушкетов и дробовиков, тут уж шляхтичи отыгрались за всё!

— Вяжи их! — командовал Ломницкий. — Вяжи всех, кто саблю бросил!

— А с ранеными что? — спросил у него Ганский, клинок сабли его был до самой рукояти перепачкан в крови и с него свисали какие-то ошмётки плоти, но это ничуть не смущало бывалого разведчика. — Добивать?

— Вязать, — покачал головой милосердный Ломницкий. — Пускай их по приговору суда вешают или на кол сажают. Не стоит брать на душу лишний грех. В бою врага убить — то дело Господу угодное. Раненного же добить — уже убийство бессудное получается.

Не понравилось это Ганскому, однако поручика он не ослушался. Быть может, суд и казнь, и в самом деле, куда лучше нежели быстрая расправа. На колу они живо припомнят все свои бесчинства, и стократно им эта позорная казнь за всё отплатит.

— Вяжи! — поддержал Ганский поручика. — Вяжи их!

Так после жестокого боя в дворе усадьбы Суходольских перед гетманом польным стояло с десяток крепко побитых лисовчиков во главе с ротмистром Чаплинским. Тому не повезло как Русиновскому, который с несколькими верными людьми прорвался из окружения, порубив многих славных шляхтичей. Обошла его стороной и костлявая, дотянувшаяся до Яроша Клечковского. Тот в самом начале схлопотал пулю, но дрался, не обращая внимания на ранение, покуда не ослабел от потери крови. Рану перевязать некогда, да и некому. Ослабевшего его зарубил Ганский. Молодой Мочарский же стоял недалеко от Чаплинского. Чаплинский сошёлся в конце схватки с самим Ломницким, рубакой не просто отменным, но непревзойдённым фехтмейстером. Чаплинскому посчастливилось пережить их воистину рыцарский поединок, такой, о каких в романах только и прочтёшь, думая: нет, так в жизни не бывает. Ломницкий ударил его в лоб рукояткой сабли. Так близко находились они друг от друга, что на нормальный размах места не было. После этого мир для Чаплинского померк, очнулся он уже связанный в большом амбаре, куда отнесли всех, кому посчастливилось пережить схватку.

Теперь же он стоял перед гетманом польным и ждал его решения.

[1] Рига — хозяйственная постройка с печью для сушки и обмолота снопов зерновых культур

* * *

Король даже дыхание затаил во время окончания рассказа. Вишневецкий живописал всё в красках, потому что сам бы всему живым свидетелем. Конечно же, в конную рубку он не лез и с мушкетом у окна не стоял, однако когда непосредственная опасность миновала, подошёл поближе, чтобы видеть всё в деталях, и теперь рассказывал обо всём королю.

— И каково же было ваше решение? — поинтересовался Сигизмунд, когда Вишневецкий прервался, чтобы выпить ещё вина.

— А вот тут, ваше величество, — ответил Вишневецкий, — судить я оставляю вам. Потому что можно этих негодяев тут же повесить или же на колья насадить, чего все они заслуживают.

— Но можно и нечто иное сделать с ними, — высказался король, уже понимавший куда клонит Вишневецкий.

— Это и есть то малое войско, о котором я сказал вам в самом начале, ваше величество, — ответил князь. — Если у них нет Лисовского, то можно Чаплинского и его негодяев сделать как бы своими лисовчиками и напустить на литовские земли. Тогда всё там настолько запутается, что никто не будет понимать, кто друг, а кто враг. Шляхтичи запрутся в своих усадьба и застянках[1] и перестанут пускать к себе кого бы то ни было, даже если прежде они сочувствовали мятежу. Узнав же о бесчинствах наших лисовчиков, многие из мелкой шляхты и вовсе покинут войско бунтовщиков, чтобы навести дома порядок.

— Отлично придумано, — кивнул король. — Даю вам на то своё королевское позволение. Об ассигнованиях на это важное дело переговорите со Станиславским.

Вишневецкий поднялся из-за стола, понимая, что аудиенция окончена. Теперь ему предстояла куда более серьёзная беседа с Балтазаром Станиславским. Выбить из подскарбия великого коронного хотя бы грош будет очень тяжело, несмотря на королевское позволение. А снаряжать войско за свой кошт Вишневецкий не собирался: никакой прибыли от этого предприятия не получишь, а истощать собственную казну ещё сильнее у него не было ни малейшего желания.

[1] Застянок (от sciana, стена, межа, польск. zaścianek, белор. засценак) — вид сельского поселения в Великом княжестве Литовском и Русском, а впоследствии и в Российской империи, образовавшийся в результате волочной померы XVI века. Застенки также существовали в некоторых регионах Польши (в Полесье, на Волыни и прочих), в разных краях Руси назывались односелье, хутор, заимка, однодворок, одинокий посёлок на пустоши, вне общей крестьянской межи

Глава 16

Дела насущные

Вальный сейм великий Литовский. Так официально назвали это мероприятие. И даже для того, чтобы утвердить его, пришлось потратить несколько вечеров. Быть может, вопрос именования сейма, который позволит литовским магнатам покончить с Люблинской унией, и был важен, однако посвятить ему я лично много времени не мог. Как и остальные высокопоставленные заговорщики. Мы занимались вопросами войны в первую очередь, потому что важны для нас были именно они.

Сбор шляхетского ополчения, теперь уже никто не звал его на польский манер посполитым рушением, шёл медленно, и набирать удавалось куда меньше, нежели рассчитывали самые пессимистичные среди нас. Постоянные воззвания к мелкопоместной шляхте, которые писали не только Радзивиллы, но и Ходкевич на правах великого гетмана литовского, не давали особого эффекта. Конечно же, и Острожский не оставался в долгу, однако шляхтичи с его земель не верили в нашу победу и предпочитали оставаться дома или же вступать в коронную армию, чтобы не лишаться наделов и застянков. С богатых, далеко простирающихся владений князя пришли считанные десятки воинов, приведя с собой малые хоругви выбранцов, которые тут же сбивали в полки и принимались натаскивать бою на пиках или стрельбе из мушкетов и аркебуз.

Катастрофически не хватало артиллерии, а та, что была в нашем распоряжении не шла ни в какое сравнение с государевым нарядом, к которому я привык и какой помнил князь Скопин. Меня, да и остатки личности князя, очень сильно удивило, что в Речи Посполитой каждый, кто мог себе это позволить, имел собственную артиллерию, покупая пушки. Литейных заводов, чтобы самим их делать, магнаты не заводили, а вот приобретать орудия за границей через Пруссию, Курляндию и Семигалию им никто не мешал. Теперь вся она оказалась в нашем распоряжении, как и пушки со стен поддержавших мятеж литовских городов. Вот только последние мало годились для полевого сражения, лишь для осад, слишком тяжелые и громоздкие, да и снимать их со стен то ещё удовольствие. Конечно, когда возникла острая необходимость, как в битве при Гродно, их сумели снять достаточно быстро и установили на позициях вовремя, однако теперь, чтобы вернуть обратно на стены, пришлось очень много работать, и насколько мне известно, работы эти не завершены до сих пор. Поэтому обходились частными батареями магнатов, а этого оказалось очень мало, да и сами пушки очень уж разные оказались по качеству и калибру. И не было у меня такого толкового артиллериста как Григорий Волуев или Слава Паулинов, которому я мог бы поручить разобраться со всем этим нарядом. Поэтому на пушки я в грядущем сражении не особенно-то и рассчитывал. Поддержат нас — и слава Богу.

— У нас своих канониров и нет считай, — развёл руками Ходкевич, когда мы в очередной раз обсуждали проблемы артиллерии. — Всё на немцев полагаемся.

— А откуда им взяться? — усмехнулся Радзивилл-Сиротка. — Шляхтичи, даже самые бедные, этому учиться не желают, да и негде у нас. Не из холопов же готовить канониров.

Тут я снова вспомнил дворянина Волуева, который конному бою предпочитал именно пушечное дело, и отлично держал оборону в Царёвом Займище против многократно превосходившей его численно, да и качественно, что уж греха таить, армии Жолкевского. Под Смоленском и в Московском побоище он, командуя всем нарядом, не подвёл войско и показал себя с наилучшей стороны.

* * *

Ослабление власти Варшавы почувствовали и в Пруссии. Причём не только в Кенигсберге, но и в Бранденбурге. По дороге из Варшавы курфюрст Бранденбургский Иоганн Сигизмунд неожиданно отправился прямиком к Вильно, якобы с целью навестить родственницу свою, невесту князя Януша Радзивилла, чтобы разорвать их помолвку и забрать её у недостойного жениха. Но на самом деле всё обстояло несколько иначе.

— Я прибыл на сейм, — заявил курфюрст, которого представил мне князь Януш. — Ни о какой помолвке и речи теперь быть не может и не только потому, что ты, Иоганн, — мы говорили по-немецки и имена наши курфюрст произносил на этом же языке: тогда вообще так было принято, — поднял мятеж. Насколько я понимаю, тебя можно поздравить.

— Рано ещё, — отмахнулся польщённый осведомлённостью Иоганна Бранденбургского о его семейных делах князь Радзивилл. — Сколь раз уже доктора говорили, что будет радость в нашем доме, но нет, обходила стороной.

— Пускай Господь дарует вам сына, — пожелал курфюрст, — и не будет нужды в помолвке, о которой мы сговаривались с вами.

— Однако она дала вам славный повод приехать в Вильно, — заметил я.

Курфюрст глянул на меня с огромным удивлением. Так обычно и бывало, когда малознакомые люди понимали, что я хорошо говорю по-немецки, а значит понимаю всё, что они при мне говорят. Я этим уже не раз пользовался, частенько не раскрывая знания этого языка, но сейчас мне требовалось поговорить с курфюрстом и таиться я не собирался.

— Да, — кивнул быстро оправившийся от первого удивления Иоганн Сигизмунд, — повод весьма убедительный.

Вот только тёзка твой из Варшавы в него ни за что не поверит, однако и высказать ничего не сможет. Разрыв помолвки, которой пускай как будто и не было, между персонами вроде князя Радзивилла и курфюрста Бранденбургского, без личного визита обойтись никак не может. Иначе это уже прямое оскорбление, а возможно и повод к войне, а уж устроить лихой налёт на Прусское герцогство, куда пока не совались лисовчики и прочие примкнувшие к ним охотники из полунищей шляхты, можно устроить в любой момент. Желающие пограбить богатые земли его в очередь выстроятся как только услышат новость о таком рейде.

— И что же привело вас в Вильно на литовский сейм? — поинтересовался я, сделав акцент на слове литовский. Времени разводить политесы не было. Нужно решить ещё сотню дел, причём большую часть их надо было переделать ещё вчера.

— Справедливое замечание, великий князь, — обозначил меня ровней курфюрст, хотя почти уверен, признаёт он меня только на словах, — однако литовское дело может стать не столько литовским, сколько общим, если вы понимаете о чём я говорю.

— Как раз таки общему делу мы собираемся положить конец на сейме, — ответил я, — если вы понимаете о чём я говорю.

Намёк более чем прозрачный, ведь в Пруссии, регентом который был Иоганн Сигизмунд, как и его родное герцогство Бранденбургское, были вассалами Речи Посполитой и таким образом входили в то самое общее дело, которым руководили из Варшавы.

— Более чем отлично, великий князь, — кивнул Иоганн Сигизмунд. — На том же сейме я собираюсь объявить о разрыве ленной присяги по отношению к королю Сигизмунду Польскому и провозгласить свободу Бранденбурга и всей Пруссии.

— Не рановато ли? — покачал головой Сапега. — Ход конечно хорош, и он поможет нам во время сейма перетянуть на свою сторону сомневающихся и колеблющихся, однако всё же может сейчас оказаться не ко времени.

— Я согласен с канцлером, — добавил я. — И считаю открытое неповиновение и разрыв присяги преждевременными. Вас же, дорогой брат, — все правители братья, и я решил сделать ещё один шаг навстречу, проверить, ответит ли мне курфюрст Иоганн любезностью, — объявят изменником и лишат регентства в Пруссии. А вы уверены, что там найдётся достаточно ваших сторонников, чтобы удержать власть?

Формально правителем Прусского герцогства был невменяемый Альбрехт Второй, страдающий с детства слабоумием. За него правили те самые оберраты, которых уже поминали на наших советах. Иоганну Сигизмунду удалось добиться регентства над безумным правителем. Вот только все понимали, стоит ему объявить о независимости, он тут же лишится регентства, пускай и почти формального, ведь без разрешения из Варшавы даже приехать в Пруссию не имеет права.

— Неповиновение Польскому королевству, — заявил он, — позволит мне нанять несколько рот ландскнехтов и поможет навести порядок в Пруссии, чтобы стать вам верным союзником.

— Не успеете, — покачал головой несостоявшийся пока свояк курфюрста, князь Януш Радзивилл. — Оберраты тоже наймут людей, денег-то у них не меньше вашего, а то и побольше будет, и в Кенигсберге вас встретят и угостят так, что мало не покажется. Этак вы не только герцогом прусским не станете, но и Бранденбурга лишитесь. На него-то у Жигимонта Польского быстро найдётся наместник.

Курфюрст Иоганн сжал кулаки так, что костяшки пальцев побелели, однако возразить ему было нечего.

— Нужно умнее поступить, — предложил я, вспомнив уловку князя Дмитрия в Московском побоище. Политика такое дело, где учиться приходится у отпетых негодяев вроде царёва брата. — Наберите ландскнехтов и приведите их в Пруссию для защиты королевских земель. А уж как использовать наёмных солдат, вы знаете не хуже моего, брат мой.

— Но поверит ли мне наш брат Сигизмунд? — с сомнением и иронией в голосе, которую очень хорошо было слышно, когда он назвал короля польского нашим третьим братом, поинтересовался курфюрст Иоганн.

— А вот в этом я могу вам помочь, — усмехнулся я, и не поворачивая головы, бросил стоявшему как обычно справа от моего кресла командиру наёмников. — Капитан Аламар, арестуйте курфюрста и проводите его в выделенные ему покои. Не выпускать оттуда без моего приказа.

— Это — произвол! — выкрикнул тот, когда пара крепких ландскнехтов взяли его под руки повели прочь. — Произвол и насилие!

Под истошные крики курфюрста едва ли не волоком вытащили из большой залы виленской ратуши.

— Вы только что нажили себе смертельного врага, Михаил Васильич, — покачал головой Сапега. — Курфюрст самолюбив и не спустит вам такого оскорбления его личности.

— Он достаточно умный человек, — ответил я, — и когда пройдёт первый гнев, я сам с ним побеседую. Он всё поймёт.

Ну а пока мы возвращались к более насущным делам.

* * *

И если в военных вопросах все полагались на моё мнение и гетмана Ходкевича, а также в меньшей степени на Януша Радзивилла, который тоже имел кое-какой опыт, то в делах мирных порой споры шли жарче некуда. И главным вопросом был, конечно, принимать ли иные кандидатуры на выборы великого князя Литовского или же ограничиться мной одним. С одной стороны безальтернативные выборы не оставляли мне никаких шансов проиграть, если уж сейм соберётся, с другой же порождали множество проблем в виде обиженных родовитых господ вроде тех же Вишневецких, права которых на литовский престол были куда более обоснованными нежели мои. Вот только позволь мы выдвигать таких кандидатов, и завтра же в Вильно может заявиться кто-нибудь из тех самых Вишневецких или их ближайших родичей князей Збаражских, или вовсе Воронецких с Порыцкими, которые вели свой род от Корыбута Ольгердовича и были Гедиминовичами по прямой, а не женской, как я, линии. Конечно, на сейме это будет играть далеко не первую роль, однако аргумент против меня довольно весомый, ничего не скажешь. Кровь — не водица.

— Нельзя допускать на выборы тех, кто запятнал себя действиями против Литвы, — решительно заявил Януш Радзивилл. — Этим мы закроем дорогу Вишневецким.

— Лишь Константину, — возразил Ходкевич, — а Михаил ничем себя перед Литвой не запятнал.

— Тот лишь в сторону Валахии с Трансильванией смотрит, — отмахнулся князь Януш, — ему до Литвы и дела нет. Но есть ещё Вишневецкие, — добавил он. — Адам, который на сестре вашей, гетман, женат. Вот он уж точно может, прямо как курфюрст Иоганн к нам заявиться. Этак по-родственному.

Сыгравший не последнюю роль в деле с первым самозванцем Адам Вишневецкий, как и родственник его Михаил, ввязался в авантюру со вторым и даже был у того великим конюшим, покуда не вернулся домой от греха подальше. Вот только его вражда с Русским царством, длившаяся со времён царя Бориса, никакого отношения к Литве не имела, и значит он вполне мог претендовать на титул великого князя Литовского.

— Он самый серьёзный противник ваш, Михаил Васильич, — признал Сапега, — борьба с ним будет очень сложной. Адам Вишневецкий богатый магнат, и может купить себе много голосов. Его стоило бы переманить на нашу сторону, — осторожно заметил он.

— Я не стану якшаться с теми, кто за второго вора стоял, — покачал головой я, — и о том всем говорил прежде. Да и поздно уже, пан Лев, когда земли Вишневецких разоряют лисовчики и охотники из Литвы, да ещё и казаки вот-вот восстанут, если это, конечно, случится. Нет, пан Лев, Вишневецкие нам уже только враги, никак их в наш стан не перетянуть, даже если бы я хотел это сделать. А я, повторюсь снова, делать этого не желаю и не стану.

— Братья Збаражские вряд ли приедут, — заметил Острожский. — Они прочно с Короной повязаны и о литовской своей крови позабыли давно. Старший, наверное, уже каштелянство в Кракове получил. Он ведь давно хотел эту должность для себя и интриговал против меня в Варшаве. Другие же слишком мелкие птицы, чтобы на титул великого князя претендовать, не пойдёт за ними никто, и денег у всех этих Воронецких с Порыцкими не хватит, чтобы с нами потягаться.

— И как вы предлагаете бороться с Вишневецким? — поинтересовался у него я. — Одного мы на поле боя разбили, с другим так не получится.

— Он опаснее своего кузена, — заметил Сапега, — пускай и происходит из младшей ветви рода. Как видите, он не поспешил в Варшаву, решил, видимо, что и Константина королю довольно будет. Если сможет тот успеха добиться, так честь всему роду, а коли лоб расшибёт, как оно и вышло, так можно и на другой стороны сыграть.

— Весьма ценное замечание, пан канцлер, — кивнул я, — но оно нам никак не помогает.

— Тут только на Сагайдачного надеяться, — развёл руками тот. — Ежели вспыхнут владения Вишневецких в Малопольше, ему станет не до великокняжеской короны.

— На это надеяться не стоит, — развёл руками Ходкевич. — Черкасы, конечно, народ буйный и склонный бунтовать, однако и ненадёжный вместе с тем. Что на уме у того же Сагайдачного, никто не предскажет. Он может выслушать наших людей, а после головы их в Варшаву отправить, чтобы снова стать гетманом с позволения польского короля.

— До сих пор, — поддержал его Януш Радзивилл, — никаких вестей о бунте в черкасских землях нет.

Новости оттуда мы получали регулярно. Их несли казаки, решившие вступить в наше войско. Таких было не так чтобы много, однако тонкий ручеёк с тех земель не пересыхал никогда. Благодаря ему мы хотя и с известным опозданием, но были в курсе того, что творится на юго-восточной окраине Польского королевства.

— Раз на это надежды пока нет, — кивнул я, — либо она призрачна, то вопрос мой так и остался без ответа.

— Это будет битва политическая, Михаил Васильич, — развёл руками Сапега. — Такого в Московском царстве быть не может, там давно уже заведён порядок такой, что всякий борется за место поближе к царю. У нас же всё совсем иначе, как у romani[1] заведено, и ведётся часто борьба меж равными за то, кто станет среди них первым. Помните, Михаил Васильич, кровь Гедемина не даёт Вишневецкому никаких преимуществ перед вами. И права ваши на литовский великокняжеский стол точно такие же как у него. Давно уже не по крови, но по силе человека и его союзников счёт на сеймах идёт.

— А кто из магнатов литовских может выступить в его поддержку? — поинтересовался я, и тут же все взгляды упёрлись в Ходкевича.

К чести гетмана он выдержал их, не моргнув глазом, а потянув приличествующую паузу, ответил мне и сразу всем присутствующим.

— Пускай Адам Вишневецкий и женат на моей сестре, — произнёс он, — для меня это ничего не значит. Я отправил свою булаву Жигимонту Польскому и снова приму её лишь из рук великого князя литовского, выбранного сеймом, а не отправленного к нам из Варшавы.

— Так ведь Адам Вишневецкий, — возразил я, — может и свою игру вести, пожелав лично возглавить наше дело и приняв на себя великокняжеский венец.

— Род его разделён меж Польшей и Литвою, — тут же нашёлся Ходкевич, — и нет ему веры.

— Как и ваш, пан Ян Кароль, — глянул ему прямо в глаза Януш Радзивилл. — Ведь родной брат ваш, Александр, нынче отчаянно борется в Варшаве за королевское внимание, возжаждав получить булаву польного гетмана. Люди его, покинувшие вместе с ним Литву, на каждом углу в Варшаве кричат, что Александр-де разобьёт нас и вернёт Литву в материнское лоно Речи Посполитой. А вас, пан Ян Кароль, притащит королю на аркане вместе с нами всеми и бросит к подножию трона для суда.

— Вы знаете, пан Януш, — на сей раз отвечая Ходкевич побагровел, — что я со старшим братом своим давно не в ладах. В то время как Вишневецкие всегда выступали единым фронтом.

— Да уж, — усмехнулся, пойдя на попятную, Радзивилл. Наверное, понял, что перегнул палку, почти открыто засомневавшись в преданности Ходкевича, — с теми землями, какими владеют Вишневецкие, у них никогда не пойдёт спор о наследстве.

— Не время ссориться, панове, — оборвал их я, — словно бояре в царской думе. Мы сейчас должны единым фронтом выступить всюду: и на войне, и особенно на сейме. Как бы ни был богат Адам Вишневецкий, даже всех его денег не хватит, чтобы купить шляхту одному. Его капиталу не сравниться с нашим общим.

— Не так уж он и велик, — вмешался обычно молчавший подскарбий Волович. Старик присутствовал на большей части наших совещаний, однако предпочитал помалкивать, пока не доходило дело до его прямых обязанностей. А вот сейчас речь зашла как раз о деньгах, его, можно сказать, вотчине. — Я про наш общий капитал говорю, панове. Сейчас все дела в Литве ведутся только на частные деньги, включая великокняжеские, конечно. А вот казна давно пуста, потому что ни ломанного гроша мы не получаем. Земли не разорены, однако налоги и пошлины просто оседают в карманах шляхтичей-землевладельцев и тех магнатов, что не перешли на нашу сторону. Но как долго мы сможем за собственные деньги вести войну, я не могу сказать, ведь я всего лишь подскарбий великий литовский и распоряжаюсь одной лишь пустотой в казне великого княжества.

— И всё же, — гнул своё я, — Вишневецкому не привести с собой достаточно сторонников и не купить стольких, чтобы голоса их перевесили наши. На что он может надеяться? Ради чего явится в Вильно на сейм, если на победу ему рассчитывать нет смысла?

— Затянуть сейм, — ответил князь Януш Радзивилл. — Пока шляхта будет в Вильно бряцать саблями, мы не сможем нормально готовиться к грядущей войне. Вишневецкий потянет время, поиграет в democratia romana,[2] а после укатит себе обратно в Брагин, довольный проделанной работой.

— Он ведь даже за казну, которую мы опустошили, может затеять тяжбу, — снова вступил в разговор Волович, — ведь никто, кроме великого князя литовского, не имеет права брать оттуда деньги.

— Сейм в Люблине, — добавил, скорее всего для меня персонально, Сапега, — шёл почти полгода.

Мы таким количеством времени не располагали. Даже несколько недель промедления могли стоить нам всех начинаний. Поэтому мы так долго обсуждали, как же нам парировать угрозу, что несёт Адам Вишневецкий.

— У нас нет полугода, — напомнил я всем без особой нужды, — даже пары недель промедления нет, — озвучил я всем собственные мысли. — Что можем мы сделать, чтобы не допустить затягивания решения?

— Лишь одно может помочь нам, — заявил князь Януш Радзивилл, — военная угроза. Если явный враг подступит к нашим границам, мы вправе будем ограничить время сейма, чтобы осталось достаточно его, дабы успеть собирать шляхетское ополчение и выступить на врага. Если Адам Вишневецкий приедет не проводником польской воли, но как претендент на великокняжеский престол, он не сможет вопроспротивиться этому.

А вот на этот счёт у меня была одна весьма перспективная идея, и теперь самое время воплотить её в жизнь. Тем более, кое-кто уже загостился в Вильно, пора бы ему и домой возвращаться.

[1] Римлян (лат.)

[2] Римскую демократию (лат.)

* * *

Конечно же, курфюрста бранденбургского Иоганна Сигизмунда никто в подвале не держал. Он находился под арестом в выделенных ему комнатах виленского дворца. О том, что покидать их он не может, напоминал караул из молчаливых драбантов перед дверьми. Да и то, пожелай курфюрст прогуляться по городу, никто не стал бы ему препятствовать, всего лишь сопроводили бы его, да не дали наделать глупостей вроде попытки к бегству. Многочисленная свита и личная охрана немецкого князя находилась при нём, однако во время прогулок его неизменно сопровождали литовские драбанты — солдаты молчаливые, набранные из жмудинов,[1] которые и по-польски и литовски говорили с трудом, а уж немецкого и в помине не ведали, кроме пары-тройки особо забористых ругательств, которыми награждали их унтера.

— Долго ли ещё продлится моё заключение? — приветствовал меня вопросом Иоганн Сигизмунд. Называть меня князем или тем более своим братом он явно не собирался.

— Уверен, — усмехнулся я, — вы сбежите из-под замка сегодня же ночью. Конечно, никто не передаст вам напильник в хлебе или ещё чего-то в духе старинных романов. — Не знаю, был ли подобный штамп в тогдашней литературе, но почему-то захотелось ввернуть. — Однако, ручаюсь, вы покинете Вильно ещё до рассвета причём со всей своей свитой и драбантами. Если хотите, под видом погони, я приставлю к вам десяток шляхтичей, они проводят вас до границы.

— В этом нет необходимости, — отмахнулся понявший теперь всё курфюрст. — У меня достаточно людей, чтобы без приключений добраться из Варшавы в Вильно, дальше на запад, к прусской границе, всё спокойней.

Тут он был не прав. Однако спорить с курфюрстом я не стал. Решил, что выделю ему охрану под видом погони, пускай проводят до границы, хуже точно не будет. А заметит, так не велика беда — все мы тут пауки в банке, никто друг другу не доверяет и ждёт подвоха. Однако улыбаться и жать руки это совсем не мешает.

— Я не спрашиваю ради чего вы, великий князь, — теперь уже изволил снова признать меня Иоганн Сигизмунд, — затеяли весь этот спектакль с моим арестом. Теперь ясно, что у короля польского не будет лишних вопросов, когда я начну вербовать людей у себя в Бранденбурге, а после поведу через коронные земли в Пруссию. Однако вы могли бы и меня предупредить, что арест фикция и мне нужно только правильно сыграть свою роль.

— Вы бы ни за что не сыграли её настолько хорошо, дорогой брат, — честно ответил я, — а надо было, чтобы абсолютно все королевские шпионы и доносчики при моём дворе поверили в вашу искренность. В таких вопросах я не имею права рисковать, ведь на карту в этой игре поставлена свобода не только для Литвы, но и для Пруссии с Бранденбургом.

— Скрепя сердце, — мрачно произнёс курфюрст, — признаю вашу правоту, дорогой брат.

Видно было, что он не согласен со мной, пускай и признаёт логичность такого хода.

[1] Жемайты (жямайты, жмудь, жамойты, жмудины; жем. žemaitē, лит. žemaičiai) — этническая группа в составе литовцев в Западной Литве, население исторической области Жемайтия. В широком смысле все населяющие Жемайтское (Жмудское) староство Великого княжества Литовского

Глава 17

Еще один Вишневецкий

Ещё задолго до начала Великого сейма Литовского, перед самым оглашением, название решили поменять снова, я уже не помню в который раз, Вильно буквально заполонили толпы шляхтичей. Когда на совещаниях говорили, что они примутся ходить по улицам и бряцать саблями, я считал это фигурой речи, однако оказалось, именно этим большую часть времени шляхтичи и занимались. Они ходили от корчмы к корчме, пили там без меры, постоянно ссорились друг с другом, то и дело звеня саблями в укромных, и не особо, местах. Люди Иеронима Ходкевича, виленского каштеляна, просто с ног сбивались, пытаясь гасить хотя бы главные очаги конфликтов, не давая им разгореться настоящим пожаром. И это несмотря на то, что кативших в Вильно в каретах и колясках или же добирающихся конными шляхтичей, первым делом встречало весьма впечатляющее зрелище проходящих подготовку полков выбранецкой пехоты или пеших гайдуков. Магнаты же, не такие выдающиеся как Радзивиллы или Сапеги, однако достаточно влиятельные, чтобы голоса их много значили на грядущем сейме, как правило видели ровные шеренги рейтар и конных аркебузиров, которыми командовал пан Козиглова, поражающий не только своими габаритами, но и статями могучей литовской кобылы, на которой он обычно ездил. Иных же, из самых важных, на кого хотели произвести наилучшее впечатление, встречали отрабатывающие конные манёвры гусары нашей единственной хоругви. Даже невеликое число наших гусар производило впечатление.

Но никакая демонстрация силы не могла ничего поделать с буйным характером шляхтичей. Они только и делали, что надирались в корчмах и кабаках, прикидывая, кому бы выгоднее продать свой голос на сейме. Магнаты засылали к ним людей, поили до изумления, и частенько после такой попойки шляхтич оказывался на подворье, занимаемом в Вильно тем самым магнатом, на чьи деньги пил, и выйти оттуда уже не мог. Не пускали дюжие драбанты в воротах, а бывало он и сапог вместе с шапкой и саблей лишался, и не смел выйти даже в открытые ворота. Это ж какой позор и урон знаменитому шляхетскому гонору: пропить с себя всё до исподнего, даже саблю. Да не многие и рвались-то. На подворьях им наливали ту же водку или стоялый мёд, да и общество было не дурное. Вот и сидели да ждали, за кого кричать. Правда, бывало, не для одних только криков набирали такие вот натуральные ватаги, вроде разбойничьих. И дела они творили прямо-таки разбойные.

К примеру Пацы, прибывшие в Вильно едва ли не всем многочисленным семейством под предводительством сына предыдущего каштеляна виленского Петра Паца, набрали целую хоругвь бедной шляхты и, явно подзуживаемые каноником виленским Яном Пацем, натравили их на Московский двор. Не знаю уж, так они меня на вшивость проверить хотели или поглядеть какое решение приму, чего стою. За три дня до оглашения сейма, ранним утром меня разбудили громкие крики, слышимые, наверное, во всех комнатах большого дома. Я быстро велел одеваться и не отказался от поданной Зенбулатовым лёгкой кольчуги, которую скрыл под кафтаном, надетым поверх. К поясу подвесил ножны с лёгкой саблей, подарок царственного дядюшки: длинный кавалерийский палаш не слишком удобен, если дело дойдёт до пешей рубки. Тут сабля куда сподручней. Тем более, что несмотря на всю занятость, тренировок я не забрасывал и, хотя бы час в день, посвящал фехтованию с Зенбулатовым или с кем-то из более искушённых рубак, каких немало теперь было в моём окружении.

Вдоль забора Московского двора вышагивали несколько десятков шляхтичей, одетых прямо как на войну. Иные не скрывали кольчуг или панцирей под кунтушами, у других из-за пояса торчали пистолетные рукоятки, и все поголовно потрясали вынутыми из ножен саблями.

— Выходи! — раздавались в толпе крики. — Выходите, еретики! Выходите, схизматики московские! Нечего вам литовскую землю топтать! В сабли их! Ломай ворота! Тащи трут!

Я подошёл к забору. Крики по ту сторону как будто стихли: не заметить меня было сложно, голова моя, покрытая собольей шапкой, торчала выше не особо-то и высокой ограды Московского двора. Однако, когда меня узнали, все загомонили в два раза громче.

— Вот он! Московит! Лезет на литовский престол! — надрывались незваные гости. — Выходи к нам! Поглядим каков ты! Померяемся на саблях!

Я обернулся к Зенбулатову и так, чтобы слышал только он, что не легко было в общем гвалте, произнёс:

— Всем забить пищали дробью, — и добавил. — А после отворяйте ворота, и впустите их на двор.

— Зачем на двор? — в голосе крещёного татарина как всегда в минуту крайнего нервного напряжение прорезался акцент, хотя обычно он говорил правильно.

— Внутри, в тесноте двора, — объяснил я, — им сложнее будет действовать всем разом. А уж когда придётся свободное пространство выделять, так и подавно, жаться будут к стенам, забору и друг к другу, саблей не махнуть, даже если очень надо.

— Зачем пространство? — ещё сильнее удивился Зенбулатов, но тут же понял и уже хотел начать отговаривать меня, как я опередил его, взмахом руки велев молчать и делать, что сказано. Верному дворянину ничего не осталось кроме как повиноваться, несмотря на то, что он был со мной не согласен.

Дрожащие от страха дворовые открыли ворота, и толпа буквально хлынула через них, словно река в половодье. Правда, до меня не добрался ни один шляхтич: даже самые отчаянно смелые тормозили, видя нацеленные на них стволы пищалей.

— Я велел их дробью забить, — не слишком громко, так чтоб унять общий гомон, произнёс я, — после первого же выстрела многих посечёт.

— А второго мы тебе, пёс московский, сделать и не дадим! — раздался из толпы, заполнившей двор, наглый выкрик.

— И кто это гавкает⁈ — вспомнил я прямо к месту известный фильм. — Выходи со мной саблях потягаться!

— Много чести для тебя, пёс! — рассмеялся тот же человек.

— Да ты никак в штаны наклал! — в том же тоне ответил я. — Гавкать из-за спин легко, а с саблей выйти поджилки трясутся!

Тут на кричавшего посыпались насмешки со стороны стоявших рядом товарищей. Его толкали локтями, стараясь выпихнуть вперёд. Он упирался, наоборот, пытаясь снова скрыться за спинами. Началась возня и боевой дух шляхтичей пошатнулся. Они хохотали над опростоволосившимся крикуном, открыто звали его трусом и, вскоре, едва не за чуб выволокли-таки к крыльцу, где стоял я.

— И как же звать тебя, герой? — спросил я у толстого, явно неравнодушного к мёду и водке шляхтича, стоявшего передо мной.

— Зовусь я Онуфрием Загробой, — подбоченился тот, — шляхтич герба Вчеле. Слыхал о таком, московит?

Лицом к лицу он не уже не спешил звать меня псом, однако держался по-прежнему с наглецой. Да и что ему оставалось?

— Ты гляжу воин милосердный, — усмехнулся я, и меня поддержали смешки многих собравшихся шляхтичей, — раз щадишь меня и не желаешь скрестить со мной сабли.

— Не замараю я свою баторовку московитской кровью! — выпалил Загроба.

— Эй, — тут же донеслось из толпы, — а не ты ли, пан, клялся, что под Смоленском едва не по рукоятку залил ею клинок своей сабли.

— Там совсем другое дело было! — принялся отгавкиваться Загроба, однако в толпе слышны уже были не отдельные смешки, но прямо хохот. — Прав ты, московит, что боишься меня: на саблях со мной мало кто в Речи Посполитой поспорить может.

— Тогда давай стреляться, — предложил я, ошарашив не только незваных гостей, но и собственную охрану. — Слыхал, есть такой обычай в Европе, у вас, верно, он тоже заведён. Возьмём по пистолету, и кто кому пулю в лоб всадит, за тем и Господь. И саблю марать не придётся.

Понимая, что пойти на попятную уже не может, горластый пан Загроба огляделся, как будто ища возможность сбежать. Однако окружали его теперь лишь издевательские ухмылки, деваться ему было совсем уж некуда. Не принять моего вызова — навсегда похоронить свою шляхетскую честь. Такому, с позволения сказать рыцарю, все будут на спину плевать, и руки никто не подаст.

— Ну давай же, — подбоченился Загроба, — тащи пистолеты. Только пускай их сперва ксёндз окропит да молитву прочтёт. Знаю я вас, шельм, горазды колдовство на оружие наводить.

— Не только ксёндз, — тут же ответил я, — но и батюшка. Чтобы никакого волховства не было точно.

Будь мы в коронных землях, где католичество давно уже вытеснило православную веру, Загроба нашёлся бы, что ответить. Но здесь, в Литве, поостерёгся, мало ли среди шляхтичей, незваными пришедших на Московской двор, православных.

Пистолеты нашлись быстро, да и за ксендзом с батюшкой послали тут же, так что не прошло и получаса, как мы с Загробой встали к барьеру. Понятия не имею, как было принято стреляться в этом веке, да и принято ли вообще, однако остальные представление имели ещё меньше моего, поэтому я и распоряжался. Вспомнив из прошлой жизни все фильмы, где стрелялись на пистолетах, я велел воткнуть сабли между нами и отмерить от них по пять шагов, так, чтобы были хоть какие-то шансы попасть друг в друга.

— Выбери надёжного человек, пан, — обратился я к Загробе, и в ответ на его недоумённый взгляд пояснил. — Он команду даст, по которой стрелять будем.

Загроба махнул первому попавшемуся шляхтичу, и тот вышел, не без опаски встав между нами. Глянул на обоих, отошёл на пару шагов, чтобы не получить пулю от одного, а то и от обоих, и вскинул руку с саблей.

— Как опущу, панове, — обратился он к нам, — стреляйте.

Подержал её так недолго, давая нам обоим осознать сказанное, и рубанул воздух, будто голову чью-то снимал. При этом умудрился ещё и солнечного зайчика мне в глаза пустить. Наверное, лишь поэтому Загроба жив остался. Да ещё благодаря невероятно прочному лбу.

Два выстрела грянули почти одновременно. Я после смотрел, куда угодила пуля Загробы, он промазал на добрую ладонь, если не больше. Моя же рука была верна, несмотря на отразившееся в клинке солнце. Загроба рухнул как подкошенный, по лицу его полилась кровь.

Кто-то тут же подскочил к нему, раздались крики, что не навзничь упал, значит, ещё жив.

— Тащите в корчму, — говорил кто-то, — там его живо залатают.

Я кивнул Зенбулатову, и тот послушно расстался с парой монет, передав их доброхотам, что решили позаботиться о Загробе. Скрепя сердце, конечно, но снова не смел ослушаться моего приказа. Про себя прижимистый татарин, наверное, клянёт меня на чём свет стоит за расточительство, однако на людях противиться воле князя не посмел бы ни за что.

— Кто ещё желает сойтись со мной? — поинтересовался я у шляхтичей. — Или, быть может, скажете для чего вы пришли будить меня в такую рань своими криками?

Ответа толкового не было ни у кого. Наверное, тот же Загроба и смог бы хоть что-то сформулировать, однако без него у толпы не оказалось не то, что лидера, который смог бы их направить, но даже кликуши, что завёл бы всех, заставив делать то, зачем пришли. А так тишина и невнятное бурчание было мне ответом. После странной дуэли, после того как пощадил я своего оппонента, несмотря на его откровенно наглое поведение, запал у шляхтичей угас, а распалить его оказалось некому. И вот уже из задних рядов кое-кто начал потихоньку выбираться, чтобы покинуть Московский двор.

— Раз нечего вам мне сказать, — добавил я, — так и делать вам здесь нечего. Поорали, саблями побряцали, так и возвращайтесь по домам. Нечего вам на Московском дворе делать.

После этих слов шляхтичи и в самом деле потянулись к воротам. Сабли давно уже были в ножнах, и кричать да ногами топать никто не хотел. Однако пока за последним из них не закрылись ворота, мои люди не опустили забитых дробью пищалей.

Первым на меня напустился Сапега. Канцлер едва ли молнии очами не метал, хотя и держался как должно, говорил вежливо и со всем уважением. Однако, несмотря на вежливый тон его, казалось, что меня натурально отчитывают, как нашкодившего ученика. Князь Радзивилл-Сиротка недалеко ушёл от канцлера в этом деле, хотя и отдавал тому пальму первенства, лишь вставляя иногда в гневную речь Сапеги свои комментарии.

— Поймите, Михаил Васильич, — закончил свою тираду канцлер, — вы не dux militaris,[1] чтобы самому вести в атаку кавалерию или сходиться в поединке с врагом. Вы слишком важная persona для этого.

— Мало того, что урон чести был, — встрял Радзивилл, — когда вы приняли вызов какого-то мелкого шляхтича, так вы ещё и не саблей дело решили.

— Вот тут зря вы, Николай Николаевич, — возразил Сапега. — Решено было очень красиво, и славно, что череп у этого болтуна такой крепкий оказался. Правда, говорят, из-за раны у него глаз бельмом зарастёт, ну так поделом ему.

— Лучше бы у Паца, что это затеял, глаз бельмом зарос, — заметил я.

Мои люди прихватили пару шляхтичей, одетых поприличней да и самых трезвых к тому же, и притащили обратно на Московский двор. За рёбра никого подвешивать не пришлось, все они без всякого нажима сразу рассказали, кто стоит за происшествием. Правда, называли разных представителей семейства Пацев, однако фамилия всегда фигурировала одна и та же. Людей и правда пришло под стену Московского двора достаточно много, так что вербовать их могли от имени не одного из наших, как теперь выяснилось, если не врагов, то уж конкурентов точно.

— Сами Пацы на великокняжескую корону претендовать не станут, — поняв, что раскаяния от меня не добиться, решил перейти к делу Радзивилл, — а значит поддержат притязания Вишневецкого.

— Семейство их велико и богато, — согласился с ним Сапега, — но крови Гедемина или Корыбута в них нет. Их амбиции могут быть связаны только с вашим, Михаил Васильич, соперником.

Прежде Пацы держали строгий нейтралитет, не давали ни людей ни оружия, однако на сейм прибыли едва ли не в полном составе. До этой выходки нам оставалось лишь гадать, что у них на уме, но теперь они ясно показали на чьей стороне выступают.

— Значит, в скором времени ждём в гости Адама Вишневецкого, — кивнул я. — А вести из его земель есть?

— Увы, — развёл руками Сапега. — Казаки приносят новости, что всё неспокойно в Русском и Киевском воеводствах, что Сечь лихорадит, вот только это обычное состояние того края.

Надежды на черкасов у меня с каждым днём оставалось всё меньше.

[1] Здесь, военный вождь (лат.)

* * *

Адам Вишневецкий приехал в Вильно так, что сразу всем становилось ясно — князь едет. Ровня Радзивиллам, никак не меньше. Богатейший магнат с великой военной силой в руках. Он катил в роскошной карете, украшенной родовым гербом, окружённый свитой крылатых гусар. За каретой шагала целая хоругвь иноземной пехоты, скорее всего, немцев из Пруссии. А впереди скакали драбанты в ливреях, но каждый с боевой саблей на поясе, составляющие ещё одну хоругвь.

— Только пушек не хватает, — оценил я кортеж князя, глядя на него из окна готической башни ратуши, куда мы забрались, чтобы поглядеть на подъезжающего к городу Вишневецкого.

— Словно на войну снарядился, — кивнул Сапега. — Опасается, видимо, что во время сейма его могут попытаться арестовать. В Вильно у него сторонников нет: вот и взял с собой как можно больше солдат. Это не возбраняется.

— У нас людей всё равно больше, — заметил стоявший рядом с нами Кшиштоф Радзивилл. — Если надо будет, задавим эти его жалкие хоругви.

— Затевать свару нельзя, — покачал головой я. — Это подорвёт наш авторитет и ослабит позиции. Адама Вишневецкого побеждать нужно не саблей, но словом.

Сапега глянул на меня в очередной раз с удивлённым уважением: не ожидал подобных слов. Я был рад, что снова смог поставить его в тупик. Добавить уважения к себе со стороны этих пауков никогда лишним не будет.

Что же до авторитета в народе, то он падал с каждым днём. А всё потому, что в Литве объявились лисовчики. Видимо, своего полковника теперь слушались далеко не все лихие ребята, и пограничные деревни и даже шляхетские застянки, что если не поддерживали нас, то хотя бы давали нашим людям кров и еду, подверглись нападению ватаг, которые явно не были разбойниками с большой дороги. Слишком уж слаженно, по-военному, они действовали. Они не грабили, не угоняли скот и лошадей, брали лишь то, что могли унести в седле, остальное жгли. Людей рубили, но не гонялись за ними. Если кому дал Господь сбежать, тот оставался жив. Нападения эти, и особая их жестокость, отвращали от нас в первую тех, кто мог бы составить костяк шляхетского ополчения. Бедных дворян, живущих с малых наделов, желающих приумножить своё невеликое состояние за счёт военных трофеев. Все знали, что Лисовский и его лисовчики служат в литовской армии и разоряют только по приказу сверху. Теперь же вера в то, что мы можем удержать их в узде стремительно таяла с каждой разорённой деревенькой или сожжённым шляхетским застянком.

— С Вишневецким следует встретиться мне и князю Николаю, — предложил Ходкевич. — Какие-никакие, а мы с ним родня. Я через сестру свою Александру, а князь Николай через свою супругу Эльжбету. Седьмая вода на киселе, однако не совсем уж чужие друг другу люди, и можем, как вы, Михаил Васильич, выразились, этак по-родственному заглянуть в гости. Сейм на то и есть, чтобы встречаться и вести беседы.

— И о чём же вы, пан Ян Кароль, будете с ним вести беседу? — поинтересовался я.

— Хотя бы узнать серьёзность намерений, — честно ответил Ходкевич. — Если Вишневецкий попытается перетянуть меня на свою сторону, значит, и правда желает для себя великокняжеской короны. А может быть, что наш разговор будет политичным! — этот эвфемизм тут употребляли, чтобы заменить им куда менее благозвучное «ни о чём», а то и намерение в первую очередь потянуть время, чтобы не дать подготовить армию до весеннего похода короля Жигимонта.

В том, что такой поход будет, никто не сомневался. Глупо было.

— А отчего вы считаете, что он меня не станет на свою сторону перетягивать? — приподнял бровь в показном удивлении князь Сиротка. — Быть может, мы совсем уж седьмая вода, как вы верно подметили, и ветвь рода не та у Эльжбеты моей, однако как ни крути, а не совсем уж чужой человек. Отчего бы Вишневецкому не внести раскол ещё с моей скромной персоной?

— От того, что вы, Николай Николаевич, — честно ответил Ходкевич, — из Радзивиллов, пускай и Корыбута вы вместе с Трубами на воротах Несвижского замка повесили. А Радзивиллы всегда единым фронтом выступают. Раскол внести в ваши ряды это дело немыслимое. Вишневецкий, быть может, и амбициозный человек, но уж точно не дурак, чтобы думать будто сможет сделать это.

Тут князю Сиротке оставалось только признать правоту гетмана.

— Однако после вас, — добавил я, согласившись с правовой Ходкевича, — я тоже хотел бы поговорить с Вишневецким.

— Это разумно с одной стороны, — задумчиво произнёс Сапега, как будто бы говорил с самим собой, — узнать своего врага никогда лишним не будет. С другой же, он узнает из беседы с вами ничуть не меньше о вас, нежели вы о нём. Об этом стоит помнить.

— И всё же, Лев Иваныч, — гнул свою линию я, — выгода от такой беседы пересиливает опасность от того, что может узнать обо мне Вишневецкий.

Как это ни странно, Вишневецкий прислал мне приглашение с пышно разодетым драбантом. Тот вёл себя так, словно сам был по меньшей мере князем, на моих людей глядел свысока, явно не считая их ровней себе. Да и со мной сперва попытался, однако мне удалось быстро и жестко поставить его на место.

— Ясновельможный князь Адам Вишневецкий, герба Корыбут, — принялся говорить он, словно по бумажке читал, — изволит пригласить тебя к себе в дом, коий он имеет честь снимать в Вильно, завтра к первому часу пополудни.

Выслушав его, я никак не отреагировал на слова, делая вид, будто драбанта здесь вовсе нет. Я только закончил фехтовать на саблях с молодым Яном Ежи Радзивиллом, и мы оба приняли у слуг намоченные в тёплой воде полотенца, чтобы обтереть с лица пот.

— Как вы считаете, пан Ян, — обратился я к сыну князя Сиротки, с кем мы были считай ровесниками, — за наглость драбанту стоит дать сотню или две плетей?

— В драбантах у князей ходят обыкновенно шляхтичи, — ответил тот, — а их по закону без приговора суда плетьми пороть нельзя.

Уверен, большинство магнатов этим пренебрегают, однако вдаваться в тонкости местной юриспруденции я не стал.

— Тогда велю просто намять ему бока как следует, — пожал плечами я, продолжая показно не замечать посланника, — а ежели он за саблю схватится, так сам виноват. Порубят его мои люди на колбасу. Вон, извольте, мой татарин на него уже волком глядит, так и думает, куда бы ему клыки всадить поудобнее.

Драбант рядом с нами переминался с ноги на ногу, но никак не реагировал на мои слова.

— Уверен, пан Ян, — продолжил я, — обратившись ко мне, он пошёл против вежества, а как он должен был поступить? Я знаю московские обычаи, в литовских же пока не силён. Прежде со мной так не поступали.

— Он должен был представиться старшему из ваших людей, — объяснил мне Ян Ежи, — а после ждать вашего приглашения. Вы ведь вправе отказать ему и отправить обратно, не выслушав и писем не приняв. Правда, это будет настоящим оскорблением для приславшего, однако остаётся вашим правом и законов вежества, принятых в обществе, не нарушит.

— Быть может, лучше по-татарски отослать обратно его голову, — предложил я, как будто размышляя, — а в мёртвые уста вложить ответ? Так, говорят, Тамерлан поступать любил, когда к нему присылали гонцов, не знающих приличий.

Мне показалось, я услышал, как драбант громко сглотнул. От московитского князя он, наверное, ожидал любой жестокости, в том числе и выполнения угрозы вернуть его голову князю Вишневецкому с ответом в зубах. Чего только про нас не напридумывают, ей-богу. Всю историю про Тамерлана и отрубленную голову я придумал только что, однако уверен, в неё поверил не только заносчивый драбант, но и молодой Ян Ежи Радзивилл.

— Однако если гонец вовремя опомнится и вспомнит-таки о правилах хорошего тона, — продолжил я, — то у него есть все шансы не только пережить этот день, но и вернуться к своему пану с ответом.

Тут драбант обернулся к Зенбулатову, который хищно скалился на него, и проявив чудеса выдержки повторил всё, что сказал мне, только куда более вежливым тоном. Конечно же, не забыл, что приглашают князя московского Михала Скопина-Шуйского, а вот о том, к которому часу и когда ждёт меня Вишневецкий, говорить не стал. Зенбулатов бодро сообщил мне о гонце от князя Вишневецкого, и я ответил, чтобы того привели через час. И это я ещё недолго его мариновал, как подсказала мне память князя Скопина.

Когда я принял драбанта в своих покоях Московского двора, тот говорил намного уважительнее. Наверное, ему хорошенько в душу запали мои слова насчёт отрубленной головы и бумаги с ответом во рту.

— Я пришлю ответ князю со своим человеком, — выслушав драбанта, заявил я и жестом отпустил его.

Однако задерживаться не собирался, и велел Зенбулатову ехать на следующий день.

— Со всем вежеством, — без особой надобности напомнил ему я, — сообщишь, что могу встретиться с князем завтра в то время, что он предложит.

Сильно затягивать визит нет смысла. До начала сейма осталось не так уж много времени, а после у нас не будет возможности приватно общаться, потому что каждое наше слово будут подхватывать и толковать сотни человек. И толковать, само собой, превратно, а слышать лишь то, что хотят услышать, пропуская мимо ушей остальное.

Вернулся Зенбулатов быстро, его мариновать в сенях не стали. Видимо, князь Вишневецкий понимал то же, что и я, и сообщил, что ждёт меня завтра в то время, что я сочту уместным.

* * *

Оделся я для такого важного мероприятия натурально литовским магнатом. От Сапеги или Януша Радзивилла не отличишь, особенно теперь, когда усы отросли, и я подумывал не отпустить ещё к ним бороду, однако пока не решился на такой шаг. Быть может, она и добавит мне солидности, однако что-то из прошлой жизни, когда я гладко брился, как и князь Скопин, противилось и пересилить себя я не мог. Да и не хотел особо, если как на духу говорить. Надел я длиннополый кафтан, а поверх него не польский кунтуш, но опашень, шитый золотом ещё из Москвы привезённый. Шапка на собольем меху как нельзя кстати пришлась, на улице ещё холодновато было. К поясу прицепил царёв подарок, хотя вряд ли оружие мне понадобится, но без него даже на улицу выйти невместно будет. Поверх опашня накинул шубу, не для тепла, в ней нужды не было, а чтобы подчеркнуть лишний раз — князь едет. Ехать пришлось в коляске, не в санях, потому что снег давно уже растаял, а верхом передвигаться было нельзя: несообразно это моему статусу. В Москве я был в первую очередь воеводой, здесь же я князь, который на великокняжеский стол претендует, нельзя уже верхом ездить, словно простой шляхтич.

Ехать оказалось недалеко, я едва успел поудобнее устроиться в коляске, как уже пришлось выбираться. Конечно же, князь Вишневецкий не встречал меня на пороге обнесённого невысокой стеной имения, где он проживал. Встретили меня пара дюжих драбантов в знакомых ливреях, в такой же щеголял и тот заносчивый, с которого пришлось спесь сбивать. Они опирались на длинные рукояти бердышей, почти таких же как у московских стрельцов, и умудрились каким-то образом отворить ворота усадьбы, не отпустив ратовища. Вот что значит выучка. Интересно, они и в бою так же хороши, как в парадной службе? Надо бы не забыть поинтересоваться у Вишневецкого.

На дворе меня приветствовал богато одетый шляхтич, видимо, выполнявший ту же роль, что Зенбулатов при мне. Он поклонился мне, без подобострастия, однако со всем вежеством, и пригласил пройти в дом. Я сбросил шубу на руки слугам, стоявшим на пороге двухэтажного дома в немецком стиле, который как-то не вязался с деревянной оградой и длинной галереей-гульбищем со спуском в двор. Всюду в Литве видна была такая вот эклектика, крутая смесь запада с востоком.

Меня проводили в столовый покой, где уже ждал мой главный конкурент на выборах великого князя литовского, Адам Вишневецкий, князь герба Корыбут. Прямой потомок Витовта и Гедемина. Родич Константина Вишневецкого, битого нами под Гродно.

Честно говоря, я представлял себе Вишневецкого этаким седым львом с длинными усами и прямо-таки львиной шевелюрой. В общем, испорчен был польским фильмом с Домогаровым в роли Богуна. Однако передо мной предстал не юный, но ещё и не старый ещё человек с подбритыми по моде висками и седым чубом, одетый в польский костюм, расшитый золотом ничуть не хуже моего.

Когда я вошёл после обязательного доклада старшего драбанта, встречавшего меня во дворе, князь Вишневецкий поднялся и сам пригласил меня к столу.

— Гость в дом — Бог в дом, — приветствовал он меня. — Время обеденное, так отведаем чего Господь послал к столу, а после уже и о делах поговорим.

Отказываться я, конечно же, не стал и уселся за стол напротив князя.

Стол Господь послал князю весьма богатый, и пускай не был я голоден, однако не стал себе ни в чём отказывать и наелся досыта. Да и выпили вина мы не так уж мало, Вишневецкий то и дело поднимал чарку, а после мне нужно было говорить ответный тост. Поэтому и поесть решил как следует, чтобы хмель не так в голову бил. На мёд мы не перешли, пили хорошее вино, к которому я не привык, но всё же допьяна меня напоить перед разговором Вишневецкому не удалось. Крепок был телом князь Скопин да и к вину непривычен, отчего хмелел я не так быстро.

Ну а когда уселись мы, распустив пояса, между нами стояла лишь небольшая сулея[1] с венгерским вином.

— Отменное токайское, пан Михал, — как ровня мы с князем звали друг друга по именам. — Ещё баториев подарок моему отцу, король Стефан его весьма ценил.

— А брат его двоюродный служил Грозному, — напомнил я, воспользовавшись весьма вовремя подсказавшей мне этот факт памятью князя Скопина.

— И куда это его привело? — пожал плечами ничуть не обескураженный князь. — Батюшка мой умер в достатке и почёте, а Байда повешен был турками за ребро и три дня мучился прежде чем ему даровали милость да застрелили из луков султанские янычары.

— Говорят, не милость то была, — напомнил ему я, — но страх, как хулил их веру князь Байда, что султан велел застрелить его из луков, потому как не больше слышать таких слов. Умер он может и не в достатке, но зато смертью мученика Себастьяна, весьма чтимого святого.

— Ваша правда, — кивнул князь, и перевёл разговор в иное русло. — Однако не о славных предках я пригласил вас поговорить, пан Михал.

— А о чём же, пан Адам? — поинтересовался я. — Понимаю я, вас более тревожат дела насущные, нежели прошлые, так скажите, для чего позвали вы меня к себе приватно, накануне сейма, где решится судьба всей Литвы.

— Судьба Литвы решится не на сейме, — усмехнулся моей наивности Вишневецкий, — но на ратном поле, и я бы хотел этого не допустить. Ибо как прежде было, так и остаться должно, потому как сила двух народов Речи Посполитой в единстве. Лишь вместе, плечом к плечу сможет Отчизна моя противостоять врагам, что напирают на неё со всех сторон.

— О каком единстве вы говорите, пан Адам? — удивился я. — Единстве для Литвы, которая лишилась земель, шляхты, видных магнатов, что предпочли стать коронными дворянами, нежели оставаться литовскими. — Тут я прямо намекал на Вишневецких, хотя и поддержавший нас князь Острожский был из такого же рода. — Единстве народа, чей уклад старательно уничтожают год за годом, заставляя забыть своё прошлое, без которого нет у него никакого будущего. Я русский, не литвин, не жмудин, однако даже пожив здесь без году неделю вижу, как литовский народ превращают в поляков. Assimilatio — вот что это такое.

— Assimilatio, говорите вы, пан Михал, — покачал головой Вишневецкий, — unitas,[2] отвечу я вам. Unus populus, unus rex, una fides,[3] вот какой девиз должен быть у Речи Посполитой, ибо се и есть суть res publica. Вот чего добивается и наш добрый rex Sigismundus Tertius. Но происходящее в Литве расшатывает, и без того носимую волнами, лодку моей Отчизны.

Он снова подчеркнул, что это его Родина, никак не моя. И с этим было не поспорить.

Вот только девиз, им провозглашённый, несмотря на то, что я не очень хорошо знаю латынь и память князя Скопина мне тут помочь не могла, показался мне удивительно знакомым. В нём только короля на вождя-фюрера заменить надо, и будет один в один.

— Стало быть, вы, пан Адам, в выборах участия принимать не станете, — предположил я, — дабы не раскачивать лодку ещё сильнее.

— Отнюдь, — снова покачал головой князь, — именно победы я и добиваюсь, дабы остановить то, что началось. Не только мятеж прекратить, но и погасить реакцию короля в виде его универсалов. Вернуть status quo, каким он был до начала мятежа.

— Пойдёт ли на это Жигимонт? — поинтересовался я. — Ведь, наверное, в Варшаве уже всю Литву перекроили на новый лад и готовы раздавать имения и староства за счёт конфискованных земель.

— Так я не против конфискаций земель Радзвиллов и Сапег, — рассмеялся Вишневецкий, — пускай их хоть Пруссии отдают. Вишневецкие от этого не обеднеют, да и прихватить себе тоже сумеем кое-чего. Думая о благе Отчизны, я и о своём не забываю. А ещё одно кровопускание пойдёт Литве только на пользу, хотя бы и потому, что сохранит её, даже в уменьшившихся пределах, но не сделает, как желает того король Сигизмунд, Новой Польшей. Магнаты-смутьяны будут подвергнуты пожизненной банниции, а простых шляхтичей, что не участвовали в мятеже активно, и вовсе transeat calix iste[4], и меч карающий королевского правосудия не коснётся их голов. В конце концов, отважная шляхта нужна будет королю в грядущем походе на Москву.

— И деньги, полученные с реквизиций, — понимающе кивнул я, — пойдут на оплату той самой шляхте и наёмникам для этого похода.

— Совершенно верно, — кивнул в ответ Вишневецкий.

— И Литва окажется обезглавлена, — добавил я, — лишена многих выдающихся родов, которым не возродиться после такого. По крайней мере, в прежней силе. Как только падут разом Острожские, Радзивиллы и Сапега, сила останется только у Вишневецких да ещё Пацев.

Вишневецкий промолчал, нечего было ему добавить к моим словам.

— К слову сказать, — заявил я, — Пацы уже попробовали меня на зуб, и я оказался для них слишком крепким орешком.

— Что верно, то верно, — с улыбкой согласился Вишневецкий. — Жаль того толстяка, он выжил, но теперь красуется дырой во лбу, а глаз у него зарастает бельмом. Но пьёт, говорят, уже весьма бойко и рассказывает такое, что диву даёшься. Что же до Пацев, действий их я не одобряю. Слишком прямолинейно. У них не хватит денег, чтобы набрать достаточно шляхты и перебить голосование на сейме. И скажите, пан Михал, вам ведь товарищи по заговору и бунту предлагали прислать такую же делегацию к подворью, где живут Пацы.

— Мы обсудили такую возможность, — не стал отрицать я, — однако решили так не поступать, ибо решить вопрос с Пацами это не сможет, а потому не стоит и тратить деньги на пустую демонстрацию.

— Демонстрации — это то, что у вас отлично получается, — рассмеялся Вишневецкий. — Меня весьма впечатлили гусары, да и пехота хороша.

Конечно же, перед кортежем князя проходили показательные выступления наших лучших хоругвей. Они никого бы не оставили равнодушным.

— А ваше приглашение и наглый драбант, которого вы прислали ко мне, что это? — поинтересовался я. — Не такая же демонстрация, как пацевы шляхтичи, орущие под окнами.

— Драбант мой уже получил плетей, — отмахнулся князь, — и теперь отлёживается после заслуженного наказания. Он вас больше не побеспокоит, пан Михал.

— Ну а что насчёт приглашения? — не дал я увести себя в сторону.

Школу разговоров я прошёл хорошую. И князь Скопин при московском дворе, и сам я после этого, особенно здесь, в Литве, где учителями моими были такие выдающиеся люди, как Лев Сапега и князь Радзивилл-Сиротка.

— Я честно рассказал вам, пан Михал, свои цели на грядущем сейме, — ответил Вишневецкий, — ничего не утаил. И хотел бы получить в ответ такую же откровенность. Что вам, русскому, до Литвы? Вы изгнанник, лишённый всего, даже собственной семьи, поднялись весьма высоко, однако и падать с таких высот очень больно, можно и голову расшибить. Вы — талантливый полководец и отличный воевода, но править людьми, это вовсе не то же самое, что вести их за собой на битву. Даже если станете великим князем, что вполне возможно, на троне вам не удержаться.

— Покуда я уравновешиваю собой Радзивиллов, Сапегу и Острожских, — покачал головой я, — беречь они будут меня как зеницу ока. Не станет меня, рухнет их власть в Литве — передерутся, и королю легко будет передавить их поодиночке. Не Ходкевича же им на трон сажать.

— Родом гетман не вышел, — согласился Вишневецкий, — чтобы великокняжеский стол получить, это верно. Однако же вы, как я погляжу, поднаторели в политике, пан Михал, и всё же правителем это вас не делает. Свита будет играть вами, покуда не найдёт кандидатуру получше или просто не сторгуется с Сигизмундом на лучших условиях, добавив от себя и вашу голову. Вы ведь знаете, какую ненависть к вам лично испытывает наш добрый король.

— Уж могу себе представить, — усмехнулся я, — после стольких поражений, полученных от меня. И всё же не соглашусь с вами, пан Адам, мне есть дело до Литвы. Ибо покуда я жив и хоть что-то значу здесь, не будет войны между нею и Москвою, а значит и Польша не посмеет напасть, потому что тут же получит удар со стороны литовских земель.

— Значит, не изгнанник, но дружественный правитель, — согласился Вишневецкий, — в это я могу поверить. Что ж, я благодарен вам, пан Михал, за откровенность, которой вы ответили на мою. Однако позвольте заметить вам, Литва никогда не примет великого князя, что был воеводой у московского царя.

— А великого князя, который был конюшим у вора, выдававшего себя за московского царя, примет? — с тем же безмятежным выражением лица, что и прежде поинтересовался я.

Кажется, вопрос мой потребовал от Вишневецкого всей его выдержки, чтобы не схватиться за усыпанную драгоценными каменьями рукоять сабли.

— Мы сажали на ваш трон одного за царька за другим, — в голосе его теперь слышен был ледяной гнев, — и нового посадить сумеем, коли пожелаем того.

— Вот и царь московский, — ответил я ему, не меняя тона, — сажает на литовский великокняжеский престол кого пожелает. Так чем же мы хуже?

Кажется, князь только что зубами не скрипел. Весь лоск слетел с него, и я видел перед собой его истинное лицо. Лицо моего врага, непримиримого и жестокого, с кем не может быть никаких переговоров, либо он, либо я.

— Вы понимаете, что вам вместе с Пацами и прочими союзниками не тягаться со мной и мятежными магнатами на сейме, — продолжил я. — Денег и сил не хватит. Вы хотите лишь выиграть время, дать королю подготовиться к войне. Все ваши слова про status quo — ерунда, сотрясение воздуха, не более того. Правда лишь в том, что вы желаете падения Радзивиллов, Сапеги и Острожского, чтобы заполучить хоть бы немного от их богатейших земель, приумножив силу своего рода. Понятно и похвально, что уж говорить, пан Адам, вот только об Отчизне вы не думаете вовсе, и всё, что говорите о благе её, ложь. Я, русский воевода, и то больше думаю о Литве, нежели вы, князь герба Корыбут, наследник Витовта и Гедемина.

Выслушав меня Вишневецкий побелел от гнева, однако руку от сабли удержал. Негоже на гостя, которого в свой дом позвал, нападать, против законов гостеприимства это. Выгнать, пожалуйста, но первым в драку кидаться, этого уже не поймут. Сам ведь сказал, гость в дом, Бог в дом, а на Господа саблю не поднимают.

— Теперь же покину я ваш дом, пан Адам, — закончил я, видя, что ничего говорить Вишневецкий не собирается, — потому как невместно мне, князю из Рюриковичей, за одним столом с конюшим воровского царька так долго сидеть. Свою честь вы, пан Адам, в Орле растоптали, приняв сей чин из рук вора, я же свою марать и дальше не желаю. Доброго вам здравия.

Я встал, поклонился ему как равному, и не дожидаясь, когда он поднимется, чтобы проводить меня, покинул столовый покой и усадьбу, что занимал князь Вишневецкий в Вильно.

[1] Сулея — плоская склянка, бутыль с широким горлом (преимущественно для вина и иных алкогольных напитков)

[2] Единство (лат.)

[3] Один народ, один король, одна вера

[4] Минует чаша сия (лат.)

Глава 18

Сечевые страсти

Отсутствие вестей с Сечи и восточных окраин Речи Посполитой, что много позже назовут Украиной, совершенно не значило, что дело, порученное черкасам кошевого атамана Евгения Шелобода, было провалено, или они вовсе не стали за него браться, решив остаться вольными людьми на Сечи. Гетман Ходкевич знал, кому можно поручить такое, и потому был уверен в этих разгульных, несдержанных на слово любителях выпить и дать кому-нибудь в лоб саблей.

Они сумели благополучно добраться до Кульчиц, где засел с оставшимися верными ему казаками смещённый гетман Пётр Сагайдачный, и сейчас пили с ним и его людьми просто до положения риз. Село Кульчицы, родина Сагайдачного, принадлежало роду шляхтичей Кульчицких-Шелестовичей, да только сейчас никто из них там появляться не рисковал. Опальный гетман считал село своей вотчиной и никого бы из прежних хозяев там бы не потерпел. Будь власть Речи Посполитой в том краю посильней, на него нашли бы управу. Да только законной власти здесь, считай, и не было. У кого больше сабель — тот и власть. А тягаться в этом с Сагайдачным Кульчицкие-Шелестовичи уж точно могли. Поднимать же против него всю окрестную шляхту, чтобы выкинуть наглого казака из села, тоже не решались. Слишком уж популярен в округе был Сагайдачный, потому как слыл он удачливым атаманом да ещё и обид не прощал. А ну как всё обернётся в его пользу, и снова станет он гетманом реестрового казачества, да и примется поминать всем обиды, старые и свежие без разбору. Вот и сидели себе тихо Кульчицкие-Шелестовичи по застянкам и носа в родные Кульчицы не совали. А там, в их прежнем имении, пил с тоски отставной гетман. Да пил так, что дым коромыслом.

И разговоры под водку, или как её звали в том краю горелку, шли такие, что окажись рядом кто более-менее верный короне польской, всех бы завтра же потащили даже не в суд, а прямиком на виселицу. Крамольные, одним словом, разговоры вёл опальный гетман Пётр Сагайдачный с посланником из Литвы.

— Так ты тут толкуешь, Шелобод, — в очередной раз с напором повторял Сагайдачный, — что будет от нашего бунта толк. А какой толк для нас? Чего мы получим, коли поднимемся противу ляха?

— А того, — повторял ему ещё более неприятным чем обычно от пьянства голосом кошевой, — что коли не подняться сейчас, так после нас тут всех передавят. Реестр сократили, черкасы на Сечи ропщут, потому как не могут пойти ни на турчина, ни на московита, ни на ляха. Сидят там, прогуливают последнее. Скольких там уже к пушкам за то, что всё пропили приковали? Говорят, в день по пятеро человек в цепи за то забивают. А кому с того раздолье? Только корчмарям, чтоб их души черти забрали!

— Ты мою-то душу не рви, — рванул на груди вместо души чиненную-перечиненную рубаху Сагайдачный, — сам знаю, что творится нынче на Сечи. Да только сами черкасы меня оттуда погнали, орали дурнем: «Не желаем тебя! Уходи Конашевич! Не люб ты нам!» Вот и доорались, пущай расхлёбывают полной ложкой.

Этот разговор шёл по кругу не первый и не десятый раз. На все аргументы Шелобода у Сагайдачного был ответ. Однако опытный кошевой знал, раз опальный гетман не гонит их, раз кормит со своего стола, поит отменной горелкой, значит, хочет он, чтобы убедили его. Вот только подобрать нужные слова, ключик к душе бывалого черкаса, у Шелобода никак не выходило.

Поэтому взял он в тот вечер с собой в бывшую усадьбу Кульчицких-Шелестовичей старого обозного своего коша Олега Арапова, а с ним самого лихого рубаку среди своих людей Александра Гордиенко, которого все просто Гордеем звали. Наверное, во всём коше один только Шелобод и знал, как по-настоящему зовут Гордея.

— А вот ты, Петро, — как старший годами и уважаемый человек на Сечи, да и не только, Арапов звал опального гетмана по имени, — сам рассуди. Лях отовсюду черкаса жмёт. Не даёт воли, душит наши исконные черкасские вольности. Сейчас супротив ляха литва поднялась, коли мы с нею пойдём, то будет у нас тут своя земля, русская, и Киев, как прежде, столицей её станет. Вот что черкасы получат, коли будет нам удача. Лях нынче слаб. Под Москвой его крепко побили, а допрежь того мы из-под Смоленска ушли и урону не понесли никакого. Ляху в Литве нос расквасили после, да так, что до сих пор хлебает юшку. Нынче королю не до наших земель, нет у него сил на нас кварцяное войско посылать, а Вишневецкие глядят на Литву. Адам, говорят, и вовсе на сейм в Вильно укатил. Константин тут набирает людей для новой войны в Литве, да только берёт больше шляхту с иноземцами, казакам же от ворот поворот. Ненадёжны, мол, мы, сам ведь ведаешь, поди, а, Петро Кононович?

— Ведаю, Арапыч, ведаю, — мрачно кивал, купая в горелке длинный ус, — как же не ведать, когда сам до него людей засылал и получил ответ такой, что хоть за саблю берись.

— А ты и берись, Пётр Кононович, — вступил удалец Гордей, — чего не взяться-то, коли она сама в руки просится?

— Вот ты и берись, коли такой дерзкий, — осадил его Сагайдачный. — Тебе всё просто: саблю вынул, рубанул, махнул горелки — и вся жизнь.

— Так и что в том дурного? — развёл руками Гордей. — Чем такая жизнь не хороша?

— А тем… Вот потому ты и не кошевой, и не обозный, и не есаул даже, при всей своей удали, — бросил ему в лицо гетман. — Люди идут за теми, кто об них думает в первую голову. Вот то-то, — погрозил он пальцем Гордею, но тот и не обиделся, потому что не любил держать за пазухой камней, такой уж был человек. — Ты, Арапыч, — обернулся к седоусому обозному гетман, — верно всё говоришь, да только… А ну как не будет с нами удачи, тогда как?

— Да как сейчас, — показал в ухмылке крупные, жёлтые как у коня зубы Арапов, — хуже уж куда? Похолопить нас ляхи не сумеют, покуда есть у нас сабли да самопалы. Реестр ещё сократят, так и плевать. — Он смачно отхаркнулся и плюнул на пол. — Вот так! Нету у короля польского денег в казне, вот что я мыслю, потому как и реестровым-то уже сколь времени не плачено? Так и толку в том реестре, коли денег нет?

Сагайдачный молчал, нечего ему было возразить на эти слова.

— А ты, Петро Кононович, другое ещё подумай, — продолжал Арапов, — коли задавит сейчас лях литву, коли после Москву на колени поставит, за кем следующий черёд? Раздаст он наши земли магнатам, а нам останется как при князе Байде одна только Сечь на Хортице. И что же тогда? Либо ляхам в самые ножки кланяться да целовать их жёлтые сапоги, либо уже турчинам да татарам продаваться и веру их поганую принимать. Авось запишет нас султан в янычары.

— Да ты думай, что говоришь, Арапыч! — вспылил Сагайдачный.

Он вскочил на ноги, которые держали его крепко, несмотря на то, что горелки было им выпито немало. Пудовый кулак сомкнулся на рукоятке сабли.

— А ты на меня очами не зыркай, гетман, — и не пошевелился старый обозный Арапов, — пуганый я, да такими, что не тебе, прости уж, Петро Кононович, чета. И за ребро меня вешали, и клещами рвали, и на дыбе пытали. Что мне твой взгляд огненный? Ты лучше сядь, выпей с нами ещё горелки да сам рассуди, где я не прав. И сдаётся мне, Петро Кононович, что вскочил ты на ноги да за саблю взялся потому, что и сам понимаешь правоту мою. Понимаешь, да не признаёшь пока.

Сел на лавку опальный гетман Пётр Сагайдачный, выпил с черкасами ещё горелки и крепко задумался. А на следующее утро велел коней готовить, решил он вернуться на Сечь да возвратить себе гетманскую булаву.

* * *

Ну а Сечь же бурлила, натурально, как адский котёл. Страсти же в том котле кипели такие, что уже не к пушкам день через день пропойцу какого приковывали, но дважды за месяц зарывали живьём в землю убийцу товарища. И добро бы дело по той же пьяной лавочке, когда сцепились отчаянные лыцари в шинке, не поделив чего, тут же блеснули сабли или ножи или кулак у одного оказался больно тяжёл — и всё, зови попа. Так ведь нет, споры шли о том как жить дальше Сечи да всем черкасам, и вполне уважаемые люди, претендующие на булаву кошевого или обозного, вполне могли друг другу кровь пустить, а вместе с ними их сторонники из числа тех, у кого сабля в ножнах и самопал за поясом никогда не задерживаются. Однажды даже генерального обозного Осипа Макуху войсковая рада приговорила к лютой смерти за то, что тот приложил своей булавой по темечку куренного Самойло Лободу, когда они принялись судить да рядить, как лучше всего старшине жизнь на Сечи теперь строить. Спорили жарко, да так, что несдержанный на словах и на деле Макуха хватил куренного булавой так, что тот повалился тут же замертво. Поняв, что наделал, и какая смерть его ждёт, Макуха сумел сбежать с Сечи и, говорят, подался на службу чуть ли не крымскому хану.

— Ну прям как у ляхов на сеймиках, — неодобрительно качали седыми чубами сивоусые деды, покуривая трубки с длинными чубуками. — Позор единый.

Вот в этот котёл, будто в утробу родной матери, нырнул опальный гетман Сагайдачный. Здесь он чувствовал себя в своей стихии, он ощущал здесь биение настоящей жизни, а ведь прежде гетман просто загнивал, будто кровь у него в жилах застоялась, и требовалось её пустить, дабы снова она бодро побежала по ним. Иначе — смерть лютая, будто от проказы.

Он ходил от куреня к куреню, говорил с полковниками, кошевыми атаманами, обозными, не забывал и уважаемых седоусых дедов. К ним пришёл первым делом, поклонился и каждому подарок сделал, даже и тем, кто настропалял против него черкасов, когда Сагайдачного лишили булавы. А в беседах с дедами не забывал напомнить, чем всё кончилось.

— Не держу я обиды за то, что против меня ты народ подбивал, — повторял Сагайдачный раз за разом, — обо всех черкасах ты тогда думал, о самой Сечи. Ан как вышло теперь-то? Ушли мы из-под Смоленска, а король Жигимонт реестр за то урезал, потому как нету него денег. Куда теперь честному черкасу податься? На Москву? Али сразу в Крым, как Макухе?

Хмурились деды, да только нечего было им возразить. Тяжкие времена настали для Сечи: копились обиды, не находила выхода страсть и удаль черкасская. Коши на Москву давно уж не ходили, нечем было поживиться на разорённых смутой, поразившей царство московское, землях, они там считай обезлюдели. На Крым идти деньги нужны, чтобы чайки наладить, припасом съестным да огненным разжиться. А где тех денег взять? Негде. На Литву же воевать с Польшей идти нельзя, потому как Сечь вроде как подчиняется королю польскому. Многие заслуженные черкасы служат в приватных полках магнатов, да и реестр, пускай и урезанный, а сохранился, и деньга, какая-никакая, из Варшавы перепадает. Мал тот ручей, да без него старшине не удержаться. Потому и не глядят даже казаки в ту сторону.

— А ты чего хочешь, Пётр Кононович? — уважительно спрашивали у Сагайдачного. — Зачем пришёл ты на Сечь? За-ради чего баламутишь её? Не видишь что ли, и так тут бурлит, как в котле у самого Люципера, зачем ещё дров под него кидаешь?

— О том скажу я на большой раде, — заявлял, не давая прямого ответа, опальный гетман, — потому как каждому свой резон пересказывать, язык сотрёшь.

— Желаешь ты, Пётр Кононович, сечевую раду собрать? — спрашивали у него другие.

— Великую раду, — отвечал он, — такую, на какой судьба всей Сечи, да не только её, но всех черкасов решится.

— Были у нас прежде сеймики, — говорили меж собою сивоусые деды, — а будет теперь великий сейм.

И если в Литве к большому сейму готовились неделями, собирались на него виднейшие магнаты, что прежде не принимали участия судьбе Родины, а иные из них после Люблина и вовсе оказались коронными подданными, то на Сечи дела вершились куда быстрее. Жили на острове Хортица люди военные, скорые на расправу и затягивать с решением вопросов они не любили, потому как жизнь их была подобна военной даже в мирное время, а на войне рассусоливать некогда: надо решать и делать. И не плакать после, коли решение вышло дурное, знать, так Господу угодно было.

* * *

Великую раду назначили на субботу перед прощённым воскресеньем,[1] дабы решить все вопросы до Великого поста, чтоб заодно на следующий день после Рады простить друг другу все обиды. А старшина казацкая и седоусые деды понимали — обид тех на грядущей Раде будет немало нанесено.

Черкасы нарядились в лучшее. Они основательно поиздержались в шинках за разгульную масленичную неделю, в начале которой прибыл на Сечь опальный гетман Сагайдачный. Надели броню, начистили ее как следует, чтобы латунь не хуже золота блестела на тусклом солнце конца зимы. Заткнули за широкие кушаки пистолеты с коралловыми рукоятками, взятые в походах на турок. На пояса повесили сабли в ножнах с самоцветами. Кое у кого из старшин на пальцах сверкали перстни. Шапки у иных были соболиные, на самом гетмане Войска Запорожского Григории Тискиневиче шуба на собольем же меху, что получил он от самого гетмана коронного Станислава Жолкевского за отличие в московском походе. И шубой той он очень гордился, несмотря на то, что увёл черкасов из-под Смоленска, покинув короля Жигимонта, которому там военная удача изменила. За пояса у старшины были заткнуты булавы. Дай-то Боже, не пустить их сегодня в дело.

Первым поднялся на помост, откуда говорить на Сечи имел право всякий, кому было чего сказать на раде, конечно же, гетман Григорий Тискиневич. Лишённый булавы Сагайдачный не решился опередить его, давая гетману возможность высказаться первым. Иногда вторым побыть не так уж и скверно.

— Панове казачество, — не так уж громко проговорил Тискиневич, однако все большая площадь, где собрались черкасы словно покров тишины накрыл. Все разом замолчали, слушая, что гетман говорить станет, — Великую раду собрали мы потому, как решить надобно всем миром, как дальше жить нам. Всему братству черкасскому. Отовсюду жмёт нас лях, реестр урезал, денег всё меньше шлёт на Сечь, да и то шлёт неохотно, словно подачку псам кидает. Но псы ли мы ляшские? — вопросил Тискиневич. И тут же вся площадь зарычала, будто и вправду псы помост окружали. Злобные да голодные. — Ужель, коли у короля Жигимонта с Москвою мир, так мы тут сидеть станем? Или не пощупаем турецкого султана за шальвары, вдруг там мошна отыщется? Али на Крым не сходим, раз там своя замятня началась? Что нам запреты жигимонтовы теперь, паны черкасы? Тьфу! — сплюнул он себе под ноги и растёр носком красного сапога. — И растереть! Вот что скажу я вам, паны братья!

— На турка! — тут же заголосили его сторонники в толпе. — На московита! На татар! Бей их, кто в Бога верует! Богатую добычу возьмём!

— И добычу ту, — снова заговорил Тискиневич, — надобно не пропить всю, не прогулять. Ибо не совестно ли вам, черкасы, глядеть мне за спину, а? — Он указал рукой на деревянную церковь Покрова Богородицы, на паперти которой стоял помост. — У многих ли святых там оклады есть? Да коли бы каждый из вас дал хотя бы по одному цехину или дукату, а не пропил всё до последнего, не прогулял в шинке, не отдал бы христопродавцам, давно бы у всех святых были оклады из чистого золота!

Посмурнели тут казаки, понимая правоту гетмана, а Сагайдачный только головой качал. Чувствовал он, как ловко уводит у него общество Тискиневич, как играет на чувствах казаков, направляя их куда нужно польскому королю. А в том, что новый гетман, сменивший Сагайдачного, верный слуга Жигимонта, тот ничуть не сомневался. И с каждым словом, сказанным Тискиневичем, каждый жестом, каждой ужимкой гетмана, утверждалась его в этом уверенность.

— Есть у меня от польского короля, — продолжал Тискиневич, — деньга малая, всего-то шестьдесят сотен полновесных талеров золотом. Дал их мне король Жигимонт, чтоб мы вооружились да построили «чаек», чтобы учинить набеги на Крым, где знатная замятня идёт, и есть чем поживиться. Да только после пришёл от короля запрет покуда деньгу ту в дело пускать, ибо опасается величество гнева крымского хана. А ну как замятня там закончится, когда мы ударим, и хан свою орду поведёт на земли королевские.

Угроза нешуточная, гнева крымского хана опасались все, кто живёт на границе Дикого поля, ибо страшен он, и нет спасения, коли возьмётся за кого крымский хан всерьёз.

— А я вот как мыслю, паны братья, — не останавливался Тискиневич, — а не плюнуть ли нам на приказ королевский, да не снарядить ли «чайки» и не ударить за Крым? А как пойдёт обратно оттуда хан со всею своей ордой, так будет у нас чем встретить его и угостить, по-нашенски, по-черкасски! — Он поднял над головой пудовый кулак свой и погрозил востоку, как будто самому грозному крымскому хану Джанибеку, который пускай и правил в Бахчисарае уже больше полугода, да только правление его трудно было назвать спокойным. — Вот чем мы угостим незваных гостей! — повторил Тискиневич, потрясая кулаком. — Ну, паны браты, кто пойдёт за Крым⁈

И площадь взорвалась криками одобрения. Заблестели на тусклом зимнем солнце вынутые из ножен сабли, как будто черкасы тут же желали пустить кровь крымцам. Будь здесь хотя бы и сам Джанибек-Герай со всей своей ордой, не уйти ему было с Хортицы живым.

Однако такое воодушевление совсем не уверило Сагайдачного в том, что он уже проиграл. Стоило только уверенному в своей победе Тискиневичу отступить, освобождая место другому, как опальный гетман тут же взобрался на помост.

— Что же вы, паны-товарищи, — тут же напустился он на черкасов, — вам отраву в уши льют, а вы и рады. Хлебальники раззявили, как услыхали про ляшские талеры! Кричали вы уже мне: «Не люб ты нам, Сагайдачный!», кричали: «Убирайся прочь!». А я скажу вам вот что, товарищество, не любовником был я для Сечи, потому и не люб стал вам. Вот Тискиневич вам на церковь Покрова Богородицы указывал, стыдил вас, что не даёте на неё денег, а сам-то… — Он сделал эффектную паузу, давая всем додумать что же он имел ввиду, и лишь спустя почти полминуты, когда казаки сами разогрели себя домыслами, продолжил. — Взял деньги у клятых ляхов, хотя сам же себя защитником веры православной выговаривает перед вами! А всяк знает, что на каждом ляшском талере езуит свою метку ставит. И коли попадёт такой на дело православное, тут же езуит тот выскочит и заорёт «Уния! Уния!», и выходит так, что за ними верх. Вот о чём подумайте, паны товарищество.

Он перевёл дух, давая казакам осмыслить сказанное, но прежде чем слово попытался взять Тискиневич, быстро продолжил:

— А допрежь того, казацство, ещё о том подумайте, куда вас пан гетман зовёт.

— На турка! — тут же заорали кликуши, расставленные в толпе Тискиневичем. — На татара! Бить басурман! — Кто-то даже в исступлении вопил: — На Бахчисарай! На Царьград!

И крики те подхватили казаки, снова засверкали клинки сабель, покинувшие ножны.

— Верно, — не слишком громко, однако так, что все прислушались и невольно притихли, чтобы ни единого слова не пропустить, произнёс Сагайдачный, — на татара! На турка! А есть ли сила у нас, чтобы его побить, да после встретить орду, когда крымский царь придёт к нам с местью? Мы-то ещё отсидеться на Хортице можем, а что будет с людом православным, когда хан придёт с огнём и мечом? Скольких погонят в Кафу на арканах, скольких предадут мечу, скольких жён снасильничают? Или, пан гетман, нас ляхи защитят, коли они денег тебе дали, а?

Он обернулся к Тискиневичу и глянул ему прямо в глаза. Тот стиснул могучую руку на навершии булавы и молчал. Не глуп был гетман Войска Запорожского, понимал: что бы ни сказал он сейчас, противник всё против него обернёт. Потому молчал, ждал, что тот дальше говорить станет.

Однако у Сагайдачного были на уме совсем другие трюки. Сам он пока всё сказал, пришла пора вступать капелле, как он называл кош Шелобода. И уж они-то его не подвели.

— Это что же на Сечи творится⁈ — взобрался на помост Петро Поздняков, хорунжий коша. Сейчас узнать его можно было с трудом, так он преобразился. Скинул кафтан, оставшись в рубахе и шальварах, но прежде хорошо приложился он к манерке с горелкой, и никакой мороз был ему не страшен. — Что творится, я вас, паны товарищество казацкое спрашиваю⁈ — надрывался он. — Стоите тут, деньги, поди, ляшские делите, а того не знаете, что творится на русской земле. Не ведаете, как стонет под ляхом народ православный. Церкви православные отданы на откуп христопродавцам, израелитам клятым. Коли хочешь ты службу служить, прежде иди к нему домой, поклонись да уплати ему, и только после службу заказывай. А если решит кто тот наказ обойти, так израелит тут же, хотя и веры поганой, бежит к ксендзам с докладом, и такого человека запрягут в таратайку заместо коня и станут гонять на нём по всему городу али местечку, другим в назидание.

Тут поднялся крик среди казаков, уже не могли с ним справиться кликуши Тискиневича. Гнев подлинный, яростный будто лесной пожар пробудили в душах казацких слова Петра. Уже готовы черкасы, буйные да переменчивые в гневе своём, идти бить всех христопродавцев да ксендзов вместе с ними. Решать их одним рядком, а с ними тут же и собаку. Вспарывать животы! Резать! Бить! Душить!

— Бей! — уже сливались в общий гул сотни голосов.

— Вот зачем вернулся я на Сечь, панове товарищество, — снова взял слово Сагайдачный и как по волшебству яростное людское море затихло, прислушиваясь к каждому ему слову.

— Так что же, — сумел-таки сказать поперёк слово Тискиневич, и голос его прозвучал особенно сильно на фоне тишины, которой сумел добиться Сагайдачный, — желаешь ты, Пётр Конашевич, — намерено произнёс отчество Сагайдачного так, чтобы оно как литовская фамилия прозвучало, — повести запорожское лыцарство на подмогу московскому князю в Литву?

Снова зашумело собрание. Москву казаки не любили так же как Варшаву или Бахчисарай. Часто схлёстывались они с лихими всадниками засечной сторожи, когда ходили пощупать окрестности Переяславля-Рязанского, а то и Орла с Тулой, и сеча с поместной конницей была столь же жестокая, как с турком или татарином, пускай и с обеих сторон православные.

— Не желаем! — загудела толпа. — Не пойдём на Литву! Не любо нам за Москву кровь лить!

— Нет, — обернулся к гетману Сагайдачный, и снова стоило только зазвучать его голосу, как все притихли, слушая, что же он скажет. — Нет, пан гетман, — повторил он, — как ты отчество моё не коверкай, а фамилии литвинской из него не слепишь. Не поведу я общество казацкое, лыцарство запорожское на помощь московиту в Вильно. Пущай он сам с Жигимонтом воюет, нам до того дела нет. А покуда Польша с Литвою сцепились, так им до земель украинных, что по берегам Днепра лежат, дела тоже нет. Вот и должно нам, паны товарищи, те земли себе взять! Вот зачем пришёл я на Сечь, чтобы дать волю всему народу православному, что томится нынче под ляхами. Под Вишневецкими, Потоцкими, Замойскими — этими «королятами» украинных земель.

Он намеренно не стал ничего говорить о Радзивиллах, но земли их лежали в основном в Литве и Жмуди, а вот Острожского ему тут же Тискиневич припомнил.

— Что это ты про князя Острожского позабыл, Пётр Конашевич? — спросил он. — Не потому ли, что он на литовской земле нынче под московским князем ходит?

— Не потому, — отмахнулся Сагайдачный, — или забыл, что Острожские от века защищали веру православную и никогда не допускали на земли свои езуитов с их унией.

— Вишневецкие тоже православные, — возразил Тискиневич.

— А тем хуже для них, — напустился на княжеский род Сагайдачный, — ибо на землях их терпят тяжкие муки и всяческие притеснения люди православной веры. Так что Вишневецкие хуже езуитов, потому как предали они веру, пускай и в церковь ходят да по-православному крестятся.

Не нашёл больше ничего Тискиневич, и уже обдумывал, как ему дальше быть, когда Сагайдачный вернёт себе гетманскую булаву. Однако опальному гетману было ещё что сказать обществу, и не замедлил он это сделать.

— Коли помните вы, панове казацство, — говорил он, — не гетманом одного только Войска Запорожского объявил я себя, но гетманом обеих сторон Днепра! — Он вскинул сжатый кулак. — И в третий раз говорю я вам, товарищество, что пришёл я на Сечь, чтобы державу тут основать. Нашу казацкую державу, что на обеих берегах Днепра крепко встанет. И отсюда мы на равных говорить станем с ляхами, литвой, москвой и татарвой! Прежде нам на всё разрешения у короля польского просить надобно было, а теперь я говорю вам, панове казацство, что не надобно боле ничьих разрешений! Возьмём ту землю сами — саблей да самопалом! Будет то небывалая держава! Наша, казацкая!

— Веди нас на ляха, Пётр Кононович! — тут же обратился к нему Поздняков, и толпа вокруг помоста подхватила: «На ляха! На ляха!».

— Веди нас на Вишневецкого! — закричал оттуда Шелобод, и кош поддержал его громкими воплями. Не у одного Тискиневича среди казаков были свои кликуши. Старый казак Арапыч засвистал соловьём-разбойником, как умел он, не меняясь в лице, и свист его оглушил толпу.

— На Вишневецкого-христопродавца! — надрывал глотку Сапожников.

— На Вишневецких поганых! — вторил ему Гордей, лихо выписывая обнажённой саблей финты, при этом никого в тесно стоящей толпе не задевая.

— Булаву Петру Кононовичу! — заорал Шелобод, и остальные из коша подхватили.

— Сагайдачного в гетманы! — поддержали казаки с площади перед помостом. — Булаву ему! Булаву!

Нечего было сказать на это Тискиневичу, не имел права гетман спорить с решением казацкого общества. Лишь обернулся к сивоусым дедам, стоявшими за его спиной, но те только качали чубами цвета соли с перцем да крутили длинные усы. Никто из них не желал идти против общества, даже если не зажгли его старое сердце пламенные речи Сагайдачного.

Тогда молча шагнул к нему Тискиневич, вынул из-за широкого кушака гетманскую булаву и вложил её в раскрытую ладонь Сагайдачного. Такую же крепкую, привычную к рукоятке сабли да самопала. Вскинул над головой позлащённый, украшенный каменьями буздыган Сагайдачный и выкрикнул так громко, что, пожалуй, в самой отдалённой части острова Хортица его слова отдались:

— Гойда! Гойда, паны казацство!

А вскоре крик этот отдастся по всем землям Вишневецких, Потоцких, Замойских и прочих «королят» Малой Польши и Руси, на которые валом повалит вся сила казацкая.

[1] В 1611 году прощённое воскресенье выпадает на 20 февраля, соответственно Великая рада состоялась 19 февраля

Глава 19

Великий сейм

Он начался. Я этому сперва даже не поверил, так долго мы готовились. Даже к войне подготовка обычно менее тщательная, чем была проведена к Великому сейму Литовскому. Несколько недель шляхтичи гуляли по Вильно, бряцали саблями и пили до изумления, несмотря на шедший вовсю Великий пост. Конечно же, ушлые корчмари продавали им курицу и прочее мясо, не оглядываясь на него: им-то вера позволяет, а грех на том, кто ест, ведь он-то веры христианской. Я же старался поститься, благо недостатка в рыбе не было. А хмельницкого, как тут про пьянку говорили, не особо уважал и в прошлой жизни. Конечно, пить приходилось не воду. В этом веке никто не знает про кипячение, а требовать от слуг чего-то небывалого и прослыть этаким Руматой Эсторским, у меня желания не было. И без того чудесное спасение от болезни накладывало отпечаток. А уж если начну, опять же вспоминая Стругацких, желать странного, могут и в монастырь упечь на вечный постриг. Вождь может быть молодым, может быть отчаянно храбрым и сам водить в атаку хоругви, однако безумия ему никто не простит. На моём здравомыслии во многом зиждется всё наше восстание, судьба которого, несмотря на первые успехи, до сих пор висит на очень тонком волоске.

Между городами продолжали бесчинствовать лисовчики, разоряя усадьбы, грабя застянки, сжигая пригородные корчмы, где собирались наши сторонники. Теперь уже понятно было — это враг, подосланный Жигимонтом. Враг очень хорошо знакомый с тактикой лисовчиков, который легко мог маскировать свои действия так, чтобы все подумали именно на них. Скорее всего, это казаки из Дикого поля, а может и с самой Сечи, нанятые Вишневецкими, а может и королём, чтобы нести хаос, огонь и меч на литовскую землю.

— Вот что, пан Ян Кароль, — заявил я на очередном нашем совете Ходкевичу, — шлите людей к полковнику Лисовскому десяток, два, сколько угодно, лишь бы нашли его и передали письмо. Пускай возвращается в Литву и покончит с этими фальшивыми лисовчиками раз и навсегда, чтобы репутацию свою, которую он с таким трудом восстанавливает, поправить.

— А коли откажется? — спросил у меня гетман.

— Тогда ясно будет, кто он на самом деле, — ответил я. — Разбойник и вор, веры которому нет. И на него придётся охотиться, как на лиса, что забрался в курятник.

И всё же, несмотря на бесчинства фальшивых лисовчиков, сейм начал работу.

Первым делом его огласил архимандрит виленский Мелентий, с которым каким-то чудом удалось договориться Сапеге и Острожскому. Тот правда умело лавировал между нами и Вишневецким, который тоже был православным и вёл с ним переговоры. После благословения началось первое заседание.

Собрались мы, конечно же, в большом зале виленской ратуши. Том самом, где меня приветствовали князь Радзивилл-Сиротка и виленский каштелян Иероним Ходкевич. Зал этот, несмотря на впечатляющие размеры, не мог вместить всех желающих, и потому целая толпа шляхтичей похудороднее собралась на площади перед ратушей и ждала первых результатов. Огласить их должны были несколько сеймовых герольдов, чьи кандидатуры мы утверждали не один день, рассматривая каждого со всех сторон.

— Панове, — первым поднялся Сапега, на правах великого канцлера литовского, пускай и отрекшегося пока от этого чина, он вёл наше собрание, — собрались мы нынче на Великий сейм, какого не было со времён Люблина. И на нашем сейме, недаром названном элекционным литовским, должно нам решить один лишь вопрос. Кому быть великим князем в Литве?

— А разве нет в Литве великого князя? — поднялся со своего места Пётр Пац. — И имя его Sigismundus Tertius! Вот единственный Magnus dux Lithuaniae!

И многие голоса с депутатских мест, где сидели виднейшие магнаты Великого княжества, и меж ними Адам Вишневецкий в окружении своих сторонников, поддержали этот демарш старого Петра Паца.

— Нет в Литве иного правителя! — послышались выкрики сверху, с широкой галереи, опоясывающей большой зал, где в обычное время помещались младшие клерки ратуши, чинившие перья, носившие бумагу и бегавшие с поручениями от действительно важных чиновников, например, в ближайший трактир за кружкой пива, холодного летом или гретого и со сметаной зимой. Теперь же там стояли плотно, плечом к плечу, словно в тесном пехотном строю, простые шляхтичи, присланные депутатами от поветовых сеймиков. Права говорить они не имели, однако на совместном голосовании вполне могли поддержать нужного им кандидата или же отдать свой голос за того же, за кого проголосует их покровитель. Ну и конечно, они выкрикивали с места, выступая в роли наёмного кликуши, покуда их не урезонивал Иероним Ходкевич, на правах виленского каштеляна следивший за порядком в ратуше. — Нет! И не надобно нам иного! — продолжили кричать шляхтичи с галереи. Однако стоило только рядом оказаться людям Иеронима Ходкевича, как все крики тут же смолкли.

— Отчего же тогда вы, вельможный пан, — обратился к нему Сапега, — находитесь здесь, в Вильно, на сейме, а не под Варшавой, где ваше, — он сделал ударение на этом слове, — величество собирает войско для похода на Литву?

— Оттого, — конечно же, у такого опытного политика, как Пётр Пац, был готов ответ на столь очевидный вопрос, — что желаю я угомонить вас, панове, дабы не наделали вы дел, после которых Литве уже не оправиться.

— Король, — вступил я, решив не отмалчиваться, ведь молчаливый кандидат в великие князья не получит поддержки у магнатов, — когда отправил на Литву гетманов Жолкевского с Вишневецким, — я со значением глянул на князя Адама, намекая на то, что родич его воевал против Литвы, и многие из простых шляхтичей, собравшихся на верхней галерее это отлично помнят, не так давно то было-то, — велел на каждом костёле и православной церкви прибивать манифест, и всюду оглашал его. Вы, пан Пётр, верно, знаете, что в том манифесте говорится.

— Читал, — кивнул Пац, — потому и прибыл на сейм ваш, дабы урезонить, не допустить того, что король желает сделать с Литвою. Ведь без одобрения сейма — подлинного сейма всей Речи Посполитой, — напомнил он без особой нужды, — такое решение принято быть не может. И коли вы сейчас сможете прекратить мятеж, обернёте его законным рокошем, то на сейме в Варшаве будет у всех нас возможность ratificatio сего manifestum[1] не допустить.

— Выходит, — продолжил дискутировать я, опередив Сапегу, — вы предлагаете, сведя всё к банальному и законному рокошу, завершить то дело, что начали мы в Вильно в конце прошлого года? — Мне привычней было начинать год с первого января, хотя вся память князя Скопина и то, что осталось во мне от его личности, противилось этому. — Я правильно вас понимаю, пан Пётр? — Пац кивнул, ожидая продолжения моей тирады. — Тогда ответьте мне, пан Пётр, выходит, зря кровь поливали отважные шляхтичи под Гродно? Зря выступил князь Острожский? Зря готовится наша, литовская, армия для того, чтобы дать сдачи битому королю, да такой, что он юшку хлебать будет? Ему не впервой! — С сенаторского языка, как звали гладкую манеру говорить Сапега с князем Радзивиллом-Сироткой, я перешёл я более понятный тем, кто стоял на верхней галерее. И после моей последней реплики там раздался дружный смех. Конечно, первыми засмеялись купленные лидерами нашего мятежа кликуши, однако к ним очень быстро присоединился настоящий хор. — И разве после поражения под Гродно Жигимонт Польский оставит без последствий наш мятеж? Разве сенат польский не одобрит его манифест об упразднении Литвы, запрете на само это слово, образование из литовских земель Новой Польши? Вы сами верите в это, пан Пётр? Ответьте, положа руку на сердце, верите или нет?

Пётр Пац был прожжённый политик без совести, которая атрофировалась у него, наверное, лет в двенадцать или раньше. Когда тут принято начинать посвящать молодых людей в азы политики? Однако надо быть законченным лицемером, чтобы ответить на мой вопрос утвердительно, да и никто из магнатов тебе не поверит. А ну как если разуверятся в тебе даже купленные тобой же шляхтичи, что услышат ответ, пускай бы ты поил и кормил их не один день до начала сейма? Ведь такой откровенной лжи никому не прощают: после непонятно, в чём ещё ты лжёшь, а где говоришь правду, и говоришь ли вообще.

— Последствия будут, — нашёл политичный ответ Пётр Пац, — однако какими они будут, зависит от всех нас. Если примем на нынешнем сейме решение прийти к его величеству с покаянной головой, отречёмся от прежних решений, объявим их незаконными, тогда и gladius puniens[2] королевского правосудия будет не так остёр и отсечёт не столь много.

— Главное, что вам нечего опасаться, пан Пётр, — рассмеялся я. — Если уж кого не коснётся меч королевского правосудия, — если насчёт второго слова я не был уверен, то уж что такое gladius понимал отлично, а большего и не требовалось, — так это вас и Вишневецких.

— Равно как и вас, князь Михаил Васильевич, — чётко на русский манер произнёс мои имя-отчество Пац, явно намекая на моё происхождение и чуждость мою литовскому народу.

— А вот тут вы ошибаетесь, пан Пётр, — покачал головой я. — Трижды бил я Жигимонта на русской земле и единожды на литовской. Коли окажусь я у него в руках, он мне позора своих поражений не простит никогда.

Нечего было возразить ему на эти слова, потому и дискуссия наша зашла в тупик, что позволило снова взять слово Сапеге. И уж великий канцлер его не упустил.

— Мы здесь не для того, — важным, воистину сенаторским голосом провозгласил он, — дабы препираться и говорить о последствиях ещё не принятых решений. Мы собрались, чтобы решения эти принимать в первую очередь. И принимать как можно скорее. Нет у нас полугода, как в Люблине. Надобно понимать, что без Magnus Dux Lithuaniae невозможно для нас дальнейшее существование. Король Жигимонт своим манифестом re vera[3] отрёкся от этого титула, и тем самым потерял на него все права, какие имел со времён Ягайло и Витовта. Отныне в литовской земле должно быть своему великому князю, полностью независимому правителю, вольному в своих решениях. И на сейме сем должно нам выбрать его.

— Вот вы, пан Лев, — снова вступил в дискуссию Пётр Пац, не желавший угомониться, тогда как Адам Вишневецкий больше предпочитал отмалчиваться, — не желаете говорить о последствиях после того, как обсудили мы, пускай и breviter[4], результаты того решения, какое продвигаю я и мои сторонники. Быть может, стоит напомнить всем, что ждёт нас, если выбран будет иной путь? А я сам отвечу на свой вопрос, прежде чем пан Лев, или вы, Михаил Васильевич, решите мне снова рот заткнуть. Bellum civile[5], страшнейшая из bella[6] как только может быть. Ибо это война всего народа, и каждого на литовской земле она коснётся! Каждого!

— Уже коснулась, — поддержал его молодой Стефан Христофор Пац, родич Петра. — Московский князь верно сказал насчёт шляхетской крови, пролитой под Гродно, там только она и лилась.

Про выбранцов, казаков и наёмников он тактично умолчал, однако для собравшихся на верхней галерее шляхтичей лишь их кровь имела значение.

— Она и лилась, — возразил я, снова опередив Сапегу, — и продолжает литься, покуда идут по литовской земле коронные войска.

— А чья в том вина? — тут же оседлал знакомого конька Пётр Пац. — Без мятежа те войска отправились бы на Москву! И литовские вместе с ними.

— А что забыл король Жигимонт в Москве? — поинтересовался я. — Он уже терпел там поражение. Дошёл почти до самых стен и после бежал, разбитый наголову.

— Теперь всё должно было быть иначе, — принялся спорить Стефан Христофор. — Когда б Литва дала свои хоругви Сигизмунду, он бы взял Москву.

— Я, пан Стефан, — вступил Сапега, на сей раз опередивший меня, — сам руководил предыдущим сбором войск для московского похода, и знаю, кого повёл туда Жигимонт в шестьсот девятом, и кого вели на Литву гетманы. Знаю, как знают и многие из славных рыцарей, что не сидят сейчас в депутатских креслах, но довольствуются местом на галерее. И скажу вам, как человек пускай и мирный, однако и о военных делах имеющий представление: даже если в Московском царстве полный раздрай, не сумел бы король не то, что Москвы, но даже Смоленска, долгой осадой разорённого, взять.

— Коли Литва бы понялась, — повторил Стефан Христофор, — дала свои хоругви…

— Были литовские хоругви в первом московском походе, — перебил его Сапега, — сам я вёл их под Смоленск. И где теперь эти хоругви? Где рыцари литовской земли, что пошли на чужбину воевать?

— Так Смоленск для вас теперь уже чужбина⁈ — тут же ухватился за его слова Пётр Пац.

— Когда б там литовская шляхта осталась, — пожал плечами канцлер, — так не была бы чужбиной. Нынче же там только московские дети боярские проживают и землю держат от царя своего. Что это тогда, как ни чужбина, пан Пётр?

— Когда б литовская шляхта пошла с его величеством, — парировал Пац, — так не была бы Смоленская земля чужбиной для Речи Посполитой.

— Польская шляхта с Жигимонтом за свой кошт шла не лучше литовской, — пожал плечами Сапега, — а денег платить всем волонтёрам у него нет.

— Но теперь-то противу вас вся польская шляхта поднялась, — впервые с начала сейма заговорил Адам Вишневецкий, — и идёт на Литву, дабы королевский порядок в этих землях установить.

— Шляхта идёт делить эти земли меж собою, — возразил ему я. — Кто побогаче, тот в магнаты метит, как после Люблина, когда уже делили раз литовскую землю. Кто победнее, тем и имений с застянками довольно будет. Но что же станется с литовской шляхтой⁈

Я намеренно произнёс последнюю фразу как можно громче, чтобы отчётливо слышно было на галерее.

— Московский князь о нас думать решил! — раздались оттуда смешки. — Всех нас в бояре[7] записать желает! Вольностей шляхетских лишить!

Ничего не стал я отвечать. Не спорить же кликушами, у них на каждое слово ответец сыщется да такой, что волосы дыбом. Да и какие бы универсалы ни ровняли шляхтичей между собой, князю препираться с простыми шляхтичами всё равно невместно. Ронять честь на сейме я уж точно не собирался.

— Кто не принимал участия в мятеже, — тоже явно на публику заговорил Пётр Пац, — кто с повинной головой придёт к его величеству, того минует gladius puniens королевского правосудия.

— Слышали уже! — теперь уже кричали наши кликуши, и к ним прислушивались. — Да только веры нет! Как обрушится gladius puniens, так обо всякой iustitia[8] забыть можно! Нет ему дела до правых и виноватых! Всех карать примется!

Быть может, у магнатов вроде Радзивиллов или даже Острожского и были шансы отделаться конфискациями, а вот простым шляхтичам уже несдобровать. Когда пойдёт кровавый передел, всем всё припомнят, и обиды, и службу не тем, а когда нечего припоминать, просто так отберут, потому что закон в эти времена всегда на стороне сильного.

— Тогда давайте, панове, — вновь решил вернуть всех в конструктивное русло Сапега, — сперва, по настоянию пана Петра Паца, решим, стоит ли нам продолжать сопротивление королю польскому с его универсалами или же надобно склонить головы, подставив шею под gladius puniens королевского правосудия в надежде на misericordia regia?[9]

На сей раз возражений не нашлось.

— Тогда согласно традиции, — продолжил Сапега, — поднимитесь те, кто за то, чтобы склонить голову и отдаться на милость короля Жигимонта Польского?

Встали лишь Пётр Пац и его родичи: Ян, Самуил и Стефан Христофор Пацы. Конечно же вместе с ними поднялся на ноги и епископ жемайтский Николай Пац, старший брат Петра. Он предпочитал молчать, понимая, что католическая вера в Литве во время восстания не особо почитается, и роль её падает едва ли не с каждым днём, что прошёл с начала мятежа. Даже кальвинисты с лютеранами, которых довольно много было в литовских землях, чувствовали себя куда свободней, нежели католики. И потому привлекать к себе лишнее внимание епископ не хотел.

Выражение лица Петра Паца, когда он понял, что лишь его семейство поддерживает решение отказаться от мятежа, надо было видеть. Такого изумления я не ожидал увидать на лице столь прожжённого политика, каким был по словам того же Сапеги Пётр Пац. Он бросил один лишь изумлённый взгляд на оставшегося сидеть Адама Вишневецкого, но поняв, что поддержки, скорее всего обещанной князем, не получит, Пац театральным движением взмахнул полой кунтуша.

— Раз нет в этом зале, кроме нашего семейства, истинных патриотов Речи Посполитой, — выдал он, — так и нам здесь более делать нечего.

И он первым покинул большой зал виленской ратуши, остальные Пацы поспешили за ним. Хотя ничего не скажешь удалялись они прямо-таки величественной процессией, которую возглавляли братья Пётр и Николай. Первый — в дворянском кунтуше, второй — в роскошной епископской ризе.

— Теперь же, — когда слуги затворили за Пацами двери зала, проговорил Сапега, как ни в чём не бывало, — следует перейти ко второму вопросу, ради которого и был собран наш сейм. Кому быть нашим предводителем в грядущей войне и после править свободной Литвой?

— От лица Вселитовской конфедерации, — первым высказался князь Николай Христофор Радзивилл, прозванный Сироткой, — предлагаю возглавить Литву князю Михаилу Васильевичу Скопину-Шуйскому. Ибо кому, как ни трижды победителю Жигимонта Польского, вести нас на войну противу его войска, а после не встать у руля Великого княжества?

— Отчего бы, — поднялся следом за ним Адам Вишневецкий, — не стать Magnus Dux Lithuaniae мне, Адаму Вишневецкому из Корыбутовичей, прямому потомку Витовта и Гедемина? Кровь Вишневецких и Збаражских не разбавлена слабой московской, и наследники мы великим князьям не через жён, но по прямой линии — ex gladius.[10]

— Наш сейм подразумевает выбор из любой кандидатуры, — кивнул Сапега, — не только выдвинутой поветовыми и воеводскими элекционными сеймиками, но и любой иной организованной группой шляхты, каковой является конфедерация, либо даже провозгласившей себя таковой лично.

Вишневецкий кивнул с важным видом и опустился в своё кресло.

— Есть ли ещё те, кого выдвинули сеймики или тот, кто желает претендовать на титул великого князя Литовского самочинно? — поинтересовался Сапега.

Желающих больше не нашлось.

— В таком случае, — провозгласила канцлер, — объявляю элекционный сейм великого княжества Литовского открытым!

С этого момента ни я, ни Вишневецкий более не имели права голоса. Мы могли только сидеть, слушать препирательства магнатов, выкрики шляхты с галереи и ждать. А самое неприятное чувствовать себя совершенно бессильными, ведь всё, что можно было, мы сделали, и руки у нас теперь связаны. В голову тут же полезли скверные мысли насчёт того, что пауки, которых почитал я за своих союзников, запросто могут предать меня. Переметнутся к Вишневецкому, и тогда всё восстание пойдёт совсем не так. Правда, с чего бы это им так поступать, я в толк взять не мог. Однако чувства эти были не из области рационального, а наоборот, откуда-то из бездн бессознательного, и контролировать их я был не в силах.

И всё же мне удалось взять себя в руки и спокойно слушать. Сидеть и слушать придётся ещё долго, потому что уж точно не скоро дождёмся мы белого дыма над виленской ратушей.

[1] Ратификацию манифеста (лат.)

[2] Карающий меч (лат.)

[3] Здесь, фактически (лат.)

[4] Кратко (лат.), здесь употреблено в значении «вкратце»

[5] Гражданская война (лат.)

[6] Войн (лат.)

[7] Панцирные бояре — вольные военные хлебопашцы, категория населения в Великом княжестве Литовском XVII века. В панцирные бояре поступали из вольных людей, сельских мещан и совсем обнищавшей шляхты. Они подчинялись власти местного замка и были обязаны нести полицейскую и военную службу. В военное время из них сформировывались панцирные хоругви. Панцирные бояре занимали промежуточное положение между крепостными крестьянами и шляхтой. В шляхетское сословие не входили. Согласно великокняжеским привилеям панцирные бояре имели земельные наделы с правом наследования, за это несли военную службу. Некоторые владели крестьянами, но большинство из них обрабатывали землю сами; им разрешалось жить в городах и заниматься ремёслами и торговлей

[8] Справедливость (лат.)

[9] Королевское милосердие (лат.)

[10] Дословно по мечу (лат.), т. е. по мужской линии

* * *

Это была настоящая битва. Битва слов и убеждений. С одной стороны выступали лидеры мятежа: Сапега, Радзивиллы, Ходкевич и Острожский. С другой же — немой фигурой выступал князь Адам Вишневецкий, чей родич собирал сейчас войска против Литвы. Кликуш у него на галерее было достаточно, они то и дело пытались освистать очередного выступавшего на моей стороне шляхтича, да и магнатам доставалось. Кричали, свистели, только что шапками не кидались в них. Против выступали союзники Вишневецкого, пускай и не первые магнаты Великого княжества, однако достаточно богатые и влиятельные, чтобы к их словам прислушивались многие: Браницкие, Кмитичи, Курцевичи и конечно Кишки. Несмотря на смешную фамилию, род этот был богат и знатен, уступая по могуществу в Литве лишь Радзивиллам. Возглавлял его старый Станислав Кишка. Ни много ни мало генеральный староста жемайтский, фактически губернатор известного куска Литвы. При нём состояли два сына: Януш и Николай. Все они стояли за Вишневецкого, несмотря на то, что через супруг были сродни Радзивиллам и Сапеге. А слово генерального старосты жемайтского весило очень много.

— Надобен ли нам, — проговорил он, — московитский князь, да ещё и из Рюриковичей. Ведь не впервые они тянут руки к Великому княжеству. Тем, что дед не сумел силой взять, внук, безумный царь, возжелал после хитростью овладеть, да тогда ему дали отпор. Как и сыну его, что лишь молился, а наследника справить с супругой законной не сумел, отчего все беды и начались в Московии. Рюриковичи довели Москву до крайнего обнищания. Так скажите же мне, товарищи шляхта, — он намеренно обращался к собравшимся на галерее, словно призывая их в свидетели, — нужны ли на литовском престоле Рюриковичи, что в своей стране не сумели не то что порядка навести, но даже то, что добыли их деды-прадеды ратным трудом, и то растеряли? Много ли останется от Литвы при великом князе из Рюриковичей?

— Казимир Третий, последний из Пястов, — тут же парировал Сапега, — также наследника не оставил, однако же Великим прозван. С безумным царём московским князь Михаил пускай и в родстве, но очень дальнем, как и Вишневецкие с Витовтом и Гедемином. Стоит ли судить обо всём роде лишь по двум его представителям? Или можно вспомнить великих Рюриковичей, что наравне с прочими монархами и били нас, чего уж греха таить, и теснили крепко. Тот же помянутый тобой дед безумного царя, также Грозным ещё при жизни прозванный. Да и внук его немало сделал, пускай и погрузился на старости лет в пучину безумия.

— Много ли осталось от Литвы при Жигимонте Втором? — поддержал Сапегу князь Сиротка. — А тот не был безумцем, он лишь на наши земли нацелился, отторгнуть их от Литвы, да Короне прирезать. И это после войны с безумным царём, которая стоила Литве не только земель, но и вольностей. Теперь же третий Жигимонт окончательно с Литвою покончить решил.

— И повод к сему вы ему дали, — обвинил его Станислав Кишка.

— Ты не встал вместе с Пацами, пан Станислав, — заметил рассудительный Сапега, — зачем же теперь обвинениями кидаешься? Мы допрежь всего решили по настоянию пана Петра Паца вопрос о том: останется ли Литва придатком Польши или быть ей свободной. Теперь уже дальше идём, и возвращаться к этому вопросу non expedit.[1] Теперь мы решаем кому быть Magnus Dux Lithuaniae liberae[2], и посему настоятельно прошу вас, генеральный староста жемайтский, придерживаться выбранного нами constitutio.[3]

— По поводу кандидатуры московитского князя я высказался, — важно ответствовал ему Станислав Кишка, — теперь же хочу обратить внимание на его оппонента. Конечно, для всех не секрет, что князья Збаражские и Вишневецкие прямые потомки Витовта и Гедемина ex gladius. На то и сам князь Адам всем ещё раз указал. Кровь — не водица, паны братья, и по крови следует выбирать себе правителя, коли решились мы отвергнуть Rex Poloniae[4] как нашего сюзерена. Вишневецкие наравне смогут с любым монархом вести диалог, хотя бы и с тем же Сигизмундом, потому как всё равно переговоры с ним вести придётся. Не вечно же нам воевать на потеху Москве да крымским татарам.

— Но разве не родич князя Адама, — тут же вступил в дискуссию Януш Радзивилл, — ходил гетманом по литовской земле во главе коронной армии и многие обиды народу причинил? Не Константин ли Вишневецкий проводил в жизнь королевский манифест, утверждая его manu ferrea.[5] Теперь же он в своих владениях набирает людей для новой войны с нами. На чьей стороне в ней будет князь Адам? От кого от отречётся: от земли или от крови?

Вот тут я мысленно аплодировал опытному интригану. Прежде я думал, что князь Сиротка, как более опытный царедворец, не один год проведший при дворе польского короля, будет намного полезней всему нашему делу на сейме. Однако князь Януш, даром, что человек в первую голову военный, ничем ему и Сапеге не уступал, когда дело доходило до словесных баталий. Я даже порадовался, что теперь вынужден молчать, согласно того самого помянутого канцлером регламента, который он назвал конституцией. Потому что теперь цена каждого слова неимоверно возросла, а я, да и князь Скопин, что уж греха таить, не были настолько искушены в этом деле, чтобы на равных спорить с Сапегой, Радзивиллами или тем же Станиславом Кишкой. Вот, к примеру, сейчас князь Януш ловко дал понять, что Радзивиллы выступают единым фронтом, в то время как Вишневецкие разделены гражданской войной. Понимать-то понимал, да только самому так ловко плести словесное кружево у меня не выходило.

— Родной брат гетмана Ходкевича, Александр, — парировал Станислав Кишка, — нынче в Варшаве добивается для себя гетманской булавы, чтобы повести войска на Литву.

— Но я не собираюсь на себя великокняжескую корону надевать, — покачал головой Ходкевич. — Я vir proelia[6] и Марс мне ближе Минервы. А посему столкнувшись на поле Марса с братом своим, там решу я все наши разногласия. Однако что будет, когда Константин пойдёт против нас, ежели Адаму удастся занять великокняжеский стол, в этом у меня уверенности нет.

— Constitutio сейма, — обратился к Сапеге Станислав Кишка, — не возбраняет задавать прямые вопросы кандидату, и я хотел бы обратиться к нему с таким вопросом.

— Не возбраняет, — кивнул Сапега, — но и ответ должен быть прямым и ясным. За уклончивые или же такие, в каких больше agitatio[7] нежели ответа, претендент будет лишён права слова до окончания сейма, — напомнил канцлер.

— Князь Адам, — кивнув Сапеге, обратился к Вишневецкому Станислав Кишка, — станете ли вы писать брату своему и призывать его встать на нашу сторону со всеми войсками, какие он уже собрал или соберёт в ближайшее время для короля польского?

— Письма обязательно будут написаны, — кивнул Вишневецкий, говорил он медленно и с расстановкой, явно подбирая каждое слово, чтобы не дать Сапеге ни малейшего шанса придраться и лишить его права слова. — Однако как на них отреагирует мой родич, того не ведаю, скорее всего, останется верен королю. Ибо как верно сказал князь Януш Радзивилл, Константин manu ferrea утверждал на литовской земле королевскую власть. Такого союзника Литва не примет, и звать его я не стану.

Ловко, ничего не скажешь. И ни к единому слову не придерёшься. Хоть вроде и показал себя с самой лучшей стороны, однако никакой агитации в его длинном ответе не было.

— Видите, панове, — обратился ко мне и ко всем сразу Станислав Кишка, — князь Адам жертвует кровью ради земли. Надо будет, он с оружием в руках выступит против родича своего Константина Вишневецкого, ибо Литва ему родней. Но пойдёт ли князь Михаил Скопин-Шуйский, — сделал он акцент на второй части моей фамилии, — против московского царя, ежели с его стороны угроза случится?

Я решил, что стоит воспользоваться возможностью и обратился к Сапеге.

— Дозволено ли будет мне самому ответить на этот вопрос? — спросил я у канцлера. — Он обращён, скорее, ко мне. Равно, как и прошлый вопрос пана Станислава, обращён был напрямую к князю Адаму.

— Если пан Станислав не возражает, — политично выразился Сапега, перекладывая ответственность на старосту жемайтского.

Выбор перед тем стоял сложный. Конечно же, ему не хотелось давать мне слова. Все уже слышали как я полемизировал с Петром Пацем и оценили это по достоинству. Больше меня не принимали за тупоголового варвара-московита, который лишь на поле боя может себя проявить, в политике же, как говорится, дуб дубом. Однако Станислав Кишка, также будучи политиком не глупым, понимал, если он не даст мне ответить, тем самым изменит предпочтения многих из не определившихся кому отдать свой голос депутатов и особенно шляхтичей. Ведь последние рьяно отстаивали собственные права и привилегии и уж точно не дали бы рты позатыкать, особенно после того как дозволено было высказаться оппоненту. И то, что я не был шляхтичем, а князем московским, ничуть эту ситуацию не меняло.

— Вопрос мой был скорее rhetoricus,[8] — кивнул Станислав Кишка, — однако если князь Михаил желает ответить на него, то у меня возражений нет.

Выставил-таки меня невеждой. Ловко. Однако возможность взять слово всё равно важнее.

— Михаил Васильич, — напомнил мне без нужды Сапега, — помните, что ответ ваш должен быть по существу и без агитации, иначе вы будете лишены права голоса до окончания сейма.

Я кивнул в ответ, подтверждая, что понимаю его.

— Вы, пан Станислав, сперва говорите, кровь не водица, — обратился я к старосте жемайтскому, — и я полностью с вами согласен. Я не рождён на литовской земле, как и князь Адам, ведь теперь его владения часть коронных земель. Однако у себя на Родине за спасение родной земли я не получил никакой награды, лишь новую службу на чужбине. Ничего не роднит меня с московским царём более, — и тут я ничуть не кривил душой, хотя вряд ли многие в большом зале виленской ратуши поверили мне, — ибо Родине я более не надобен. Посему Литва заменит её, ведь иная мачеха бывает ласковей родной матери, особенно если та от ребёнка отворачивается. И коли пойдёт на нас войною московский царь Василий, то не дрогнет у меня рука, и встану я супротив него, как великий князь Литовский. Ибо нет во мне более ни капли родственной любви к дядюшке.

— А коли не он войска отправит? — тут же спросил Станислав Кишка.

— Тогда и вовсе душа моя покойна будет, — пожал плечами я.

Надеюсь своими словами я сумел убедить хоть кого-то. Да и агитации в них найти нельзя было, хоть по букве разбери. Станислав Кишка и пытаться не стал, заранее понимая, что дело это гиблое, и лишь потери ему и всем сторонникам князя Адама принесёт.

Вот так за сплошными дебатами, спорами, приведением аргументов и контраргументов прошёл целый день. Я с удивлением понял, что солнце давно за полдень перевалило, когда кинул взгляд в окно после ответа на реплику Станислава Кишки. А после не успел оглянуться, как и потемнело в зале. Слуги незаметными тенями скользнули по ней, расставляя свечи в больших подсвечниках. Темнота ничуть не охладила пыла спорщиков. Магнаты, сидевшие в креслах, выступали один за другим, поддерживали наш мятеж и высказывались либо за одного, либо за другого кандидата. Сапега давил авторитетом, но ему противостоял столь же уважаемый староста жемайтский. Радзивиллы, Януш и Кшиштоф-Сиротка, стояли стеной, но и сторонников Вишневецкого разбить на фракции не удавалось. Ходкевич напоминал о моих военных заслугах, ему отвечали, что и у князя Адама они есть, пускай и не столь громкие, зато куда больше. Напоминали, что одерживал он эти победы без шведских экспедиционных корпусов, да исключительно своими силами. Наёмников же если и привлекал, то на свой кошт содержал их.

Воистину, если уж кто-то может заговорить любой вопрос, так это польские, ну или литовские, в нашем случае, магнаты. Никто не желал, чтобы разговор обошёлся без его ценного мнения, каждый норовил вставить свои пять копеек, часто перебивая выступавшего. И не раз Сапеге приходилось призывать к порядку и даже грозить лишением права слова. Лишь раз он и в самом деле претворил её в жизнь, запретив высказываться подстаросте Черкасскому и Белоцерковскому, князю Янушу Курцевичу. За то, что тот, несмотря на несколько предупреждений, постоянно перебивал наших сторонников, не давая им и слова сказать.

— Ещё одно слово от вас, князь Януш, — веско произнёс Сапега, — и вас выведут из зала.

— Veto, — тут же воскликнул князь Курцевич, — не имеете вы права ни лишать меня права слова, ни выводить из зала.

Видимо, так было задумано нашими противниками с самого начала. Стратегия поведения у них имелась, и это в неё вполне укладывалось. Теперь же прозвучало заветное слово veto, которое могло оборвать любые дебаты на сеймике или большом элекционном сейме, таком как наш.

— Liberum veto[9] никогда не было правилом литовского вального сейма, — возразил ему Сапега, — потому и на нынешнем Вселитовском великом элекционном сейме правило сие применяться не будет.

— Это попрание наших прав и шляхетских свобод! — тут же воскликнул князь Курцевич. — Лишь единогласно должно принимать самые важные решения.

— В Речи Посполитой, — не полез, конечно же, за словом в карман Сапега, — и видите куда это привело её. На сейме нынешнем нашем решение будет принято простым большинством голосов. И praecedens[10] тому уже был, когда Пётр Пац cum familia[11] покинул сейм, не пожелав принять решения большинства депутатов. Таким образом, можно считать, что принцип единогласия на нашем сейме применяться не будет. А потому, — напомнил Курцевичу Сапега, — ежели вы, пан Януш, снова нарушите порядок нашего собрания, то будете немедленно удалены из залы. Ныне же и до окончания сейма вы лишаетесь права голоса.

Так красиво подвёл всё Сапега, что если и были контраргументы у наших противников, то применить их они не решились. А может приберегли для лучшего случая, кто ж их знает.

Заседание затянулось почти до полуночи, и когда часы на виленской ратуше пробили полночь, Сапега поднялся и объявил о закрытии заседания.

— На сегодня мы закончим, — веско произнёс он, — и завтра в полдень соберёмся снова, чтобы главный вопрос, поставленный перед сеймом, решить.

Магнаты принялись подниматься со своих кресел, шляхтичи потянулись прочь с верхней галереи. Все уже порядком утомились от речей и витийства депутатов, и были только рады покинуть ратушу.

Я отчаянно хотел отдохнуть, однако понимал: хорошо, если этой ночью мне удастся перехватить хотя бы пару часов сна. Сейм — та же война. А сон на войне — непозволительная роскошь.

[1] Здесь, нецелесообразно (лат.)

[2] Великим князем свободной Литвы (лат.)

[3] Здесь, регламент (лат.)

[4] Короля польского (лат.)

[5] Железной рукой (лат.)

[6] Муж битвы (лат.)

[7] Агитации (лат.)

[8] Риторическим (лат.)

[9] «Свободное вето» (лат. Liberum veto) — принцип парламентского устройства в Речи Посполитой, который позволял любому депутату сейма прекратить обсуждение вопроса в сейме и работу сейма вообще, выступив против. «Единогласие» было принято как обязательное в 1589 году

[10] Предшествующий (лат.), здесь: прецедент

[11] С семейством (лат.)

Глава 20

Vivat Magnus dux Lithuaniae!

Я едва успел вернуться на Московский двор, как ко мне на поздний ужин заявились оба Радзивилла, Януш и Кшиштоф-Сиротка, а следом за ними и Острожский с Сапегой поспешили. Мы сели за стол, благо я, подозревая о подобном визите, заранее предупредил через Зенбулатова своих кухарей, чтобы готовили побольше. Будут гости и весьма голодные.

— День прошёл хорошо, — резюмировал Сапега, когда мы отдали должное моему угощению, и на столе остались лишь кубки с гретым пивом. Никогда в прежней жизни не стал бы пить пиво подогретым, да ещё и со сметаной. Сейчас же напиток казался мне очень вкусным, и пил я его с удовольствием, особенно холодными весенними ночами, которые не так уж сильно от зимних-то и отличались. — Можно сказать, этот день остался за нами.

— Но сколько их впереди? — поинтересовался я. — Ведь каждый такой день приближает к победе короля Жигимонта, а вот нас, наоборот, ведёт в поражению.

Войска, конечно же, готовили и тренировали к грядущей войне. Теперь её уж точно не избежать. Это понимали все, даже Пётр Пац с семейством, несмотря на свой демарш. Они уже покинули Вильно вместе с довольно большой шляхетской хоругвью, которую привели с собой на сейм. Исключительно из солидности ради, стоит думать. Теперь Пацы, скорее всего, присоединятся к Жигимонту, когда его армия снова войдёт в пределы Великого княжества, или хуже того, затаятся и станут ждать удобного времени для удара в спину, что вернее всего.

— Дней немного, — заметил князь Сиротка, — потому как из Пруссии, до которой от моих земель довольно близко, вести идут те, что нам надобны. Курфюрст собрал войско и двинул его через Королевскую Пруссию[1] к нашей границе, так что, если не желаем мы получить войну на два фронта, выступить армия должна до конца недели, иначе курфюрст займёт Жмудь.

— Если Иоганн Сигизмунд предал нас, — заметил я, — то его польский тёзка обязательно этим воспользуется и ударит нам в спину. Пускай даже по непросохшим дорогам поведёт армию. Ему хватит одних только кавалерийских хоругвей, которыми так славится Польша, и волонтёров, чтобы утроить ад по всей литовской земле.

Не так тут много городов, для взятия которых потребны пушки, да и обойти их можно запросто. Главное пройтись огнём и мечом, утверждая свою власть по округе, по шляхетским землям, усадьбам и застянкам, и без того пострадавшим сперва от Жолкевского с Вишневецким, а теперь страдающим от нападений фальшивых лисовчиков. К слову, полковник Лисовский, получив письмо, заявил, что вернётся в Литву и станет бороться с ними всеми средствами, как он привык, и покончит в кратчайшие сроки. Вот только партизанская война такая может длиться очень долго, а значит мы остались без одного из самых эффективных орудий против польской армии. Без регулярных наскоков на отставшие отряды, обозы и фуражиров. Именно того, что во многом помогло нам отбить первое вторжение.

— Однако войска ему навстречу выслать следует, — покачал головой Януш Радзивилл, — а сделать это может только великий князь и никто другой. Потому что даже если курфюрст предал нас, переговоры всё равно будут. И вести он их станет лишь с великим князем. Даже вы, Михаил Васильич, без великокняжеской короны для него несоразмерная фигура. Пускай князь как и мы, из Радзивиллов. Но он всё же на ступеньку, но выше, ибо правит собственным уделом и является пускай rex minoris, но dux magnus.[2]

— Готовьтесь к выступлению, князь Януш, — заявил я, — и вы, пан Ян Кароль, тоже. Вы люди военные и с самым большим опытом, вам и вести армию.

— А кто останется в Вильно? — тут же спросил Ходкевич.

— Гарнизон под командованием вашего родственника, — ответил я, — и надворные хоругви тех магнатов, кто поддержит мою кандидатуру на выборах.

Все были согласны со мной, что с бесконечной говорильней сейма пора кончать и срочно брать всё в свои руки. Что там говорил Острожский: какова будет воля магнатов, таково будет и решение сейма? Так богатейшие и сильнейшие магнаты стояли сейчас за восстание. И за меня, как великого князя Литовского.

— Есть вести не только из Королевской Пруссии, — заметил Сапега, — но и из земель Вишневецких. Казаки вышли с Сечи и идут по Руси, разоряя всё на своём пути. К ним присоединяются реестровые полки и толпы черни, которые черкасская старшина без зазрения совести бросает в бой в первых рядах, чтобы сохранить своих людей.

— Раз эти вести добрались до вас, Лев Иваныч, — кивнул я, — значит, и Адам Вишневецкий их получил, и задерживаться на сейме дальше он не сможет.

— Князь Адам, уверен, уже знает обо всём, — ответил Сапега, — и слуги его уже собирают сундуки в дорогу. Он отбудет завтра же утром, потому что литовская корона, конечно же, к нему не попадёт, а вот земли его прямо сейчас разоряют казацкие отряды.

С уходом главного конкурента, пускай и не реального, но всё же способного затянуть сейм, у нас появились все шансы закончить с сеймом буквально завтра. Военная угроза курфюрста и отъезд Вишневецкого, который тем самым выбывал из предвыборной гонки, делали дальнейшие дебаты попросту бессмысленными.

— В таком случае, панове, — подвёл я вместо Сапеги итог нашему собранию, — давайте же поспим сегодня, сколько получится, а завтра со свежими силами отправимся в ратушу и завершим сейм.

Никто возражать не стал, ведь все понимали, как бы ни были мы сейчас оптимистически настроены, завтра нам всем предстоит ещё один бой. И победа в нём окажется весьма непростой. Желающие возразить нам всегда найдутся. Потому и нужно сейчас отдохнуть как следует и подготовиться к завтрашнему дню, что бы он нам ни принёс.

[1] Королевская Пруссия (лат. Prussia Regalis; пол. Prusy Królewskie, Prusy Polskie) — провинция Польского королевства с 1466 года (с 1569 года Речи Посполитой). Королевская Пруссия включала Померелию, Кульмскую землю (Кульмерландию, Kulmerland), Помезанию — Мальборкское воеводство (Мариенбург), Гданьск (Данциг), Торунь (Торн) и Эльблонг (Эльбинг). Королевскую Пруссию необходимо отличать от Герцогства Пруссия: королевская Пруссия была частью Польши, а герцогство Пруссия находилось в вассальной зависимости от Польши как польский лен

[2] Король (здесь в значении самостоятельный правитель) малый, но герцог (князь) великий

* * *

Заседание сейма Сапега начал с чёрных вестей. Поднявшись со своего места, он оглядел большой зал виленской ратуши. Часы как раз били полдень, и после последнего удара, канцлер глухим произнёс:

— Чёрные вести сообщу я вам, панове, прежде чем начнём мы заседание сейма, — начал он. — На литовскую землю через Королевскую Пруссию идёт курфюрст Иоганн Сигизмунд Бранденбургский со своим войском отборных наёмников. Посему ввиду отрытой военной угрозы Великому княжеству, на правах канцлера великого литовского, я настаиваю на том, чтобы выборы Magnus Dux Lithuaniae были совершены нынче же. Без промедления.

Тут все замолчали и молчали долго. Многие из депутатов то и дело бросали взгляды на пустующее кресло князя Адама Вишневецкого. Тот и в самом деле не явился на заседание сейма, и более того, никаких вестей от него не было.

— Невозможно проводить выборы, — высказался-таки староста жемайтский, — в отсутствии одного из заявленных кандидатов.

— В сложившихся circumstantiae,[1] — ответил ему Сапега, — когда война уже на пороге Великого княжества, тайный и скорый отъезд князя Вишневецкого следует трактовать не иначе как actus sabotagii[2] с целью затянуть выборы великого князя. Допустить подобное мы не в праве, потому что сейчас решается судьба Великого княжества. Лишь Magnus Dux имеет право отправить войско навстречу курфюрсту, а покуда его нет, то руки у великого гетмана литовского связаны.

Что бы мы ни решали на своих собраниях заговорщиков, на сейме без латыни было не обойтись. Литовская шляхта в знании этого древнего языка давно уже поднаторела, чтобы не отставать от польской, и теперь все старались козырнуть словцом-другим в беседе. А уж когда доходило до официальных речей, вроде обращения Сапеги к депутатам, так и вовсе обойтись без латыни никак не получалось. Что самое интересное, популярными цитатами из классиков ни поляки, ни перенявшие от них любовь к латыни литовские шляхтичи не сыпали — это было дурным тоном. Заучить пару десятков фраз и вставлять их в речь даже к месту, считалось признаком того, что латыни ты на самом деле не знаешь, потому пользуешься готовыми выражениями древних, а не сам строишь фразы.

— И тем не менее отъезд князя Адама Вишневецкого не снимает его кандидатуру с выборов великого князя, — упрямо гнул теперь уже в другую сторону Станислав Кишка. — Он заявил о своих претензиях на великокняжеский стол и был в них поддержан, поэтому даже если в его отсутствие suffragium[3] провести, он должен в нём пускай бы заочно участвовать.

В общем-то ничего удивительного, тут даже женятся порой заочно, как первый самозванец на Марине Мнишек, что уж говорить о голосовании.

— Это право князя Вишневецкого, — не стал спорить Сапега, — и ваше, как того, кто поддержал его как кандидата на литовский престол. Однако suffragium следует провести как можно скорее без дальнейших дебатов, ибо они только отдаляют момент начала военных действий против курфюрста, который является явным aggressor[4], и остановить его следует как можно скорее. Есть ли возражения по этому вопросу?

Все предпочли промолчать. Вчерашняя история с отменой liberum veto, о котором напомнил Сапега, была ещё памятна, и никто не спешил воспользоваться отменённым правом, равно как и спорить с канцлером подобно князю Курцевичу.

— Тогда по традиции, — заявил Сапега, — прошу встать тех депутатов, кто голосует за князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского.

Тут у меня сердце в пятки и ушло. Если не удастся набрать большинства среди могущественных магнатов, то будет объявлено общее голосование, и процедура затянется надолго. Несколько недель мы точно потеряем, а что в это время будет делать курфюрст, на верность которого нашим договорённостям я не слишком надеялся, у меня не было ни малейшего представления. Он ведь и в самом деле может Жмудь занять, а после начать торговаться уже на этих позициях. Такого поражения в первые же дни правления мне точно не простят. В том, что меня выберут великим князем никто не сомневался, важно было сделать это как можно скорее, не теряя времени на всеобщие выборы, в которых принимает участие вся шляхта, съехавшаяся в Вильно. Вот почему я с замиранием сердца следил за тем, как медленно, со всем достоинством, поднимаются на ноги депутаты.

Первыми встали, конечно же, оба князя Радзивилла, затем Острожский, после Ходкевич. Сапега как канцлер был выбран маршалком сейма и в голосовании участия не принимал. Так велела ему присяга, которую он давал принимая маршалковский жезл. По окончании сейма он подпишет избирательный диплом, которым будет утверждён в должности великий князь литовский. Вся эта бюрократия была заимствована, конечно же, у поляков, однако как и с латынью, уже настолько крепко вошла в литовскую жизнь, что без неё многие в самой Литве не признали бы меня великим князем. Лишь поэтому мы устроили всю историю с элекционным сеймом.

Станислав Кишка, конечно, даже не шевельнулся в своём кресле, как и его молодой сын Януш, тоже депутат. Не поднялся и князь Курцевич, лишённый права голоса. А вот другие магнаты вставали со своих мест. Пётр Браницкий, каштелян бецкий, Лазарь Кмитич, великий стражник литовский,[5] Гераклиуш Биллевич, подкоморий упитский,[6] не самые родовитые, но всё же магнаты, имеющие кое-какие заслуги перед Литвой. Но главное, за ними стояла масса неродовитой шляхты, однодворцев, застянковых и прочих мелкопоместных шляхтичей, которым тянуть лямку войны с Польшей. Их поддержка была нам особенно важна сейчас.

Каждого поднимавшегося депутата встречали свист и крики с галереи, на которую набилось, как мне показалось, ещё больше шляхтичей. Это представлялось мне едва ли возможным вчера, а вот поди ж ты.

Когда все, кто хотел проголосовать за меня, встали и остались стоять, Сапега быстро пересчитал их и дал знак секретарю внести имена депутатов в протокол сейма. Уже сейчас понятно было, что я победил, однако процедуру следовало довести до конца. Все это понимали, в том числе и депутаты, что остались сидеть на своих местах. Сколько из них перейдёт на сторону Жигимонта в грядущей войне, остаётся только гадать.

— Теперь же прошу подняться тех, кто голосует за кандидатуру князя Адама Вишневецкого, — произнёс Сапега.

Наши сторонники сели в кресла и поднялись на ноги оппоненты. Их было заметно меньше, и галерея встретила их гробовым молчанием. Данью уважения проигравшим. Их имена были занесены в протокол, после чего они также опустились в кресла.

— По результатам голосования депутатов, — подвёл Сапега очевидный итог, — великим князем литовским избран Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. — И набравши в лёгкие побольше воздуха выпалил: — Vivat Mikhail Vasilyevich Skopin-Shuisky, Magnus dux Lithuaniae!

Галерея разразилась настоящим громом голосов. Понять, кто поддерживает, а кто хулит было решительно невозможно. Да и не было мне до этого дела. Формальность соблюдена, и глашатаи перед виленской ратушей очень скоро примутся провозглашать то же, что Сапега. Я не получил шапку Мономаха, зато умудрился стать великим князем литовским. Сам до конца ещё не понимаю, если честно, как это произошло. Зато я отлично понимал другое: именно сейчас война начнётся всерьёз.

[1] Обстоятельствах (лат.)

[2] Акт саботажа (лат.)

[3] Голосование (лат.)

[4] Агрессором (лат.)

[5] Стражник великий литовский — должностное лицо в Великом княжестве Литовском. Появилось в XVI веке. Его обязанностью было наблюдение за безопасностью границ с Московским государством

[6] Подкоморский суд (лат. judicium suc camerarium, пол. sąd роdkomorski) — судебно-арбитражный орган в Великом княжестве Литовском в XVI–XVIII веках[1]. Рассматривал дела о земельных спорах. Подкоморский суд был создан в 1565 году в каждом повете. Функции суда регулировались второй и третьей редакциями Статутов Великого княжества Литовского. Суд состоял из одного должностного лица — подкомория (лат. succamerarius), назначавшего себе помощников — одного-двух коморников и писаря

Глава 21

Rex minoris, dux maioris

Курфюрст Бранденбургский Иоганн Сигизмунд, регент Пруссии, вёл свои войска к литовской границе. Он и в самом деле задумывался над тем, чтобы стремительным наскоком взять Жмудское воеводство, непосредственно граничившее с Пруссией. Захватив его, он получит куда более сильные позиции на переговорах с великим князем литовским, кто бы им ни стал. Курфюрст был удивлён, что заговорщики приложили немалые усилия, чтобы устроить элекционный сейм, дабы утвердить кандидатуру великого князя. И это несмотря на то, что фактически власть почти над всей Литвой и без того принадлежала им. Эти глупцы пошли на соблюдение всех смехотворных формальностей, лишь бы придать своей власти хотя бы тень легитимности, и потеряли время. Ведь лишённая правителя Литва не могла сопротивляться врагу по-настоящему. Никакого сбора ополчения, никакого выдвижения регулярных сил. Да и о какой регулярной армии можно говорить, когда власть захвачена кучкой заговорщиков под формальным предводительством, смешно сказать, московитского князя.

Настоящего сопротивления, такого, что приведёт сражению, курфюрст в Жмуди не ожидал. Вот только вместо регулярной войны он вполне может получить там войну партизанскую, самую неприятную и жестокую. Народ в Жемайтском старостве суровый, воспитанный в постоянных пограничных стычках с ливонцами. За медный грош они свою землю никому не уступят, станут ожесточённо сопротивляться даже если курфюрст примется занимать эти земли именем короля Сигизмунда. А значит, ни о какой сильной позиции на переговорах и речи быть не может. Придётся поумерить аппетиты и остановиться на границе, ждать литовскую армию. Для битвы или переговоров, пока неясно. Стоит поразмыслить над этим, благо время позволяет.

Курфюрст обладал достаточно сильной армией, которая могла угрожать не одной только Жмуди, но и всей Литве. На собственные деньги и полученные по королевской грамоте от прусских оберратов средства он набрал лучших солдат, каких можно было найти в крайне ограниченные сроки. Больше всего у него было пехоты, отборных, крепких ландскнехтов, пикинеров и мушкетёров, закалённых в аду не прекращавшихся в Европе религиозных войн. Были и несколько кавалерийских полков, в основном рейтар, и один кирасирский, его собственный, гвардейский. Вот только справиться они смогли бы только с литовской конницей, а дойди дело до войны с Польшей — им придётся очень и очень туго. Особенно если король пустит в дело знаменитых крылатых гусар. Имелись и пушки из собственного арсенала курфюрста, но лишь лёгкие, полевые. Тяжёлых, подходящих для взятия городов, он тащить с собой не стал. Не было у Иоганна Сигизмунда никакого желания брать литовские города. Если сами ключи не выносят, пускай о них у короля польского голова болит.

Именно поэтому отменная армия курфюрста остановилась на границе, прямо на берегу Немана. Когда командовавший ею генерал Оттенгартен подошёл справиться у курфюрста, что значит эта остановка, тот ответил ему, что нынче же отправит нескольких гонцов в Варшаву, чтобы узнать у короля польского, как сюзерена Пруссии, какие действия необходимо предпринять их армии.

— Не забывайте, генерал, — добавил Иоганн Сигизмунд, — мы не вольны в своих действиях на территории Речи Посполитой, потому что со времён падения ливонского ордена, несчастная наша Пруссия и моё курфюршество находится в незавидном качестве ленников польского короля. Он отдал приказ подготовить войско и двигаться к границе Великого княжества Литовского, но не более того. Самочинно перейдя эту границу, мы можем невольно стать не просто врагами нашего сюзерена, но и предателями в его глазах.

— Король польский слаб, — заметил генерал, — и, как мне кажется, он станет тянуть с решением. Да и пока гонцы доедут в Варшаву, пока вернутся обратно, время будет упущено. Литовцы приведут сюда свои войска, и нам придётся прорываться вперёд с боем.

— А для чего нашим солдатами пики, мушкеты и пушки? — пожал плечами курфюрст. — Мы пришли сюда воевать, так какая разница, когда начнётся война?

— Есть разница, ваша светлость, — решил-таки настоять генерал, — в том, воевать ли с подготовившейся армией или же идти вглубь страны, не готовой к войне.

— И оставить в тылу жмудинов? — покачал головой Иоганн Сигизмунд. — Вы слабо представляете себе народ, живущий по ту сторону границы, генерал. До королевского приказа и глашатаев, что станут в каждой церкви кричать о том, кто мы такие и зачем идём, ни о каком тыле здесь и мечтать не приходится. Они примутся нападать на наши разъезды, а фуражирские команды станут пропадать в здешних лесах. В итоге мы останемся без провианта и фуража, без нормальной разведки. Прямо как Жолкевский с Вишневецким, когда атаковали Литву прошлой зимой. Вы ведь уже знаете результат.

Никаких вопросительных интонаций в последней его фразе не было и близко. Генерал Оттенгартен ознакомился с ходом и результатом проигранной коронным войском кампании против литовских мятежников.

— Мы подождём новостей из Варшавы, — закончил курфюрст, — к тому времени дороги окончательно просохнут, так что двигаться по ним будет намного проще, нежели тащиться по грязи.

Генерал кивнул и не стал дальше спорить с ним. Он мог бы сказать, что по подсыхающим дорогам двигаться удобнее будет и литовской армии им навстречу. Однако Оттенгартен был достаточно умён, чтобы видеть: курфюрст принял решение и отступать от него не собирается, какие бы аргументы ему ни приводили. Так что смысла дальше сотрясать воздух нет.

Дождались они, конечно, литовскую армию, которая сильно опередила гонцов из Варшавы. Полки конницы первыми подошли к месту, где встал лагерем курфюрст, однако быстро откатились назад. Вскоре милях в пяти от лагеря курфюрстовой армии начал расти второй, литовский, укреплённый стан. Конные разъезды то и дело встречали друг друга, при этом лёгкие всадники обеих армий лишь поглядывали друг на друга без приязни, однако сближаться отряды не спешили, и до стычек ни разу не дошло.

А спустя три дня после прибытия последних полков в литовский стан к лагерю курфюрстовой армии подъехала группа парламентёров. Возглавлял их офицер в литовском наряде, при нём драбант, одетый, конечно же, гайдуком, нёс белый флаг переговоров на длинном древке, а рядом скакал рослый трубач. Они остановились вне досягаемости пушек, которые Оттенгартен на всякий случай велел выкатить на окружавшие лагерь валы, и по сигналу офицера трубач выдул звонкие ноты.

— Впустить их, — велел курфюрст.

Именно этого он и ждал, к этому готовился. Теперь оставалось только принять окончательное решение. Поддержит ли он мятеж или же выступит на стороне сюзерена, польского короля. Оба варианта сулили определённые выгоды и несли свои риски. И какой же предпочтительней, Иоганн Сигизмунд пока не мог себе сказать. А ведь определиться нужно будет в самом скором времени.

* * *

Поход литовской армии к прусской границе ничем не отличался от того, что я пережил недавно, когда русская армия шла к Смоленску. Долгие переходы, тряска в седле, десятки, если не больше, забытых вещей и не сделанных дел, которые приходилось доделывать буквально на ходу. И текущие проблемы наваливались с каждым пройденным днём и оставленной за спиной верстой всё сильнее.

И всё же в походе я чувствовал себя куда уверенней, нежели в Вильно или даже в Москве. Мир интриг, разговоров и предательства не был мне близок. Конечно, ни интриги, ни предательства никуда не девались и в армии, однако здесь всё было как-то честнее что ли. Все на виду, в спину ударить куда сложнее, чем в городе.

Армия двигалась не быстро, тем не менее спустя день передовые части её уже миновали Кейданы, город, принадлежавший Радзивиллам, а на следующее утро уже были в Россиенах. Оттуда до расположившейся лагерем на границе прусской армии оставалось чуть больше полусотни вёрст. Один хороший дневной переход, и мы окажемся на месте. Вот только что нас там ждёт, пока нельзя сказать точно. Битва с курфюрстом или же переговоры. Хотя, наверное, даже если он предал нас, без диалога точно не обойдётся. Атаковать врага сходу я не собирался, а потому надо будет соблюсти весь подобающий протокол. Но при этом порох, как говорится, нужно держать сухим. И быть готовыми к сражению в любой момент.

В Россиенах, одном из самых больших городов Жмуди, к нам присоединились войска генерального старосты Жемайтского. Станислав Кишка не стал уводить свои полки в Польшу, двинул их к границе. Вот только стало ли у нас больше друзей или врагов, я не знал. И всё же насчёт друзей сильно сомневался. Тем более, что пан Станислав, пускай и прибыл ко мне с полковниками на военный совет, который мы собрали в Россиенах, однако держался почти высокомерно. Он всем своим видом давал понять, что не считает меня настоящим великим князем и остаётся с нами лишь потому, что таково решение сейма. И не забывал это подчеркнуть, к месту, но чаще, конечно, не к месту.

— Нам стоит двинуть вперёд кавалерию, — заявил он первым делом. — В ней у нас преимущество перед курфюрстом, и им стоит воспользоваться. Нужно ударить по нему, рассеять и погнать прочь, чтобы дорогу забыл в литовские земли.

— Он пока ещё не переступил границу, — напомнил ему Ходкевич, на правах великого гетмана литовского, получившего булаву уже из моих рук, командовавшего армией, — и нападать на него будет actus aggressionis[1] против Пруссии. Пускай герцогство, как и владения курфюрста, данник Польши, однако просто так нападать на него мы не имеем права.

Латинские выражения снова вернулись в речь магнатов, хотя ими не так густо сыпали, как в первое время. Война заставляла позабыть кое о каких договорённостях. Мне кажется, такие люди, как Ходкевич по-настоящему живут лишь во время войны, потому что лишь тогда могут в полной мере раскрыться их многочисленные таланты. Не хотелось признаваться себе в этом, но, наверное, и я, нынешний, не тот, кто жил в двадцать первом веке, был таким же. Остатки личности князя Скопина желали постоянного действия, войны, скачки, рубки, а вовсе не сидения в Вильно покуда соберётся сейм, на котором магнаты решат кому же быть великим князем. Он хотел воевать с поляками, пускай бы и вместе с литвой. Как говорится, хоть бы и с чёртом, лишь бы против ляха. И я разделял его желание. Однако теперь, когда война вроде началась, шла она как-то странно, и странность эта была совсем не по душе ни мне, ни тому, что осталось от прежнего князя Скопина.

— Лёгкой коннице, — заявил я, — стоит пройти вперёд и разведать позицию курфюрстовой армии. Заодно поймём, хотя бы в общих чертах, его намерения. Если он атакует разъезды, значит, перед нами враг, и мы имеем полное право атаковать его. Если же займёт выжидательную позицию, то и мы встанем напротив него станом, окопаемся, а после начнём переговоры.

— О чём вы думаете с курфюрстом переговоры вести? — тут же заинтересовался Станислав Кишка.

— Хотя бы и об условиях, на которых станем воевать, — пожал плечами я. — Разве не так ведётся война здесь, в цивилизованных государствах, пан генеральный староста? Это ведь с татарами, да с нами, московитами, можно сразу за саблю хвататься. А с пруссаками сперва переговорить следует. Или я не прав?

Станислав Кишка засопел раздражённо, однако возразить на ехидную реплику мою ему было нечего, и он предпочёл промолчать.

Разъезды вернулись, когда армия наша подходила к Таурогам, откуда оставалось меньше дневного перехода до прусской границы и того места, где встал лагерем курфюрст. Командовавший нашей лёгкой кавалерией лихой всадник Лазарь Кмитич, великий стражник литовский, доложил, что никаких попыток нападения на наши разъезды всадники курфюрста не предпринимали.

— Без приязни глядели, — сообщил он, — так и зыркали из-под своих шлемов, да только дальше взглядов дело не дошло. Даже за сабли и пистолеты не хватались, когда видели нас. Знать приказ им дан: не трогать нас, покуда сами не полезем. Я так думаю.

Это косвенно подтверждало тот факт, что курфюрст остаётся верен своим словам и достигнутым между нами договорённостям. Однако этого было явно недостаточно для того, чтобы верить ему. Мало ли, быть может, он хочет заставить нас расслабиться, а после ударит всей силой.

— Стан у него крепок, — продолжал доклад Кмитич, — сразу видно, построен по-заграничному. У нас так копать шанцы мало кто знает как. Пушки торчат отовсюду. Курфюрст подготовился к встрече.

Я выразительно глянул на присутствовавшего на докладе Станислава Кишку. Тот предпочёл сделать вид, что не заметил моего взгляда. В свете того, что сообщил Кмитич, его идея с быстрым нападением на армию курфюрста выглядела уже не столь блестяще, даже скорее глупо.

— Как мыслите, пан стражник, — спросил я у Кмитича, — смогли бы мы взять его стан?

— Только ежели пушки тяжёлые притащить, — пожал плечами тот. — Взять в осаду, обложить со всех сторон, потому как у нас полное преимущество в коннице, а после дождаться тяжёлых пушек, чтобы снести валы и разбить батареи. Вот тогда можно и штурмовать.

— Прямо как крепость настоящую, — покачал головой я.

— Так ведь там, ваша светлость, и вправду крепость самая настоящая, — напомнил мне Кмитич. — Таких у нас строить не умеют, сразу видать прусские инжене́ра её сработали.

Свой стан мы принялись возводить в прямой видимости врага. Лагерь курфюрста и вправду производил впечатление. Я вглядывался в него через окуляры зрительной трубы, преподнесённой в дар уже не помню кем. Это и вправду была настоящая крепость, построенная, наверное, по всем правилам современной военной науки. Кмитич ни единым словом не приукрасил её. Действительно, взять такую можно только с тяжёлыми пушками.

— Отправляйте пана Козиглову, — велел я, когда наш лагерь, выглядевший куда менее внушительно, был готов, и значит пора начинать переговоры.

На роль парламентёра, который станет договариваться насчёт переговоров, дубоголового пана Козиглову выбрали не случайно. С ним спорить бесполезно, раз уж ему в голову вбили то о чём говорить, на что соглашаться, а на что, ни в коем случае, нет. Да и подкупить или переманить на свою сторону Козиглову было не под силу никому, слишком уж этот шляхтич упрям и скромен, несмотря на то, что довольно богат.

Я проводил его взглядом, пока он во главе небольшого отряда, вместе со знаменосцем, несущим белый флаг переговоров, и трубачом размеренной рысью ехал к лагерю курфюрста.

[1] Актом агрессии (лат.)

* * *

Иоганн Сигизмунд оценил по достоинству главу небольшого посольства литовцев. Был он высок, необычайно крепок телом и прямо-таки непроходимо туп. А от тупости своей ещё и упрям, что твой баран. На все предложения, сделанные ему полковником фон Иреном, он твердил явно заученные фразы и соглашался лишь на то, что было ему сказано.

Курфюрст оценил отличный ход великого князя литовского. Прислать не опытного дипломата, который станет торговаться за уступки, но дубоголового вояку, который знает лишь «от и до» и не сделает и шагу за пределы, поставленные ему тем же великим князем. Ход красивый, пускай он и оставил их в дураках, придётся с этим смириться. Но уж на переговорах с самим московским выскочкой Иоганн Сигизмунд отыграется по полной.

Он уже определил для себя линию поведения и решил получить от этой войны максимум. Не только независимость, но и земель прихватить. И в этом ему должен оказать помощь как раз великий князь. Пускай делом доказывает свои союзнические предложения, прежде чем он, Иоганн Сигизмунд, примет их и сделает для него хоть что-нибудь в ответ.

И вот спустя пару дней после визита литовских переговорщиков, между лагерями поставили самый большой шатёр, какой нашёлся в обоих армиях. К нему прибыли делегации с обеих сторон, возглавляемые пока ещё не правителями, но гетманом Ходкевичем и Станиславом Кишкой от литовцев. И генералами Оттенгартеном и графом Вальдеком, командовавшим дивизией в армии курфюрста, с прусской стороны. Они должны были провести прелиминарии, договориться о протоколе, чтобы уже после этого, встретились и правители государств, лично явившиеся на поле брани.

Организовать встречу условились в полдень следующего дня. Именовать друг друга князья должны будут не иначе как братьями, все переговоры станут вести на немецком языке, который понимают оба. И главное, в свите у обоих не должно быть более одного десятка рейтар. А в самом шатре, кроме великого князя с курфюрстом, сможет присутствовать лишь один человек от каждого из них. Ходкевич от литовцев, а граф Вальдек от пруссаков. Все эти условия были одобрены обеими сторонами, о чём был подписан протокол, составленный в двух экземплярах на двух языках, заверенный всеми четырьмя переговорщиками. После, когда великий князь с курфюрстом ознакомились и поставили на обоих протоколах свои подписи, они отослали по экземпляру в лагерь уже не противника, но ещё не союзника. Потому что ни о какой войне, после настолько серьёзной подготовки к переговорам, речи быть уже не могло.

И тут же, насчёт этого, курфюрсту попытался попенять генерал Оттенгартен.

— Ваша светлость, — заявил он, — мы ведь шли сюда на помощь сюзерену, чтобы подавить мятеж, а вы затеваете переговоры с мятежниками. Разве это приемлемо?

— Отчего же нет? — пожал плечами Иоганн Сигизмунд. — Мой польский тёзка потерял Литву. Вы же видите, они уже и сейм провели по всем правилам и даже великого князя себе выбрали. Теперь это уже не мятежники, но правители независимого государства, которое не воюет с Пруссией. Отчего же я должен нападать на них?

— Быть может, оттого, что Сигизмунд Польский, — напомнил ему генерал, — наш сюзерен. А воевать с врагом сюзерена обязанность всякого доброго вассала.

— Эпоха рыцарей давно прошла, — отмахнулся курфюрст, — да и двести лет назад уже вассал французского короля, герцог бургундский, воевал против него вместе с англичанами. А после, герцог Гиз и вовсе выгнал своего сюзерена из Парижа. Я же не собираюсь понимать руку на священную особу, — тут же заверил он генерала, который был несколько старомоден в своих суждениях, в то время как на поле боя просто незаменим: лучшего командующего армией курфюрст себе представить не мог, — однако и воевать с его врагами не стану. Пускай король польский сам разбирается с мятежной Литвой. Наши интересы распространяются несколько западнее.

— Ваша светлость, — глаза генерала округлились, он понял, о чём говорит курфюрст, и это, похоже, в голове у него не укладывалось, — вы же не собираетесь… — Он даже договорить не смог, дыхание перехватило.

— Мне до смерти надоело просить разрешения въехать в Кёнигсберг, — ответил ему Иоганн Сигизмунд Бранденбургский, — у какого-то польского королька. И то всё лишь потому, что последний магистр крестоносцев решил, что его земля пропадёт без такого сильного сюзерена. Он был слаб тогда, но теперь слабы поляки, и мы должны вернуть себе немецкие земли. Они называют Данциг Гданьском, Торн — Торунью, Эльбинг — Эльблонгом, а Мальборк — Мариенбургом. Но хуже всего то, что поляки меж собой даже Кёнигсберг стали звать Кралевцом. — Курфюрст едва не сплюнул, выговаривая последнее слово. — Вы понимаете меня, генерал Оттенгартен. Им мало было ополячить таких же славян, как они сами, я про литву и русских, так они решили и за нас взяться. Желаете, чтобы дети ваши носили кунтуш и говорили по-польски, позабыв немецкий язык, генерал? И быть может, благодаря иезуитам, ещё и католиками стали?

Оттенгартен перекрестился и ничего не ответил. Перспективы, нарисованные курфюрстом, поразили его до глубины души.

— Вот против чего восстали литовские магнаты, — добавил курфюрст, — вот против чего станем сражаться и мы с вами, генерал Оттенгартен. Вот почему мы повернём на запад, и коли придётся, силой приведём под мою руку ту область, что сейчас называется Королевской Пруссией, соединив мои владения в единый домен. Сбросим польское ярмо и станем сами диктовать им условия. Закончится княжество, и из пепла этой войны восстанет королевство Пруссия.

Оттенгартен был потрясён словами курфюрста, но спорить не стал. Был он человек военный до мозга костей и понимал, что такое приказ. Раз правитель решил порвать с Польшей и стать самостоятельным, он пойдёт за ним. Ведь присягу он давал именно курфюрсту, а не польскому королю. Ну, а коли провалится вся авантюра, так и спрос будет только с правителя, а не с генерала, который только приказу следовал.

* * *

Мы с курфюрстом вошли в шатёр одновременно с разных сторон. Благо тот оказался достаточно велик, а конструкция его позволяла откинуть сразу оба клапана, избавляя нас с Иоганном Сигизмундом от глупой игры с пропусканием друг друга вперёд. С нашей стороны замерли рейтары Козигловы, с той, другой, стояли почти так же одетые прусские кирасиры. Меня сопровождал один только Ходкевич: несмотря на все просьбы и увещевания, Станислав Кишка остался в лагере. Рядом с курфюрстом шагал шикарно разодетый аристократ, которого гетман загодя представил как графа Вальдека. Однако и он, и Ходкевич молчали, они были лишь немыми свидетелями наших переговоров. Сейчас слово за нами, rex minoris, но dux maioris.

— Все наши договорённости, достигнутые на прошлой встрече, остаются в силе, брат мой, — первым делом после приветствий заявил курфюрст. — Я не собираюсь вторгаться в пределы Великого княжества Литовского в обмен на то, что ваши войска не войдут в область, называемую Королевской Пруссией. Там войну с Сигизмундом Польским вести буду я.

— А в той Пруссии, которую вы считаете своей, дорогой брат, — поинтересовался я у него с самым невинным видом, — вы уже достаточно навели порядок, чтобы не беспокоиться за тылы?

— Оберраты и города так испугались ваших побед, — рассмеялся он, — что дали мне денег даже больше, нежели я рассчитывал. Поэтому я нанял почти всех свободных офицеров. Конечно, тех, кто хоть чего-то стоил. И ландскнехтов собрал тоже едва ли не всех, кто готов был пойти воевать прямо сейчас. Как видите, у меня достаточно людей и пушек, чтобы привести в трепет оберратов и городских бургомистров не только в Княжеской Пруссии, но и в королевской.

— В таком случае, — заявил я, — мы должны договориться о поставках оружия. В первую очередь мушкетов и замков к ним из ваших арсеналов. Нам их нужно столько, сколько вы готовы нам предоставить.

О цене я тактично умолчал, недостойное это дело даже для rex minoris торговаться с братом-князем.

— Арсеналы ради вас я, конечно, опустошать не стану, — на удивление честно ответил Иоганн Сигизмунд, — однако, надеюсь, сумею поставить достаточно мушкетов и замков к ним, чтобы закрыть ваши потребности в огнестрельном оружии. Однако мы ушли от главного. Мы ведь не о мушкетах и замках к ним пришли говорить. Не так ли, мой любезный брат?

— Именно, брат мой, — кивнул в ответ я, понимая, что начинается самое сложное.

— Я уже сказал вам, дорогой брат, что намерен заняться Королевской Пруссией, — произнёс курфюрст, — чтобы объединить свои владения и сделать их настоящим королевством Пруссия.

— В этом я вам препятствовать никоим образом не намерен, — ответил я.

Нам же лучше, чем сильнее ослабнет Польша, а ни о какой Речи Посполитой сейчас и упоминать нет смысла, тем проще нам будет завоевать свободу для Литвы и добиться выгодных условий на грядущих переговорах с Сигизмундом. А чем сильнее будет свежеиспечённый сосед Польши, тем меньше она будет глядеть на восток, в сторону московских земель. Так утешал я себя, думая, что и на литовской земле служу отчизне, пускай и весьма необычным способом.

Новости же из Русского царства приходили одна мрачнее другой. Однако я от них отмахивался, старался не думать о тамошних делах и о том, что царственному дядюшке моему не долго, по всей видимости, носить шапку Мономаха. Если не поляки, как это было в той истории, которую я не переписал и помнил кое-что из учебников шестого или седьмого класса, так шведы до него доберутся. Причём руками московских бояр, которые давно уже у них чешутся сорвать с царя Василия венец и быстренько приморить или же в монахи постричь, чтобы уже и не думал о царстве.

Гнал я от себя и мысли о семье, причём гнал едва ли не сильнее, нежели думы о Родине и её судьбе. Александра ведь уже родить должна, вроде, насколько я понимаю. Ведь скоро год, как я пришёл в себя на смертном одре под пение патриарха Гермогена на каноне соборования. А значит сынишку, я вслед за супругой думал, что обязательно родится сын, мы заделали месяцев десять с лишним назад. Они сейчас под сенью монастыря в Суздале, где вроде бы тихо, и никто туда не лезет. Кому нужна разорённая вотчина Шуйских, где торчит один князь Иван-Пуговка, совершенно отставленный от дел старшими братьями? Но нельзя сейчас думать о маме, Александре и малыше. Никак нельзя. Ведь полезут в голову дурные мысли, что могу их больше и не увидеть. Их могут взять в заложники, чтобы вертеть великим князем Литовским, как флюгером. Нет! Прочь! Никаких мыслей о семье, иначе точно упущу нечто важное в разговоре с курфюрстом, а цена каждого слова сейчас слишком высока. И измеряется она не золотом, но кровью!

— Мне будет довольно вашего слова, брат мой, — кивнул курфюрст. — Однако вы знаете теперь о моих планах, хотелось бы иметь представление о ваших. Хотя бы в общих чертах.

— Литве не нужны чужие земли, — заявил я. Этот ответ мы готовили ещё в лагере во время обсуждения встречи с Иоганном Сигизмундом, — наша задача, в первую голову, принудить короля Сигизмунда Польского к миру на наших условиях. Во-вторых, вернуть те земли, что были отторгнуты у Литвы после позорного сейма в Люблине.

— Но это же затронет интересы весьма серьёзных и богатых людей в Польше, — заметил курфюрст. — Вы уже стали врагами Вишневецких, а это безмерно богатая семья, которая теперь уж точно ополчится на вас. Однако, кроме них есть ещё Потоцкие и сам Жолкевский, пускай тот и в опале. Они все поднимут против вас оружие, даже если им король Сигизмунд не по нраву.

— У меня есть те, кто займёт их на какое-то время, — усмехнулся я.

Конечно же, Иоганн Сигизмунд в курсе того, что мне служит теперь полковник Лисовский, которого я могу спускать, как пса с поводка. Да, сейчас он со своими людьми всё ещё гоняет по лесам фальшивых лисовчиков, однако охота его, как будто, удачна, потому что нападения на фуражирские команды и разъезды по дороге почти не случались. Да и жалоб от однодворцев и застянковой шляхты стало намного меньше. Об этом известил меня оставшийся в Вильно Лев Сапега.

Казаков тоже не стоило сбрасывать со счетов. Они сейчас устраивают в тех землях, что через много лет назовут Украиной, такое, что и подумать страшно. Там война идёт настолько жестокая, что даже бывалые солдаты изумленным шепотом рассказывают о ней друг другу и находятся под впечатлением от этих событий. А уж удивить или ошеломить их очень непросто: они-то привыкли к войне семнадцатого столетия, и души их давно зачерствели. Но, при этом, рассказы о зверствах обеих сторон в войне на землях Вишневецких пронимают даже их.

— Желаете разорить тот край руками казаков и черни, — понимающе кивнул курфюрст, — а после придёте на дымящиеся развалины, как освободитель и добрый повелитель. Весьма умный план, вот только исполнители могут слишком легко выйти из-под контроля, и удержать их будет не в ваших силах.

— Эти земли ближе к коронным, — философски пожал плечами я, — дальше на их пути будут Замостье, Белз, Санок, Краков, наконец. Казаки пойдут в тот тучный край, а не в Литву, где им до самого Слуцка взять будет толком нечего.

— Разумно, — признал курфюрст. — Вы вообще весьма разумный человек, дорогой брат мой. И где же вы намерены встретить коронное войско?

— Теперь под Белостоком, — честно ответил я.

Из этого мы не делали секрета. Инженеры, нанятые Петром Веселовским, уже вовсю готовили город к осаде, превращая будущее поле боя в неприступную крепость. В первую очередь, они всю округу перерыли, выкопав как можно больше шанцев, чтобы поставить там пушки и затинщиков. Кавалерии, которой так славна была коронная армия, оставили очень мало места. Так, чтобы не было возможности нормально развернуться. Заставить врага воевать по своим правилам, и там, где ты выбрал — это едва ли не половина победы. И всё же загадывать не стоило. Коронное войско ещё способно преподнести не один крайне неприятный сюрприз. Я позабыл об этом в битве под Москвой и едва не лишился не только войска, но и головы, вырвавшись из боя с большим трудом.

— Мы не отдадим полякам больше ни пяди литовской земли, — продолжил я. — Дальше Белостока мы их не пустим.

— А после? — поинтересовался курфюрст. — Если вам удастся победить Сигизмунда, каковы ваши дальнейшие планы?

— Принуждение к миру, — повторил я. — Мы заставим его отказаться от решений Люблинского сейма и положим конец Речи Посполитой.

— Для этого, возможно, придётся Варшаву брать, — не без иронии заметил Иоганн Сигизмунд.

— Для этого у нас мало тяжёлых пушек, — признал я. — Однако если вы, дорогой брат, поделитесь ими, шансы взять её у нас появится. Конечно, если до этого дойдёт дело.

— Если дойдёт, — уклончиво ответил тот, — тогда и обсудим. Пока об этом говорить рано, как мне кажется, дорогой брат. Тем более, что мне и самому, быть может, придётся раскалывать такие орешки, как Данциг или Мальборк, а без тяжёлых пушек сделать это будет просто невозможно.

Я согласился с ним, однако про себя отметил, что просить пушки у курфюрста бесполезно. Дальше поставок мушкетов и замков к ним его союзнический долг вряд ли распространится. Но и это немало для литовской армии. И всё же, кроме оружия нам нужны люди, и я напомнил об этом курфюрсту.

— Нам не хватает толковой пехоты, брат мой, — сказал я. — Та, что есть, по большей части выбранцы, — я назвал их по-немецки Milizen — ополченцы, хотя с языка едва не сорвалось Volkssturm, вряд ли уместное в семнадцатом столетии, — их обучили приёмам работы с пикой, однако они вряд ли выстоят даже против лёгкой польской конницы, не говоря уж о панцирных казаках или гусарах.

— Гусары сомнут их в одну минуту, — согласился курфюрст, — если ваши ополченцы не разбегутся раньше.

— Верно, — признал горькую правду я. Самообман последнее, что может позволить себе правитель, даже rex minoris. — Поэтому мне и нужны несколько полков ландскнехтов, а к ним ещё бы сотню ветеранов-унтеров, которых я смог бы назначить в выбранецкие полки для укрепления дисциплины и боевого духа.

— У меня на счету каждый солдат, — завёл песню Иоганн Сигизмунд, — поэтому больше двух полков и двадцати унтеров выделить вам не смогу. Война в Королевской Пруссии для меня грозит обернуться цепью осад, а конница, как известно, на стены не лазит.

— Тогда, — ухватился я, — поделитесь ещё кирасирами или рейтарами, дорогой брат. Раз уж вам осаждать города, а мне биться с поляками в поле.

Тут курфюрст понял, что я поймал его за язык, и делать нечего: придётся делиться ещё и рейтарами, никуда не денешься. Кирасир, как лучшую ударную конницу, я от него не получу никогда. А вот рейтар он мне теперь практически вынужден будет выделить. Не меньше двух полков, иначе совсем не солидно будет.

— Три полка рейтар, — наконец, решился Иоганн Сигизмунд, — будут в вашем полном распоряжении завтра же. Вместе с двумя полками ландскнехтов.

— Благодарю вас, мой дорогой брат, — сердечно поблагодарил его я. — Вы вносите серьёзный вклад в наше общее дело, и я распоряжусь вашими людьми самым наилучшим образом.

— Постарайтесь вернуть мне их побольше, — вздохнул курфюрст, явно жалея о своей щедрости. Однако отказываться от собственных слов, значит совсем уронить себя, а этого он позволить себе не мог. Репутация для правителя — это всё.

— Могу заверить вас только в одном, — честно ответил я, — их погибнет не больше, чем литовцев.

Не думаю, что мои слова так уж утешили курфюрста, однако, видимо, подкупила военная честность. Он только кивнул в ответ, и к этому вопросу мы уже не возвращались.

Собственно, после этих слов, переговоры быстро завершились. Мы обсудили все действительно важные дела, и теперь дело за Сапегой, как великим канцлером литовским и его прусским коллегой.

— Мои посланники прибудут в Вильно как можно скорее, — заверил меня перед самым окончанием переговоров курфюрст. И тут мне было, что ему возразить.

— Брат мой, — высказался я, — лучше будет, чтобы литовские посланники прибыли в Кёнигсберг для закрепления наших договорённостей на бумаге.

Мне кажется, при этих слова курфюрст едва зубами не скрипнул, однако вынужден был согласиться. Тут ему провести меня не удалось. Мы обсуждали это условие в лагере перед тем, как отправиться на переговоры, и пришли к выводу, что держаться за него нужно двумя руками. Ведь отправка неких посланников в Вильно практически ничего не значит: их запросто можно объявить приватными личностями, которые никакого отношения к политике герцогства не имеют. А вот если принять наших послов в Кёнигсберге — это сигнал королю польскому о полном разрыве старинных ленных обязательств Пруссии, и тогда у курфюрста обратной дороги уже не будет. Придётся идти с нами до конца, а он, конечно, хотел оставить себе запасной лаз, через который можно будет, пускай и с великими потерями, но протащить себя, избавив от самых неприятных последствий, вроде знакомства с топором палача. Поэтому лазейку эту я Иоганну Сигизмунду Бранденбургскому перекрыл, так что бежать с нашего общего корабля ему теперь попросту некуда. Либо вместе победим, либо рука об руку пойдём на дно.

Теперь уже не я один, но и курфюрст Бранденбургский, регент Пруссии, перешёл свой Рубикон.

Глава 22

Игра в гляделки

В этот раз его величество решил лично возглавить карательную экспедицию в Литву. Конечно, руководство его было чисто формальным, ни дураком ни самодуром король Сигизмунд не был, и потому все решения принимал новый гетман польный коронный Александр Ходкевич. Примчавшийся со своими надворными хоругвями из мятежных земель в Варшаву, где собиралось новое войско, ещё до нового года, он тут же упал к ногам короля.

— Прошу милости для нашей семьи, — говорил Ходкевич без заискивания, со всем достоинством, однако каким-то образом сумел тоном своим подчеркнуть смирение перед королевской волей. — Не судите обо всех Ходкевичах лишь по брату моему. Вспомните о деяниях нашего славного отца, памяти коего брат мой не достоин.

— Семейство Ходкевичей, — ответил король, — славно в Речи Посполитой, и многие достойные мужи вышли из него. О стаде не судят по одной паршивой овце, а о семье — по одному отпрыску.

— Я привёл достаточно войск, — продолжил Ходкевич, — которые пополнят ряды коронной армии, однако для себя не прошу никаких чинов. Прикажет ваше величество, и я останусь лишь полковником собственной гусарской хоругви.

— Чин для вас, — кивнул Сигизмунд, — я выберу после. За подкрепления же, кои ты привёл мне, благодарен. Они существенно пополнят коронное войско.

А войско это, и вправду, нуждалось в пополнении. Но из пустой ещё со времён неудачного Московского похода казны выжать ничего не удавалось. Заложенные драгоценности ушли в оплату долгов, а регулярные хоругви не желали воевать без оплаты за прошлые кампании. Тем более что кампании оказались неудачными и никакого прибытка участвовавшим в них солдатам не принесли. Конфедерации не расходились, однако и воевать по указке короля и гетманов не собирались. С ними будет сложно, пока не найдётся достаточно денег, чтобы заплатить им хотя бы за Московский поход. Тут нужна сильная рука, какая была у Жолкевского или предателя Ходкевича, чтобы заставить конфедератов сражаться так, как нужно, а не как им самим заблагорассудится. Справится ли с этой задачей Александр Ходкевич, король не знал, и потому предпочёл сперва держать его на расстоянии, помахивая перед носом гетманской булавой, как приманкой.

Вот только лучшей кандидатуры на роль гетмана у короля просто не осталось. О том же едва ли не каждый день напоминал ему референдарий духовный[1] Александр Госевский. Тот прошёл с королём весь Московский поход, однако какими-то особыми талантами не выделялся, пребывая в тени своего недавнего покровителя Льва Сапеги. Когда же всесильный канцлер оказался предателем, подозрение пало и на него самого. Референдарий едва не лишился должности, однако именно она его и спасла. Очень уж многие влиятельные магнаты были перед ним в долгу, ведь он способствовал тому, чтобы их прошения первыми попадали на стол к его величеству. И всё же с тех пор Госевский рьяно стремился доказать королю свою лояльность, подчёркивая, что с литовскими мятежниками его ничего не связывает, как и Александра Ходкевича.

— Вишневецкие тоже запятнали себя участием в поганом вертепе, устроенном в Вильно мятежниками, — напомнил Госевский. — Однако же сейчас ведут войну в юго-восточных воеводствах с казаками и чернью.

Король никак не ожидал, что следом за Литвой полыхнут Киевское и Русское воеводства, да ещё и распространят пожар на соседние. Обещанных Константином Вишневецким подкреплений можно не ждать. Там своя война. Да такая жестокая, что просто диву даёшься, что могут люди друг с другом вытворять. Воистину тамошние жители, все эти казаки и чернь, лишь чуть лучше животных. Раз способны на прямо-таки дикарскую жестокость по отношению друг к другу.

— Назначать же гетманом наёмного генерала, — продолжал Госевский, — было бы не слишком верно. Армия, конечно, примет опытного полководца, но лишь как маршала. Это звание чужое, не польское. Командовать армией же должен гетман польный.

— Не стоит сбрасывать со счетов Потоцких и Вейера, — возразил король, — да и у тебя, пан Александр, военный опыт кое-какой имеется.

— Моего опыта для булавы не достаточно, — со скромностью, как будто совсем не ложной, покачал головой Госевский. — Я могу набрать солдат, дать денег, чтобы вооружить их и обучить как следует, что по польскому, что по венгерскому, что по заграничному маниру. Однако командовать армией для меня — слишком тяжкая ноша.

— Но булавы добиваются ещё и братья Потоцкие, и Ян Вейер, — напомнил Сигизмунд.

Они яростно интриговали против Ходкевича, заручившись поддержкой епископа Гембицкого и подканцлера Крыского. Вот только Александр Ходкевич, похоже, сумел переиграть их, потому духовный референдарий, пускай и литовский, дважды в день находился один у королевского уха. И вёл с ним беседы вроде нынешней.

— У Ходкевича есть одно преимущество перед этими весьма достойными мужами, — заявил Госевский.

Он замолчал, предлагая королю самому назвать его. Однако у Сигизмунда не было желания играться, и он прямо спросил:

— Какое же? — в монаршем голосе было столько раздражения, что Госевский тут же прекратил все игры.

— Он не терпел поражений в недавних кампаниях, — ответил он. — Двое Потоцких побывали в московитском плену. Вейер же отлично умеет командовать пехотой, что доказал под Смоленском и под Москвой, однако главной силой польского войска была и остаётся конница. А сумеет ли он правильно её применить, ваше величество?

Король вынужден был признать правоту рефендария, однако всё равно долго ещё сомневался кому же отдать булаву. Подумывал даже вернуть из опалы Жолкевского, однако тот слишком много поражений потерпел за последнее время. Войско такого гетмана точно не примет, и удержать его в кулаке Жолкевский попросту не сможет. Одного стального характера тут мало, нужно ещё и общее уважение, которое он растерял сперва при Клушине, после под Смоленском и Москвой. И окончательно лишился его после провальной зимней кампании в Литве.

По всему выходило, что лучше Александра Ходкевича никого и нет. Но и вот так сразу выдавать ему булаву гетмана польского коронного Сигизмунд не собирался. Пускай-ка ещё попляшет, поинтригует, чтобы награду сильнее ценил. Ведь доставшееся просто — никто не ценит.

И вот теперь, весной, они вместе с польным гетманом Александром Ходкевичем глядели на окрестности Белостока. Обозревали поле грядущей битвы. И зрелище это не доставляло ни одному из них никакого удовольствия.

— Мятежники, надо отдать им должное, — заметил Ходкевич, первым опуская зрительную трубу, — подготовились к встрече.

В коронной армии все, начиная с самого короля и гетмана польного, считали, что Белосток литовские бунтовщики не станут защищать, как это было в прошлый раз. И генеральное сражение снова произойдёт под Гродно, где река будет мешать переправе. И снова придётся драться сперва на мосту, а после на улицах города. Это если повезёт ещё тот мост пройти. Вот только для этого по совету Ходкевича были наняты опытные инженеры, которые набрали себе понтонерские команды для наведения нескольких быстрых переправ через Неман для одновременной атаки с нескольких направлений. Пушек, что поддержали бы переправу солдат, в коронной армии хватало. Так что вышло бы, скорее всего, даже подавить вражескую артиллерию, благо у мятежников с ней дела обстояли куда хуже, нежели в коронном войске. План рисовался красивым и логичным, но при составлении не учли одного: князя Скопина-Шуйского, с его просто невероятным умением преподносить врагу сюрпризы.

[1] Референдарий великий литовский или референдарий литовский — государственный деятель Великого княжества Литовского и Речи Посполитой, выполнявший обязанности советника польского короля, а позднее и судьи. В Польше должности референдариев светского и духовного были утверждены в 1507 году, в Великом княжестве Литовском — в 1539 году для светского и 1575 году для духовного. Референдарий присутствовал ежедневно во дворце монарха (с утра после мессы и до обеда, с обеда и до вечера), выслушивая просьбы и жалобы частных лиц, передавая их канцлеру (тот передавал их содержание королю или великому князю) и затем передавая полученные ответы монарха просителям

* * *

Гетман Ян Кароль Ходкевич вместе с Янушем Радзивиллом настаивали на том, чтобы снова дать коронной армии бой под Гродно.

— Им придётся переправляться через Неман, чтобы ударить на нас, — говорил гетман, — а это потери более чем серьёзные. Король не может себе позволить нечто подобное.

— В прошлый раз, — напомнил я, — Жолкевский отправил Вишневецкого с конницей переправиться выше по течению и атаковать нас с тыла. Что помешает королю поступить также?

— Весна, — тут же нашёлся Ходкевич, — перевести коней по замерзшей реке, как это сделал Вишневецкий, не получится. Лед давно уже сошёл, а если и остался где, то настолько тонок, что по нему и кошка не пробежит, не то что конь.

Близился май, дороги просохли после дождей и таяния снега. Однако к моему удивлению лёд ещё держался кое-где, особенно там, где его специально не рубили, чтобы освободить реку, как тут говорили, причём с немалым риском для жизни. И когда армия наша шла по лесу, мы наблюдали под сенью деревьев-исполинов настоящие сугробы. Весеннее солнце дотуда не добралось ещё, а земля ещё не настолько прогрелась, чтобы растопить снег.

— И нет ни одного места, — спросил я у него, — где можно было бы навести переправу через Неман?

Тут Ходкевич промолчал, понимая, что такие места точно можно отыскать, а уж опытные инженеры у короля найдутся. Наладят переправу, и у нас в тылу вполне может оказаться настолько серьёзная часть коронного войска, что её удар в нужный момент вполне может решить исход сражения.

— К тому же, — добавил я, — берега Немана не укрепить настолько, чтобы выставить там достаточно пушек. Нормальных шанцев не вырыть, их водой зальёт. Валы тоже насыпать сложно будет, их река подмывать станет постоянно. А вот Белосток мы сможем достаточно хорошо укрепить, превратив в такой орешек, разгрызть который Жигимонту окажется не под силу.

— Но что, если он пойдёт южнее? — поинтересовался князь Януш Радзивилл. — Он ведь может ударить на Брест, а оттуда уйти на Минск.

— В Бресте стоит сильный гарнизон из радзивилловских солдат, не так ли, князь? — поинтересовался я, хотя ответ знал и сам.

Князь кивнул в ответ.

— Взять его с наскоку коронная армия не сможет, ведь город имеет серьёзные укрепления, — продолжил я. — Пока его станут осаждать, мы успеем подойти к Минску и либо примем бой под его стенами, либо поспешим на выручку брестскому гарнизону.

Оба военачальника согласились с моим планом, хотя я был намного моложе гетмана с князем, и военного опыта у них было побольше моего, причём сильно. Всё же возразить на приведённые мной резоны оказалось нечего, и на следующий же день к Веселовскому в Гродно отправились гонцы с приказом начать укреплять Белосток.

Кроме того, хотелось встретиться с коронным войском именно там, чтобы не уступить врагу ни пяди литовской земли. Потому что нужно поднимать престиж собственной власти, сильно подорванный действиями фальшивых лисовчиков, которых до сих пор ловил по лесам сам полковник Лисовский. И то, что он не смог выполнить моего приказа, сильно не нравилось мне. Его лёгкие всадники нужны были мне в войне против поляков. Не найти лучших разведчиков, кроме, разве что, татар. Их, к слову, в нашем войске было достаточно. Липки — литовские татары, которым позволили жить на землях Великого княжества, несли службу справно, однако отличались самоуправством. И для окрестных крестьян были не лучше поляков. Стоит только ослабить вожжи или не вовремя отвернуться, как они уже принимались грабить, а то и подпалить хуторок норовили. Дикие, в общем, люди. И всё же как лёгкая конница они были превосходны. И как разведчики, само собой, тоже. Именно на липков теперь легла эта служба, и они доносили нам вести о передвижениях коронной армии.

— Король ведёт войска прямой дорогой на Гродно, — доложил нам Самуил Кмитич, командовавший лёгкой кавалерией в нашем войске, и именно под его началом служили хоругви липков. Привыкший иметь с ними дело великий стражник литовский крепко держал татар в кулаке и жестоко карал за своевольство. Однако и добычу с ним татары получали неплохую, ведь грабить фуражиров и нападать на отставшие отряды им никто не запрещал, а наоборот, это было второй из их важнейших обязанностей после, собственно, разведки. — Его разведчики уже достигли Белостока, и король, скорее всего, в курсе того, как укреплён город.

— Он ещё может повернуть на Брест, — заметил князь Януш Радзивилл.

— Для этого онвынужден будет вернуться почти к самой Варшаве, — покачал головой Ходкевич, — да и представьте себе, князь, что ему придётся для этого проделать. Развернуть армию полностью, остановить арьергард и обоз, а после провести мимо них передовые хоругви. Это просто немыслимое дело, да и войско в этот момент будет настолько уязвимо, что мы сможем одной лишь конницей разгромить его на голову. Жигимонт не настолько профан в военном деле и слушает своих советников, а уж их-то он подбирать умеет, тут ему не откажешь. Да и епископ Гембицкий помогает, он тоже в людях разбирается.

И вот теперь мы смотрели на строящийся вне досягаемости наших пушек военный лагерь коронной армии. Жигимонт подошёл к осаде такого небольшого города и замка весьма серьёзно, ведь стараниями Веселовского вся округа была перерыта прямо как в Коломенском перед сражением. Вот только здесь поработали нанятые им европейские инженеры, которые насыпали валы и нарыли шанцы так, как это делали в Европе. Обошлось без крепостиц, к которым я привык, их заменили полноценные редуты, ощетинившиеся небольшими батареями пушек. Туда же, в передовые редуты, посадили и всех затинщиков, чтобы они могли поддержать пушки из своих орудий меньшего калибра, зато более скорострельных. Затинщики, могли стать настоящим сюрпризом для противника, каким были конные аркебузиры под Гродно.

— Крепко окапываются, — оценил Ходкевич, — сразу видно, брат мой имеет серьёзное влияние на короля. Он осторожен от природы и склонен к излишне долгим приготовлениям к битве, однако уж как начнёт, так не остановится до самого конца.

— Даже если ему будет грозить полный разгром? — поинтересовался я.

— Даже в этом случае, — кивнул Ходкевич, — старший брат мой не приемлет компромиссов. Его девиз: или пан, или пропал. Он станет драться до конца, даже если сам будет видеть безнадёжность положения.

— Есть ещё король, — напомнил нам обоим князь Януш, — а уж он-то постарается не допустить разгрома и скорее выведет армию из-под удара раньше времени, нежели над ней нависнет реальная опасность полного разгрома.

А вот на этом противоречии вполне можно сыграть. Я хорошо помнил битву при Болхове, когда перепугавшийся князь Дмитрий Шуйский увёл наряд раньше времени, когда еще ничего не было решено. А ведь останься на поле боя пушки, они вполне могли изменить исход сражения. В общем, нам предстояло провернуть военную хитрость: заманить конницу Ходкевича в западню и вынудить польского короля в нужное нам время остановить его. Стратегия вроде бы и не сложная, однако как претворить задуманное в жизнь — вот вопрос. Ответ на него я буду искать в скором времени, а пока остаётся только играть в гляделки. Ведь судя по блеску окуляров в польском лагере, и за нами оттуда наблюдают столь же пристально, как и мы за ними. Но всякой игре приходит конец.

Глава 23

Белостокская бойня

Сражение, что разразилось под Белостоком, после называли не иначе как бойней, настолько жестоким и кровопролитным было оно. Хотя сперва, вроде, ничего не предвещало такого развития событий. Закончив ставить лагерь, король двинул на нас пехоту, в основном наёмников, прикрытых с флангов выбранцами. Как и наши, облачённые в венгерское платье лановые пехотинцы, вооружённые мушкетами, играли явно вспомогательную роль. Их поставили далеко не флангах, подперев более надёжными полками, тоже наёмными.

— Умно, — кивнул, увидев это, Ян Кароль Ходкевич, — даже если побегут, не страшно. Позади явно надёжные наёмные полки, на их дисциплине бегство выбранцов никак на скажется. А те если сделают один залп, уже хорошо. Большего от них не ждут.

— Попадётся ли ваш брат, пан гетман, — поинтересовался у него я, — в расставленную нами ловушку? Вам не кажется, что она слишком уж очевидна?

На бумаге, как обычно, всё выглядело идеально, теперь мне казалось, что оставленный клин свободной земли просто криком кричит о западне, расставленной там.

— Конечно, мой брат видит её, — согласился Ходкевич, — вот только выбора мы ему не оставили. Кавалерия, а вовсе не пехота, главная сила коронного войска, а значит он нанесёт удар. Просто такой сильный, что проломит любую нашу западню.

— И проломит? — спросил у него присутствовавший тут же Януш Радзивилл.

— По мысли моего брата обязательно, — кивнул Ходкевич. — Он будет бить всеми доступными силами.

— Швырнёт в атаку гусар? — усомнился тот.

— Сперва, конечно, отправит в разведку конных казаков или татар, — заявил Ходкевич, — а когда поймёт, с чем именно придётся иметь дело, вот тогда и гусария ударит.

Что ж, остаётся надеяться, что ловушка наша выдержит атаку крылатых гусар.

Тем временем передовые полки коронной армии подошли к нашим позициям. Оттуда по ним ударили пушки, и пехота, дав пару густых залпов по позициям артиллеристов, начала такое планомерное отступление.

— Густо палят, — заметил Радзивилл. — Пороху не жалеют.

А чего жалеть, не как в прошлый раз же, когда на коронную армию со всех сторон наскакивали лисовчики даже прежде чем первые полки перешли границу. Теперь они спокойно шли по польской земле, лисовчикам было чем заняться, а татары Кмитича, которых мы натравили на коронное войско, в коронные земли не заходили. Несмотря на всю дикость свою их мурзы — или кто там командовал липкинскими хоругвями, которые по традиции назывались чамбулами — придерживались определённых правил. Раз мы обороняемся, то к врагу лезть нельзя, вот как перейдут границу — станут законной добычей. Это лисовчикам все правила нипочём, а татарские мурзы понимали, что в случае поражения лишь так у них есть хоть какие-то шансы сохранить свои бунчуки и головы вместе с ними. Кмитич сразу сообщил мне об этом, когда я отдал ему приказ натравить липков на коронное войско, только что вышедшее из лагеря под Варшавой. Конфликтовать с и без того не сильно дисциплинированными липкинскими мурзами я не стал. Тут и память князя Скопина подсказывали, что к служилым татарам надо подход иметь, иначе никакого толку не будет. Они просто проигнорируют приказы, а то и против тебя сабли повернут. Поэтому ни о какой войне на вражеских линиях снабжения, вроде той, что лисовчики устроили в прошлый раз, и думать не приходилось.

Залпы, тем временем, создали на поле боя настоящую пороховую завесу, и пехота спокойно отошла от наших позиций под прикрытие собственной артиллерии. И почти сразу после этого началась артиллерийская дуэль.

Пушки с обеих сторон палили несколько часов кряду, швыряясь во вражеские позиции тоннами ядер, обычных и пороховых. Разбивали орудия, убивали прислугу, разносили в щепу лафеты, так что длинные щепки убивали людей, стоявших порой довольно далеко от разбитой пушки. Однако все эти громы, по сути, ни к чему не привели. Враг не слишком ослабил нашу артиллерию, что мы ему доказали, когда началось новое наступление пехоты. Но и нам не удалось нанести серьёзного урона противнику, лагерь его располагался за пределами досягаемости наших пушек. Так что толку от всех этих громов в этот раз было немного. Наверное, после такой подготовки пехота охотнее идёт в атаку на вражеские позиции. Кажется, там — то есть у нас — ничего живого остаться просто не может. Но нет, что наши артиллеристы тут же и доказали.

Стоило только двинуться пехотным полкам, как по ним открыли столь же ураганный огонь. Ядра проделывали просеки в рядах наступающих пикинеров, казалось, после каждого залпа валится не меньше десятка пик. Наёмным мушкетёрам и выбранцам доставалось не меньше.

— Сосредоточить огонь на флангах, — велел я. — Задайте перцу выбранцам, пускай разбегутся прежде чем дадут свой залп.

Конные пахолики умчались к позициям пушкарей, и вскоре те навели орудия на фланги, обрушив на лановую пехоту коронной армии настоящий шквал огня. Ядра косили замедлившихся, словно им в лицо ветер вдруг подул, солдат. Ряды выбранцов и без того не особенно ровные, теперь и вовсе шатались, строй держать унтерам было всё сложнее. Да что там строй держать, просто удерживать выбранцов им становилось всё тяжелее. Вчерашние крестьяне, лишь недавно получившие из казны мушкет и мундир (о том, что снабжать ланового пехотинца должна община никто уже не вспоминал, однако деньги за всё потом с этой самой общины сдерут уж точно), их худо-бедно научили маршировать и стрелять вместе с остальными, и вот они уже на поле боя, а прилетающие неведомо откуда ядра убивают вчерашних товарищей, с кем быть может ещё этим утром они из одного котелка хлебали и вместе тянули тяжкую для простого крестьянина солдатскую лямку.

Выбранцы начали разбегаться после третьего залпа, прицельно ударившего по флангам коронной армии. Поначалу бежали одни-двое, унтера успевали перехватить кое-кого, вернуть в строй или попросту прикончить, чтобы другим неповадно было. Но вот кто-то уже унтеру всадил нож в спину, и рванул прочь, отшвырнув мушкет и срывая на бегу синий выбранецкий кафтан. За ним второй, третий, и ещё, ещё, ещё. Выбранцы бежали уже десятками и остановить это бегство было бы невозможно. Унтера понимали, и спешили присоединиться к бегущим, чтобы не получить нож в спину, хотя и бегство вместе с остальными от этого не уберегало. Никто из солдат не любит младших командиров, ведь именно они поддерживают порядок и дисциплину самыми простыми и доходчивыми способами. Чаще всего кулаком в зубы.

А вот наёмная пехота показала отменную стойкость, и двигалась вперёд, несмотря на обстрел. Более того, между ровными квадратами пикинерских построений катили небольшие пушки, полуфунтовки, наверное, из которых принялись обстреливать уже нашу пехоту. Враг всё ближе подходил к валам и шанцам, где стояли наши пушки, и держать своих людей позади уже не было возможности.

Я не очень хотел пускать пехоту в бой, выводить её из-за укреплений. Однако у врага слишком большое численное преимущество, да и выучка наёмных солдат куда лучше, поэтому в лагере отсидеться не получится, придётся воевать в поле. Иначе нас просто зажмут внутри, подтянут пушки потяжелее и разнесут все шанцы, после чего начнётся штурм, а этого я допустить не хотел бы. В жестокой рукопашной схватке внутри разбитых укреплений у более опытных и стойких ландскнехтов коронного войска куда больше шансов против нашей армии. Поэтому придётся рисковать и выводить пехоту в поле. Под прикрытием пушек, обтыкавшись со все сторон испанскими рогатками, они будут чувствовать себе намного уверенней. Тем более что в наших шанцах и окопах имеется парочка весьма неприятных сюрпризов.

* * *

Король был в ярости. Он терпеть не мог, когда солдаты бегут с поля боя. Тем более когда они бегут, даже не дойдя до противника. Пускай это всего лишь выбранцы, ополчение, жалкая пародия на настоящих солдат, кое-как натренированная обращению с мушкетами. Стойкости от лановой пехоты никто и не ждал, рассчитывали на один залп, не больше. Однако они побежали намного раньше, отчего его величество пришёл в настоящую ярость.

— Придётся возродить среди выбранецкой пехоты, — заявил он, — древний римский обычай. Decimatio. Пускай каждый десятый из выживших будет казнён, тогда они будут знать, что их ждёт за бегство к поле боя. Девятеро других забьют их палками!

Александр Ходкевич решил не возражать королю, понимал, сейчас говорить что-либо бесполезно. Сигизмунд в ярости и вполне способен прямо тут же распорядиться о казни каждого десятого из вернувшихся в лагерь выбранцов. Учини король подобную расправу, и больше не вернётся никто из нестойкой, но всё же необходимой на поле боя пехоты. На наёмников у его величества денег уже катастрофически не хватает.

— Поглядите лучше на мятежную пехоту, ваше величество, — предложил ему гетман польный, указывая на неровный строй вражеского войска, выходящего из лагеря навстречу оставшимся на поле ландскнехтам.

— Они что же, вооружили пиками выбранцов? — удивился король, рассматривая врага в зрительную трубу.

— Весьма интересное решение, — кивнул Ходкевич, — вот только они не выстоят против ландскнехтов. И даже рогатки не помогут — пики у немцев попросту длиннее.

Пехотные хоругви медленно, но верно сошлись. Полевые пушки продолжали стрелять, однако били уже прицельно по наступающим солдатам коронного войска и выходящим ещё из лагеря последним мятежным выбранцам. Ядра уже не могли нанести серьёзного урона, однако после каждого удачного попадания движение строя замедлялось. В центре же шла жестокая рукопашная схватка. Ломались длинные пики, в дело шли шпаги, сабли и просто ножи. Люди отчаянно и жестоко резались друг с другом, позабыв на время обо всём человеческом, став подобными диким зверям. Катались по земле, лупили друг друга кулаками, шлемами, втыкали пальцы в глаза, рвали рты, выбивая зубы, выдирали целые клочья волос. Ни о какой правильно войне уже речи не шло, оба строя смялись, колыхались подобно морским волнам, и пока ни одной стороне удавалось взять верх. Что бы ни думали о нестойкости выбранцов король с Александром Ходкевичем, в этой безумной рукопашной схватке они показали себя в самой лучшей стороны, сдерживая натиск врага.

— Их можно обойти с фланга, — заявил король, указывая зрительной трубой на оставшееся ровным пространство. — Там мятежники не успели перерыть землю, как кроты, и есть где развернуться нашей кавалерии. Пошлите туда гусарскую хоругвь, пан гетман, и мы разобьём бунтовщиков ещё до полудня.

Ходкевич и сам видел эту полосу ровной земли, вот только она просто кричала о западне, рассчитанной именно на конницу. Ведь только кавалерия всегда была главной силой польского войска.

— Мятежники могли не успеть перерыть эту полосу земли, — кивнул гетман, — но лишь потому, что густо засеяли её «чесноком».[1]

— Отправьте туда татар, — отмахнулся король, — пускай проверят. Если всё чисто, то можно будет кинуть гусар во фланг мятежникам.

Весьма довольный своим решением король снова приник к зрительной трубе. Ходкевич и хотел бы пропустить слова его величества мимо ушей, но не мог — это был прямой приказ. Да и в сущности не такой уж глупый. Пускай лёгкая кавалерия, которая может попросту уйти из любой засады, проверит этот участок ровной земли. Даже если там и ждёт неприятный сюрпризец от этого, как говорят, гораздого на них московского князя, однако рискнуть татарами совсем не то, что рисковать панцирниками или тем более гусарскими хоругвями. На самом деле Ходкевич предпочёл бы отправить туда всадников посполитого рушения, хоть какой-то от них будет толк, однако те давно объявили конфедерацию по причине невыплаты жалования, и вряд ли выполнят даже королевский приказ. Дураков среди них не было. Были ещё дубенские конфедераты, вот только после гибели старого полковника Станкевича в их рядах не было единства, да и пыл его мало кто разделял. Они теперь мало отличались от остальных ополченцев-шляхтичей, разве что денег не требовали в память о старом полковнике, который всегда призывал их драться во искупления тяжкого греха князя Острожского, павшего и на их плечи. И всё равно, прямиком в открытую ловушку послать их теперь уж точно не выйдет. А значит, придётся иметь дело с татарами, а это гетман польный не особенно любил.

А всё потому, что к татарскому мурзе, присланному из Крыма в помощь полякам, пришлось ехать самому. Мурза, командовавший ими, несмотря на относительную молодость, оказался удивительно самоуверенным и вёл себя едва ли не как завоеватель. С ним требовалось вести переговоры лично гетману, ни от кого больше он приказов не принимал. Поэтому Ходкевичу пришло терять время и ехать прямиком в ставку Кантемир-мурзы, присланного из Крыма ханом Джанибек-Гиреем, которому король ещё перед первым походом разумно отправил богатые подарки в Бахчисарай и поздравил его с победой в небольшой усобице. По весне же в Польшу прибыл сильный отряд татар во главе с наглым Кантемиром-мурзой. Тот, как показалось Ходкевичу, воспринимал это как не слишком почётную ссылку, как будто его убрали из Крыма вместе с самыми ретивыми головорезами, которые и после замятни не желали успокаиваться и прятать до поры сабли в ножны.

— Приветствую тебя, воинский начальник, — произнёс Кантемир-мурза, — с чем ты приехал к нам? Когда дашь приказ ударить на этих слабаков? Кони у меня застоялись, а сабли уже сами просятся в руки.

— Вот, — указал булавой Ходкевич на полосу ровной земли, — идите туда, и ударьте во фланг пехоте мятежников. На их плечах вы сможете первыми ворваться в лагерь и взять всё, что успеете до нашего подхода.

— Красиво говоришь, — рассмеялся Кантемир-мурза, — но думаешь я слепой? Это место просто кричит всем: «Иди сюда, здесь западня!». Нет, воинский начальник, не пойдём мы туда. Там смерть.

— Верно, — сменил тактику Ходкевич, поняв, что легко провести мурзу не удастся, — там смерть. Но какая? Узнай это для нас. Проведи там своих татар. Только ты можешь сделать это, Кан-Темир.

Ходкевич отлично знал, как правильно произносится имя этого знатного мурзы, и постарался проговорить его на татарский манер. Знал он и прозвище, которое тот дал самому себе, но пока придержал лесть. Всё хорошо в меру и вовремя.

— Если твой король просит об этом, — кивнул Кантемир-мурза, — я сделаю.

Он обернулся к своим татарам и выкрикнул что-то на гортанном их наречии, которое Ходкевич понимал с пятого на десятое. Вроде бы что-то о том, что без них не справятся и надо принести победу. В ответ татары дружно рассмеялись, а после раздались приказы. В их рядах запели трубы, застучали барабаны, иные татары взывали по-волчьи, другие начали уже кричать «Алла! Алла!». Под эту жуткую какофонию союзные полякам чамбулы лёгкой татарской конницы двинулись в опасно-ровному участку земли.

[1] Чеснок (рогульки железные, помётные или подмётные каракули, триболы, триволы, «Троицкий чеснок») — военное заграждение. Состоит из нескольких соединённых звездообразно острых стальных штырей, направленных в разные стороны. Если его бросить на землю, то один шип всегда будет направлен вверх, а остальные составят опору. В основном, у самого распространённого типа концы четырёх штырей соответствовали вершинам правильного тетраэдра. Заграждение из множества разбросанного чеснока было эффективно против конницы, применялось также против пехоты, боевых слонов и верблюдов. Длина каждого стержня около 5 сантиметров, толщина у основания 0,8–1 см. Стержни могут оканчиваться зазубринами, как рыболовные крючки. Весьма опасное, внушавшее страх кавалерии, приспособление «завоевало» право появляться в гербах иностранных дворян

* * *

Тёмная масса лёгкой татарской конницы наших врагов двинулась в обход баталии к оставленной ровной полосе земли. Я не думал, что у короля найдётся столько татар. Липки жили на территории великого княжества Литовского и приносили присягу именно великому князю, а не королю Польши. Речь Посполитая для них была пустым звуком. Но как меня просветили более сведущие люди да и память князя Скопина помогла, это были не липки, а натуральные крымские татары, присланные ханом на помощь королю.

Я рассчитывал, что по подозрительному участку отправят прогуляться панцирных казаков, на лёгкую кавалерию в стане врага после того, как наши посланники сумели таки зажечь Сечь, а следом за ней Русское и Киевское воеводства, я не особенно рассчитывал. Но татары не спутали мне карт, пускай будет лёгкая кавалерия. Мне всё равно кого сейчас ловить на живца.

— Пан Януш, гетман, — обратился я сразу к обоим командирам, — оставляю баталию на вас. Мне нужно самому переговорить с выбранцами.

Конечно, унтера уже знают, на какой риск придётся идти нескольким отборным полкам лановой пехоты. Но сами выбранцы, конечно, ещё не в курсе, и именно я должен всё им рассказать. Они идут пускай и не на верную смерть, однако манёвр им предстоит выполнить пускай вроде бы и несложный и даже, если цинично взглянуть, привычный выбранецкой пехоте. Однако одно дело бегство настоящее, а совсем другое — притворное, которое ни за что не должно перейти в настоящее. Можно сказать, от этих хоругвей зависит если не судьба всего сражения, то уж точно очень и очень многое.

Поэтому я решил переговорить с ними сам, чтобы видели, великий князь сам отправляет их в бой. Подобные речи воодушевляют солдат и они делают несколько больше, нежели сами от себя ожидают. А именно этого я сейчас мне от выбранцов и жду.

— Солдаты! — выкрикнул я, выехав перед строем. Никто и никогда не звал лановую пехоту солдатами, это было слово для профессионалов, а не для ополченцев, вчерашних мужиков, кое-как обученных стрелять из мушкета. — Сегодня вам придётся пройти тысячу шагов. Лишь тысячу шагов, а после один раз выстрелить в татар. — Я махнул рукой за спину. — Вы видите, они движутся словно туча саранчи. Вам не выстоять против них, но вам и не нужно! Дайте один залп и бегите, а по дороге обратно открывайте сумы, что раздали вам, и швыряйте за собой рогульки. — Мало кто из выбранцов знал слово «чеснок», в том смысле что я мог бы вложить в него, но память князя Скопина подсказала более понятное всем словцо. — И поглядим как татары запляшут на этом поле. Вперёд, выбранцы! Покажите как вы умеете бегать!

Многие в строю лановой пехоты рассмеялись. Шуточки про быстроногих ополченцев в синих венгерских кафтанах ходили по обеим армиям. Но теперь я обратил их слабость в силу, и они смеялись вместе со мной.

— Тодор, — никому другому не мог я доверить командование выбранецкими хоругвями, получившими столь непростую задачу, — командуй!

— Напшут! — заорал во всю лужёную глотку Тодор Михеев. — Ружь![1]

Он не утруждал себя командованием на знакомом мне языке, да и вряд ли вчерашние крестьяне могли бы понять его.

Я отъехал в сторону, пропуская выбранецкие хоругви. Шагали они не совсем в ногу, то и дело кто-то сбивался. Ряды тоже так и норовили пойти волной, однако опытные унтера из ветеранов того же Московского похода и прочих войн, что вела Литва в составе Речи Посполитой, быстро возвращали строю хотя бы минимально божеский вид.

Проводив выбранцов, я вернулся к гетману с князем Янушем, и снова приник к окуляру зрительной трубы.

[1] Вперёд! Марш! (искаж. пол. бел.)

* * *

Увидев, кого выставляют против его людей, Кан-Тимур едва не рассмеялся в голос. Он отлично знал, кто такие ополченцы в голубых кафтанах. Они не годились даже на ясырь,[1] сразу за них ничего не выручить, а тащить в Кафу на рынок не выйдет, пока не будет гонца из Бахчисарая с приказом возвращаться. Так что все пойдут под нож, так решил Кан-Тимур, прозванный Кровавым мечом.

— Никого не щадить! — выкрикнул он приказ. — Ясырь не брать! У кого увижу в руках аркан, сам голову срублю!

И толкнул пятками своего резвого бахмата.[2] Остальные всадники последовали за ним, на полном скаку вынимая из саадаков луки и накладывать стрелы на тетиву. Те же, кто победнее выхватили сабли и булавы, чтобы обрушить их на головы синих курток, как звали татары выбранцов.

Стрелы засвистели в воздухе, заставляя то одного, то другого выбранца повалиться ничком. Никаких доспехов, даже самых простых ни у кого из них было, даже головы прикрывали лишь шапки-магерки,[3] такие ни от сабли ни от деревянной булавы с ослиной челюстью, какими вооружены были самые бедные татары, не спасут. И всё же лановые хоругви шли навстречу несущейся уже на рысях татарской орде. Несмотря на стрелы и страх перед воем и дикарским свитом всадников крымских степей. Тем более страшным, что едва ли не все выбранцы отлично знали, что такое татарский набег, предварявшийся всегда таким вот залихватским свистом и волчьим воем.

— Веселей шагай! — покрикивал на них Тодор Михеев, шедший вместе с выбранцами. — Выше головы! Смелого и старуха боится. И стрела мимо летит.

Как будто подтверждая его правоту татарская стрела прошила насквозь тулью его шляпы. Несмотря на любовь к Родине и показное литвинство Тодор продолжал одеваться в немецкое платье. Был он кальвинистом и вера не позволяла ему носить иное, по крайней мере, так он сам для себя считал. На ходу сняв шляпу, Тодор выдернул стрелу, переломил её и швырнул под ноги.

— Вот и вся татарская удаль! — выдал он первое, что пришло в голову.

Слышавшие его унтера и шагавшие рядом выбранцы рассмеялись не бог весть какой шутке. И приподнятое их настроение передалось остальным. Строй хоругвей как будто сам собой подровнялся, шагать все стали в ногу, сбивавшихся было уже не так много и они быстро исправлялись сами до того как до них добирались унтера.

— Они смеются! — выпалил скакавший рядом с Кан-Темуром Метин-бей, дальний родич его из младшей ветви Мансуров. — Клянусь Аллахом, неверные смеются нам в лицо!

— Так вскрой им горло, Метин, — отмахнулся Кан-Темир, который и без него отлично видел смех шагавших навстречу его чамбулам синих курток. — Залей кровью их синие куртки, чтобы не думали больше улыбаться, как увидят нас.

— Алла! Алла! Алла! — ястребом заклекотал Метин-бей, отчего Кан-Темир, не любивший пустых да ещё и преждевременных криков, скривился, будто от зубной боли. Однако отчаянный, лихой рубака даже не заметил этого. Он уже дождаться не мог, когда же пустит жалким неверным кровь. — Алла! Алла! Алла!

Крики и волчий вой татар пугали, однако унтеров выбранцы боялись больше врага, как и положено. Тем более что стрелы уже почти никто из татар не пускал, все взялись за сабли. Они уже пустили своих низкорослых, но резвых бахматов в галоп, чтобы обрушится на неровный строй лановых хоругвей.

— Стой! — скомандовал Тодор. — Фитиль пали!

У всех пищали были забиты ещё перед тем, как они выступили из стана. Теперь осталось только распалить фитили и дать залп. Но как же непросто сделать это, когда на тебя во все опор несётся масса страшной, завывающей по-волчьи, татарской конницы.

— Фитиль крепи! — командуют унтера, и руки выбранцов натренированные сотнями и сотнями повторений сами собой, без участия головы, проделывают привычные движения.

— Все разом! — снова командует Тодор. — Прикладывайся!

Три шеренги выбранцов прижимают к плечам приклады мушкетов, зажжённые фитили уже тлеют в жаргах-серпентинах. Все ждут следующей команды, и Тодор Михеев отдаёт приказ.

— Все разом! Полку крой! — И следом. — Па-али!

Сотни мушкетов выплёвывают в несущихся татар огонь и свинцовую смерть. Летят прочь из сёдел лихие всадники, что мгновение назад хотели одного — бить, рубить, убивать! Валятся, как подрубленные, кони, получившие свинцовую пилюлю с убойного даже для такого сильно создания, как лошадь, расстояния. Первая волна как будто захлёбывается, но за ней несётся следующая, и до того, как она захлестнёт не слишком стройные ряды лановой пехоты, никто не успеет перезарядить мушкет.

— Все разом! — выкрикнул надсаживая лужёную глотку Тодор Михеев. — Кругом! Бегом!

Выбранцы развернулись кто как смог, тут уже никто строя не держал, и кинулись прочь от налетающих сзади татар.

— Сумы! — орал Тодор, и ему вторили унтера. — Сумы отрывай! Рогульки! Чеснок! Сыпь! Сыпь! Сыпь!

Стоявшие в первых рядах, а теперь бежавшие последними, самые стойкие из выбранцов, отобранные лично Тодором Михеевым и его доверенными унтерами, открыли увесистые сумы со стальными рогульками, выданные им ещё до выступления. На землю за собой они швыряли их целыми пригоршнями, густо засевая её едва ли не прямо под копытами татарских коней.

Увлечённые погоней татары не заметили странных движений бегущих выбранцов, они уже готовы были рубить с седла, проламывать головы тяжёлыми дубинками. Раз нельзя брать ясырей, так хоть душу отвести в кровавой потехе. Что может быть милее для мужчины⁈

И тут лошади они начали спотыкаться. Животные кричали почти человеческими голосами, столько боли было в их криках, когда в неподкованные копыта их вонзались стальные острия рогулек. Всадники вылетали из сёдел, падали прямо под копыта коней. Многие скакуны не могли удержаться на ногах, и валились на землю, подминая под себя седоков, не успевших вовремя выдернуть из стремян ноги. Кое-кто успел-таки добраться до бегущих выбранцов, обагрил саблю кровью или вышиб кому-то мозги дубинкой, но таких было мало и они тоже находили свою судьбу. Бегущие выбранцы всё густо засеяли рогульками, проскочить мимо было невозможно.

— Стоять! — заорал Кан-Тимур, видя как споткнулся отменный жеребец Метин-бея, а сам его дальний родич полетел через конскую голову и распластался на земле. — Стоять всем! Прочь! Прочь! Уходим!

— Помоги! — прохрипел Метин-бей. — Спаси, Кан-Тимур! — Он тянул к нему руку. — Кровью Мансуров заклинаю, спаси!

— Хватайся за стремя, — кровь не водица, родича надо выручать. — Но коня сдерживать не буду.

— Век не забуду! — выпалил Метин-бей, подскакивая на ноги и цепляясь за стремя кантемирова коня. — Век не забуду!

Сам Кровавый меч, что не успел сегодня обагрить свою саблю, пустил скакуна галопом прочь. А за ним последовали чамбулы. Те, кто остался в седле и чьи кони, пускай у многих и охромевшие, ещё могли несли седоков.

Его величество едва зрительную трубу под ноги не швырнул, увидев как повернули татары.

— Проклятые трусы! — выпалил он. — Чего они испугались⁈ Выбранцов!

Лановые же хоругви, ещё минуту назад отступавшие в полном беспорядке, снова строились в ряды и готовились дать залп в спину отступавшим татарам.

— «Чеснок», ваше величество, — пояснил Ходкевич, который сразу понял, что случилось. — Бегущие выбранцы густо засеяли всю землю за собой «чесноком», и татары просто не сумели добраться до них. Смотрите, ваше величество, — указал он зрительной трубой на строящихся выбранцов, — они не делают ни шагу вперёд, чтобы и самим не напороться на рогульки.

Получить острый шип в ногу было одинаково неприятно и коню и человеку.

Тем временем выбранцы дали-таки залп в спину бегущим татарам, совсем расстроив их лаву, да так и остались стоять. Лишь откуда-то из лагеря обслуга потащила к их позиции испанские рогатки, да покатила несколько лёгкие пушчонок. Теперь взять их будет совсем непросто.

[1] Ясырь (тур. esir — узник войны, от араб. أسير ['асӣр]) — пленные, которых захватывали турки и крымские татары во время набегов на украинские, русские, польские, валашские, молдавские земли, а также калмыки, ногайцы и башкиры во время набегов на оседлые поселения Поволжья, Урала и Сибири с XV — до середины XVIII века

[2] Бахмат — низкорослая татарская лошадь

[3] Магерка (пол. magierka от венг. magyar) — старинный русский, венгерский, беларуский и польский головной убор, валяная белая шапка (еломок, шеломок, тулейка), тулья без полей

* * *

Я больше не глядел на фланг, где встали, обтыкавшись для верности испанскими рогатками выбранцы. Сейчас от них ничего не зависит, они сделали ровно то, что должны были, за что честь им и хвала. Победим, я снова проедусь перед их строем, поблагодарю всех. Надо бы ещё имена погибших узнать, когда назову их перед строем, это произведёт впечатление на оставшихся в живых. Трюк простой, тем более что погибших не так и много, очень уж быстро бежали от татар выбранцы, а люди чувствуют, что военачальник знает каждого едва ли не в лицо. Но об этом думать ещё рано — победить бы.

В центре дела наши шли не так чтобы хорошо. Ландскнехтов, переданных курфюрстом, я оставил в резерве, пока справлялись своими силами. Выбранцы с пиками, прижатые спиной в валам и шанцам, проявляли просто чудеса стойкости, бежать-то всё равно некуда. Мушкетёры прикрывали их с флангов, то и дело попадая под страшные, слитные залпы врага. После них на земле оставались лежать с десяток тел, если не больше. В ответ выбранцы с пищалями палили густо, но не так слитно, и жертв среди ландскнехтов было куда меньше. Иногда даже после того, как рассеивался дым, вражеские шеренги стояли, не потеряв никого. Не сказать, что это добавляло боевого духа нашим ополченцам, однако они держались.

— Это только вопрос времени, — покачал головой князь Януш Радзивилл. — Лановая пехота не выстоит против опытных ландскнехтов, даже если поставить её на такой позиции, откуда не сбежать. Они побегут через шанцы и на валы, прямо на наши пушки. А на плечах их туда ворвётся враг.

Рукопашная уже кое-где смещалась к позициям наших пушек, однако приказа затинщикам дать залп я не отдавать не спешил. Они должны перебить как можно больше врагов, желательно вовсе рассеять их первые линии, хотя это уже прямо фантастика. Настолько везти нам просто не может. Не может — и точка! Надо полагаться на реальные возможности людей и оружия, а не на слепую удачу. Повернётся лицом — хорошо, нет, так и без неё надо выигрывать.

— Пушки заряжены картечью, — ответил я, — и выбранцы знают это. Побегут на валы и в шанцы, их оттуда приголубят в упор. Врагу тоже достанется, так что жертва их напрасной не будет.

— И потому наших ополченцев должно остаться как можно меньше, — мрачно пошутил князь Януш, — чтобы побольше картечи досталось коронным наёмникам.

Железная, беспощадная логика войны. К сожалению, несмотря на ухмылку, князь был прав. Чем больше погибнет выбранцов, тем больше будет жертв залпа картечью из пушек и тяжёлыми пулями из затинных пищалей. Однако стойкость наших ополченцев не могла не вызвать уважения. Они дрались и умирали на позициях, их теснили, кое-где уже начали выдавливать на валы и в шанцы, однако никто не бежал. Как мне кажется, никто ни у нас ни тем более в коронном войске не ожидал подобного мужества со стороны простых ополченцев, вчерашних крестьян. Однако они сражались за свою землю, за свои жизни и коли гибли, так старались жизнь свою подороже продать. Этим выбранцы напомнили мне бывших посошных ратников, собранных мной в первые солдатские полки. Те же мужество и стойкость, которых не ожидали от них ни наши воеводы (да и сам я тоже, что уж греха таить), ни враги.

— Жаль, — проговорил словно само себе под нос Ходкевич, — жаль не оставили прохода для кавалерии. Если получится отбиться, обратить коронную пехоту в бегство, так ударили бы конницей. Вот тогда случился бы полный разгром.

— Случился бы, — кивнул я, — да только наш. Думаете, король или брат ваш, получивший булаву гетмана польного, проглядели бы эти проходы? А коли бы проглядели, кто им помешает кинуть навстречу нашей свою конницу. И как думаете, каков был бы исход такой конной схватки?

— У нас есть, вашими же стараниям, Михаил Васильич, — возразил Ходкевич, — что противопоставить польской коннице. Мы смогли бы удивить их, даже рассеять быть может.

— Рассеять, — согласился я, — а нам нужен разгром. Из-под Гродно Жолкевский с Вишневецким увели армию, большая её часть сейчас стоит там. — Я указал на поле боя. — Я не хочу давать Жигимонту ещё один шанс. Здесь и сегодня, быть может, завтра мы должны не просто разбить коронную армию, но разгромить её. Оставить лишь память от славы польского оружия, что впредь король позабыл дорогу на литовскую землю.

Кажется, мои слова произвели на Ходкевича впечатление. Он ничего не ответил и поднёс к глазу окуляр зрительной трубы. Я последовал его примеру.

Теперь главное не пропустить момент. Как только выбранцы начнут поддаваться, окажутся на грани бегства, нужно отдать приказ отступать за шанцы и валы. Чтобы достигнуть максимальной эффективности ещё одного подготовленного для врага сюрприза.

* * *

Нервозность короля передалась его скакуну. Отлично выезженный аргамак под его величеством то и дело принимался приплясывать на месте, переступая длинными ногами. Король усмирял его твёрдой рукой, в такой стране как Речь Посполитая, правитель не может не быть искусным наездником. Подобную слабость простят только глубокому старику.

— Когда же, — повторял его величество, — когда же эти хвалёные немцы справятся с проклятыми выбранцами.

Ещё сильнее его злило упорное сопротивление литовской лановой пехоты, в то время как польские выбранцы показали себя далеко с не лучшей стороны. И теперь исход боя во многом зависел от наёмников. Те же старались изо всех сил, однако сладить с оказавшимися прямо-таки невероятно упорными литовскими выбранцами пока не могли. Ломались пики, люди остервенело убивали друг друга, то и дело фланги окутывались настоящими облаками густого порохового дыма, рявкали пушки, ядра выбивали в рядах солдат с обеих сторон настоящие просеки — стреляли-то с убойной дистанции. Однако к победе коронное войско не было ни на шаг ближе, нежели в самом начале боя.

— Они побегут, — повторял словно молитву король. — Должны побежать. Это ведь выбранцы. Чёртова лановая пехота, хуже которой нет в Речи Посполитой.

— Побегут, — соглашался с ним Александр Ходкевич, — но когда, вот вопрос. Их сопротивление и без того дорого обошлось пешим хоругвям. Как бы ландскнехты не отказались и дальше воевать за нас, ведь денег, чтобы купить их верность, несмотря на потери, в казне нет.

Королю не слишком понравилось это напоминание. Белосток оказался ловушкой, куда он угодил вместе со всем своим войском. Даже если победа будет за ним, в самом городишке нечего брать, а Гродно придётся штурмовать хотя бы и ради военной добычи. Этот мальчишка, московский князь, снова обвёл его вокруг пальца, однако думать об этом поздно, снявши голову, как говорится… Теперь нужно побеждать и бросать конницу в рейд на Гродно, чтобы постараться с наскока захватить город, а прежде ещё бы взять обоз мятежников. Уж там-то добычи будет достаточно, чтобы удовлетворить хотя бы первую потребность ландскнехтов в золоте.

Король снова приникал к окуляру и убирал его, не в силах глядеть на упорное сопротивление литовской пехоты. Ему оставалось только зубами скрипеть.

— Всё же царица на поле боя — это кавалерия, — говорил король, чтобы хоть как-то унять нервы. Ему страстно хотелось выпить. Но пить посреди сражения он не стал бы, разве что после очевидной победы со всеми старшими офицерами. Сейчас же момент был совсем не подходящий для вина, как бы его ни хотелось. — У меня на родине с недавних пор ею почитают пехоту, но была бы возможность ударить панцирным казакам, даже не гусарам, не шляхетскому ополчению, и исход боя был бы решён ещё много часов назад. Пехота же способна лишь бессмысленно толкаться друг с другом без видимого результата.

Ходкевич мог бы поспорить с королём насчёт отсутствия результата. Он даже с такого расстояния в окуляр зрительной трубы видел трупы, устилавшие поле боя. За каждый шаг коронным хоругвям приходилось платить кровью, и платить по самому высшему разряду.

Но вот грянул очередной слитный залп немецких мушкетёров. Их поддержали подтащенные из ближнего тыла полевые орудия. И шеренги литовских выбранцов дрогнули.

— Вот! — выпалил король. — Началось!

В самом деле началось. Трубачи запели сигнал к отступлению, унтера больше не пытались удержать ополченцев на месте, теперь они заставляли их сохранять хоть какое-то подобие порядка и строя при отступлении. А это было очень непросто.

— Сейчас, — хлопнул себя кулаком по раскрытой ладони король, — вот сейчас бы ударить гусарам! Да что там гусарам, как я говорил уже, панцирным казакам да шляхетскому ополчению. Тут бы конец пришёл всему этому нелепому фарсу.

Но противник не дал им возможности атаковать кавалерией, и потому оставалось ждать, когда уставшие, но ободрившиеся из-за отступления врага, ландскнехты соберутся и устроят натиск на полевые укрепления.

— Отправьте людей в дубенским конфедератам, — велел король. — Пускай, если желают оправдать предательство своего сюзерена, князя Острожского, ударят всей пехотой, что осталась у них.

Гетман и сам хотел поступить также. Он даже подивился прозорливости его величества. Тот явно разбирался в людях, пускай и несведущ был в военном деле. Однако именно сейчас и пришёл черёд ввести в бою последний пехотный резерв, что оставался в коронном войске.

Пахолики тут же умчались в расположение конфедератов, и вскоре король уже с удовольствием наблюдал, как оттуда выступили хоругви ландскнехтов Юзефовича и пеших казаков Гошица. Им сильно досталось при Гродно, однако после они смогли пополнить свои ряды за счёт недовольных из литовской земли. Тех было пускай и не слишком много, однако на пополнение рядов конфедератских хоругвей какое-то число всё же нашлось. И даже не так уж мало.

— Ставлю дукат против ломанного медяка, — провожая их взглядом, заявил король, — что до исхода часа, бой будет идти уже в шанцах и на валах. А до заката мы возьмём и сам этот жалкий городишко.

Ходкевич пари не принял, несмотря на то, что были у него серьёзные сомнения в том, что король прав в своих хвастливых и чересчур оптимистичных утверждениях.

— Смотрите же, пан Александр, — решительно заявил король, прикладывая окуляр к глазу. — Смотрите. Сейчас будет на что поглядеть.

И тут его величество оказался прав.

* * *

Много доводилось мне слышать залпов, однако ни один из нынешнего века и близко не походил на те, что однажды услышали мы в двадцать первом, когда наша артиллерия отрабатывала по вражеским позициям. Тогда нас везли на учебный полигон, и, как я сейчас понимаю, водитель специально решил проехаться поближе к батарее стапятидесятидвухмиллиметровых «Гиацинтов», как раз когда те открыли залповый огонь по врагу. Тогда мне казалось, что голова лопнет, а из лёгких, после каждого выстрела орудий, запросто выбьет воздух. Водитель, наверное, только посмеивался в кабине. Он-то, видимо, был человек тёртый и для него вся эта канонада была не в новинку, не то что нам, вчерашним штатским, мобилизованным — лановой пехоте двадцать первого века.

Но сегодня, когда разом плюнули во врага, лезущего на валы и в шанцы, несколько сотен орудий, а к ним присоединились затинщики со своими тяжёлыми пищалями, чьи пули отрывали руки-ноги-головы, пробивали в телах дыры такого размера, что в них кулак просунуть можно, я едва с коня не свалился, так живо напомнило мне это тот самый залп «Гиацинтов» в двадцать первом веке. Что же творилось сейчас на валах и в шанцах, затянутых настоящим облаком порохового дыма, я даже думать не хотел. Это, наверное, самая настоящая кровавая вакханалия, иного слова не подберёшь.

Унтера, командовавшие пехотой, были людьми действительно со стальными яйцами. Они не терялись в этом кровавом пороховом кошмаре, и продолжали командовать, заставляя выбранцов следовать примеру более опытных наёмных мушкетёров, переданных мне курфюрстом. Пришло время им сыграть свою роль.

Унтера орали команды, помогали самым нерасторопным, ставя их в общий строй. Позади шеренг опытных наёмников выбранцы с пищалями, которых сумели собрать после отступления, спешно заряжали их, готовясь дать ещё один залп. Но пока дело за немецкими мушкетёрами. И они отработали, что называется, на все деньги. Каждый потраченный на них курфюрстом медяк отработали, ничего не скажешь. За пушечным залпом, поддержанным пищальниками, выстрелили шеренги наёмных мушкетёров. Словно здоровенный кусок грубой дерюги рванули со всей силы, от души.

Даже там, где стояли мы с князем и гетманом, окружённые пахоликами, готовыми в любой момент сорваться с поручением, стало тяжеловато дышать от пороховой гари. Что же творилось сейчас на валах и в шанцах, куда несмотря на самый настоящий расстрел продолжали наступать коронные наёмники, такие же немцы, как те, кто сейчас оборонял их, представлять не хотелось.

Благодаря жесточайшей муштре выбранцы не слишком уступили наёмникам, когда дошло до перестроения, и по команде дали ещё один залп. Прямо в лица лезущим на валы врагам. Успевшие перезарядить свои пищали затинщики ждали пушкарей, чтобы снова выстрелить вместе с ними. Это усилит сокрушительную мощь общего залпа. Выбранцы же тем временем снова перестраивались, вперёд выходили ландскнехты с уже готовыми к стрельбе мушкетами.

Третий залп оказался самым сильным. Пушки, затинные пищали и мушкеты — смертоносное трио войны семнадцатого столетья пропели в унисон. Картечь и тяжёлые пули просто смели забравшихся на валы и лезущих в шанцы коронных ландскнехтов. Сколько их полегло в единый миг — бог весть. Но именно это сломило врага. Приступ захлебнулся, и вражеская пехота покатилась прочь от валов. Почти без порядка. Иные сбивались в кучки, отступали плечом к плечу, спиной вперёд, но куда больше было таких, кто бросал оружие и спешил покинуть поле боя до следующего залпа. А уж он-то не заставил себя ждать.

Воодушевлённые победой выбранцы под громкие крики и отборную ругань унтеров забрались на валы и пальнули в спину отступавшим ландскнехтам. Туда же выкатили лёгкие полевые орудия, с такими легко и пара человек управится, и пушкари принялись стрелять по сохранившим порядок кучкам вражеской пехоты. Они, понятное дело, отступали куда медленнее бегущих и мишень представляли собой почти идеальную. Тут даже не слишком опытные пушкари попадали не со второго-третьего, так с пятого раза.

* * *

Много доводилось мне слышать залпов, однако ни один из нынешнего века и близко не походил на те, что однажды услышали мы в двадцать первом, когда наша артиллерия отрабатывала по вражеским позициям. Тогда нас везли на учебный полигон, и, как я сейчас понимаю, водитель специально решил проехаться поближе к батарее стапятидесятидвухмиллиметровых «Гиацинтов», как раз когда те открыли залповый огонь по врагу. Тогда мне казалось, что голова лопнет, а из лёгких, после каждого выстрела орудий, запросто выбьет воздух. Водитель, наверное, только посмеивался в кабине. Он-то, видимо, был человек тёртый и для него вся эта канонада была не в новинку, не то что нам, вчерашним штатским, мобилизованным — лановой пехоте двадцать первого века.

Но сегодня, когда разом плюнули во врага, лезущего на валы и в шанцы, несколько сотен орудий, а к ним присоединились затинщики со своими тяжёлыми пищалями, чьи пули отрывали руки-ноги-головы, пробивали в телах дыры такого размера, что в них кулак просунуть можно, я едва с коня не свалился, так живо напомнило мне это тот самый залп «Гиацинтов» в двадцать первом веке. Что же творилось сейчас на валах и в шанцах, затянутых настоящим облаком порохового дыма, я даже думать не хотел. Это, наверное, самая настоящая кровавая вакханалия, иного слова не подберёшь.

Унтера, командовавшие пехотой, были людьми действительно со стальными яйцами. Они не терялись в этом кровавом пороховом кошмаре, и продолжали командовать, заставляя выбранцов следовать примеру более опытных наёмных мушкетёров, переданных мне курфюрстом. Пришло время им сыграть свою роль.

Унтера орали команды, помогали самым нерасторопным, ставя их в общий строй. Позади шеренг опытных наёмников выбранцы с пищалями, которых сумели собрать после отступления, спешно заряжали их, готовясь дать ещё один залп. Но пока дело за немецкими мушкетёрами. И они отработали, что называется, на все деньги. Каждый потраченный на них курфюрстом медяк отработали, ничего не скажешь. За пушечным залпом, поддержанным пищальниками, выстрелили шеренги наёмных мушкетёров. Словно здоровенный кусок грубой дерюги рванули со всей силы, от души.

Даже там, где стояли мы с князем и гетманом, окружённые пахоликами, готовыми в любой момент сорваться с поручением, стало тяжеловато дышать от пороховой гари. Что же творилось сейчас на валах и в шанцах, куда несмотря на самый настоящий расстрел продолжали наступать коронные наёмники, такие же немцы, как те, кто сейчас оборонял их, представлять не хотелось.

Благодаря жесточайшей муштре выбранцы не слишком уступили наёмникам, когда дошло до перестроения, и по команде дали ещё один залп. Прямо в лица лезущим на валы врагам. Успевшие перезарядить свои пищали затинщики ждали пушкарей, чтобы снова выстрелить вместе с ними. Это усилит сокрушительную мощь общего залпа. Выбранцы же тем временем снова перестраивались, вперёд выходили ландскнехты с уже готовыми к стрельбе мушкетами.

Третий залп оказался самым сильным. Пушки, затинные пищали и мушкеты — смертоносное трио войны семнадцатого столетья пропели в унисон. Картечь и тяжёлые пули просто смели забравшихся на валы и лезущих в шанцы коронных ландскнехтов. Сколько их полегло в единый миг — бог весть. Но именно это сломило врага. Приступ захлебнулся, и вражеская пехота покатилась прочь от валов. Почти без порядка. Иные сбивались в кучки, отступали плечом к плечу, спиной вперёд, но куда больше было таких, кто бросал оружие и спешил покинуть поле боя до следующего залпа. А уж он-то не заставил себя ждать.

Воодушевлённые победой выбранцы под громкие крики и отборную ругань унтеров забрались на валы и пальнули в спину отступавшим ландскнехтам. Туда же выкатили лёгкие полевые орудия, с такими легко и пара человек управится, и пушкари принялись стрелять по сохранившим порядок кучкам вражеской пехоты. Они, понятное дело, отступали куда медленнее бегущих и мишень представляли собой почти идеальную. Тут даже не слишком опытные пушкари попадали не со второго-третьего, так с пятого раза.

Король на удивление остался спокоен. Александр Ходкевич ожидал от него чего угодно, но только не ледяного спокойствия. Его величество опустил зрительную трубу и сам отдал команду.

— Открыть огонь по валам и шанцам из всех орудий, — сказал он.

Ходкевич, быть может, и хотел бы возразить, но не стал. Много что мог сказать королю гетман польный, хотя бы и то, что наёмники после такого разорвут договор с его величеством, а пешие казаки, пускай из конфедератских хоругвей попросту разбегутся. После того, как по ним откроют огонь из пушек, все дружно позабудут по присяге на верность королю, которую давали, подписывая договор или вступая в хоругвь «народного авторамента».[1] За верность королю, тот платит собственной верностью, а какая уж тут верность, когда по тебе из пушек палят. Вот только понимал Ходкевич, несмотря на всё внешнее ледяное спокойствие, внутри его величество просто кипит от злости. И ему нужен лишь повод, чтобы сорвать её на ком бы то ни было.

Взревели пушки, обрушив на валы и шанцы настоящий ливень свинца. Сразу им ответили орудия мятежников. Началась перестрелка, как в самом начале дня. Столь же бесполезная, потому что тяжёлых пушек не было ни с одной ни с другой стороны, а из лёгких повредить валам и шанцам можно лишь про большой удаче.

Но хуже всего для коронного войска было то, что никто больше не следил за флангом, где ещё недавно татары угодили в ловушку со стальными рогульками. По самой бровке его, там где почти не было тех самых рогулек, одинаково страшных в не особо примятой траве и людям, и коням, двигались колонной в одного всадника шириной мятежные литовские конные хоругви. И возглавляли их вовсе не гусары, тех пока держали в резерве. Нет, впереди шли те, кого даже в самой Польше звали лёгкой гусарией, одетые в панцири, вооружённые татарскими луками, щитами, саблями и пиками, которые были немного короче и легче гусарских, либо рогатинами. Это были уроженцы Кавказских гор и предгорий. Пятигорцы. Давние союзники Литвы пришли на помощь поднявшему мятеж княжеству.

[1] Авторамент или Ауторамент (пол. Autorament, от лат. Auctoramentum — оплата фехтовальная) — вид найма войска в Речи Посполитой. В народный авторамент, то есть войска местной военной традиции, набирали по принципу товариществ. Завербованный товарищ приводил с собой почёт (почт, похолков, пахоликов), коней и челядь. Тактической единицей была хоругвь, которой командовал ротмистр и поручик, а товарищи выполняли роль подофицеров. Вооружение и одежда должно было отвечать требованиям, содержащимся в рекрутских письмах. В народный авторамент входили — гусария, панцерные, казацкая кавалерия, лисовчики, польские рейтары и драгуны, литовские татары и пятигорцы, польские, литовские и венгерские гайдуки и выбранцы.

* * *

Когда они появились под Вильно, причём сразу несколькими хоругвями, заняв серьёзный угол Заречья, нам едва не пришлось поднимать по тревоге всех людей каштеляна Иеронима Ходкевича. А с ними ещё пару надворных хоругвей Радзивиллов и Острожского — самых боеспособных в нашем войске. Однако вскоре выяснилось, что это не панцирные казаки, невесть как появившиеся в литовской столице, но пятигорцы, откликнувшиеся на наш призыв.

Они были не сильно лучше татар, говорили на своём наречии, и судя по всему не одном. Потому что зачастую пятигорцы и сами не понимали друг друга и искали среди своих того, кто помог бы им объясниться. Лишь военачальники и знать их умели говорить на понятном мне языке. Они и прибыли ко мне на Московский двор, дело было незадолго до сейма, когда я ещё не перебрался в княжеский дворец.

— Мы принесли присягу великому князю литовскому, — проговорил, конечно, с акцентом, но вполне разборчиво их предводитель, князь Куденет Тамбиев. — Жигимонт отверг этот титул и мы не откликнулись на его зов. Мы пришли к тебе, потому что пятигорцы всегда были союзниками Литвы. Литвы — не Польши!

Я принял их, накормил и одарил: саблями, луками, конями, чтобы все военачальники, прибывшие ко мне на Московский двор, ушли довольные. И вот теперь пятигорцы обрушились прямо на фланг окончательно расстроенной коронной пехоты.

* * *

Король Сигизмунд, можно сказать, спас наёмников, приказав стрелять изо всех пушек по валам и шанцам. Он не оставил нам шанса вывести свою пехоту в поле, чтобы окончательно добить врага, не дав ему собраться для нового удара. Но на это я не особо и рассчитывал, потому и приказал пятигорцам атаковать. Лишь эти непревзойдённые всадники, которые лучше всех в литовском, да и в коронном войске умели чувствовать своих коней, смогли провести их по самому краю густо засеянной железными рогульками ровной земли. Собрались для атаки и без команды обрушились на фланг коронной армии. С гиканьем и залихватским свистом.

Они стреляли из луков на скаку, кое-кто выхватывал пистолеты, чтобы пальнуть прямо в чьё-нибудь лицо — иначе вряд ли попадёшь. Но важнее всего сейчас были их копья. Не такие длинные и тяжёлые, как у гусар, однако для того, что нужно было проделать сейчас, именно такие подходили идеально. Пятигорцы-копейщики врезались в отступающих наёмников, не давая тем снова сбиваться в тесные группки, чтобы вместе дать отбой. Ландскнехты-пикинеры давно побросали свои пики: бежать с ней неудобно, и теперь отбиваться могли так же как мушкетёры тяжёлыми пехотными шпагами. Не лучшее оружие против одетого в стальной панцирь и вооружённого копьём пятигорца.

— Перенести огонь, — велел король, однако прежде чем пахолик отправился к пушкарям, чтобы передать его, в уздечку его коня вцепился стальной хваткой гетман Александр Ходкевич.

— Ваше величество, — вежливо, почти с мольбой в голосе произнёс он, — не делайте этого. Вы погубите солдат.

— Бежавших с поля боя трусов, — решительно возразил ему Сигизмунд, однако на приказе настаивать не стал.

— Солдат, которые обошлись казне очень дорого, — заявил Ходкевич. — Сейчас их избивают пятигорцы, но вы можете спасти их. Расстреляете из пушек, и лишитесь всех наёмников, что ещё готовы были бы пойти к вам на службу. Пойдёт слух, что вы расстреливаете солдат, чтобы не платить им, а как оно было на самом деле, никого волновать не будет. Ваше величество, отдайте приказ атаковать гусарам или панцирным казакам. Они справятся с пятигорцами и спасут наёмников.

— Пусть так, — кивнул король, не желавший принимать возражений Ходкевича. Однако как человек умный, король понимал, раз гетман польный просит его так страстно, значит, он прав. — Отдавайте приказ панцирным казакам и шляхетскому ополчению. Пускай эти предатели узнают цену своей измены.

Ходкевич только кивнул пахоликам, и те помчались к конным хоругвям панцирных казаков и шляхтичей.

Коронные конные хоругви ударили прямо через бегущую пехоту. Кому из ландскнехтов не повезло, того стоптали, иных плетьми побивали, чтоб под ногами у коней не путались. И как только началась схватка, что-то понять, глядя на неё с того расстояния, на котором стоял король со свитой, стало решительно невозможно. Вооружены и те и другие были примерно одинаково и оставалось только гадать, как они отличают своего от чужого в безумии конной схватки. Сверкали сабельные клинки, били копья, изредка то тут, то там показывалось облачко порохового дыма. Кто-то успевал буквально чудом перезарядиться или же приберегал оружие для верного выстрела в упор. Такого, что вполне может жизнь спасти.

Закрутилась безумная карусель конной рукопашной, и кто кого — понять было решительно невозможно.

— Места мало, — посетовал Ян Потоцкий. — Некуда гусарами ударить. А так бы давно уже рассеяли всех этих пятигорцев.

Братья Потоцкие вместе с молодым Станиславом, конечно же, находились при короле. Они привели свои хоругви конницы и пехоты, существенно пополнившие коронное войско, поэтому Яну Потоцкому его величество поручил командовать гусарами. Вот только, как справедливо заметил он сам, места для таранной атаки гусарии здесь не было. Московитский князь умело выбрал поле боя, ничего не скажешь.

И самое неприятное, что сюрпризы, которые он подготовил для коронного войска, ещё не закончились.

— Алла! Алла! — раздался знакомый всем в Диком поле и его окрестностях боевой клич. Липки, как все татары, буквально росли вместе со своими конями, для них пройти по бровке шириной в лошадиный круп — раз плюнуть, они и не такое вытворяют. Их спустили с поводка, словно свору диких псов, отдали приказ: «Рвать!», а они и рады стараться. Под зычные выкрики: «Алла! Алла!» и волчий вой, липки охватили с флангов пехоту и рубившихся с пятигорцами панцирных казаков вместе со шляхетским ополчением, и бешенная рубка завертелась с новой силой. Вот только теперь перевес в ней уже точно был на стороне мятежников.

— Шлите людей к Кантемиру, — тут же обернулся к Александру Ходкевичу король, как только услышал знакомые крики. — Пускай решит вопрос с этими предателями!

Ходкевич в этот раз сам не поехал. Опытный военачальник, он понимал, что татары служат лишь для отвода глаз, настоящий удар московитский князь ещё не нанёс. И каков он будет — пока непонятно, однако реагировать на него придётся быстро, а сделать это, находясь среди татар мурзы Кантемира гетман не сумеет.

— Пан Ян, — обратился он к Потоцкому, — ступайте к татарскому мурзе, пускай выполнит приказ короля. — И уже тише, так чтобы слышал лишь одни Потоцкий, добавил: — И пускай гусары ваши сидят в сёдлах. Что-то мне подсказывает — они очень скоро нам понадобятся.

Потоцкий не слишком любил татар, его земли находились близко от Дикого поля, и с ними он был знаком с юности и не понаслышке. Однако отказывать гетману польному не стал. Да и татары Кантемира, хотя и пострадали от рогулек и выстрелов литовских выбранцов, всё ещё представляли собой серьёзную силу.

— Мы напоим свои сабли их кровью! — пообещал сам мурза, который горел гневом и желанием оправдаться перед самим собой за позор бегства от жалких выбранцов.

Татары не заставили себя ждать. В третий раз над полем боя разнёсся их клич: «Алла! Алла!». Чамбулы Кан-Тимура ударили на липков, но те выдержали, и грандиозная кавалерийская рубка продолжилась. Достигнуть в ней решающего перевеса пока не удавалось ни одной стороне. Гибли люди, с криками падали кони. Ломались пятигорские копья, татарские булавы мозжили вражьи головы, сабли скрежетали по панцирям, звенели о шлемы, но куда чаще их клинки находили живую плоть и пускали кровь. Грандиозная, безумная конная схватка, из которой, казалось, живым не выйти никому. Люди и кони сталкивались, убивали друг друга, валили наземь, и всё лишь для того, чтоб спустя краткий миг схватиться снова. А потом и ещё раз, и ещё, и ещё… И так, пока смерть не настигнет тебя самого. Сабельным клинком, наконечником копья, булавой с ослиной челюстью или же редким пистолетным выстрелом прямо в лицо, от которого спасенья нет.

По весеннему времени пыли почти не было, и легко можно рассмотреть что там творится. Потому его величество не отрывался от зрительной трубы, наслаждаясь зрелищем конной рубки.

— Всё же сарматы, — проговорил он, не опуская трубу, — сарматы вы, никак иначе. Не в пешем строю, но только верхом победы добываете!

Сигизмунд верил, что победа будет за коронным войском. Верил всем сердцем. И вера его имела под собой веские основания. Коронные всадники и впрямь начали теснить мятежников прямо к опасно ровному куску земли, засеянному «чесноком».

— Сейчас, — приговаривал король. — Вот сейчас московитский мальчишка угодит в собственную западню. Он уже однажды недооценил польскую кавалерию, и теперь повторяет ошибку.

Вот только гетман польный Александр Ходкевич не был согласен с королём, хотя и помалкивал. Московитский князь не производил впечатление человека, который повторяет собственные ошибки. Потому и сидели в сёдлах гусары, готовые по первому же приказу ринуться в атаку.

И очень скоро возникла надобность именно в этом приказе.

* * *

В лагере мятежников запели трубы, забили барабаны. Да так громко, что слышно было даже сквозь грохот конной схватки, всё ещё кипевшей на фланге. Король тут же обернулся туда, и увидел, как из шанцев, через валы идёт масса пехоты. И это были вовсе не выбранцы. С отменной слаженностью шагали одетые в заграничные колеты ландскнехты и разноплемённые наёмники надворных хоругвей мятежных магнатов. Московский князь вытащил из рукава и разыграл ещё один козырь. И был это уж точно козырной туз.

— Проклятье! — выпалил Ходкевич. — Да это прусские ландскнехты! Ваше величество, посмотрите на знамёна. Это наёмники курфюрста, не иначе.

Вряд ли без ведома курфюрста Бранденбургского, регента Пруссии, к мятежникам на службу пошли бы наёмники. Тем более что сам ленник Речи Посполитой набирал войско, чтобы ударить по Литве, и тут вдруг такой поворот.

— Курфюрст предал нас, — мрачно заявил король. — Переметнулся на сторону мятежников, открыто принял их сторону. Эти люди там, — он махнул рукой на поле боя, которое медленно, но верно, словно отлично смазанная и отлаженная машина занимали наёмные полки, — вызов нашей власти над Пруссией и Бранденбургом. Пан гетман, — обратился к Ходкевичу король, — велите атаковать гусарам. Пан Ян, — теперь уже Потоцкому, — пришёл час вашей славы. Покарайте этих изменников.

Ян Потоцкий, хотя и немолод давно уже, и прошёл тяжкий, бесславный Московский поход, а всё равно рад был тряхнуть стариной, и сам, вместе с братом повёл в атаку гусарские хоругви.

— Я соберу пехоту, — успел сказать ему перед тем, как Потоцкий отправился к гусарам, гетман, — всех, кого смогу. Они поддержат вашу атаку.

— Благодарю, пан гетман, — кивнул тот, однако в душе был уверен, поддержка его гусарам не понадобится. Кто сможет остановить их?

Сотни лучших всадников Европы, если не всего мира, двинулись в атаку на ровные квадраты вражеской пехоты. Ландскнехты не дрогнули при их появлении на поле боя. Подчиняясь командам офицеров и унтеров, они продолжали мерно шагать. У мушкетёров горели огоньки на фитилях, лишь прикажи — и тут же сотни мушкетов плюнут во врага свинцом. Расчёты катили лёгкие пушки прямо между ротами пикинеров, чтобы выдвинуть их на позиции, быстро зарядить и пальнуть прямо по скачущим всадникам. Даже лёгонькое полуфунтовое ядро может натворить много бед в плотном строю конницы. А гусары скачут колено к колену, между всадниками негде ладонь просунуть. Они ударят как единое целое, общей массой людей и коней. И выдержать их таранный удар сможет далеко не всякийполк даже самых опытных наёмников.

Легко обойдя конную рубку, кипевшую на фланге, гусарские хоругви по команде перешли на галоп. Опустились длинные, украшенные флажками пики, сверкнули на солнце клинки концежей. Перья загудели, пугая неопытных, ещё ни разу не ведавших гусарской атаки, солдат. Вот только таких среди наёмников не нашлось.

Если гусарский натиск был диким порывом, скачкой сотен коней, то ему противостояла настоящая военная машина. Всё в пехотном строю делалось по команде. Стоило гусарам пустить коней в галоп, как тут же пешие полки остановились, однако никто не спешил упирать пики в землю, выставляя их под углом, так что наконечник оказывался почти напротив конской груди. Перед пикинерами с флангов бегом выбежали мушкетёры, стремительно выстроившись в три шеренги. Унтерам, казалось, даже командовать не было нужды. Все и без их команд знали, что им надо делать.

Залп! И полетели на землю гусары, сражённые тяжёлыми мушкетными пулями. Валятся через голову кони, роняя всадников. Однако строй настолько плотный, что потери почти незаметны, да и не так уж много гусар гибнет. На раны же ни люди, ни скакуны не обращают внимания. Мушкетёры первой шеренги поспешили убраться прочь, уступая товарищам.

Залп! Теперь дистанция куда ближе, и жертв больше. Падают из сёдел гусары, трещат длинные копья, ломаются красивые крылья, закреплённые на задней луке седла, а когда и прямо на кирасе. Валятся сражённые пулями кони, крича почти по-человечески, ведь у боли один голос. Но хоругви несутся вперёд, плотным, колено к колену, строем. И кажется ничто в мире не способно остановить их чудовищный натиск. Мушкетёры сразу после залпа бегут прочь, чтобы успела отстреляться и третья шеренга.

Залп! Почти в упор. Кажется, ещё мгновение, и мушкетёров последней шеренги нанижут на гусарские копья. Однако они успевают выстрелить. Пули пробивают прочные доспехи — на таком расстоянии ничто не спасёт от доброй унции[1] свинца. Кони, получившие ранение, взвиваются на дыбы, и далеко не все всадники справляются с ними. Иные летят под ноги, успевая лишь помолиться. Пережить падение и схватку вряд ли кому-то из них будет суждено.

Дав залп, мушкетёры валятся ничком на землю, сбежать у них шансов уже нет. Но прямо над их головами тут же вырастает настоящий частокол длинных пик. Их острия направлены в грудь и морду лошадям, и даже направляемые железной рукой опытных наездников, скакуны далеко не всегда кидаются на строй пикинеров.

Гусары наносят-таки свой знаменитый таранный удар. Трещат пехотные пики и гусарские копья, без жалости разят концежи. Однако все пехотные полки выдерживают первый, самый страшный натиск польских гусар. Гусарские копья были по большей части сломаны, многие из пикинеров первых шеренг пали от них, не спасли даже доспехи — от тяжёлого наконечникам не спасёт и самая прочная кираса. Но погибших быстро заменили, и строй сомкнулся, не давая гусарам прорваться. В ход пошли длинные концежи, которыми так удобно орудовать с седла. Гусары доставали ими пикинеров, те могли лишь молиться, потому что бросить пику, значит, развалить всё построение, а это верная гибель для всех. Вот и стояли под ударами концежей прусские и прочие пешие наёмники, опытные ветераны, на чьих телах можно прочесть целую летопись сражений, изображённых шрамами от колотых, резаных, рубленых и стреляных ран. Они умели держать строй, и сейчас показали своё умение.

Запели рожки, и гусарские хоругви подались назад. Не сумев сломить первым натиском вражескую пехоту, Потоцкий приказал отъехать на сотню шагов для нового удара. Можно было бы и вернуться в лагерь за новыми копьями, да время дорого. Король такого промедления явно не одобрит. Придётся сразу бить в концежи.

— Гусария, — проехал он перед строем хоругвей, — враг отбил наш первый натиск, но это ничего не значит. Покажите этим топтунам, чего они стоят против нас! Вперёд! — Он указал на перестраивающихся и готовящихся принять новый удар наёмников булавой. — Стопчите их! Вперёд, гусария!

— Виват, пан Ян Потоцкий! — первым подхватил молодой Станислав, родич Яна и Якуба. — Re vera, стопчем их!

И снова сотни всадников ринулись в атаку. Вот только на сей раз противник встретил их куда серьёзней. Между пехотных полков катились лёгкие орудия, пока гусары отступали, собирались и готовились к новому натиску, их выкатили вперёд. Несколько десятков заряженных, готовых к залпу лёгких пушек. На картечь размениваться не стали, против закованных в сталь всадников она не так уж хороша: лучше палить ядрами — они уж точно верная смерть что гусару, что его коню. Мушкетёры спешно выстроились в три шеренги, но теперь в последней стояли где по четверо, а где по десятку солдат с чугунными шарами и фитилями в руках.

Гранаты — оружие известное очень давно, вот только сегодня их едва ли не впервые решили применить в полевом сражении. По совету московского князя, ставшего великим князем Литовским. Прежде гранаты применялись при осаде и обороне крепостей да при абордажах на море, их запасли в превеликом количестве для отражения атак на валы. Однако атаку пехоты удалось отбить и без них, и теперь наёмные пехотинцы должны были отработать в боевых условиях то, что делали пока только на тренировках.

Снова гремят два подряд залпа, валятся, но рвутся вперёд гусары через пушечный и мушкетный огонь. Их натиск не остановить ни пулям, ни ядрам, несмотря на то, что куда больше всадников валится на землю, куда больше коней кричит от боли с переломанными ногами. Гусары рвутся вперёд, словно стая волков, и стальные зубы-концежи хотят отведать вражьей крови, посчитаться за недавний провал, показать немчуре, чего стоят знаменитые на весь мир польские крылатые гусары. Лучшая кавалерия Европы!

Третий залп мушкетёров, ударивший в упор буквально смел с сёдел скакавших в первом ряду. Теперь наёмникам не приходилось опасаться гусарских копий, их у врага не осталось. Но куда хуже оказались взрывы гранат. Чугунные обломки убивали и калечили сразу нескольких человек, кому-то отрывало руки, кто-то вовсе лишался головы. Лошади, получив ранения раскалёнными осколками чугуна, вопили от боли, бились обезумев, и далеко не всегда у наездников получалось справиться со своими скакунами.

Но несмотря на это, снова в ход пошли концежи. Гусары в ярости посылали коней прямо на пики. Концежи наносили страшные удары, от которых далеко не всегда спасали доспехи пехотинцев. И всё больше пикинеров валились на землю. Гусары же рвались и рвались вперёд, буквально промалываясь через густой, ощетинившийся пиками строй.

И уже далеко не такими прочными казались стальные квадраты пикинерских полков. Не было их прежней незыблемости. Ряды и шеренги словно сотрясались в корчах, ходили ходуном. Кажется ещё немного, ещё одно маленькое усилие, и они дрогнут, побегут, ломая строй, и вот тогда-то гусарам будет настоящее раздолье. Знай рази с седла бегущих, закрывающих голову, сдающихся. Никому никакой пощады. Такой приказ отдал им король. И они с удовольствием готовы были его выполнить.

— Вот, пан Александр! — выкрикнул король. — Гусары сказали своё слово!

Александр Ходкевич и сам был рад тому, что гусарские хоругви сумели если не сразу стоптать врага, то уж точно нанести ему тяжкий урон. Сейчас вражеские пехотные полки были на грани поражения. Гусары глубоко врезались в их построение и продолжали теснить обратно к валам. Сейчас бы отправить им на помощь хоть кого-нибудь, но у гетмана польного не было ни единой хоругви в резерве. Все сейчас дрались на поле. Либо в безумной, не затихающей кавалерийской рубке на фланге, либо с вражеской пехотой в центре.

А вот у врага кавалерийский резерв ещё был. И это решило исход битвы.

[1] 1 унция равна 28.3 грамма, вес мушкетной пули в среднем 30,93 грамма

* * *

Через шанцы были перекинуты заранее сбитые из толстых досок настилы, по которым легко могли пройти всадники. Тем более что это были далеко не гусары, хотя и тоже до известной степени одетые в броню. Рейтары и конные аркебузиры под командованием полковника Козигловы быстро вышли по доскам на поле боя и обрушились прямиком на фланг и тыл дравшихся с пехотой гусар.

Потоцкий вовремя заметил их, и даже дал приказ отступать, чтобы перестроиться для отражения новой атаки. Вот только слишком сильный натиск разъярённых потерями гусар сгубил их. Они просто не успевали, а когда и вовсе не имели возможности вырваться из плотных пехотных построений. Потеряв напор, они дрались в окружении, разя вокруг себя концежами, но вырваться им уже не давали. Стаскивали с сёдел и убивали. Одного за другим.

Многие однако сумели-таки прорваться, даже повернулись к новой опасности. Но слишком поздно. Слитный залп успевших кое-где вернуться на позиции мушкетёров (всё же немцы были отменными солдатами и с их пехотой мало кто мог соревноваться в скорости выполнения команд) и рейтар с конными аркебузирами, стоил жизни многим гусарам. Их порубленные, простреленные уже местами доспехи не выдержали ещё и этого залпа. Однако стоять на месте гусары не стали. Чудом выжившие Потоцкие, Ян с Якубом и молодой Станислав, повели потрёпанные, но всё ещё опасные для врага хоругви в контратаку.

— Ваше величество, — заявил Ходкевич, — вам нужно уходить. Сражение проиграно.

— Что вы мелете, гетман, — обратил на него пылающий взор король. — Мы одерживаем верх всюду. Ещё немного…

— Ещё немного, — осмелился перебить его Александр Ходкевич, — и наши силы закончатся. Я собрал разбежавшуюся пехоту и сейчас двину её на помощь гусарам в центре. Тогда возможно они ещё смогут вырваться из ловушки, но пехоту мы потеряем почти всю. Однако, как вы верно сказали, мы, поляки, потомки сарматов, — сам Ходкевич, как литовец считал себя и свой род потомками древних римлян, однако сейчас это к делу не относилось, — и наша главная сила — это кавалерия. Необходимо спасти её даже ценой всей пехоты, наёмной и выбранецкой, не важно. Сохраним кавалерию, у нас останется войско, которое завтра сможет победить.

— И что вы предлагаете, пан гетман? — осторожно, сдерживая собственный гнев, поинтересовался его величество.

— Бросить в атаку пехоту, — повторил Ходкевич, — и выводить из боя кавалерию. Это касается не только гусар, но и дерущихся на фланге панцирных казаков вместе со шляхетским ополчением.

О татарах он ничего говорить не стал. Отступать с поля они умеют очень хорошо.

— Нам не победить сегодня, — решительно заявил гетман, — но если сохраним войско, сумеем победить завтра, ваше величество.

— Командуйте, пан гетман, — отмахнулся Сигизмунд, и направил коня прочь. За ним поспешила свита слуг и прихлебателей.

Ходкевич же с лёгким сердцем принялся рассылать пахоликов к хоругвям.

* * *

Я опустил зрительную трубу. Смотреть больше не на что. Победа за нами, хотя битва, уверен, продлится ещё несколько часов. Коронное войско не разбито, не разгромлено. Александр Ходкевич, жертвуя пехотой, которую подставил под удар, чтобы прикрыть отступление гусар, вывел из боя лучшую кавалерию. Польские гусары снова подтвердили свою славу и не дали загнать себя в ловушку. Слишком много их вырвалось из строя пикинеров, слишком многие уходили теперь от рейтар и конных аркебузиров, вынужденных отвлекаться на спешно собранную, но дравшуюся отчаянно наёмную пехоту коронного войска. Пятигорцы с татарами на фланге были только рады отступлению вражеских хоругвей. Там бой складывался не в нашу пользу, и если бы не победа в центре, пятигорцев с липками скорее всего вытеснили бы прямо на густо засеянную железными рогульками полосу ровной земли. Там бы им смерть и пришла, чего я допустить никак не мог. Но так или иначе, а союзники были спасены, и вражеская кавалерия спешно покидала поле боя.

Снова заговорили пушки, прикрывая отступление коронного войска. И я отдал приказ нам тоже отступить, чтобы не гробить людей зря под вражескими ядрами. Вскоре врагу ответили наши орудия, заставив большую часть польских пушек замолчать. Так за час до заката над полем боя воцарилась тишина.

Жестокая бойня под Белостоком, стоившая жизней многим и многим, завершилась по сути ничем. И мне это совершенно не нравилось. Не такой победы я ждал, однако тут уж как Господь рассудил. Придётся ещё повоевать с Жигимонтом.

Глава 24

На перепутье

На следующее утро коронное войско спешно отступило от Белостока. Отправленные вслед за ним липки доложили, что армия длинной колонной двинулась обратно к Варшаве. Жигимонт покинул литовскую землю побеждённым, но не разгромленным. Он или брат Ходкевича, Александр, сумел сохранить армию, пускай и разбитую, но, как доложил Кмитич, возглавлявший липков, ещё вполне боеспособную.

— Татары погоняли нас будь здоров, — сообщил он. Только вернувшись из разведки, он тут же, успев только одежду сменить, был вызван на военный совет. — Злы они на нас, на всех злы, но на липков особенно. Вражда меж ними идёт кровная, хотя и те, и другие нехристи. Вокруг коронного войска полно татарских разъездов, подобраться близко не вышло, но видно, что отступает армия в полном порядке. Даже выбранцы и те не бегут, а кто пытается — их те же крымцы ловят да на арканах обратно тащат.

Отпустив Кмитича отдыхать, мы продолжили совет, который длился к тому времени уже не первый час. И главный вопрос, который никак не могли решить: что делать дальше. Преследовать коронное войско или же отступить и готовиться к новому вторжению.

— Раз коронное войско в порядке, — заявил я, — значит, до середины лета стоит ждать нового вторжения. Жигимонт не оставит нас в покое.

— Польская казна пуста, — напомнил мне князь Януш Радзивилл, — Жигимонту не на что содержать даже ту армию, которая у него осталась. Наёмники могут разбежаться, как только окажутся в лагере под Варшавой. На татар надежды никакой нет. Они сегодня с ним, а завтра уйдут обратно в крымские степи или же вовсе ринутся грабить и жечь на границе Дикого поля. Казаки-то теперь им не помеха.

Заваруха в тех краях, что в моё время звались Украиной, разгоралась с новой силой. Вроде как нашлись новые силы, кроме Вишневецких, кто выступил на стороне Речи Посполитой, а точнее польских магнатов. Вот только кто это был — пока оставалось неясным. Говорили о каком-то втором казачьем гетмане, составившем конкуренцию Сагайдачному, но кто он такой и откуда взялся, никто ответить толком не мог. Но слухи ходили самые невероятные, пересказывать смысла нет, потому что вряд ли из них можно извлечь хоть малую крупицу истины.

— Жигимонт понимает, если лишится Литвы, — настаивал я, — вместе с ней лишится и короны. Это для него вопрос сохранения власти. Он будет выпускать манифесты, раздавать литовские земли магнатам, вроде Замойских, Потоцких, Конецпольских, Опалинских, чтобы те привели ему свои надворные хоругви, наняли за свой кошт солдат. Дважды он пытался решить дело лишь коронным войском, не опираясь на магнатов, чтобы не делиться с ними литовскими землями. Теперь же будет готов не староства, а вотчины раздавать, раз под ним самим трон шатается. А на кого может рассчитывать Литва в будущей войне?

— Курфюрст останется с нами, — заметил Ходкевич. — Он ведь поднял мятеж и прямо сейчас осаждает города в Королевской Пруссии. Ему ходу обратно нет.

— На курфюрста я бы не слишком рассчитывал, — покачал головой я. — Он хитрая бестия. И вполне может переметнуться к Жигимонту, если тот подтвердит его вольности и захваченные земли в Королевской Пруссии за ним оставит. Тогда нам придётся драться на два фронта.

— Шведов не стоит списывать за счетов, — заметил князь Януш. — Они крепко могут досадить Короне Польской, если ударят на Великопольшу.

— Не стоит переоценивать шведов, — возразил ему Ходкевич. — Они слишком крепко завязли в Московии.

Новости с Родины, о которых я предпочитал не думать, однако получалось не очень-то хорошо, доходили с опозданием. И все они как одна были нерадостные. Похоже, недолго осталось сидеть на троне моему царственному дядюшке. Тяжела оказалась ему шапка Мономаха. Шведы заняли всё, что он обещал им ещё пару лет назад, когда я вёл переговоры с Делагарди, и кое-что сверх того. Новгород был оккупирован самим моим боевым товарищем Якобом Делагарди. Псков осаждал Эверет Горн, получивший, видимо, генеральский жезл. Город пока держался, вот только власти царёвой не признавал. Там вроде бы снова самозванец объявился, уже третий по счёту. Однако прямо сейчас эти события, как ни странно, играли нам на руку. Шведы точно не влезут в эту войну ни на чьей стороне: слишком уж завязли на моей Родине. Не настолько они сильны и не так велика их армия, чтобы позволить себе войну на два фронта, да ещё и наступательную.

— Войны в обороне не выигрывают, панове, — продолжал настаивать я. — Нельзя сидеть и ждать, пока Жигимонт соберёт очередную армию и пойдёт войной на нас. В этот раз он рассчитывал на курфюрста, но тот предал его, а что будет, если курфюрст предаст нас?

— Однако если мы вторгнемся на коронные земли, — разумно возразил Януш Радзивилл, — поляки сплотятся против нас. Все помянутые вами Замойские, Потоцкие, Конецпольские, Опалинские сами придут на помощь королю со своими хоругвями. И тогда нам придётся драться со всей Польшей.

— Но на польской земле, — заявил я, — а не на литовской. Хотя дома и стены помогают, однако по литовской земле уже дважды проходила коронная армия, и до сих пор идёт война между лисовчиками и разбойниками. Когда коронные войска придут в третий раз, кто поверит нам, что мы можем защитить эту землю?

— Но какова будет цель нашего вторжения в коронные земли? — разумно поинтересовался князь Януш Радзивилл.

— Принуждение короля к миру, — у меня уже был готов ответ. — Новый сейм в Варшаве, который подтвердит отделение Литвы от Польши, положит конец Речи Посполитой.

— Но сделать это, — покачал головой Ходкевич, — можно лишь взяв Варшаву, а для этого мало победить коронную армию в поле. Нужны ещё и тяжёлые пушки, которых у нас нет. И взять их неоткуда.

— Здесь мы можем рассчитывать только на курфюрста, — ответил я. — Не лучшее решение, но другого у нас просто нет. Пока он не может переметнуться к королю, а значит, будет с нами до конца. Если нам удастся разбить Жигимонта ещё раз и осадить Варшаву, он рад будет поделиться с нами тяжёлыми пушками, чтобы после победы принять участие в сейме и закрепить там независимость Пруссии и переход к ней захваченных им земель.

— Если, Михаил Васильевич, — мрачно заметил князь Януш, которому идея переходить в наступление и вторгаться в коронные земли пришлась явно не по душе, — слишком много «если» в вашем плане, и коли хоть одно сработает не в нашу пользу, всё может обернуться грандиозным провалом.

Что нам всем грозит в случае провала, я даже гадать не хотел. Если прежде знал, что меня скорее всего отправят на Родину, к царственному дядюшке, то теперь, когда в Москве скоро может не стать царя, перспективы становились всё мрачнее и мрачнее, вплоть до плахи или заключения в каземат, а в том, что из тюрьмы когда-нибудь выйду, я был совсем не уверен. Слишком уж я опасен самим фактом своего существования для очень и очень многих, начиная с той самой семибоярщины, что сговаривается теперь с королём шведским, и заканчивая Сигизмундом Польским, который ко мне тёплых чувств не питал.

— Победа при Белостоке ничего не решила, — продолжал гнуть свою линию я, — у короля осталась армия, он сохранил кавалерию — главную ударную силу. Если он получит войска магнатов, которым пообещает большие наделы в Литве, а он пообещает, ведь никто в этом не сомневается, верно, панове? Так вот с этими войсками он сможет ударить не только на Гродно, но и на Брест, и на Минск. А мы не можем позволить себе дробить войска, ведь далеко не вся Литва поддерживает мятеж.

Конечно все помнили о Пацах. Те открыто не поддержали короля, однако ни единого человека не дали в нашу армию. И даже волонтёров с их обширных земель к нашему войску не присоединилось ни одного. А значит, как только грянет следующее вторжение, мы вынуждены будем относиться к ним как к врагам, ожидая удара в спину, как и от курфюрста. И кроме Пацев были магнаты, недовольные избранием московитского князя на литовский престол. Чего ждать от них — никто не знал. Могут и поддержать нас, смирив гордыню, а могут, увидев предательство Пацев и курфюрста, решить, что сила не за нами, и ударить в спину. Вот тогда-то вся наша затея с мятежом и независимой Литвой и провалится с треском, похоронив нас под обломками.

— Мы должны наступать, пока можем, — продолжал я. — Пока в королевском войске разброд, не хватает пехоты и только татарские хоругви уберегают его от дезертирства. Спустить липков с поводка, чтобы разоряли округу на пути коронной армии, схватывались с татарскими разъездами, прикрывающими его.

— Липки — не лисовчики, — покачал головой князь Януш Радзивилл, — могут снова отказаться идти в коронные земли и разорять их. Их мурзы не такие, как пятигорские князья: на словах верны присяге великому князю, а на деле поглядывают в сторону Варшавы, как бы чего не вышло.

— Надо объяснить им, — ответил я, — что они уже подняли оружие против ляхов, пускай и на литовской земле. И теперь для Короны Польской, они такие же враги и мятежники, как мы или те же пятигорцы. И с ними, басурманами, никто уже не будет вести переговоры. Их просто пустят под нож. При этом не важно: начнут они разорять коронные земли или нет. Отсидеться в стороне в случае нашего поражения уже ни у кого не выйдет.

Все знали о патологической мстительности короля Сигизмунда, от которой пострадал даже князь Януш Радзивилл. Пускай и не лишившийся должности подчашия, однако фактически потерявший весь политический вес и отправленный в бессрочную опалу за участие в Сандомирской конфедерации. Хотя тогда всё было в соответствии с законами Речи Посполитой. Однако после проигранной битвы под Гузовом, когда князь Януш официально примирился с королём, в большую политику он так и не вернулся. И это один из виднейших магнатов, князь из рода Радзивиллов, что уж говорить о каких-то липках. Никто и не вспомнит о том, что они делали, когда головы полетят. Надеюсь, мурзы их это понимают не хуже моего, ведь малая война Александра Лисовского против фальшивых лисовчиков никак не заканчивалась, несмотря на очевидные успехи лёгкой кавалерии пана полковника и его хоругвей.

— Вы выбрали весьма опасную стратегию, Михаил Васильич, — заявил Ходкевич, — однако вы наш великий князь, мы сами предложили вам корону, и последнее слово всегда за вами. Раз вы говорите, что надо идти в Корону Польскую вслед за Жигимонтом — Литва пойдёт.

Ловко он переложил ответственность на мои плечи, сняв её с себя, а заодно и с князя Януша, однако на то я теперь и великий князь. Деваться некуда, придётся соответствовать.

* * *

Сразу же после того как коронное войско покинуло лагерь под Белостоком, король засел за письма. Он писал их целым днями. Сочинял, пока трясся в карете по дорогам и пока ждал, когда разберутся с очередным затором, мешающим ехать дальше. Он диктовал их своему секретарю, одному из ксёндзиков, приставленных к нему епископом Гембицким, который был заодно и секретарём великим коронным. Ксёндзик быстро записывал за его величеством все воззвания к магнатам и простой шляхте, которые должны будут в самом скором времени огласить во всех церквях по всем коронным землям, а также личные письма к самым родовитым и богатым вельможам Речи Посполитой с просьбой выделить денег и дать как можно больше людей для новой войны с мятежной Литвой.

— Поскольку дважды я вынужден был вести войну против литовских мятежников лишь за счёт казны и собственных невеликих средств, — говорил король, — то после двух поражений, нанесённых мятежниками, более сил и средств не имею. А посему взываю к вашему гражданскому долгу и напоминаю, что в Литве зреет не просто рокош магнатов вроде недоброй памяти Сандомирской конфедерации, направленный против моей особы, но полноценный мятеж. Напоминаю о том, что бунтовщиками был проведён omnino illegitimus,[1] а по сути своей scelestus[2] фарс, названный элекционным сеймом, на котором великим князем литовским был избран московитский князь, коий есть hostis implacabilis[3] Речи Посполитой. И если тебе, имярек, — тут нужно было подставить одно из имён по списку из виднейших магнатов, ещё не принявших участия в подавлении литовского мятежа, — дорога Речь Посполитая, и ты желаешь сохранить её и самую душу нашего народа, попранную избранием московита на литовский престол, то немедля веди войска свои к Варшаве, куда, уверен, в самом скором времени нацелит свои когти haliaeetus Moscuensis,[4] ибо в хищническом своём порыве сей самозваный великий князь литовский не остановится.

Король, охваченный пылом вдохновения, проговорил всю тираду без запинки, и молодому субдиакону, выполнявшему роль королевского секретаря, пришлось постараться, чтобы записать всё это скорописью. На расшифровку вечером уйдёт довольно много времени и свечей, однако король уж точно на них скупиться не станет, слишком уж важно это воззвание к вельможным родам Короны Польской. После этого король прочтёт расшифровку, внесёт свои коррективы. Потом изучит получившийся вариант, и уже его старательно перепишут и отправят адресатам. Ну а пока нужно продолжать записывать все излияния его величества, ведь если пропустишь что-то, ответ после придётся держать перед самим всесильным епископом Гембицким, которого боялись все, включая молодого, но отнюдь не глупого субдиакона, выполнявшего в этом походе роль королевского секретаря.

— Стоит намекнуть и на возможность финансового прибытка, — размышлял его величество вслух, пощипывая по привычке пальцами бородку. — Ведь за голую идею мало кто сражаться готов. Но это после, в личной переписке. Пока же нужно взывать к гражданскому долгу, будить патриотические чувства, иначе мы точно лишимся Литвы.

— И не её одной, ваше величество, — заметил присоединившийся к коронному войску уже после сражения кавалер Новодворский. Он был по делам в Пруссии и спешно вернулся оттуда, чтобы предупредить короля о предательстве курфюрста Бранденбургского, однако чёрные вести его опоздали, после битвы под Белостоком подлая измена вассала не была новостью для его величества. — Курфюрст двинул войска на Королевскую Пруссию, сейчас, наверное, уже вторгся в Варминское княжество, а после ударит на Поморье с его богатыми городами.

— С этим предателем мы будем разбираться в свой черёд, — кивнул Сигизмунд. — Сейчас же куда важнее Литва. Как только мы раздавим этот мятеж и отсечём головы его гидре, тогда и с курфюрстом справиться будет намного проще. Один он против коронной армии долго не выстоит, а шведы ему не помогут. Слишком уж крепко они завязли на севере Московии, что нам теперь на руку.

— Но магнаты из староств Королевской Пруссии могут не привести войска к Варшаве, — заметил Новодворский, — опасаясь вторжения курфюрста в их земли. И тут никакими патриотическими чувствами их не распалишь: своя рубашка всегда ближе к телу. Те же Замойские могут поступить сходным образом из опасения, что им могут угрожать казацкие орды, которые сейчас громят Вишневецких и Збаражских, но скоро могут и на Замостье посмотреть. Земли там богатые, и взять есть что.

— Горе, — проговорил в отчаянии король, — горе тебе, Речь Посполитая, всякий рвёт тебя, как красную тряпку, чтобы из лоскута выкроить себе княжество или королевство. Скоро и у нас будет так, как в Германии, где ста шагов не пройдёшь, чтобы границу не пересечь. Есть ли спасение для Речи Посполитой, кроме как в единстве, в борьбе за общее дело? Нет, и понимают это немногие, но Господь не допустит, пан кавалер, чтобы пала Речь Посполитая, ибо нет более великого оплота истинной веры, нежели она. И когда восстанет страна, словно феникс из пепла, то спросит с каждого: где был ты, когда рвали меня, будто красную тряпку? Пришёл ли на помощь, встал грудью против мятежных, немецких, казацких орд или отсиделся в своём старостве, трясясь от страха. Или, хуже того, сам нож точил, чтобы отхватить себе кусок пошире.

Субдиакон, присланный епископом Гембицким к его величеству, чтобы исполнять обязанности королевского секретаря, без устали скрипел пером по бумаге, записывая скорописью каждое сказанное Сигизмундом слово. Ведь очень скоро эти слова войдут в воззвание, и молодой, но далеко не глупый ксёндз это отлично понимал.

[1] Полностью нелигитимный (лат.)

[2] Преступный (лат.)

[3] Непримиримый враг (лат.)

[4] Скопа Московская (лат.)

Глава 25

Горящая земля

Первым делом с литовской границы курфюрст Бранденбургский двинул войска в Вармию. Эта часть Королевской Пруссии клином врезалась в его владения, и пока города её не будут приведены к покорности, а князь-епископ Варминский не принесёт новую вассальную присягу курфюрсту, покуда само славянское название Вармия не будет забыто, а земля эта снова не станет именоваться Эрмландом, нельзя думать о дальнейшем завоевании Королевской Пруссии, а именно богатых балтийских портов Поморья. О них грезил курфюрст. Однако, не обеспечив себе надёжного тыла, каким по его замыслу должно стать Эрмландское епископство, не своевременно было глядеть в сторону Поморья. Города в Эрмланде совсем не бедные, и правители их во главе с князем-епископом могут сговориться с прусскими оберратами, и пока курфюрст будет воевать в Поморье, вполне способны ударить ему в спину. Нет, этот вопрос надо закрыть быстро, просто стремительно, ведь времени да и денег на долгую осаду эрмландских городов у Иоганна Сигизмунда Бранденбургского попросту нет.

Поэтому первым делом армия курфюрста подошла к столице Эрмланда, городу Хайльбергу, который населявшие его поляки, давно уже занимавшие все серьёзные должности, называли совершенно непроизносимым для немца словом Лидзбарк. Столица Вармии-Эрмланда была не таким большим городом, и всех укреплений в нём имелся только епископский замок. Так что, когда к нему подошло всё войско курфюрста, князь-епископ и не подумал о сопротивлении. Да и не очень ясно было, с какой целью армия вассала польского короля подступила к польскому же городу. До Лидзбарка, конечно, уже добрались новости о мятеже в Литве, о фарсе, который там назвали сеймом, выбрав себе великим князем какого-то московита, о том, что его величество сам вот-вот уже выступит из-под Варшавы, где собирается большое войско, для подавления этого мятежа.

— Что нам делать, ваше преосвященство? — обратился к князю-епископу лидзбаркский каштелян. — Мне поднять гарнизон и призвать шляхту на подмогу?

— А это спасёт нас от армии курфюрста, если тот пришёл с недружественными намерениями? — невесело усмехнулся святой отец, который по совместительству ещё и правил всей Вармией от имени короля Речи Посполитой.

— Нет, владыка, — решительно ответил каштелян. Он был уверен, что князь-епископ и без него знает ответ и не нуждается в нём, однако не мог же промолчать, раз его спрашивают.

— Тогда нет смысла и огород городить, сын мой, — тем же тоном проговорил князь-епископ Варминский. — Отправь к курфюрсту делегацию, лучше всего тебе самому возглавить её, я дам пару ксендзов для представительности. Выясни, что ему нужно от нас, и пригласи его в мой замок на обед. Уж отобедать со мной курфюрст точно не откажется.

Князь-епископ дела решать предпочитал за обеденным столом, считая, что человек хорошо накормленный и выпивший вина, всегда будет более склонен согласиться на предложения и увещевания, нежели голодный и оттого злой.

Однако как только в просторный зал, где князь-епископ решил устроить небольшой пир по случаю визита курфюрста, вошёл сам виновник торжества вместе с генералом Оттенгартеном и графом Вальдеком, правитель Вармии понял, с этими договориться не выйдет. Либо воевать, либо соглашаться на все их предложения. А в том, что предложения гостей его не устроят, князь-епископ ничуть не сомневался.

Началось всё, правда, довольно пристойно. Курфюрст, хотя и был лютеранином, однако никакого презрения, свойственного протестантам по отношению к католическому духовенству, выказывать не стал. Но и за благословением не обратился, как и сопровождавшие его военные. Он широким шагом прошёл за стол, сел на назначенное ему место по правую руку от хозяина. Но стоило только князю-епископу подняться из своего кресла, чтобы провозгласить первый тост, как курфюрст остановил его нетерпеливым жестом.

— Я не стану пить здравицу королю польскому, — решительно заявил он, — потому что более не признаю его своим сюзереном. Он потерял всякое право так именоваться с тех пор, как отрёкся от Литвы в своём манифесте, объявив те земли Новой Польшей, по образу Великой и Малой Польши. Я не желаю, чтобы Пруссия и Бранденбург в будущем обратились в ещё какую-нибудь Польшу, и, уверен, та же судьба ждёт и Королевскую Пруссию.

О манифесте князь-епископ знал и не одобрял его, однако мог делать это только молча, потому что, хотя он и был сенатором, однако голос его в сенате Речи Посполитой весил не слишком много. К тому же часть его земель уже находилась под властью воеводы мальброкского, что не добавляло князю-епископу политического веса.

— Тогда с чем вы прибыли в Лидзбарк, сын мой? — спросил у курфюрста князь-епископ, садясь на своё место и понимая, что пир уже идёт не по плану.

— Чтобы провести с вами переговоры, ваше превосходительство. — Иоганн Сигизмунд намеренно обратился к князю-епископу самым нейтральным титулованием, подчёркивая, что говорит сейчас с князем мирским, равным себе, но никак не с духовным лицом, ведь как лютеранин он католического священства не признавал. — У меня уже составлен договор о семи пунктах, однако в ходе переговоров мы можем что-то убрать или как-то расширить его.

— Переговоры проводить лучше на сытый желудок, сын мой, — решил настоять на своём князь-епископ, — а потому прошу вас отдать должное моей кухне и вину.

Курфюрст не стал спорить, после лагерной стряпни, которую готовили на костре, хотя и довольно сносно, он рад был отведать нормальной пищи, приготовленной на кухне и по всем правилам кулинарного искусства. И уж князь-епископ тут в грязь лицом не ударил: его повара расстарались для дорогого гостя, да и вина из Италии он для курфюрста не пожалел. И всё же сильно добрее после пира тот не стал, да и на решительности его намерений выпитое итальянское никак не сказалось.

— Первый же пункт вашего договора совершенно неприемлем, — заявил князь-епископ, когда после пира они собрались в кабинете, чтобы провести-таки переговоры. Откладывать их в долгий ящик курфюрст явно не собирался и без результата покидать Лидзбарк-Хайльберг не хотел. — Это же прямая измена его величеству королю Речи Посполитой.

— Вы ещё не поняли, нет больше никакой Речи Посполитой, — едва удержался от того, чтобы повысить голос на собеседника, курфюрст. Пускай он и другой веры, сана католического епископа не признаёт, однако и кричать на него вряд ли будет хорошей идеей. — Король Сигизмунд сам уничтожил её своими манифестами против Литвы. Вы ведь знакомы с ними, не так ли?

Конечно же, князь-епископ был знаком с текстом манифестов, ведь их оглашали в церквях Вармии, и это никак не могло пройти мимо него.

— А вы понимаете, как далеко в этом может зайти король Польский? — продолжил давить курфюрст. — Сегодня Литва, а кто завтра? Варминское епископство пользуется определёнными льготами и преференциями, полученными двести лет назад. Но ведь тогда Литва была отдельным государством в личной унии с польскими королями, а после был Люблинский сейм, закрепивший унию, и не прошло и полсотни лет, как Литвы уже нет, а вместо неё Новая Польша. Закончились её привилегии, и без того сильно урезанные после Люблина. А что будет дальше? Кто следующий? Пока ваше епископство ещё Королевская Пруссия, но быть может не при вашей власти, так при вашем преемнике, она вполне может стать ещё одной Польшей. А земли Варминского епископства поделят на староства и раздадут польской шляхте.

— Литва восстала и за то несёт справедливую кару, — возразил, правда, без прежнего запала епископ.

— Пока никакой кары она не несёт, — разумно заметил курфюрст. — Одно вторжение уже отбито с великими для коронной армии потерями, а второму недавно избранный великий князь Литовский уже готовит хорошенькую взбучку прямо под Белостоком.

— Господь ещё покарает литовских магнатов за их гордыню, — провозгласил, будто с амвона, князь-епископ. — И отдельно за то, что они поставили над собой московитского князя.

— Король Сигизмунд сам активно лез на московский престол, даже сына своего не пустил, когда его звали, — напомнил курфюрст, — а теперь получает закономерный ответ на собственную гордыню. Не стоило ему лезть на Москву: даже разобщённая она сильнее нас. Примером тому Смоленск, который осаждали больше года и пришлось убираться несолоно хлебавши, да Плесков, — он назвал Псков на немецкий манер, — который не смог взять великий Баторий, хотя и объявил тот мир с безумным русским царём своей победой. Такой победы и сам Пирр был постыдился.

— Однако договор ваш станет приговором, если вы не сумеете защитить себя, — рассудительно заявил князь-епископ, — и мне — тоже, коли приму хотя бы один из его пунктов. Ведь все они по сути своей ничто иное, как мятеж и измена.

— Потому я и подошёл к городу, — называть Хайльберг Лидзбарком курфюрст не хотел, тем более, что говорили они с епископом на латыни, ибо первый не знал польского, а второй — немецкого, и выговорить славянское название города было для курфюрста настоящей пыткой, — со всем своим войском и встал под ним лагерем. Если мне не удастся защитить свои достижения, вы всегда можете заявить, будто я принудил вас подписать договор силой, позабыв о дружеских отношениях, связывающих нас.

Князь-епископ был достаточно умён, чтобы понять истинный смысл слов курфюрста. Несмотря на действительно вполне дружеские отношения между ними, которым ничуть не мешали вопросы веры, которых они просто никогда не касались, курфюрст был достаточно силён, чтобы захватить Вармию, один город за другим, прежде чем двинуться к богатому Поморью, где его ждут настоящие сокровища, такие как Эльбинг, Данциг и старая столица Тевтонского ордена Мариенбург. Сопротивляться армии курфюрста епископство сможет не слишком долго и вряд ли успешно: тот нанял настоящих ветеранов и готов спустить их, будто злобных псов с поводка. И тогда варминские города запылают, а епископство потеряет куда больше, нежели по навязанному курфюрстом договору. А кроме того, придётся соглашаться на все условия, поставленные курфюрстом, ведь если он выторгует себе что-то, то в случае поражения не сможет прикинуться жертвой и заявить, что его принудили подписать этот договор.

— Вы не оставляете мне выбора, — тихим голосом произнёс князь-епископ. — Давайте ваш договор, я подпишу все его пункты.

Беседовали они, конечно же, наедине, и потому епископ сам позвонил в серебряный колокольчик, вызывая секретаря. Он быстро отдал ему распоряжение, и в самом скором времени договор был подписан и оглашён перед епископским замком. А уже на следующий день войска курфюрста отступили от Хайльберга и двинулись на запад, к первому поморскому городу, который был целью Иоганна Сигизмунда, крупному и богатому порту Эльбингу.

* * *

Опальный бывший гетман великий коронный Станислав Жолкевский, во многом благодаря усилиям своего недоброжелателя, сумевшего-таки втереться в доверие к королю, обойдя самого Жолкевского, известный теперь в Речи Посполитой как битый гетман, почти обрадовался, когда заварилась безумная и кровавая каша в украинных воеводствах. Быть может, для народа это трагедия, как любая война, особенно война гражданская, когда брат идёт на брата и сводятся старые счёты, однако для людей знающих она несёт массу возможностей. К примеру, вернуться в Варшаву едва ли не героем, да ещё и посрамить своих недоброжелателей из могущественной семьи Вишневецких и их родичей князей Збаражских. И возможность эту опальный бывший гетман упускать не собирался.

Такой возможностью Жолкевский видел подстаросту чигиринского Михайло Хмельницкого, немолодого, но и не старого ещё шляхтича герба Абданк, который жил при дворе тогда ещё не опального гетмана в Жолкве, родовом имении Жолкевских. Человек этот был весьма уважаем среди казаков, хотя и редко бывал на Сечи, в основном командовал реестровыми. Но и вольных повёл с собой в Чигирин, на самый край Дикого поля, где татарина встретишь куда чаще, чем казака, и там обосновался на подаренном ему хуторе Субботове, а после сумел выстроить рядом слободу, незатейливо названную Новосельцами. Чигиринские казаки уважали его, и вскоре он стал городовым атаманом, однако к смуте, затеянной Сагайдачным, не присоединился и сумел удержать городовых казаков. Из Чигирина с бунтовщиками не сбежал никто.

— Хмельницкого казаки уважают, — повторил Жолкевский больше самому себе, нежели шляхтичу Сидлецкому, которого вместе с небольшим отрядом отправлял в Чигирин, — именно он может стать тем, кто остановит безумие, начатое Сагайдачным. Приведи Хмельницкого вместе с Чигиринском полком ко мне в Жолкву, Сидлецкий! Быть может, судьба всей Речи Посполитой от тебя сейчас зависит.

— Не подведу, — кивнул тот.

И спустя меньше чем четверть часа отряд отправился на восток, к Чигирину, прямиком в объятые пламенем казацкого восстания украинные воеводства.

Путь их был долог и полон опасностей, однако, пускай и не без потерь, отряд добрался до Чигирина. Двоих они потеряли спустя всего пару дней после отъезда из Жолквы, столкнувшись с отрядом разбойных казаков. Те вылетели из засады со свистом и татарским воем, однако пан Сидлецкий был воин опытный и дело своё знал крепко. Налетевших казаков встретил пистолетный залп прямо в лицо. Убили немногих, да и ранили тоже, однако когда тебе прямо в глаза палят из пистолета, это заставляет сперва задуматься о собственной жизни, а уж после саблей махать. А вот всадники Сидлецкого своего не упустили. Рубка была жестокой, короткой, и хотя казаков было больше, они вынуждены были отступить, скрывшись в той же чаще, откуда и выскочили. На дороге остались лежать двое шляхтичей из отряда Сидлецкого и шестеро казаков.

— Забирайте коней и ходу, — велел Сидлецкий.

Казаков было больше, они вполне могут снова собраться и напасть. Хотя бы, чтобы отомстить за убитых. И за собственный страх, заставивший их бежать. Хоронить погибших и шарить по карманам казаков, у которых всегда что-нибудь припрятано, некогда. А вот кони всегда нужны, какие ни есть, а как заводные сгодятся. В крайнем случае их обменять или продать можно будет в ближайшем местечке, барышник там завсегда сыщется.

Ещё раз отряд накрыли почти у самого Чигирина. Сидлецкий хотел было гнать всю ночь, не останавливаясь нигде, однако кони уже слишком устали. Они то и дело спотыкались, и пустить их даже рысью было трудно. Да и всадники вымотались не меньше. Три ночи подряд спали и ели в сёдлах, что твои татары, тут даже самые крепкие дадут слабину.

Хуторок, где решил остановиться Сидлецкий, в первую очередь привлёк его внимание корчмой, которую держал старый израелит. В таких местах обычно всё тихо, разбойников нет, потому что казаки людей авраамовой веры не особо привечают и любят их пощекотать ножичком, чтобы узнать, где те прячут добытые неправедным способом золотые червонцы. Все же знают, что у каждого израелита на дворе или около зарыт горшок с золотыми червонцами, а у кого-то даже не один. Поэтому здесь Сидлецкий не опасался нападения, и спокойно дал отдохнуть людям и коням.

— Я много с вельможных панов не возьму, — тут же принялся раскланиваться корчмарь, — да только времена такие, сами понимаете. Цены растут как на дрожжах, а где взять на всё денег, коли люди почитай не заходят в корчму старого Иошке, никто не покупает у него не то что водки, а даже пива, не то что ночь ночевать. Все говорят, что старый Иошка Мозель дерёт втридорога, но никто не знает, сколько он платит за ту еду.

— Хватит уже руки ломать, — отмахнулся от него Сидлецкий. — Нам нужен стол, водка и уход за лошадьми. За всё получишь серебром. А будешь ныть — нарублю на свиную колбасу!

— Вольно всем угрожать старику, — запричитал корчмарь, — некому защитить его, нет у него ни сынов крепких, ни людей верных, как у вельможного пана. Только и остаётся уповать на милость его, как на…

Тут он запнулся и не стал заканчивать фразу. Не любят паны, когда при них люди веры авраамовой понимают Господа, могут и нагайкой или сразу саблей угостить, да и грех это поминать Его всуе.

Наверное, за тот грех и наслал Он на старого Иошку Мозеля разбойников. Просчитался пан Сидлецкий, когда решил заночевать в его корчме. Сам-то старик-корчмарь не приваживал головорезов, а вот о его богатстве давно уже ходили слухи по всей округе. Прежде опасались с ним связываться, потому что он то и дело давал в долг местным панам, которые защищали его ото всех, зная, у старого Мозеля всегда можно взять в долг, а требовать он сильно не будет. Это была его плата за охрану. Но теперь-то паны все воюют с казаками Сагайдачного, им не до корчмаря, а значит, пора и его пощупать за мошну.

Были разбойники людьми тёртыми, влезли в окна, открыли дверь, сперва, конечно, псов из самострелов приголубили, чтобы лаем тревогу не подняли. Только лошади заволновались в стойлах, но в корчме этого никто не услышал. Воры же быстро забрались в комнату, занимаемую самим Иошкой, заткнули ему и жене рты кляпами и уже хотели было взяться за привычное дело — железом выпытать у израелита, где тот свои горшки с червонцами держит, ведь их у него точно не один зарыт, как дверь за их спинами распахнулась. На пороге стоял сам пан Сидлецкий в саблей в руке.

— Бей! — заорал разбойничий атаман, но Сидлецкому только того и надо было.

Первым же и рухнул под ударом его сабли закричавший разбойник. Другой рванул на него, замахиваясь ножом, да только пан Сидлецкий, хотя и держал заряженный пистолет в левой руке, а в упор выстрелил без промаха. Пуля разворотила живот разбойнику, и он свалился под ноги шляхтичу, свернувшись, как дитя в утробе матери, прижав обе руки к брюху, безуспешно пытаясь широкими ладонями остановить льющуюся оттуда кровь.

А по всей корчме уже шла драка. Солдаты отряда пана Сидлецкого рубились с разбойниками и убивали их одного за другим. Их поднял на ноги товарищ, ночевавший при лошадях. Не доверял шляхтич корчмарю настолько, чтобы оставить коней без присмотра, и когда те заволновались, оставленный при них молодой солдат тут же выглянул на двор, увидел мёртвых псов и рванул со всех ног в корчму. Коней уводить явно не собирались, а вот грабить корчму со всеми постояльцами и резать их, станут уж точно. Спали солдаты, конечно, с саблей под рукой, а кое-кто, вроде самого пана Сидлецкого, и с заряженным пистолетом. Как только оставленный при конях товарищ разбудил их, Сидлецкий велел всем бить разбойников, сам же ринулся в комнату к корчмарю. Сам не знал, что там застанет, но не окажись внутри разбойников, уже связавших старого Иошку Мозеля и готовых пытать его железом, судьба корчмаря могла быть весьма печальной.

Утром на дворе лежали рядком шестеро разбойников — никто на сей раз не ушёл от солдат пана Сидлецкого, а с ними один из его людей. Он получил крепким кистенём промеж глаз, прежде чем успел достать врага своей баторовкой, однако убийца его пережил лишь на пару мгновений и упал, изрубленный так, что на двор слугам корчмаря пришлось выносить тело по частям.

— Век не забуду, — причитал старый Иошка, понимая, что теперь за постой, стол и водку вельможный пан ничего не заплатит, как бы ещё не потребовал виру за спасение. — Век помнить буду вельможного пана и детям всем и внукам своим накажу помнить спасителя, благодетеля нашего, — распинался корчмарь, не давая Сидлецкому и слова вставить.

Тот сплюнул под ноги коню и вскочил в седло, чтобы поскорее убраться из чёртовой корчмы. А на следующий день, едва солнце перевалило за полдень, отряд въезжал в Чигирин.

* * *

Вопреки всему, я не двинул войско следом за отступившим Жигимонтом на запад, на Подляшье или Мазовию. Стремительная атака для нас была, увы, недоступна: слишком уж много пехоты, в том числе не очень хорошо обученной лановой, неприспособленной к длительным маршам. Начнись в дороге настоящие лишения и испытания, и мне пришлось бы возвращать липков, чтобы те стерегли нашу армию от дезертирства точно так же, как крымские татары берегут коронную. Ударить сразу по Варшаве не получится: король просто запрётся за её стенами, а тяжёлых пушек, чтобы пробить их, у нас просто нет. Осада же может затянуться, и чем обернётся — ещё неизвестно. Поэтому я отступил к Бресту, чтобы взять солдат из его гарнизона: ведь там стояли отменные наёмные полки, которые должны были выдержать осаду в том случае, если бы я не угадал с направлением главного удара коронного войска. По дороге я отправил гонцов в Минск, где гарнизон немногим уступал брестскому, чтобы и оттуда забрать большую часть солдат. Теперь нам предстояло наступать и бить врага уже на его земле, а потому мне нужен будет каждый, способный держать оружие: наёмник, всадник, выбранец — не важно, нужен будет каждый.

— Вы намеренно даёте Жигимонту собраться с силами? — спрашивал к меня Ходкевич. — Желаете дать ему решительное, генеральное, как написано у принца Мориса Нижнеземельца, сражение? Или, как говорят у нас, поставить всё на одну карту?

Я знал это выражение. Однако старался его не употреблять: вряд ли в Русском царстве семнадцатого столетия многим была известна игра в карты, а скорее всего она была запрещена: Грозный был весьма строг к такого рода баловству, как подсказывала мне память князя Скопина. Я всё реже обращался к ней, лишь в такие моменты, пожалуй, как сейчас, когда она входила в конфликт с моей собственной.

— Да, иначе нам не принудить его к миру, — пожал плечами я. — Если король не будет чувствовать за собой силу, он попросту запрётся в Варшаве, а выкурить его оттуда совсем непросто. Курфюрст уже вовсе развернулся в Поморье, штурмует города, ему нужна каждая тяжёлая пушка. Да и тащить их придётся далеко, даже если он пожелает их нам передать. И охранять их придётся настоящей небольшой армии, ведь идти-то надо по землям, сохранившим верность королю Жигимонту.

— И вы видите один выход, Михаил Васильич, — кивнул больше самому себе князь Януш Радзивилл. — Однако вы повторяетесь, а это не слишком хорошо. Ход ровно тот же, что вы применяли в Московской битве прошлой осенью.

— Только мы теперь поменялись местами с Жигимонтом, — согласился я, — ведь я буду наносить удар, а он попытается выдержать его.

— Хорошо, что Пацы не прислали людей, — усмехнулся Ходкевич, хорошо знакомый с ходом битвы в Коломенском, — иначе пришлось бы известную часть войска держать рядом с ними. Просто на всякий случай.

— Надеюсь, — с нажимом произнёс я, — в нашей армии все верны общему делу и предателей, вроде князя Трубецкого с его стрельцами, среди нас нет.

— Мы все здесь ради общего дела, — ответил мне Януш Радзивилл. — Раз король Жигимонт собирает войска, рассылает воззвания, значит, нам, участникам восстания, уже не сохранить ни голов на плечах, ни тем более своих земель. Поэтому остаётся лишь одно — идти за вами, Михаил Васильич, до конца. К победе или бесславному концу.

Хорошие слова, верные, красивые, однако искренне ли их говорил князь, я не знал. Готовы ли в самом деле все эти заговорщики воевать до конца или же стоит только изменить мне военной удаче, как они тут же примутся писать письма Сигизмунду, обеляя себя и густо обмазывая известной субстанцией остальных. А главное — сговариваясь выдать меня королю в обмен на помилование и небольшие отступные. А на судьбу Литвы и её народа, которые будут лишены самого имени своего, им наплевать. Те же Вишневецкие тому яркий пример: получив права польской шляхты, они мигом позабыли о том, кем были прежде.

Вот только мне было не привыкать воевать в такой обстановке. Шатость, как говорили в те времена, была присуща и первой армии князя Скопина, которой он командовал как воевода. Предатели только и думали, как бы перейти на службу к вору и ляхам. Шведы, несмотря на дружбу с их генералом Якобом Делагарди, преследовали собственные цели. Наёмники постоянно требовали денег, грозя восстать и начать грабить всё вокруг.

Так что можно сказать, в этот раз мне было даже проще. Но я знал, что в любом случае после первого же поражения начнутся такие проблемы, что только голову береги. Поэтому нет у меня права проигрывать, надо побеждать, а после, наконец, диктовать побеждённому свои условия. Только таким видел я принуждение к миру. Чем и поделился с гетманом Ходкевичем и князем Янушем Радзивиллом.

— Нельзя всегда побеждать, Михаил Васильич, — покачал головой Ходкевич, — и Цезарь, и Ганнибал, и сам великий Александр терпели поражения, однако они лишь закаляли их дух, делая сильнее.

— А эпирский царь Пирр, — напомнил князь Януш Радзивилл, — одержал победу, но какой ценой, вам ведомо?

Я знал, что такое пиррова победа, да и князь Скопин тоже, потому что в детстве по настоянию дядюшки прочёл много книг, в том числе и древних авторов.

— Да, — кивнул я, — и победа наша не должна стать пирровой, однако нужно уметь и воспользоваться её плодами.

Тут оба глянули на меня с удивлением, и немалым, да и уважение промелькнуло. Ибо ловко ввернуть в речь цитату древнего автора считалось здесь умением для аристократа столь же нужным, как и навык ловко пластать врага саблей, ездить верхом и стрелять из лука.

— А вот с плодами может выйти не слишком хорошо, — заметил князь Януш. — Короля можно принудить силой подписать любую бумагу, однако впоследствии он отречётся от собственных слов, даже скреплённых подписью и большой печатью. Ведь слово, данное под угрозой меча, ничего не стоит, даже если это королевское слово.

— Постоянно же держать меч над его головой мы не можем, — поддержал его Ходкевич.

— Отчего же? — показно удивился я. — Быть может, одна Литва нет, хотя если сумеем разгромить короля под Варшавой и принудить подписать договор, который составит наш канцлер, у Жигимонта просто не останется ни денег в казне, ни войск, чтобы противостоять нам. А кроме того, к нам присоединится курфюрст, который прямо сейчас захватывает Поморье, воплощая свою мечту о независимости Пруссии и превращении её из вассального княжества в королевство. Уж курфюрст поспешит в Варшаву, когда мы устроим там сейм, вроде Люблинского, чтобы и себе урвать кусок пожирнее. Да и казаки на юго-востоке не дадут покоя. Сагайдачный, как говорят, тоже о собственной державе мечтает, какой-то казачьей Гетманщине.

— Да уж, — кивнул князь Януш Радзивилл, — вам, Михаил Васильич, воистину удалось подпалить Речь Посполитую сразу с трёх сторон. Вот только что ещё сгорит в пламени этого пожара, какие ещё земли заполыхают, вот в чём вопрос, Михаил Васильич.

Ответа на него у меня не было.

* * *

Пока казаки проходились огнём и мечом по землям Вишневецких и родичей их, князей Збаражских, дела у них шли, прямо сказать, весьма и весьма недурно. Пускай и сильна была украинная шляхта, были там и свои почти магнаты, кто собирал на свой кошт целые хоругви из соседей победнее, однако противостоять могучей казацкой силе, безудержной, как половодье, вольнице, они оказались не в силах. А всё потому, что разобщены были и вставали против разорителей одни, соединяясь разве что с ближайшими соседями, спасая от казаков лишь свои земли, не думая об остальных. Не отвечали на зов Вишневецких со Збаражскими даже хозяева Замостья, сильной крепости, родового гнезда Замойских, откуда происходил великий Ян Замойский, чей юный сын Томаш сейчас номинально правил обширными владениями рода. Те же, кто держал бразды правления, совсем не спешили помогать Вишневецким, с кем спорили за первенство в украинных воеводствах.

— Томаш, — наставлял юношу старый мечник великий коронный Станислав Тарновский, дед юноши по матери, который после смерти Яна Замойского держал в железном кулаке не только собственные владения, но и земли Замойских, — я обещал твоему великому отцу, что передам тебе его наследие в целости и сохранности. Распылять же силы наши нельзя. Куда придут казаки завтра, неведомо, но под стенами Замостья их ждёт «тёплый» приём. Нету здесь для казаков земли, кроме той, в которой их зароют, как canes scabiosi,[1] какими они являются на самом деле.

— Avus venerabilis,[2] — юный Томаш знал, как обращаться с великим мечником коронным, — но вы не научили меня, что разобщённых нас легко победить, в то время как, взявшись за общее дело вместе, мы можем победить любого врага.

— Ха, — рассмеялся старый Станислав Тарновский, — никогда, Томаш, Замойские не должны воевать за чужие интересы, за чужую землю. Вишневецкие слабнут с каждым днём, и ты можешь стать их наследником в этих воеводствах. Пусть и зовутся они украинными, однако весьма важны для всей Речи Посполитой во всякое время, и особенно теперь, когда её рвут на части. Нельзя, Томаш, — повторил он, — нельзя нам силы распылять. Коли не сумели Вишневецкие справиться с казаками и чернью, то это теперь их забота. Тебе же надобно беречь наследие отца твоего да преумножать его. Я старик уже, одним глазом, почитай, на Иисуса Христа да Деву Марию гляжу, а вторым — на грешную землю. Скоро к тебе перейдут бразды правления всеми землями Замойских. И коли придут на них казаки да чернь восставшая, так будет нам чем угостить их. Класть же своих людей за интересы Вишневецких да Збаражских не следует, крепко запомни это, Томаш, крепко-накрепко.

Несмотря на всех гонцов, что слали в Замостье Вишневецкие со Збаражскими, оттуда они не получили ни единого человека. А вот Жолкевский уже собирал на свой кошт хоругви и вооружал их, чтобы выступить на подмогу всесильным украинным магнатам. В отличие от старого мечника великого коронного, опальный бывший гетман отлично понимал, что казаки подобны стихии и справиться с ними можно лишь сообща. Он отправил своих гонцов в Замостье с письмом, в котором говорилось как раз об этом.

— Красиво заворачивает, — усмехался в седые усы Станислав Тарновский, — вот, Томаш, послушай, как гладко стелет битый гетман Жолкевский. Казаки подобны furens elementorum, diluvium,[3] заполоняющее земли Киевского, Русского и Волынского воеводств. Против него следует выстроить несокрушимую плотину, мы же стоим подобно отдельным камням, которые сей стихии ничего не стоит выворотить из земли и разнести на мелкие камушки, не способные сопротивляться ей. Лишь все вместе, выстроив неприступную для казацкого потопа плотину, сможем мы выстоять против их великого напора. Противопоставить их хаосу и безумию наш порядок. Хорошо ведь сказано, а, Томаш?

— И всё ведь верно сказано, — решив, что дед готов внять призыву бывшего гетмана великого коронного, высказался юный Томаш.

Опустив письмо на стол, Станислав Тарновский долго вглядывался в такого ещё юного и наивного внука.

— А знаешь ли ты, Томаш, — сказал, наконец, старый мечник великий коронный, — что станет раствором, что соединит камни в той плотине, о которой так красиво пишет Жолкевский?

— Кровь, avus venerabilis, — ответил Томаш Замойский, который не был так уж наивен, как полагал его многомудрый дед.

— И кровь эта будет кровью наших солдат, — заявил тот. — Тех самых, кто стал бы защищать Замостье, когда б казаки пришли сюда. И ты думаешь, тогда Вишневецкие и Збаражские пришли бы нам на помощь? Да чёрта с два, внук! — хлопнул широкой, привыкшей к сабельной рукояти, ладонью по столу Станислав Тарновский. — Они стали бы посиживать в Вишневце со Збаражем и глядеть, как казаки разоряют Замостье, сами же и пальцем не пошевелили, чтобы помочь нам. И уж точно не прислали бы ни единого человека, даже если б казаки полезли на стены цитадели.

Томаш не стал говорить, что они сейчас поступают точно так же, и выходит, по словам старого пана Станислава, ничуть не лучше соседей, просто тем не повезло оказаться на пути стихии казацкого бунта. Однако Томаш не был настолько глуп, чтобы вслух сказать такое.

[1] Шелудивых собак (лат.)

[2] Достопочтенный дед (лат.)

[3] Стихийному бедствие, половодье (лат.)

* * *

Ну а в то время, когда в Замостье молодой Томаш Замойский вёл разговоры со своим дедом, казаки и в самом деле подступили к самым стенам вотчины князей Збаражских. Туда же поспешил и Константин Вишневецкий вместе со всеми войсками, какие ещё остались у него после нескольких месяцев жестоких стычек с казаками по всему краю. Его кузен Адам остался оборонять родовое гнездо самих Вишневецких — город Вишневец. Князь Константин сумел опередить казачью армию Сагайдачного, серьёзно укрепив збаражский гарнизон, однако тут встала другая проблема.

— В Збараже не хватит припасов на долгую осаду, — первым делом заявил ему князь Ежи Збаражский. — Их и на наш гарнизон достало бы только на пару месяцев, если затянуть потуже пояса. Теперь же и на три недели не хватит, даже если сильно урезать порции. А у тебя, Константин, к тому же ещё коней много, с ними что делать? Фуража на всех не припасено.

— Будем вылазки делать за провиантом и фуражом в казацкий лагерь, — решительно заявил Вишневецкий. — У меня тут гусарская хоругвь, пускай и побитая, но такой кавалерии у казаков и близко нет. Да и панцирники наши куда как лучше будут. Стены у Збаража крепкие, пехоты у тебя, Ежи, достанет, чтобы оборонить их и шанцы с пушками. Ну а как ослабнет напор казацкий, тут и я выйду с кавалерией. И уж славно мы погуляем, ранами Христовыми клянусь! За всё сочтёмся с казаками!

Покуда в Збараже спешно готовились к осаде, повсюду из разорённой округи к вотчине князей Збаражских стекались казацкие отряды, собранные гонцами гетмана Сагайдачного.

— Довольно вам гулять по землям ляшским, — говорили они кошевым, — пришла пора и за общее дело приниматься. Идите под Збараж, там вершить расправу нам с кровопийцами станем.

И разгульные коши тянулись отовсюду к сильной збаражской крепости, чтобы взять её и расквитаться сперва с тамошними хозяевами за все притеснения, что терпит народ казацкий да православный в их землях. А после и до Вишневецких руки дойдут, дай только срок.

Казаки подступили к Збаражу со всей лихостью, какой славятся что запорожские черкасы, что остальные, кто разбойные, кто кошевые, а кто и реестровые. Всем нашлось место в громадном войске гетмана обоих берегов Днепра Петра Кононовича Сагайдачного. И кош Евгения Шелобода был первым при нём. Все его офицеры давно стали хорунжими или обозными в гетманском войске, потому как все они были люди тёртые, прочими казаками уважаемые, а главное — преданные самому гетману. От них, пришедших под конец зимы к нему в Кульчицы, он удара в спину не ждал, несмотря на то, что человеком он был по природе своей крайне подозрительным и к излишнему доверию не склонным.

С каждым днём рос казацкий лагерь вокруг Збаража, как будто людское море затапливало со всех сторон. Казалось, никто не в силах сопротивляться такому удивительному многолюдству, тысячам и тысячам бывалых черкасов и тьмочисленным толпам восставшей черни, что прибилась к казацким кошам, перестав быть холопами и именуясь теперь не без гордости казацкой голотой. Пускай бы и голотой, зато козацкой же!

— Они думают смять нас первым же штурмом, — авторитетно заявил князь Вишневецкий. — Их гетман набрал столько людей, что они в самом скором времени сожрут всё в округе, сколько бы ни пригнали с собой обоза.

Ежи Збаражский глянул на него скептически: он и без советов родича знал обо всём. Видел не хуже него толпы казаков и вчерашних холопов, стекающиеся под стены Збаража. Видел он и целые стада быков и коров, отары овец, тысячи козьих голов, что гнали с собой казаки, видел крытые фургоны с провиантом и фуражом. И зрелище это омрачало душу его куда сильнее созерцания несчётных толп врага. Ведь весь этот провиант и фураж был по большей части собран с его земель и не поступил в Збараж, когда тот готовился к осаде. Всё, что будут есть казаки, должно было находиться в кладовых крепости или пастись внутри городских стен, ожидая неизбежного взмаха мясницкого ножа или топора.

— Если они не завязнут на шанцах, — ответил князю Константину Ежи Збаражский, решив высказать столь же очевидную мысль, как та, которой поделился сам Вишневецкий, — то вам не удастся атаковать и добыть для нас провиант и фураж из казацкого обоза.

— Казаки сперва погонят вперёд чернь, — заявил Вишневецкий. — Сагайдачный не дурак и знает, как воевать. Опытных черкасов он придержит до поры, а вперёд отправит настоящую орду черни. Восставшие холопы ни на что не годны в бою, а вот едят не меньше казаков. Они же просто как саранча, обжирают всю округу, так что и листа на ветке, и куска коры на стволе не останется. Чтобы уменьшить их поголовье, Сагайдачный кинет их в первый штурм. И это шанс для нашей кавалерии. Как только они побегут, надо будет рубить без пощады, на их плечах ворваться в лагерь и забрать из обоза столько, сколько успеем увезти с собой: быков, овец, коз, телег с провиантом. Всё это будет нужно здесь, когда начнётся настоящая осада. А что не успеем взять, переколем, пускай валяются под солнцем и тухнут.

Тут он был прав, спорить с Вишневецким глупо, и князь Ежи Збаражский не стал этого делать. Осталось лишь дождаться начала осады.

Всё вышло именно так, как говорил Вишневецкий. Спустя несколько дней, когда к громадному казацкому войску уже почти не подходили подкрепления, гетман выслал к передовым шанцам нескольких всадников.

— Гарцы решил устроить? — удивился наблюдавший за ними Вишневецкий. — Быть может, отправить им навстречу пару наших всадников?

— Со знаменем едут, — покачал головой Ежи Збаражский, сразу приметивший среди конных казаков знаменосца, — значит, не гарцевать, а на переговоры. Едемте, кузен, выслушаем, чего хотят от нас гости.

Оба князя без страха подъехали к самому переднему фасу передовых шанцев. Многочисленная свита, окружавшая их, плотно набилась в тесном пространстве, заставив пехоту и артиллеристов жаться к пушкам, что не сильно порадовало солдат. Однако с панами из княжеской свиты никто при самих князьях задираться не стал, хотя и были среди офицеров наёмной пехоты иные, не уступавшие гонором и родом многим из свитских.

— С чем пожаловали? — поинтересовался у казаков, развернувших знамя и гарцевавших перед шанцами, сам князь Ежи Збаражский на правах хозяина.

— Гетман обоих сторон Днепра и всего войска Запорожского Пётр Кононович Сагайдачный, — провозгласил рослый казак, возглавлявший отряд, — передаёт вам, вельможные паны-князья, что долго он стоял у вас под забором, дожидаясь приглашения в Збараж. Но раз вы его не соизволили позвать в гости, придёт он незваным, коли не ведаете вы законов вежества и держите дорогого гостя на пороге, будто пса.

— У тебя всё? — спросил у него князь Збаражский.

— Всё, милостивый пан-князь, — ловко поклонился в седле казак, приложив руку к груди.

— Тогда передай самозваному гетману мой ответ, — проговорил князь Ежи. Вишневецкий разумно не встревал, давая говорить хозяину. Он был здесь не более чем гостем и соратником и подрывать авторитет князя Збаражского, перебивая его, никогда бы не стал. — Не гетман он, а шелудивый пёс, а псу место под забором, где и держу я его. А коли желает в гости пожаловать, так есть чем его угостить, пускай только зубы бережёт.

Казак, возглавлявший отряд, заметно побледнел от гнева, однако ничего говорить не стал, лишь развернул коня и во весь опор помчался обратно к лагерю. Остальные последовали за ним. Не успели князья вернуться за стены, как начался штурм.

Страшен был миг, когда, казалось, со всей силой неудержимой стихии обрушились казаки на передовые шанцы. Тысячи вчерашних холопов шли впереди с фашинами и лестницами, чтобы закидать рвы перед шанцами и ринуться на валы. Пушки палили по ним так густо и часто, что залпы их сливались в единый страшный вой. С обеих сторон трещали мушкеты, иные казаки палили из пистолетов, хотя и без толку. Десятки человек голоты каждую минуту валились наземь, обливаясь кровью, но, казалось, ничто не могло остановить их безумного, воистину стихийного натиска. Уже от порохового дыма стало тяжело дышать, уже кровь пропитала землю так, что ноги у всех, кто шагал через это смертное поле к рвам и валам, краснели от неё, уже трупы громоздились на трупы, но казаки шли вперёд. Их толкала в спины, вела в атаку вековая ненависть к панам, что издевались над холопами как хотели, насиловали их жёнок и девок, пороли насмерть плетьми за косой взгляд, палили хаты просто ради забавы. И потому вчерашние холопы лезли и лезли вперёд, безоружные, лишь с фашинами да лестницами, зная, что их ждёт смерть, но даже так они жаждали приблизить торжество кровавой мести панам.

И вот уже карабкаются по лестницам казаки с саблями и те из голоты, кому посчастливилось выжить. Они вооружены простыми копьями, у кого со стальным наконечником, перекованным из косы, а у кого и просто по старинке заострённым и обожжённым в костре. Они кидаются в безумную атаку, рубят, колют, лупят всё вокруг, прорываясь к шанцам, к пушкам, которые больше не могут стрелять, бой идёт слишком близко к орудиям. Дерутся солдаты наёмных полков, отбиваясь длинными пиками, сталкивая ими казаков и голоту обратно в забросанные фашинами рвы. Пушкари отступили подальше, лишь иногда кидают в толпу казаков гренады — полые ядра, начинённые порохом, с фитилём из крепко скрученной и пропитанной маслом пакли. Те взрываются в плотных рядах врага, сея смерть раскалёнными осколками чугуна. Но, кажется, ни гренады, ни пики наёмников, ни стрельба из мушкетов в упор не может остановить подлинную стихию казацкого наступления.

— Они и правда как половодье, — проговорил, опуская зрительную трубу, князь Ежи Збаражский. — Прав был Жолкевский, когда называл их стихией. Не люди это, но подлинное стихийное бедствие.

— Погодите немного, кузен, — усмехнулся Вишневецкий, — и вы узнаете, что сделают гусары с этим половодьем.

— Вы же говорили, что атаковать гусарией нужно после того, как казаки отступят от шанцев, — удивился Ежи Збаражский.

— Всякий план, — ещё шире усмехнулся князь Вишневецкий, — хорош ровно до начала боевых действий. Самое время ударить гусарией именно сейчас.

По сигналу отворились ворота крепости, и оттуда выплеснулась ещё одна стихия. Казалось бы, жалкий ручеёк на фоне настоящего казацкого моря, однако он отблёскивал сталью кирас и сверкал красными прапорцами на длинных гусарских пиках. Страшный таранный удар гусарии обрушился на фланг осаждавших шанцы казаков и буквально смёл его. Развернувшись, гусары прошли по дуге и ударили снова. У многих остались в руках пики, они успевали выдёргивать их из тел нанизанных на наконечники казаков и голоты.

— Стройся! — надсаживался Шелобод. — Стройся, собачьи дети! Лицом к врагу, чтоб вас…

Благодаря лужёной глотке и помощи опытных казаков из его коша, ему удалось поставить своих людей лицом к скачущим на рысях гусарам. Те только собирались перейти в галоп для нового таранного удара, и у казаков было совсем немного времени, чтобы попытаться организовать хоть какую-то оборону против них.

— Копья в землю! — кричал Шелобод. — На колено! На колено! И копья в землю!

Кто-то понимал его и утыкал копьё тупым концом в землю перед собой. Кто-то, не понимая, наоборот, втыкал в землю острый конец, но таких было немного. Иные сами понимали, что делают неправильно, другим помогали опытные черкасы криком, а когда и зуботычиной — без неё иногда никак не обойдёшься. Черкасы с пищалями вставали за спинами голоты, уткнувшей наконец копья верным концом в землю, вскинули оружие, готовясь дать общий залп. Уж что-что, а палить разом казаки были большие мастаки.

— Разом! — заорал Шелобод. — Па-али!

И сотни пищалей рявкнули одновременно, прямо в морды разогнавшимся в галопе гусарским коням. Многим гусарам этот залп стоил жизни, многих ранило тяжёлыми пулями, легко пробивающими на таком расстоянии даже прочный гусарский доспех. Но гусары, несмотря на потери, просто смели и голоту, и стоявших за ними казаков, отбивавшихся пищалями и саблями. Боя не было, был разгром, который очень быстро перешёл в настоящую резню.

К ней тут же присоединились панцирники из хоругвей Вишневецкого и князя Збаражского, быстро развившие первый успех гусар. Они рубили с седла саблями по головам и рукам, которыми казаки головы прикрывали, рассеивали мелкие островки сопротивления, не позволяя черкасам собраться и попытаться дать хоть какой-то отпор.

Лёгкие же хоругви не стали тратить время на погоню за бегущими черкасами. Обгоняя их, они бросились к казацкому лагерю, чтобы сделать своё дело: увести как можно быстрее живность и даже телеги с фуражом и провиантом, переколоть коров, коз, овец, до кого смогут дотянуться, да и мешки хорошо бы попортить в наибольшем количестве. Во всеобщей неразберихе, что воцарилась после разгрома штурмующих шанцы казаков и голоты, им удалось сделать очень много, даже кое-где лагерь подпалить.

Гетман Сагайдачный глядел, как за лагерем выкладывают рядом убитых черкасов. Голоту никто с поля боя не выносил, их хоронили друзья и знакомые, если таковые находились. Глядел на остатки спаленных возов, на ещё дымящийся в одном месте тын, на быков, коров, лошадей, коз, овец, переколотых ляхами. Скверно прошёл день, а ведь он думал, что справится с ляхами одним лихим приступом. Не вышло, придётся осаждать эту крепость всерьёз, а как раз этого-то гетман обоих сторон Днепра и всего Войска Запорожского всеми силами старался избежать.

— Мы будем мстить, — принёс он страшную клятву над телами убитых товарищей. — Мы страшно отомстим за вас, паны-братья, — поклялся он. — Кровью ляхи умоются за каждую каплю казацкой крови, пролитой сегодня. Клянусь в том пред ликом Пресвятой Богородицы, и жизнь на то свою положу.

И широко перекрестился, скрепляя страшную клятву.

* * *

В то время, когда казаки готовились штурмовать Збараж, в далёкий Пуцк, к старосте Ян Вейеру, командовавшему ландскнехтами под Смоленском, прибыл гонец с воззванием от короля Сигизмунда.

— Сплотиться, — быстро пробежал его глазами Вейер, — кому дорога Отчизна… общее дело… судьба Речи Посполитой…

Он отпустил гонца, велев слугам накормить его и уложить спать. Малый выбился из сил и едва не свалился с седла, въехав в Пуцк. А ведь проскакать ему пришлось без малого двести пятьдесят миль, меняя лошадей, спать и есть, порой, приходилось прямо в седле.

— Его величество желает, чтобы мы тут же отправились к нему в Варшаву, — сообщил Вейер оберсту фон Зальму, командовавшему всеми ландскнехтами на службе старосты пуцкого. — А ведь он не может не знать о хищничестве курфюрста, который уже захватил Вармию и теперь точит когти на всё Поморье.

— Логично, — высказался фон Зальм, — вы должны отправить его величеству ответ, что до поры не можете выступить с войском ему на помощь, потому что это будет означать захват Поморья курфюрстом Иоганном Сигизмундом, что неприемлемо для короля Польского.

— Да плевать ему сейчас на всё Поморье, — отмахнулся Вейер. — Под ним трон шатается, он короны лишиться может. Отправлю гонца, а в ответ получу, что все земли, неправедно отнятые у Короны Польской, будут обязательно возвращены обратно. А чьей, спрашивается, кровью? Кто будет возвращать их? Воевать с курфюрстом? Сперва польём нашей кровушкой Мазовию, а уж после станем лить её в Поморье. Да ведь только прознают бургомистры Эльблонга, Гданьска, Мальборка, Торуни о том, что я увожу людей, как только я потребую, как пишет король, половину солдат гарнизона этих городов, они даже не станут сопротивляться курфюрсту. Откроют ворота да тут же постараются выторговать себе торговые привилегии побольше, нежели раньше было.

— И что вы предлагаете делать? — поинтересовался оберст фон Зальм. — Людей у нас меньше, чем в армии курфюрста, и хотя ваши солдаты такие же профессиональные вояки, за каждого из них я готов поручиться, — ещё бы не был готов, ведь он и привёл большую часть, и уж точно всех гауптманов с их наёмными ротами, — однако у курфюрста людей попросту больше. В открытом сражении нам его не победить, даже если заманим в ловушку. В самом лучшем случае, если такое выражение тут уместно, мы сможем организовать ему пиррову победу.

Увы, и хотел бы староста пуцкий поспорить с оберстом, да смысла не было. Кругом прав оказался фон Зальм. Несмотря на то, что разведка докладывала о том, что курфюрст передал мятежникам несколько полков ландскнехтов и даже вроде бы пару рейтарских, армия у него всё равно была куда больше той, что сумел бы собрать Вейер, даже полностью обескровив городские гарнизоны Поморья.

— Генеральную баталию мы курфюрсту давать не будем, — кивнул он, — устроим ему тотальную войну по всему Поморью. Подпалим землю у него под ногами. Отправь по несколько рот из самых надёжных солдат в гарнизоны Эльблонга, Гданьска, Мальборка, Тчева и Фромборка, пусть усилят их, это придаст тамошним бургомистрам уверенности. Капитанам же вели прислушиваться к настроению в городах и сообщать обо всём подозрительном в Пуцк. Если поймут, что магистраты с бургомистрами хотят сговориться с курфюрстом и открыть ворота перед ним, пусть немедленно берут власть в свои руки, арестовывают каштелянов и принимают командование над гарнизонами.

— Слушаюсь, — кивнул оберст и отправился к себе составлять приказы и выбирать капитанов, которых разошлёт по городским гарнизонам.

Проводив его, Вейер вызвал секретаря и велел ему записывать за собой. Говорил быстро, но внятно, так что молодой ксёндз успевал покрывать лист бумаги вполне разборчивой скорописью.

— Переписать королевское воззвание, — диктовал Вейер, — и огласить его в церквях по всем городам Поморья, а также разослать по местечкам, чтобы и там ксендзы зачитывали по воскресеньям. К тексту королевского воззвания добавить приказ о сборе посполитого рушения. Местом сбора шляхетского ополчения назначить Пуцк. По завершении сбора объявить конфедерацию, — он минуту подумал над названием, а оно очень важно, и решительно заявил, — Поморскую. Сформировать хоругви и назначить хорунжих. Первый приказ конфедератам будет атаковать войско предателя курфюрста Иоганна Сигизмунда Бранденбургского где только можно. Бить его всеми силами всюду, где увидят, уничтожать разъезды, убивать фуражиров. Подпалить у него под ногами саму поморскую землю, дабы шагу по ней ни один его солдат ступить не смог бы, не опалив ног.

Ксёндз закончил и поспешил переписывать начисто, повинуясь повелительному жесту старосты. Вейер же без сил опустился в кресло и снова поглядел на королевское воззвание, а после убрал его подальше, с глаз долой. Он не мог сейчас привести войска к Варшаве на помощь его величеству, у него здесь своя война.

И вот теперь уже армии курфюрста пришлось узнать на себе все прелести малой войны. Шляхетское ополчение удалось собрать достаточно быстро, все знали, что в бой им не идти, а нападать на фуражиров и грабить обозы — это ж чистый прибыток. Ради такого даже самый ленивый за саблю возьмётся. Вот только далеко было ополченцам, собранным в бору по сосенке и не обученным воевать друг с другом до лисовчиков и тем более до татар. Поэтому едва начавшись, малая война обернулась первыми поражениями для поляков. С фуражирами ездили рейтарские команды, и нападать на них теперь было себе дороже. Попробуй налети, когда тебя встретят залпом из пистолетов, а после ударят в палаши. Быть может, поляки и конный народ, потомки сарматов, да только железный порядок, заведённый у наёмников курфюрста, бил этот козырь и бил прежестоко. Обломав зубы о фуражиров и не разжившись ничем особо, ополченцы всё чаще стали поглядывать в сторону родных городов и местечек.

Новости эти, вкупе с тревожными сообщениями о настроениях среди шляхтичей, приводили Вейера в бешенство, вот только поделать он ничего не мог. Денег у старосты пуцкого едва хватало, чтобы собственные наёмные полки содержать. О том, чтобы взять где-то ещё ландскнехтов, кроме солдат оберста фон Зальма, и речи не шло. Городские магистраты, несмотря ни на какие королевские воззвания, не спешили открывать казну и выделять ещё денег на наём и содержание новых солдат. С ними приходилось за каждый грош, направленный на ремонт городских укреплений и пополнение порохового запаса, спорить до хрипоты и грозить всеми карами, какие только мог придумать Ян Вейер. Вот на юго-востоке, где враг близко, и враг такой, что жжёт, убивает, грабит и насилует, куда проще добиться денег у жадных купцов и городских чиновников. Там все боятся казаков, московитов, татар, многие своими глазами видели, что бывает, когда они приходят. Здесь же воевать придётся с таким же немцем, как и многие из чиновников, а судьба Вармии показала, что с ним вполне можно договориться.

— Малая война не удалась, — сокрушённо заметил Вейер в разговоре с оберстом фон Зальмом. — Придётся воевать с курфюрстом по-настоящему, покуда ополченцы по домам не разошлись.

— Но нас всё же слишком мало для генерального сражения, — напомнил со всей педантичностью, которой славился, фон Зальм.

— Мы не выйдем против курфюрста в поле, — ответил Вейер. — Будем сбивать с осады.

— Какого города? — тут же поинтересовался фон Зальм, хотя сам, будучи опытным военным, уже знал ответ.

— Мальборк, конечно же, — постучал Вейер пальцем по карте. — Отправьте туда ещё несколько рот ландскнехтов и переведите в город те роты, что стоят сейчас в Гданьске и Тчеве. Не взяв Мальборка, курфюрст не двинется дальше. В Мальборке решится судьба всего Поморья и Королевской Пруссии.

Оберст отправился выполнять приказ, а Вейер всё глядел на небольшой значок в виде замка на карте, обозначавший Мальборк. Смотрел так долго и пристально, будто дыру прожечь хотел.

* * *

Полковник Александр Юзеф Лисовский долго и пристально всматривался в лицо бывшего ротмистра своего Станислава Чаплинского. Тот также изучал полковника, не опуская головы и не отводя взгляда.

— Слава моя тебе не по плечу пришлась, Стась, — мрачно бросил Лисовский. — Маловат ты для такой епанчи. Зависть заела, поди, решил стать Лисовским для короля?

— Может, и зависть, — пожал плечами Чаплинский, оправдываться перед полковником он не хотел.

Долго и методично вылавливал Лисовский фальшивых лисовчиков по всей Литве. И слава его, как недавнего избавителя от грабивших всё на пути следования армии Вишневецкого с Жолкевским фуражиров, сыграла ему на руку. Вот уж никто бы не подумал, что при виде его кметы да и бедные шляхтичи-сермяжники, что пашут на полях вместе со своими крестьянами, будут в ноги валиться и не милость вымаливать, но хвалу Деве Марии возносить. Они с радостью указывали на фальшивых лисовчиков. Частенько, когда отряды Чаплинского останавливались в деревнях, на хуторах или в застянках, оттуда мчался к настоящим мальчишка на резвом коне, и поддельных успевали накрыть, что называется, тепленькими, ещё в постелях, не успевших не то, что на коней сесть, но даже за саблю взяться. Их вешали и сажали на колья без жалости, показывая, что бывает с теми, кто выдаёт себя за солдат Александра Юзефа Лисовского лёгкого конного полка.

И вот теперь с одной из последних ватаг удалось прихватить и самого лидера фальшивых лисовчиков, которым оказался бывший ротмистр Станислав Чаплинский. Не повезло ему, как многим из его людей, пасть в бою от сабли или пистолетного выстрела. Хоть и рубился отчаянно, а попал в плен живым, и теперь вёл последнюю свою беседу с бывшим командиром, глядя, как для него и ещё пары неудачников, оказавшихся в руках Лисовского, уже вострят колы.

— Гляди, гляди, — усмехнулся Лисовский. — Вот она, смерть твоя. Посажу на кол, да ещё и руки над головой подпалю. — Для этого уже сложена была кучкой, пропитанная густым маслом, чтобы горела подольше, солома. — Все запомнят смерть твою, Стась.

— Кому на роду написано на колу умереть, — пожал плечами с отменным равнодушием Чаплинский, — тому бояться смерти такой нечего.

— Поглядим, как ты на колу запоёшь, — мрачно бросил ему Лисовский.

— На колу все одинаково поют, — отмахнулся Чаплинский. — Скольких мы с тобой, пан Александр, на кол насадили, а все одну и ту же песню пели. Вот и мой черёд пришёл горло драть. А ты не думал, когда твой?

— В свой черёд, — усмехнулся, правда, совсем невесело, Лисовский и велел своим людям содрать с Чаплинского сапоги и штаны да волочь его к колу.

И вправду кричал он точно так же, как все те, кого по приказу Лисовского на кол сажали. Ничуть не тише.

* * *

Впервые мне довелось воевать на чужой земле. Идти через границу, на врага, понимая, что впереди нас не ждут с распростёртыми объятиями. Совсем не так шло моё войско к Смоленску по разорённой ляхами стране, где люди боялись любого встреченного вооружённого человека. Совсем не так двигалось оно через Литву, где нас встречали как спасителей, избавителей от королевской кары. Никто не желал перестать быть литовцем или литвином, никому не хотелось превращаться в жителя некой Новой Польши, такой же провинции как Малая и Великая Польша, забывать свои корни, свой язык, терять саму память о Литве. Теперь же мы впервые ступили на вражескую и откровенно враждебную нам землю, где шляхтичи прятались по застянкам, не пуская туда наших фуражиров, и потому приходилось отнимать у них провиант и фураж. В такие рейды отправляли липков, уже вкусивших ляшской крови и не желавших теперь останавливаться.

Несмотря на потери, их как будто даже больше стало, многие устремлялись к нам, прознав о том, что нам сопутствует удача, в надежде на то, что если они присоединятся к мятежу, могут нажить кое-чего и даже немало. На плохоньких лошадёнках, с деревянными палицами, в латанных-перелатанных халатах и армяках, которые не могли защитить даже от стрелы, они стекались под наши знамёна в поисках поживы. И я давал им шанс заполучить её. Они носились рейдами вокруг войска, словно жестокие волчьи стаи, сталкивались с такими же лёгкими отрядами, спешно собираемого посполитого рушения и местной шляхтой, из тех, что идти под Варшаву на помощь королю не захотели, но и просто так пропускать нас через свои земли не спешили. С ними липки справлялись довольно легко, ведь они умели драться верхом ничуть не хуже поляков, пускай те и считали себя прирождёнными наездниками и потомками сарматов, однако кое-как собранные отряды местных ополченцев почти всегда проигрывали давно уже воюющим вместе чамбулам липков. Куда большую угрозу несли крымцы, которыми как выяснилось вскоре после битвы под Белостоком командовал никто иной как Кан-Темир-мурза, отметившийся в Нарской битве, где он едва не взял с наскока польский лагерь. Тогда ему это не удалось, а теперь по воле хана он воевал за поляков. Чамбулы их жестоко рубились с липками. И те, и другие считали друг друга предателями всего на свете, недостойными жить, а потому всегда дрались насмерть с какой-то прямо-таки звериной жестокостью, не давая и не прося пощады. Проигравшие схватку чамбулы вырезали под корень, а тех, кому не повезло попасть к ним в плен, убивали с какой-то нечеловечески изощрённой жестокостью.

— Басурмане, — усмехнулся только Ходкевич, когда нам в очередной раз доложили о зверски вырезанном татарском чамбуле. — Жестокость у них какая-то волчья, люди так не поступают.

Я вспомнил, как недавно вернувшийся с докладом о том, что фальшивые лисовчики уничтожены, полковник Александр Юзеф Лисовский расписывал, как они казнили командовавшего ими некоего Станислава Чаплинского, что прежде служил ротмистром в лисовчиках. На фоне пыток, которым подвергали перед смертью пленных липки с татарами это, конечно, меркло. Однако я подумал, что услышав доклад Лисовского можно невольно задуматься: человек ли перед тобой, или, быть может, в сказках о волках-оборотнях говорится настоящая правда. Только это не человек, что волком становится, а волк, который на двух ногах ходит и говорит человеческим языком.

Вернувшиеся, наконец, лисовчики стали хорошим подспорьем липкам. Потому что никого из набранных в Литве солдат из шляхты нельзя было отправить в откровенно грабительские рейды. Таким славились исключительно лисовчики, которым никто бы руки не подал. Сами паны не желали подобными грехами душу отягощать. Липков же, несмотря на пополнение, хватало далеко не всегда и уж точно не всюду.

И всё же, медленно, но верно, словно сказочный дракон, наше войско тянулось по польским дорогам от границы, мы перешли её близ Бреста Литовского, на Варшаву. К самому грандиозному сражению, в котором мне приходилось участвовать. И мне снова было страшно. Просто чудовищно страшно.

После битвы под Москвой мне казалось, никогда не будет страха перед сражением. Ни под Гродно, когда мы спешили на выручку Веселовскому, ни в Белостоке, когда я заставил врага сражаться на подготовленной позиции, не было и тени былого страха. Казалось, я попрощался с ним навсегда. Но не тут-то было! Как только мы перешли границу, и армия, растянувшись по дорогам начала марш к Варшаве для генеральной баталии, которая должна решить исход всей войны, страх вернулся, вонзив в душу ледяные когти свои с новой силой.

Прежде я всегда воевал от обороны. Даже под Смоленском, когда моя армия сбивала Жигимонта с осады, я занимал позиции и вынуждал ляхов атаковать их. Теперь же предстоит совершенно иная битва. Нам придётся выбивать с поля хорошо подготовившегося, возможно нарывшего шанцев и редутов, врага. Собравшего все силы, какие только он смог получить отовсюду, откуда только возможно. Я читал воззвание Жигимонта, и если поверить, что он его автор, то можно только поразиться силе, которую король вложил в каждое слово. Король польский отлично понимал, чем лично ему грозит поражение в битве под Варшавой, а значит и во всей войне с Литвой, и всеми силами старался привести под свои знамёна как можно больше великих магнатов, которые обеспечат его армией, по крайней мере не уступающей силой литовской, а скорее всего превосходящей. И тут нам оставалось лишь надеяться на то, что Сагайдачный с курфюрстом Иоганном Сигизмундом постараются достаточно, чтобы не допустить прибытия войск из Поморья и украинных воеводств. Или хотя бы на то, что оттуда король получит их куда меньше, нежели рассчитывал.

* * *

Его величество лично изучал донесения разведки вместе польным гетманом коронным Александром Ходкевичем. Булаву великого гетмана он ему так и не дал, пообещав её вручить после победы над мятежниками.

— Я вручу её вам, пан Александр, — доверительным тоном заверил его король, — только в Вильно. В Варшаве её отдавать не слишком удобно, не находите?

Шутка была так себе и ни король ни гетман даже не усмехнулись.

— Мы получаем куда меньше подкреплений, нежели я рассчитывал, — говорил гетману король, закончив изучение докладов. — Вы говорите мне, пан Александр, что народ поднимается, но я этого не вижу.

Его величество швырнул на стол последний доклад и кипа бумаг рассыпалась по столу, многие листы полетели на пол. Тут же выскочили ксендзы, младшие секретари, помощники епископа Гембицкого и принялись собирать листы, складывая их в аккуратные стопки на королевском столе. Аккуратность эта так злила его величество, что он с особым наслаждением швырял новые бумаги, чтобы нарушать этот порядок.

— Ваше величество, — возразил ему гетман, — народ и шляхта за вас, и к Варшаве идут войска как магнатские, в том числе из Литвы, так и конфедераты, решившие, что станут воевать за своего короля без платы и ни под чьими знамёнами. Даже простые шляхтичи из застянков идут пешком, имея с собой лишь саблю, и только у одного из пяти есть хоть какой-то конь. Идут, чтобы встать на защиту столицы и своего короля.

— Но их мало, пан гетман! — снова вспылил король, рассыпав бумаги, и с интересом наблюдая за тем, как суетятся под столом молодые ксендзы-секретари. — Слишком мало, пан гетман, чтобы с уверенностью говорить о победе. Проклятый московит ведёт громадное войско, к нему примкнули почти все литовские магнаты, кроме разве что Пацев, о которых вы говорили, но они одни остались верны мне. Лишь одна семья в Литве осталась верна мне, даже Вишневецкие прислали на тот фарс, что называли мятежники сеймом, одного из своих.

— Пацы тоже были там, ваше величество, — напомнил королю епископ Гембицкий. — Поэтому на вашем месте я бы не доверял им до конца. Они вполне могут повернуть оружие против вас, ваше величество, когда настанет решительный момент.

— Я уже внял совету гетмана, — отмахнулся король, — и оставил Пацев с их войсками в Подляшье, велев подчиняться Оссолинскому. Они первыми примут удар мятежного войска, и станет ясно, на чьей они стороне. Не стоит напоминать мне о них при любом удобном случае.

— Оссолинский уже встретился с войском мятежников под Дрогичином на Подляшье, — высказался гетман Александр Ходкевич, — но боя не принял, оставив город. Сейчас он маневрирует и пытается своей кавалерией нанести максимальный ущерб вражеской армии. Однако ему сильно мешают как раз пацевы пешие хоругви, которые он вынужден отправлять в города в ближнем тылу. Оссолинский уже не раз слал гонцов с просьбой избавить его армию от пеших хоругвей и артиллерии, которые вяжут его по рукам и ногам, не давая заниматься тем, что вы ему, ваше величество, поручили.

— Сколько пеших хоругвей привели с собой Пацы? — тут же заинтересовался король. Вняв совету епископа Гембицкого и передав все их войска под начало Оссолинского, он даже спрашивать не стал о численности и составе этих самых войск.

— Два полка наёмников, немцев и шотландцев, — сообщил Александр Ходкевич, знавший обо всём от тех самых гонцов, что слал Оссолинский, — и около трёх тысяч выбранецкой пехоты, собранной в три хоругви под началом верных офицеров из пацевых арендаторов.

— Их ни в коем случае нельзя вести к столице, ваше величество, — снова вмешался епископ Гембицкий. — Сила, быть может, и не велика, однако если они повернут оружие против нас…

— Ваше преосвященство, — позволил себе перебить епископа король, — я не мог прежде заподозрить вас в предвзятом отношении к какому бы то ни было из магнатских родов. И вот вы с упорством, достойным лучшего применения, раз за разом настаиваете на недоверии к Пацам. Да, они были на фарсе, что мятежники назвали сеймом, но там же был и Адам Вишневецкий, который сейчас ведёт войну с взбунтовавшимися казаками и холопами в украинных воеводствах. Он не повернул оружия против Короны, хотя мог бы остаться в Литве и примкнуть к мятежникам. Он вернулся в свои вотчины и воюет вместе с Константином Вишневецким и князьями Збаражскими.

— Потому что земли их преданы огню и мечу восставшей чернью, — настаивал епископ, — и у Вишневецких просто выбора не осталось, кроме как спасать своё имущество. К тому же, как мне стало известно, и о чём я докладывал вашему величеству, Адам Вишневецкий не просто присутствовал на незаконном сборище в Вильно, но и выставлял свою кандидатуру в борьбе за литовский престол. И Пацы поддерживали его!

— Пацы покинули то сборище, — возразил ему Александр Ходкевич, — потому что единственные проголосовали за то, чтобы не рушить Речь Посполитую и немедленно прекратить мятеж. Оставшись в меньшинстве, они покинули то сборище, не желая принимать в нём участия. И вам, ваше преосвященство, об этом должно быть прекрасно известно.

Епископ Гембицкий поджал губы так, что они совсем потерялись в его седых усах и бороде. Гетман фактически обвинил его в манипуляции фактами, и возразить ему было нечего. Он знал, что Пацы были в сговоре с Адамом Вишневецким, однако, по всей видимости, князь предал их, решив претендовать на литовский престол, в чём Пацы, как ярые приверженцы Речи Посполитой, никоим образом его поддержать не могли.

— Пан гетман, — кивнул король Александру Ходкевичу, — сообщите Оссолинскому, что я разрешаю ему отправить в лагерь под Варшавой пешие хоругви Пацев.

— А как быть с ними самими? — поинтересовался гетман. — Пётр Пац со своими панцирными казаками ещё хорошо может послужить Оссолинскому, но вот брат его Николай, лишившийся кафедры епископ Жемайтский, в войске только мешает. Оссолинский пишет, что тот постоянно жалуется на здоровье, в седле долго сидеть не может, требует себе возок.

И тут король понял причину такого предвзятого отношения ко всем Пацам со стороны епископа Гембицкого. Окажись в Варшаве Николай Пац, суффраган[1] виленский и епископ Жемайтский, у самого королевского секретаря окажется слишком серьёзный конкурент, которого даже в свою епархию не отослать, ведь сейчас это мятежные земли, где ему, как сохранившему верность короне, грозит смерть. Конечно же, настраивать короля против одного только Николая Паца епископ Гембицкий не мог, поэтому всеми силами старался не допустить в Варшаву никого из них.

— Ваше преосвященство, — обратился король к епископу, — возьмите лишившегося кафедры хворого Николая Паца под свою опеку. Уверен, вы найдёте уютное и спокойное местечко, где бы он мог бы в полном покое поправить пошатнувшееся здоровье.

— Конечно, ваше величество, — прямо-таки просветлел лицом королевский секретарь, — я не оставлю в беде брата по вере.

Успокоив таким образом епископа Гембицкого, его величество перешёл к более тяжёлым новостям. Они шли с юго-востока, из украинных воеводств, где пламя казацкого мятежа и не думало утихать, и с северо-запада, из Поморья, где предатель курфюрст Иоганн Сигизмунд Бранденбургский уже взял Эльблонг, который не продержался против его армии и пары недель, а теперь нацелился на старую столицу Тевтонского ордена, Мальборк.

— От Вишневецких, Збаражских и даже от Замойских мы не получили ни одного человека, — сокрушался его величество. — Понятно, что Вишневецкие со Збаражскими прямо сейчас воюют с казаками, но владения Замойских восстание не затронуло, однако и оттуда никто не спешит на помощь Варшаве.

— Там всем заправляет старый Станислав Тарновский, дед юного Томаша Замойского по матери, — сообщил король епископ Гембицкий, который как королевский секретарь был в курсе подобных вещей, — а он магнат старой закалки, считающий, что в первую очередь надо уберечь свои земли, пускай бы вся Речь Посполитая огнём горит. Пока его владениям и землям Замойских грозит пускай хоть малейшая опасность со стороны казаков и восставшей черни из украинных воеводств, он не двинет ни единого выбранца куда бы то ни было. Даже если враг будет стоять под стенам Варшавы.

— Горе всей Речи Посполитой, — почти с надрывом проговорил король, — когда такие люди заправляют у нас всюду. Когда рвут на куски отчизну, они думают лишь о том, чтобы своё сберечь, а Речь Посполитая пускай себе горит синим пламенем, им и дела нет!

Утерев слёзы, якобы выступившие у него на глазах, он обратился к Ходкевичу:

— А что Жолкевский? — спросил король. — Продолжает строить из себя оскорблённую невинность или придёт на помощь?

— Из Жолквы вестей нет, ваше величество. — Александр Ходкевич не слишком любил когда его величество вспоминал опального бывшего великого гетмана коронного, поэтому всегда ограничивался короткими репликами. — Ходили слухи, что он собирает войска и даже рассылает собственные воззвания к окрестной шляхте, но для войны с казаками, а не для помощи вашему величеству.

— Замирение украинных воеводств уже большая помощь всей Речи Посполитой, — отрезал король. Он уже жалел, что Жолкевского нет рядом, тот, несмотря на поражения, был лучшим военачальником, нежели те, кто сейчас находился при его величестве. — И если он сумеет сделать это, то Замойские и остальные магнаты юго-запада придут на помощь Варшаве.

— Но не будет ли тогда слишком поздно, — мрачно заметил Александр Ходкевич.

— А что Ян Вейер? — король сменил тему со слишком уж мрачной. — Из Поморья есть вести?

— Он прислал гонца, — кивнул Александр Ходкевич, — с сообщением, что будет стараться сбить осаду предателя курфюрста с Мальборка. И если пребудет с ним военная фортуна, то сразу же поспешит на помощь Варшаве. Пока же сделать этого не имеет никакой возможности, покуда поморскую землю топчет нога предателя.

— В этом он ничуть не лучше Тарновского, — горестно вздохнул его величество, — но хотя бы войну ведёт, а не просто сидит в Пуцке, опасаясь за своё староство.

— У Вейера недостаточно сил, чтобы сражаться с курфюрстом, — заметил Александр Ходкевич. — Он вынужден маневрировать и бить по врагу там, где тот не ждёт. Даже нападение на осадный лагерь под Мальборком, по большому счёту, авантюра, но, видимо, ничего иного Вейеру уже не остаётся.

Его величество упёр локоть в столешницу и опёрся на кулак подбородком. Думал он в тот момент, что вполне может стать последним королём Речи Посполитой. Отовсюду насел на неё враг, казаки, мятежные литовцы, предатель курфюрст, только шведов не хватает. И ведь напали бы, не будь так крепко завязаны на севере Московии, где откусили от неё здоровенный кусок, который никак прожевать не могут. Крымский хан сулит ещё помощь, но пришлёт ли, кто его знает. Король посылал посольство в Бахчисарай с богатыми дарами, хан принимал их и заверял в дружбе и желании помочь, однако, кроме чамбулов Кан-Темира, никого не прислал. Кесарь римский, к нему его величество тоже отправил посольство, едва ли не сразу по возвращении в Варшаву, выражал озабоченность, но не более того. Ни денег ни солдат от него Сигизмунд так и не дождался. Он остался один на один с мятежниками и проклятым московитским князем, который преследовал польского короля, словно злой рок.

Он должен развеять этот рок, и лучше всего сделать это здесь, под стенами Варшавы. Рассеять раз и навсегда, и тогда, верил король, всё начнёт налаживаться. Не само собой, придётся приложить усилия, много усилий, но как только не станет этого московитского князя, мальчишки-выскочки, не проигравшего ещё ни одного сражения, злой рок, нависший над Сигизмундом, а через него и над всей Речью Посполитой, рассеется словно туман по утру. Для этого нужно лишь победить.

[1] Суффраган (лат. Suffraganeus [episcopus]) — епископ епархии, входящей в церковную провинцию, возглавляемую митрополитом в сане архиепископа

* * *

Войско шло берегом Западного Буга, к Дрогичину, что в Подляшье. Отчего-то он носил то же название, что и литовский город, расположенный сильно восточней. Я всё хотел узнать у князя Януша Радзивилла или гетмана Ходкевича, есть ли связь между этими городами, однако как-то не до того бывало и спрашивать я просто забывал. Пока эта водная преграда отделяла нас от врага. Впрочем и на нашем берегу смело действовал против нас воевода подляшский Ян Збигнев Оссолинский, к которому, как доложил Кмитич, примкнули не только татары Кан-Темира-мурзы, но и конные хоругви дубенских конфедератов.

— У него даже гусары есть, — сообщил великий стражник, — правда, всего пара хоругвей и довольно малочисленных, поэтому он держит их в резерве. Пока его по рукам и ногам вяжут пешие хоругви Пацев, которые они привели на помощь королю. Но если Оссолинский найдёт способ избавиться от них, нам придётся туго. Одними пятигорцами и татарами мне с ним будет не справиться, придётся воевать всерьёз.

— Но для чего король навязал ему пешие хоругви? — удивился я. — Без них у Оссолинского была бы одна конница, с которой куда удобнее маневрировать.

— Быть может, он их в Дрогичине Подляшском оставит, а сам на тот берег Буга уйдёт, — предположил Кмитич.

— Это будет очевидной глупостью, — возразил Ходкевич. — Жигимонту под Варшавой понадобится каждый солдат. Сколько пехоты в пеших хоругвях Пацев?

— Два иноземных полка, — доложил Кмитич, — да общим счётом порядка трёх тысяч лановой пехоты.

— Таким гарнизоном не защитить от нас Дрогичина, — покачал головой Ходкевич, — даже задержать нас там не получится. Дрогичин пускай и столица Подляшского воеводства, а город скорее торговый, крепость в нём имеется, но даже без тяжёлых пушек мы сможем взять её за несколько дней.

— Дрогичинские купцы, — высказался князь Януш Радзивилл, — слишком трясутся за свои товары и пойдут на переговоры с нами, если только в городе не встанет сам Оссолинский со всем своим войском.

— Он не встанет там, — покачал головой Ходкевич, и я был с ним полностью согласен, — хотя бы потому, что кони его сожрут весь фураж внутри городских стен за считанные дни. Нам даже штурмовать не придётся, только подождать с недельку-другую, и Оссолинский уйдёт, оставив город нам. Однако я уверен, он не станет оборонять столицу своего воеводства. На том берегу Буга, покуда мы будем двигаться к Варшаве, он сможет причинить нам немало хлопот.

Кмитич закивал, соглашаясь с гетманом.

— Но зачем ему прислали пехоту? — задался вопросом я. — Если не для того, чтобы оборонять Дрогичин, то для чего?

— Пацы, как ни крути, литовцы, — напомнил мне Януш Радзивилл, — видимо, Жигимонт не доверяет им настолько, чтобы держать верные Пацам полки под Варшавой.

— Николай, Самуил и Стефан Пацы возглавляют конные хоругви, — сообщил нам Кмитич, — Оссолинский как будто им вполне доверяет. Николай, как глава семейства, гусарами командует и не только собственными, но вообще всеми в войске Оссолинского.

И всё же версия с недоверием мне казалась более убедительной. Разлад в королевском войске был нам на руку, однако Жигимонта можно назвать кем угодно, но только не дураком. Пускай он не блещет военным талантом, вот только сам это отлично понимает и доверяет решение военных вопросов профессионалам вроде брата великого гетмана литовского Александра Ходкевича. А тот вполне способен убедить короля в необходимости отозвать пешие хоругви из войска Оссолинского, чтобы они не мешали ему воевать. Но прежде чем он успеет сделать это, вполне можно попробовать что-то сделать с этими самыми пешими хоругвями. Тем более, что боеспособные из них только два наёмных полка. Лановую пехоту, как мне кажется, удастся разогнать так, что выбранцы больше не соберутся под знамёна Пацев.

— Пан стражник, — обратился я к Кмитичу, — а есть ли возможность что-то сделать с этой пехотой? Где сейчас эти хоругви?

— Насколько мне известно, — ответил тот, — они сейчас как раз в Дрогичине, укрепляют тамошний гарнизон.

— А Оссолинский уже переправился через Буг? — продолжил расспрашивать я.

— Если он этого ещё не сделал, — заявил Кмитич, — то наверняка прямо сейчас переводит войска через него.

— Коли Оссолинский не оставит пехоту в Дрогичине, — продолжал развивать мысль я, — он и её уведёт на тот берег Буга, а где это удобнее всего сделать?

— Сейчас лето, — пожал плечами Кмитич, — переправиться и прямо в Дрогичине можно. Там паром ходит на тот берег, а сейчас река обмелела, можно и переправу наладить. Но коней по ней не перевезти, только пехоту.

Это было ровно то, что я хотел слышать. Зачастую, для того, чтобы перевести лошадей через широкую реку, вроде Буга, нужен не паром или ненадёжная переправа, наведённая инженерами — нужен хороший брод, а лучше всего крепкий мост, потому что кони запросто могут испугаться и перевернуть паром или разнести наведённую переправу. А значит переходить через Буг конница и пехота Оссолинского станут в разных местах.

— А как далеко от Дрогичина переправа, где можно провести коней? — поинтересовался я.

— Ближайшая в четырёх с половиной милях к северу, — доложил Кмитич.

Выходит, если мы сумеем накрыть пехоту на переправе в самом Дрогичине, Оссолинский не успеет прийти ей на помощь.

— Как считаете, пан мечник, — задал я последний вопрос Кмитичу, — сумеете ли вы разгромить на переправе эти пешие хоругви?

— Если мне в помощь дать пару рейтарских полков и хорунжего Козиглову, — уверенно ответил он, — то я сумею разбить их так, что некому будет и доложить о поражении.

Кмитич не был склонен к пустому хвастовству, и я поверил каждому его слову.

* * *

Николай Пац, епископ Жемайтский, обливался потом, глядя как по наведённой немецкими инженерами на службе Оссолинского переправе на другой берег Буга бодро шагают шотландские наёмники. Они должны будут занять там оборону и прикрыть переправу на случай нападения врага. Правда, никто не верил, что такое возможно. Армия мятежников ещё далеко. Маневрирующий перед ней, то и дело кусающий то с одного бока то с другого, словно зимняя стая волков великана-сохача, Оссолинский, сдерживал её наступление всеми силами. Долго это длиться, конечно, не может, слишком велики силы у литовских бунтовщиков, к тому же по слухам им на подмогу идёт из Литвы сам полковник Лисовский со своими лисовчиками. Уж он-то не хуже липков сумеет справиться с атакующими с разных сторон лёгкими отрядами из войска Оссолинского. Лучше Лисовского это умеют делать только татары, да и то пан Александр Юзеф им в этом умении не сильно уступает.

Наверное, именно вести о прибытии Лисовского заставляли епископа Жемайтского, бывшего суффрагана виленского, потеть в этот жаркий летний день так сильно. Пот стекал по его лицу, пропитал коротко остриженные волосы и недлинную бороду епископа. Он боялся. Чудовищно боялся за свою жизнь. И даже вид молодцевато шагающих по ненадёжной, как казалось самому Николаю Пацу, несмотря на все заверения инженеров, переправе шотландцев с их длинными мушкетами, ничуть не помогал развеять этот страх. Да что там страх, настоящий ужас, вот что чувствовал епископ Жемайтский, оставшись один, без родни, что сейчас гарцевала вместе с Оссолинским, а родной брат Николая, Пётр, даже командовал в том войске гусарами.

Сперва Николай Пац обрадовался тому, что едет в Варшаву. Находиться по приказу короля, подкреплённому суровым напутствием епископа Гембицкого и примаса Польши,[1] в армии Оссолинского Николаю Пацу совсем не нравилось. Всё же он человек духовный, не военный, привык к комфорту и не желал терпеть тягот жизни в военном лагере. Пускай ему и обеспечивали максимальное удобство, однако это было далеко от тех условий, жить в которых он привык. Тем более что уходить в Варшаву он должен под защитой двух иноземных полков и всей лановой пехоты, что была в войске Оссолинского и по словам брата епископа сковывала их по рукам и ногам, не давая развернуться как следует и по-настоящему крепко ударить по мятежникам.

Но в том же разговоре брат и сказал то, что так сильно пугало теперь епископа, и ведь сказал-то, чтобы успокоить его. А вышло совсем наоборот. Нехорошо в общем вышло.

— Вам главное переправиться через Буг, — сказал он, — а там вам уже и чёрт не брат. Прости, Николай, забываюсь, — покаялся он, — совсем огрубел среди солдат. — Брат тут же отпустил ему этот малый грех без епитимьи. — Переправа, Николай, всегда опасней всего. Когда часть войска на одном берегу, а часть на другом, а третья идёт через реку. Вот тут-то можно голыми руками брать. Особенно если ты такой хват, как Лисовский, да и Кмитич, говорят, ему в этаких штуках не уступает.

Тут Пётр Пац понял, что наговорил лишнего и вместо того, чтобы поддержать брата, кажется, напугал его до дрожи в коленках и ледяного кома в животе.

А тревожился епископ Жемайтский вовсе не напрасно, потому что за переправой шотландского полка наблюдали разом Лазарь Кмитич, Лонгин Козиглова и Николай Кречинский. Последний, несмотря на вполне польские имя-фамилию был липкинским князем-уланом и командовал сильным отрядом татар, отправленным в помощь Кмитичу. Одеваться предпочитал в литовское платье, с которым контрастировали его смуглое с по-татарски волчьими чертами лицо и белые зубы, которые он любил выставлять на показ в широкой, но недоброй улыбке.

— Эти шотландцы — крепкие солдаты и хорошие бойцы, — со всегдашней своей обстоятельностью заметил Козиглова. — Их с налёта взять будет сложно, если они успеют как следует укрепиться на этом берегу.

— Но придётся пропустить и дать им время, — покачал головой Кмитич. — Для этого я выпросил у великого князя тебя и твоих рейтар, пан Лонгин. Враг должен поверить, что на этом берегу ему ничего не угрожает, и лишь после этого мы атакуем.

— Это будет жестокая рубка, пан Лазарь, — заявил Козиглова. — Мне ты отводишь сражаться с укрепившимися шотландцами покуда сам будешь вместе с Кречинским рубить лановую пехоту.

— Ни мои ополченцы из шляхты, — вздохнул Кмитич, — ни липки Кречинского не имеют и близко выучки твоих рейтар и доспехов у них нет. Да и кони наши не чета радзивилловским, которыми вас до сих пор князь Николай-Сиротка снабжает.

— Гладко ты стелешь, пан стражник, — вздохнул Козиглова.

Несмотря на производимое впечатление он не был так уж туп, как многим казалось. Пускай разум рейтарского ротмистра и уступал иным в быстроте, однако во всём, что касалось военного дела, он был большой дока. И сейчас отлично понимал, что Кмитич за расточаемыми комплиментами пытается скрыть очевидный приказ. Он кидает его рейтар в самое горнило жестокой схватки с опытными наёмниками, которым ещё и укрепиться дадут. Многие люди Козигловы сложат головы в этой рубке, однако выбора нет. Ему велено было идти под командование стражника великого литовского, а значит придётся выполнять его приказы. Никуда не денешься.

— Командуйте, пан Лазарь, — пожал плечами Козиглова, — и я ударю на этих шотландцев.

— Ударим, — принялся излагать свой план Кмитич, — когда лановая пехота перейдёт на наш берег, и начнут переправляться немецкие наёмники. Ты, пан Лонгин, свяжешь боем шотландцев. Ты, пан Николай, со своими липками руби выбранцов почём зря: не давай им головы поднять, руби без жалости, как умеешь.

— Алла, — кивнул Кречинский, — они и рук поднять не успеют, чтобы голову защитить. Всё порубим!

— Ну, а я ударю по немцам на переправе, — закончил Кмитич. — В моём отряде все шляхтичи ловкие, с саблей, пистолетом и луком знакомы хорошо, и в седле держатся не хуже поляков. Задачу, как видишь, пан Лонгин, и перед собой ставлю непростую, но такую, с которой твоим рейтарам не справиться. Тяжелы они для боя на переправе.

Епископ Жемайтский потел ещё сильнее, хотя казалось, уже просто некуда, когда его возок передними колёсами наехал на переправу. Впереди шагали так же бодро, как недавно шотландцы, немецкие наёмники с тяжёлыми мушкетами на плечах. Они прикрывали переправу на правом берегу до самого конца, а теперь окружили лёгкий открытый возок епископа, запряжённый парой хороших коней. Инженеры уверяли, что он пройдёт по наведённой ими переправе. Но потел от страха епископ вовсе не из-за того, что по шатким брёвнам и такому ненадёжному на вид настилу катился возок. Он надеялся, что всё обойдётся: сейчас он окажется на другом берегу в окружении сильного войска, и ему, в самом деле, сам чёрт не брат. Но ведь как самый тёмный час перед рассветом, так и самые скверные дела происходят, когда кажется, что всё позади. Ещё один малый шаг, и все страхи окажутся лишь пустыми мороками, которые после вспоминаешь со смехом и рассказываешь о них друзьям за чаркой.

Но на сей раз страхи епископа не были напрасны. Стоило только немецкой пехоте пройти половину переправы, как из ближней рощи, разведать которую не получилось потому что в войске не было конницы, вылетели один за другим три отряда вражеской кавалерии. Почему сразу вражеской? А с чего бы своим лететь на рысях да ещё и оглашать округу диким татарским воплем.

— Иисусе Сладчайший, — тут же завёл Николай Пац какую-то почти детскую, недостойную епископа молитву, — Дева Мария заступница, не попусти, не дай погибнуть от рук нехристей. Спасите и сохраните недостойного сына вашего, раба Божия…

А всадники, разделившись на три отряда, устремились каждый к своей цели. Рейтары в прочных доспехах, на хороших конях обрушились на шотландских наёмников. Те успели дать по ним залп из мушкетов. Не один рейтар вылетел из седла, сражённый тяжёлой пулей, однако остальные разрядили свои пистолеты прямо в лица не успевших перезарядить оружие шотландцев. А после ударили в палаши!

Разбойного вида липки налетели на выбранцов. Те тоже отстреливались из мушкетов, но пускай и командовали ими опытные офицеры тоже из числа наёмников и пацевых арендаторов — выучкой они сильно уступали шотландцам. Даже липков хватило, чтобы после первого же нестройного залпа выбранцов, учинить в их рядах настоящую резню. Липки ворвались в неплотный строй лановой пехоты и принялись рубить с седла по головам, мушкетам, рукам, плечам, спинам. Всюду лилась кровь и многие выбранцы уже бросали оружие и бежали прочь. Умирать не хотелось никому.

Ну, а отряд шляхтичей под командованием самого великого стражника литовского Лазаря Кмитича атаковал немецкую пехоту прямо на переправе. Отважные шляхтичи без страха погнали коней на ненадёжную переправу. Подкованные копыта застучали по дереву. Немцы, все ветераны, люди тёртые, бывалые, успели занять оборону на качающемся под ногами настиле. Мушкеты у всех были заряжены, и они по команде успели дать залп по скачущей в атаку шляхте. Полетели прямо в реку сбитые пулями всадники, падали и кони, увлекая за собой седоков. Но остановить стремительный натиск литовской шляхты пули не смогли. Те по примеру рейтар выпалили почти в упор из пистолетов, и тут же ударили в сабли.

Рубка пошла прежестокая. Немцы и шотландцы держались долго, и многим рейтарам со шляхтичами стоило жизни это противостояние. Однако не выдержала пехота натиска, да и липки пана Кречинского, разогнав выбранцов, ударили с тыла на шотландцев. Тогда уже стойкие дети гор и долин Каледонии предпочли отступить к берегу, так чтобы тыл был прикрыт, и над строем их затрепыхался белый флаг. Кречинский хотел, наплевав на него, порубить шотландцев до последнего, однако его остановил Козиглова, отличавшийся не только упрямством, но и удивительным для человека семнадцатого столетия милосердием.

— Отзови своих волков, пан Кречинский, — положил он тяжёлую руку в перепачканной кровью стальной перчатке на плечо улану липков. — Против божеского закона убивать тех, кто сдаётся.

Кречинский в ответ оскалился воистину по-волчьи, однако словам Козигловы внял. Он не желал ссоры с этим могучим гигантом, потому что пан Лонгин после боя, быть может, и был склонен к излишнему милосердию, однако во время сражения о нём никогда не задумывался. Кречинский сам отправился к своим липкам и заставил их вернуться в строй, перестав наскакивать на шотландцев. Тех окружили, однако ни Кречинский, ни Козиглова не спешили ехать принимать шпагу у их капитана. Судьбу сдавшихся наёмников должен решить командир, великий стражник литовский. А он в тот момент как раз отчаянно рубился в первых рядах с немецкими наёмниками на шаткой переправе через Буг.

Когда в отрытый возок и без того опасно качавшийся на настиле ненадёжной переправы, заскочил гауптман немецких солдат, епископ Жемайтский чуть было не заорал от ужаса. И правда был командир наёмников страшен: залит кровью, не понять даже чьей, своей или чужой, лицо почернело от порохового дыма. Стоявшие в третьей и четвёртой шеренге мушкетёры продолжали исправно палить по команде, покуда впереди гибли под саблями шляхтичей их товарищи, сражавшиеся врукопашную.

— Вылезайте из возка, — велел немец, говоривший на родном языке, который епископ вполне понимал, хотя изъяснялся на нём с заметным акцентом. Гауптман был лютеранином и епископского сана не признавал, потому и не стал обращаться как положено, однако сейчас Николай Пац готов был ему простить что угодно. — Скорее же! Вылезайте и скачите обратно в город. Там у вас есть шанс спастись. Мы долго тут не продержимся.

Высказавшись, командир наёмников спрыгнул с опасно покачнувшегося возка и бросился обратно в горнило жестокой схватки.

Обыкновенно епископов представляют людьми крайне тучными, однако Николай Пац таким не был. Не худой, конечно, скорее корпулентный, но двигался свободно и из возка выбрался легко. Слуги подали ему коня, откуда взяли, не важно, главное, забраться в седло и поспешить обратно в Дрогичин. Там спасение, как верил Николай Пац. Однако до Дрогичина добраться ему в тот раз было не суждено.

Не был епископ совсем уж лихим наездником. В седле держался уверенно, однако давно уже предпочитал верховой езде сани, карету или хотя бы возок, вроде того, который ему пришлось так спешно покинуть. Но то ли конь ему попался слишком уж нервный, то ли просто споткнулся скакун на качающемся настиле, теперь уже и не узнаешь. Смирный вроде мерин вдруг заплясал под епископом, а тот не успел даже толком ноги в стремена вставить. Лишь взмахнул руками, будто ворон взмахнул крыльями, промелькнула чёрная с красным кантом епископская пелерина, и Николай Пац полетел в воду.

Ушёл неглубоко и почти сразу вынырнул, сорвал в панике с себя пелерину, оттолкнулся ногами от чего-то. После понял, что это конский труп, который течение прибило к настилу переправы. Снова ужас объял Николая Паца и он рванулся прочь от мёртвого коня. Плавать епископ умел и в юности часто, несмотря на розги от учителей и дядек, они с братом Петром сбегали на реку и купались вволю, пускай после сидеть было больно, а когда и колени от сухого гороха болели. Каштелян виленский Павел Пац в отношении воспитания детей придерживался весьма строгих принципов. Путаясь в длиннополом одеянии Николай Пац плыл, то и дело отталкиваясь от брёвен настила, иногда попадая ногами или цепляя руками трупы людей и лошадей, упавших в Буг, и тогда ужас придавал ему ещё больше сил. Он выбрался на пологий левый берег Буга, да так и остался лежать там. Сил на то, чтобы подняться на ноги уже не было.

Но, к сожалению, епископ не сумел понять, что приплыл не туда, куда хотел, а прямиком в руки к врагу, покуда над ним не вырос, закрыв солнце татарский всадник. Николай Пац пытался кричать нашедшим его липкам, которых по ошибке принял за крымцев, союзных королю, кто он такой, чтобы обращались с ним достойно его сану. Однако ему накинули на плечи аркан и повели к командирам.

А Лонгин Козиглова, Лазарь Кмитич и Николай Кречинский уже расположились поблизости от переправы. Бой был закончен. Как только епископ упал в воду, гауптман немецких наёмников решил, что продолжать сражаться уже не за то, тем более, что битва явно проиграна. Он поднял белый флаг и под конвоем залитых кровью шляхтичей, сильно поредевший полк его покинул переправу, перейдя-таки на левый берег Буга.

— Глядите какого жирного карася выловили мои татары, — рассмеялся Кречинский, указывая на промокшего до нитки епископа Жемайтского, которого вели на аркане липки.

— Ваше преосвященство, — узнав его, тут же спрыгнул с коня Кмитич, да и Козиглова последовал за ним, — простите за такое обхождение. Вам не повезло попасть к липкам, но это недоразумение мы сейчас разрешим. Подайте его преосвященству чистое платье и ведите его в тыл.

— Это наш ясырь, — тут же взбеленились липки, поняв по богатой, пускай и мокрой одежде Николая Паца, что и впрямь выловили в Буге важную рыбу. — Наш ясырь! Мы за него золото возьмём.

— Он поедет с нами в возке, — отмахнулся он них Кмитич, который знал, как держать в липков узде. — А после вы золото у князя за него просите, когда вернёмся в войско.

Липки тут же поскучнели, понимая, что улов уходит из рук. Переговоры с великим князем будет вести даже не улан Кречинский, а люди побольше него, так что простым всадникам, взявшим в плен самого епископа Жемайтского вряд ли что перепадёт. Но такова военная фортуна: порой выловить слишком жирную рыбу хуже, чем худую.

[1] Примас Польши (пол. Prymas Polski) — титул архиепископа Гнезненского, имеющий почётное верховенство относительно других польских архиепископов. Титул введен в 1417 году решением Констанцского собора

* * *

Человек, которого привели к князьям Вишневецкому и Збаражскому, был прямо казак казаком: одежда простая, жупан порван, саблища на поясе такая, что только казаки таскают, даже застянковые шляхтичи, которых презрительно сермяжниками кличут, таких стесняются, только чуба на голове не хватает. Вместо него аккуратно побритая чуприна, что выдавало в нём поляка, но он её прятал под замурзанной овчинной шапкой, с которой не расставался несмотря на жару.

— Кто таков? — строго спросил у него молодой ротмистр королевский Анджей Фирлей, командовавший гарнизоном Збаража.

— Сидлецкий я, — ответил шляхтич, не спеша кланяться, не казак ведь.

— Откуда будешь? — продолжал допрос Фирлей.

— Из небогатой шляхты происхожу, из местечка Седлице, — дал обстоятельный ответ пан Сидлецкий. — Семья наша велика была и земли на всех не хватило, вот и разлетелись мы, Сидлецкие, по всей Речи Посполитой, да и за пределы её тоже. Говорят, даже царю московскому служат шляхтичи такой фамилии, но родичи ли наши, бог весть.

— Не про то толкуешь, пан Сидлецкий, — оборвал его князь Ежи Збаражский, который прежде молчал, давая молодому ротмистру вести допрос.

Сидлецкого поймали, когда он сумел пробраться к самым шанцам. Он сам вышел на патруль из шляхтичей, давно уже расставшихся с конями и сдался им, прося проводить прямиком к каштеляну, а ещё лучше к князьям. Конечно, его отвели к старшему, и уже ему Сидлецкий рассказал всю свою историю. Её передали каштеляну, и лишь после этого пан Сидлецкий предстал перед князьями и Анджеем Фирлеем.

— Служу я хорунжим в полку Михаила Хмельницкого, подстаросты чигиринского, — доложил Сидлецкий, — и прислан им к вам, вельможные паны, с вестью о том, что подмога близка. Скоро ударит в спину казакам чигиринский полк, но не он один. Станислав Жолкевский ведёт все свои хоругви на помощь Збаражу. Но и вам тут нельзя мешкать, как только завяжется бой в тылу у казаков — идите на вылазку всеми силами, что ни есть у вас. Особенно важно конницей ударить.

— Экий ты стратег, пан Сидлецкий, — рассмеялся Константин Вишневецкий, — прямо Марий или Помпей Великий.

— Не мои то слова, вельможный пан князь, — возразил на это Сидлецкий, — но пана Станислава Жолкевского, а его многие ставят в один ряд с Цезарем и Александром.

Хотел было высказаться по поводу битого гетмана Вишневецкий да не стал. Ведь вместе их побил под Гродно московитский выскочка, а напоминать всем об этом князь лишний раз не имел никакого желания.

— Ступай, пан Сидлецкий, — отпустил гостя Ежи Збаражский, — отдохни с дороги, выспись. Поесть не предлагаю, у нас тут припасы сочтены и делятся по людям.

— Благодарю, вельможный князь, — поклонился в ответ Сидлецкий. — Не один я шёл в Збараж, были ли ещё люди, кроме меня?

— Ты один пришёл, — ответил князь Ежи, — но несколько раз прежде слышалась ни с того ни с сего стрельба, и переполох был среди казаков, видимо, другим повезло меньше твоего.

— Мне вернуться нужно, — добавил Сидлецкий, прежде чем уйти отдыхать, — чтобы сообщить ваш ответ пану Станиславу и чигиринскому подстаросте, что командуют войском, идущим на выручку Збаражу.

— Вернёшься, пан Сидлецкий, — заверил его князь Ежи, — как только у нас ответ для Жолкевского будет. А покуда ступай, отдыхай.

Сидлецкий на сей раз поклонился со всем шляхетским достоинством и ушёл.

— И ты веришь ему? — стоило только за Сидлецким закрыться двери, поинтересовался Вишневецкий.

— А что мы теряем если поверим? — задал в ответ вопрос князь Ежи, и тут Вишневецкому возразить было сложно.

Выполняя страшную клятву, данную в день вылазки, Сагайдачный обрушил на Збараж всю ярость казацкой стихии. Сперва обстрел из пушек, пороха и ядер не жалели, а после он кидал в кровавые штурмы вчерашних холопов и опытных казаков. Раз за разом штурмы удавалось отбивать с немалыми потерями для врага, но гибли и защитники. Но что куда хуже с каждым днём в крепости таяли запасы провианта для людей и фуража для лошадей. Да и пороху для пушек оставалось не так чтобы много. Долгой осады Збаражу не выдержать. Ещё день-другой и придётся начать резать коней на мясо, потому что кормить получится только отборных гусарских аргамаков, для остальных фуража уже не хватает. Но ещё неделя, не больше, и под нож пойдут и эти кони баснословной цены. Тогда ни о каких вылазках и думать не придётся больше. Осажденным пешими с казаками не справиться. Шансы есть только в конном строю.

— Поверим, и это окажется казацкой западнёй, — продолжил мысль князь Ежи Збаражский, — и погибнем как потомки сарматов, в седле с копьём и концежом в руке. Не поверим — и атака на тыл казацкого войска провалится, и будем долго подыхать с голодухи, съедим коней, а что после будет…

Он замолчал, не договорив. Что бывает во время голода в осаждённой крепости, знали они с князем Константином Вишневецким оба, и оказываться в такой ситуации не хотелось ни одному из них. Лучше уж и правда: славная гибель верхом на коне и гусарской пикой в руке.

На следующее утро отдохнувший, правда голодный как собака Сидлецкий отправился в обратный путь с сообщением от князей Вишневецкого и Збаражского. Он один пробрался в Збараж и сумел улизнуть из казацкого лагеря, даже коней прихватил пару, и вскоре мчался во весь опор к Любичу, где стоял с армией и чигиринским полком Станислав Жолкевский.

— В крепости будут ждать нашего нападения, — сообщил Сидлецкий. Как только он прибыл в Любич, его тут же отвели к Жолкевскому для доклада, не дав даже умыться с дороги и привести в порядок одежду. — Князья передают вам, пан Станислав, что готовы ударить совместно с вами, однако просят поторопиться, потому что фуража даже для гусарских коней осталось на несколько дней.

— Ударим одной лишь конницей, — принял решение Жолкевский. — Пан Михал, — обратился он к Хмельницкому, который, конечно же, присутствовал при докладе своего хорунжего, — бери на себя пехоту и мою лановую, и казачью, а мне отдай всех конных казаков. Останешься здесь, если наша авантюра с ударом конницей провалится — отходи к Жолкве, не дай казакам разорить моё родное имение.

— Слушаюсь, пан Станислав, — кивнул Хмельницкий, признававший за более опытным опальным бывшим гетманом право командовать всем объединённым польско-казацким войском.

И уже на следующее утро конные хоругви, возглавляемые самим Жолкевским, выдвинулись из Любича к Збаражу. Было их, как казалось едущему рядом с опальным гетманом Сидлецкому, очень мало. Самого пана Сидлецкого полковник Хмельницкий по просьбе Жолкевского поставил командовать всей казацкой конницей. Оттого и ехал сейчас Сидлецкий рядом с Жолкевским и носил за поясом тяжёлую булаву, знак своего нового чина. Малый ручеёк из людей и коней двигался по дороге к Збаражу, вокруг которого бушевало настоящее море казаков, бьющееся о его стены, словно о неприступную скалу. Вот только долго ли та скала останется неприступной, Сидлецкий не знал. И всё же Жолкевскому он верил, потому что пускай и преследовали, казалось, того неудачи, однако прежних заслуг и воинского таланта и опыта его они не отменяли. Уж с казаками-то он точно справится.

* * *

Гетман обеих сторон Днепра и всего Войска Запорожского Пётр Сагайдачный, в то время как пан Сидлецкий скакал в Любич, а после войско Жолкевского двигалось к Збаражу, что ни день устраивал новый штурм. Постоянно палили пушки. Конечно, казацкие пушкари сильно уступали наёмным из Збаража, однако палить по шанцам и редутам, да и по самой крепости, много ловкости не надо, и потому артиллерийская дуэль сперва шла на равных, а вскоре казаки начали брать верх. Пороху и ядер у них было достаточно, да и подвозили им новые из захваченных шляхетских крепостиц, где частенько можно найти даже пушку другую, а уж пороха всегда в достатке. Под прикрытием орудий на штурм шли черкасы и вчерашние холопы, которые уже мало чем уступали чубатым казакам. Сколотив осадные щиты, обив их бычьими и коровьими кожами, казаки шли на в атаку на шанцы и редуты, окружавшие Збараж. Оттуда по ним палили прямо-таки ураганным огнём, и всё равно они добирались до рвов, где гнили тела после недавних штурмов, вытаскивать их было некому и они лежали там, распространяя чудовищное зловоние на всю округу и грозя и казакам, и ляхам эпидемией. А оттуда, прямо по гниющим трупам, забросав их фашинником, казаки кидались на штурм. Звенели сабли, палили пищали и пистолеты, защитников поднимали на посаженные торчком на длинные древки перекованные крестьянские косы. Однако осаждённым каждый раз каким-то чудом удавалось сдержать жуткий натиск казачьей стихии. Казалось, лишь какого-то жалкого мгновения не хватало, чтобы сломить наконец сопротивление ляхов, но всякий раз казаки откатывались от валов и шанцев прежде. Они отходили и вслед им палили из мушкетов и пушек, а по укреплениям вдвое сильнее били из казацкого стана.

— Почему же так, — говорил Сагайдачный, — отчего ляхи так крепко держатся, отчего не можем мы взять эту проклятую крепость?

— Сила за ними, — пожимал плечами Шелобод, который часто сиживал с ним долгими вечерами под грохот орудий, паливших порой до самой полуночи. — Крепко они сидят в Збараже, жить хотят. Все знают, что ты обещал всех в крепости под корень извести, а князей обоих, попадись они тебе живьём, на колы посадить. Вот бьются, что твои черти, знают, твоё слово крепкое, ты его завсегда держишь. Сказал, что всех в Збараже под корень изведёшь, значит, изведёшь. Сказал, что князей на колы посадишь, значит, посадишь.

— А как ещё быть с ними? — настаивал Сагайдачный. — Не поймут казаки, коли я начнут переговоры вести с Вишневецким да Збаражским. Я здесь нашу Державу, казацкую, строю, ляхам тут места нет.

— Вот и бьются за своё место под солнцем, — рассудительно заметил Шелобод.

Были они по казацкому обычаю трезвы. Во время войны пить в войске было строжайше запрещено, и тому, кто запрет нарушит, грозило не приковывание к пушке, а лютая смерть под ударами палок своих же товарищей.

— Всем жить охота, — добавил он, — вот и умирают за жизнь, считай.

— Да ты никак в семинарии обучался, пан хвилософ, — рассмеялся, правда, не слишком весело Сагайдачный.

— Долго на свете живу, — развёл руками Шелобод, — дольше меня, почитай, только Арапыч, наверное, из всего коша землю топчет. Много с кем говорить довелось. И с хвилософами тож. Они горилку очень уважают.

И вот как-то утром, когда туман ещё стоял над землёй, рассеиваясь под лучами солнца, в тылу казацкого войска запели тревогу горны и забили барабаны, призывая всех строиться.

— Что такое⁈ — выскочил из своего шатра Сагайдачный, в одной рубахе, как спать лёг, но с саблей и пистолетом в руках. — Отчего тревога⁈

— Ночью, — подбежал к нему Шелобод, — подкралась конница ляшская с тыла. Тихо прошли и теперь строятся для атаки.

— Ах же они чёртовы дети! — вскричал Сагайдачный. — Строй казаков, Шелобод, отобьёмся. И по крепости вели палить изо всех пушек. Знаю я их породу змеиную. Вот кто слал лазутчиков в Збараж! Хотят разом ударить по нам своей конницей. Ну да ничто, казаки народ крепкий. Сдюжим!

Пушки ударили из казацкого стана по шанцам и редутам, окружавшим Збараж, оттуда им тут же ответили слитными залпами. Тем временем казаки спешно строились в тылу, тащили рогатки и осадные щиты, чтобы укрыться ими от атаки польской кавалерии. А в самом Збараже уже садились на коней гусары и панцирные казаки, исхудавшие от голода так, что в ремнях приходилось чуть ни каждый день новые дыры пробивать. Скакуны их тоже исхудали, даже у гусарских аргамаков рёбра видны, чего обыкновенно с такими дорогими конями не допускали.

И как только в тылу казацкого стана началась заваруха, которую отлично было слышно в самом Збараже, а увидать можно было через зрительные трубы с его стен, по сигналу открылись ворота. Несмотря на шквальный огонь казацкой артиллерии к осадному стану помчались стройные ряды гусарской и панцирной кавалерии. Лучшей в мире!

* * *

Николай Пац, епископ Жемайтский, вернулся-таки в Дрогичин. По той же самой переправе, наведённой военными инженерами для пеших полков. Он проехал по ней первым, в своём же возке, но на сей раз окружали его не ландскнехты, а спешившиеся шляхтичи из отряда Лазаря Кмитича. Увидев побоище на переправе, магистрат и бургомистр Дрогичина сильно струхнули, решив, что войско мятежников уже на обоих берегах Буга, и более того, на город прямо сейчас спустят дикие татарские орды. О том, что липки ничуть не хуже крымчаков, когда дело доходит на резни и грабежа, в Дрогичине все отлично знали. Поэтому стоило только появиться на горизонте первым разъездам нашей армии, как из города уже поспешили гонцы с предложением о сдаче.

Я впервые брал город причём по всем правилам. Тот же Дорогобуж мне сдался без боя, но был настолько разорён, что ни у кого внутри его стен не было сил на все церемонии. Теперь же мы с гетманом Ходкевичем и князем Янушем Радзивиллом нарядились в лучшее, сели на взнузданных золочённой уздой коней, нацепили украшенные драгоценными камнями сабли (мне, само собой, Зенбулатов принёс дядюшкин подарок). Надели на головы отороченные соболем шапки, несмотря на летнюю жару. Вместе с сильным отрядом, куда входили гусары, пятигорцы и липки, мы подъехали под стены Дрогичина. Там нас уже ждала встречающая делегация. Одетые так же богато, как и мы, они стояли на земле, с картинно опущенными головами, ждали нашего решения. Я мог бы отдать приказ взять город «на копьё», разорив его и был бы в своём праве, однако делать этого не спешил. До Люблина, как объяснил мне князь Януш, Дрогичин был литовским городом, но по результатам сейма перешёл в коронные земли, а значит теперь вновь должен стать литовским. Так зачем же грабить своих же будущих подданных, тем более что они сами вынесли мне ключи от города в деревянном ларце, обитом по углам золотом.

— Один Дрогичин в Литве есть, — произнёс я, — но два всегда лучше. Я возвращаю вам, панове, ключи, управляйте городом от моего имени, потому что Дрогичин на Подляшье снова становится литовским.

Вряд ли это сильно обрадовало бургомистра и чиновником городского магистрата, однако вид нашей армии, вставшей лагерем недалеко от стен, заставил их держать своё мнение при себе.

— Как быть с гарнизоном? — спросил у меня бургомистр. — Мы арестовали каштеляна и заперли солдат в казармах. Да они, правду сказать, не сильно рвались на стены.

— Кто захочет перейти ко мне на службу, — ответил я, — и принесёт присягу — может оставаться в городе. Остальные вольны покинуть его с оружием и знамёнами, коли уходят целыми ротами. Только пушки останутся в Дрогичине. За попытку вывезти их я буду карать.

О том, что на том берегу, они станут законной добычей Кмитича и липков, я напоминать не стал. Ни к чему лишний раз давить, и так все всё отлично понимают.

Гарнизон пришлось укрепить парой полков лановой пехоты, что не сильно обрадовало меня. Под Варшавой будет нужен каждый солдат, однако и оставлять в Дрогичине лишь принесших мне только что присягу солдат, было слишком опасно.

Кроме этого я встретился с пленённым епископом Жемайтским. Его пришлось выкупать за приличную сумму у липкинских уланов, ведь епископ был их законной добычей. Однако я раскошелился, чтобы заполучить себе родного брата главы всего семейства Пацев.

Я встретился с ним в ратуше, где князь Януш обсуждал с бургомистром, магистратами и новым дрогичинским каштеляном сколько и чего поставит для армии город. Я на той встрече находился в основном для представительности, чтобы городские чиновники видели отношение к ним новых властей. Торг вёл даже не сам князь Януш, он до такого никогда не опустился бы, этим занимались его экономы, один из которых, скорее всего, был иудеем, однако на это никто не обращал внимания. Они долго спорили с чиновниками, торговались за каждый гарнец зерна, охапку соломы и подковный гвоздь. И всё же, как мне кажется, нам удалось получить даже больше того, на что рассчитывали.

Николай Пац держался с достоинством, кажется, даже ожидал, что я попрошу у него благословения. Но не тут то было. Я вместо того, чтобы прикладываться к его перстню, который пришлось выкупать у липков отдельно, разрешил ему садиться и сам сел в удобное кресло.

— Я теперь ваш пленник? — поинтересовался у меня первым делом Николай Пац.

— Вы были и остаётесь епископом Жемайтским, — пожал плечами я. — Вы недостойным образом покинули свою паству, последовав за войском брата. Поступок лично мне не очень понятный.

— Я опасался за самую жизнь свою, — ответил Николай Пац, — ибо мы, Пацы, выступили frons unita[1] противу вашего гнусного мятежа и proditiones[2] Речи Посполитой, которое вы затеяли в Вильно.

— Зря, — покачал головой я. — Я не склонен мстить врагам своим. И отвечая на ваш вопрос более детально, скажу, что вы отправитесь в Жемайтию в Россиены, где вы бросили свою епископскую кафедру и вернётесь к отправлению обязанностей.

— Вы же понимаете, что каждое воскресенье я стану читать проповеди против вас и вашей власти? — пускай формально это и был вопрос, но никаких вопросительных нот в голосе Николая Паца я не услышал.

— Сколько вашему преосвященству угодно, — кивнул я. — Однако не рассчитывайте на паству, вы ведь знаете какой народ живёт в Жмуди, могут и взбунтоваться. Они ведь знают о том, что король Жигимонт в случае победы окончательного упразднит Литву, разделит её земли на староства и сделает из неё Новую Польшу. Манифест об этом уже давно оглашён по всем церквям Литвы. Поэтому на вашем месте, ваше преосвященство, я был бы осторожен в словах, когда станете хулить меня и превозносить прежние порядки. Они уже никогда не вернутся.

— И в том ваша вина, — напустился на меня епископ. — Вы предатель и еретик! Сбили с пути честных людей и теперь тащите их за собой прямиком в пекло! А теперь ещё угрозами сыплете, будто змей из уст своих исторгаете на меня.

— Позвольте, — возразил я. — Подданым короля Жигимонта никогда не был, и потому предать его не могу. Да и не еретик я, ведь не из кальвинистов или лютеран, православный я. — Тут я широко перекрестился, что заставило епископа поморщиться. — Какой же я еретик. И вовсе не угрожаю я вам, вы и без того мой пленник, могу делать с вами, что пожелаю. Могу ведь и какой-нибудь монастырь отправить, с особенно строгим уставом, где вы проведёте остаток дней. Или вовсе прикажу удавить вас, а после сообщу, что не выдержали вы тягот военной жизни, простудились во время купания в Буге да и померли.

— Вашей лжи никто не поверит! — воскликнул с отменным пафосом епископ.

— Может и так, — кивнул я, — но вам-то что до этого, коли вы уже апостолу Петру будете доказывать достойны ли вы войти во врата рая.

Тут епископ сник, понимая, что с этаким аргументом не поспоришь. Времена такие, что если уж угодил в плен к врагу, жизни можно лишиться очень легко. Тем более, что здоровье и правда пошаливает, а купание в реке, полной трупов людей и лошадей, ему точно на пользу не пошло.

— Я ведь всё понимаю, — заявил Николай Пац. — Я нужен вам как заложник, чтобы вывести из войны моего брата Петра. Теперь ведь ему веры не будет, коли вы в любой момент можете прислать к нему человека с требованием ударить по коронной армии. И ценой отказа станет моя голова.

— А он согласится? — поинтересовался не без интереса я.

Честно говоря, несмотря на неприятный душок этой затеи, я подумывал именно так и поступить. Да и князь Януш Радзивилл на это весьма прозрачно намекал. Однако я не спешил с решением. Всё же до такой подлости опускаться не хотелось бы без крайней нужды. Но ведь она вполне может возникнуть. И я рад был, что епископ Жемайтский первый сам заговорил об этом.

— Для Петра Речь Посполитая на первом месте всегда, — решительно ответил мне Николай Пац. — Он пожертвует родной кровью ради отчизны.

Но так ли это на самом деле — вот вопрос. И ещё один не менее важный: даже если это и так, поверит ли в это король Жигимонт и Оссолинский, в чьём войске командует гусарией Пётр Пац.

— Вы отправитесь в Россиены завтра же, — заверил я епископа перед тем как оставить его, — в удобной карете и с подобающим вашему сану эскортом.

Новость о том, что Николай Пац, епископ Жемайтский у меня в руках, должна как можно скорее достигнуть Варшавы.

[1] Единым фронтом (лат.)

[2] Предательства (лат.)

* * *

Новость о пленении и отправке обратно в Жмудь Николая Паца пришла в Варшаву едва ли не раньше, чем в армию Оссолинского, где родной брат Николая Пётр Пац, глава всего этого семейства, командовал гусарией. Узнав об этом на утреннем докладе, его величество обратился к епископу Гембицкому.

— По всей видимости, ваше преосвященство, — сказал король, — заботится о болезном епископе Жемайтском вам не придётся. Как вы считаете, долго ли он проживёт в Россиенах?

— Если станет послушной марионеткой мятежников, — ответил королевский секретарь, — то скорее всего умрёт своей смертью. Однако, даже если воспротивится, вряд ли будет казнён. Даже бунтовщики не поднимут руку на особу духовного сана. Скорее всего, он либо сам мирно скончается от своих хворей, которые не первый год донимают его, либо ему помогут в этом, но осторожно, так чтобы никто ничего не понял.

— И всё же пока епископ Жемайтский в руках мятежников, — заметил его величество, — брату его более доверять нельзя. Кого он станет ценить выше — отчизну или родную кровь?

— Не приведи Господь, — король, епископ и все, присутствовавшие в королевском кабинете осенили себя крестным знамением, — оказаться перед таким выбором. Я уверен в Петре Паце, как в себе самом, однако не могу сказать, что выбрал бы, окажись я на него месте. Наверное, здесь и сейчас сказал бы с уверенностью, что выбрал бы отчизну, вот только и сам себе не слишком верю, в чём не стыжусь признаться вашему величеству.

Красиво завернул, оценил Сигизмунд. Ведь и не обвинил напрямую, но показал своё отношение более чем красноречиво.

— Отзовите Петра Паца и остальных родичей епископа Жемайтского из армии Оссолинского, — распорядился король. — Пускай оставят свои хоругви под началом верных людей, лучше всего назначить их самому Оссолинскому, а после немедленно едут в Варшаву.

В два часа пополудни к Седльцу, куда из-под Дрогичина отступила армия Оссолинского, помчались гонцы в письменным приказом короля к самому воеводе подляшскому и всем Пацам, что служили в его войске.

Ян Ежи Оссолинский, воевода подляшский и королевский региментарий[1] был человеком честным и солдатом исправным, несмотря на то, что службу нёс чаще при дворе, нежели в военном лагере. Получив письма из Варшавы, не только от короля, но и от всесильного королевского секретаря епископа Гембицкого, он сразу же вызвал к себе на квартиру Петра Паца. Остальных Пацев, поразмыслив, звать не стал, решив обсудить все вопросы непосредственно с главой семейства.

— До нас доходили вести о разгроме ваших пеших хоругвей на переправе через Буг под Дрогичином, — напрямик заявил Оссолинский. — Однако новостей о брате вашем, Николае, епископе Жемайтском, у нас не было, и вот они.

Воевода подляшский протянул Петру Пацу письмо его величества, адресованное не только Оссолинскому, но и самому главе семейства Пацев. Пётр быстро пробежал глазами строчки уверенного секретарского почерка, после перечитал внимательней. До того, чтобы проверять королевский автограф и печати, конечно, не опустился. Он верил своему командиру и знал, что тот не стал бы так низко поступать с ним. Ведь доверил же Оссолинский ему командование не кем-нибудь, а гусарами — самой могучей силой в войске региментария. Вот только недолго ему оставалось командовать, это опытный политик Пётр Пац понимал отлично.

— Очень жаль, что брат мой угодил в руки к мятежникам, — заявил он. — Понимаю, что веры мне теперь нет, и готов покинуть войско вместе с остальными своими родичами.

— К вам, пан Пётр, — решил подсластить горькую пилюлю Оссолинский, — у меня претензий нет и быть не может. Вы показали себя справным солдатом и верным сыном Речи Посполитой. Но когда выбор становится между родной кровью и отчизной. Не приведи, Господи, — они с Петром одновременно перекрестились, — оказаться перед таким выбором. Его величество отзывает вас с родными в Варшаву. Уверен, поблизости от него вы сумеете доказать свою верность короне хотя бы словом, если не делом.

— Я nullae querelae,[2] — кивнул ему Пётр Пац, — и понимаю отлично и вас, и его величество. Дайте мне три дня на устройство дел и передачу командования, и мы покинем Седльце, чтобы предстать перед его величеством.

С этими словами он удалился, а Оссолинский велел подать ему вина. Он хотел сперва угостить и Петра Паца, однако разговор вышел такой стремительный, что как-то повода не нашлось. Зато теперь королевскому региментарию отчаянно захотелось выпить и отказывать себе в этом он не стал.

[1] Региментарий (лат. regimentum, пол. regimentarz) — в Речи Посполитой XVII–XVIII веков заместитель гетмана или назначенный королём или сеймом командующий отдельной группы войск, который выполняет поставленные перед ним задания и руководит войсками в то время, когда гетман по каким-то причинам не может выполнять свои функции. В XVII столетии региментарием также называли руководителя посполитого рушения, как правило каштеляна или воеводу.

Региментарий генеральный — командующий войсками Конфедерации

[2] Не в претензии (лат.)

* * *

Курфюрст бранденбургский Иоганн Сигизмунд поднял стальной кубок с вином, приветствуя генерала Оттенгартена. Тот не был великим любителем вина, с солдатской юности предпочитая напитки попроще, однако отказываться, конечно же, не стал. Выпил с курфюрстом, хотя, скорее, лишь смочил в вине губы. Осада Маринебурга, который прежде был столицей Тевтонского ордена, затягивалась, однако сегодня им удалось добиться известных успехов. Что, собственно говоря, и приветствовал курфюрст, приказав после утреннего доклада генерала, подать вина.

— Значит, нам удалось наконец пробить несколько брешей в стенах среднего замка, — проговорил курфюрст, ставя на стол стальной кубок. Он отказался от стекла и золота с позолотой в пользу стали и олова, давая всем понять, что является сейчас таким же солдатом как остальные. — Когда вы планируете начать штурм?

Это был не самый простой вопрос, и прежде чем ответить на него генерал крепко задумался. Положение курфюрстова войска, несмотря на триумфальное казалось бы шествие сперва по Вармии, которую теперь именовали не иначе как Эрмландом, а после по Поморью, которое курфюрст ещё не решил как называть, было не таким уж прочным. Конечно, то, что Эльблонг сдался без боя, а гарнизон его удалось разоружить — сильно упрочило позиции курфюрста в Поморье. Вопреки советам генерала Иоганн Сигизмунд не пошёл дальше балтийским берегом к богатому Данцигу, который поляки называли Гданьском, чтобы заполучить ещё и его, а оттуда двинуть на Пуцк, чтобы разгромить Яна Вейера, чьи земли лежали у него на пути. Вместо этого курфюрст велел поворачивать на юг, к Мариенбургу, переименованной в Мальборк прежней столице Тевтонского ордена.

— Если мы возьмём Мариенбург, — уверял генерала Иоганн Сигизмунд, — то и все остальные здешние города падут к нашим ногам. Оставлять в тылу Эльблонг, конечно, нельзя было, но Данциг и Путциг, — так он называл переименованный поляками в Пуцк город, где старостой был Ян Вейер, командовавший теперь конфедерацией, действующей против курфюрста, — лежат дальше, оттуда нам угрозы пока нет.

Тут Оттенгартен был с ним категорически не согласен и высказался по этому поводу, однако окрылённый мыслью завладеть столицей Тевтонского ордена курфюрст никаких доводов слушать не желал и проявил в этом вопросе упрямство, какое ему обыкновенно не было свойственно, когда доходило до сугубо военных вопросов. Обыкновенно он признавал опыт генерала и принимал его решения, но не в этот раз.

И вот теперь уже которую неделю вся армия осаждала Мариенбургский замок — выстроенную из красного кирпича крепкую цитадель, окружённую кольцом шанцев и редутов, где Ежи Костка, воевода мальборкский, командовавший обороной цитадели, поставил все пушки, какие только успел свезти со всей округи. Говорят, кое у кого даже силой отнимал, в чём генерал Оттенгартен ничуть не сомневался. Здешние зажиточные шляхтичи не особо хотели расставаться с пушками из личных арсеналов.

Артиллерийская дуэль продлилась несколько недель, прежде чем канонирам Оттенгартена удалось подавить вражеские пушки, а после подтащить поближе тяжёлые орудия, которые обрушили свои ядра на старые, но ещё прочные кирпичные стены среднего замка. Как только в них появились первые проломы, можно было и в самом деле устраивать штурм, вот только отправлять солдат в бреши генерал не спешил, и тому были весьма серьёзные резоны.

— Ваше высочество, — именовать курфюрста величеством Оттенгартен не стал, зачем опускаться до тупой лести, это для лизоблюдов, он же боевой генерал и всегда был честен с Иоганном Сигизмундом, за что тот его и ценил, — у нас в тылу вся армия Яна Вейера и войска его конфедерации, которые он готов обрушить на нас, как только мы пойдём на приступ. Для того, чтобы сражаться на два фронта, у нас недостаточно сил, а посылать под стены Мариенбургской цитадели слишком мало солдат я просто не имею права. У нас и так мало людей, чтобы отправлять их на верную смерть.

Сам по себе приказ отправить солдат на верную погибель генерал Оттенгартена никогда не смущал, но это должно иметь цель. Без цели же это простая трата ресурса, а солдат генерал давно уже считал таким же ресурсом, как коней, порох или орудия. Только восполнялся он несколько сложнее, потому что требовал известной подготовки, чтобы не стать банальным пушечным мясом, не годным ни на что, кроме как гибнуть, прикрывая более опытных солдат. И тратить его без цели было слишком глупо и расточительно, чего курфюрст себе позволить не мог, о чём Оттенгартен ему прямо сейчас более чем прозрачно намекнул.

— Что если устроить фальшивый штурм? — предложил курфюрст. — Ударить для вида, и тут же отвести войска, как только Вейер решит ударить по нам?

— Ян Вейер искушённый воин, — покачал головой Оттенгартен, — и не станет кидаться на наш лагерь после первых признаков штурма. Он подождёт, пока мы втянемся и лишь после этого нанесёт удар. Только тогда у него есть шансы победить нас.

И тут снова появлялась проблема того, что на стены Мариенбурга пришлось бы отправить слишком много солдат. Терять их Оттенгартен не мог себе позволить.

— Тогда стоит продолжить обстрел стен среднего замка из тяжёлых орудий, — заявил курфюрст, — чем больше брешей мы в них наделаем, тем проще будет взять. Пороху и ядер у нас достаточно.

Пока всего и в самом деле было в достатке, вот только армия Вейера отрезала войско курфюрста от Эльблонга. Идти к самому городу, принесшему присягу курфюрсту, Вейер не стал. Этак можно бесконечно брать податливые города, готовые вынести ключи всякому, кто придёт под их стены с достаточно сильным войском. Однако отрезав курфюрста от Эльблонга, Вейер перерезал ему все коммуникации в Поморье, и теперь пополнить запасы армии Иоганна Сигизмунда было попросту негде. Фуражирские команды обоих войск разъезжали по всей округе, часто сталкиваясь друг с другом в жестоких схватках, однако взять в окрестностях Мариенбурга было особо нечего. Потому что прежде, ещё до начала осады, едва ли не всю округу вымели подчистую фуражиры Ежи Костки, воеводы мальборкского, свозившие все припасы и угонявшие скот в замок.

— Долго тут сидеть не можем ни мы, — решительно заявил курфюрст, — ни Вейер. Он вынужден будет атаковать нас рано или поздно.

— Быть может, — ответил ему генерал Оттенгартен, — это самое поздно окажется фатальным для нас, когда войско ослабнет от голода.

— А ведь это отличная мысль, генерал, — прищёлкнул пальцами курфюрст. — Пускай фуражиры распространят новость о том, что в нашей армии царит голод, что солдаты падают от изнеможения, потому что припасов оказалось недостаточно. Тогда Вейер обязательно ударит.

— Это ведь простейшая провокация, — удивился Оттенгартен, — Вейер слишком опытный солдат, чтобы поверить ей.

— Но мы будем и дальше лишь обстреливать средний замок, — ответил ему курфюрст, — не предпринимая никаких штурмов. Это подкрепит распускаемые фуражирами слухи. И в любом случае, генерал, мы ведь ничего не теряем, даже если Вейер не купится на эту провокацию.

* * *

Ян Вейер давно уже не пил вина. Наверное, с тех пор как покинул Пуцк. Не до вина было в этом походе. Армия его пускай и стояла теперь между курфюрстом и Эльбингом, перерезая тем самым ему все коммуникации с занятым без боя городом, натурально дышала на ладан. Положиться староста пуцкий мог только на наёмные полки фон Зальма. Посполитое рушение же как только они прибыли в местность, где взять было толком нечего, тут же начало роптать, несмотря на конфедерацию. Они стояли формально на своей земле, а потому даже силой отбирать провиант и фураж у местных не могли. Да и распискам Вейера никто не верил и не спешил обменивать на них последнее. Ведь после того как тут прошлись фуражиры Ежи Костки, тащившие всё в Мальборк, у окрестных крестьян и вправду осталось последнее. Забери это — и зиму никто не переживёт. Однако войско надо чем-то кормить, поэтому приходилось брать, чаще силой, и в этом люди Вейера ничем не отличались от курфюрстовых, поэтому ненавидели их одинаково. И вилы в спину могли получить и те, и другие.

— Как думаете, — спросил он у фон Зальма, — слухи о голоде в армии курфюрста правда или нас пытаются заманить в ловушку?

— Я считаю, — ответил оберст, — что если мы не атакуем как можно скорее, есть этот голод или же нет, то от нашего войска ничего не останется. Конфедераты готовы сражаться, требуют идти на Эльбинг и покарать предателей. Стоять здесь им уже невмоготу, как они сами говорят. Вы же принимали их депутации буквально два дня назад.

Принимал, конечно, и отлично помнил, как от просьб депутаты посполитого рушения переходили к требованиям. Скоро они, воспользовавшись своим право конфедератов воевать как им вздумается, самочинно двинут к Эльбингу, ведь в тех краях есть чем поживиться. А уж взять у тех, кто принёс присягу курфюрсту, отрекшись от короля польского, это ж самое милое дело.

— Как бы то ни было, — решил Вейер, — вы правы, фон Зальм, нам придётся атаковать. Отправьте людей к конфедератам, сообщите, что завтра мы выступаем к Мальборку, чтобы снять осаду. А после пойдём к Эльбингу, чтобы покарать его за предательство.

Он подумал немного и спросил:

— Ваши люди добрались до Мальборка водой? От них есть хоть какие-то вести?

— Если и добрались, — пожал плечами фон Зальм, — то обратно не вернулись, и мы не знаем, пойдёт ли на вылазку гарнизон одновременно с нашей атакой на тыл курфюрстовой армии.

Ещё и из-за этого медлил с атакой Вейер, понимая, что скоординировав действия с Ежи Косткой, он получит куда большие шансы на успех. Однако никто из тех, кого отправили по Ногату, на берегу которого стоил Мальборк, не вернулся обратно. Быть может, кому-то и посчастливилось пробраться в замок, вот только знать этого Вейер никак не мог. Придётся положиться на военную фортуну и ударить, а там уж как Господь рассудит. Выбора у него не осталось.

Глава 26

Чудо на Висле

Я уже в который раз порадовался, что война семнадцатого столетия была делом крайне небыстрым. Потому хоть я и страшился генеральной баталии с польским войском, которое собралось под Варшавой, но и ждал его, как пылкий любовник свою возлюбленную. Наверное, это было схоже со страхом первых свиданий, когда тебе быть может что-то и перепадёт от девушки кроме поцелуев и хихиканья от того, что ты дал волю рукам в общественном месте. Ты и хочешь этого, и отчаянно боишься ударить лицом в грязь перед любимой девушкой. А разве бывают нелюбимые лет в восемнадцать-девятнадцать? В этом возрасте любишь всех, не замечая недостатков, и до дрожи в коленках боишься опозориться, когда дело дойдёт до койки.

Вот так и я боялся настоящей баталии, в которой придётся наступать на подготовившегося врага. Тем более, что нас разделяла полноводная, несмотря на жаркое лето, Висла. Теперь я оказался в том же положении, что и Сигизмунд под Смоленском, вот только не было у меня такого тотального превосходства в численности войск, да и времени, чтобы осаждать Варшаву полтора года, тоже.

Первым делом, конечно же, мы приступили к устройству большого и, главное, хорошо укреплённого осадного лагеря. Тут уж обслуге и выбранцам пришлось хорошенько помахать лопатами и поработать молотами, насыпая валы, укрепляя их и забивая в землю здоровенные брёвна. Благо леса в окрестностях польской столицы было предостаточно и рабочих рук хватало. Топоры стучали, а пилы визжали с утра до вечера, и осадный лагерь рос как на дрожжах.

Вообще, первым, что мы увидели, было пепелище предместья Варшавы, которое носило название Прага, что удивило меня. Я был уверен, что такое название носит только столица Чехии, поэтому уточнил у князя Радзивилла: правильно ли услышал его.

— Даже корень у них не общий, — покачал он. — Предместью Варшавы дали имя от польского prażyć, то есть жарить, а столице Богемии от prah — порог. Здешнюю Прагу так назвали потому, что вокруг Варшавы леса выжигали под пашню. Богемскую же — из-за порогов на Влтаве, а может от предсказания княжны Либуши, отправившей слуг за человеком, тесавшим порог дома.

Ставить осадный лагерь решили прямо в Праге: левый берег, на котором стоит Варшава достаточно далеко, из пушек стрелять бесполезно, всё равно не попадёшь. Правда и мы лишены были возможности подавить вражескую артиллерию. Ведь наши орудия были хуже тех, что имелись в королевском арсенале. Мост через Вислу, соединявший Прагу с Варшавой, конечно же, был уничтожен, как и остальные переправы через реку, отрезавшую нас от вражеской столицы.

Пока строился осадный лагерь, мы собрались на совет, чтобы решить, как же нам брать Варшаву. Ведь дело предстоит нелёгкое, и как с ним управляться, я пока не слишком хорошо понимал, а потому решил положиться на советы более опытных командующих, таких как князь Януш Радзивилл и гетман Ходкевич.

— Переправы там не навести, — первым делом заявил гетман. — Висла пускай и обмелела, но всё равно слишком глубока, да и на том берегу спать не будут. Расстреляют любых инженеров, что попытаются навести переправу в два счёта.

— Около самой столицы действительно не навести, — согласился князь Януш, — но что если сделать это выше или ниже по течению, где Висла поуже будет.

— Там всё ещё действует Оссолинский, — напомнил ему Ходкевич, — и уж он-то нам покоя не даст.

Конная армия Оссолинского действительно принесла нам очень много неприятностей. Избегая сражений, непрерывно маневрируя, он постоянно кружил неподалёку, не спеша уходить на левый берег Вислы. Понимал, здесь он принесёт нам куда больше вреда, нежели отгородившись от нашего войска водной преградой. С ним воевали Кмитич и Лисовский. Стражник великий литовский взял под командование не только панцирные хоругви и шляхетское ополчение, но и чамбулы липков, которые охотно шли под его руку, зная Лазаря Кмитича как опытного воина, у которого не забалуешь. Да и на богатую добычу под его руководством они надеялись. Лисовский же обходился одним своим полком, действовал самостоятельно, постоянно трепля Оссолинского, словно волк, наскакивающий на более могучего хищника, всякий раз успевая избежать ответного укуса или удара могучей лапой. И всё же, несмотря на все их усилия, конная армия Оссолинского представляла для нас серьёзную угрозу.

— Я считаю, — решил я настоять на стратегии, которую предлагал с самого начала и которая была серьёзно раскритикована и князем Янушем, и гетманом Ходкевичем, — что необходимо придерживаться моего плана. Нам следует выманить королевскую армию в поле, а сделать это, оставаясь на правом берегу Вислы, не выйдет. Мы должны переправиться на левый берег и угрожать столице с земли, не будучи отрезаны от неё водной преградой.

— Вы же помните, как Кмитич с Козигловой порубили на переправе через Буг два полка наёмной пехоты и разогнали три тысячи выбранцов, — привёл набивший уже оскомину аргумент Ходкевич. — У Оссолинского достаточно войск, чтобы проделать почти то же со всем нашим войском. Даже если по вашему совету мы выберем несколько переправ, что помешает ему ударить по нам?

— Тот же Кмитич со всей нашей лёгкой конницей, — напомнил я, — и Лисовский. Но кроме того, надобно продолжать строить здесь, на этом берегу, осадный лагерь со всем возможным шумом. Нагнать побольше людей из лановой пехоты. Немного пушек из самых старых и ненадёжных оставить в нём. Пускай из Варшавы глядят, как мы здесь, в Праге, обустраиваемся всерьёз и надолго, и считают, что мы ждём каких-нибудь подкреплений. Из Литвы ли или от казаков. Ну а мы же ночью покинем осадный стан и скрытно уйдём подальше. К тем переправам, что уже были намечены ниже по течению. Оссолинского задержат Кмитич с Лисовским, дав нам время и возможность переправиться на левый берег. Когда же мы будем там, то отправим к ним гонцов, чтоб и они уходили.

— Опасный манёвр, Михаил Васильич, — покачал головой не до конца убеждённый Ходкевич. — Крайне опасный. Коли сорвётся что, или Оссолинский прознает о том, что мы переправиться решили — быть бою на переправе. И тогда нас Кмитич с Лисовским могут и не спасти.

— Всякая переправа, — поддержал его в который уже раз князь Януш Радзивилл, — суть великая путаница, в которой порой всякий порядок среди войска теряется, даже если её совершают не под огнём с другого берега. Ну а коли ударит на нас Оссолинский со своей конной ратью, тут армия наша может и не сдюжить.

— Но есть ли у нас выбор, панове? — спросил у обоих сразу. — Варшава на том берегу. Палить друг по другу из пушек мы можем очень долго, но без особого результата, Висла тут слишком широка. Рассчитывать всерьёз на помощь Сагайдачного или курфюрста тоже не стоит. Даже если они готовы подойти с подмогой, то слишком заняты сейчас там, где они находятся. А без тяжёлых пушек нам орудия из королевского арсенала на том берегу не подавить. Флота, чтобы организовать десант, у нас тоже нет. Что же делать? Стоять как хан Ахмат на реке Угре, не в силах переправиться, потому что королевское войско мешает? И долго мы так простоим? Обожрём всю округу так, что останется только корой с деревьев питаться, а потом уйдём, как Ягайло с Витовтом из-под Мариенбурга?

Вопросы мои били в самые больные места, и князю с гетманом нечего было ответить на них. Да, они не были согласны со мной, ведь план, предложенный мной, был весьма рискованным, и оправдается ли этот риск — никто не мог сказать. Вот только выбора у нас не осталось. Потому придётся идти на этот сумасшедший риск, ведь лишь он даёт нам хоть какие-то шансы взять Варшаву. К тому же это была возможность выманить короля с армией в поле для генеральной баталии.

* * *

Его величество с тревогой глядел на растущий на месте сожжённой Праги осадный лагерь мятежников. Каждый день король поднимался на одну из башен внешнего обвода городских стен Варшавы, чтобы лично посмотреть на врага через окуляр зрительной трубы. Пушки молчали на обоих берегах Вислы, а потому никакой опасности в таких визитах не было. Враг был слишком далеко, но пугающе близко.

— Они как будто собираются Прагу отстроить, — заметил его величество.

— Осада Варшавы дело серьёзное, — ответил ему всегда сопровождавший короля во время таких вот вылазок на стену Александр Ходкевич, — сходу её взять не выйдет. А этот московский выскочка, — так стали называть князя Скопина с лёгкой руки его величества, — более всего любит воевать от обороны. Это показывают все его битвы, даже под Смоленском он скорее вытеснял нашу армию с поля боя, нежели атаковал. Уверен, это не единственный осадный лагерь, который он возведёт, прежде чем решится приступить к настоящей осаде.

— И как же по вашему, пан гетман, — поинтересовался не слишком-то успокоенный его словами король, — он поведёт осаду? Мост через Вислу мы сожгли вместе с Прагой. Как он станет переправляться на наш берег?

— Думаю, для начала завяжет правильную артиллерийскую дуэль, — начал перечислять Ходкевич, — пушек у него для этого достаточно, и он вполне может обеспечить себе преимущество на конкретном участке нашей обороны. После этого на лодках, к примеру, переправит на наш берег несколько полков наёмной пехоты. Быть может, подкрепит их достаточным числом выбранцов, чтобы было кого подставить под первый наш ответный удар. А создав такой caput pontis,[1] постарается как можно скорее наладить переправу хотя бы и на месте прежнего наплавного моста. Место-то самое удобное. Станет переправлять пушки, чтобы как следует закрепиться на нашей стороне. К сожалению, Варшава стоит на левом берегу, что облегчает московскому выскочке задачу.

Король пожалел, что не встретил мятежников под Прагой, как собирался, а внял совету Ходкевича. Ещё не все подкрепления, на которые можно было рассчитывать, подошли к столице, да и штурмовать город врагу будет куда сложнее, нежели сражаться в поле. Внял ещё и потому, что большая часть кавалерии сейчас находилась на правом берегу, возглавляемая Оссолинским, а пехоты у короля было очень мало, к тому же известную часть её составляли выбранцы. А чего они стоят — его величество видел под Белостоком. Надави мятежники хорошенько, и лановые хоругви посыплются как карточный домик, увлекая за собой и тех, кто ещё мог бы держаться, но всегда готов поддаться общей панике, распространяющейся как лесной пожар.

Можно было соединиться с Оссолинским и дать бой мятежникам, однако его величество предпочёл внять совету Александра Ходкевича, позволив воеводе подляшскому действовать самостоятельно, и теперь королю казалось, что он совершил ошибку. Ходкевич был не только опытным военным, но и интриганом, что не сильно уступит даже епископу Гембицкому, и не хотел, чтобы рядом с королём оказался кто-то вроде Оссолинского — весьма искушённого царедворца. Тот ведь вполне мог бы потягаться с Александром Ходкевичем за булаву великого гетмана коронного, чего самому Ходкевичу бы очень не хотелось. Однако менять своё решение его величество не стал, и поздно, и не пристало это королю.

— Значит, нам остаётся только ждать, — сделал вполне логичный вывод Сигизмунд, — и отбивать атаки мятежников. Упредить их мы никак не можем.

— Тут, ваше величество, — с сожалением произнёс Ходкевич, — против нас сама природа. Мятежники стоят на правом берегу, а он выше, и это создаёт непреодолимую для нас преграду, даже если нам удастся подавить в каком-либо месте артиллерию врага.

Его величество сокрушённо покачал головой. Он бы и хотел что-нибудь этакое выдумать, вот только на подобные штуки горазд был как раз его соперник, незаконно отнявший корону великого княжества Литовского. Сам же Сигизмунд себя великим стратегом не мнил, и мнение своё по военным вопросам никогда профессиональным солдатам, вроде того же Александра Ходкевича, не навязывал.

[1] Плацдарм (лат.)

* * *

Уводить армию из осадного стана решили по частям. Опасно, но ничего не поделаешь. Это стало предметом для новых споров, которые я сумел прекратить лишь напомнив Ходкевичу и Янушу Радзивиллу, что я не просто воевода, но ещё и великий князь литовский, а потому могу им просто приказать. Это не понравилось обоим, всё же своим правителем они меня безоговорочно не готовы были признать, а особенно князь Януш Радзивилл, который и с королём Речи Посполитой себя едва ли не ровней держал. Недаром всю эту сверхбогатую магнатерию, вроде Вишневецких или Радзивиллов, «королятами» называли. На своей земле они и были настоящими правителями. Ведь до Кракова и Варшавы из Збаража, Вишневца, Замостья или Кейдан с Несвижем очень далеко. Настолько, что королевская власть на них распространяется чисто номинально.

Сперва увели кавалерию, которая должна сопровождать обоз с большей частью пушек. Это была наименьшая часть нашей армии. В осадном стане находились лишь гусары с рейтарами да часть пятигорцев. Остальные, включая конное шляхетское ополчение, противоборствовали с Оссолинским, всеми силами отвлекая его от наших перемещений. Когда же от места переправы через Вислу прискакали гонцы с новостью о том, что кавалерия наша вместе с пушками прибыла на место, а инженеры при помощи нескольких рот лановой пехоты уже начали строить широкий наплавной мост, я отдал приказ выступать выбранцам и гайдукам. Именно они, самая многочисленная, правда, не самая боеспособная, к сожалению, часть нашей армии, будут охранять переправу до подхода наёмных полков. Часть из них поможет при постройке наплавного моста, другие же как можно скорее соорудят некое подобие осадного стана для защиты от Оссолинского. Тот может нагрянуть со своим конным войском в любой момент.

И вот когда в осадный лагерь прискакали новые гонцы, принесшие ещё одну благую весть — ночью его покинули наёмные полки. А вместе с ними уехали и мы с Ходкевичем и князем Янушем Радзивиллом. В стане оставили один полк выбранецкой пехоты да пяток пушек, приказав напоследок солдатам палить по Варшаве, чтобы враг не догадался, что главные силы покинули руины Праги и собираются переправиться через Вислу в другом месте. Оставалось надеяться, что выбранцы не разбредутся по домам в первый же вечер после того, как мы покинем осадный лагерь, а продержатся тут хотя бы пару дней, давая нам возможность уйти подальше.

Они были самым слабым звеном всего моего плана. Ведь оставлять в покинутом осадном лагере более боеспособные части вроде наёмников, в которых я мог быть уверен, что они останутся сидеть там до окончания срока договора, я не мог себе позволить. В грядущем сражении нам будет нужен каждый человек, и даже лановой полк оставлять было не слишком разумно. Что уж говорить о наёмниках, пускай бы и об одной роте, которой вполне достало бы, чтоб создавать в осадном стане иллюзию присутствия. Но именно её может не хватить в битве с королём под стенами Варшавы, в чём я себе отдавал полный отчёт. Поэтому решение пришлось принимать вынужденное, а значит далеко не лучшее.

И вот теперь последняя часть нашей армии скорым маршем двигалась к переправе через Вислу. Если верить гонцам, там уже почти всё готово: по наплавному мосту прошли первые рейтары, чтобы разведать обстановку на левом берегу.

— Сама природа в этом походе на нашей стороне, — заявил Ходкевич, пока мы ехали к месту переправы. — Закрепиться на более пологом левом берегу Вислы будет просто, да и жара с сушью стоят такие, что вода в ней сильно упала. Говорят, на левом берегу можно чуть ли не полреки пройти, прежде чем до колена дойдёт. Лёгкие всадники её и без всякого моста форсировать смогут.

В этом я сильно сомневался. Как бы ни упал уровень воды, а дно-то лучше не станет. Наоборот, идя по глубокому илу конь скорее ногу сломать может, нежели если плыть будет по высокой воде. И всё же нам оставалось молиться, чтобы не пошёл дождь, и вода не поднялась, что могло фатально сказаться на наведённой инженерами переправе.

Однако куда сильнее погоды я опасался Оссолинского. Воевода подляшский был слишком опытным солдатом и обмануть его не так-то просто. Попадись ему хоть один дезертир из осадного стана, и он ухватится за шанс ударить по нашей армии на переправе. В том же, что такие дезертиры будут, я был уверен. Выбранцы стойкостью не отличаются и, оказавшись без пригляда, побегут из осадного стана. Тем более что у страха глаза велики, а торчать одному полку в целом стане, который вполне может прийти штурмовать вся королевская армия, очень уж боязно. А значит побегут, вот только как быстро? И как быстро поймает первого из них Оссолинский — этого я не знал и знать не мог. Конечно, я подстраховался, и никто из оставшихся в стане выбранцов и их командиров не знал, где именно будет наведена переправа. Не знали о нём и Кмитич с Лисовским. Пан Александр Юзеф так и вовсе не был в курсе всего плана — гонцам его разрозненные отряды ещё поди отыщи. И всё же Оссолинский не дурак, и узнав о нашем уходе, быстро найдёт место. Удобных переправ через Вислу, неподалёку от Праги, не так уж много.

Я был почти уверен, что Оссолинский ударит, и когда в нашем стане запели тревогу горны и забили барабаны, был почти рад этому.

* * *

Пойманного на дороге бродягу доставили к самому пану воеводе подляшскому по настоянию поручика Кибовского, чьи люди и схватили оборванца. Пан воевода долго глядел с седла на этого несчастного, которому явно досталось плетей, пока он бежал за конными панцирниками. Однако ничего необычного в облике его не заметил.

— И зачем вы решили приволочь ко мне именно этого побродяжку? — с заметной злой иронией в голосе, за которой скрывался подлинный гнев, поинтересовался он у Кибовского.

— Пан воевода, — ответил тот, ничуть не смутившись, — это не просто бродяга, хотя и хлоп, конечно. Поглядите на него, уж больно откормлен хорошо для того, кто по дороге скитается.

Теперь Оссолинский обратил на это внимание, однако довод не убедил его. Мало ли кто из разорившихся зажиточных крестьян в бега подался. Война пришла в богатый мазовецкий край, чьей столицей была Варшава, недавно, однако уже прошлась по его жителями своим стальным плугом, выворачивая людей, будто комья земли и оставляя их на обочине без средств к существованию.

— Но не только в этом дело, — продолжил Кибовский. — Вахмистр, сдерите с хлопа рубаху.

Вахмистр тут же спрыгнул с коня и сорвал с пленника остатки и без того порванной, покрытой кровавым пятнами рубахи.

— Смотрите, пан воевода, — с откровенным торжеством произнёс Кибовский. — Откуда бы на правом плече у простого хлопа такой отметине образоваться?

— Войску продолжать движение, — отдал приказ пахолику Оссолинский. — Кибовский, ты со своими людьми останешься здесь. Этого хлопа надо как следует допросить.

Пан воевода спрыгнул с коня, и поручик последовал его примеру. Разговор с пойманным на дороге бродягой, на чьём правом плече чернел непроходящий синяк от мушкетного приклада, какой образуется только от долгих и частых упражнений в стрельбе, будет долгим.

* * *

Поставить нормальный стан на берегу Вислы не вышло, даже ров вырыть и насыпать из получившейся земли вал не смогли. Слишком мало времени было на подготовку, и слишком много народу каждый день забирали военные инженеры, чтобы наводить и укреплять наплавной мост. Зато уж испанских рогаток наделали столько, что любо-дорого посмотреть, отгородиться от врага можно было сразу двумя линиями. Никто не пройдёт, кроме разве что гусар. Кавалерия наша всё время носилась по округе. Командовавший ею Лонгин Козиглова приказы воспринимал исключительно буквально. И раз ему велено было гонять людей, он и гонял, частыми патрулями и дальними разъездами буквально наводнив все окрестности нашей позиции. На другом берегу уже стояли первые лановые полки, и вот они-то как раз буквально зарывались в землю, обустраивая редуты для перевезённых первыми пушек. Сейчас, на переправе, на нас могли напасть с обеих сторон, и коронное войско из Варшавы, и Оссолинский. Если они каким-то образом скоординируют действия — нам конец. Это понимали все в нашем стане, а потому что ни день на тот берег шли колонной по два лановых полка, чтобы тут же взяться за лом, заступ и лопату и продолжить укреплять наш стан на левом берегу Вислы. Коннице и наёмным полкам предстояло переправиться последними вместе с теми несколькими пушками, что мы оставили на правом берегу.

И всё же, как ни спешили мы, а не успели. На третий день после того, как мы с Ходкевичем и князем Янушем Радзивиллом прибыли к переправе, дальний дозор из рейтар Козигловы перехватил всадника. Тот отказывался говорить с кем-либо кроме меня или гетмана с князем Янушем, однако пароли назвал верные, и его под сильной охраной (мало ли кто он такой и что у него на уме, ведь пароли и выпытать можно) сопроводили к нам.

По виду всадник тот был натуральный лисовчик или казак — жупан, жёлтые сапоги, шапка и сабля в ножнах на поясе. Всё вроде и дорогое, да сильно потёртое, кое-как подшитое, кое-где залатанное.

— Пан полковник Лисовский вашим милостям челом бьёт, — первым делом приветствовал нас всех троих гонец. — Он вас меня до ваших милостей отправил и велел передать, что идёт к переправе всё войско пана старосты подляшского.

— А где же сам пан полковник? — поинтересовался я.

— Они с паном стражником великим литовским, — ответил гонец, — спешат следом за Оссолинским со всей своей силой, а меня и ещё нескольких вперёд отправили разными дорогами. Воевода подляшский их на два дня опережает, так что ударит по вашей позиции прежде, нежели пан полковник с Кмитичем поспеют.

— И как же так вышло, что пан Лисовский с Кмитичем вместе отстали от вражеского войска на целых два дня? — с угрозой в голосе спросил князь Януш Радзивилл.

Чуя, что над его головой тучи собираются, и сейчас придётся платить по всем счетам, лисовчик заговорил быстро, но очи при этом опустил долу, показывая всем видом своим, что раскаивается за общий промах.

— Обвёл панов вокруг пальца Оссолинский, — сказал гонец. — Показывался то в одном, то в другом месте, сумел разделить пана стражника с паном полковником, а сам собрал все силы в кулак и скорым маршем двинул сюда. Покуда Кмитич с Лисовским разбирались, мы едва не сцепились с его липками, но без крови обошлось, да время упущено было. Мне трёх коней дали, двух загнал, да и этот уже спотыкается.

— Что враг хитрее оказался, — развёл руками я, — в том позора для Кмитича с Лисовским нет, как и твоей вины в том, конечно. Ступай, отдыхай, пан, ты своё дело сделал как надо. — Я обернулся к гетману с князем Радзивиллом. — А нам теперь предстоит поработать как следует.

Я намеренно не стал спрашивать сколько у нас времени до прихода Оссолинского, и действовали мы так, словно его конная армия вот прямо сейчас должна показаться на горизонте. Сперва, конечно же, я велел делать засеку, на иное укрепление у нас времени бы не хватило, да и людей отрывать от работы на переправе и на левом берегу не стал. Нам куда важнее уйти на тот берег, сражение же выигрывать не требуется вовсе. На засеке поставили все пушки, что оставались в нашем распоряжении. Там же встали отборные наёмные полки, в основном из немцев и шотландцев. Лановая же пехота уходила на левый берег скорым маршем, заодно и проверяла на прочность переправу.

Кавалерию мы вернули, оставив лишь ближние патрули. Рейтары, конные аркебузиры и тем более гусары для такой службы подходили не слишком хорошо. Да и рисковать ими не хотелось лишний раз. Место открытое, врага можно заметить достаточно рано.

И вот пришло утро, когда один из таких патрулей вернулся с вестью, что войско Оссолинского идёт скорым маршем к переправе.

— Коней не загоняют, — доложил командовавший патрулём рейтарский вахмистр, — но движутся достаточно скоро. Часа через два будут здесь.

— Сперва на боевых коней пересядут, — заметил гетман Ходкевич, — так что можно ещё полчаса накинуть. Не пойдут же они в атаку на конях, которые ехали, возможно, всю ночь.

Я, опираясь на память князя Скопина, даже не думал о таком. К сожалению к началу Смутного времени, даже к концу правления Грозного, наша поместная конница настолько обеднела, что ни о каких запасных конях дети боярские и думать не могли. Разве что воевода, который снаряжал их, расщедрится, да и то лишь для своего двора, не больше. А вот у Оссолинского с конями было всё в полном порядке, отдельно верховые, отдельно боевые. К слову, в литовском войске, тоже недостатка в лошадях не было.

— Разошлите пахоликов по всем патрулям, — велел я. — Всей кавалерии вернуться к переправе, встать под защиту засеки. Коней сменить на боевых.

Гонцы тут же отправились выполнять приказ, и, надо сказать, вовремя. Потому что солнце и близко не подобралось к полудню, когда в окулярах наших зрительных труб показались первые фигурки всадников.

Мы были готовы встретить их. Пушки заряжены, наёмные мушкетеры и пикинеры на местах. Кавалерию отвели подальше, чтобы использовать в нужный момент. К сожалению, наши рейтары и даже конные аркебузиры, ставшие большим сюрпризом для врага при Гродно, не могли на равных потягаться с польскими всадниками. Да и гусары Оссолинского, хотя среди них было немало литовских, приведённых Петром Пацем, превосходили наших. Поэтому конницу я берёг, если нам удастся выдержать первый натиск врага, и отойти по переправе на левый берег, то её возможно и вовсе не придётся пускать в дело. Чего бы мне хотелось, честно говоря, больше всего.

* * *

Воевода подляшский оглядывал позиции мятежников в зрительную трубу, покуда войско его меняло коней и строилось для атаки.

— Крепко они там встали, — заметил он, передавая её пахолику. — Нам придётся постараться, чтобы сбить их с позиции.

— Не так крепко, как умеет их командир, — ответил ему молодой гусарский ротмистр Станислав Потоцкий, прозванный Ревера. Именно его Пётр Пац рекомендовал воеводе подляшскому на должность командира гусарии. — Обыкновенно он окружает свой лагерь не рогатками и засеками, но строит малые крепостцы, которые могут сдержать даже натиск гусар.

— Думаете, заманивает нас? — поинтересовался у него Оссолинский. Региментарий в московском походе короля Сигизмунда участия не принимал, и потому прислушивался к словам Потоцкого, несмотря на молодость ротмистра.

— Re vera, нет, — уверенно ответил он. — Московский князь вовсе бы боя не хотел нам давать. Ему ведь с нами драться не с руки, он уйти на тот берег хочет спокойно, чтобы там уже сразиться с его величеством. Потому все силы свои бросил на строительство наплавного моста, чтобы уводить на левый берег как можно больше людей. Быть может, даже кавалерия уже на той стороне Вислы.

— Значит, нам нужно бить изо всех сил, — кивнул Оссолинский, — и постараться разгромить войска мятежников на этом берегу. Вам, пан Потоцкий, открывать этот бой. Ведите гусар в атаку. Остальные хоругви поддержат.

— Re vera, — с усмешкой ответил ему молодой Потоцкий и направил коня к строящимся для атаки гусарским хоругвям.

Где-то там, на берегу Вислы, сейчас, наверное, глядит на них молодой московитский князь, с которым Потоцкий проделал долгий путь от Москвы почти до Вильно. Не внял, ставший ему почти другом, князь Скопин доброму совету, поехал-таки к старому лису Сапеге, и вот что из этого вышло. Порой Станиславу Потоцкому становилось страшно от того, что он стал свидетелем того как творится история, что мог он повлиять на неё, однако не знал тогда, чем обернётся для всей Речи Посполитой визит мостовского князя в гости к великому канцлеру литовскому.

И вот теперь Станислав Потоцкий поведёт за собой гусар, чтобы ударить по позициям московского князя на Висле. А ведь года не прошло с тех пор, как молодой ротмистр точно также готовился ехать на бой против войска князя Скопина под стенами Москвы, куда привёл армию его величество. Привёл, как выяснилось, на погибель. И вот теперь тот же самый Скопин-Шуйский, надевший корону великого князя Литовского, уже стучится в ворота Варшавы, а его величество сам нуждается в помощи и пишет воззвания, рассылая их во все концы полыхающей с трёх сторон Речи Посполитой.

Ничего не стал говорить своим гусарам Потоцкий, никакой речи не произнёс перед ними. Просто встал в один строй и принял у пахолика копьё. Взмахнул им, отдавая приказ наступать, и покатился на позицию мятежников неудержимый вал гусарии. На флангах его поддержали панцирники, которых было куда больше, но для таранного удара они не годились. А сейчас нужен был именно знаменитый таранный удар, что сметёт, растопчет, загонит в Вислу всё мятежное войско. И удар этот нанесут гусары!

* * *

Красота и страх. Вот два слова, что приходят на ум первым делом, когда видишь атаку польских крылатых гусар. Верхом на здоровенных аргамаках, закованные в сталь, с длинными копьями и крыльями за спиной. Они скакали плотным строем, колено к колену, чтобы нанести страшный таранный удар. И когда видишь, как они скачут на тебя, невольно веришь рассказам о том, как целые хоругви разбегались от одного их вида, прежде чем гусары добирались до них. Ни засеки, ни тем более испанские рогатки не казались теперь достаточным препятствием для этой страшной и безумно красивой кавалерийской атаки.

— Пушки готовы, — доложил мне командовавший артиллерией пруссак по фамилии Подбельский, который, как будто намерено, чтобы его не приняли за поляка, говорил исключительно по-немецки, — можно открывать огонь.

— Сосредоточить огонь на гусарах, — велел я, и капитан вернулся к своим пушкам.

Его как будто задевало, что я лично командую всем, ведь он считал, что уж в непростом артиллерийском деле он разбирается получше моего. Откуда ему было знать, что несмотря на насквозь мирную профессию, я заканчивал в прошлой жизни своей вуз, на военной кафедре которого готовили артиллеристов. Кое-какие знания с тех пор в голове остались, и я удивлял ими ещё Валуева с Паулиновым. Как они там, в Русском царстве? Кому служат? Да и живы ли вообще…

От невесёлых мыслей о Родине меня отвлекли первые залпы наших пушек. Ядра врезались в плотный строй гусар, калеча в основном коней. Всадники вылетали из сёдел, катились по земле, ломая крылья, теряя перья. Бесславно гибли соколы Речи Посполитой! Но остановить их напор наши пушки не могли. Не преградили им путь и слитные залпы шотландских и немецких мушкетёров, к которым присоединились те лановые хоругви, что не успели уйти за Вислу. В мгновение ока самый воздух над их позициями скрылся в громадном клубе порохового дыма. Внутри него, наверное, даже дышать было невозможно. Он разъедал глаза. Однако опытные мушкетёры без команды перезаряжали оружие и ждали приказа, чтобы дать новый слитный залп. В отличие от них, выбранцы палили кто во что горазд, добавляя скорее неразберихи, нежели нанося хоть какой-то урон. Опытные, обстрелянные, прошедшие Белостокскую битву хоругви уже ушли за Вислу, чтобы при необходимости там принять бой с коронной армией, если его величество выйдет из Варшавы. Но здесь и сейчас не выбранцы будут решать исход боя, но бывалые ветераны наёмных полков. Им придётся кровью отработать каждый потраченный на них дукат, потому что гусары жалости к врагу не ведают и наёмников брать в плен уж точно не станут. Как и скачущие на флангах панцирные казаки.

С жутким, чудовищным треском гусары первыми врезаются в наши оборонительные линии. Мне отчаянно хочется быть там, на поле боя, а не глядеть на него с относительно безопасного расстояния. Но покуда не дойдёт до конницы, которую я возглавлю несмотря на все протесты гетмана Ходкевича и князя Януша Радзивилла, мне придётся стоять и следить за обстановкой, чтобы не пропустить время для решающей контратаки. У нас слишком мало кавалерии, и она слишком уж уступает вражеской, поэтому упусти я этот шанс, и мы обречены. Прижмут к воде и перебьют всех до одного. Уж в этом-то я был уверен.

Что за рубка там шла у рогаток и на засеке, я почти не видел. Всё скрыли плотные облака порохового дыма. Из них то и дело выезжали отряды гусар и панцирных казаков, чтобы отойти, перестроиться и атаковать снова. А потом снова и снова, и снова. И ещё раз. Они кидались в этот ад, откуда в них летели мушкетные пули и картечь с ядрами из пушечных жерл. Кидались без страха, как будто не думали о смерти вовсе. Отважные до безумия, в этом им не откажешь.

Пикинеры прикрывали мушкетёров и гибли, когда длинные пики их ломались под натиском гусар. Начиналась рубка прямо в плотных рядах, на головы пехотинцам обрушивались длинные концежи, каждый удар которых нёс смерть или тяжкую рану. Иногда гусарам или панцирникам удавалось настигнуть не успевших вовремя отступить мушкетёров, и тогда начиналась форменная резня. Немцы и шотландцы стойко отбивались мушкетами и шпагами, но противостоять натиску гусар и панцирных казаков просто не могли. К местам прорыва спешно кидали конных аркебузиров и рейтар, начиналась рубка на равных, ведь лишённые разгона и натиска, что гусары, что панцирники долгого боя не принимали, предпочитая отступить и обрушиться снова.

Я всё ещё бездействовал, лишь выслушивал доклады, как в Гродненской битве, да распределял подкрепления из резервов, которых у нас было катастрофически мало. С того берега я никого забирать не хотел.

— Выбранцы дрогнули, — доложил мне примчавшийся от Тодора Михеева гонец. — Ещё один, много — два натиска, и побегут. Пан региментарий говорит, что остановить их уже не сумеет.

— Передай ему приказ отводить хоругви с засеки к воде, — приказал я. — Аламар, — обернулся я к фельдкапитану ландскнехтов, возглавлявшему последний наш резерв из наёмников, — займёте место выбранцов. Держитесь столько, сколько сможете.

Я приблизил к себе этого невысокого фельдкапитана, чувствуя в нём силу и решительность, которую нелегко заметить за неказистой внешностью. Однако людей он на битву водил, и те его уважали и подчинялись ему, так что я был уверен: он сейчас выполнит мой приказ и ландскнехты под его водительством будут стоять насмерть и простоят столько, сколько смогут. Хотя обыкновенно такая стойкость им не свойственна.

В очередной раз я пожалел о том, что не заготовили мы вовремя достаточно «чеснока» для отражения кавалерийской атаки. Все запасы рогулек, что были в войске, сейчас на том берегу Вислы, по большей части разбросанные перед позициями занятыми выбранцами. Я решил, что там они нужнее будут, но вышло иначе, и сейчас нам дорого придётся заплатить за эту, вроде бы небольшую, ошибку. Как бы она ни стала для нас фатальной.

Солнце поднялось к зениту и начало жарить так, что пот катился с меня градом. Особенно неприятно было, когда он промочил усы. И ведь не сбреешь, я слишком хорошо помнил разговор с Сапегой, после которого их отрастил. Я отчаянно потел в своём тяжёлом гусарском доспехе, сработанном уже после того как сейм утвердил-таки меня великим князем литовским. Лишь шлем снял, передал пахолику. Рядом точно также потели гетман Ходкевич и князь Януш Радзивилл, оба в доспехах. Хотя вряд ли хоть один из них пойдёт сегодня в атаку. Годы не те.

— Это бой на истощение, — заявил Ходкевич. — Оссолинский станет кидать свою кавалерию в атаки, покуда наша пехота не посыпется.

— С чего вы взяли, пан гетман, — поинтересовался я, — что она обязательно посыпется?

— Выбранцы уже отходят, — начал перечислять Ходкевич, — пеших резервов у нас просто не осталось. Только если с другого берега тащить. Засека ещё держится, однако испанские рогатки почти всюду уже растащили, и теперь пехоту прикрывают только пики. Люди гибнут, но видят, что враг снова и снова атакует их. От этого всякое сердце дрогнет, даже у испытанных ландскнехтов и шотландцев, которые славны своей непревзойдённой стойкостью. Вечно отбивать атаки конницы они не смогут.

— А вы не забыли, пан гетман, — ответил на это я, — что и панцирные казаки, и гусары — тоже люди. Под Клушином Жолкевский множество раз кидал кавалерию в атаку, но ничего не добился. Даже фланговым манёвром, которого Оссолинский себе позволить не может, он не сумел превзойти обороняющихся.

— Говорят, вы в той схватке зарубили самого Мартина Казановского, — напомнил мне князь Януш Радзивилл, — а он не последней саблей был на Речи Посполитой.

— Я не знал, с кем сражаюсь, — пожал плечами я. — Он был точно такой же враг, как и другие, хотя сразить его было, конечно, совсем непросто.

— Выдающаяся скромность, — усмехнулся князь Януш, — украшает воителя.

Пока разговаривали, враг отступил по всей линии, видимо, Оссолинский решил привести в порядок хоругви и дать передохнуть коням перед новым натиском.

* * *

Вернувшись в тыл, Станислав Потоцкий едва в седле держался, да и двужильный аргамак его уже спотыкаться начал, когда он понукал его шпорами, кидая в очередную атаку на шотландских пикинеров. Но прозвучал сигнал к общему отступлению, и гусары поспешили к знамени региментария, чтобы выслушать приказы.

Передав поводья пахолику, Потоцкий забрался в седло скаковой лошади и отправился к ставке Оссолинского. Около того уже собрались все командиры гусарских и панцирных хоругвей. Многих не хватало: кто убит, кто ранен так тяжко, что сражаться более сил не имеет. Их заменяли товарищи, принявшие командование вместо выбывших.

— Ещё один удар, панове, — обратился к ним Оссолинский. — Враг сломлен духом и не выдержит нового натиска.

— Потери велики, — возразил ему Станислав Потоцкий. — Да, мы нанесли противнику урон, пан воевода, урон серьёзный, причём лучшим их полкам, немецким и шотландским наёмникам. Но мятежники приведут в порядок укрепления. И пушки, поди, уже заряжают.

— И что же вы предлагаете, пан ротмистр? — Оссолинский подчеркнул тоном чин пана Станислава, не соответствующий занимаемому им положению в войске. — Отступить сейчас, когда мы в шаге от победы? Одна атака, — повторил окрылённый успехом Оссолинский, — один решительный натиск и мятежники побегут! Вы прижмёте их к Висле и перерубите всех до последнего.

— Пан региментарий, — с уважением, но и с нажимом ответил ему Потоцкий, — я сражался с московским князем, который сейчас всем войском мятежников командует. И после говорил с ним. Это человек умный, пускай и враг он Речи Посполитой, однако ни разу ещё не было, чтобы он callidus[1] какую в решительный момент боя не применил. Он ведь ещё кавалерию в бой не пускал ни разу.

— Быть может, она уже на том берегу, — отмахнулся Оссолинский, — а здесь только пара десятков рейтар осталась для разъездов.

— Это не так, — решился возразить ему Кибовский, приехавший вместе с Потоцким. — Мы дважды прорывали порядки выбранцов и дважды нас выбивали рейтары и конные аркебузиры. Их у врага явно не пара десятков, но куда больше.

— Вот он и бережёт их, — настаивал Оссолинский, — а нам надобно пехоту его сокрушить, когда же это дело будет сделано, можно и отойти.

— Пан региментарий, — решился возразить его Оскерко, командовавший панцирными хоругвями дубенских конфедератов, присоединившихся к армии Оссолинского, — у нас ведь на хвосте висят Кмитич с Лисовским. Они могут прийти на помощь мятежникам в любой момент.

— Мы обвели их вокруг пальца, — отмахнулся Оссолинский, уверенность которого не могли поколебать никакие, даже самые разумные аргументы. — Панове, приводите хоругви в порядок и возвращайтесь туда. — Он указал на поле боя. — Добудьте мне сегодня победу, и вы прославите свои имена в веках!

Потоцкий только головой покачал. Не о том думает воевода подляшский: взял в нём верх над военным царедворец, и уже видит он fructus[2] победы, которую ещё надо добыть. Добыть кровью и кровью немалой. Но о цене сейчас пан Оссолинский точно не думал. Быть может, грезилась ему уже в мечтаниях булава великого гетмана коронного. Мечталось ему обскакать выскочку Александра Ходкевича, успевшего вовремя занять место у королевского престола, за это готов был уплатить немалую цену.

[1] Хитрость (лат.)

[2] Плоды (лат.)

* * *

Казалось, ничего не изменилось с первой атаки гусар и панцирников на наши позиции. Однако стоило всадникам приблизиться, как разница стала видна очень хорошо. Поломанные крылья, побитые доспехи, почти все без шкур и плащей, которыми славится гусария. Пики только у первого ряда, да и то не у всех, остальные с концежами и тяжёлыми длинными палашами, вроде моего клушинского трофея, что висит сейчас на поясе. Зенбулатов перед боем порывался подать мне дядюшкин подарок, но я в очередной раз отказался. В сражении я больше полагался на простое оружие.

Снова загремели пушки, Подбельский уже без команды открыл огонь, снова сосредоточившись на гусарии. Ядра выбивали всадников из сёдел, калечили коней, однако как и в прошлый раз остановить атаку не смогли. Как не остановили и слитные залпы мушкетёров. Гусары не ударили по засеке, обтекли её, оставив разбираться с укреплением панцирным казакам, а с треском и грохотом врезались в наёмных пикинеров. Немцы и шотландцы стояли насмерть, прикрывая мушкетёров. Пики ломались, люди гибли, но на место убитого всегда вставал товарищ, закрывая прореху в строю. Испанских рогаток почти не осталось, и гусары врубались в построения пикинеров, орудуя копьями (у кого они остались) и концежами. Казалось, вот сейчас, ещё немного и пехота побежит, даже стойкая, непоколебимая немецкая, но каким-то чудом наёмники держались. Понимали, бежать некуда — за спинами река. Нарушишь строй, побежишь, и ты покойник, догонят, затопчут, порубят без пощады.

— Они не могут вечно стоять под натиском гусар, — покачал головой Ходкевич, поражаясь выдержке наёмников. — Я бил шведскую пехоту под Кирхгольмом, там тоже были крепкие солдаты, но таких вижу впервые.

— Не всегда надо смотреть в военной науке на запад, пан гетман, — ответил ему я. — На востоке достаточно опытных стратегов, которые не уступают лучшим умам античности. Один из них сказал, что если поставить солдат там, где у них будет лишь один выбор сражаться или умереть, они станут драться до последнего. Он называл это смертной землёй или как-то так.

Конечно же, я знал это высказывание вовсе не по книгам. Китайских авторов не было в обширной дядюшкиной библиотеке, да и не уверен, что Сун Цзы вообще перевели с китайского в эти времена. Но не рассказывать же князю с гетманом о том, что услышал эти слова в эпиграфе к песне шведской рок-группы.

— С выбранцами бы не сработало, — заметил князь Януш. — Эти склонны терять голову и бежать, даже если альтернативой сражению будет верная смерть.

— Тодор собирает гайдуков и выбранцов, — возразил я, — и говорит, что вернёт их в строй.

Словно подтверждая мои слова, лановая пехота выдвинулась обратно на позиции. С ними шли и гайдуки со своими длинными пищалями, которыми командовал совершенно татарского вида офицер, больше напоминающего липка, чем гайдука. Однако командиром он по словам Тодора был толковым, и гайдуки его уважали. Теперь их тактика огня вразнобой пригождалась больше слитных залпов, которыми палили наёмные мушкетёры. Выскакивая небольшими отрядами человек по пять-шесть, гайдуки с выбранцами обстреливали фланги атакующей кавалерии и тут же укрывались за строем пикинеров, чтобы как только враг вынужден будет отвлечься, выскочить снова или дать дорогу товарищам с уже заряженными пищалями. Убивать почти никого не убивали, даже поранили вряд ли кого, однако сумятицу вносили, и того достаточно.

Мы почти не разговаривали с гетманом и князем Янушем, не о чем было. Все глядели на поле боя, ожидая того самого момента, когда можно будет ударить нашей кавалерии. Если вывести ее слишком рано, сыграет преимущество польской кавалерии, особенно гусар. Мы просто не сможем переломить бой. Если же опоздать, то останется только принимать смерть вместе с пехотой. Прижатые к воде наши рейтары с конными аркебузирами станут такой же легкой добычей, как и немцы, шотландцы и выбранцы с гайдуками.

Я жестом подозвал пахолика, и тот быстро подъехал ко мне.

— Отправляйся к Козиглове, — велел я ему я, — пускай готовит к атаке рейтар и конных аркебузиров.

Как только тот умчался передавать приказ, я обернулся к Зенбулатову.

— Шлем и копьё, — сказал я лишь два слова, но гетман с князем тут же напряглись, оба решали кому первому начать меня отговаривать. Однако я остановил их, вскинув руку. — Всё решено, панове, я поведу в атаку гусар, как и должно князю.

— Но король Жигимонт сам в атаку не ходит, — привёл показавшийся ему, наверное, убойным аргумент, гетман Ходкевич.

— А я всякий раз вожу конницу сам, — ответил на это я, — и всякий раз бью его.

Исключением стала, пожалуй, только Белостокская битва, но в тот раз гусар я держал в резерве до самого конца, и они так в атаку и не пошли. Поэтому и мне не представилась возможность лично повести их.

Надев с помощью Зенбулатова шлем и приняв у него непривычное мне длинное гусарское копьё с княжеским прапорцем, я проехал к позиции гусар и встал рядом с их командиром. Молодой Ян Ежи Радзивилл, старший сын князя Сиротки, давно уже получил чин ротмистра и командовал всей нашей невеликой гусарией. Даже сейчас, несмотря на потери, гусар у Оссолинского было побольше чем у нас. Вот только наши сидели на свежих конях и не прошли через несколько часов тяжелейшей, изнурительной рубки с наёмной пехотой.

— Там, — указал я копьём на поле боя, где польская кавалерия продолжала отчаянно наскакивать на нашу пехоту, — дерутся польские крылатые гусары. Они считают себя потомками сарматов, лучшей в мире конницей. Но сейчас они ослабли, вымотаны долгим сражением. Они слишком горды, чтобы отступить, так заставим же их заплатить за гордыню. Вперёд, гусария! Шагом.

И несколько сотен всадников с длинными пиками тронули коней с места. За нами поспешали рейтары, фланги занимали конные аркебузиры, а рядом с гусарами скакали с полсотни пятигорцев, из тех, кто остался с нами, а не был отправлен с Кмитичем для противостояния конной армии Оссолинского. Пускай и лёгкая гусария, но тоже подспорье, с копьями они умеют управляться умеют отлично.

Польские всадники дисциплинировано, по команде рожков и труб подались назад, чтобы всей силой снова набрать разгон и ударить. Быть может, это и стало бы последней соломинкой, переломившей спину верблюда. Слишком измотаны были наёмники, да и выбранцы с гайдуками, несмотря на невеликие потери, как будто сердце потеряли. Сколько ни палили они по гусарам и панцирным казакам, почти никто не валился с седла, словно все они были заговорённые. Когда же нет никакого результата твоей стрельбы, наверное, во сто крат сильнее хочется бросить пищаль и бежать куда глаза глядят, раз враг так силён и, почитай, неуязвим для твоих пуль.

Но прежде чем это произошло, ударила наша кавалерия. Проскочив мимо вставших как можно теснее пикинеров и уступивших нам дорогу мушкетёров с гайдуками и выбранцами, мы обрушились на не успевшего толком развернуться и построиться для новой атаки врага.

Я снова нёсся в общей массе тяжёлой конницы, как под Гродно, ощущая себя частью чего-то большого и неимоверно массивного. Мы врезались в польских гусар единой массой, но не разметали их, конечно. Лишь преломили копья, выбив из сёдел многих, а после в дело пошли концежи и палаши. Я рубился отчаянно, не глядя по сторонам, как при Клушине или под Москвой. Сейчас мне важнее всего было нанести удар быстрее врага, разрубить чьё-то перекошенное ненавистью лицо, рубануть сверху, стараясь попасть рядом с наплечником, чтобы клинок вошёл туда, где он крепится к кирасе, просто ударить посильнее, чтобы враг отшатнулся и я смог бы врезать ему снова, добить, прикончить, и тут же сцепиться со следующим. И так снова, снова и снова. Круговерть лиц, рук, концежей и конских морд. Вот что такое сражение. И нет из него выхода: либо победить, либо погибнуть.

Когда польские гусары, а вслед за ними и панцирные казаки дрогнули, я конечно же не заметил. Просто сражаться стало проще, врагов стало меньше, а после они и вовсе пропали. Только тогда я смог оглядеться, и понял, что гусары отступают. Видимо, первыми не выдержали панцирные казаки, им пришлось противостоять рейтарам и конным аркебузирам, которые обстреливали их с флангов, не вступая в рукопашную схватку. Козиглова, что бы про него ни говорили, как бы ни смеялись, командир был толковый и приказы умел выполнять. Поняв, что им грозит окружение, подались назад и гусары, отступая под нашим натиском вполне организованно. На флангах панцирные казаки уже кое-где побежали, окончательно сломав боевые порядки, и давая рейтарам возможность преследовать их и рубить палашами по спинам. Кони-то у нас посвежее будут, так что уйти удавалось немногим.

И тут случилось то, что после назовут чудом на Висле, конечно же, имея в виду всё наше сражение, однако в тот момент чудом показалось именно это. Из леса, откуда утром в туманной дымке выезжали конные хоругви Оссолинского, показались новые всадники. Они сходу, без порядка, обрушились на отступающих гусар и бегущих панцирников.

Я опустил палаш, копьё сломалось в первые же мгновения конной сшибки. Можно возвращаться к гетману с князем. Битва окончена.

Глава 27

Подкрепления

Я готов был в обе щеки расцеловать Кмитича и Лисовского, хотя последнего и должен бы ненавидеть, да и ненавидел всей душой. Слишком много горя принёс этот человек моей Родине. Однако сегодня эти двое буквально изменили весь ход войны. Варшава была обречена, что я и заявил на первом же военном совете, состоявшемся на левом берегу Вислы.

— Я даже не рассчитывал на такой успех, — говорил я, — какой принесла нам битва на Висле. Благодаря стражнику великому литовскому и полковнику Лисовскому нам удалось не просто разбить, но разгромить, рассеять по округе всё войско Оссолинского. А ведь это едва ли не половина всей кавалерии Жигимонта.

— Жаль самого воеводу подляшского взять в плен не удалось, — покачал головой Лисовский.

Конечно полковник невелика птица, чтобы на военных советах присутствовать, но сегодня особый день, и не пригласить его я не мог. Хотя и старался не смотреть особо в его сторону.

— Хороший выкуп можно было бы за него взять, — усмехнулся Кмитич, — но уж не свезло, так не свезло. И так добычи твои лисовчики взяли богато, столько и липки к рукам не прибрали.

Между татарами и лисовчиками после боя даже короткие схватки за пленников и добро вспыхивали. Их гасили рейтары Козигловы, неизменно оказывавшиеся рядом с буянами, чтобы угомонить всех разом. При этом добро как-то само собой оказывалось у рейтар, спорить с которыми не желали ни липки, ни лисовчики.

Кмитич с Лисовским шли спасать наше войско, торопились к переправе, взяв с собой в войско столько коней, что на каждого всадника по три приходилось. Забирали у богатых, давно не ведавших войны мазовчан рабочих лошадок, каких не жалко и загнать. Боевых и верховых коней жалели: гнали без груза и даже без сёдел, как табун. Мчались как ветер, без отдыха, загоняя крестьянских лошадок, и лишь после того, как те падали, пересаживаясь на верховых. Боевых же берегли до последнего. Лишь перед самой атакой накинули на них сёдла и ударили. Сходу, без порядка, думая, что спасают, на деле же оказалось, именно они превратили победу в полный разгром. Опрокинули и порубали уже бегущих, сломавших боевые порядки панцирников, врезались с тылу в отступающих гусар так, что те внезапно оказались в окружении. Рубились, правда, до последнего, жестоко, не желая сдаваться в плен. Кое-кто даже прорвался: всё же лисовчики, липки и даже пятигорцы были кавалерией лёгкой. Гусары прорубались через них, нанося страшные раны своими длинными концежами, и пускали спотыкающихся коней вскачь, пытаясь уйти подальше. Многих потом приводили на арканах те же липки: далеко на таких уставших конях не уедешь. Однако кое-кому всё же удавалось спастись.

И тем не менее можно было с уверенностью сказать, что конное войско Оссолинского перестало существовать. Конечно какая-то часть его придёт в Варшаву, неся королю чёрную весть. Однако много кто решит, что войны с него хватит и отъедет обратно в своё поместье или застянок, прикинув что дело королевское проиграно, и драться за него больше не стоит.

— Теперь нам нужно как можно скорее идти к Варшаве, — продолжил я, — и ставить под её стенами осадный стан.

— Жигимонт знает, — напомнил мне Ходкевич, — что у нас нет тяжёлых пушек для осады столицы. С нашим арсеналом мы провозимся слишком долго, а кидать на штурм стен выбранцов — затея гиблая. Ещё Баторий, когда Псков осаждал, показал это. Не слишком они хороши при штурме стен.

Пскова Стефан Баторий так и не взял, пришлось ему тогда убираться подобру-поздорову, несмотря на заявление о победе над Русским царством. И мы сейчас окажемся в том же положении, что и он. Торчать под стенами Варшавы без тяжёлых пушек и надежд на их прибытие откуда-либо — попросту глупо. Мазовия, конечно, край богатый, но наша армия объест его слишком быстро, да и потери в осаде, даже без стычек с гарнизоном, будут расти каждый день. Как и дезертирство, особенно среди выбранцов. Мы можем попробовать простоять здесь столько же, сколько Жигимонт стоял под Смоленском, вот только что-то мне подсказывало, это далеко не лучшая идея. В конце концов, у нас в тылу может образоваться конфедерация, а то и не одна. И вот тогда-то нам придётся очень туго.

— У нас достаточно инженеров, — ответил я, — чтобы минную войну развернуть. Будем подводить петарды к воротам. Современная война возможна и без пушек. Тем более, что укрепления Варшавы старые и на методы войны новой никак не рассчитаны.

— Прольётся много крови, — покачал головой князь Януш Радзивилл, — прежде чем мы прорвёмся в Варшаву. Да и времени уйдёт на все эти штурмы очень много. Пока мы будем осаждать столицу, к ней вполне могут подойти подкрепления.

— А без конницы Оссолинского, — добавил гетман Ходкевич, — потерянной на Висле, Жигимонт не рискнёт выйти в поле.

— У нас нет выбора, — пожал плечами я, — кроме как окружить Варшаву настоящим кольцом осадных лагерей и предпринимать штурмы, прощупывая оборону. Рано или поздно она поддастся.

Я верил в то, что Варшаву можно взять и без осадных орудий. Она не слишком велика, столицей стала недавно, и домов в ней, как мне сообщили, насчитывалось около трёх сотен. Далеко ей до Москвы и Вильно. Долго оборонять не самый большой город с откровенно устаревшими, средневековыми ещё стенами, лишь дополненными шанцами и валами и редутами с пушками, невозможно. Сильной стороной поляков всегда была кавалерия, а при обороне крепостей от неё толку мало, нужна толковая пехота. Однако за валами и рвами даже выбранцы чувствуют себя достаточно уверенно, чтобы сражаться, а не разбегаться после первого же серьёзного натиска. У нас же как раз в пехоте существенное преимущество, и пускай на штурм первыми придётся кидать наёмников, а уж следом за ними самых обстрелянных выбранцов с гайдуками, всё же я считал, что пускай и дорогой ценой, но Варшаву мы возьмём.

— Перво-наперво нужно запасти как можно больше пороху и ядер, — принялся приказывать я. — Будем вести обстрел Варшавы день и ночь, чтобы в городе никто ни спать ни есть нормально не мог. Калёных ядер как можно больше кидать. Вонючих тоже. Эпидемия живо заставит Жигимонта или на переговоры пойти, или выйти в поле для битвы. Разделить войско на две дивизии. Первая сидит в закопях и готовит минную войну, если получится взорвать галерею, считайте, Варшава в наших руках. Вторую отвести на десять вёрст от городских стен, чтобы видно оттуда не было, насыпать вал и заставить отрабатывать штурм, чтобы всякий солдат при штурме настоящем знал свой манёвр и действовал не задумываясь. Осадную дивизию надо сформировать в основном из наёмников и необстрелянных выбранцов. Пускай сидят в безопасности и воюют потихоньку, да опыта набираются. В штурмовую набрать прошедших Гродно, Белосток и Вислу, дать им два полка шотландских мушкетёров, в которых потери поменьше. Изводить их тренировками денно и нощно, чтобы через две недели были готовы идти на штурм.

— Кого вы поставите во главе этих дивизий? — поинтересовался Ходкевич.

— Вы, пан гетман, — ответил ему я, — возглавите штурмовую, потому что это наиболее вашим талантам соответствует. Князь Януш же останется под стенами, и мы вместе с ним будем руководить осадой.

После этого совета, который не сильно-то затянулся: обсуждать было особо нечего, войско двинулось маршем к Варшаве. Теперь уже не спешили особо, давая недавно прошедшим огонь жестокого сражения людям отдыху побольше. Тем более, что под стенами Варшавы он им будет только сниться. Уж там-то работы хватит на всех.

* * *

Когда до Варшавы дошли чёрные вести о страшном поражении Оссолинского, его величество, хотя и человек он был ещё довольно молодой, страшно расхворался. Так сильно он болел после того, как узнал о мятеже вероломного герцога Седерманландского, захватившего шведский престол. Даже после побега из-под стен Москвы не было его величеству так худо, как теперь. Несколько дней пролежал он пластом, и к нему врачи допускали лишь епископа Гембицкого да молодую королеву Констанцию Габсбуржанку. Всякий раз, когда королевский секретарь выходил его покоев, толпа придворных тут же набрасывалась на него словно свора псов, забыв о епископском сане Гембицкого, и вопрос у всех на устах был только один: будет ли его величество жить или стоит уже готовиться к новому сейму? Ответ на него у епископа неизменно был один и тот же:

— Состояние его величества тяжёлое, но стабильное. — Гембицкий, опытный политик и интриган ни разу ни единого слова ни даже интонации не изменил, чтобы не давать многочисленным придворным повода к размышлениям. — Однако с Божьей помощью и вашими молитвами, вельможное панство, — он так обращался ко всем, потому что среди придворных было немало и дам, сопровождавших своих супругов, — его величество поправится и снова примет бразды правления Речью Посполитой.

Наверное, подойди в те дни армия мятежников к стенам Варшавы и предприми штурм, так столица бы пала к ногам самозванного великого князя литовского, настолько страшная сумятица творилась тогда головах у всех. Однако тот не спешил, давая войску отдых перед осадой. И прежде чем он подступил к столице, начав разбивать по своему обыкновению осадные лагеря, превращая их в настоящие крепостцы, его величеству и в самом деле стало лучше. Когда это произошло, Сигизмунд, узнав эту новость, как будто нашёл в себе какие-то прежде неведомые силы и на следующий день уже встал с койки. А неделю спустя, пускай и опираясь на руку крепкого пажа, всегда готового подхватить его величество, если у того ноги откажут, уже взбирался по винтовой лестнице на башню, чтобы своими глазами через линзы зрительной трубы поглядеть на врага.

— Московский князь снова обвёл нас вокруг пальца, — недовольно ворчал Сигизмунд, глядя на строящиеся вокруг Варшавы крепостцы, откуда уже очень скоро начнут обстрел города и передовых укреплений вражеские пушки. — Мы ждали штурма через Вислу, а он сумел побить Оссолинского и тем лишил нас почти половины конницы.

— Оссолинский свалял хорошего дурака, — не преминул задеть противника в борьбе за булаву великого гетмана коронного Александр Ходкевич, — и потерял доверенные вашим величеством ему хоругви, равно как и собственные, подляшские. Вас не первый день дожидается племянник Потоцких, молодой Станислав, гусарский ротмистр, прозванный Реверой, он чудом вырвался из той бойни и готов вам поведать всю её печальную историю.

— Пускай отдыхает, — отмахнулся король. — Если услышу, как гибли гусары, я снова расхвораюсь, и тогда уже ничто не спасёт Варшаву, а с ней и всю Речь Посполитую.

Тут он вовсе не бахвалился, а вполне трезво оценивал положение. Заболей он снова, да так, как недавно, когда и пары слов толком сказать не мог и лежал целыми днями без памяти от жара, и сенат тут же возьмёт управление на себя. А ведь хуже быть не может, когда в осаждённом городе вместо одного человека решения станут принимать шестнадцать сенаторов-резидентов. Среди них всегда найдутся и те, кто захочет прекратить войну любой ценой, в том числе и такой, заплатить которую его величество ни за что бы не согласился. Поэтому сейчас вся Речь Посполитая покоилась на плечах короля Сигизмунда, и это была вовсе не фигура речи.

— Благодаря Оссолинскому у нас нет сил, чтобы организовать вылазки, — продолжил мрачно вещать Ходкевич, — и пытаться сбить осаду или хотя бы замедлить ход работ. Сейчас вся округа в руках бунтовщиков: их фуражиры безнаказанно грабят крестьян и мелкую шляхту, забирают скот, коней, зерно, кур. Мятежники на чужой земле, и их ничего не сдерживает.

— Мазовчане — народ зажиточный, но крепкий, — засомневался король, — если они будут и дальше грабить округу, то очень скоро в тылу у них образуется конфедерация, а может и не одна.

— Это ослабит позиции мятежников, — согласился Ходкевич, — но пока у них есть Лисовский и липкинские хоругви на конфедерации сильно уповать не стоит. Кмитич с Лисовским уже показали себя отменными командирами в такого рода войне и своего шанса не упустят. К тому же от Оссолинского ушли союзные нам татары Кан-Темира. Возможно, они смогут учинить войну на коммуникациях врага, а может и вовсе не пойдут на левый берег Вислы и отправятся в Литву, наводить там страх и брать ясырь.

— Это было бы весьма кстати, — заметил его величество, — ведь недовольство в тылу скверно сказывается на любой армии.

— В Литве осталось достаточно войск, — покачал головой Ходкевич, — чтобы справиться с татарами. У Кан-Темира после Белостока их осталось не так много, чтобы устроить настоящий террор, так что на это сильно рассчитывать не стоит. Он скорее в Крым уйдёт раны зализывать, видя, что здесь ему удачи и добычи не видать. Ведь так обыкновенно в таком случае татары поступают.

— Что же вы предлагаете, пан гетман польный? — подчеркнув тоном чин Ходкевича, поинтересовался король.

— Разорить осадный лагерь на правом берегу, — принялся сыпать предложениями гетман, потому что ждал именно этого вопроса, — вряд ли там осталось много народу, если вообще все не разбежались. Можно ночью, скрытно, на лодках подвести казаков, они в этом деле большие доки. А когда лагеря на правом берегу не станет, тогда нужно снова навести наплавной мост в Прагу. По нему отправить фуражиров за припасами, особенно порохом. Его, ваше величество, нам понадобится превеликое количество, и даже обширных запасов, что есть в столице, может не хватить.

В том, что пальбы из пушек будет много, король ничуть не сомневался.

* * *

Орудия гремели и швыряли ядра день и ночь. Сотни и сотни ядер, тонны, наверное, пороху изводили каждый день, часто не останавливаясь и после захода солнца. Ночи в конце июля ещё не такие длинные, да и небо было чистым, так что света от луны и звёзд вполне хватало. И мы, и гарнизон Варшавы не прекращали огонь, и вскоре все осадные станы со всеми крепостцами, что воздвигали выбранцы и куда посадили небольшие отряды их, были затянуты облаком вонючего порохового дыма.

Все мы засыпали и просыпались с запахом протухших яиц, он преследовал нас всюду, особенно противно было во время еды. Казалось, что бы ты ни ел, а всё отдаёт протухшими яйцами. Но человек привыкает ко всему, так и все мы привыкли к этой вони, почти перестав замечать её спустя неделю или около того. Пороховая гарь, висевшая в воздухе, как будто даже глаза разъедать перестала, и мы больше не щурились и не вытирали постоянно выступающие слёзы.

На гром от пушечных выстрелов тоже уже никто не обращал внимания. Все кричали, чтобы их услышали через канонаду, и даже военные советы проходили на повышенных тонах. Так что если бы не грохот могло показаться, что мы сейчас за оружие схватимся, так громко кричали мы друг на друга. Обсуждать, правда, было особо нечего. Бомбардировка Варшавы результатов не давала. Стены нашим пушкам было не пробить, так что оставалось лишь забрасывать город калёными ядрами да начинёнными порохом бомбами. Но за все недели, которые мы подвергали Варшаву бомбардировке, в городе не возникло ни одного сильного пожара, а те, что вспыхивали, тушили довольно быстро.

— У пана Варшицкого, каштеляна варшавского, — говорил мне князь Януш, надсаживая глотку, как будто нас разделяло по крайней мере полверсты, — дело поставлено как надо. Он не даст нам подпалить Варшаву, хотя бы мы и весь город калёными ядрами и бомбами закидали.

— Мы не для того, чтобы поджечь Варшаву, порох жжём, — отмахнулся я. — Пускай они там сидят и боятся нос из дома высунуть. Раз уже мы не смогли навязать коронному войску полевого сражения, я не собираюсь гробить людей в десятках штурмов. Штурм нужен один, но такой, чтобы город пал.

Я верил в то, что это удастся. Вспомнив из истории штурм непобедимого, как казалось тогда Измаила, который взял со своей армией Суворов, я решил применить кое-что из его приёмов. Надо же хоть иногда получать выгоды от того, что во времена моей прошлой жизни звали послезнанием. Пока лановая пехота из штурмовой дивизии Ходкевича скрытно от врага штурмует валы и шанцы, точно такие же, как под стенами Варшавы, в самом вражеском городе у всех должно сложиться полное впечатление, что наше войско готово пойти на штурм в любой день. Я даже велел провести несколько ложных штурмов, прощупывая вражескую оборону. Вот только стоили они нам слишком дорого, и от продолжения пришлось отказаться.

— Есть ли результаты в минной войне? — спросил я у князя Януша, но тот в ответ лишь печально покачал головой.

— Траншеи немцы роют, как кроты, — ответил он, — и резня, по словам их фальдкапитана идёт прежестокая, но результатов пока нет. С той стороны подводят контрмины и начинаются драки, так что даже порох пока донести не выходит.

— Пускай продолжают, — заявил я. — Всё, что держит врага в постоянном напряжении, нам на руку.

— Но и наши солдаты в таком же напряжении пребывают, — заметил князь Януш Радзивилл. — Жалование заканчивается, и солдаты хотят денег, а их нет. В хоругвях, переданных вам курфюрстом растёт недовольство. Солдаты оттуда не хотят лезть в траншеи и подземные галереи, откровенно кричат, что их кидают на убой, чтобы денег не платить.

— Крикунов выловить и повесить, — велел я. — Именно повесить, а не расстрелять перед строем — они солдатской казни не достойны. Что мы можем предложить солдатам?

— Пока не придёт обоз с казной из Литвы, — сказал князь Януш, — о котором писал пан канцлер, увы, ничего. Сейчас у нас денег просто нет.

Я давно уже отписал Сапеге, чтобы собрал всё, что есть, выскреб все закрома, растряс Воловича, провёл реквизиции у Пацев, потому что они предали Литву, и теперь все богатства их семьи переходят в казну. В общем, чтобы он сделал всё, что сможет, но добыл мне достаточно серебра для войны. Без него солдаты воевать не станут. Даже выбранцам надо что-то платить, иначе по домам разбредутся, у них ведь хозяйство, а тут август на носу, урожай собирать надо. Одни бабы, старики да дети малые с этим могут и не справиться. Тем более, что в этом году урожай будет на диво богатый, говорят, и не хотелось бы, чтоб хлеб сгорел неубранный на полях.

— Распространите слухи, — добавил я, — что обоз с серебром будет со дня на день, этого хватит на какое-то время. Сапега пишет, что уже отправил телеги из Вильно, а значит это, возможно, и не будет такой уж ложью. Лисовского отрядите найти обоз и привезти его к нам.

— Лиса прямо в курятник отправлять, — покачал головой Януш Радзивилл, — разумно ли это?

— Разумно, — отрезал я. — Вполне разумно, пан Януш, ведь с этакой горой серебра и золота он всё равно никуда не денется. Что ему с ними делать? Он будет богат как Крёз, богаче турецкого султана, наверное, но не сможет этим богатством распорядиться. Ведь все отлично знают, откуда у него это золото и серебро.

Александр Юзеф Лисовский был человек в высшей степени разумный, и никогда бы не польстился на кусок пирога такого размера, какой не то, что прожевать, а откусить и то не сможет толком. Это как в истории с инкассатором, ограбившим банк, унесшим какую-то астрономическую сумму и попавшимся через неделю. Деньги просто в землю зарыл до лучших времён, вот только времена эти так для него и не наступили. Лисовский же, пускай и пройдоха, однако далеко не так глуп. Он довезёт деньги в целости и сохранности, не дав никому ограбить обоз, а после получит за это своё законное вознаграждение.

— А чтобы и другие кавалеристы не скучали, — продолжал я, — отправьте пана Козиглову со всеми его рейтарами штурмовать холм на правом фланге. Нам нужно выбить оттуда ляхов и вырыть там шанцы да пушек поставить. Они будут вести огонь прямо по траншеям и редутам врага. Да и калёные ядра с бомбами оттуда кидать на город куда сподручнее.

— Опасно, — возразил князь Януш, — много рейтар погибнет при штурме холма. Он ведь простреливается из Варшавы.

— Пока будет идти бой, — заявил я, — из города по холму стрелять не станут, а после выбранцы там хорошенько в землю зароются, они это умеют делать и под вражеским огнём. В конце концов, не каждая пуля на войне — в лоб. Посулите им, князь, двойной паёк и по червонцу от меня лично, чтобы работали как следует. Нам нужен этот холм, и Козиглова должен взять его во что бы то ни стало.

— Потери могут быть несоразмерны, — не сдавался князь Януш, — особенно среди рейтар, на которых мы опираемся в свой тактике на поле боя.

— Вы, князь, видимо, не знаете, что такое фланкирующий огонь, — поразил я его своими познаниями в артиллерийском деле. — Поглядите на карту, — мы вместе с ним склонились над картой окрестностей Варшавы, на которую были нанесены вражеские укрепления перед городскими стенами, был там и тот самый холм, о котором мы спорили, — как только здесь, на холме, встанут наши пушки, под их огнём, — я провёл пальцем линию, — окажется добрая треть шанцев и редутов перед стеной. Подвозя боеприпасы вот так, — я провёл долгий крюк вокруг холма, так чтобы ни разу не оказаться на виду оттуда, — мы сможем огнём из пушек даже не самого большого калибра покинуть эту ляшских линию укреплений, оставив лишь людей на валах. Это серьёзно оголит их оборону и облегчит нам штурм. В случае же, если коронная армия выйдет из города, — добавил я, — весь её левый фланг окажется под нашим огнём, а взять холм со стороны Варшавы будет сложно. Он там намного круче, нежели с нашей: ни пехоте не взобраться, ни кавалерии не заскочить. Этот холм, князь, будет стоить каждой капли пролитой за него крови, уверяю вас.

Конечно, земля не стоит крови, что прольётся на неё, однако, кажется мои слова произвели впечатление на князя Януша, и больше у него возражений не нашлось.

* * *

Оборонять холм на дальнем левом фланге, перед стенами Варшавы, поставили английских наёмников под командованием капитана Аберкромби. У него была всего лишь полурота мушкетёров да пара пушек, а потому он предпочёл основательно зарыться в землю. Если враг решит атаковать его всерьёз, даже сбежать не выйдет: сторона холма, обращённая к Варшаве, слишком крута, поэтому драться придётся до последнего. Чего бы капитану Аберкромби совсем не хотелось. Умирать он не спешил.

Когда у пологого подножия холма замаячили первые фигуры конников, он тут же отдал приказ наводить пушки и выстроил мушкетёров для отражения атаки. Про себя молодой капитан молился, чтобы эти чёртовы поляки со стен, заметив сражение на холме, не принялись палить по его позиции, перемешивая с землёй всё живое, лишь бы холм не достался врагу.

Однако Козиглова, которому приказано было взять холм любой ценой, не спешил кидать своих рейтар на штурм. Был он пускай и дубоголовым, но отнюдь не глупым командиром, и людей своих ценил, не желая проливать их кровь без нужды. То же касалось и вражеской крови, несмотря на то, что во время сражения никакой пощады дарить могучий литвин никому не спешил.

— Трубач и знаменосец, — велел он, — за мной!

И небольшая кавалькада лихо поднялась на холм по пологому его краю.

Увидев это, капитан Аберкромби не спешил отдавать приказ стрелять по трём фигурам. Явно не воевать едут, а на переговоры, и убивать посланников было бы верхом глупости. После такого уж точно не отпустят живым.

— С кем имею честь? — даже спешившись, огромный Козиглова возвышался над капитаном подобно горе.

— Капитан Аберкромби, — представился тот, поклонившись вполне учтиво.

— Ротмистр Козиглова, шляхтич герба Зервикаптур, — ответил тот. — Командую рейтарами и конными аркебузирами в войске великого князя литовского. И мне был отдан недвусмысленный приказ взять этот холм.

— Насколько мне известно, — усмехнулся Аберкромби, — единственный великий князь литовский сейчас сидит по ту сторону стен.

— Король польский, — возразил ему Козиглова со обыкновенной своей обстоятельностью, — лишён венца великого князя литовского виленским элекционным сеймом, посему не имеет более права так именовать себя.

— Это всё grande politique, до которой мне, честно признаться, и дела нет, — отмахнулся Аберкромби. — Но поскольку мне был отдан недвусмысленный приказ этот холм оборонять и не допустить вас на него, то я буду делать это всеми доступными силами.

— Со стен этот холм хорошо простреливается, — заметил Козиглова, — как думаешь, пан капитан, долго ли ляхи на стенах медлить будут, прежде чем всё тут с землёй перемешают? Моих рейтар и твоих солдат.

— Приди и возьми, — усмехнулся Аберкромби. — Более нам говорить не о чем, господин ротмистр, теперь пускай за нас сталь и свинец поговорят.

Многие обвиняли пана Козиглову в дубоголовости, однако мало кто знал, насколько он толковый командир. Понимая, что разговор окончен и сейчас англичанин вполне может приказать своим мушкетёрам дать залп по нему, он развернул коня и быстро спустился с холма. Знаменосец с трубачом не замедлили последовать за ним. Проезжая мимо колючих кустов, обильно росших у подножия холма, Козиглова зачем-то вынул до половины из ножен свой тяжёлый рейтарский палаш, скорее даже меч, какими вооружались рыцари даже не прошлого, а предшествующих ему столетий, и с сильным звоном и скрежетом вогнал обратно. Трубач со знаменосцем решили, что так он борется с гневом. Ведь мало кто во всём войске мог поверить в то, что литвин этот обладает настолько добрым сердцем. Они не знали, что это был условный сигнал для скрывавшихся в тех кустах конных аркебузиров.

Бесшумно эти всадники расстались со своими лошадьми, и, покуда капитан Аберкромби отвлечён был на посольство Козигловы, и все взоры прикованы были к нему и его спутникам, аркебузиры подобрались к подножию холма пешими и засели в том самом колючем кустарнике. Вооружённые длинными аркебузами с колесцовым замком, почти не дающим осечек, и потому лучшим для конного боя, употребляемым в основном в пистолетах, они лишь ждали сигнала командира. А дождавшись его, дали слитный залп по мушкетёрам Аберкромби. Их было слишком мало, чтобы нанести настоящий ущерб. Кажется только ранили кого-то да и то не сильно, однако перестрелка завязалась тут же. Английские мушкетёры отвечали засевшим в кустах аркебузирам такими же слитными залпами. Палили, считай, вслепую, и потому урона противнику не наносили вовсе. Однако перестрелку эту заметили со стен Варшавы, чего и добивался ротмистр Козиглова.

Артиллеристам на стенах был отдан строжайший приказ открыть огонь по холму, как только враг попытается взять его. Козиглова отлично понимал это, а потому не спешил кидать своих рейтар под ядра польских пушек, явно пристрелянных по холму. Затея же с небольшим отрядом аркебузиров, засевших в кустах и спровоцировавших английских мушкетёров, оправдала себя целиком и полностью. Как только завязалась перестрелка, и её заметили со стен Варшавы, оттуда ударили пушки. Как и обещал капитану Аберкромби Козиглова, холм, и всех, кто на нём, начали буквально перемешивать с землёй. Со стен ведь не видно, что там стоят только английские мушкетёры, раз стрельба идёт, значит, враг близко, и надо выполнять приказ. Засевшие же у подножья аркебузиры просто залегли, пережидая пушечный огонь. До них долетали лишь случайные ядра, да и те никому вреда не принесли, бились об землю и катились себе дальше. Мушкетёрам Аберкромби досталось куда сильнее. Погибла почти треть из них, многие же из переживших обстрел были ранены, как и сам капитан, которому рассекло лоб кусками камня, выбитыми ядром из земли.

Как только обстрел прекратился, Козиглова почти сразу вернулся на холм, чтобы стать свидетелем печального зрелища. Чудом пережившие обстрел мушкетёры сидели на земле, кто-то помогал товарищу бинтовать рану, другие же просто тупо глядели на здоровяка верхом на могучей кобыле. На ноги подняться Аберкромби смог с трудом: голова кружилась, кровь сочилась из-под повязки, остановить её не удавалось, камни рассекли кожу слишком глубоко.

— Прежде я просил вас покинуть холм, пан капитан, — заявил Козиглова, — теперь же требую вашу шпагу.

— Вынуждаете нас сдаться, — прохрипел Аберкромби, привычным уже жестом смахивая кровь, льющуюся в глаза.

— Совершенно верно, — кивнул Козиглова, который на сей раз не стал спешиваться и теперь говорил с капитаном с высоты седла, отчего казался ещё выше, — и если вы не сделаете этого, я снова отдам приказ моим людям начать стрелять. Сколько вас останется после того как замолчат пушки на стенах Варшавы?

Капитан Аберкромби не хотел сдаваться, однако выбора ему не оставили. Он понимал, что враг потерь не понесёт, ведь все ядра достанутся его мушкетёрам, потому что на стенах никто не станет разбираться, а просто выполнят приказ. И попросту перемешают его людей с землёй, обратив этот злосчастный холм в его могилу. Поэтому он вынул из ножен шпагу и отдал её ординарцу, а тот поспешил передать знаменосцу, сопровождавшему Козиглову.

Холм был взят, и уже той же ночью на нём начались работы. Несколько десятков выбранцов принялись сооружать там редуты и насыпать вал для защиты от пушек со стен Варшавы. Выбранцы работали почти без света, путались друг у друга под ногами, ругались отчаянно, но дело делали, понимая, что с первыми лучами солнца их ждёт жесточайший обстрел. А потому нужно как можно больше сделать, прежде чем в Варшаве поймут, что холм потерян и примутся перемешивать их с землёй.

Лонгин Козиглова отличался не только милосердием, не свойственным людям в ту эпоху, но и удивительной скромностью. Он предстал передо мной с докладом о взятии холма, и когда его начали расспрашивать, как это было, лишь отмахивался и говорил, что не важно как, главное, дело сделано. Тогда пришлось вмешаться его поручику, который и рассказал о военной хитрости Козигловы во всех подробностях.

— И каковы потери? — поинтересовался я.

— Двое раненных и те легко, — ответил Козиглова и добавил обычным своим тоном: — Слава Господу и Деве Пречистой.

— Пан Януш, — обратился я к князю Радзивиллу, — к вам, как к лицу осадой командующему обращаюсь. Найдите для пана Козигловы подходящий полковничий буздыган, он его заслужил.

— Ваша милость, — едва в ноги мне не повалился ошеломлённый Козиглова, — вельможный князь, ведь недостоин я такой чести, чтобы прежде других полковником становиться. Нет у меня соображения для такого чина.

— Чего вы достойны, пан Лонгин, — отрезал я, — то нам с князем Янушем, как людям с большим соображением, нежели у вас, решать позвольте. Примите булаву и будьте её достойны.

Козиглова стоял как громом поражённый моими словами, покуда товарищи не увели его, чтобы устроить пирушку по случаю получения высокого чина.

— Этакому Голиафу, — усмехнулся князь Януш Радзивилл, — надобно буздыган особый изготовить, а то обычный для него маловат. Несерьёзно смотреться будет за поясом.

Однако добрые вести на этом закончились и начались тревожные. С юга и с запада шли две армии, и пока о том, кто их ведёт и все намерения их были нам неясны. И это было в высшей степени неприятно.

* * *

Вести о приближающихся армиях дошли и до Варшавы, и о том, кто же идёт к столице: помощь или новые враги, много разговоров по всему городу. Само собой обсуждали это и в королевском кабинете, где совещания, в которых принимали участие первые люди королевства, длились порой по целому дню.

— Последние новости с юго-востока, — сообщал Сигизмунду епископ Гембицкий, — были о том, что под Збаражем случилась большая баталия. В ней войска обороняющихся и Жолкевского наголову разгромили предателя Конашевича Сагайдачного, заставив остатки его казацко-мужицкого воинства бежать на Сечь. Однако и там, как писал вам, ваше величество, Жолкевский, ему покоя не видать. Он отправил к низовцам верного человека, подстаросту чигиринского некоего Михаила Хмельницкого, чтобы тот со своим полком и прочими казаками, что остались верны Короне и вашему величеству, навёл там порядок и вырвал булаву из рук самозваного гетмана.

— Вы думаете этот Хмельницкий, — усомнился Александр Ходкевич, — сумеет привести к покорности низовое казачество и через это все украинные воеводства?

— Конечно, не сможет, — покачал головой Гембицкий, — и помощи от Вишневецких со Збаражскими ждать не приходится. Им ещё разбираться с бунтом и гасить его по всем воеводствам. Однако Жолкевский пишет вашем величеству также, что идёт со своим войском к Замостью, чтобы соединить силы с юным Томашем Замойским.

— В Замостье всем заправляет дед Томаша по матери, — возразил Ходкевич, — Станислав Тарновский, а он ни единого солдата не дал в помощь осаждённому Збаражу.

— Однако теперь, — вступил в увлекательную беседу сам король Сигизмунд, — когда непосредственная опасность Замостью и всем землям Замойских и Тарновских пропала вместе с разгромленным войском лжегетмана Конашевича, он, быть может, придёт на помощь своему королю в осаждённой столице. К тому же если Сагайдачный разгромлен, значит воинство идущее к нам с юго-востока может быть лишь союзным нам.

— Ваше величество правы в этом, — согласился с ним Ходкевич, — и ведёт это войско скорее всего Жолкевский, желая обратно булаву великого гетмана коронного заполучить. — Не удержался он от шпильки в адрес ещё одного конкурента в борьбе. Интригами Александр Ходкевич никогда не пренебрегал и всегда готов был вставить словцо ровно тогда, когда нужно. Вот как сейчас к примеру. — Однако размер его, к сожалению, далёк от того, о котором доносят слухи. Тарновский — старый паук, и покуда по соседству с ним будет горячо, он солдат не даст даже для спасения отечества.

— Вот, — грустным и каким-то тяжким голосом произнёс его величество, — вот она золотая вольность шляхетская. Речь Посполитая пропадай, гори огнём, спасать же будут лишь свою землю. Она, как рубаха, к телу ближе. Таков же и Вейер, — продолжил король, — не пошёл к нам на выручку, принялся ратиться с предателем курфюрстом и, по всей видимости, проиграл.

Вести с северо-запада, из Поморья и окрестностей Мальборка, где состоялась ещё одна битва, приходили совсем не такие, как из украинных воеводств. Ян Вейер, непревзойдённый пехотный командир, что редкость для шляхтича, попытался снять осаду с города, но в тяжёлой битве понёс поражение или же не сумел выполнить поставленную себе цель и отошёл обратно к Пуцку, чтобы привести в порядок потрёпанное воинство. Вот только денег у него на это не было, а потому он мог лишь дать побитым солдатам отдохнуть, но не более того. Новую амуницию и оружие, взамен испорченных и потерянных за время недолгой, но интенсивной военной кампании против курфюрста, брать ему попросту неоткуда, а на покупку не было средств. Так что рассчитывать, что в тылу в мятежного литовского войска находится дружественная армия, не приходилось.

— Нам следует первым делом определить, — начал давать его величеству военные советы Ходкевич, — кто идёт к Варшаве с юго-востока, и какова точная численность этого воинства.

— А как быть с тем, кто идёт с северо-запада? — тут же поинтересовался Гембицкий. — Туда вы тоже предложите отправить разведчиков?

— Это было бы неплохо, — спокойно ответил Ходкевич, — однако после того как пан Оссолинский потерял столько конницы, мы не можем себе позволить отправлять отряды в тыл к врагу. Правый же берег Вислы сейчас мятежники не контролируют никак, и потому наши гонцы доберутся до армии и вернутся в Варшаву.

— Но что, если вести из украинных воеводств ложные? — продолжал настаивать на своём Гембицкий. — Что если не Сагайдачный, но Жолкевский побит, и к столице движется не союзное войско, но дикая казацкая орда?

— Даже в этом случае, — гнул свою линию Ходкевич, — нам нужно знать, что у нас нет надежд на подкрепление. Однако, ваше преосвященство, всё же позволю себе сильно усомниться к том, что это могут быть казаки. Ибо primo, не могу взять в толк: для чего бы Жолкевскому лгать в письмах к его величеству о поражении самозваного гетмана и его армии. И secundo, даже если вести эти ложны, казакам ни за что не пройти к нам, не взяв Замостья, а это уж крепость такая, о которую даже самая современная армия зубы обломает. А благодаря упрямству пана Тарновского, который там всем распоряжается, в Замостье довольно и провианта, и фуража, и пороха, и главное гарнизон полностью укомплектован. Казаки же долго и упорно осаждали Збараж, они измотаны войной и даже если бы и сели в новую осаду, теперь уже у стен Замостья, то уж точно не взяли бы эту крепость так быстро, чтобы уже объявиться столь близко от Варшавы.

Слова эти совершенно успокоили его величество, и он велел Ходкевичу тут же отправлять людей к войску, идущему с юго-востока. Он рассчитывал на добрые вести и не обманулся.

* * *

Я выслушивал доклад Кмитича, который вместе с небольшим отрядом липков сам мотался на правый берег Вислы, чтобы проверить сведения. И слова стражника великого литовского меня ничуть не радовали.

— Сильное войско переправляется через Вислу прямо из бывшего нашего осадного стана, — докладывал Кмитич. — Разъезды отправляют широко, так что близко к нему не подобраться. Однако над станом стоят два больших флага. Первый с Елитой, второй с Любичем.

Елита был гербом Замойский, Любич же Жолкевских, что прямо говорило о том, кто ведёт на помощь осаждённой столице свои войска.

— А каковы солдаты в этом войске удалось узнать? — поинтересовался я.

— Те, что мы видели, — честно ответил Кмитич, — отменные. Не понять, кто поляки, а кто наёмники, потому как все одеты на иноземный манер. Выучены — любо-дорого посмотреть. В лагере и на переправе, которую навели очень споро, ведут себя дисциплинировано. Шагают красиво. Тут их лишь в самых светлых красках описать можно.

— У Замойских в войске всегда так было заведено, — кивнул князь Януш. — Побольше наёмников, но и приватные роты, где поляки служат, все только в иноземное платье рядить. Такой порядок ещё старый Ян Замойский завёл, кичился своим богатством перед остальными. Мол, у меня в войске приватном даже поляки службу на иноземный манер несут, и поглядите как справно.

Выходит, Сагайдачному не удалось оправдать надежд, точнее оправдал он их лишь частично. Разорив и подпалив огнём мятежа все украинные воеводства Речи Посполитой, он потерпел-таки поражение и, видимо, поражение сокрушительное, потому что как бы иначе столько войск разом освободилось, чтобы прийти на помощь Варшаве.

— Но отчего Замойский медлил прежде? — удивился я. — Отчего раньше не привёл свои войска?

— Оттого, что пока поблизости всё полыхало пламенем мятежа, — ответил мне князь Януш, — Замойский, а скорее старик Станислав Тарновский, отец жены Яна Замойского, который всем после смерти его в Замостье распоряжается, как у себя в вотчине, не спешил никуда, предпочитая со всеми силами ждать развязки и при неудачном для себя раскладе сил отражать нападение казаков. Теперь же, раз войска покинули Замостье, выходит в украинных воеводствах всё успокаиваться начало.

— Вместе с Замойским идёт и Жолкевский, — напомнил я. — Давний недруг мой, с которым у нас счёты ещё с Клушина. Надеюсь, на сей раз мы сумеем решить все наши противоречия раз и навсегда.

— Жолкевский крепко зол на вас, Михаил Васильич, — кивнул князь Януш, — но появление его в Варшаве наведёт много шуму. Там ведь сейчас правит бал Александр Ходкевич, гетман польный коронный, который давно уже тянется к булаве великого гетмана, однако король Жигимонт покуда его той булавой лишь манит. Теперь же кроме Оссолинского, который на второй план отошёл после поражения на Висле и потери стольких славных воинов, доверенных ему, в столице появится ещё и Жолкевский. А уж он-то не преминет побороться за булаву великого гетмана, которая уже у него за кушаком была.

— Вы считаете, в Варшаве сейчас будет душно от интриг вокруг Жигимонта? — поинтересовался я.

В отличие от нас, как ни крути, а мятежников, повязанных единой целью, враг наш мог оказаться разобщён и через это ослабнет, ибо если нет единства внутри лагеря, то и силы не будет никогда. Делать на это ставку я бы не стал: всё же король Сигизмунд слишком опытен, чтобы не использовать такое противостояние себе на пользу, однако как оно обернётся, я бы даже гадать не решился. Слишком уж много переменных, о которых я мог просто не знать, и память князя Скопина мне тут совсем не поможет.

— А что разведка, которую на запад, ко второй армии отправляли? — поинтересовался я.

— Гонцы пока не вернулись, — развёл руками князь Януш, — однако, уверен, оттуда стоит ждать добрых вестей со дня на день.

Мне бы этого очень сильно хотелось, однако после доклада Кмитича и долгого отсутствия известий о второй армии, идущей к Варшаве, настраивали меня на пессимистический лад.

* * *

Его величество принимал Томаша Замойского, которого из-за юного возраста сопровождал дед по матери старый Станислав Тарновский, и Станислава Жолкевского в тронном зале, собрав при этом всех значимых лиц в столице. Был тут и епископ Гембицкий со своей многочисленной свитой из молоденьких ксендзов-секретарей, всегда готовых записать что угодно и подать его величеству нужный документ. И скрипевший зубами, однако вынужденный приветствовать нового конкурента в борьбе за булаву гетмана великого коронного Александр Ходкевич. И Балтазар Станиславский, подскарбий великий коронный, который уже что-то обсуждал со старым Станиславом Тарновским. И Феликс Крыский, подканцлер коронный, вместе с верным товарищем Сигизмундом Гонзага-Мышковским. И Станислав Варшицкий, каштелян варшавский, присоединившийся к беседе Тарновского со Станиславским. И референдарий великий коронный Александр Корвин Госевский, демонстративно отстранившийся от гетмана польного, хотя прежде они всегда выступали единым фронтом.

Вместе с гостями прибыли и молодые, под стать самому Томашу Замойскому, офицеры. Станислав Конецпольский и сын Жолкевского Ян вместе с племянником опального гетмана великого коронного Александром Балабаном, который дважды его величеству жизнь спасал, и того, конечно же, Сигизмунд не позабыл. Он чужие заслуги, особенно такие, никогда не забывал, как впрочем и промахи.

— Я приветствую вас, грядущие спасители всей Речи Посполитой, — поднявшись с трона, провозгласил король. — Vivat пан Замойский, что пришёл на помощь короне польской со всей своей ратью!

— Vivat! Vivat! Vivat! — громоподобно ответил тронный зал и Александр Ходкевич старался не меньше прочих, восклицая хвалу юному Томашу Замойскому, в душе же радуясь, что его величество обошёл вниманием, не выделил отдельно Жолкевского. А ведь тот, спасший Вишневецких и Збараж, отправивший людей на подавление казацкого бунта в самое сердце его — на Сечь, был достоин хвалы ничуть не менее, если не более, нежели Томаш Замойский, чьи люди только и делали, что сидели в замке и на помощь прибыли лишь в последний момент.

Конечно, офицеры даже гусарских хоругвей, из войска Жолкевского выглядели не так блестяще, как офицеры Замойского. Одежда их носила следы многих починок, хотя у многих и была богатой, но дорогая ткань повытерлась, золотой галун пообтрепался, перья на шапочках были далеко не у всех, а у кого были, тоже выглядели не лучшим образом. В сравнении с ними офицеры Замойского ходили настоящими панами: кто в заграничном платье, кто в польском, сверкая золотым шитьём и алмазными пуговицами, много у кого пальцы украшали кольца и перстни с дорогими каменьями. Рукоятки и ножны заграничных шпаг, рапир и сабель у офицеров Замойского через одного сверкали драгоценностями. Они не боялись выставлять на показ своё богатство. В то время как офицеры Жолкевского, поистрепавшиеся за время войны в украинных воеводствах, похвастаться могли разве что полученными ранами, да только кому они сейчас интересны.

— Я пью чару, — продолжал его величество, поднимая кубок, полный итальянского вина, — во здравие Томаша Замойского и Станислава Жолкевского.

— Здравие! — ответила тронная зала.

И на сей раз Ходкевич уже не был так рад сказанному королём. Всё же Жолкевский не забыт, и отодвигать его на второй план, выпячивая молодого Замойского, его величество не собирался. А значит, вполне возможно, очень скоро разгорится жаркая битва, но не с мятежниками, а среди сторонников короля. Ведь вести такое войско должен не просто региментарий, но гетман. Лишь ему одному оно подвластно будет. И Жолкевский, ясное дело, воспользуется своим шансом, чтобы отнять командование у Ходкевича. Поэтому нужно начинать прямо сейчас. Раз прежде верный союзник королевский референдарий Госевский отказывается признавать Ходкевича, пан гетман польный поищет себе более верных и, что уж скрывать, влиятельных друзей.

Как только отзвучала здравица будущим спасителям Варшавы и всей Речи Посполитой, а его величество уселся обратно на трон, к нему тут же подступил епископ Гембицкий. Все в тронной зале начали разбиваться на небольшие компании и принялись обсуждать последние новости. Этим не преминул воспользоваться и Александр Ходкевич, направившись к подканцлеру Крыскому.

Однако его уже опередил старый Станислав Тарновский, который завёл беседу с подканцлером. И всё же Ходкевич решил немного пренебречь правилами хорошего тона и подошёл к ним.

— Спешу приветствовать вашу милость, — обратился он к Тарновскому. — Вы вовремя убедили юного Томаша прийти на помощь его величеству.

— Чёрта с два, — ответил желчный старик, который в силу возраста плевать хотел на все придворные политесы. — Кретин Жолкевский вскружил юнцу голову, и тот потащился со всем войском к столице. Спасать Речь Посполитую, видите ли. А много ли от неё осталось, а, панове? Думаете, до Замостья манифесты королевские не дошли?

— Литва подняла мятеж, и теперь весь народ её должен понести за это суровую кару, — внушительно произнёс Крыский.

— Такими словами легко бросаться, стоя под стенами Вильно, — рассмеялся Тарновский, — а не когда вражеская армия стучится в ворота Варшавы.

— Однако войско покинуло Замостье, — заметил Ходкевич, — и сильно преумножило королевские силы. Теперь у мятежников куда меньше шансов взять Варшаву.

— А вы предполагаете так и сидеть в её стенах? — поинтересовался у гетмана Крыский.

— В перспективе, — честно ответил Ходкевич, — это был бы наилучший план, потому что блокировать город враг не может, и столица будет исправно получать всё необходимое хоть с правого берега, хоть по Висле. Отрезать нас мятежники не сумеют. Теперь, когда в столицу вошло такое войско, им не взять её штурмом, на что у них явно был расчёт, без тяжёлых орудий. А их у мятежников нет, и взять их они просто ниоткуда не могут.

— Отличный план, пан гетман, — без тени иронии в голосе произнёс Тарновский. — Пускай враг теряет людей в штурмах, мы же можем и за стеной посидеть. Поглядим, как они обожрут всю округу и вынуждены будут убираться отсюда подобру-поздорову, когда вся Мазовия и Великопольша встанут, наконец, против них и обрушатся, если не единым кулаком, так несколькими десятками шляхетских конфедераций. Я мало знаю о вас, пан гетман, — с уважением добавил старик, — однако сейчас вижу перед собой мужа достойного и рассудительного.

— Однако по вашему тону, пан Станислав, — заметил Ходкевич, — я понимаю, что предложенный мной план не встретит понимания.

— Жолкевский, чёрт бы его побрал, грезит победой над московским выскочкой, занявшим великокняжеский престол в Литве, — кивнул Тарновский, — и хуже всего, что его величество в этом полностью Жолкевского поддерживает, несмотря на всю свою к нему неприязнь.

— Они оба терпели поражения от этого самозваного великого князя, — поддержал его Крыский, — и желают победить его в открытом бою, а не взять измором. И тут их переубедить будет сложно.

— Особенно, — почувствовав, что сейчас самый верный момент, заметил Ходкевич, — если Жолкевский вернёт себе булаву великого гетмана коронного.

Крыский какое-то время глядел на него, как будто решая, что сказать в ответ, однако его опередил Тарновский. Всё же у возраста есть преимущество, можно высказываться прямо, никто тебе не попеняет за грубиянство. Ведь всегда можно сказать, что при Батории всё было совсем не так, и вельможные паны не гнушались прямо высказывать свои мысли не прибегая в политесам.

— Если Жолкевский получит булаву, — высказался он, — то выведет войско за стены для противоборства с мятежниками и угробит его.

— Отчего же? — удивился Крыский, решив несколько сгладить резкость слов старика Тарновского. — С объединённым воинством из Замостья и Жолкевского у нас больше солдат, нежели у противника. Все они превосходно обучены и в полевом бою стоят побольше собранной с бору по сосенке армии мятежников.

— Они уже трижды показали, чего стоит их собранная с бору по сосенке армия, — отмахнулся Тарновский. — А этот кретин Оссолинский уничтожил почти всю кавалерию, лучшую силу польской армии. Без неё в поле мы будем с мятежниками на равных, а как умеет воевать при таких шансах московитский князь, все уже давно знают.

— Именно поэтому, — решил настоять на своём Ходкевич, — гетманская булава не должна достаться Жолкевскому, чтобы он не имел шансов проталкивать свою идею.

— Будет у него булава или нет, — мрачно предрёк старый Тарновский, — а войско выйдет из-за стен, и тогда… — Он помолчал мгновение, но всё же продолжил: — Да поможет нам Господь и Пречистая Дева Мария.

И все трое перекрестились, от слов Тарновского веяло могилой.

* * *

Курфюрста я встречал в лагере штурмовой дивизии, заодно и малый смотр дал ей, чему гетман Ходкевич, командовавший ею, даже обрадовался. Пока мы ждали возвращения пана Козигловы, которого я снова отправил на предварительные переговоры с представителем курфюрста, в прошлый раз он с ними отлично справился, мне показали как ловко штурмуют насыпанные валы с утыканными кольями верхушками лановые пехотинцы. Наверху же стояли наёмники, которые всеми силами пытались столкнуть их вниз.

— Прежде бывало даже до крови доходило, — сообщил мне Ходкевич, — уж больно тогда злы люди были. Теперь же как игра для них это. Я приказываю каждое утро валы на пол-ладони подсыпать, и делают это выбранцы, ежели штурмом взять не сумели или же шотландцы, коли их-таки собьют оттуда.

— Отлично, пан гетман, — кивнул ему я, — просто отлично. Жаль, конечно, план баталии изменился теперь, когда в Варшаву пришли войска Замойского и Жолкевского. Вряд ли теперь будем штурмовать её.

— Уверен, — согласился со мной гетман, — король поспешит вывести из города войско, чтобы разбить нас. Сил у него теперь для этого вполне достаточного. Приватные войска Замойского отличаются дисциплиной и отлично укомплектованы и вооружены. Жолкевский же своих людей спаял кровью в украинных воеводствах, в битвах с казаками Сагайдачного.

— И вы считаете: ваш брат, который носит булаву гетмана польного, — поинтересовался я, — решится на это?

— Он человек в высшей степени разумный, — покачал головой Ходкевич, — и вряд ли стал бы поступать так. Это риск, а с войсками Жолкевского и Замойского у нас крайне невеликие шансы взять Варшаву, даже если к нам присоединится курфюрст. Однако сейчас его голос при королевском дворе будет звучать очень тихо, куда тише нежели голоса тех, кто захочет вывести армию в поле и побить нас. Слишком уж многим, начиная с самого Жигимонта, хочется поквитаться за былые поражения.

— А новое их не страшит? — усмехнулся я.

— Страшит, — кивнул Ходкевич, — и потому они постараются ударить как можно скорее, чтобы заглушить этот страх.

Козиглова вернулся спустя почти сутки после того, как покинул наш второй осадный стан, а вместе с ним прибыл граф Вальдек с трубачом и знаменосцем, несущим штандарт курфюрста.

— Ваше княжеское высочество, — обратился ко мне Вальдек, — я приветствую вас от лица моего сюзерена курфюрста Бранденбургского. Он сообщает, что готов прибыть в ваш лагерь с малым экскортом сегодня же, если для его встречи всё готово.

— Я благодарю его светлость, — ответил я, — за поспешность, которая, уверен, вовсе не роняет его достоинства. Передайте ему, что всё готово к встрече, и я с нетерпением жду его.

Курфюрст не обманул, и уже к вечеру того же дня мы с ним беседовали в просторном шатре, который обычно занимал Ходкевич. Сейчас оттуда вынесли все его личные вещи, оставив место для большого стола, за которым сидели мы с курфюрстом. Слуги натащили стульев для особ вроде самого гетмана и князя Януша Радзивилла с графом Вальдеком и лавок для менее значимых господ. Среди них были наёмный генерал, фактически командовавший войском курфюрста, и свежеиспечённый полковник Козиглова, у которого за поясом торчал нечеловеческих размеров буздыган, какого бы и сам Чингиз-хан не погнушался бы, наверное. Уж тут князь Януш расстарался вовсю, изготовив для Козигловы подходящий символ его власти. У кого другого он бы смотрелся комично, но только не у высокого и тощего словно жердь рейтарского полковника, чью сухопарость не могла скрыть даже кираса, которую он нацепил для пущей важности.

— Я пришёл не к шапочному разбору, — начал разговор курфюрст, — и рад этому. Судьба Варшавы решится в скором времени, как я вижу. Я привёл с собой достаточно людей, чтобы поддержать тебя, князь Михал, — он намеренно обращался ко мне как равному, подчёркивая свою силу и значимость, которые сильно увеличились с нашей прошлой встречи, — а кроме того тяжёлые пушки, которые славно послужили мне в Мариенбурге. Теперь же они послужат нашему общему делу в Варшаве.

— С тяжёлыми пушками город взять будет куда проще, — кивнул я, — однако вряд ли они нам понадобятся.

— Отчего так? — удивился курфюрст.

— К королю пришло сильное подкрепление, — ответил я. — Жолкевский с Замойским привели войска на помощь Варшаве.

— Теперь Сигизмунд, конечно же, сидеть за стенами не станет, — кивнул курфюрст. — Он выйдет в поле и попытается растоптать нас конницей.

— Это вряд ли у него выйдет, — возразил я, — потому что в недавней битве на Висле нам удалось очень сильно потрепать коронное войско, состоявшее преимущественно из кавалерии.

— И всё равно сидеть за стенами он не станет, — настаивал на своём курфюрст, — особенно когда по Варшаве выстрелят тяжёлые пушки. Тогда внутри стен может найтись слишком много сторонников мира, которые начнут вынуждать Сигизмунда начать с нами переговоры. Ему нужна победа. Громкая, каких давно уже не знала Речь Посполитая, иначе недолго Сигизмунду носить корону, а уж на то, чтобы передать её сыну Владиславу и надежд быть не может.

— Тогда вам стоит привести свои войска в мой главный осадный стан, — ответил я, — чтобы мы были готовы вовремя принять удар. Да и пострелять по Варшаве из тяжёлых пушек, никогда не будет лишним, не так ли?

— Для них не было достойной цели в Поморье, — усмехнулся в ответ курфюрст, — даже Мариенбург лишь старинная кирпичная крепость, неприступная по меркам двухсотлетней давности. Под стенам Варшавы для осадных орудий найдётся достаточно подходящих целей.

Я умолчал о том, что дивизию Ходкевича решил оставить в этом стане. Всего половина дневного перехода отделяла его на основного, так что он вполне успеет прийти нам на помощь. Я хорошо помнил ещё один совет Сун Цзы, который, кажется, тоже был эпиграфом к песне шведской рок-группы. Война — это путь обмана, когда ты близко, покажи, что ты далеко. Когда у тебя мало войск, покажи, что их много, и наоборот. Дословно, конечно же, я его не помню. Я не собирался показывать обороняющей Варшаву коронной армии подлинную нашу численность. Пускай в день битвы их ждёт пренеприятный сюрприз, когда Ходкевич подойдёт несколько позже, и ударит там, где его солдаты будут нужнее всего. Быть может, это и решит исход сражения, а может лишь убережёт нас от сокрушительного поражения. Однако демонстрировать этот козырь, припрятанный в рукаве я раньше времени не собирался.

Курфюрст вскоре отбыл к своему войску, и уже на следующее утро со стен Варшавы все желающие могли наблюдать, как его армия длинными колоннами входит в наш осадный стан.

Глава 28

Варшавская битва

Как ни боялся я её, битва началась, и теперь уже поделать я ничего не мог. Как говорится, или пан, или пропал. Снова, как и под Москвой, когда я оборонялся от всей королевской армии в Коломенском, в голову полезли строки из Лермонтова, однако теперь они были не слишком уместны, и я попросту выкинул их из головы.

Началось всё, впрочем, совсем не так, как под Москвой или при Гродно с Белостоком. Сперва король Жигимонт вывел полки из Варшавы и принялся строить их перед линией рвов и шанцев, дополнительно опоясавших город. При этом артиллерия его била по нам с удвоенной силой, прикрывая выходящие полки. Ядра сыпались на наши позиции грозным дождём, не позволяя нашим артиллеристам отвечать. Как будто Жигимонт решил за полдня потратить весь запас пороха, что оставался у него. Об этом мне и сообщил в полушутливой форме курфюрст.

Наш штаб стоял на невысоком пригорке, откуда удобно было наблюдать за сражением. Все мы — я, курфюрст, князь Януш и гетман Ходкевич — сидели в сёдлах, у всех в руках были зрительные трубы, чтобы не пропустить ни единой, самой мелкой детали в будущей битве. Ведь никогда не знаешь, от чего зависит победа или поражение. Прошлую ночь мы провели за военным советом, как и почти весь день до того, обсуждая тактику и предполагая, какие приёмы может применить против нас враг. А в то, что врагом нашим будет уже не Жигимонт Польский, но вполне возможно, многоопытный бывший великий гетман коронный Станислав Жолкевский, я был уверен полностью. Правда, остальные этой уверенности моей не разделяли и открыто высказывали сомнения в том, что король снова доверит командование Жолкевскому.

— Пана Жолкевского вы били несколько раз, — напомнил мне Ходкевич, — начиная с Клушина и заканчивая Гродно. Жигимонт очень хорошо помнит чужие промахи и ошибки, куда лучше заслуг, поэтому вряд ли доверит командование Жолкевскому.

— К тому же, — поддержал его курфюрст, — излюбленный приём Жолкевского — кавалерийская атака, лучше всего гусарами, как это было при Клушино. Однако там вы, Михаэль, сумели не только отразить все атаки, но и побить рать Жолкевского, в которой одних гусар насчитывалось больше пяти тысяч, да ещё и пленили нескольких именитых воителей. Теперь же у короля Зигмунта, — он называл польского короля на немецкий манер. Все мы говорили на немецком, которым вполне владели, однако имена каждый произносил по-своему, поэтому иногда возникали забавные сочетания вроде König Жигимонт von Polen, — нет столько кавалерии, а уж гусар совсем горстка в сравнении с тем, что было при Клушино или даже при Гродно. Даже с теми, кого привёл сам Жолкевский и Томаш Замойский, коронной армии не восполнить потерь, понесённых на Висле, я уж не говорю о прежних поражениях в войне с Литвой.

— И если командовать будет не Жолкевский, — развил мысль я, — то как вы считаете, как поведёт битву тот, кто поднимет булаву?

— Первый день, — уверенно заявил курфюрст, — будет днём пехоты. Нас будут пытаться прощупать по всей линии, пытаясь отыскать самое слабое место, и уж туда-то и ударить кавалерией, а главное гусарами.

— А ведь вы снова переиграли Жигимонта, Михал Васильевич, — усмехнулся князь Януш Радзивилл. — Заставили его атаковать нас, вместо того, чтобы атаковать самому. Вы снова навязали врагу ту битву, в каких уже били его. В этом состоит подлинный военный талант.

И вот теперь, на поле боя, мне придётся оправдывать эти лестные слова делом.

Пока прогноз курфюрста полностью оправдывался. Из ворот Варшавы выходили длинной колонной пехотные полки, в основном наёмные, но были там и выбранцы, и пешие казаки. Конницы же пока видно не было. Пройдя под прикрытием ураганного огня со стен и валов, не дававшего нашим пушкарям и головы поднять, и высунуться из-за укрытий, чтобы самим обстрелять врага, мимо линии шанцев и траншей, окруживших городскую стену, полки выстроились на поле и двинулись на нас. Вскоре огонь вражеской артиллерии поутих, теперь была опасность попасть по своим, и мы смогли вывести нашу армию из-за укреплений, чтобы дать врагу настоящий бой в поле.

Быть может, на валах и в шанцах драться было бы куда сподручней, однако я не собирался отдавать врагу поле боя. Сегодня, в первый же день, вести сражение от обороны было бы верхом глупости. Тем более что у нас есть преимущество, козырь, пока ещё не разыгранный мной, и это не скрытая до поры в ближнем тылу бывшая штурмовая дивизия, которой командует теперь граф фон Вальдек, сменивший Ходкевича. Пока что молчат орудия, установленные на холме, захваченном паном Козигловой. Их там устанавливали и окапывали не только ночью, но и на следующий день после захвата холма, уже под огнём со стен Варшавы. А оттуда лупили по холму отчаянно, и только насыпанный за ночь вал да вырытые глубокие редуты, укреплённые привезёнными из осадного стана брёвнами, спасали работавших там выбранцов. Новые орудия и порох с ядрами подвозили по ночам, чтобы враг не знал истинной силы этой фланкирующей батареи. Очень скоро она скажет своё слово, вот только всему своё время.

В поле выходила наша отлично вымуштрованная, не хуже наёмной, лановая пехота. Были там и пикинерские, и мушкетёрские хоругви. Шагали рядом, посмеиваясь над выбранцами, наёмники, которые старались подтянуться, чтобы выглядеть ещё лучше, чем лановые. В отличие от противника, я решил вывести на поле боя и кавалерию: конные аркебузиры и рейтары Козигловы занимали позиции между ровными квадратами пехотных хоругвей. Основную же часть конницы и главное — гусар оставили в тылу. Для них время ещё придёт, и для липков, и для пятигорцев, и для панцирников. Откроет же сражение всё-таки пехота. Прав курфюрст, сегодня именно её день.

* * *

Его величество глядел, как на поле между линиями редутов и валами, опоясывающими как осажденный лагерь мятежников, так и городские стены Варшавы, строились почти идеально ровные квадраты пехотных хоругвей. Король вместе с гетманом Александром Ходкевичем, Жолкевским, Томашем Замойским, которого сопровождал старик Станислав Тарновский, и многими еще придворными занял свое излюбленное место в одной из башен, наблюдая за началом баталии. Вряд ли дело дойдет до осады стен, так что покидать столь удобный наблюдательный пост не придется.

— Мятежники вывели на поле кавалерию, — заметил его величество. — А вот нашей там нет. Пан гетман, отчего вы не вняли совету пана Жолкевского и не подкрепили наши пешие хоругви конными?

— Оттого, ваше величество, — ответил Ходкевич, который сумел сохранить булаву польного гетмана коронного и даже командовал сражением, — что конницы у нас теперь слишком мало, благодаря поражению пана воеводы подляшского, который потерял ее едва ли не всю. И ту, что у него была, и ту, что вы дали ему, и ту, что привели Пацы из Литвы.

— Но без конницы нам не разгромить врага, — настаивал Сигизмунд.

— Сегодня первый, — покачал головой Ходкевич, — но не последний день битвы. За один раз нам не удастся решить ее исход.

А кроме того, благодаря вмешательству Жолкевского, который, хотя и не получил булавы, но король прислушивался к его советам и требовал их исполнения от Ходкевича, они снова воюют так, как привык этот московитский князь. Они атакуют, а он принимает удар. Но говорить об этом Ходкевич не стал: его величество не слишком любит, когда ему указывают на ошибки, тем более, что сам он свои действия ошибочными уж точно не полагает.

Пока же в башне шла дискуссия, на поле боя началась перестрелка. Пехотные хоругви медленно сходились, и мушкетёры уже открыли огонь друг по другу. Палили и малые пушки, поставленные между ротами и батальонами. Их катили два человека из лагерной обслуги, а еще двое тащили ящик с дюжиной готовых зарядов, зашитой в холщовый мешок нужной мерой пороха и небольшим четвертьфунтовым ядром. Вроде бы и смешные пушечки эти вполне могли нанести своими выстрелами серьезный урон врагу, ведь стрелять из них можно было просто с убойной дистанции, прямо в упор. Невеликие ядра весом в четверть фунта, ударяясь о землю, ломали вражеским солдатам ноги, внося сумятицу и замедляя продвижение рот и батальонов.

— Видите, ваше величество, — указал на отступающую конницу, — враг тоже не спешит вводить в бой кавалерию. Бережёт её до поры.

Рейтары и конные аркебузиры пока только палили с седла по коронным хоругвям, но результата их огонь особого не приносил. Да и вообще понять, кто сражён мушкетёрской пулей, а кто рейтарской или аркебузирской, было решительно невозможно. И всё же они оставались поблизости, обстреливая врага, готовые по первому же сигналу ударить в палаши. Уж тогда-то результат их работы будет виден очень хорошо.

Это была настоящая европейская война, как на полях сражений Франции или Нидерландов, где католики сражались с кальвинистами и лютеранами. Война профессионалов, сражающихся без остервенения, пока дело не доходит до рукопашной. Но сейчас ровные шеренги мушкетёров и лановой пехоты обстреливали друг друга, сходились друг с другом баталии пикинеров, сталкиваясь с грохотом и треском ломающегося дерева, как будто сошлись две гусарские хоругви. Среди сражающихся легко было выделить солдат Замойского по их пышной одежде, выгодно отличающей их от солдат кварцяного войска и особенно от воинов Жолкевского, прежде чем подойти к Варшаве прошедших не одну стычку с казацкими ватагами Сагайдачного. Они походили на оборванцев в сравнении с блистательными солдатами из Замостья, однако дрались упорно и позиций не сдавали. Да и замойцы сражались ничуть не хуже, несмотря на пышную и дорогую одежду, которая очень скоро стала походить на одеяния жолкевцев, пропитавшись пороховой гарью, порванная вражьими клинками, залитая кровью, где чужой, а где и своей. Несмотря на вполне европейскую, спокойную войну, кровь тут лилась по-настоящему, и люди гибли точно так же.

— И долго это будет продолжаться? — поинтересовался его величество.

Противостояние, в котором ни одна из сторон не имела преимуществ, не давало и результатов, и это не слишком устраивало короля Сигизмунда.

— До конца дня, — пожал плечами Александр Ходкевич, — если что-то резко не изменит ситуацию на поле боя.

— Быть может, — предложил король, глянув на Жолкевского, — стоит вывести за стены и кавалерию. Это станет тем изменением, которое подтолкнёт врага к действию.

— Ваше величество, — настаивал на своём гетман Ходкевич, — у нас слишком мало осталось конницы, чтобы выводить её на поле боя в первый же день. Не забывайте, нас осаждают, и нам не стоит давать врагу лишние шансы, к примеру, слишком рано ударив кавалерией.

— Мятежники вывели в поле рейтар и конных аркебузиров, — напомнил Жолкевский, — а нам нечего ответить на это.

— У нас имеются отличные пикинеры из Замостья, — отрезал Ходкевич, прежде чем его величество ухватился за слова опального бывшего гетмана, — как видите, пан Станислав, к ним враг даже приближаться опасается. Так что вряд ли нам стоит ждать кавалерийского удара, а потому и собственную конницу стоит пока придержать.

— Но что ещё, кроме кавалерии, может изменить ход боя? — удивился его величество.

— Противник наш горазд на такого рода трюки, каких не ждёшь ни от кого, — пожал плечами Ходкевич, — не правда ли, пан Станислав? — Он со значением глянул на Жолкевского, но тот легко выдержал его взгляд. — Нам же остаётся лишь ждать их, и вовремя реагировать.

Не лучшая тактика, что готов был признать и сам Ходкевич, вот только с непредсказуемым врагом, каким был московский выскочка, иной не оставалось.

Ждать сюрприза долго не пришлось. Солнце ещё не подошло к полудню, как по левому флангу атакующей пехоты, а вместе с ним и по шанцам, находившимся в тылу, ударили из пушек. Причём ударили с холма, откуда уж точно не ждали обстрела.

— Что там случилось? — воскликнул его величество, вперивая окуляр зрительной трубы прямо в холм, однако с того расстояния, что отделяло башню, где находился он со свитой, от того холма, разобрать что-либо было невозможно. — Предательство? Почему оттуда по нашим позициям бьют пушки?

— Этот холм занимала рота капитана Аберкромби, — тут же пояснил Ходкевич, не потерявший хладнокровия, — из наёмников пана Томаша Замойского, — не преминул уточнить он. — По всей видимости они были выбиты врагом несколько дней назад, однако после этого по холму вели огонь со стен и там не должно было остаться ничего живого.

— Как видите осталось, — едко заметил Жолкевский, — и даже более чем живое, ещё и вредящее нам.

— Пускай пушки со стен сотрут там всё в порошок, — велел его величество, однако, опередив Ходкевича, ему ответил Жолкевский.

— Там уже насыпан приличных размеров вал, — сказал он, — да к тому же мятежники там основательно закопались в землю, устроив, по всей видимости, отменные редуты, которые не расстрелять со стен, сколько пороху не трать.

Ходкевич даже рад был, что это озвучил Жолкевский, хотя тот и стремился подчеркнуть промах самого гетмана, однако его величество слишком уж не любит дурные вести и тех, кто их приносит, тоже. А уж ответ, что от королевского приказа не будет толку, ему уж точно не понравится.

— Нужно отправить туда солдат, — заявил Ходкевич, — чтобы взяли холм и перебили орудийную обслугу, а заодно и пушки взорвали.

— Пан Томаш, — обратился король к Замойскому, — ваши люди обороняли холм, вам и возвращать его.

— Я отправлю туда лучших немецких наёмников, — заверил его Замойский. — Они вернут холм в течение часа.

— Нет, пан Томаш, — покачал головой Ходкевич, — тут лучше подойдут казаки. Придётся карабкаться по крутому склону и лезть на вал. С такой задачей немцы справятся куда хуже казаков. Вот у пана Станислава есть проверенные в деле казаки, не так ли, пан Станислав? Ваше величество, лучше отправить их, нежели немцев Замойского, которые, если и вернут холм, то слишком высокой ценой.

— Признаю вашу правоту, пан гетман, — кивнул король, и Замойский, у которого были и собственные казачьи хоругви, вынужден был согласиться с ним.

Жолкевский же глянул на Ходкевича, но обратился к королю.

— Я не столь юн, как пан Томаш Замойский, — сказал он, — и не стану делать громких заявлений, что за час верну холм. Однако мои казаки сделают всё возможное, чтобы прекратить обстрел нашего фланга в кратчайший срок.

Они оба с Ходкевичем понимали, что на холме казаков может ждать ещё один неприятный сюрприз из тех, на которые так горазд московский князь. Однако отказываться и перекладывать ответственность на плечи юнца Замойского, которого явно числил среди своих союзников, Жолкевский не стал. Пусть казаки хотя бы разведают, что ждёт на холме, а там уж видно будет. Тем более что казаки Жолкевского, из тех, кто прежде служил с самим подстаростой чигиринским Михаилом Хмельницким, были люди тёртые и готовые ко всему.

* * *

Не прошло и часа с разговора, а несколько десятков казаков из числа жолкевцев покинули Варшаву. Конечно, им не открыли ни одни из городских ворот, они вышли из столицы через небольшую калитку, какие всегда есть несколько в стенах, как правило, поблизости от ворот. При осаде их, как правило, заваливают камнями, чтобы враг не пробрался, однако теперь до настоящей осады, когда они могут представлять опасность, ещё далеко, да и будет ли она — бог весть. А потому калитки эти держали открытыми, как раз на случай вылазки.

Конечно, лезть на холм, а с него на вал было бы куда сподручнее ночью, однако ждать сумерек возможности нет. Нужно как можно скорее разобраться с этими пушками, слишком уж большую опасность те представляют. Уже нанесли серьёзный урон флангу коронного войска и заставили покинуть шанцы и редуты известную часть артиллерийской обслуги, сидевшей там. При этом в укреплениях побросали пушки, потому с собой их было не забрать, и сколько там уцелело орудий, никто бы считать не взялся. Не лезть же ради этого под огонь с холма.

Укрытие себе литовские пушкари устроили отменное, вот только вал, которым они отгородились от врага, совершенно скрывал от них землю между стеной и холмом. Там-то, незамеченные врагом, и прошли казаки, а после принялись сноровисто карабкаться на холм по крутому склону. Не так уж это и сложно: земля мягкая и податливая, осыпается, правда, местами, но это не беда, уцепиться есть за что. Казаки легко, привычные ведь к такой воине, забрались на холм, а уж вал не стал для них препятствием.

В отличие от шотландских мушкетёров Лайоша Каннингема, что состояли на службе у гетмана Ходкевича. Именно им, их роте, поручено было оборонять холм.

Стоило только казакам перебраться через вал, как по ним тут же дали слитный залп полсотни мушкетов. Казаки сразу откатились обратно, однако были они людьми упорными и бросать выполнение приказа без веской причины не собирались. А уж полсотни или даже сотня шотландцев не были таковой.

— Бегите в Варшаву, — велел старшой сразу троим казакам. Двое из них были ранены, а третий просто мальчишка, и старшой не хотел рисковать его молодой жизнью. — Передайте, что тут нужно ещё с сотню казаков, чтобы взять этот чёртов холм.

Сам же, вместе с остальными, вернулся к верхушке вала. Не особенно высовываясь, они принялись палить по шотландцам, защищавшим редуты, да и по самим редутам, чтобы хоть немного замедлить работу пушкарей, заставить их пригнуть головы. Солдаты Каннингема отвечали прежними слитными залпами, не давая казакам выглядывать из-за верхушки вала, поэтому огонь казаки вели неприцельный — лишь бы успеть пальнуть да нырнуть обратно, покуда враг не выстрелил в ответ. Пушкари же быстро перестали обращать на них внимания и заработали в прежнем темпе, обстреливая левый фланг коронного войска.

— Погодите же, чёртовы дети, — шипел сквозь зубы старшой. — Уж сейчас придёт к нам подмога, иначе запоёте, собацкое ваше племя.

Подкреплений долго ждать не пришлось. Спустя час или около того такой странной перестрелки к холму подошли полторы сотни казаков и тут же принялись карабкаться на него, чтобы присоединиться к людям старшего для решающего штурма.

Вот только и командир шотландцев понимал: казаки только отвлекают его, и скоро соберутся с силами и ударят снова. А потому и он отправил в тыл гонцов за подкреплением. И вот, когда люди старшого, которого сменил уже сотенный есаул по имени Растеряй, снова полезли на вал, там их уже ждала полная рота мушкетёров. Каннингем и его люди поднаторели в обороне валов, потому что именно его шотландцам выпала удача служить в штурмовой дивизии Ходкевича и что ни день сражаться в потешных битвах с выбранцами, лезущими к ним на насыпи. Поэтому-то их, одних из немногих, и забрали в осадную дивизию, и теперь они воевали там, где их навыки пригодились лучше всего.

Дав казакам забраться на вал, Каннингем, чьи шотландцы уже ждали с заряженными мушкетами, стоящими на подсошниках-фуркетах, чтобы руки не уставали держать их готовыми к стрельбе, дали залп по врагу. Казаки откатились обратно за вал, но не таков был сотенный есаул Растеряй: раз уж дан ему приказ взять холм, он его возьмёт. Любой ценой.

— А ну, сучьи дети, — рявкнул он на своих казаков, — чего хвосты поджали? От пуль не бегали и бегать не станем. Головы пониже — и за вал!

И первым, подавая пример остальным, кинулся в атаку. У кого были пищали заряжены, высунулись из-за вала и сперва пальнули по изготовившимся уже шотландцам, но больше было таких, кто с саблями да ножами сразу кинулся в жестокую круговерть съёмного боя. Шотландцы, конечно же, успели дать ещё один залп, стоивший жизни многим казакам, и тут же взялись за шпаги. Тяжёлые, пехотные, какими и рубить можно. Кое у кого были и дедовские палаши, больше похожие на мечи, и рубились ими шотландцы ничуть не хуже, чем запорожцы саблями.

Схватка завязалась прежестокая. Обе стороны не собирались уступать друг другу. Вот теперь уже люди убивали друг друга с остервенением, с ненавистью, ведь если не ненавидеть врага, как его рубануть по лбу палашом, да так, чтобы у него череп надвое раскололся, как валить его наземь и втыкать в него нож раз десять, чтобы уж точно не встал, как разбивать пудовым кулаком лицо, чтоб зубы во все стороны, а враг падал на колени, отплёвываясь кровью да утирая юшку. Забыв обо всём человеческом, две сотни людей убивали друг друга, но пока они сражались, дрались не на жизнь, а на смерть, пушки из редутов продолжали стрелять.

* * *

Я подумывал отправить на помощь Каннингему ещё сотню гайдуков, те тоже хороши в съёмном бою, однако это не просто сократит и без того небогатые наши резервы, ведь на поле мы с курфюрстом вывели почти всю пехоту, но и может показать врагу, что у нас есть ещё кто-то, кроме тех жалких двух хоругвей, гайдуцкой и выбранецкой, что мы держали сейчас в ближнем тылу. И без того мне казалось, что обман с дивизией фон Вальдека, стоявшей теперь в пяти милях от поля боя, может открыться в любой момент. Нас слишком мало для штурма стен, даже с войсками курфюрста и его тяжёлыми пушками, и мне это казалось прямо-таки очевидным, как этого не замечают из Варшавы, я просто не понимал.

— Скоро их левый фланг обрушится, — проговорил курфюрст, отвлекая меня от мыслей, — и тогда туда нужно будет ударить гусарами.

— Для гусар ещё время не пришло, — покачал головой я. — Они нам пригодятся, когда дело дойдёт до конной схватки. Здесь же хватит и рейтар, они вполне способны загнать отступающую пехоту за валы.

— И тогда вы отправите в бой штурмовую дивизию, которой командует граф Вальдек? — поинтересовался курфюрст.

— Этот козырь лучше держать в рукаве до последнего, — возразил я. — Если удастся обрушить вражеский фланг, то справимся пока и своими силами.

— Но зачем держать такие значительные силы в тылу? — в очередной раз спросил у меня курфюрст. — Я понимаю, вы скрываете их от вражеских глаз, однако не стоит ли ввести хотя бы часть свежих солдат, а не кидать в атаку на валы тех, кто сражается не первый час.

— У нас есть резерв из гайдуков и выбранцов, — напомнил я, — они вполне хороши при атаке на валы, когда там не изготовившиеся в обороне солдаты, а только что побитые и потому не готовые к новой драке. Да если удастся прорваться в шанцы, там от венгерской пехоты будет куда больше толку, нежели от немецкой или шотландской.

Пушки с холма продолжали стрелять, почти подавив артиллерию врага на его левом фланге и нанося урон пехоте. Ядра прокатывались через строй, ломая солдат, оставляя в ровных рядах замойской пехоты, а там стояли именно замойцы в добротной, не потерявшей ещё лоска одежде, кровавые просеки. Однако выучены замойцы были отлично, покалеченных тут же оттаскивали ближе к валам, а на их место становились товарищи из задних шеренг. Огонь замойские мушкетёры вели безостановочно, палили слитными залпами, от которых их роты окутывало настоящими облаками порохового дыма.

Будь на их месте кто другой, возможно, уже дрогнули бы, однако всё, что говорили мне о замойской пехоте, оказалось правдой. Солдаты стояли под огнём, и ровные ряды их лишь колебались, когда их обстреливали.

Наоборот, наши наёмные мушкетёры с гайдуками, что сражались против замойцев, начали давать слабину. Я отлично видел со своей позиции, как качаются ряды пехотинцев после каждого залпа замойцев, как унтера раз за разом приводят в чувство уже готовых сорваться и нарушить строй солдат. Надолго ли хватит дисциплины наёмников и, особенно, гайдуков, не знал. А значит, несмотря на то, что подавить врага на левом фланге не удалось, придётся кидать в бой кавалерию. Рано, но ничего не поделать, иначе уже наш правый фланг окажется под угрозой развала. Порой одного вида атакующих всадников хватало, чтобы поднять боевой дух пехоте, и она продолжила сражаться, хотя вот буквально только что солдаты были готовы бросить оружие и бежать сломя голову.

— Отправляйтесь к Тамбиеву, — велел я ближайшему пахолику, — и велите атаковать вражеский левый фланг. Козиглове — поддержать его. Пушкарям с холма бить только по шанцам, обстрел пехоты врага прекратить.

Я не хотел, чтобы пятигорцы, ударная сила нашего войска, мало чем уступающая гусарам, попали под обстрел собственных орудий. Поэтому к холму рвануло сразу трое гонцов, хоть один, а доберётся до редутов и передаст приказ.

Конечно, пятигорцы шли в атаку не так красиво, как гусары. Мало отличаясь от панцирных казаков, они несли пики, управляться с которыми умели отлично, и шли сомкнутым строем. Сперва шагом, после — быстрой рысью, чтобы разогнать коней до галопа прямо перед ударом. Не таким сокрушительным, как гусарский, однако, как ни крути, а истощённым долгой перестрелкой замойцам должно хватить и этого. Тем более что пятигорцев поддержат рейтары, которые уже заскучали, наверное, ездить позади пехоты, выбирая место для атаки. Ведь такого всё не находилось. Ну а теперь я сам им его указал.

Пятигорцы врезались в замойцев как раз между залпами, не дав тем перезарядить мушкеты. Солдаты попытались отступить за пикинеров, однако по тем принялись с удвоенной силой палить наши наёмники и гайдуки, сполна расплачиваясь за страх, что обуял их в противостоянии с замойцами. Да и рейтары Козигловы добавили из пистолетов, промчавшись прямо перед пиками врагов, оставаясь недостижимы для них, а при этом сумев отрезать замойских мушкетёров. Зря, ой зря зовут здоровенного литвина дубоголовым. Он человек флегматичный, потому и кажется туповатым, но как командир он себя показал очень и очень хорошо.

Мушкетёры отбивались недолго, противостоять кавалерии они не могли и начали отступать к валам. Пятигорцы же пронзали их копьями, рубили саблями, топтали конями. Не раз всадники врывались в прежде стройные шеренги врага, нанося воистину сокрушительный урон, рубя всё вокруг себя. Кому-то не везло, и его стаскивали в коня, чтобы тут придать лютой смерти. Другие же ловко выворачивались, рубили тянущиеся к ним руки и возвращались к товарищам. Порой по бокам их коней ручьями стекала вражеская кровь.

Как ни хороши были замойцы, но такого напора не выдержала бы никакая пехота. Они дрогнули и побежали к валам. К чести их, мало кто бросал мушкет, чтобы легче бежать было, поэтому на валах гайдуков с выбранцами встретят быть может и побитый, но всё же готовый драться враг. И всё же я уверен: против свежих хоругвей они продержатся недолго. Я дал пятигорцам загнать почти всех мушкетёров левого фланга за валы. Рейтары в это время обстреливали сбившихся плотным строем пикинеров. Без особого толку, однако двигаться, изготовившиеся к отражению кавалерийской атаки пикинеры не могли, что нам и было нужно. Но теперь от них толку мало: как только отступят рейтары, они и сами двинутся к валам, лишённые прикрытия мушкетёров, они стали лёгкой добычей для наших наёмников и гайдуков. Поэтому я велел отправить гонцов к Козиглове и Тамбиеву, чтобы возвращались, снова приходит время пехоты.

Следующие гонцы умчались в сторону нашего последнего резерва. Пока мушкетёры с лановой пехотой обстреливали отступающих к валам пикинеров, обрушив на них весь свой гнев за долгую и, главное, безрезультатную перестрелку с врагом, на нашем правом фланге ринулись в атаки гайдуки и выбранцы из резерва — последние две свежие хоругви.

— Стоит отправить людей к фон Вальдеку, — предложил курфюрст, — чтобы он привёл штурмовую дивизию.

— Рано, дорогой брат, — покачал головой я, — пока ещё рано доставать этот козырь из рукава. Движущиеся к нашему осадному стану колонны будут заметны со стен Варшавы, а нам необходимо как можно дольше сохранить нашу истинную численность в тайне от врага.

Курфюрст, а вместе с ним и командовавший штурмовой дивизией до Вальдека Ходкевич, только головами качали в ответ. Мой ответ им совсем не по нраву пришёлся.

— Как бы козырь в рукаве не продержать слишком долго, — заметил Ходкевич, — когда от него уже и толку в игре не будет.

Тут он был прав, однако я вступать в спор с ним не стал. Вместо этого демонстративно поднёс к глазу зрительную трубу, подавая пример остальным военачальникам.

* * *

Король Сигизмунд едва не разбил зрительную трубу, увидев, как под натиском вражеской кавалерии бежит замойская пехота. Он стиснул в пальцах кожаный футляр, борясь с желанием расколотить её об пол и растоптать дорогие линзы ногами. Однако сдержался, и вовсе не потому, что стоила труба сумасшедших денег — ему бы слуга тут же новую подал, — а потому, что не стоит ронять королевское достоинство таким спонтанным проявлением гнева. Всё же это чувство низкое и monarcha Europaeus недостойное.

— Подскажите мне, пан гетман, — обратился он к Александру Ходкевичу, — отчего нашему войску просто нечего противопоставить вражеской кавалерии? Где наша конница, которой так славно коронное войско? Отчего оно не может сейчас прийти на помощь отступающей пехоте пана Замойского? Не опрокинет пятигорцев, не изрубит рейтар?

— Оттого, ваше величество, — твёрдо ответил Ходкевич, — что нет сейчас у нас такой конницы, что решила бы исход сражения на фланге. Оттого, что много гусар и панцирников лежит на берегу Вислы, угробленные воеводой подляшским. Оттого, что холм до сих пор не взят казаками Жолкевского, и оттуда ведут огонь по нашему левому флангу. И будут вести его и по кавалерии, коли она на поле выйдет.

Сигизмунд был вспыльчив, но отнюдь не глуп. Он понимал правоту Ходкевича, хотя и не мог принять её. А потому решил обратить гнев свой на Жолкевского, тем более что и повод для него был самый что ни на есть подходящий.

— Пан Томаш Замойский, — заявил бывшему гетману король, — обещал мне за час вернуть холм. Ваши же люди там толкутся уже сколько времени, а толку нет. Оттуда продолжают стрелять по нашему левому флангу.

— Быть может, — ответил ему Жолкевский со всем достоинством, — нынче я избавил юного пана Томаша от горькой чаши позора за слово, которого он сдержать не смог бы. Мои казаки, лучшие в штурмах валов, дерутся там с врагом, но холм почти неприступен со стороны Варшавы, а обойти его не получится, ведь наша атака на левом фланге провалилась, и теперь уже враг штурмует наши валы.

— Под прикрытием пушек с холма, — не забыл заметить Ходкевич, за что удостоился злого взгляда от Жолкевского.

Тем временем враг бросил в бой последние резервы, выведя на поле две свежих хоругви венгерской пехоты. Одну гайдуцкую, вторую выбранецкую. Не держа строя, те бегом рванули к валам, чтобы на плечах отступающих замойцев ворваться туда. Но не тут-то было. Слишком хорошо вымуштрована была замойская пехота, и лезущих на валы выбранцов с гайдуками встретили удивительно слитные залпы защитников. И всё же хоругви были свежими, а люди в них — обстрелянными, а потому потери их не смутили. Гайдуки с выбранцами ловко взобрались на валы, и тут же в обороняющихся полетели небольшие чугунные шары. Ручные гранаты, о которых ещё никто прежде не слыхал. Устроенные на манер пушечных бомб, но куда меньшего размера, чтобы тренированный солдат мог кинуть её футов на сто или подальше. Начинённые порохом, в бок вставлен фитиль из тлеющей пакли. Они взрывались в рядах замойцев, внося сумятицу в и без того уже вовсе не идеальные построения. После ручных гранат пришёл черёд мушкетов: гайдуки с выбранцами разряжали их едва ли не в лица усталых от долгой перестрелки и ошеломлённых вражеских солдат, и тут же кидались в рукопашную. Зазвенели сабли. Топорики, которыми были вооружены многие выбранцы, обрушились на головы замойцев.

Как и на холме, тут дрались с нечеловеческим остервенением. Убивали чем придётся, всё шло в дело. Люди катались по земле, валились с валов прямо в шанцы, резали друг друга ножами, лупили кулаками почём зря, кусали и пытались вырвать глаза. Всё человеческое было позабыто в чудовищном съёмном бою. Замойцы, вымотанные часами перестрелки, потерявшие сердце после кавалерийской атаки, продержались удивительно долго. И всё же свежие хоругви решили исход на правом фланге коронного войска.

— Проклятье! — выкрикнул король. — Они уже в шанцах. Схватываются с орудийной прислугой! Мы так пушки потеряем! Гетман, сделайте что-нибудь! Мы не должны потерять пушки!

Ходкевич и сам знал, что пушки надо спасать любой ценой, а потому обернулся к Замойскому с Тарновским, демонстративно обойдя вниманием бывшего гетмана.

— Пан Томаш, — обратился Ходкевич к юноше, — у вас осталась в резерве лёгкая пехота. Трёх хоругвей хватит, чтобы переломить ситуацию. Отправьте их в атаку.

Замойский кинул взгляд на скривившегося Тарновского. Старик явно считал, что здесь и теперь только зря гробят жизни солдат, однако возражать не стал. И вот уже вестовой ринулся прочь, чтобы донести приказ лёгкой пехоте из Замостья, вооружённой и одетой на европейский манер, однако действовать обученной на манер венгерский, что сейчас нужно было больше всего.

Подошедшие замойцы легко выбили две хоругви мятежников из шанцев, не дав тем закрепиться. Бой там шёл жестокий, и крови пролилось много, однако сильно упорствовать литовские гайдуки с выбранцами не стали, перебрались через валы и ушли под прикрытием пушек с холма.

— Пан Станислав, — обернулся к Жолкевскому король, — люди Замойского выбили врага из шанцев, а ваши казаки целый день, почитай, холм взять не могут обратно. Велите им уходить. Завтра на холм пойдёт лёгкая пехота пана Томаша.

День близился к вечеру, и битва стихала, заканчиваясь сама собой, без воя труб и грохота барабанов. Люди устали, были вымотаны до последнего предела и дальше сражаться просто не могли. Поэтому, когда край солнечного диска коснулся горизонта, почти одновременно с обеих сторон подали команду: «Отходить!»

Первый день Варшавской битвы подошёл к концу.

* * *

Никто и не думал, что Варшаву получится взять за один день, однако то, что мы не смогли продвинуться ни на шаг к победе, действовало на всех угнетающе. Конечно же, с заходом солнца мы собрались на военный совет, решать, что нам делать завтра, как вести бой.

— Дальше от обороны воевать нельзя, — решительно говорил Ходкевич. — Нужно атаковать шанцы всеми силами. Не топтаться, а идти на штурм. Бросить в огонь штурмовую дивизию. Нажать посильней на левом фланге, где нашу пехоту прикроют пушки.

— Ночью враг может предпринять новые атаки на холм, — заметил генерал Оттенгартен. — Я бы рекомендовал сменить там людей, поставить кого-нибудь посвежее шотландцев, весь день резавшихся с казаками.

Я кивнул ему, хотя совет генерала несколько запоздал. На холм уже поднимались липки Кречинского, которые резаться во тьме ночной умели куда лучше шотландцев. Тем и правда нужна передышка после целого дня непрерывных штурмов, пускай и не слишком для врага успешных. Липки же в сражении участия не принимали, только на конях сидели, готовые атаковать по первому же приказу. Но не пришлось.

— Штурм истощит нас, — заявил я, возражая Ходкевичу. — Мы можем кидать сколько угодно солдат на валы, однако за ними ещё стены Варшавы, которые нам тоже придётся брать. Если враг отступит за них, нам придётся садиться в долгую регулярную осаду. А вот её-то уже наше войско может и не выдержать. Мы это обсуждали уже не раз.

— В тылу уже собираются конфедерации против нас, — заявил полковник Лисовский. Он тоже присутствовал на совете вместе с Кмитичем, потому что сейчас командовал половиной лёгкой кавалерии. Край здесь богатый, и к нему в полк люди шли охотно, понимая, что у мазовчан есть чем поживиться. — Однако до поры ещё опасаются действовать. Нападают на фуражиров, но как долго это продлится — бог весть.

— Берите свой полк, — велел ему я, — и отправляйтесь по окрестностям. Пускай мазовчане узнают, что такое террор. Пан Лазарь, — обернулся я к Кмитичу, — вашим липкам тоже найдётся немало работы. Превратите этот благословенный край в пустыню, подобную окрестностям Белостока и всего польско-литовского пограничья.

Оба с готовностью кивнули и покинули военный совет, чтобы тут начать готовить свои полки к выступлению. Липки и лисовчики в нынешней битве не слишком пригодятся, от лёгкой кавалерии при осаде толку нет, как и в регулярной войне, когда сталкиваются такие массы пехоты. А вот разорить как следует округу — это будет весьма неплохо, пускай местные понимают, с кем дело имеют. Как предавать всё огню и мечу ни Кмитича, ни тем более Лисовского учить не надо.

— Но это никак не поможет нам завтра, — заявил князь Януш Радзивилл. — Как нам вести бой?

— Мы не можем себе позволить долгой осады, — вздохнул я, — и ослаблять войско в штурмах тоже. Видимо перед нами пресловутый выбор из двух зол, и наименьшим тут является штурм.

— Мне отдать приказ фон Вальдеку немедленно двинуть свою дивизию сюда? — тут же поинтересовался курфюрст.

— Да, — кивнул я, — но поспешать ему следует не спеша. Гнать людей не стоит, чтобы не заморить их в долгих маршах.

— Так они лишь к вечеру поспеют, — удивился Ходкевич.

— До вечера завтра будет ясно, — ответил я, — стоит ли вообще им вмешиваться или лучше уже подождать до утра.

Мне и самому не нравилось это решение, однако я чувствовал, что штурмовую дивизию пока не стоит вводить в бой. И даже показывать её врагу нельзя. Пускай считают, что я ввёл в бой последние резервы, а значит преимущество за ними. И выведут, наконец, на поле боя главную силу коронного войска — кавалерию. Именно это мне было нужно, но по всей видимости гетман Александр Ходкевич имел достаточно влияния на Жигимонта, чтобы тот слушал хотя бы часть его советов.

Быть может, сегодняшний день подорвёт его авторитет, и завтра верх возьмут другие: Жолкевский, к примеру, который всегда полагался на кавалерию. Это бы нам помогло. Очень сильно помогло.

* * *

В королевском кабинете военный совет шёл почти до света. Там собрались едва ли не все, кто был с его величеством в башне и наблюдал оттуда за ходом сражения. Но к ним прибавились и иные придворные и чины, кто не спешил с королём на стены, однако в кабинете, где обсуждались не только военные дела, от них было достаточно толку.

— Сегодняшний день показал, — решительно говорил Жолкевский, после поражения пехоты на левом фланге уверенно оседлавший привычного конька, — что без кавалерии нам не сдержать врага в открытом поле. Выведи мы конницу за стены, и она бы успела атаковать пятигорцев и рейтар, чем спасла бы от развала наш левый фланг.

— И сколько бы наших кавалеристов, — тут же нашёл что возразить ему Ходкевич, — панцирных казаков и шляхтичей-ополченцев погибло бы под ядрами с холма, которого ваши казаки не сумели взять? Наша кавалерия понесла слишком большие потери в битве на Висле, и восполнить их в ближайшее время мы не можем. Оссолинский собрал всех кого мог с правого берега, на левом же сейчас хозяйничает враг.

— Шляхта, уверен, уже собирается в конфедерации, чтобы дать ему отпор, — заявил король. — Не могут же славные рыцари польской земли сидеть по замкам да застянкам и смотреть, как враг разоряет Мазовию, выжигает ближние окрестности столицы.

— Безусловно это так, — кивнул Ходкевич, не вступая в прения с его величеством, — однако конфедерации в тылу врага никак не помогут нам в обороне прямо сейчас. Поэтому завтра нам ни в коем случае нельзя выводить войско в поле, лучше сражаться на валах, пускай враг атакует. В конце концов, московский выскочка всегда был хорош именно в обороне, он никогда не атаковал, всегда подставлялся под наш удар и бил в ответ. И бил крепко, не так ли, пан Станислав?

Они с Жолкевским обменялись тяжёлыми взглядами, однако заговорить Жолкевский предпочёл о другом.

— Нынче ночью лёгкая пехота пана Томаша, — кивок в сторону юного Замойского, который вместе с дедом, конечно же, присутствовал на совете, — продолжает штурм холма, однако пока никаких результатов нет.

— Я получил известия, — ответил Замойской, — что три штурма врагу удалось отбить. Там стоят теперь не наёмники. На холм мятежники посадили несколько сотен липков, которые отлично умеют резаться в темноте. Мои солдаты будут и дальше штурмовать холм, пока не возьмут его.

— Или покуда потери не перевесят значимости этого куска земли, — буркнул себе под нос Тарновский, однако услышал его только внук и, конечно же, ничего говорить в ответ не стал.

— Я не оспариваю плана, предложенного гетманом польным, — снова вступил в разговор Жолкевский, — лишь предлагаю дополнить его. Пехоту и пушки оставим на валах, не будем их ставить в поле, но за стены мы выведем кавалерию. Даже гусар. Если валы будут взяты врагом, что вряд ли случится, мы всегда успеем приказать кавалерии отступить. Но если штурм будет отбит, и мятежники бросятся прочь — вот тут-то и пригодится конница. Никто лучше панцирных казаков и ополченцев не умеет преследовать врага и рубить с седла.

— Это прекрасно, — заявил его величество. — Пан Станислав, поражения понесённые от московского князя не притупили вашего полководческого таланта. И теперь, с опорой на пехоту, которой вы обыкновенно пренебрегали, мы сможем победить.

Сигизмунд только что в ладоши не захлопал, как довольный ребёнок. Даже Ходкевич признал, что предложение Жолкевского весьма разумно. Вот только, если им удастся завтра хорошенько побить мятежников, именно бывший гетман станет героем, и тогда вожделенная булава уж точно попадёт ему за кушак. А это Ходкевичу было не на руку. И всё же, даже если и хотелось ему помешать Жолкевскому, он не стал бы этого делать, ведь вышло бы это во вред Речи Посполитой, а она и без того висела на волоске. Ведь здесь, под стенами столицы, решалась её судьба. Ходкевичу, пускай и был он по рождению литвином и в королевском стане оказался скорее из давней вражды и тяжбы за наследство с родным братом, вовсе не хотелось прослыть Иудой, предавшим Речь Посполитую, как Христа в Гефсиманском саду, бросив её на поругание московитскому Ироду. Но и оставлять личные интересы ради общих он тоже желанием не горел. Ведь он отринул всё, что у него было и жил теперь только службой королю. Все поместья его остались в Литве, и наверняка там хозяйничают теперь подстаросты и экономы Яна Кароля, вероломного брата его. Поэтому, чтобы продолжать жизнь вельможного пана, да и просто именоваться магнатом, нужно получить заслуженную долю наград от его величества. И лучшей среди них стала бы булава великого гетмана коронного. В борьбе за неё Александр Ходкевич готов был переступить через любого, кроме самого короля, а уж через Жолкевского так и подавно.

* * *

Когда следующим утром враг не вывел солдат за валы, я понял, что осада Варшавы может сильно затянуться. Более того, в промежутках между валами, в тылу, однако отлично различимые в линзы зрительной трубы, видны были фигуры всадников. И это мне совсем не нравилось, пускай на ночном военном совете я и высказывался за то, что не стоит идти на решающий штурм, покуда враг эту самую кавалерию в поле не выведет. На что мне первым делом и указал курфюрст, разглядевший кавалеристов.

— Как вы хотели, брат мой, — заявил он, — враг вывел в поле кавалерию. Значит, пора штурмовать Варшаву всерьёз.

— Но он не вывел в поле пехоту, — покачал головой я, — и кавалерия стоит позади валов. С первого же приступа, даже если кинем в бой штурмовую дивизию, валы нам не взять, а как только пехота отступит, враг тут же бросит против неё кавалерию. А вы, дорогой брат мой, отлично знаете, что может натворить польская кавалерия против отступающей пехоты. Тем более отступающей от валов, без обыкновенного порядка. Выбранцов просто порубят и рассеют всех, да и наёмникам придётся туго.

— У нас и своя кавалерия есть, — решительно заявил курфюрст.

— И сцепится она с вражеской прямо посреди отступающих пехотных хоругвей, — напомнил я. — А этого допустить никак нельзя, вы же не хуже моего это понимаете.

— Тогда что вы предлагаете? — понурился курфюрст. — Нельзя же ничего не делать вовсе, ограничившись только обстрелом из пушек.

Как только мы увидели, что враг не стал выходить в поле, наши орудия тут же открыли ураганный огонь по валам и шанцам, опоясывающим Варшаву, да и стенам теперь доставалось на орехи. Тяжёлые орудия, привезённые курфюрстом, швыряли громадные ядра свои, от которых валы осыпались, а крепкие стены Варшавы дрожали после каждого удачного попадания. Конечно, на скорый результат рассчитывать не приходилось, да и попадания удачные были довольно редки. Даже опытные артиллеристы, служившие курфюрсту, не могли сотворить чудес с пушками конца прошлого столетия. Будь у меня в распоряжении большой государев наряд, мы бы смогли нанести Варшаве куда более серьёзный урон, однако о таких пушках я сейчас мог только мечтать.

— Одной орудийной пальбой город не взять, — признал я, — поэтому нужно ускорить рытьё траншей. Раз враг не желает идти к нам — мы сами придём к нему, только торопиться со штурмом не станем. Некоторым запасом времени мы всё же располагаем.

Тем более, что за ночь, прошедшую в кровавых схватках за холм, враг так и не сумел взять его. Липки резались жестоко и продавали свои жизни втридорога, настолько, что под утро штурмы прекратились. Как только всё на холме успокоилось, я вернул окровавленных, истощённых бесконечными ночными драками татар обратно в стан, а на холм отправил отдохнувших шотландцев Каннингема, укрепив их соотечественниками из полка Якоба Рамсея, служившего Острожскому. Вчера они не понесли серьёзных потерь в сражении, были вполне бодры и готовы помочь таким же детям гор, как солдаты Каннингема.

Курфюрст согласился со мной, решив, что штурм вполне можно и отложить. Не сегодня, так завтра отправить солдат в решающий бой. Я отправил гонцов в выбранецкие хоругви и за челядью, что всегда в великом множестве обретается при каждом войске. Тем более таком большом как наше. Они взялись за заступы и лопаты, спустились в траншеи, которые подводили к вражеским валам до прибытия курфюрста с подкреплением, и принялись за работу. Солнце не подобралось к зениту, когда траншеи начали удлиняться и словно сами собой поползли к вражеским валам.

* * *

Теперь, когда по стенам и башням регулярно попадали ядра из тяжёлых пушек, обстреливавших столицу, его величество, конечно, уже не мог сам наблюдать за битвой. Он проводил время в своём кабинете, обсуждая военные дела с Ходкевичем, Жолкевским и прочими высшими сановниками. Им приходилось довольствоваться докладами гонцов, присылаемых с валов, опоясавших Варшаву вторым кольцом укреплений. Те прибывали достаточно часто, чтобы в малом тронном зале, заменявшем королю кабинет, все знали о том, что творится на поле боя.

Вот только боя-то как такового и не было почти. Враг тянул к валам траншеи да обстреливал город изо всех орудий. В ответ по нему лупили коронные пушкари, отвечавшие на каждое ядро, пущенное в сторону Варшавы, двумя-тремя своими. Благо пороху и самих ядер было в достатке. Кроме траншей, конечно же, рыли и мины — хитрые ловушки для противника. Однако пока ни одной стороне не удалось достигнуть в подземной войне хоть каких-то заметных успехов. Друг друга перехватывали слишком рано и насмерть резались в кромешной тьме узких лазов, где врага можно опознать разве что по запаху. Самая же жестокая схватка шла за проклятый холм на левом фланге, который попеременно штурмовали лёгкая пехота Замойского и казаки Жолкевского, однако с неизменным результатом. Засевшие там наёмники отбивались, сбрасывая пехоту и казаков с холма. Вести с левого фланга уже так утомили его величество, что он велел сообщить ему лишь новость о том, что холм, наконец, взят. Никаких иных оттуда вестей он слышать не желал.

— Мы не вывели в поле солдат, — говорил Жолкевский, — и теперь враг не спешит со штурмом. Мятежникам нет смысла бросаться на наши укрепления: теперь они перешли к регулярной осаде, которую, несмотря на все заверения пана гетмана, как видно, вполне могут себе позволить.

— Но Речь Посполитая не может оставаться глуха к стенаниям своего короля, — провозгласил, словно с амвона епископ Гембицкий. — Варшава в кольце осады, а значит врагу недолго топтать польскую землю. Я уверен, что шляхта уже собирается в конфедерации, чтобы ударить вражескую армию с тыла.

— У мятежников есть липки и, главное, Лисовский, — напомнил всем бывший гетман, — а он очень хорошо умеет воевать с простым народом и мелкопоместной шляхтой, которая не объединена под одной рукой. Так было в украинных воеводствах, когда всяк дрался с восставшей чернью и запорожцами сам по себе, не пытаясь даже соединиться с другими. Да и то, стоило угрозе отойти на десяток вёрст, как шляхтичи возвращались по своим замкам, деревням да застянкам, как будто общая угроза миновала.

— Однако у мятежников лишь полк лёгкой кавалерии предателя Лисовского, — удивился Гембицкий, — да и липки не столь же многочисленны, как запорожцы и примкнувшая к ним чернь. Мятежникам не удастся устроить того же ужаса, какой сотворили наши враги в украинных воеводствах. Их для этого слишком мало.

— Им вполне хватит людей, — ответил на это Жолкевский, — чтобы устроить terror по всей Мазовии, оставив за собой лишь пепелище от деревень, хуторов и местечек. Поверьте, ваше преосвященство, этого будет достаточно, чтобы шляхта и не задумывалась о конфедерациях. А покуда соберётся кто-то из-за пределов Мазовецкого воеводства, да даже хотя бы из Сандомира, пройдёт слишком много времени.

— Варшава крепка и её стены выдержат любую осаду, — встрял подканцлер Крыский.

— Стены, быть может, и выдержат, — кивнул Жолкевский, — однако люди…

— Вы считаете нас, варшавян, людьми более слабыми нежели жители Смоленска? — глянул на него с презрением Крыский. — Жители Варшавы не слабее её стен.

Жолкевский, да и редко с ним соглашавшийся, однако сейчас думавший примерно о том же Ходкевич, могли бы возразить ему, что в Смоленске был воевода Шеин, который железной рукой держал город, пресекая любые попытки пойти на переговоры. В Варшаве же, да и вообще в Речи Посполитой, золотые шляхетские вольности позволяли многим магнатам и высшим сановникам навязывать свою волю королю. А с каждым днём осады, когда придётся терпеть настоящие лишения, а вражеские ядра будут разбивать не только дома бедняков, но и недавно возведённые дворцы знати, сторонников мира и переговоров с мятежниками будет всё больше. В Смоленске таких воевода Шеин мог, как деспот, давить каблуком, в Речи Посполитой подобное невозможно даже в осаждённом врагами городе.

— И всё же до испытания на прочность, вроде того, что выпало Смоленску, который мы желали вернуть, — высказался его величество, прерывая дискуссию, — доводить не хотелось бы. Я так понимаю, пан гетман, пан Станислав, враг не оправдал наших надежд и не стал бросать людей на валы.

— Московитский князь умеет воевать лишь от обороны, — тут же заявил Ходкевич, — и как только мы выводим войска за линию валов, то принимаемся воевать по его правилам. Нужно заставить его атаковать, в наступательной войне он слабее нас.

— С каждым днём, что мы сидим за кольцом валов и шанцев, — возразил ему Жолкевский, — мятежники возводят новые крепостцы, переносят туда орудия, чтобы удобнее было обстреливать город. Скоро калёные ядра будут сыпаться прямо на крышу королевского дворца.

— Этого нельзя допустить, — заявил король, — мятежники должны быть разбиты прежде.

— Чтобы разбить их, — настаивал Жолкевский, — надо выводить армию в поле, подкреплять её кавалерией и бить изо всех сил.

— Как Оссолинский на Висле, — тут же заметил Ходкевич, — или как вы же при Клушине. Repeto,[1] пан Станислав, мы должны вынудить московитского князя атаковать, воевать от обороны он умеет слишком хорошо. И с каждым днём крепит её всё сильнее и сильнее.

— Пока не взят холм, — вздохнул его величество, — я думаю, что об атаке нечего и задумываться. Не так ли, панове военные? Пушки оттуда наносят нам слишком серьёзный урон.

— А значит именно по нашему левому флангу враг нанесёт удар, — заявил Ходкевич. — Я согласен с паном Станиславом, он опытный полководец, и понимает нашего врага как никто другой. — Он хотел уже добавить про то, что московский князь столько раз бивал Жолкевского, но не стал, и без этих лишних слов было всё ясно. — Мы вывели кавалерию за стены, ожидая штурма, которого не было, однако он будет, нужно лишь подождать, когда враг подведёт линию траншей вплотную к нашим валам. И когда мятежники нанесут удар, мы ответим им достойно, а после уж в бой пойдёт и кавалерия, довершая разгром.

— Тогда будет слишком поздно, — решительно отверг эти слова Жолкевский, — да и кавалерии не нанести таранного удара, если поле будет перерыто вражескими траншеями. Заклинаю вас, ваше величество, пока ещё не поздно, велите командовать атаку. Выведем пехоту за валы, ударим по траншеям, выбьем оттуда врага. Тогда и только тогда мы сможем одержать победу!

— Ваше величество, — тут же перебил его Ходкевич, — пока вы не лишили меня булавы гетмана польного коронного и я ещё командую войском, ни один солдат не покинет валов. Вы вольны отдать такой приказ, ибо нет власти выше королевской, однако после этого я могу лишь отказаться от чина и вернуть вам булаву. Далее предоставлю другим, кому вы доверяете больше, нежели мне, командовать армией.

Он даже руку положил на гетманскую булаву. В тот момент Ходкевич отлично понимал, что рискует всем. Король мановением руки мог отставить его и передать булаву Жолкевскому, а значит Ходкевич сам, своими руками, вложит её в руки конкурента. Однако риск этот был вполне осознанный и оказался полностью оправдан.

— Пан гетман, — поднялся с трона король и подошёл к нему, — моё доверие к вам не может быть преуменьшено, иначе я не вручил бы вам булаву. Не отказывайтесь от неё, ибо лишь вы и только вы один можете вести войска на поле битвы.

— Тогда, ваше величество, — продолжил Ходкевич, — позвольте мне покинуть сей зал и отправиться туда, где мне самое место.

— Ступайте же, пан Александр, — перекрестил его король, — с моим благословением.

Ходкевич направился было к выходу из зала, однако его остановил епископ Гембицкий. Он тоже благословил гетмана, и лишь после этого Ходкевич отправился-таки туда, где был по собственному разумению нужнее всего.

[1] Повторюсь (лат.)

* * *

Второй день тянулся невыносимо долго. Выбранцы рыли землю, приближая траншеи к вражеским валам. Пушки гремели, изрыгая пламя и чугун ядер. Однако кроме этого ничего не происходило. Даже поглядеть толком не на что. Разве что на холме резались насмерть шотландцы: то с казаками, то с лёгкой пехотой Замойского, давно уже утратившей свой блеск, но тем не менее всё такой же упорной, как и в первые штурмы. Шотландцы же стояли упрямо, гибли, но не сдавали ни пяди, раз за разом сбрасывая врага от вала. Наши пушки с холма продолжали лупить по вражескому флангу, опустошая его, однако я не спешил командовать атаку. Траншеи ещё слишком далеко. Да и не готовы осадные щиты. Сейчас их спешно сколачивают из досок, обивают шкурами, обвешивают мешками с песком, благо Висла рядом и недостатка с речном песке у нас нет. Их вытащат из траншей и покатят перед первыми шеренгами атакующей пехоты.

— Я понимаю, Михаэль, — обратился ко мне курфюрст, — сегодня штурма не будет.

— Отчего же, Иоганн? — поинтересовался я.

Мы теперь называли друг друга только по именам, отбросив официальное «брат мой».

— Слишком неспешно идёт работа в траншеях, — начал перечислять он. — Ещё ни одного щита не затащили в них, не завели туда пехоту.

— Это же видит и враг, — кивнул я.

— Вы решили применить один из своих знаменитых ходов, — догадался курфюрст, — которыми так славны.

— Возможно, — снова кивнул я. — По крайней мере, пускай так думает наш враг. Это будет держать его в постоянном напряжении.

— Но будет ли сегодня атака на валы? — удивился курфюрст. — Вы совершенно запутали меня, Михаэль.

— И это просто отлично, — усмехнулся я. — Ведь если уж вы, мой ближайший союзник, ничего не понимаете, то что же будет понимать наш враг?

— Иногда мне кажется, что вы безумны, — откровенно, что, на самом деле, редкость для такого опытного политика, как курфюрст, заявил он.

— Поверьте, Иоганн, — сардонически усмехнулся в ответ я, — на Родине мне куда чаще это говорили. Особенно, когда я решился сразиться с Жолкевским и его шестью тысячами крылатых гусар. Тогда это казалось форменным безумием даже такого опытному военачальнику как генерал Де Ла Гарди.

— Но вы выстояли и победили, — произнёс курфюрст.

— Потому что все верили в меня, — ответил я. — От стрельца и всадника поместной конницы до больших воевод. Все верили в меня, в то, что я могу бить ляха. И я его побил.

— А сегодня побьёте? — спросил курфюрст.

— Как Господь даст, — заявил я и перекрестился. Он — тоже, только на свой лютеранский манер, что я предпочёл не заметить. — Всё в руце Его.

Курфюрст прошептал себе под нос что-то насчёт московского безумца, однако вопросов больше не задавал. Я же продолжал следить за полем боя, на котором вроде бы ничего не происходило.

Когда солнце уже клонилось к закату, я отправил гонца в дивизию фон Вальдека с приказом: скорым маршем двигаться к нашему осадному стану.

— Всё же будем атаковать ночью? — тут же спросил у меня курфюрст. — Генерал Оттенгартен всегда остерегал меня от ночных атак и особенно штурмов.

— Именно так, — заявил находившийся рядом с нами наёмный генерал. — В них своих солдат гибнет иногда больше чем вражеских, а результаты ночных штурмов как правило весьма сомнительные.

На самом деле я планировал ночную атаку, однако прежде чем предлагать её решил выслушать остальных.

— А что скажете вы, пан гетман? — поинтересовался я у Ходкевича. — Да и ваше мнение, князь, — обратился я к Радзивиллу, — как опытного военачальника я бы хотел услышать.

— Всякое сражение — это божий суд, — ответил мне Ходкевич, — но в ночном бою судией бывает подчас не Господь, но слепой случай. Я считаю, мы не можем ставить всё на столь ненадёжную карту.

— Свои принимают своих за врага, — поддержал его князь Януш, — и наоборот, принимают врагов за товарищей. Завязываются схватки, когда порой не поймёшь, кто друг, а кто враг. Люди почти слепы, и потому куда более склонны поддаваться панике ночью, нежели днём. На валах же они чувствуют себя уверенней, нежели атакующие. Будь у нас решающее преимущество, хотя бы один к пяти, мы могли бы позволить себе ночную атаку. Но увы, мы не настолько превосходим врага. Как и у нас, у короля есть резерв, уверен, он далеко не всё своё войско вывел вчера за валы.

— Однако ночью враг не сможет атаковать нас кавалерией, — напомнил я.

Не думаю, что в ночной тьме даже самый отчаянный военачальник бросит в атаку конницу: слишком велик риск. Кони запросто ноги переломать могут, да и неразбериха, которая царит на поле боя, лишь усилится, и непонятно будет кого всадникам рубить.

— Как и мы, — заметил Ходкевич, — а ведь даже с уходом Лисовского и Кмитича с его липками, мы имеем серьёзное преимущество в кавалерии перед врагом и будем лишены его, как и наш противник.

Я принял эти аргументы и решил отказаться от ночной атаки, хотя мне эта идея очень нравилась. И всё же нужно прислушиваться к мнению тех, кто опытнее тебя. Я ведь ни разу ещё сам по ночам не воевал, кроме того раза в Коломенском, когда ляхи отправили под стены нашего гуляй-города казаков с петардами. Теперь же совсем другое дело, так что ночь пройдёт пускай и беспокойно, но никаких атак предпринимать мы не будем.

— Князь Януш, как идут осадные работы? — поинтересовался я у Радзивилла, командовавшего осадой.

— Минная война результата не принесла, к сожалению, — ответил тот, — у врага достаточно опытных в этом деле солдат и командиров. Траншеи же подведены к валам почти вплотную. Ближе к полуночи наши инженеры обещали закончить работы. Дальше вести траншеи опасно, с валов по ним уже смогут стрелять даже мушкетёры, пользуясь более высокой позицией.

В том, что они начнут стрелять, я ничуть не сомневался. Враг воспользуется любой нашей оплошностью, ничего не пропустит.

— Как только закончат рытьё траншей, — отдал приказ я, — заведите в них наших мушкетёров и всех затинщиков. Пускай ведут обстрел валов. Если получится, затащите туда и лёгкие мортирки, пускай насыплют врагу перца под хвост. Также нужно занести в траншеи уже готовые осадные щиты, чтобы по первому сигналу были готовы поднять их и прикрыть наших солдат.

— И когда же вы хотите начать бой? — поинтересовался у меня курфюрст.

— С первыми лучами солнца, — ответил я, — как только можно будет увидеть свои руки.

— А что делать дивизии фон Вальдека? — задал он следующий вопрос.

— Отдыхать в осадном стане до утра, — заявил я и добавил: — С первыми лучами солнца у них будет много работы.

Завтра быть генеральному штурму. Больше никаких пробных атак и попыток разбить пушки. Полномасштабный штурм по всей линии. Из стана под прикрытием осадных щитов и из траншей, куда я под утро заведу большую часть штурмовой дивизии графа Вальдека. Завтра решится судьба Варшавы, а пока нужно измотать врага постоянным обстрелом.

— Стрельбы не прекращать, — велел я, — ни на минуту. Однако раз в два часа останавливаться, и сидеть тихо. В то же время прекращать обстрел вражеских позиций нашей артиллерией. Пускай на валах думают, что мы готовимся атаковать. Пускай ждут нашу атаку слишком долго.

— Измотать врага обстрелом, — кивнул курфюрст, — а после атаковать тогда, когда он уже не будет понимать, в самом ли деле мы атакуем или же снова водим его за нос. Да ещё и ударить всеми силами.

Кажется, в голосе его звучало восхищение.

— Однако разумно ли все силы кидать в атаку, — усомнился Ходкевич.

— Резерв мы безусловно выделим из штурмовой дивизии, — заверил его я. — Однако я уверен, что сразу взять валы не удастся, и нашей армии придётся отступать. Очень надеюсь, что наши солдаты покажут себя не хуже замойцев.

— Наёмная пехота ещё может быть, — покачал головой князь Януш, — кое-кто из выбранцов, особенно прошедших Белостокскую битву, тоже. Но остальные… Тут у меня сильные сомнения, если уж быть откровенным с вами, Михал Васильич.

— Самых необстрелянных и оставим в резерве, — кивнул я.

— Вы собираетесь выманить на поле вражескую кавалерию, — сразу разгадал мой план Ходкевич. — Вот только это достаточно очевидный манёвр, и противник может разгадать его.

— Но удержится ли он от кавалерийской атаки на отступающие войска? — поинтересовался я у Ходкевича. — Особенно после целого дня обстрелов и беспокойной ночи.

Тут гетман признал мою правоту и добавил:

— Командуй всеми войсками мой брат, — сказал он, — кавалерия вовсе не покинула бы городских стен. Однако теперь, раз всадники стоят между валов, уже не он или не только он один решает, как воевать.

В этом и была главная слабость коронного войска. Слишком уж много у него голов вместо одного воеводы, как принято у нас, в Русском царстве. Нет человека, готового взять на себя всю ответственность, а не делить её с другими, и волевым решением отправить полки на битву или же, наоборот, удержать их на позициях, не давая броситься в ненужную атаку.

* * *

К концу ночи у Александра Ходкевича глаза слезились от пороховой гари, висевшей в неподвижном августовском воздухе сплошной пеленой. Обстрел с обеих сторон не прекращался ни на минуту. Из траншей, которые мятежники подвели едва ли не под самые валы, палили из мушкетов и гаковниц, которые московиты называют затинными пищалями. Из вражеского осадного лагеря вовсю лупили пушки, старались даже тяжёлые орудия, нанося порой непоправимый вред пушкам на валах.

Но выматывала не только стрельба, к ней и привыкнуть можно, тем более что Александр Ходкевич был человек военный и на поле боя чувствовал себя вполне уверенно. Куда хуже было постоянное ожидание штурма. Сам гетман польный считал, что враг обязательно атакует ночью. Ведь от московского князя ждут каких-то неожиданностей, и подобная вполне в его стиле. Несколько раз за ночь пальба из траншей и даже осадного лагеря мятежников стихала, тогда он командовал готовиться к вражеской атаке. Солдаты поднимались на валы, всадники садились в сёдла, однако враг не спешил бросаться на штурм. Траншеи оставались тихи и казались пустыми, как будто оттуда не палили из мушкетов и гаковниц считанные секунды тому назад. В томительном ожидании проходили минуты, кажущиеся осаждённым часами, и вдруг без сигнала обстрел продолжался, заставляя обороняющихся снова отступать за валы, чтобы укрыться от ядер и пуль, летящих из траншей и осадного стана. И так до самого утра, пока солнце не показало свой край из-за горизонта.

Когда враг снова прекратил пальбу, Ходкевич, конечно же, приказал подниматься на валы, однако солдаты, даже отлично вымуштрованные замойцы, выполняли команды без прежнего рвения. Никто не ждал, что враг решится на штурм. Все, даже сам гетман, считали, что впереди их ждёт ещё один день обстрелов и правильной осады. Ходкевич не поверил даже пению труб и грому барабанов, раздавшимся из осадного стана. И лишь когда из траншей наверх потащили обитые бычьими шкурами и увешанные мешками с песком щиты, а из вражеского лагеря, под прикрытием таких же точно щитов, начала выходить пехота, гетман словно очнулся ото сна. Вынырнул из кошмара, длившегося всю ночь и развеявшегося с первыми лучами солнца.

Трубам и барабанам в лагере мятежников ответили трубы и барабаны на валах. Пушки ударили по наступающим с удвоенной силой. Однако и с холма, на котором резались весь день и большую часть ночи казаки Жолкевского и лёгкая пехота Замойского с шотландцами Каннингема и Рамсея, им отвечали, практически подавив всю коронную артиллерию на левом фланге. Да и тяжёлые орудия, чьи ядра легко перелетали наступающую пехоту и врезались в валы, продолжали стрелять.

Из траншей наступали передовые хоругви, в основном венгерской пехоты, гайдуки с выбранцами. Они шли за осадными щитами и палили из-под их прикрытия. Солдаты с гаковницами оставались в траншеях и стреляли оттуда по валам. Покуда не начнётся штурм, им было настоящее раздолье.

Но вот первая волна атакующих добралась до валов. Они закидывали на валы длинные лестницы и карабкались под ним под обстрелом сверху. Палили в ответ из мушкетов и пистолетов. Швыряли ручные гранаты едва ли не прямо в лица обороняющимся. Однако стрельба почти сразу сменилась чудовищно жестокой рукопашной. Она закипела по всей линии валов. Тела валились по обе стороны, залитые кровью, порой изуродованные так, что и не понять, что это человек был. Выбранцы с гайдуками были привычны к такой войне. Они пускали в дело сабли, ножи, топорики, резали, убивали, раскалывали головы, но и сами гибли во множестве.

Валы в какой-то момент стали подобны гигантским морским волнам, вскипавшим не пеной, но людской кровью.

Вторая же волна наступающих запаздывала. Пускай по ним уже не стреляли из пушек с валов, однако двигались ровные шеренги немецкой и венгерской пехоты не быстро. Никто не спешил в атаку. Осадные щиты, конечно, оставили, больше в них надобности не было, и всё равно никто не торопился кидаться бегом на штурм валов, как будто там уже не дрались насмерть и не гибли их товарищи.

Ходкевич понимал, враг всё делает правильно. Авангард связал боем войска на валах, не давая стрелять пушкам, ведь сейчас даже их обслуга отбивается от наседающих гайдуков с выбранцами. Поэтому основные силы без лишней спешки, в полном порядке могут подойти и ударить по укреплениям, опоясывающим Варшаву. Тогда всё будет зависеть от стойкости обороняющихся, но в них, независимо чьи это были солдаты, коронные, Замойского или Жолкевского, Ходкевич верил. Они не подведут, не только выдержат удар авангарда, но и натиск главных сил мятежников.

Гетман так увлёкся наблюдением за полем боя, да и устал от бессонной ночи, что даже не заметил, как к нему примчалась целая кавалькада всадников, ведомая самим королём. Он едва успел вовремя обернуться, благо его дёрнул за рукав ближайший пахолик. Он был совсем ещё молод, и ночь без сна почти не сказалась на юноше.

— Ваше величество, — склонился перед королём Ходкевич. — Не стоит так рисковать, ваша особа слишком важна, чтобы находиться настолько близко к врагу.

Король при этих словах повёл плечами, видимо, вспомнив, как сидел в доме, а кавалер Новодворский рубил руки московским дворянам, лезущим в нему.

— Я прибыл по настоянию пана Жолкевского, — ответил король, — чтобы лично спросить у вас, пан гетман, отчего наша кавалерия не атакует врага?

— Оттого, ваше величество, — заявил Ходкевич, — что делать это несвоевременно. Когда наша пехота оттеснит врагов с валов и те начнут отступать, вот тогда и придёт час нашей кавалерии нанести удар.

— Это было бы большой ошибкой, — тут же встрял Жолкевский, который, видимо, снова пользовался большим авторитетом у короля. — Враг только и ждёт этого. Их отступление будет притворным, и нашу кавалерию встретят готовые к отражению атаки пикинеры, а после навстречу ударит конница мятежников.

— Но она же не идёт ни в какое сравнение с нашей, — изумился король.

— Всё верно, ваше величество, — кивнул Жолкевский, — но как правильно говорил пан гетман, у нас её слишком мало. Мятежники имеют численный перевес, который вместе с поддержкой пехоты, может если не побить, то уж точно сильно преуменьшить преимущество нашей кавалерии перед вражеской.

— И что же вы предлагаете? — поинтересовался Сигизмунд, хотя Ходкевич был уверен он уже знает ответ, и лишь даёт Жолкевскому возможность высказаться.

— Ударить прямо сейчас, — не подвёл короля тот, — пока враг разделён. Отрезать штурмующий валы авангард и разбить их пехоту.

— Но что помешает врагу ударить навстречу нам своей кавалерией? — тут же задал резонный вопрос Ходкевич. — Она будет также подкреплена пехотой, только свежей, не сбитой с валов, идущей в атаку.

— То, пан гетман, — объяснил ему Жолкевский, — что московский князь, командующий битвой этого просто не ждёт.

— Ваше величество, — почти взмолился Ходкевич, — будет большой ошибкой бросать в атаку нашу кавалерию именно сейчас. Нужно ждать, пока враг откатится от валов и добивать его разбитого, покуда он не успел перестроиться.

— А если валы падут? — поинтересовался у него король. — Что тогда будет с кавалерией? Отступив в город, за стены, она потеряет всю свою силу. Я прислушаюсь к словам пана Станислава, — кивнул он Жолкевскому. — Вот мой приказ, пан гетман польный коронный, велите трубить атаку кавалерии.

Снова пытаться бросить у ногам короля, а точнее к ногам его коня, гетманскую булаву — Ходкевич не стал и пытаться. Понимал, на сей раз Сигизмунд не будет удерживать его, а может быть просто передаст её Жолкевскому, отправив самого Ходкевича в Варшаву. Раз у него осталась ещё хоть какая-то власть на поле боя, он хотя бы разумно распорядится кавалерией, не нарушив при этом королевского приказа.

— Атаковать панцирным казакам и рейтарам, — начал раздавать приказы пахоликам Ходкевич. — Лёгким хоругвям идти на правом фланге. Левый — оставить пустым.

— А как же гусары? — тут же поинтересовался у него король, и не думавший покидать позиции.

— Гусары всегда идут в атаку последними, — напомнил ему Ходкевич, — чтобы разгромить врага, который уже схватился с панцирниками и лёгкой кавалерией.

— Однако наш левый фланг останется пустым, — заметил его величество. — Именно там враг и нанесёт удар, не так ли?

— Холм не взят, — пожал плечами Ходкевич, — а значит я не могу бросать на левый фланг ни конницу, ни пехоту без риска, что её расстреляют их пушек с превосходящей позиции. Нам придётся как можно сильней ударить в центре и на правом фланге, чтобы мятежники и думать не могли о том, чтобы бить по нам, а только принимали наш удар.

Ходкевичу очень не хотелось посылать в бой кавалерию, но выбора Жолкевский ему не оставил. А в том, что это именно бывший гетман подбросил королю идею, да ещё и вовремя, чтобы его величество успел примчаться за стены с малой свитой — Ходкевич не сомневался. Ослушаться прямого приказа короля гетман не мог. Тут уже никакие шляхетские золотые вольности роли не играют: на войне за подобный фортель не с булавой, с головой расстаться можно.

* * *

Когда я увидел выезжающих из-за валов кавалеристов, то сперва глазам своим не поверил. Нельзя же повторять одни и те же ошибки, но по всей видимости поляки неисправимы. У них лучшая в мире конница, с этим не поспоришь. Однако решать все проблемы на поле боя с помощью неё — не получится.

— Шлем, — велел я Зенбулатову, — и копьё. Мы едем к гусарам. Козиглове и Мелешко-Мелешкевичу приказ выступать. Ударить навстречу врагу, опрокинуть и рассеять вражескую кавалерию. Во что бы то ни стало.

Тут же к рейтарским и панцирным хоругвям, которыми командовали полковники Козиглова и Мелешко-Мелешкевич из людей Острожского, помчались гонцы.

— А вы, Михаэль? — изумился курфюрст. — Куда же вы?

— К гусарам, — ответил я.

С Зенбулатовым я говорил, конечно, на русском, которого курфюрст, само собой, не понимал. Он лишь видел, что я собираюсь покинуть наш наблюдательный пункт, но куда именно направляюсь — понять никак не мог.

— Европейская война заканчивается, — пояснил я ему, всё ещё мало что понявшему из моего ответа, — и начинается здешняя, азиатская, чей исход решит кавалерия.

— Но разве вам обязательно самому вести гусар в атаку? — удивился курфюрст. — Полководец должен руководить всем боем, а не сражаться с мечом в руках. Те времена, когда это было принято — давно прошли.

— Не здесь, Иоганн, — покачал головой я, — не в Литве. В Польше, да, король может оставаться в тылу, великий князь литовский, наследник Витовта и Кейстута, должен вести в атаку свою дружину. А моей дружиной будут гусары. Битвой же пока пускай генерал Оттенгартен руководит, — заявил я напоследок, прежде чем уехать, — он пока тут без дела стоит, а это недостойно столь многоопытного военного.

Я вынул из-за пояса княжескую булаву и передал её курфюрсту.

— Если у кого-то из литовских командиров возникнут сомнения, — добавил я, — просто покажите ему эту булаву, Иоганн, но уверен вам хватит и поддержки пана гетмана и князя Януша. Они всегда поддержат вас, не так ли, панове?

Оба кивнули, зная, что спорить со мной бесполезно — всё равно всё сделаю так, как собирался. Я махнул им рукой на прощание и пустил застоявшегося коня лёгкой рысью. Для гусар ещё время не пришло, однако дальше за сражением я буду наблюдать с их позиции, чтобы не пропустить момент для атаки.

Наша конница обогнала пехоту, пройдя между ровных рядов хоругвей и наёмных рот, и врезалась в набирающую скорость для таранного удара вражескую кавалерию. Пистолеты рейтар рявкнули лишь раз, они дали залп друг по другу почти в упор и тут же ударили палашами. Союзные нам пятигорцы пустили в дело свои пики, покороче гусарских, но у врагов и таких не было. Панцирные казаки и всадники шляхетского ополчения с обеих сторон принялись азартно рубиться саблями, как и привыкли. Строй держали — не татары всё же, но и железного порядка как в гусарских или наёмных хоругвях у них не было. Но недостаток порядка они компенсировали отчаянной смелостью и какой-то прямо-таки бесшабашной лихостью и презрением к смерти. И ведь не играют, на самом деле им всё как с гуся вода: выжил в этой битве, прогулял деньги, какие были, взял в долг — тоже прогулял, отдавать и не собирался. А тут и новая война, где можно удалью похвастаться. Так и жили от войны до войны, не думая о будущем. Так и дрались, не думая о том: переживут этот день или же в землю лягут. Жили легко и расставались с жизнью легко.

Сперва схватка шла почти на равных. Нашей конницы оказалось больше, однако сказалась отменная выучка замойских хоругвей, среди которых все были одеты и вооружены на иноземный манер, прямо как рейтары Козигловы, а также опыт и боевая слаженность солдат Жолкевского, прошедших горнило войны с казаками в украинных воеводствах. Однако как только с тыла нашу кавалерию начала подпирать пехота, мушкетёры и выбранцы открыли огонь по врагу, а за ровный строй пикинеров успевали спрятаться всадники ополчения. Пикинеры опускали свои длинные пики, не давая врагу добраться до побитых отрядов нашей кавалерии. Те собирались, перестраивались и кидались в атаку снова.

Думаю, на той стороне понимали, что пришло время трубить атаку гусарам. Я обернулся к тем, с кем сидел в седле колено к колену и салютовал им копьём. Булаву я оставил курфюрсту и теперь держал правой рукой длиннющую гусарскую пику. Управляться с ней я не так чтобы хорошо научился, однако придётся соответствовать. Это уже не первый мой бой, как при Гродно, и я умел сражаться по-гусарски: «древом и тарчем». К слову, многие из литовских гусар продолжали носить на левой руке асимметричные щиты, хотя у поляков я их ни разу не видел.

— Что же, панове-братья, — выкрикнул я так громко, чтобы меня услышали хотя бы те, кто стоит рядом, — скоро враги ударят на нас, а мы — на них. Не ударим же лицом в грязь! Покажем: сильна ли литовская гусария, которую в Польше так презирают и шутят про золото, что не блестит!

Великокняжеские гусары по традиции носили на плече золотую нашивку, отличавшую их от коронных, за что удостаивались насмешек. Самой же популярной как раз и была шуточка: «не всё то золото, что блестит».

И, словно в ответ на мои слова, во вражеском стане запели трубы: польские крылатые гусары пошли в атаку.

— Гэй, літвіны! — выкрикнул я во всю мощь лёгких, и выкрик мой заменил команду.

— Бог нам радзіць! — ответили мне гусары.

И мы пустили коней шагом навстречу врагу.

Мы сближались для таранного удара, словно рыцари Столетней войны при каком-нибудь Креси или Пуатье. Легко проскочили пехоту, уступившую дорогу гусарам, и рейтар, вовремя убравшихся с нашего пути. Точно также поступила и вражеская кавалерия — никто не хотел стоять между гусарами и их противником. Почти одновременно с польскими гусарами мы пустили коней рысью, проскакивая мимо рейтар и панцирников. Одновременно, всего за полсотни шагов друг от друга, кольнули скакунов шпорами, отправляя в галоп для таранного удара. Одновременно, без команды, опустили пики, когда до столкновения оставались считанные секунды…

Время словно замедлилось. Я отчетливо видел скачущего прямо на меня гусара. Из замойцев, скорее всего, слишком уж новые, не побитые доспехи. Даже позолота по краю кирасы и на заклёпках как будто вчера нанесена. Гусары Жолкевского после боёв с казаками уж точно не выглядят так ярко, словно на парад собрались, а не на войну. Мелькнула мысль, что гусары, наверное, единственные в армии Замойского, кто носит польский наряд, а не одет в заграничное платье. Я во всех подробностях рассмотрел его лицо, оскаленное в гримасе гнева. Подумал мельком, что и моё, наверное, сейчас перекошено точно также. Особенно же запомнились мне его роскошные усы цвета воронова крыла, которым позавидовал бы, наверное, и Будённый. Мои-то против них пожиже будут.

И вот тут-то время снова понеслось взбесившимся жеребцом. С треском сломалось моё копьё, врезавшись в нагрудник гусара. Наконечник остался торчать, глубоко засев в его теле, у меня же в руке остался лишь обломок древка. Гусар промчался мимо меня, откинувшись в седле. Как я выдернул из ножен длинный палаш, клушинский трофей, даже не помню. А вокруг с грохотом, треском дерева и звоном стали сталкиваться гусары под оглушительное ржание бьющихся грудью в груди коней.

Снова пришла на ум ассоциация с настоящей рыцарской сшибкой, как в Столетнюю войну, но я выкинул её из головы. Не до посторонних мыслей сейчас. Завертелась безумная круговерть конной схватки. Таранный удар мы нанесли навстречу друг другу. Многие повылетали из сёдел или остались сидеть уже мёртвые, как мой первый противник, получивший добрых полфута стали в грудь. Я успел заметить, что наконечник моей пики пробив нагрудник ушёл в тело врага почти на всю длину. Но теперь мы снова рубились в жуткой тесноте, прямо как в Коломенском, когда я лишь чудом избежал поражения, слишком увлекшись и подставившись под удар. Та ошибка могла стать для меня фатальной, но теперь я точно знал, что делаю. Мы сковали боем гусар, рубились с ними отчаянно и жестоко, без пощады. Я крушил головы, бил по лицам, прикрытым широкими наносниками закрытым эфесом, наносил страшные со страшной силой удары по плечам. Лишь когда доходило до рукопашной, что случалось не так уж часто, я понимал, какой по-настоящему богатырской силой наградил князя Скопина Господь. Не раз и не дважды я буквально разрубал врага, круша кирасу и рёбра. Выдёргивал клинок из раны, и тут же наносил новый, другому врагу. А уж в них-то недостатка не было. Как в сказке: на место павшего вставал новый.

Я отличал пышно одетых гусар Замойского от жолкевцев в побитых и чиненных кирасах. Но и те и другие рубились отчаянно и жестоко, не уступая друг другу ни в чём. Снова передо мной мелькала галерея перекошенных в гневе лиц, брызжущих пеной изо рта, с оскаленными словно у диких зверей зубами и горящими ненавистью глазами. Я бил по ним, чтобы избавиться, как от кошмарных видений, да и весь бой этот отчего-то казался кошмаром, чем-то ненастоящим. Такие же ощущения были и в Коломенском, когда мы дрались в окружении, и шансы не то что на победу, на спасение таяли с каждым ударом сердца. Тогда меня вырвал из плена морока Зенбулатов, теперь же я с каждым взмахом палаша погружался в него всё сильней, словно в топкое, вязкое болото. Трясину из стали и крови.

Когда всё затянуло красным туманом, я и не заметил. Потом понял, что кто-то попал мне по шлему и кровь льётся в глаза. Но времени утирать её нет. Я отчаянно работал палашом, отбиваясь от наседающих со всех сторон врагов и бил в ответ. Оружие наливалось свинцом, боль всё сильнее отдавала в плечо после каждого удара, спина разламывалась, ноги ныли из-за того, что я то и дело привставал на стременах, чтобы удобнее было нанести удар сверху — прямо по голове. Широкий и тяжёлый клинок палаша буквально вбивал прочные гусарские шлемы в головы врагам, иные же раскалывал, а вместе с ними и черепа, когда и прямо до челюсти, только зубы во все стороны летели.

А потом всё кончилось, как всегда одним махом, словно ничего и не было. Вот только что я рубился с гусарами, и вот уже палаш висит на тепляке, а оказавшийся рядом Зенбулатов перевязывает мне голову полотняными битами. Хорошо, что именно он, ведь татарина я заставлял их кипятить, а после носить в суме отдельно от всего остального, чтобы никакая зараза не попала. Другие этим никогда не занимались, да я и не старался никого убедить, тут лучшим материалом был размятый хлеб с паутиной, а о том, чтоб хотя бы опустить бинты в горячую воду — никто и не думал.

— Что… — прохрипел я, голос после схватки плохо повиновался я. Однако Зенбулатов был опытный дворянин и понял меня без лишних слов, ему и одного моего рыка «что…» вполне хватило.

— Пехота подошла, — ответил он, — и потеснила гусар и остальных всадников. А пятигорцы Тамбиева прошли левым флангом и ударили оттуда.

Вот можно и возвращаться на наблюдательный пункт, тем более что с порубленной головой, когда шлем на голову на наденешь, в бою делать нечего. Я развернул своего аргамака и мы с Зенбулатовым и моими дворянами, что присоединились ко мне, когда польские гусары отступили, и я оказался в тылу, направились обратно. Теперь бой пойдёт и без меня. Нет нужды самому скакать впереди на лихом коне.

* * *

Вот тут его величество не удержался и расколотил-таки зрительную трубу. Только футляр и линзы её топтал не сам король, а нервно приплясывающий, чувствуя гнев седока, королевский аргамак.

— Проклятье! — выкрикнул его величество, а после добавил ещё несколько фраз на шведском и польском, которых королю и знать-то не положено, и потому свита пропустила их мимо ушей. — Как это могли случиться? Наши гусары отступают! Кавалерия разбита. Почему? Я вас спрашиваю — почему⁈

Король сорвался на дикий крик, совсем уронив собственное достоинство, однако никто в свите и не подумал упрекнуть его. Все видели, как столкнувшиеся польские и литовские гусары отчаянно рубились, и ни одна из сторон не могла взять верх. Видели, как пятигорцы прошли левым флангом под прикрытием пушек с холма, которого так и не смогли взять ни казаки Жолкевского, ни лёгкая замойская пехота. Как пятигорцы таранным ударом во фланг врезались в ополченческие хоругви и рассеяли их. Как, разогнавшись, нанесли удар гусарам. Те приняли его, не сломали строя, как ополченцы, но теперь дрались уже в полуокружении. На валах же выбранцы с гайдуками, уже готовые было отступить, приободрились, видя, что к ним спешит на выручку не только пехота, но и собственная кавалерия. Они с новой силой ринулись в атаку.

— Гусары! — прокричал король. — Гусария гибнет!

Он, как и вся свита, и Жолкевский, Замойский, Ходкевич, старый Тарновский видел, как с другого фланга к гусарам подступили сразу несколько пикинерских рот, принявшись теснить их своими длинными пиками. Уставшие от долгой рубки, терпящие поражение гусары сражались отчаянно, но гибли. Гибла гордость и слава Короны Польской — крылатая гусария.

— Трубите отход, — велел Ходкевич, и никто не решился оспаривать его приказ. — Надо спасать кого можно.

Гетман обернулся к королю, который в полной прострации глядел на поле боя, где продолжали сражаться и гибнуть крылатые гусары.

— Вашему величеству лучше вернуться в Варшаву, — посоветовал Ходкевич, — и как можно быстрее. Вскоре на валах будет очень жарко.

— Я доверяю вам теперь безоговорочно, пан гетман, — положил ему руку на плечо король. Он уже пришёл в себя достаточно, чтобы делать красивые жесты и говорить правильные слова. И отлично знал, что запоминается то, что сделано последним, а потому память о его истерике нужно перекрыть каким-то по-настоящему королевским жестом и словом. И Сигизмунд их нашёл. — Сохраните, кого сможете, на стенах Варшавы нам понадобится каждый солдат.

И развернув коня вместе со свитой покинул позицию Ходкевича. А тот не солгал королю, говоря, что скоро тут будет очень жарко.

Ещё до возвращения я отправил пару своих дворян с приказом венгерской пехоте атаковать валы.

— Бегом, — добавил я. — Без строя. Пускаю бьют, как умеют.

Они умчались к Тодору Михееву, передать мой приказ.

Не успел я вернуться к курфюрсту и князю Янушу с гетманом Ходкевичем, а гайдуки с выбранцами уже, сломав строй, прямо как в голливудских фильмах, бегом бросились на валы. Иногда надо и так воевать. Они поддержали уже порядком выдохшихся, уставших от атак товарищей из первой волны, выпалили по обороняющимся в упор из мушкетов, забросали их ручными гранатами: каждый солдат венгерской пехоты нёс по две, поджигая их от фитиля своего мушкета, и лишь после ринулись в рукопашную. Их сабли и топорики собирали обильную кровавую жатву.

И всё же их недостаточно было, чтобы взять валы. Ляхи с наёмниками там стояли крепко, обслуга пушек отбивалась банниками. Выбранцы сражались и гибли, но не могли сбить врага с валов, загнать их в шанцы, где расправиться с ними будет куда проще. Но подошедшие наконец наёмники из нашего войска, переломили ситуацию на поле боя.

Польская конница покидала поле боя, отступая между валами к стенам Варшавы. Это лишало врагов на валах внутреннего стержня, руки сами собой опускались. Продолжать сражаться, когда кто-то рядом с тобой отступает, очень сложно.

Тем временем подошедшие наёмники взялись за дело крепко. Пикинеры прикрывали мушкетёров, дававших залп за залпом по валам, откуда откатилась венгерская пехота. Пули ложились густо, заставляя обороняющихся отступить. Когда же ляхи отошли с гребня, чтобы не гибнуть без толку под ураганным обстрелом наёмных мушкетёров, перегруппировавшиеся выбранцы с гайдуками снова бросились на валы. И очень быстро сбили врага оттуда, загнали-таки его в шанцы, где началась форменная резня.

С левого фланга, который прикрывали наши пушки с холма, что враг так и не сумел отбить, в шанцы, в обход валов вошли две роты прусских пикинеров из личных войск курфюрста. Они гнали перед собой обороняющихся и обслугу пушек. Те и приблизиться не могли к ним из-за длинных пик, перегородивших буквально всё свободное место в узких шанцах.

Я не слышал, как во вражеском стане запели трубы и забили барабаны, давая сигнал с общему отступлению. Я видел последствия этого сигнала. Последние обороняющиеся покинули валы, отступая к стенам Варшавы. Вот тогда я понял, это то, что мне нужно. Это было не просто поражение, но самый настоящий разгром.

Глава 29

Vae victis!

Мог ли я подумать в прошлом году, когда въезжал в Москву вместе с князем Дмитрием Шуйским и Трубецким, после победы в битве при Коломенском, что спустя одиннадцать месяцев почти так же въеду в покорённую Варшаву? Конечно, никто не приветствовал меня, не кричал мне: «Скопа Московская», как кричали москвичи. Ведь их-то я избавил от вражеского нашествия, спас от подступившего прямо к стенам ляшского войска. Варшавянам не за что было любить меня, и уж точно приветствовать наш въезд в столицу Польши никто здесь не собирался.

На наш пышный кортеж смотрели настороженно, скорее даже с опаской. Литовцев вообще недолюбливали в коронных землях, даже тех, что были литвой до Люблина, считая своего рода людьми второго сорта. Конечно, это в меньшей степени касалось великих магнатов вроде Радзивиллов, Ходкевичей или Сапег, однако даже застянковые коронные шляхтичи не считали себя ровней литовскому вельможному пану, которого запросто могли презрительно именовать боярином, намекая на их происхождение от панцирных бояр.[1] Это было одной из причин, по которой литовские шляхтичи охотно шли на службу и собирались в ополчение, особенно после Белостока, когда дело у нас пошло в гору и стало ясно, что скоро мы перейдём-таки границу коронных земель, и вот тогда-то можно будет рассчитаться за всё с кичливыми панами оттуда. И вот теперь эти самые презираемые в коронных землях литовцы, бояре, шляхта второго сорта, ехали по улицам Варшавы, а во главе их скакал я, московский князь, получивший венец великого князя литовского.

Что будет теперь с Варшавой и всей Речью Посполитой? Таким вопросом, наверное, задавались почти все, кто смотрел на нашу процессию.

Мы въехали в Варшаву через Краковские ворота, сразу направив коней к Замковой площади, где стоял королевский дворец. Ещё не достроенный, с высившейся башней, которую называли Сигизмундовой, он больше всего походил на большую казарму, как, впрочем, и многие дворцы что польской, что литовской знати, как будто хозяева их собирались держать там осаду против любого врага. Впрочем, сложись битва под стенами Варшавы иначе, вполне возможно, нам пришлось бы осаждать и недавно возведённый барбакан, и сам королевский дворец. Вот только никакого штурма не понадобилось — город сдался нам, как только стало известно о бегстве и пленении короля Сигизмунда.

Я ехал во главе отряда гусар, в починенных и тщательно начищенных доспехах. Все как один сверкали золотым шевроном на оплечьях. Даже я велел спешно заменить мне оплечье, на украшенное шевроном, чтобы не выделяться среди остальных, показывая, что для всех я, может быть, и великий князь литовский, но для гусар — в первую очередь их пан-брат и товарищ каждому в хоругви. Теперь пускай хоть кто-то из кичливых ляхов решит отпустить шуточку про «не всё то золото, что блестит». Рядом со мной скакали победители в Варшавской битве: курфюрст Бранденбургский в парадных доспехах, которые он надел только по случаю торжественного въезда в покорённую столицу; чуть позади — князь Януш Радзивилл, гетман Ходкевич и граф фон Вальдек. Генерал Оттенгартен же остался в нашем обширном лагере, что называется, на хозяйстве. Я перед отъездом передал ему свою булаву, чтобы никто в литовском войске не сомневался в полномочиях наёмного прусского генерала.

Ехали молча, каждый думал о чём-то своём. Разговоров скоро будет очень много, и баталии нам предстоят нешуточные, потяжелей, нежели были на Виленском великом сейме. Ведь тогда только князя выбирали, теперь же собирались своротить такую глыбу, как Речь Посполитая. Стараясь не думать о тяжком будущем, я вспоминал последние дни, а вспомнить там было что.

Увидев, что враг отступает с валов, я тут же отправил пахоликов к конному резерву. В тот момент я отчаянно жалел, что отпустил липков с лисовчиками, никто лучше них не сумел бы ворваться в город на плечах отступающего врага. Но кто же знал, что всё так обернётся.

— Конным аркебузирам галопом в город, — приказал я, — не дать врагу закрыть ворота!

И последние наши конные хоругви по приказу пустили коней с места размашистой рысью, чтобы как можно скорее перейти на галоп. На галопе они прошли между валов, там, где выходила из-за укреплений вражеская кавалерия, и врубились в отступающих, где в порядке и что называется спиной вперёд, а где и просто бегущих польских солдат. Стрелять не стали, принялись сразу рубить с седла саблями и палашами, сбивали наземь и топтали конями. Рубили и тех, кто бросал оружие и поднимал руки, пленных брать приказа не было.

Закрыть ворота перед ними не успели. Слишком много набилось туда обезумевших, запаниковавших солдат. Даже стойкие замойцы бежали, никто не выдержит, когда его рубят с седла, а защититься ты можешь только вскинув над головой оружие. Без строя, рассеянные, они больше не представляли собой боевую силу, и каждый старался спастись, как сможет.

— Лановой пехоте, — отправил я гонцов к Тодору Мышовту, — поддержать кавалерию, занять позицию у ворот, не дать врагу выбить нас из города.

Конечно, наёмная пехота справилась бы с этим куда лучше, однако сейчас важнее скорость, и тут наёмники уступали лёгким на ногу выбранцам с гайдуками. Пока пикинеры и мушкетёры доберутся от валов до ворот, куда уже ворвались на плечах врага конные аркебузиры, противник успеет собрать все доступные силы, быть может, и какие-то резервы подтянет, и выбьет нас из города. А я этого совсем не хотел. Конечно, и наёмники подойдут, чтобы закрепить успех, но это будет позже.

Тодор Мышовт снова не подвёл меня. Венгерская пехота прорвалась через окончательно смешавших ряды и бегущих уже не только в город, но и просто куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого побоища, вражеских солдат, заняла ворота, встав рядом со спешившимися аркебузирами. Теперь врагу, если он решит выбить нас из города, придётся постараться. Очень сильно постараться.

Вот только стараться никто не стал. Вместо собранных в кулак отступающих и последних резервов, кинутых в бой, чтобы не дать врагу — то есть нам — захватить столицу, к воротам прибыла депутация во главе с каштеляном варшавским Станиславом Варшицким. Они прибыли под белым флагом, и хотя ничего не говорили о капитуляции, однако просили о перемирии на сутки. Я сам туда не поехал, вместо меня прибыл князь Януш, который дал согласие на перемирие от моего лица.

Теперь нам оставалось только ждать развития событий, потому что прямо в тот момент решалась судьба не только Варшавы, но и всей Речи Посполитой.

[1]Бояре панцирные происходили из «панцирных слуг», которые должны были нести службу на коне в тяжёлом «панцирном» вооружении с копьём, саблей, а позже — и с пистолетами. Освобождались от повинностей. Позже их стали привлекать к службе в мирное время в качестве полицейских, курьеров и так далее. Панцирные бояре, как и грунтовые казаки, занимали промежуточное положение между крепостными крестьянами и шляхтой. В шляхетское сословие не входили. Жили преимущественно на территории Полоцкого и Витебского воеводств ВКЛ. Согласно великокняжеским привилеям панцирные бояре имели земельные наделы с правом наследования, за это несли военную службу. Некоторые владели крестьянами, но большинство из них обрабатывали землю сами; им разрешалось жить в городах и заниматься ремёслами и торговлей

* * *

Когда его величество буквально ворвался во дворец, к нему тут же подбежали слуги и придворные. Однако король велел всем убираться и помчался в свои покои. Сейчас ему нужно принять важное решение, такое, от которого зависит судьба всего государства, а он, как назло, никак не мог решиться. Поэтому и вызвал к себе не Ходкевича, который и вовсе пропал где-то на валах, быть может, убит или попал в плен к мятежникам, никого из военных советников — они уже насоветовали и накомандовали, враг не просто у ворот столицы, но уже штурмует их, если не взял. Поэтому Сигизмунд, даже не переменив платья, велел явиться в зал для совещаний, он же королевский кабинет, епископа Гембицкого, а с ним подканцлера Крыского. Они оба прибыли по первому зову, оба были бледны и взволнованы.

— Я хотел бы спросить у вас совета, панове, — обратился к ним король, — как у лица духовного, чьи слова всегда давали мне силы в самую тёмную и тяжкую минуту, и у лица цивильного, чьи советы всегда были мне серьёзным подспорьем. Оставаться ли мне в столице, оборонять её до конца или же покинуть город, чтобы собрать силы в ином месте и покончить с врагом позднее?

Тут оба советника, и королевский секретарь, епископ Гембицкий, и подканцлер Крыский, продемонстрировали его величеству полную солидарность.

— Ваше величество, — первым заговорил Гембицкий, — вам нужно как можно скорее покинуть Варшаву с отрядом верных людей. Отправляйтесь в Краков, там вы сможете набрать новое войско для войны с мятежниками.

— Я полностью согласен с его преосвященством, ваше величество, — поддержал королевского секретаря Крыский. — Бунтовщики идут по чужой земле, даже заняв Варшаву, им не взять Кракова. Польская шляхта поднимется против них, и у вас будет новое войско, не потрёпанное в стольких сражениях. Не заполучив вашу особу, ваше величество, они вынуждены будут вернуться в Литву, и тогда мы сможем осенью продолжить войну на своих условиях.

Тогда король вызвал каштеляна варшавского и велел тому готовить отряд верных людей, чтобы помогли ему покинуть город до того, как тот падёт. Раз король уходит, оборонять столицу никто не станет, это Сигизмунд понимал и иллюзий на этот счёт не питал ни малейших.

— Выторгуйте у мятежников перемирие на сутки или хотя бы на двенадцать часов, — велел он напоследок Варшицкому, — либо же делайте что хотите, но чтобы до полуночи враг Варшаву не взял.

— Сделаю всё, что в моих силах, ваше величество, — заверил его каштелян, и Сигизмунд едва удержался от печальной улыбки. Губы его готовы были сами собой сложиться в неё, потому что все вокруг короля обещают сделать всё, что в их силах, но сил у врага отчего-то каждый раз оказывается больше.

Не прошло и пары часов, как король Сигизмунд уже мчался верхом к Висле и наплавному мосту, восстановленному по приказу Ходкевича. Переодетый в простое иноземное платье, он был больше похож на богатого дворянина, бегущего из города со своими товарищами, не желая оставаться в штурмуемой литовскими мятежниками Варшаве. Они миновали наплавной мост через Вислу, пока ещё не было потока беженцев, город ещё не понял, какая угроза нависла над ним, и помчались к взятому солдатами Замойского и Жолкевского осадному стану, раскинутому мятежниками на месте сожжённой Праги.

И там их ждал весьма неприятный сюрприз.

Засада была организована по всем правилам. Королевской кавалькаде дали въехать в осадный стан, промчаться между полуобвалившихся шалашей и остовов телег, деливших его на своеобразные улицы, и тут на её пути, словно из-под земли, вырос всадник на невысоком бахмате, одетый в роскошный кунтуш алого сукна, перепоясанный серебряным кушаком, из-под которого видны были украшенные дорогими камнями ножны сабли. За кушак был заткнут пистолет с затейливой резьбой на инкрустированной костью рукоятке.

— Ваше величество, — приветствовал всадник короля, снимая шапку, отороченную соболем, и тут же обратился к остальным своим людям, выезжающим из-за тех самых шалашей и тележных остовов, надёжно скрывших отряд в полсотни конных. — А ну, шапки долой, перед вами, дурачьё, его величество.

Всадники тут же поснимали шапки и шлемы, принялись кланяться. Однако намерения их явно были далеки от верноподданнических.

— С дороги! — рявкнул на предводителя всадников, натянувший поводья Сигизмунд. — Прочь! Как ты смеешь стоять на дороге у своего короля⁈

— Вы, ваше величество, — елейно улыбнулся в ответ всадник, нахлобучивая обратно на голову отороченную соболем шапку, — не мой король. Я имею честь служить великому князю литовскому Михалу Скопину-Шуйскому.

— Лжёшь, подлец! — наставил на него палец, будто клинок шпаги, король. — Я король польский и великий князь литовский! Московит же — подлый самозванец, против закона присвоивший себе чужой титул.

— Это уже magnae res politicae,[1] — отмахнулся всадник, — я же человек маленький, всего лишь полковник лёгкой конной хоругви в литовском войске. Честь имею представиться, ваше величество, Александр Юзеф Лисовский, простой шляхтич герба Ёж.

— Ты получишь моё королевское прощение, — заявил Сигизмунд, — и любое староство, какое выберешь, если пропустишь меня и сопроводишь до Кракова!

— Лестное и щедрое предложение, — потёр подбородок, словно обдумывая или в самом деле обдумывая, слова короля Лисовский. — Но вынужден отказаться, ваше величество. Я — подлец, не скрою, такова уж моя natura, кою уже не исправить. Но предателем и перемётчиком не был никогда и становиться не желаю, natura такая, ничего с собой поделать не могу.

— И что же ты станешь делать теперь? — поинтересовался у него Александр Балабан.

Племянник Жолкевского возглавлял отряд, сопровождающий короля. Однако, несмотря на то что людей он подобрал одного к одному — все отчаянные рубаки и готовы за его величество хоть в омут головой, хоть на сабли лисовчиков, — он понимал: драться сейчас — просто людей без толку положить. Лисовчиков слишком много, дорога вперёд отрезана, их просто перебьют, а его величество всё равно попадёт в плен.

— У меня приказ со всем вежеством проводить его величество обратно в Варшаву, — ответил Лисовский. — Вы же, панове, вольны сопровождать его величество или же ехать себе, мне до вас дела нет, и лить вашу кровь я не собираюсь.

Король затравленно глянул на Балабана, как будто думал, что тот покинет его, оставив одного. Однако староста теребовльский делать этого не собирался, предателем и трусом прослыть он точно не хотел.

— Надо разворачивать коней, ваше величество, — грустно произнёс он, — и возвращаться с этими негодяями в Варшаву.

Сигизмунд и без его советов понимал — выбора у него нет, придётся возвращаться. Чёртов московский выскочка снова переиграл его, вот только теперь король у него в руках.

[1] Большая политика (лат.)

* * *

На Замковой площади наш кортеж встречал сам король Сигизмунд под надёжным конвоем разряженных в пух и прах лисовчиков. Это был настоящий звёздный час полковника Александра Юзефа и его людей. Взять в плен самого короля польского — о таком простой шляхтич не мог и мечтать, да и не мечтал бы никогда, если уж честно. Но вот теперь Лисовский со своими лисовчиками стоят вокруг большой группы высших сановников Речи Посполитой, сопровождавших короля Жигимонта Польского. Тот уже успел сменить дорожное платье, в котором бежал из столицы, на более приличествующий королю наряд, решив одеться подчёркнуто на польский манер, хотя обычно отдавал предпочтение иноземному платью. Рядом с королём сидел в седле епископ Гембицкий, хотя особам духовного звания это было не так чтобы привычно. Его я опознал по сутане и Библии, которую он держал в левой руке, словно щит. Других сановников и сенаторов, безусловно вельможных и знаменитых, даже князь Скопин знал только по именам, но никак не в лицо.

Я сперва подъехал к Лисовскому, решив сказать этому плуту пару слов, прежде чем начну разговор с королём.

— Видел, какую рыбу я тебе в садок закинул, пан полковник, — усмехнулся я, — а ты артачился, не хотел оставаться в осадном стане.

Лисовский лишь усы разгладил в ответ, ничего не говоря. Он просто раздувался от самовольства, и мне, как никогда прежде, хотелось рубануть его по голове палашом. На поясе висел не привычный клушинский трофей, а дядюшкин подарок, однако и им я вполне мог раскроить его череп, так что зубы по всей стороне полетят.

Когда я отправлял Лисовского в засаду в осадный стан на правый берег Вислы, он и в самом деле артачился и всеми силами пытался отвязаться от этого поручения. Конечно, ему куда сильней хотелось разорять Мазовию, предавая её огню и мечу, нежели торчать с отборными лисовчиками в старом осадном стане и ждать появления там короля. Это если нам удастся взять Варшаву, если король побежит, если решит бежать именно так… Слишком много «если», а тут из рук буквально утекает добыча, которая теперь вся липкам Кмитича достанется. И всё же против прямого приказа он пойти не посмел, несмотря на всё своё знаменитое своевольство, да и сорвать банк шансы были, поэтому лисовчики и засели в старом осадном стане, поджидая короля. И ждать его пришлось недолго.

Проехав мимо Лисовского, я наконец оказался лицом к лицу со своим давним врагом, королём Жигимонтом Польским. С ним я воевал с прошлого года, но ни разу не видел его, и теперь наконец Бог дал — свиделись. Буквально лицом к лицу.

Первые несколько минут мы оба потратили, изучая друг друга, обоим интересно было понять, каков он — давний враг, с которым столько раз скрещивали клинки, но ни разу не встречались очно.

— Приветствовать вас на своей земле я не стану, — первым заговорил король Сигизмунд, — ибо вы не более чем захватчик, нацепивший к тому же чужую корону.

Как ни крути, а он был королём, и потому я не имел права обращаться к нему первым, как и курфюрст. Даже победители, мы были ниже его по рангу, да к тому же мятежными вассалами. Что я, что курфюрст, даже если бы Сигизмунд принял решение Виленского сейма, где меня выбрали великим князем литовским. Поэтому нам пришлось ждать короля, однако и тот не мог бесконечно тянуть паузу, поэтому вынужден был первым обратиться к нам, пускай и с не очень приятными словами.

— Великий сейм Литовский, — первым ответил королю Сигизмунду я, — избрал меня князем, так что великокняжеский венец я ношу по праву.

Самого венца у меня на голове не было, конечно, он остался в Вильно, однако ни Сигизмунда, ни меня это ничуть не смущало. Он тоже без короны польской был, в конце концов, но королём же от этого быть не перестал.

— Вашего сейма я, как великий князь литовский, не признаю, — отмахнулся Сигизмунд с таким высокомерием, словно его вместе со свитой окружали вовсе не мои лисовчики, а привычные гвардейцы из шведов, которым он доверял безоговорочно, — как и вашей подлой узурпации Литвы.

— Об этом, — ответил я, — будут судить другие. В Варшаву уже едут князь Николай Радзивилл и канцлер Сапега. Они везут проекты соглашений, которые будут подписаны между Польшей и Литвой.

— Этому не бывать никогда! — с пафосом выпалил король, и я понял, что пора несколько охладить его пыл.

— Ваше величество, — как можно спокойнее проговорил я, — мы пришли в Варшаву не как завоеватели, не отдали столицу своим солдатам на три дня, хотя, видит Бог, они этого заслужили и крови пролилось достаточно. Я не требую вашу саблю и ключи от города. Ведутся переговоры лишь о контрибуции, которую выплатит город, чтобы успокоить наших солдат. Если им не заплатить после такого сражения, они точно бунт поднимут и, того гляди, вообще спалят Варшаву. Тогда ни о каких переговорах и речи идти не может, придётся ввязываться в жестокую тотальную войну, в которой уже не будет победителей. Я не желаю, чтобы и дальше лилась польская и литовская кровь, поэтому предлагаю вашему величеству и всей Польше в вашем лице соглашения, которые закончат войну.

— Отторгнув от неё Литву… — начал было его величество, однако подъехавший к нему поближе епископ Гембицкий на правах духовного иерарха и коронного канцлера позволил себе прервать его и быстро что-то заговорил шёпотом, так что слышал один только Сигизмунд.

— Что ж, — кивнул король, когда Гембицкий отъехал обратно, — я многое мог бы сказать вам обоим, однако пока удалюсь к себе. Переговоры лучше вести в достойной обстановке.

Король показал себя хозяином Варшавы, которым на самом деле не был, однако сумел сохранить лицо. Вместе с придворными он вернулся во дворец, не удосужившись пригласить нас с курфюрстом. Быть может, незваный гость и хуже татарина, однако если придётся, мы и незваными, непрошеными придём к королю в гости, как под стены Варшавы. Но пока же и мы с курфюрстом и свитой развернули коней и направились в варшавскую резиденцию Радзивиллов, больше похожую на укреплённый замок, как и многие подобные здания, начиная с самого королевского дворца.

Вести предварительные переговоры было решено поручить князю Янушу Радзивиллу, как самому старшему среди нас и наиболее опытному на дипломатическом поприще. Вместе с ним отправился в королевский дворец и граф фон Вальдек, который был не только военным: он будет вести переговоры от имени курфюрста Бранденбургского и предлагать королю соглашения, освобождающие Пруссию из ленной зависимости от Польши. С каштеляном Варшицким договаривался генерал Оттенгартен, выжимавший из Варшавы все соки, чтобы не только накормить армию, продолжавшую стоять под её стенами, но и заплатить солдатам хотя бы часть обещанного. Только так можно избежать бунта, что понимал и каштелян, оттого и шёл на уступки генералу, хотя и торговался за каждый грош и бушель муки, словно последнюю рубаху с него снять пытались.

— Мы можем держать всю армию под Варшавой, пока будут идти переговоры с королём, — говорил мне Ходкевич, — однако после её придётся распускать по домам, хотя бы часть. Выбранцы уже откровенно ропщут, хотят по домам, срок их службы подходит к концу. Но и остальные не сильно лучше. Торчать в осадном стане несколько месяцев не захотят даже наёмники. Ведь война окончена, порции их будут сильно урезаны, а на грабежи рассчитывать больше не приходится.

— Распускать выбранцов — риск, — покачал головой я, — но на него придётся пойти. Пока они на чужой земле, никуда не денутся. Дураков шагать через пол-Польши, где их уж точно не любят, найдётся немного. Однако и держать здесь такую армию уже нет смысла. Отправьте гонцов в Мышовту, пускай собирает выбранецкие хоругви и под прикрытием липков Кмитича возвращается с ними в Литву. А там, кто захочет, пускай идёт по домам. Тех же, кто решит остаться в хоругвях, разместить по квартирам в Белостоке, Дрогичине и Бресте Литовском.

Кмитичу с его липками тоже нечего делать в Мазовии. Они уже прилично разорили этот край, и теперь, когда война вроде как закончилась и начинаются переговоры, продолжать это делать не стоит. Пускай возвращается с липками в Оршу и стережёт там границу. Липков тоже лучше по домам распустить. Добра они награбили в Мазовии достаточно, никто обиженным не останется. Домой просились и пятигорцы, князь Тамбиев приходил сам не один раз, но их я решил пока придержать, совсем уж оставаться без войска не хотелось. Самому князю я — за счёт добрых обывателей Варшавы, конечно — подарил отменного жеребца со золотой сбруей, дорогое оружие, взятое как трофей в Варшавской битве, и он остался доволен такими богатыми поминками. Его людям же обещали заплатить одними из первых, когда закончатся переговоры о размере контрибуции, уплаченной Варшавой. Получить эти деньги, конечно же, они смогут только в том случае, если останутся в войске. Покинут его — и их придётся выбивать уже в Вильно из прижимистого подскарбия Воловича, у которого, как известно, и снега зимой не допросишься, что уж о золоте говорить.

— И всё же наёмное войско наше и курфюрста слишком велико, чтобы долго держать его под Варшавой, — покачал головой Ходкевич. — Оно ведь не только сам город, но и округу, основательно разорённую липками Кмитича, объест так, что местным шляхтичам придётся кору с деревьев варить на завтрак.

Мужикам, до которых Ходкевич, само собой, не снизошёл, и вовсе останется только с голоду помирать.

— Но это будет хорошим аргументом на переговорах, — усмехнулся, правда, не слишком весело, я, — в пользу их скорейшего завершения.

— Одних переговоров будет мало, Михал Васильевич, — ответил мне Ходкевич. — Подобные решения утверждаются лишь сеймом.

— И вы сомневаетесь, что он их утвердит? — приподнял бровь я.

— Я уверен, сейм никогда не утвердит соглашения, — уверенно заявил он в ответ, — даже если они уже будут подписаны королём.

Вот она, золотая вольность, и все её последствия. Иногда они очень серьёзно играют на руку Речи Посполитой. Бесконечно торчать с армией под стенами Варшавы я, конечно же, не могу, просто денег на содержание не хватит, да и провианта с фуражом. Придётся уходить, а без такой угрозы сейм, конечно же, ничего не утвердит.

— Отменить решения Люблинского сейма, — продолжал Ходкевич, — и de facto прекратить существование Речи Посполитой может лишь великий сейм, а одна подготовка к нему займёт несколько месяцев.

Тех самых месяцев, которых у нас нет.

— И всё же, — возразил я, — мы должны заставить Жигимонта подписать наши соглашения, а сенат и сейм из сенаторов-резидентов утвердить его. Только так Литва имеет шансы на будущее как самостоятельное государство.

— Даже если поступим так, — всё ещё не соглашался со мной Ходкевич, — король соберёт экстраординарный сейм, и тот отменит решение сенаторов-резидентов.

— Но в этом случае залогом будущего для Литвы станет сильная армия, — ответил я, — и верные союзники.

Конечно, к таким нельзя было причислить курфюрста Иоганна Сигизмунда Бранденбургского, однако пока польскому королю просто нечего ему предложить. Тот всё уже взял своими руками, и теперь хочет лишь короноваться в Мариенбурге как король Прусский. Да и начни Сигизмунд Польский новую войну с Литвой, следующим будет, само собой, Пруссия, которую он обязательно захочет сделать своим ленником снова. Поэтому нам поневоле придётся держаться друг друга, поодиночке королю куда проще расправиться с нами обоими.

— Только так, — заключил я, — мы сможем отстоять те соглашения, что будут заключены в Варшаве.

Поспорить с этим было сложно, да и Ходкевич, как человек умный, делать этого не стал.

* * *

И всё же без сейма не обошлось. Переговоры между прибывшим через неделю с лишним из Вильно Сапегой, от которого не сильно отстал князь Николай Радзивилл-Сиротка, а с ним и Острожский, с коронным канцлером, епископом Гембицким, продлились ещё около недели. За это время войско, стоявшее под Варшавой, сильно поредело. Венгерская пехота почти в полном составе покинула стан, сопровождаемые липками Кмитича гайдуцкие и выбранецкие хоругви возвращались в Литву. Часть наёмников вынужден был распустить и курфюрст: деньги, даже с полученными от каштеляна Варшицкого контрибуциями, которые выплачивались до сих пор, всё равно катастрофически не хватало. Итогом переговоров стал созыв Сигизмундом экстраординарного сейма, который и должен был сразу же утвердить все соглашения, которых мы, возможно, достигнем с королём Польши.

— Это нам на руку, Михаил Васильевич, — заверял меня многомудрый Сапега. — Сессия экстраординарного сейма длится лишь две недели. Даже если не будет достигнуто полное согласие, по окончании двух недель решение должно быть принято.

— А как же столь любимое шляхтой liberum veto? — поинтересовался у него я.

Польша — не Литва, где, считай, вся магнатерия, кроме Пацев, присоединилась к мятежу. Здесь, на сейме, так же запросто, как в Вильно, отменить эту золотую вольность не выйдет. А право это обнуляло все наши усилия. Нечего и огород городить, когда любой шляхтич в самом конце может подняться и произнести эту, можно сказать, магическую формулу, которая отменит все решения. Раз он не согласен, так и гори всё синим пламенем.

— Нам придётся отыскать противоядие против него, — вздохнул Сапега, не хуже моего понимающий, что это почти невозможно.

После объявления сейма в Варшаву стали съезжаться магнаты и шляхтичи со всей Польши. Да и литовские тоже, после того как я по совету Сапеги выпустил манифест, призывающий всех в Литве, кому дорога завоёванная свобода Великого княжества, ехать в Варшаву на сейм. Последний сейм Речи Посполитой, так я назвал его в своём манифесте. И, похоже, угадал. Вельможные паны, магнаты и простые шляхтичи стекались отовсюду, точно так же, как на элекционный сейм в Вильно немногим больше полугода назад. Магнаты ехали в каретах, запряжённых шестёрками и восьмёрками лошадей, как правило, одной масти, с гайдуками на запятках и сильными отрядами наёмников или мелкопоместной шляхты, арендовавшей у них землю. Но куда больше было тех, кто прибывал в Варшаву в лёгкой коляске, всего с одним-двумя слугами, а то и вовсе верхом. Такие держались компаниями, как правило, будучи выходцами из одной местности, и знали друг друга в лицо. Они и селились рядом, так безопаснее было. Потому что что ни день, а на улицах Варшавы лилась кровь.

Поляки сцеплялись с литовцами, как правило, задевали друг друга, проходились по месту рождения или находили иной повод для ссоры, хватались за сабли. И если обыкновенно дело решалось в поединке один на один, то сейчас часто раздавался крик: «Наших рубят!», и тут же разгоралась прежестокая схватка. Без одного, а то и пары-тройки трупов не обходилось. Каштелян Варшицкий никак не мог унять литовцев, ведь те, кто даже не участвовал не то что в битве под Варшавой, но и во всей войне, чувствовали себя победителями и отказывались подчиняться приказам офицеров варшавского гарнизона. Тогда мне пришлось отправить ему в помощь незаменимого Козиглову, а его рейтары быстро угомонили буянов. Они в своё время не боялись между лисовчиками, липками и их добычей становиться после битвы на Висле, когда те не могли её поделить. Так что и теперь не подвели. И всё же без схваток не обходился ни один день.

— Варшава словно пороховая бочка, — сетовал, вернувшись из королевского дворца, где шли к концу переговоры с Гембицким и его ближайшими советниками, Сапега, — к которой только фитиль поднеси, и нас всех в пыль разнесёт. Я уже езжу к королю и обратно с почти полной хоругвью надворных рейтар, иначе просто опасно передвигаться по улицам.

Конечно же, из-за толп шляхты, которых запросто может направить горлопан вроде Загробы, которому я лоб в Вильно прострелил. Среди них вполне может затесаться отряд в пару сотен сабель, организованный и ждущий только приказа «Руби!», и выполнят они его с превеликим удовольствием. Особенно если чужая кровь будет хорошо оплачена, а уж за голову Сапеги многие готовы платить золотом и весьма щедро.

— Тем более, — поддержал его я, — нужно поскорее заканчивать всю эту историю с сеймом.

— Даже в боярской думе, — наверное, он хотел сказать «у вас в боярской думе», но вовремя исправился, — решения быстро не принимаются, а там нет не единогласия и liberum veto.

Конечно, бояре в думе могут спорить до Второго пришествия, чтобы соблюсти свои интересы и обязательно не уронить себя и род свой в местническом ранге. Но здесь всё куда сложнее, к сожалению.

— Но сейм ограничен двумя неделями, — напомнил я, — а значит, к концу этого срока должно быть вынесено решение.

— Вот только устроит ли оно нас, Михал Васильич, — от усталости после долгих переговоров он снова проглотил вторую «и» в моём имени, назвав на польский манер.

В тоне его почти не было вопросительных интонаций, да и ответ на этот вопрос я уже знал. Осталось лишь придумать, как склонить чашу весов на свою сторону.

Когда сейм начался, литовская делегация во главе со мной проехала через весь город от резиденции Радзивиллов до Замковой площади, растянувшись почти как воинский отряд. Да и был это воинский отряд: одних только гусар насчитывалась почти полная хоругвь, собранная с бору по сосенке из надворных хоругвей всех литовских магнатов, сопровождавших меня. Я возглавлял эту процессию. Ехал верхом, не в карете, как и князь Януш Радзивилл и гетман Ходкевич, демонстрируя, что мы в первую очередь воины, напоминая всей Варшаве, кто взял город и по чьей милости он не пошел на «поток и разграбление». Конечно, в доспехи облачаться не стали, но за кушаком у каждого была булава, на поясе висела сабля или палаш. Рядом со мной скакал верный Зенбулатов и мой двор — те самые верные мне люди, что отправились сор мной в Литву сопровождать пленников. Курфюрст тоже ехал верхом, но держался отдельно, чтобы его свита не терялась на фоне моей. За нами следовали литовские магнаты, решившие приехать на сейм. Старый князь Острожский ехал в одной карете с Сапегой, обсуждая с ним, наверное, какие-то постоянно всплывающие насущные вопросы. Ян Тышкевич, подскарбий надворный литовский, катил в роскошной карете один, сопровождаемый сильным отрядом гайдуков — все из ветеранов, которых он переманил из войска до того, как Мышовт увёл хоругви в Литву. Станислав Кишка покинул Жемайтию, чтобы принять участие в сейме, который уж точно никак не мог без него обойтись. Небогатый князь Курцевич составлял ему компанию, как и подкоморий упитский Гераклиуш Биллевич, хотя последнего к магнатам отнести было никак нельзя. Пускай и не беден, но не настолько богат, чтобы его в магнаты записать можно было. А за ними тянулось целое море простых литовских шляхтичей, которые будут торчать на Замковой площади, где уже занимали позиции солдаты варшавского гарнизона и рейтары Козигловы.

Спешившись перед воротами королевского замка, я передал поводья Зенбулатову — мои дворяне тоже останутся на Замковой площади, как и солдаты надворных хоругвей прибывших польских и литовских магнатов. Меня встречал сам маршалок великий коронный Сигизмунд Гонзага Мышковский, которого я не знал в лицо, однако своевременно оказавшийся рядом Ходкевич быстро поведал мне, кто это. Спесь, как будто, приросла к лицу Мышковского, скривив его в вечно недовольном выражении. Однако с нами он общался предельно вежливо и лично проводил в большой зал, который назывался Трёхколонным, где заседали сейм и сенат Речи Посполитой. Нас усадили на положенные нам сенаторские места, и осталось лишь дождаться начала работы сейма.

Ждать пришлось долго, потому что маршалку Мышковскому и его людям нужно было рассадить по местам всех сенаторов, а после расставить рядовых депутатов, собравшихся на сейм, а их набралось просто чудовищное количество. Из-за присутствия стольких людей в зале вскоре стоял гул, словно в улье: слишком многие разговаривали друг с другом, пускай и шёпотом, но постоянно, что и создавало тот самый гул, не прекращающийся ни на минуту.

Сенаторы сидели большим треугольником вокруг королевского трона, каждый из углов его ограничен был той самой колонной, давшей название залу. Меня посадили на почётное место прямо напротив короля, чтобы мы могли смотреть друг другу в глаза.

Гул стих мгновенно, когда в зал вошёл король. Сопровождаемый высшими сановниками, среди которых я сразу выделил епископа Гембицкого, и многими из тех, кто был с королём на Замковой площади, когда мы входили в Варшаву, он прошёл к трону и сел. Повелительным жестом он разрешил Гембицкому объявить начало работы сейма.

— Нынешний экстраординарный сейм, — хорошо поставленным голосом произнёс епископ, а по совместительству ещё и великий канцлер коронный, — по крайне серьёзному вопросу. Литовская делегация — (ишь как интересно нас назвали-то, делегация!) — выносит на обсуждение сейма вопрос о ликвидации решения Люблинского сейма, отделении Великого княжества Литовского от Короны Польской.

Он сделал эффектную паузу.

— И de iure, и de facto об уничтожении Речи Посполитой.

Конечно же, после этих слов зал буквально взорвался. Польские депутаты кричали и топали ногами, только что за сабли не хватались. Благо, на сейм с оружием проходить простым шляхтичам нельзя было, иначе, наверное, уже кровь пролилась бы.

Но стоило подняться со своего места мне, и в зале, как по волшебству, повисла тишина. Я увидел, как скривилось лицо короля, когда он понял, что на меня здесь реагируют точно так же, как на него. Поклонившись ему почти как равному, я прошёл три шага, так, чтобы меня было хорошо видно почти отовсюду в Трёхколонном зале, и заговорил.

— Не завоевателем пришёл я в Варшаву, — каждое слово из речи, что произносил сейчас, мы продумали с Сапегой, Радзивиллами и Острожским, теперь осталось только проговорить их, — но как защитник попранных в Люблине золотых вольностей литовских. Всегда, со времён Ягайлы и Витовта, литовская шляхта была неполноценной на фоне польских панов. Русины, жмудь, бояре — что с них взять, так говорили, шутя про «не всё то золото, что блестит». И в Люблине это достигло апогея, когда король Сигизмунд Август, якобы забирая своё, отнял у Литвы половину земель. Сделав Литву из верного союзника не просто вассалом, но частью единого государства, наречённого, но нигде не записанного — Речи Посполитой.

Мы хотели было упомянуть ещё о войнах Литвы, в которых она теряла земли, при том, что Польша и не думала вмешиваться и помогать, но решили отказаться. Воевала-то Литва с Москвой, и земли отходили к ней, да и среди воевод что Ивана Третьего, что внука его было немало Шуйских, и это мне бы тут же припомнили.

— И как же вы хотите защитить золотые вольности? — поинтересовался у меня епископ Гембицкий. Король пока хранил молчание.

— Не защитить, — возразил я, — но возродить, ибо они были попраны и втоптаны в грязь на Люблинском сейме. Канцлер великий Литовский предложил вашему величеству проект соглашений, подпишите их, и литовская армия немедленно покинет пределы Короны Польской.

— Но эти соглашения разрывают все связи между Короной и Великим княжеством! — с пафосом воскликнул епископ. — Они уничтожают саму Речь Посполитую!

В зале, конечно же, как по команде, поднялся гул, как будто несколько сотен рассерженных пчёл одновременно взмыли в воздух, старательно работая крыльями. Конечно же, сидевшие в своих креслах сенаторы хранили молчание, не роняя чести, однако собравшиеся за их спинами простые шляхтичи, из тех, кому повезло прорваться в Трёхколонный зал, себя никак не сдерживали.

— А её уже нет! — проговорил я так громко, но не срываясь на крик, чтобы меня услышали как можно больше людей. — Король Жигимонт Третий, что сидит прямо напротив меня, уничтожил Литву своим манифестом. Его ведь читали в каждой церкви по всем коронным землям, повторяли каждое воскресенье, чтобы народ получше запомнил. И вы, панове, сенаторы и простые депутаты, слышали его. Ибо нет более никакой Литвы, — процитировал я королевский манифест, — но есть провинция Новопольская, коя наравне с Великой и Малой Польшей составляет теперь единое Польское королевство.

— Но это было наказанием за подлый мятеж! — сразу же нашёлся Гембицкий.

Полемистом и оратором он был отменным, и потому мне следовало говорить как можно быстрее, не давая ему перехватить инициативу и обратиться ко всем собравшимся в Трёхколонном зале с длинной речью.

— Не мятеж, но рокош, на который имеет право всякий подданный короля польского и великого князя литовского, — поднявшись со своего места, возразил ему Сапега. — Ибо попранные золотые вольности литовские мы, литвины, имеем право отстаивать с оружием в руках.

— Но предводительствует вами не литвин! — отрезал Гембицкий, понявший, что больше одной фразы мы ему сказать не дадим и решивший говорить короткими и хлёсткими репликами, словно актёр-сатирик на сцене.

— А на польском троне сидит шведский королевич, — пожал плечами с деланным равнодушием я, — и это не мешает ему быть польским королём. Так отчего же мне не быть великим князем литовским?

— Потому, — впервые заговорил король Сигизмунд, — что этот титул мой, и ты присвоил его незаконно.

— Вы, ваше величество, сами отказались от великокняжеского венца и титула своим манифестом, — отрезал я. — Упразднив Литву со всем её народом, лишив её имени, превратив из Великого княжества в провинцию Польского королевства, вы перестали быть великим князем литовским. Вот против чего поднялась вся Литва, защищая себя самоё с оружием в руках.

Король ничего не ответил, лишь побледнел страшно, и я даже опасаться стал, как бы с ним удар не приключился. Это было бы на руку нашим соперникам. Однако ни помирать, ни валится с трона, держась за сердце, Сигизмунд, похоже, не собирался. Паузой же, возникшей после моего ответа, воспользовался Сапега.

Он сделал знак кому-то из секретарей, и он, и епископ Гембицкий взяли с собой внушительную свиту из молодых людей, вооружённых писчими принадлежностями и нагруженных целыми кипами листов бумаги. Младший секретарь подал Сапеге внушительный свиток, где были записаны все основные положения договора, вынесенного на обсуждение сейма. Ради него, собственно, сейм и собирался. Чтение его заняло почти четверть часа, и я поразился таланту Льва Иваныча: он читал сам, выделяя акцентами нужные места, а когда надо, наоборот, говорил тише, чтобы не привлекать внимания. По окончании же поставил тоном такую жирную точку, что казалось, припечатал ею всех в зале.

— А как же быть с теми магнатами и шляхтой, — высказался-таки подканцлер Крыский, ближайший сподвижник епископа Гембицкого, — что проживает на тех землях, кои вы из Короны Польской в Великое княжество записать желаете?

— Они вольны либо принести присягу великому князю литовскому, — с расстановкой ответил ему Сапега, — либо покинуть пределы Великого княжества со всем имуществом. Исключение — лишь род Пацев, запятнавших себя предательством: их земли и прочее имущество по решению Трибунала Великого княжества Литовского конфискованы в пользу казны.

Несколько мгновений в Трёхколонном зале стояла гробовая тишина. Хорошо слушать препирательства сильных мира сего, но когда они объявляют свои кондиции, все сказанные слова вот-вот станут реальностью, как только на документе появится королевская подпись и печать. И это обрушивается на плечи тяжким грузом, пригибает к земле, ведь не каждый день становишься свидетелем гибели собственного государства.

Но всё же тишина эта не продлилась долго: кто-то в зале уже готов был выкрикнуть ту самую, почти магическую формулу, что превращает в пыль результаты переговоров, интриг и соглашений. Лишь одно слово, что перечеркнёт все достигнутое двумя канцлерами договорённости. Именно на него и рассчитывал епископ Гембицкий, соглашаясь едва ли не на все условия, навязанные Сапегой. И кто-то уже готов был произнести его, пустив прахом все мои усилия.

Но прежде чем нашёлся такой шляхтич, ведь никто не хотел лезть вперёд других, опасаясь мести литовских магнатов да и моей личной тоже, я первым обратился ко всем, собравшимся в Трёхколонном зале.

— Прежде чем кто-либо произнесёт veto, панове сенаторы и депутаты, — сказал я, — пускай вспомнит, что под стенами Варшавы стоит литовское и союзное ему прусское войско. И простоит оно здесь столько, сколько понадобится, чтобы утвердить все оглашённые паном Сапегой кондиции. И провиант, фураж, деньги оно будет брать с Варшавы и Мазовии, бремя содержания его падёт на плечи варшавян и мазовецкой шляхты.

О мужиках, которые на самом деле станут кормить нашу армию и есть кору деревьев и лебеду с голодухи, потому что самим хлеба не хватит, я не стал говорить, о таких мелочах на сейме не задумывались. Но и так мои слова заставили многих задуматься всерьёз. Сила — за Литвой и Пруссией, и за две недели наши армии оставят от Варшавы и Мазовии, если не разорённый, то уж точно подчистую ограбленный край. А ведь многие тут были как раз из мазовецкой, достаточно зажиточной шляхты, им ведь ближе всего ехать, да и в Варшаве родня или друзья есть, проще всего на сейм прорваться. Конечно, липки, разорявшие Мазовию, покинули коронные земли, но оставались лисовчики, которым я не спешил отдавать приказ возвращаться в Литву, держа их в осадном стане под стенами Варшавы. Очень уж хорошим они напоминанием всем о том, что может быть, если не удастся договориться.

— Чем скорее будут подписаны его величеством и утверждены сеймом изложенные паном Сапегой кондиции, — завершил свою речь я, — тем скорее литовское и прусское войска покинут Мазовию и пределы Польского королевства.

Рассерженный гул стих, уступив место тяжкому молчанию. Мне оставалось только добавить знаменитое «Vae victis», однако накалять обстановку ещё сильнее я не стал. Она и без моих слов была подобна бочке с порохом, а любое слово станет даже не фитилём, но ударом молнии.

И она ударила, но не в Трёхколонном зале, а на Замковой площади.

* * *

После говорили, что из королевского дворца выбежал всклокоченный шляхтич с простреленным лбом и заросшим бельмом глазом, рвал на себе волосы из чуприны и кричал безумным голосом:

— Панове, товарищи, братья, они, как иуды, продают там отчизну и бесчестят её! — надрывался он. — Кто имеет право отрывать от неё провинции, переходить к другому народу, отрекаться от своей крови⁈ Братья, это позор, измена, убийство, злодеяние!.. Спасите отчизну, братья! Именем Бога, кто шляхтич, кто честен, спасите родину-мать! Отдадим же свою жизнь за неё, не пожалеем головы! Лучше на свет было не родиться тому, кто теперь не отдаст своей жизни!.. Спасите родину-мать!

И эти крики безумца взорвали-таки бочку с порохом, в которую превратилась Варшава. На Замковой площади никто у шляхтичей оружия не отбирал, они тут же взялись за сабли и принялись с азартом резать друг друга. Литовцы, немцы, поляки — каждый сцепился с каждым, вспоминая старые обиды, отдавая старые и новые долги. Засверкала сталь, полилась кровь, и этого было уже не остановить ни солдатам варшавского гарнизона, ни рейтарам Козигловы.

Резня быстро выплеснулась с Замковой площади на улицы Варшавы. Кругом принялись рубиться литовцы и пруссаки, которых в столице было довольно много: приехавшие на сейм шляхтичи, солдаты магнатских отрядов и варшавяне, взявшиеся за оружие. Рубились отчаянно и жестоко. Это не было избиением, а быстро переросло в уличные бои, захлестнувшие всю Варшаву. Улицы её буквально истекали кровью, а трупы валялись кругом, зарубленные, растоптанные, разорванные на куски. Подчас и не поймёшь, кто это — поляк, литовец, пруссак или ещё кто, просто истерзанный, бесформенный ком человеческого мяса с торчащими белыми обломками костей. Многих после хоронили в безвестные могилы с крестами без таблички с именем-фамилией.

И тут настал второй звёздный час Александра Юзефа Лисовского. Пренебрегая приказом не входить в Варшаву, он повёл своих людей и ворвался в столицу с огнём и мечом. Первым делом подпалил несколько домов на окраине, а после его всадники, словно татары, промчались по улицам, рубя всякого, кто вставал на их пути или не убирался с него достаточно быстро. Объединившись с рейтарами Козигловы, Лисовский легко подавил сопротивление примкнувших к восставшим солдат варшавского гарнизона, и вот тут уже по улицам столицы потекли настоящие реки крови. Уж что-что, а наводить порядок самым жестоким образом полковник Лисовский не только умел, но и любил, ведь после резни всегда приходит черёд грабежа.

Как Варшава не сгорела в итоге, одному Господу Богу ведомо. Наверное, помогло заступничество Богородицы, ведь в самый жестокий час на улицы вышел примас Польши, архиепископ Гнезненский Войцех Барановский. Высоко подняв над головой список знаменитой иконы Ченстоховской Богоматери, он шёл по залитым кровью улицам крестным ходом, сперва в окружении служек и отряда особо рьяных в вере шляхтичей, двое из них поддерживали его под руки, не давая опустить икону. Они распевали псалмы и гимны, а в перерывах архиепископ принимался увещевать всех, кто творил на его глазах насилие, и порой даже залитые кровью по локоть руки лисовчиков опускались, и они бежали прочь, будто черти, не вынося лика Пречистой Девы.

В королевском же дворце в это время творились совсем другие дела, и многие из присутствующих при подписании договора, оглашённого Сапегой, и дополнительных протоколов к нему, включённых курфюрстом Бранденбургским Иоганном Сигизмундом, могли воскликнуть: «Vae victis», ибо в тот первый день сентября года одна тысяча шестисот одиннадцатого от Рождества Христова Речь Посполитая перестала существовать.

Так закончился последний и самый короткий в её истории сейм.

Эпилог

После сейма, покончившего с Речью Посполитой и давшего Литве не просто прежние вольности, но фактически перечеркнувшего всё, что было сделано польскими королями со времён Ягайло и Кревской унии, соединившей два государства, работы было ещё очень и очень много. Самым простым оказалось вернуться, потому что никаких конфедераций по пути к границе не было и в помине. Шляхта сидела по городам, замкам и имениям тише воды, опасаясь страшных лисовчиков, о чьих бесчинствах в Варшаве, где, как всем известно, улицы текли кровью, ходили самые страшные слухи. Передаваясь из уст в уста, они превращались в такие небылицы, что возвеличивали самого полковника Лисовского едва ли не до масштабов hostis humāni genĕris.[1] Кое-кто же на полном серьёзе утверждал, что Лисовский — никто иной, как один из всадников Апокалипсиса, правда, тут версии разнились: одни считали его Войной, а другие — Мором, хотя за первыми было явное преимущество. Слыша о чём-то подобном, Лисовский только ус подкручивал, раздуваясь от важности.

Вообще, его полк теперь, когда закончилась война, стал для нас проблемой. Долго держать в узде такую орду давно привыкших к грабежу и насилию ублюдков, в каких превратились его солдаты, было невозможно. Их срочно требовалось куда-нибудь отправить, и новое назначение быстро нашлось. Даже особо думать не надо было.

В первый же день в Вильно, когда полк Лисовского был расквартирован в Заречье и пока ещё его лисовчики не успели там начать привычные безобразия (денег им вполне хватало на мёд, водку и девок), я вызвал пана Александра. Хотя гонца я отправил к нему с самого утра, и прискакал Лисовский довольно скоро, от него уже за версту несло стоялым мёдом. Видимо, и вчера крепко приложился, и сегодня перед тем, как ко мне ехать, похмелиться не забыл.

— Нечего тебе, пан полковник, — заявил я Лисовскому, — и людям твоим без дела сидеть. Готовь их к новому походу.

— Да и ребята уже отдохнули в Заречье, — заверил меня он, — и скоро скучать начнут. — Видимо, деньги на мёд, водку и девок подходили к концу, тем более пора отправлять их подальше. И сам Лисовский, пускай и пьян бывал всяк день, понимал это, пожалуй, даже лучше, чем я. Благо, отправить их есть куда. — Куда прикажешь ехать?

— В Русское воеводство, — ответил я. — Пора помочь гетману Сагайдачному вернуть себе тот край.

Жолкевский сбежал из-под Варшавы и не принимал участия в сейме, как и Вишневецкие, продолжавшие кровавую борьбу в украинных воеводствах. Пётр Сагайдачный, у которого то ли отняли булаву запорожского гетмана, то ли нет, сейчас отчаянно дрался с ними и их ставленником Михаилом Хмельницким в Русском воеводстве. Помощь от нас ему сейчас придётся весьма кстати. Да и лисовчики в той кровавой каше будут чувствовать себя будто рыбы в воде.

Кажется, услышав, куда ему с полком придётся отправиться, Лисовский даже обрадовался. Был он человек по природе своей крайне жестокий да ещё и авантюрист, и долго усидеть на одном месте не мог. И таких же людей притягивал к себе, так что в том, что полк его очень скоро покинет не только Вильно, но и Литву, я ничуть не сомневался.

Так и уехал полковник Лисовский в Русское воеводство с моим самым искренним пожеланием лечь там в мать сыру землю.

Конечно, далеко не со всеми проблемами удавалось справиться так легко. Я спал по три часа в сутки, днём рассматривали прошения и жалобы, которыми канцелярию Сапеги просто заваливали шляхтичи по любому поводу. Уж по части сутяжничества панам не было равных, судились за всё, даже за груши на меже. Оно и понятно, когда всего имения часть — застянка, а всего достояния — та самая груша, чьи груши на межу падают. Вечера же были отданы для советов с первыми людьми Литвы: Сапегой, Радзивиллами, Ходкевичем, Острожским, Воловичем, Кишками, Тышкевичем. Мы обсуждали насущные вопросы, которые, сколько их ни решай, всё копились и копились, не забывая и о том, чтобы думать о будущем. Спорили о численности постоянной армии, прикидывали, сколько гусарских и рейтарских полков сможет позволить литовская казна, решали, куда девать выбранцов, которым просто некуда возвращаться и они не желают покидать хоругви. Готовились к коронации курфюрста Иоганна Сигизмунда, который после сейма, утвердившего и его ультиматум об отторжении от Польши всего Поморья, Королевской и Курфюрстовой Пруссии, объявил себя королём и решил короноваться обязательно в Мариенбурге — древней столице Тевтонского ордена. Конечно же, не поехать туда я не мог, ибо тем смертельно оскорбил бы нашего единственного, по-настоящему надёжного союзника.

Коронация бывшего курфюрста, а теперь уже Иоганна Сигизмунда Гогенцоллерна, первого короля Пруссии, была роскошной, пускай и проходила в мрачном Мариенбургском замке, помнившем ещё рыцарей-тевтонов. Там я впервые встретил молодого принца Густава Адольфа, сына и наследника шведского короля Карла Девятого, отнявшего трон у Сигизмунда. Конечно же, шведы, у которых как раз недавно началась война с Данией, никак не могли отказаться от таких союзников, как свежеиспечённое Прусское королевство и Литва. Сам король Карл был болен и не смог приехать, но шведскую делегацию возглавил его старший сын Густав Адольф. А вот тоже сославшийся в письме на проблемы со здоровьем польский король Сигизмунд никого в Мариенбург не прислал. В отличие от кесаря Римского, которым во всём, кроме формального титула, был Маттиас Габсбург, отнявший власть у своего безумного брата Рудольфа. Всё это рассказал мне Сапега, пока мы ехали из Вильно в Мариенбург. Тогда же он объяснил мне и важность признания курфюрста королём со стороны императора или того, кто был им во всём, кроме формального титулования.

Принц Густав Адольф Шведский мне как-то сразу не понравился. И не только из-за имени, за которым для меня, как для родившегося в двадцатом веке и воспитанного на фильмах и книгах о Великой Отечественной войне, скрывалось слишком уж много крайне негативных ассоциаций. Вся внешность его, с одной стороны, какая-то почти бесцветная из-за бледной кожи и светлых волос, с другой же — внимательные чёрные глаза глядят на тебя, словно пистолетные дула, говорила о том, что перед тобой хищник. Молодой, безжалостный хищник, всегда готовый вцепиться в горло ослабевшему врагу. Сейчас таким врагом была Польша, чьими землями Швеция не прочь была полакомиться, несмотря на идущую почти полгода войну с Данией и вечно неспокойными русскими землями, захваченными Делагарди. На коронацию курфюрста он прибыл явно чтобы прощупать почву и попытаться решить, будет ли Литва и Пруссия добивать ослабевшую Польшу, а даже если и нет, что может урвать себе Швеция в этом случае.

Наверное, по этой причине принц едва ли не первым заговорил со мной. Мы вежливо раскланялись, и только увидев его вблизи, я понял, насколько он молод. Как потом узнал, Густав Адольф был почти на десять лет моложе меня, а ослабший здоровьем отец уже отправлял его вести самостоятельную политику от лица всего королевства.

— Я не хотел быть чёрным вестником для вас, князь Михаэль, — обратился он ко мне, — однако вы, наверное, давно не получали новостей с Родины. Признайтесь, вы скучаете по ней?

— Отчасти, — уклончиво ответил я, — но раз я стал великим князем литовским, здесь теперь мой дом, пускай это и не отчизна.

— Но вам в Литве, возможно, — заметил принц, — может стать весьма неуютно. Вы, верно, не знаете ещё, что нобили, — видимо, он так назвал по-немецки (а говорили мы именно на немецком) бояр, — свергли кесаря Базилиуса и насильно постригли его с братом Димитриусом в монахи. И трон теперь предлагают моему младшему брату Карлу Филиппу, даже посольство в Новгород к Де Ла Гарди отправили.

Это стало для меня ударом. Узнай я об этом раньше, наверное, несмотря на войну с Сигизмундом, бросил бы всё и кинулся со всех ног спасать Родину. Конечно, своя рубашка ближе к телу, и в Литве я уже великий князь, но когда Русское царство готово снова скатиться в пучину ещё более страшной смуты, нежели та, которую я каким-то чудом смог если не остановить, то уж точно задержать ненадолго, сидеть за границей и пожинать плоды побед я просто не мог. Отчаянно хотелось рвануть на Родину прямо отсюда, из Мариенбурга, взяв с собой только Зенбулатова и верных людей, которые со мной ещё с Москвы. Однако совесть не позволяла бросать дела, пускай в тот момент я твёрдо решил оставить великокняжеский престол и возвращаться на Родину.

Виду же, конечно, не подал и ответил принцу, как мне показалось, вполне нейтрально.

— Отчего же, — поинтересовался я, — от действительно столь чёрных вестей мне должно стать неуютно на литовском престоле?

— Оттого, — позволил себе улыбнуться Густав Адольф, — что нобили решили отпустить всех важных пленников, которые находились в заключении в Москве. А среди них очень много ваших недоброжелателей, вроде Зборовского или Сапеги.

Вот как. Брал их в плен, отправлял в Москву, чтобы там их царь судил за службу Тушинскому вору, а бояре всех одним махом решили отпустить. Оно и правильно, чего с ляхами возиться, головы всем рубить не выйдет, не те времена, да и зачем бы, но и содержать столь знатных пленников, вроде Александра Зборовского или того же Сапеги, на которых уходит хорошая такая копеечка, да и остальные тоже подъедят-попьют, как привыкли, — слишком накладно выходит. Вот и взяли выкуп — не поверю, чтобы бояре их отпустили за здорово живёшь — да и отправили кого в Польшу, а кого и в Литву.

— Благодарю за своевременное предупреждение, принц Густав, — кивнул я.

— Всегда рад быть вашим другом, князь Михаэль, — кивнул в ответ он.

Наверное, именно разговор с Густавом Адольфом и стал тем аргументом, который убедил меня, что пора возвращаться домой. Поэтому, как только мы приехали из Мариенбурга обратно в Вильно и решили самые неотложные дела, требовавшие моего личного вмешательства (а их за время отсутствия накопилось прилично), я вызвал к себе Сапегу для личного разговора. Проходил он ближе к полуночи, потому что до этого мы оба были слишком заняты.

— Лев Иваныч, — объявил я, — подготовьте как можно скорее манифест о моём отречении от великокняжеского венца. Я хочу как можно скорее покинуть Литву и вернуться на Родину.

— Я думал, отчего вы так пасмурны были всю дорогу из Мальборка в Вильно, — кивнул больше самому себе Сапега. — Вы же понимаете, Михал Васильевич, что подписываете смертный приговор Литве и снова кидаете её под ноги Жигимонту.

— Не всё так скверно, Лев Иваныч, — покачал головой я. — Мне доподлинно известно, что в Литву возвращается родич ваш, Ян Пётр. Он полководец не хуже моего и сможет защитить Литву.

— Но вы били его, — заметил Сапега.

— Я много кого бил, — философски развёл руками я, — но это не делает их плохими полководцами. Вот если бы брату нашего гетмана, Александру, дали воевать как он хотел, не кинули бы в атаку кавалерию раньше времени, быть может, под Варшавой не было бы такого оглушительного разгрома коронного войска. И вполне возможно, нашей армии пришлось бы уходить оттуда несолоно хлебавши.

Тут я несколько преувеличивал: Варшаву с войском курфюрста и тяжёлыми пушками мы бы всё же взяли, но совсем другой кровью. И тогда у нас не было бы такого преимущества на последовавших за взятием столицы переговорах с королём.

— Однако мой родич не может претендовать на великокняжеский венец, — резонно возразил Сапега, — а без великого князя противостоять Жигимонту, который, конечно же, не откажется от притязаний, вряд ли получится.

Над этим я думал почти всю дорогу из Мариенбурга. Оставлять Литву без великого князя нельзя, но оставаться править в Вильно и дальше, когда на Родине творится такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать, я просто не мог. Не имел права. Та же сила, что толкнула меня после получения повестки в военкомат, сейчас изо всех сил тянула на Родину. Сперва я хотел даже возвращаться во главе литовской армии, но и от этого решил отказаться по здравому размышлению. Тут вовремя выручила память князя Скопина. Ведь первый Лжедмитрий пришёл в Русское царство именно «со литовские люди», как писали про него, да и второго тоже на престол возвести пытались литовцы во главе с тем же Яном Петром Сапегой, а с ними польские инсургенты вроде Александра Зборовского, очень сильно обиженного на королевскую власть со времён казни его отца. Кем бы я ни представлялся на Родине, буду всем казаться не более чем очередным ставленником Литвы, никто со мной дела иметь не захочет и даже руки не подаст. Поэтому-то я и решил отречься от великокняжеского венца, однако и оставлять Литву на поживу Жигимонту тоже не собирался. Вот только не оказалось бы моё лекарство хуже болезни, но тут уже только время покажет.

— А вы соберите сейм, — предложил я, — и отдайте венец Вишневецким. Адаму или вовсе Михаилу. Они всё же Корыбутовичи, прав у них на великокняжеский стол достаточно, да и войной против Литвы себя не запятнали, как Константин. Они люди сторонние, как и я. Здесь они только Ходкевичу родня, да и то через сестру его. Как только я покину Вильно, это откроет им дорогу к престолу. А чтобы у них не было сомнений, отправьте гонца вслед Лисовскому: пусть не Сагайдачному, а Вишневецким со Збаражскими да их ставленнику на Сечи Хмельницкому помогает. Заодно туда же липков можно отправить, они с казаками и восставшей чернью воевать хорошо умеют.

У меня ничего не ёкнуло, когда я предлагал предать нашего вроде бы союзника, гетмана Конашевича Сагайдачного. Он давно уже вёл свою игру и, пока ослаблял нашего общего врага, был полезен; теперь же становился опасен. К тому же продолжение смуты в украинных воеводствах, которые вполне могли и в Литву вернуться, если кто-то из Вишневецких на великокняжеский престол взойдёт, было уже вредно.

— Вы и правда одарены не только как полководец, — покачал головой Сапега, — но и как политик. Литва в вашем лице потеряет весьма сильного князя, который мог бы привести её к подлинному величию.

Кажется, в голосе его не было и тени иронии, лишь сожаление об упущенных возможностях.

— Вот поэтому и возвращаюсь домой, — ответил ему я. — Я русский человек, московит, если вам, Лев Иваныч, так угодно, не литовец и тем более не литвин. Здесь мне всё чужое: и это платье, вроде и похожее на русское, и отличное от него, и язык, что звучит похоже, но иначе. — А ведь я за эти полгода уже начал вполне сносно изъясняться на здешнем языке, не просто понимать, но говорить мог свободно, да и думал порой на литовском. — Я много сделал для Литвы, Лев Иваныч, но куда больше должен сделать для Родины.

— Но ведь здесь вам благодарны, — возмутился он, — а на Родине отправили в опалу! И это после того, как вы спасли царя и столицу!

— Родина, Лев Иваныч, она как мать, — пожал плечами я. — Какая бы дурная ни была, а она родила тебя, и потому её любишь всё равно. И когда она истекает кровью, не можешь оставаться в стороне.

Лев Сапега пробурчал себе под нос что-то про московитов, которых ему никогда не понять, но дальше спорить не стал. Слишком хорошо знал меня, а потому предпочёл откланяться и заверил на прощание, что в Литве моих заслуг никогда не забудут.

Я же отправился спать, и уже лёжа в кровати, думал вовсе не о Литве и её судьбе, не о том, как вернусь в Русское царство и что там застану, а о том, что скоро смогу сбрить опостылевшие уже усы.

Конец

март — сентябрь 2025 года

[1] Врага рода человеческого (лат.)

Content

Борис Владимирович Сапожников
На Литовской земле

Пролог

Глава 1 Большая прогулка

Глава 2 Свой чужой город

Глава 3 Сложный выбор

Глава 4 Скверный родич

Глава 5 Завтрак в логове Лиса

Глава 6 Могущественный сиротка

Глава 7 Тень Витовта

Глава 8 После бала

Глава 9 Здравица князю

Глава 10 Через Рубикон

Глава 11 Малая война

Глава 12 Самый страшный бой

Глава 13 Придет серенький волчок

Глава 14 Тяжкая ноша

Глава 15 Преинтереснейшая история

Глава 16 Дела насущные

Глава 17 Еще один Вишневецкий

Глава 18 Сечевые страсти

Глава 19 Великий сейм

Глава 20 Vivat Magnus dux Lithuaniae!

Глава 21 Rex minoris, dux maioris

Глава 22 Игра в гляделки

Глава 23 Белостокская бойня

Глава 24 На перепутье

Глава 25 Горящая земля

Глава 26 Чудо на Висле

Глава 27 Подкрепления

Глава 28 Варшавская битва

Глава 29 Vae victis!

Эпилог