ИСКАТЕЛЬ 2002

№ 12

*

© «Книги «ИСКАТЕЛЯ», 2002

Содержание:

Анна МАЛЫШЕВА

ПРИСЛУГА

Рассказ

Боб ГРЕЙ

*КАМЕРА ХРАНЕНИЯ

Рассказ

*ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ЛАЯЛ

Рассказ

Максим ДУБРОВИН

САМАЯ ГЛАВНАЯ РОЛЬ

Повесть

Лора АНДРОНОВА

ВОДА ОКАЯННАЯ

Рассказ

Сергей БОРИСОВ

ЖЕЛЕЗНАЯ ЛОГИКА

Рассказ

Олег МАТУШКИН

ЯБЛОНЕВЫЙ САД

Рассказ

МИР КУРЬЕЗОВ

Анна МАЛЫШЕВА

ПРИСЛУГА

Выехал в свет

На рассвете лет

Рыцарь с пламенным взглядом,

Чтобы в пути

С песней найти

Дивный край Эльдорадо.

Сердцем истлел,

Весь поседел,

И никакой награды.

Язвы да вши,

Да миражи

С видами Эльдорадо.

Рыцарь упал,

И увидал

Тень в капюшоне рядом.

«Давший обет,

Дай мне совет —

Как попасть в Эльдорадо?»

«Бледной Луной,

Горной страной,

Всеми кругами Ада,

Мертвый, немой,

Вместе со мной

Ты пойдешь в Эльдорадо!»

Эдгар Аллан По.

«Эльдорадо» (перевод автора)

Получить что-то даром… Для иных это привычно, а вот для меня — чудо. Я помню темные дни моего детства, когда мы с мамой жили в крохотной квартирке на окраине большого города. Перешитая из старья одежда, скудные ужины, книги, взятые из библиотеки, редкие походы в кино… Помню маму — красивую, как скандинавская богиня, гордую, как сверженная королева. Она никогда ни на что не жаловалась. Свой белый костюмчик носила девять лет подряд, стирая его каждую неделю и не решаясь купить новый — потому что мне нужны были книги, одежда, игрушки… Этот костюмчик в конце концов стал для меня чем-то неотделимым от мамы, как ее улыбка, запах ее волос, голос. Помню, дедушка, у которого мы гостили в деревне каждое лето, твердил: «Я выброшу эту линялую тряпку! Разорву и выброшу!» Но мамины зеленые, широко расставленные глаза смеялись, и конечно, белый костюмчик оставался цел и невредим — в нем ее и похоронили, когда мне исполнилось шестнадцать лет и я окончил школу.

Получить что-то даром… Мама твердила мне, что даром не бывает ничего, так или иначе, за все приходится платить. Тогда я не понимал, что она имеет в виду. Теперь, кажется, понимаю…

Я уже учился в университете, когда дедушка умер и завещал мне дом. Других наследников не было, потому я его и получил, иначе не видать бы мне дома, я уверен. Дедушка всегда относился ко мне с прохладцей, а почему — я тогда не знал.

Это был заброшенный маленький дом посреди сухой равнины. Он стоял вдали от деревни, на обочине проселочной дороги, которая летом дымилась от белой пыли. Зимой, в пору дождей, дорога мигом превращалась в непролазное болото. За домом находился крошечный огородик — дедушка не в силах был обработать больший участок земли, хотя мог бы захватить все земли до горизонта. Здесь никто больше не жил, редко проезжала случайная машина, то была невообразимая глушь, где не действовали законы и документы. Потому через несколько лет после смерти дедушки я сюда и переселился.

Наверное, это была глупость с моей стороны, но так я и поступил. В то время я как раз заканчивал работу над диссертацией, посвященной мертвым языкам, и мне нужны были тишина, покой, полное уединение. Ко всему прочему, у меня расшатались нервы. В то время как раз обменивали паспорта, и я, как законопослушный гражданин, доверчиво отправился в местные органы власти… И выяснилось, что новый паспорт они выдать не могут, так как не хватает одной справки. А где ее взять? Никто не знал точно. Я стоял в очередях, вечерами принимал снотворное, чтобы избавиться от дурных мыслей, даже пытался дать взятку… Ничего не помогло — им нужно было знать имя и место рождения моего отца. Но я сам не знал о нем ничего, и мама никогда не говорила о нем, и дедушка тоже…

Прежде я не задумывался о том, кто мой отец. Среди моих друзей были такие, у которых тоже не было отцов. Кто-то делал из этого трагедию, кто-то воспринимал этот факт снисходительно, будто сквозь зубы. Я был совершенно равнодушен к истории своего рождения — до тех пор, пока не пришла пора предъявить справку.

Будь мама жива, я бы спросил ее. Будь дедушка жив… Я и приехал-то в эту невообразимую глушь больше для того, чтобы порыться в семейных архивах и найти хоть какое-то упоминание о своем родителе. Тщетно — ничего стоящего я не нашел. Судя по оставшимся после дедушки бумагам и письмам, было похоже, что я появился на свет вообще без участия мужчины. У меня даже отчество было дедушкино.

До чего я нервничал по этому поводу в городе, и сказать было нельзя. Однажды меня увезли на «скорой». Я думал — инфаркт, оказалось — невралгия. Серия уколов, обследования, и снова очереди, очереди, бесконечные очереди… Я понял, что дальше не выдержу, и уехал. Как страус, спрятал голову в песок, который окружал доставшийся мне по наследству дом. Я решил, что не буду ничего предпринимать, пока не почувствую себя достаточно здоровым для этого.

В детстве это место не казалось мне таким безлюдным, как сейчас. И немудрено — ведь рядом всегда были мама и дедушка. Изредка проезжал почтальон на велосипеде. Иногда мимо наших окон проносилась случайная машина. Мне же казалось, что вокруг кипит жизнь — настолько буйной была в то время моя фантазия. Я завел себе воображаемых друзей и целыми днями играл с ними за домом — там, где кончалась ограда жалкого огородика. Чтобы было веселее, многих из них я выдумал странными, уродливыми, непохожими на людей… И надо сказать, к этим я привязался даже больше, чем к тем, которые были похожи на моих одноклассников. Иногда мне казалось, что они существуют во плоти и крови. Я дал им имена и скучал по ним, когда мы с мамой возвращались в город. В нашей крохотной квартирке даже для воображаемых друзей места не было. Их имена я брал из книг. В основном, из сочинений Эдгара По, которые стояли на полке у дедушки.

Сейчас же я был совсем один, и странно — меня это вовсе не пугало, напротив. Когда я отпер расшатанную калитку, туг же свалившуюся с петель, пересек поросший травой двор и вступил в дом, то ощутил что-то очень похожее на счастье. Я был тут самим собой. Здесь никто не требовал от меня доказательств, что я являюсь именно тем, что есть. А это уже много! У меня сразу мелькнула крамольная мысль — никогда отсюда не уезжать, остаться тут навеки, со своим паспортом, который вскоре станет недействительным. Кому здесь его проверять? Кто мог меня видеть, кроме птиц, пересекающих жаркое бледное небо, ящериц в огороде и старой жабы, многие годы подряд живущей под крыльцом? Разве им нужны были документы, чтобы жить?

Мысль глупая, но сладкая. Я решил провести в дедушкином доме несколько недель.

Первые дни я подъедал то, что привез с собой из города в багажнике. Когда продукты кончились, съездил в ближайший поселок. Ехать пришлось больше часа, зато я накупил еды на два месяца, как минимум. Продавец меня узнал — он торговал в этом магазинчике еще в пору моего детства. Волос у него стало меньше, а взгляд остался тот же — сонный и вместе с тем, внимательный.

— Надолго к нам? — осведомился он, отвешивая крупу. Каша — это единственное, что я могу приготовить по-человечески. Ну, может, еще разогрею банку консервов на водяной бане, на большее у меня смелости не хватает.

— Надолго, наверное, — ответил я, обыскивая взглядом полки. — Дайте-ка еще горошек и томаты… И сухое молоко тоже возьму…

Все это он выложил на прилавок, не сводя с меня глаз, и вдруг улыбнулся, растянув потрескавшиеся серые губы:

— Наверное, ты этого не помнишь… Ты был маленьким и ходил сюда с мамой, и однажды мне сказал, что будешь покупать только мороженое, когда вырастешь. Одно только мороженое! Я все жду, когда ты его попросишь.

— Ну и ну. — Я в это время упаковывал покупки. — Я его теперь и в рот не беру!

— Дом будешь продавать? — Он по-прежнему обращался ко мне фамильярно, но я не возражал. Все-таки приятно сознавать, что ты не пустое место в этом мире. А мне так часто давали это понять во всяких учреждениях…

— Не буду.

Ответ оказался неожиданным для меня самого, но если рассудить, то здравого смысла в нем было немало. Как я мог продать дом? Если бы нашелся покупатель (сумасшедший, конечно) и согласился выложить ту сумму, которая была бы мне не в обиду, то я все равно не успел бы совершить сделку до окончания обмена паспортов. А уж после… У нотариуса был бы только один вопрос — а почему у вас неисправные документы? Другими словами — кто мой отец? И круг замкнется.

Для того чтобы покупать продукты в этой деревенской лавке, мне не нужен был паспорт. Я понял это, и по сердцу будто провели мягкой кистью, смоченной в теплом масле. Да, компромисс. Но и свобода…

— Не буду продавать дом, — сказал я, собирая пакеты в охапку, чтобы отнести их к машине. — Сам буду там жить.

Он крикнул мне что-то вслед, но я не расслышал.

Безумное намерение — остаться тут навсегда… Но я все серьезнее обдумывал его. Почему бы нет? Дом одноэтажный, с небольшой мансардой, набитой старым хламом. Есть вся необходимая мебель, старый холодильник, который еще выполнял свои функции. Окна с целыми стеклами, дверь с исправным замком. Несколько комнат, знакомых мне с детства. Полное уединение. И огромное, очень знакомое солнце над головой. Нигде и никогда я не видел такого большого и белого солнца, как тут. И еще запах пыли — горький и все-таки приятный. Как дыхание матери на твоем лице, когда она подходит к тебе пожелать спокойной ночи.

Уехав, я отрезал себя от цивилизации, от проблем, от университета, от всех унижений, которые мне пришлось перенести за последнее время… Кто мой отец? Это было неважно. Здесь паспортов не проверяли, они были попросту не нужны.

Я вышел в огород и огляделся. Когда-то дедушка сажал тыквы, помидоры и кукурузу. Растения давно засохли — их забросили, не поливали. Но если снова взяться за дело и расширить площадь обрабатываемой земли… У меня были кое-какие сбережения. Внезапно я понял, что хочу остаться тут надолго. Может быть, в самом деле, навсегда. Уж слишком я устал.

Я еще успел продать городскую квартиру, пока не истек срок действия старого паспорта, и у меня на руках оказалась куча денег. Тем временем мой дом превращался в свинарник. Я умел делать все, что угодно, но только не прибирать за собой. Даже помыть посуду для меня — ужас. Как-то утром я обнаружил, что не осталось ни единой чистой миски, ни одной тарелки. Оглядел дом — он выглядел запущенным, невероятно грязным. Совсем не тем, что в былые времена. И тут мне пришла в голову абсурдная мысль. То есть абсурдная для человека, который всегда жил более чем скромно, иногда почти впроголодь.

Я могу нанять прислугу.

В самом деле могу? Я подумал и понял, что это так. Здесь, в глуши, работы для женщин практически нет. Они сидят дома, рожают детей, копошатся по хозяйству, живых денег в руках почти не держат. А у меня деньги есть. Исправного паспорта у меня скоро не будет, но деньги пока есть. Пропадать, так пропадать! В глуши живут по другим законам. Здесь не думают о завтрашнем дне, пока в огороде что-то растет, а у меня уже росло. Я вышел во двор и завел машину.

— Попробуй, — дружелюбно сказал мне продавец, которого я знал с детства. — Можешь написать объявление и повесить его у меня в витрине. Девки тут неприкаянные, много не возьмут. Тебе чего надо-то?

— Готовить что-нибудь вроде супа и жаркого и убирать в доме, — ответил я. — Больше ничего.

— Ну и славно.

— Может, немножко помочь в огороде.

И я снова поразился его ленивому и усталому взгляду, который вместе с тем пронзал тебя насквозь. Это был взгляд человека, который уже ничему не удивляется, что было странно в такой глуши. Тут любая мелочь — событие. Так сфинкс у пирамиды Хафра мог посмотреть на гида, который сообщил бы ему, что приедет еще один туристический автобус сверх расписания.

— Уже и огородом занимаешься? — уважительно произнес продавец. — Однако… Быстро ты прижился.

Прошел почти месяц, но ни единая женщина, желающая заработать деньги, ко мне не явилась. Была всего одна претендентка — жирная старуха, прикатившая на велике со спущенным задним колесом. Но стоило ей окинуть взглядом дом и меня, вышедшего навстречу в старых пижамных штанах и майке, как она тут же поставила толстую лапу на педаль и, не проронив ни слова, поползла прочь. Я стал подумывать о том, что живу слишком далеко для того, чтобы мое предложение показалось выгодным. Девушки любят ходить на танцы, встречаются с молодыми людьми. У женщин есть семьи, о которых нужно заботиться. А я живу у черта на куличках…

Почтальон являлся примерно раз в неделю. Он привозил только местную газету, на которую я подписался. Я так и не смог понять, с какой периодичностью она выходит в свет. Один раз пришло письмо от женщины, которую я считал своей возлюбленной… Александра никак не могла понять, почему я так внезапно покинул город. Вот что она писала, между прочим: «Твои затруднения с документами — только отговорка. Ты просто боишься жизни. Почему бы еще раз не сходить туда-то… Сюда-то…» Я прочитал письмо и внезапно понял, как стал далек от прежней жизни. Дело было в том, что мне вовсе не хотелось ходить туда-то и сюда-то. Я вовсе не чувствовал в этом никакой необходимости. Здесь, в глуши, в этом доме, куда даже дешевая прислуга не желала наниматься, я был человеком. А там — никем.

Чтобы подстраховаться, я дал объявление в местную газету через почтальона. Просил прислать мне прислугу — уборщицу и повариху, по возможности, также помощницу по огороду. Хорошее вознаграждение. Два выходных дня в неделю, отдельная комната в доме.

Ко мне приехала еще одна женщина. Точнее, девушка. Она придирчиво осмотрела мое хозяйство, заносчиво переплела пышную русую косу (у местных дам это что-то вроде ритуала перед тем, как вступить в разговор) и сквозь зубы поинтересовалась, сколько я намерен платить. Ах, так? А какая работа? Ну, нет. И не успел я ее остановить, как она уже исчезла в облаке белой пыли на своем старом велосипеде.

Я не знал, что и подумать. Неужели я слишком мало предлагаю? Почему эти женщины, откликнувшиеся на объявление, вели себя так резко, будто я их оскорбил? Здесь даже самые незначительные деньги считаются целым состоянием. Ведь больше некуда пойти…

В тот день я больше не ждал визитов и, когда почти в полночь в дверь постучали, сперва испугался, но потом решил, что это какой-то проезжий, сбившийся с дороги и увидевший свет в окне моего дома. Я долго смотрел в щелочку, но так и не смог различить ничего, кроме приземистой фигуры, понуро склонившейся на крыльце. Я спрашивал, кто там, но мне не отвечали. Наконец, я открыл дверь, и свет упал на стоявшую передо мной женщину.

Несчастная!

Она была горбата и одета как нищенка. От нее не пахло, но лохмотья были в таком виде, что я, не задумываясь, подал бы ей милостыню. И собирался было подать, но тут она подняла лицо и я отшатнулся.

Низкий, поросший черными волосами лоб. Курносый нос, задранный кончиком почти к переносице, так что через ноздри, казалось, можно было разглядеть ее мозг. Круглые черные глаза, бессмысленные и тусклые. Крохотный ротик, треугольный подбородочек, жалкая, сжавшаяся в комок фигурка… Словом, яркая иллюстрация последствий деревенского алкоголизма.

— Что тебе надо? — спросил я. — Милостыню?

Она прорычала что-то — именно прорычала, поскольку речь не походила на обычные человеческие звуки. Я увидел, что по ее подбородку стекает слюна. Существо оглядело сени и вдруг указало на стены, сделав несколько машущих движений.

— Чего? — не понял я.

Уродина улыбнулась. Лучше бы она не делала этого — улыбка была отвратительна. Эта женщина — а несчастное создание было женского пола — жестами показала мне, как она моет стены. Я начал догадываться.

— Ты хочешь тут работать? — в ужасе спросил я.

— Ы-ы-ы-! — радостно заревела она в ответ.

Я не знал, что сказать. Прислуга была мне нужна, но это убожество, рядом с которым я даже не мог находиться без отвращения…

— Тебя кто-то прислал?

— А-о-о…

Она развела руки и сделала вид, что листает. Я понял:

— Объявление в газете?

— Ы-ы!

Ну что мне было с ней делать? Какой-то сердобольный односельчанин оказал ей медвежью услугу, растолковав смысл моего объявления и послав ко мне. Он, вероятно, думал, что девица вполне пригодна для услуг в таком несложном хозяйстве, как у меня. Но… Я даже человеком ее назвать не мог. Она тупо смотрела на меня совиными глазами и продолжала рыгать или икать — вполне приветливо, вероятно.

— Ты оттуда?

Я указал в сторону поселка, но она немедленно указала в противоположном направлении. Отсюда я сделал вывод, что она все-таки понимает человеческую речь. Однако ближайшая деревня в той стороне находилась за несколько часов езды. Я сам никогда там не был, но в поселке так говорили… Значит, это несчастное создание шло почти сутки по выжженной равнине, чтобы попытать счастья… У меня в груди что-то дрогнуло. Как велика была наивность этой девушки, полагавшей, что ее внешность и развитие могут кого-то удовлетворить! Она была отвратительна… И доверчива до невероятности. Уродина снова указала в ту же сторону и энергично заявила:

— Эу-ее.

— Ну ладно, — решился я, глядя, как опускается тьма над равниной. — Пока заходи. Сегодня будешь спать тут.

Не мог же я ее прогнать! Я указал ей на старый матрац, валявшийся в сенях. Она недоверчиво его осмотрела, ощупала и вдруг, упав на колени, поцеловала, будто давала присягу. Через мгновение она уже скрючилась на нем и, судя по всему, уснула. Я содрогнулся от жалости. Это жалкое ложе показалось ей царской постелью!

На другое утро я проснулся оттого, что меня оплеснули водой. Я подскочил на постели и обнаружил, что убогая окатывает стены моего дома из ведра и заливается при этом идиотским смехом.

— Дура! — заорал я спросонья. — Что ты делаешь?!

— Н-га! — рявкнула она и снова окатила меня водой. А потом послала мне очередную улыбку, от которой меня чуть не стошнило. Это создание всерьез считало, что оказало мне услугу.

— Пошла вон! — Я вскочил и, схватив ее за плечи, вытолкал на крыльцо. — Туда!

И показал в ту сторону, откуда она, по ее собственным указаниям, явилась. И вдруг в ней произошла перемена. Она скорчилась, будто креветка, пала на землю и тихонько зарыдала, пытаясь поцеловать мои ноги. Я отшатнулся. Эта деревенская идиотка была невыносима в своем унижении… И ужасно жалка.

— Ладно, сперва поешь. — Я вынес ей из дома кусок хлеба и ломоть копченой колбасы. — Но потом иди!

Она схватила бутерброд, впилась в него мелкими острыми зубками и вдруг отбросила с выражением крайнего отвращения. Я возмутился:

— Не нравится? Тогда пошла отсюда!

Она подняла на меня бессмысленный взгляд, встала и, шатаясь, балансируя горбом, отправилась к калитке.

Однако вечером, выглянув в окно, я снова обнаружил ее во дворе. Она подметала пыль, высоко вздымая ее старым растрепанным веником. Увидев меня, дурочка застыла, мгновенно прикрывшись подолом, будто опасаясь удара. Но меня это уже не разжалобило. От нее просто тошнило.

— Пошла вон, — громко сказал я. — Ну иди, иди отсюда!

— А-о-о… — проныла она в ответ.

— Ты не нужна мне тут.

Вместо ответа она снова замахала веником. Я едва успел закрыть окно и спрятаться от пыли.

Уже давно наступила ночь, а во дворе все слышались маниакально равномерные, шаркающие звуки. Она подметала двор — эта бессловесная тварь, даже не умеющая назвать свое имя. Наконец я не выдержал и открыл дверь.

— Ты тут еще? — спросил я темноту.

Оттуда послышался долгий стон.

— Ну ладно, переночуй еще раз. Но завтра вон отсюда, слышишь…

Я не успел договорить. Горбатая тень бросилась на крыльцо и припала к моим ногам. А потом, неожиданно легко подняв меня на руки, перенесла на постель, уложила и, произнеся несколько идиотских слов, удалилась. Я лежал в темноте, оцепенев от изумления. Эта дура обладала поистине необычайной силой и совершенно невероятной преданностью. Даже Короля-Солнце не укладывали в постель с таким почтением.

Готовить она не умеет совершенно. Дом содержится в относительной чистоте, если не считать того, что она развела мокриц — уж слишком злоупотребляет водой. Дурочка упорно старается меня накормить и только понапрасну тратит консервы, делая дикую мешанку, будто для свиней. Сколько испорчено тушенки, рыбы, а уж овощи… Огород выглядит так, будто по нему прошелся слон. Каждый вечер я пытаюсь ее выставить и каждый вечер сдаюсь. Уж очень она несчастна, и ведь искренне старается… Ну что это такое! Мне снова пришлось ехать в селение.

— Пусть объявление повисит еще. У меня вроде бы есть прислуга, — сказал я продавцу. — Но она совершенно невыносима.

Он поднял на меня усталые глаза.

— В этой глуши других баб и не найти.

— Она убирается, будто пожар тушит, и все портит. Уже по всем углам плесень. А готовит так, что есть невозможно… Мешает все в кучу, а когда ругаешь ее, только ржет. Или плачет, когда как.

— Небось, дурочка? — со знанием дела спросил он.

— Совершенная. Прямо выставочный образец.

Продавец хмыкнул:

— Так чему удивляться? Дура — дура и есть.

— Но она все продукты перепортила! Мне такая прислуга не по карману!

— Погоди, — равнодушно ответил он. — Научится помаленьку. Тут у нас полдеревни таких, недоделанных. Они не злые, стараются… Лучше недотепа, чем стерва.

И покосился на заднюю дверь, где слышался визгливый голос его жены.

То, что злой моя служанка не была, я понял сразу. Как-то вечером, пытаясь съесть приготовленный ею ужин (дикое месиво) я отшвырнул тарелку и разорался на нее, как барин на крепостную. И каков же был результат? Она распростерлась передо мной на полу, рыдала, хватала мои ноги и пыталась что-то высказать. Но конечно, при ее ограниченных возможностях, ничего объяснить не смогла. Я быстро пришел в себя. Что я делаю? На кого кричу? Это несчастное существо не виновато в своем уродстве. Она кое-что понимает, во всяком случае, сразу улавливает, когда я недоволен, и раскаивается в своих ошибках. Значит, она все-таки разумна, эта кошмарная гарпия с грудью зрелой девушки и сердцем забитого ребенка. Оценивает, сопоставляет, пытается делать выводы… Идиоткой ее назвать нельзя, но судьба лишила ее членораздельной речи. И что мне оставалось делать? Выгнать ее? Послать туда, откуда пришла? А что у нее там — наверняка, ничего хорошего, если она так цепляется за эту работу. Оставить у себя?

Еще неделю назад я бы твердо ответил — нет. Но сейчас задумался. Она предана мне до чрезвычайности. Ближе к ночи пытается отнести меня в постель на руках, ловит каждый мой взгляд, каждое слово. Она покорнее собаки, но намного глупее. И как прислуга эта дурочка никуда не годится.

Я постепенно привыкаю к ее внешности, тем более что других людей не вижу, но меня все еще многое раздражает. Не понимаю, как к ней обращаться, не знаю ее имени.

Сегодня попытался кое-что узнать. Судя по всему, речь она понимала, хотя бы отчасти.

— Ты оттуда? — снова указал я в ту сторону, откуда она, судя по ее собственным указаниям, пришла.

Уродина кивнула и сжалась.

— У тебя там кто?

Никакого ответа. Я переменил тактику. Все равно ее мычание понять невозможно.

— Родители есть? Семья?

Она снова закивала, но сгорбилась так, что почти припала к земле.

— С тобой плохо обращались, да? Били?

Никакого ответа. Несчастная только громко сопела курносым носом.

— Как тебя зовут?

Она возбудилась, издала несколько протяжных звуков, явно пытаясь что-то мне сообщить. При этом прозвучало что-то вроде: «Лей-яа…» При этом показывала пальцем то на меня, то на себя, и кивала, да так, что ее голова болталась на тонкой кривой шейке.

Я воспользовался дикарским методом. Несколько раз ткнул себя пальцем в грудь и назвал свое имя. Потом ткнул пальцем в нее:

— Ты?

Она расхохоталась, будто я только что продемонстрировал забавнейший фокус.

— Ну и дура же ты! — не выдержал я. — Что с тебя взять!

Она жалобно заныла. Эта тварь всегда понимает, когда я ею недоволен, и страшно расстраивается. Я взял себя в руки и ушел в дом.

Ужасные дни. Дом совершенно отсырел от ее стараний навести чистоту, а вот огородом она, слава Богу, больше не занимается. Вид грядок вызывает у нее идиотский смех, и она всегда, глядя на них, начинает ковыряться в зубах и делает какие-то насмешливые жесты. Часто хлопает себя по животу, показывая, что ее мутит. Я злюсь:

— А меня мутит от тебя! Пошла вон!

Единственное, что она может кое-как проделать — это подмести двор. Никогда он не был таким чистым, как сейчас. Даже пыль исчезла — обнажилась каменистая почва. На кухню я ее больше не пускаю, вскрываю консервные банки, варю кашу. Она тоскливо наблюдает за моими действиями, изредка пытаясь вмешаться, но я ее гоню вон. Она никогда со мной не ест, питается какими-то отвратительными кусками из своего заплечного мешка, с которым сюда явилась.

Очень любит быть со мной рядом. Садится на пол, у самых ног, и смотрит мне в лицо. Я бы полюбил ее, будь она собакой, но она уродливее собаки. Пекинес по сравнению с ней показался бы королевой красоты, и, прежде всего, потому, что не имел бы ничего общего с человеком. Но она — жуткая пародия на человека, какое-то генетическое издевательство над всеми понятиями о человеческой красоте.

Наверное, я кажусь ей очень красивым, раз она так долго смотрит мне в лицо. Выгнать ее невозможно.

Одиночество становится все более ощутимым. Писем мне давно уже не привозят, почтальон забыл дорогу к моему дому. Даже газет больше нет. Дни идут однообразно. Встаю, умываюсь, ругаю прислугу, немножко копаюсь в огороде, завтракаю из консервной банки, потом сажусь за работу. Диссертация все-таки должна быть окончена, все материалы под рукой, а делать все равно больше нечего. Все чаще мои мысли возвращаются в город — как там мои знакомые, как она… Александра не пишет. Вечером я зажигаю свет, дура немедленно усаживается у моих ног и сидит так часами, глядя, как я читаю. Жаль, что с ней невозможно поговорить. Лучше всего было бы дать повторное объявление в местную газету, но я так разленился, что не хочу ехать в поселок. Здешняя жизнь убаюкивает нервы, никогда еще я не был так спокоен, как сейчас. И эта дура тоже оказывает свое влияние на меня. Стоит на нее посмотреть, как все твои беды начинают казаться пустяками. Да, я не слишком счастлив, но все-таки, Бог не обидел меня так, как ее…

Наконец-то почтальон! Я увидел его в окно и сразу вышел навстречу. Он остановил велосипед у калитки, сполз, открыл сумку… А я, встретив его взгляд, отшатнулся.

Это был не тот рыжий парень, который бывал тут раньше! Совсем другой, и он казался родным братом этой несчастной идиотки, имени которой я до сих пор не знал! Передо мной было уродливое треугольное лицо, тупые черные глаза, крохотный ротик с острыми рыбьими зубками. Я лишился дара речи, увидев это явление, а он преспокойно извлек из сумки конверт и протянул его мне сухой птичьей ручкой.

— А где прежний? — с трудом вымолвил я.

Тот понял и указал в сторону поселка, потом вытер губы и покачал головой.

— Уволили?

— Не-е…

По крайней мере, этот говорил. Однако вызвать его на более содержательный разговор не удалось. Он только мычал, отнекивался да еще глупо ухмылялся. Впрочем, для того чтобы развозить почту по этим диким местам, высокого интеллекта не требуется.

Письмо было от той женщины, которую я так внезапно оставил в городе. Я распечатал его и жадно прочел прямо во дворе. Александра писала, что собирается приехать. Она должна знать, что со мной, в каком состоянии мои нервы, она беспокоится…

Чтение прервал восторженный крик — моя несчастная девица выскочила во двор и буквально повисла на шее почтальона. Они обменялись торопливыми поцелуями и вслед за этим начали бегло болтать. Я был потрясен. Она говорила! Эта идиотка, не умеющая связать двух слов, бегло разговаривала на каком-то тарабарском языке, похожем на речь двухлетнего младенца.

Идиотка? Но я же ясно улавливал, что она спрашивает, почтальон отвечает, и наоборот. Идиотам такие связные разговоры недоступны. Она бормотала что-то, прижимаясь к его груди, а тот как будто утешал ее, гладя по голове и посматривая на меня тусклыми бессмысленными глазами. И странно — эти двое вовсе не казались сейчас ущербными. Это я выглядел полным идиотом на бесконечной выжженной равнине, залитой, будто кровью, лучами падающего за горизонт солнца.

Почтальон сел на велосипед и укатил в сторону, противоположную поселку, в ту сторону, откуда, как говорила моя прислуга, она явилась.

— Это твой брат? — спросил я ее.

Она покачала головой.

— Родственник?

Опять — нет.

— Он из твоей деревни?

Радостные кивки и утробные звуки. Я плюнул на нее и пошел готовить обед. Но сегодня у меня все валилось из рук. Я не мог забыть той дикой радости, с которой моя служанка бросилась на шею почтальону, и их невероятного разговора, в котором я не понял ни слова. Что это было такое? Возможно, ее земляк приноровился к ней, и умел как-то поддержать беседу на птичьем языке, которым она изъяснялась. Сам он не был полным идиотом — в этом случае должность почтальона ему бы никак не светила. Тем более, он поддержал разговор и со мной, я даже услышал членораздельный ответ на свой вопрос. Так или иначе, все это меня раздражало.

Александра приехала ровно через неделю после того, как я получил письмо. Я встречал ее у калитки, строго-настрого наказав моей дуре спрятаться на кухне. Она и спряталась, глядя на меня умоляющими глазами и издавая какие-то очень жалобные звуки. Не знаю, что она себе вообразила, если только у нее было какое-то воображение. Может, ей казалось, что случилось несчастье.

— Господи, в какую глушь ты забрался! — воскликнула Александра, отпустив наемную машину и оглядывая пустынный горизонт. — Ты что — живешь тут совсем один?

— Совсем.

— И ни одного соседа?

В ее голосе слышался ужас горожанки, привыкшей существовать в гуще людского муравейника. Она заметно упала духом, но все-таки, позволила себя поцеловать, и я привел ее в дом.

— Раньше мы с мамой проводили тут каждое лето, — объяснял я, показывая комнаты. — Не очень-то шикарно, но жить можно, есть все необходимое…

Она подозрительно оглядела дощатые стены, нахмурилась, увидев убогую ванную комнату, и вдруг вскрикнула, указывая на дверь кухни:

— А это! Это что?!

Конечно, моя дура не вытерпела и теперь во всей красе стояла на пороге, смеясь своим беззвучным смехом. Она была искренне обрадована приездом гостьи — это было вне всяких сомнений. Но Александра едва не потеряла сознания — мне пришлось поддержать ее за локоть.

— Господи, — прошептала она наконец. — Кто это?

— Это моя служанка, точнее, она пытается у меня служить, — успокаивал я свою невесту, делая знаки идиотке, чтобы сгинула с глаз. Та поняла и ушла, и тут же в кухне раздался грохот посуды. Наверняка она решила в честь гостьи перепортить все продукты, но сейчас мне было не до того.

— Не бойся, она совершенно безобидна, — уговаривал я Александру. — Дура абсолютная, но предана мне до невозможности. Хотя, надо сознаться, это бывает в тягость. Она может выполнять только самую примитивную работу, а о готовке лучше забыть.

— Зачем же ты взял ее? — Александра уже немного пришла в себя, но все еще со страхом косилась в сторону кухни.

— Потому что никто другой не согласился. Знаешь, тут особенно не из чего выбирать.

Она опомнилась и деловито открыла сумку.

— Ну, вот что, я сюда не на каникулы приехала. Хочу тебе кое-что показать. Я была у юриста, и он объяснил мне, каким путем нужно идти. Если ты не можешь выяснить имя и гражданство отца, можно действовать иначе. Например, заявить, что…

Она углубилась в юридические термины, но я почти не слушал, с наслаждением глядя на ее густые рыжеватые волосы, нежное лицо, серьезные серые глаза. Господи, какой прекрасной она мне показалась! Еще прекраснее, чем прежде. Конечно, это произошло потому, что я невольно сравнивал ее с уродиной, которая, судя по звукам, сейчас разносила на части кухню, но все же… Я был влюблен, как никогда. Влюблен заново.

— И ты должен вернуться со мной в город, — деловито завершила она, складывая бумаги. — Это глупо — прятаться от проблемы. Ее все равно нужно решать.

— Здесь — не нужно, — с улыбкой ответил я, обводя взглядом стены.

— Но тут невозможно жить, — бросила она, закрывая сумку. — Видишь, я даже вещей с собой не взяла. У тебя ведь есть машина? Быстренько собирайся, мы еще успеем к вечернему поезду.

Я был ошеломлен таким напором. В глуши, где часы и минуты никакого значения не имеют, постепенно привыкаешь к другому ритму и к другим ценностям. Сейчас, вспоминая о своей городской депрессии и о стоянии в очередях, я не мог поверить, что все это происходило со мной. То был не я, не я настоящий. Мое место оказалось здесь, и хотя такой жизни вряд ли бы кто-то позавидовал, мне тут было почти хорошо.

— Давай немного подумаем, — выдавил я наконец. — Это ведь не так срочно.

— Как раз срочно, у меня лекция завтра в полдень, — отрезала Александра. — И я не собираюсь ее пропускать. Ну, где твои вещи? Я помогу собраться. А эту, — она резко обернулась в сторону кухни и сделала гневный жест, — отпусти туда, откуда она явилась.

— Но я не могу так сразу!

— Если ты не уедешь со мной, я уеду одна! Сегодня же вечером!

Это меня добило. Я вышел в кухню и увидел мою дурочку, скорчившуюся на табурете перед окном. Она тяжело вздыхала, бессмысленно глядя на чисто подметенный двор.

— Ты все слышала? Поняла что-нибудь? — спросил я, останавливаясь у нее за спиной.

Кивок и новый вздох. Вздыхать, она умела так выразительно, что это вполне заменяло ей речь.

— Получишь жалованье за полный месяц и даже, — заколебался я, — еще за месяц вперед. Ведь я должен был предупредить тебя об увольнении. Вот, бери!

— А-оо… — простонала она, отворачиваясь от моей руки с деньгами.

— Прекрати эту комедию!

Служанка упорно сидела ко мне спиной. Мне было ее невыносимо жаль. Как видно, она была счастлива в моем доме, несмотря на все его убожество. Кто знает, что ждало ее в родной деревне? Побои, голод, унижения?

— Вечером ты возьмешь свой мешок и уйдешь отсюда, — повторял я. — Я уезжаю, тут никого не останется. Я уезжаю навсегда, поняла?

На пороге кухни появилась Александра.

— Да, не слишком много у тебя барахла. Я все уже собрала. Иди посмотри, может, возьмешь что-то еще?

Дурочка съежилась, услышав ее голос. Александра покачала головой, глядя на нее, и молча исчезла.

Через час мы с ней слегка поссорились. Я попытался оказать сопротивление и уговорить ее повременить — хотя бы, переночевать здесь. Дурочка слонялась по двору, то и дело закатывая глаза к небу и издавая скулящие звуки — выла, как собака по покойнику. В ответ на мои робкие возражения Александра вспыхнула как порох — это за ней водилось:

— Я не собираюсь потакать твоим глупым фантазиям! Если ты не вернешься в город сейчас, не вернешься уже никогда!

— А может, мне и не нужно возвращаться, — не сдавал я позиций. — В городе я был болен, а тут — смотри — совершенно пришел в себя!

— Пришел в себя?! Да ты с ума сошел! — возмущалась она. — Если общество этого кретинского создания тебе дороже университетских друзей и меня, тогда…

— Да вовсе не дороже, просто я не могу вот так сразу…

Она махнула рукой.

— Как знаешь. Но я уеду, предупреждаю тебя! Уеду одна!

Мне в голову пришла блестящая мысль. Я предложил компромисс — она уедет сегодня вечером, а я последую за ней в ближайшие дни. Она ведь должна понять, что я не могу бросить этот дом на произвол судьбы. Тут нужно кое-что сделать, позаботиться о сохранности вещей, продуктов, известить почтальона, чтобы больше не доставлял газету… Да мало ли что еще!

Александра была в бешенстве. Она твердила, что я сошел с ума, и наконец хлопнула дверью, уединившись в ванной комнате. Я вышел в огород и покопался там немного, чтобы успокоиться. В доме было тихо, на переднем дворе — тоже. Такой тишины мне больше нигде не найти. Я поднял глаза и увидел двух птиц, лениво пересекающих бледное жаркое небо. Хотел ли я возвращаться? Должен ли был? Я уже и сам не знал.

Только через два часа, приведя в порядок несколько грядок, я решился войти в дом. Моя идиотка деловито копошилась на кухне, отскребывая от нагара ржавую кастрюлю. Ее котомка лежала в углу наготове.

— Где она? — спросил я.

Служанка грустно посмотрела на меня и указала пальцем в сторону калитки, видной из окна.

— Ушла?!

Та закивала и снова сгорбилась над кастрюлей. Я обежал дом, затем выскочил за ворота. Александры не оказалось нигде. Правда, багажа у нее с собой не было, одна дамская сумка, но как же она должна была рассердиться, чтобы уйти пешком, в такую даль, по дикой жаре! И даже не попросила меня подвезти ее до станции!

Я завел машину и бросился в погоню, но до самого поселка не увидел ни одного человека. Был самый жаркий час, и все как будто вымерло. В поселковом магазине, стоявшем у дороги, мне сказали, что такой женщины не видели, но за это время проехало два грузовика. Возможно, она была в одном из них. Я вернулся домой с тяжелым сердцем и накричал на мою бедную дуру, которая ровным счетом ничего не соображала и только жалобно попискивала, скорчившись в углу и обняв свою нищенскую котомку. Она вылезла оттуда только вечером, когда я зажег лампу и сел читать. Мне ничто не лезло в голову, и я волей-неволей смотрел на дурочку, уютно устроившуюся на полу у моих ног. Она радостно и виновато встречала мой взгляд и, не осмеливаясь нарушить тишину, еле слышно что-то мычала. Совсем как прежде.

— Господи боже, — вздохнул я. — Ну, чему ты радуешься, чему?

Звезды в эту ночь светили ярче, чем прежде. Я вышел перед сном во двор и едва не ослеп — созвездия, казалось, опустились ниже обычного и изменили свои очертания. Большая Медведица вытянулась в длину и сияла, как неоновая вывеска на казино. Звезды стали разноцветными — лиловатыми, розовыми, голубыми. Атмосферное явление? Моя дура, тоже заметив это, стояла на крыльце и радовалась, как дитя, хлопая в ладоши и глядя на небо. Со зрением, во всяком случае, у нее все в порядке.

На другой день я намеревался уехать, но не сделал этого. Спросите, почему? На рассвете, когда я еще валялся в постели, нас опять посетил придурковатый почтальон. Его встретила моя служанка, переговорила с ним за калиткой и с радостным лицом вернулась в дом. Когда я наконец встал, меня ждал сюрприз. Ей в конто веки удалось приготовить завтрак. Кусок зачерствевшего хлеба, который я купил в лавке, и ломоть свежайшей жареной свинины. Я ел и таял от счастья.

— Молодец, — похвалил я ее. — Очень вкусно.

Она замычала от радости.

— А где ты взяла мясо? — спросил я, разделываясь со вторым куском.

— Эу-ее, — указала она в сторону своей деревни.

— Из дома прислали? — догадался я. — Почтальон привез?

Она застенчиво улыбнулась. Я уже настолько привык к лицу этого безобидного монстра, что научился различать на нем эмоции. Моя дура была очень смущена и весьма польщена похвалой.

— Старайся, — сказал я, — и тогда у тебя все получится.

Долгий радостный вздох. А потом она снова припала к моим ногам. Поверите ли? Я уже и к этому привык.

Нет, я не уехал ни в этот день, ни назавтра. Александра, возможно, говорила правду — я болен. Болен страхом перед большим городом, где меня заставят доказывать, кто я. Дурочка снова приготовила чудесный обед — жаркое с подливкой. Просто невозможно было поверить, что ее корявые руки способны на такое. После обеда я съездил в поселок, прикупил кое-какие продукты, поговорил с продавцом.

— Ну что, уедешь теперь? — спросил он, глядя поверх моей головы. — Я видел твою барышню, она тут сигареты купила, когда к тебе ехала. Красотка.

— Нет, остаюсь.

— Как я и думал, — заявил он, упаковывая продукты в пакет. — В гостях хорошо, а дома лучше.

И ухмыльнулся. Выйдя из магазина, я увидел молодую женщину в бесформенной одежде, которая истово крестилась перед церковью, собираясь туда войти. Рядом стояла коляска с маленьким ребенком. Она перекрестила пухлое личико малыша, тот начал отмахиваться и заплакал. Я миновал их с чувством раздражения. В таком возрасте детей не следует приобщать к религии. Что они понимают? Это просто насилие. Когда они станут старше, то сами сделают выбор.

Отличный ужин, и снова удивительные звезды.

В моем доме телефона нет. На другой день звонил в город Александре с поселковой почты. Трубку никто не снимает, отвечает автоответчик. Я продиктовал, что собираюсь с мыслями и в самое ближайшее время приеду.

Работа над диссертацией продвигается, но не так гладко, как прежде. Больше всего мне хочется копаться в огороде. Возможно, Александра права — я одичал. Общаюсь только с моей дурочкой и уже привык к ее лицу. Она смотрит на меня, как на бога, и талдычит что-то на своем индюшачьем языке.

Ночью проснулся от кошмарного сна. Снилась Александра. Она подошла к постели и протянула руку к моим губам. В ее жесте не было угрозы — скорее, упрек и мольба. Она была обнажена, а на ее лице и теле зияли темные провалы, будто отовсюду были вырезаны куски плоти. Я вскрикнул и открыл глаза. Рядом была моя дура — она стояла на коленях и смотрела на меня с умилением. Я ее прогнал.

Новый день, новый сюрприз. Уродливый почтальон снова привез газету. Дома я открыл ее… Сперва ничего не понял, а потом расхохотался. Университетские друзья — разумеется, с подачи Александры, подшутили надо мной. Газета явно была отпечатана на принтере и являла собой набор невероятных иероглифов. Помню, я сам как-то послал своему профессору первого апреля газету на древнегреческом, но на этот раз шутка зашла слишком далеко. Чтобы прочитать текст, мне предстояло сломать шифр этого языка. Это был явный намек на то, что у меня слишком много свободного времени.

Были в газете и фотографии. Какой-то полуразвалившийся поселок — дощатые стены, ленивые собаки, пыльные улицы. А также несколько уродливых лиц крупным планом. Интересно, когда это Александра успела заснять мою служанку? А в том, чтобы размножить и слегка изменить ее лицо, чтобы та сошла за нескольких людей сразу, явно поучаствовали университетские компьютерщики. Шутники…

Забавно.

Перевернул последнюю страницу газетки и увидел то, от чего сперва засмеялся, а потом нахмурился. Я был заснят в огороде, в рабочих штанах и соломенной шляпе. Текст под снимком гласил… Не знаю, что. Все было написано иероглифами.

«Если это месть, Александра, то очень неуклюжая месть, — подумал я. — Но мы с тобой еще потолкуем. Неужели ты считаешь, что, поселившись в глуши, я утратил все свои навыки?»

Я принял вызов и позабыл обо всем остальном. Конечно, я не Франсуа Шампольон, расшифровавший некогда надпись на Розеттском камне… Да и, честно говоря, шансов у меня было меньше, чем у него, ведь там, кроме египетских иероглифов и демотического письма, красовалась еще и греческая надпись, которую мог прочесть любой и таким образом сопоставить известные знаки с неизвестными… В газете никаких подсказок не было. Но я все же двинулся путем Шампольона и, прежде всего, стал искать группы знаков, которые были бы как-то выделены. Я надеялся обнаружить нечто вроде египетских картушей — овалов, куда заключались имена фараонов и богов. Это сразу бы дало ключ ко всему остальному… Узнав несколько букв, узнаешь их все. Я искал картуши в статье, помещенной под моей фотографией, — ведь там должно было упоминаться мое имя. Так я сразу бы определил, какую основу имеет этот способ письменности.

Никаких картушей не было. Это я принял за очередную издевку. Ведь, если мои приятели решили надо мной подшутить, они должны были использовать мой конек — древнеегипетский. Это было бы вполне естественно! А они сыграли нечисто… Я пересмотрел газету — ни одного картуша… Никаких подсказок. Сам Шам-польон развел бы руками…

Так. Пойдем другим путем. Я углубился в текст, на этот раз пытаясь выделить группы знаков. Самым главным для меня было понять, был ли принцип этой письменности таким же сложным, как у древних египтян. То есть были ли тут группы согласных звуков, двух и трехбуквенных иероглифов, а также знаки-определители, помещаемые в конце слова. Те, что не читались, а служили для обозначения определения слова. Все эти шагающие ноги, корабли, птицы…

Я бился над газетой до вечера и едва заметил мою дуру, которая стояла рядом и жалобно подвывала, оповещая, что ужин давно готов. Я встал, наскоро съел великолепные отбивные с консервированным зеленым горошком. Если так пойдет и дальше…

Но что же, наконец, с газетой?

Я работал до поздней ночи и уснул за столом.

Первые подвижки. Может, это смешно, что я так рьяно взялся за расшифровку шуточной газеты, забросив диссертацию и более насущные вопросы, но для меня это дело чести. Я обнаружил, что метод Шампольона, на которого все мы молимся, в этом случае неприменим. Это письмо — в самом деле, чисто смысловое. Здесь нет ни букв, ни групп букв. Значит, стоит воспользоваться методом Гораполлона, который шестнадцать столетий назад заявил, что древнеегипетское письмо — это только рисунки, рисунки и рисунки. Что ж, вперед.

Честно говоря, я так и думал. Мои приятели не стали бы себя утруждать изобретением новой письменности, только чтобы посмеяться над моим затворничеством. Они просто нарисовали комиксы и поместили между ними несколько фотографий… Шутка забавная, но надо сказать, плоская.

К вечеру расшифровал статью про себя. То есть приблизительно, конечно, но все же смысл я понял. Известный ученый вернулся на родину, соседи в восторге. Таков общий смысл. Какие соседи! Я тут совершенно один. И стоило ли огород городить ради такой примитивной заметки!

Кстати, об огороде… Последние часы перед закатом я провел там. Выпалывая сорняки, все время думал о том, стоит ли мне возвращаться в город, где любят так нервно и шутят так плоско…

Расшифрована почти вся газета. На это ушла неделя. Ну и ну! Небогатое воображение у моих прежних знакомых. Они сочинили какие-то деревенские новости, извещения о свадьбах и некрологи… Все так примитивно, так мелко… Ничего забавного в газете не оказалось. Неделя, кажется, пропала впустую.

Почтальона больше не было. Никто мне не пишет, и газету больше не привозят, хотя я оплатил подписку на полгода. Нужно бы съездить в поселок, поскандалить на почте, но лень… А может, они ее не выпускают, потому что новостей никаких нет?

Ужин сегодня был намного хуже. Я ел почти с отвращением, часто принюхивался к жареному мясу и, наконец, спросил служанку, не считает ли она, что мясо начинает тухнуть?

Она грустно развела руками. Хорошо, продолжал я, а где она его держит? В холодильнике ничего нет, кроме консервов. Дура указала на подвал. Я поморщился:

— Ты с ума сошла, там слишком тепло. Еще много осталось?

Она показала руками, сколько, а я покачал головой. Судя по ее жесту, там оставалось еще не меньше двадцати килограммов первосортной свинины… Но только тухлой. Какая жалость!

— Закопай мясо за оградой, — приказал я. — Сейчас же, пока мы не задохнулись от вони!

Но она пошла возиться по дому и начала копать только ночью, когда я уже ложился спать. Если эта упрямица что-то вобьет себе в голову, спорить с нею бесполезно.

Газета расшифрована полностью. Я до последнего момента надеялся наткнуться на какую-то шутку, но прогадал. На месте моих знакомых, я никогда бы не убил столько времени и усилий на то, чтобы полностью воссоздать облик захолустного листка, где печатаются новости, интересные только для местных жителей. И никакого сарказма в статьях… Никаких уколов, намеков — ничего! Разве что снимки… Рожи якобы местных жителей, которые они создали на основе пиратского снимка моей прислуги. Да еще моя фотография в огороде. Это совсем неостроумно.

Сам принцип письменности, который они использовали, стар, как мир, а то и еще старее. Интересно, как бы звучал этот язык, если бы кому-то вздумалось на нем заговорить? Вечный вопрос. Как бы звучал древнеегипетский из уст Аменхотепа? Древнегреческий — из уст Гомера? Шумерский?.. Мы можем только предполагать.

Питаюсь отвратительно. Банка с фасолью и банка с помидорами. Мяса больше нет. Моя дура ходит грустная. Вот недотепа! Положи она мясо в холодильник сразу, оно бы не протухло!

Но разве ей втолкуешь…

Снова думаю о городе. Документы… Их у меня нет. Что там говорила Александра о других возможностях их получить? Пытаюсь вспомнить и не могу. Все, что происходит за пределами ограды, потеряло для меня всякий смысл.

Вспомнил, что когда искал в доме семейные архивы, в подвал не спускался. Да там и быть ничего не могло, кроме пауков и старой рухляди. И все-таки, я решил посмотреть. А вдруг? Ну, а вдруг? И я вернусь в город, и получу, наконец, новый паспорт…

Спустился в подвал, попытался зажечь свет. Лампочка не загорелась, да и неудивительно. Со смерти дедушки тут вряд ли кто-то побывал, кроме моей дуры, а ей свет не нужен. Она, судя по моим наблюдениям, свободно ориентируется в темноте.

Принес свечу и стал осматривать подвал. От земляного пола исходила ужасная вонь, а проветрить помещение невозможно. Окон нет, а если оставить открытым люк, неизвестно, какая дрянь поползет отсюда в дом. Начиная с ящериц, кончая…

В углу мелькнуло что-то розовое. Я остановился, поднес свечу ближе. Тряпки. Склонился, поднял верхнюю… Это был помятый женский пиджачок с золотыми пуговицами, весь в каких-то пятнах. Под ним — серая замшевая сумка и туфли на высоком каблуке.

Пиджак Александры. Ее сумка, ее туфли. Ее юбка, чулки, белье…

В сумке паспорт, ключи, деньги — все…

Я выскочил наверх как ошпаренный, схватил прислугу, копошившуюся в кухне, и стал ее трясти. Сказать сначала ничего не мог — не было слов. Потом выдавил:

— Почему в подвале ее вещи? Где она? Где?

Дура ревела, как корова, но не пыталась сопротивляться, хотя была очень сильна. Я уже говорил, что она с легкостью поднимала меня на руки и относила в спальню.

— Ты знаешь, где она?!

— Ы-ы-ы… — Долгий рыдающий звук. Я уже успел понять, что он означает «да».

— Где она?

Рыдания постепенно смолкали. Потом она подняла ко мне свое кошмарное лицо, робко улыбнулась и, протянув руку, погладила меня по животу.

— Что?

Еще одно поглаживание. Она коснулась моего рта, непрерывно что-то бормоча, опустила руку ниже, погладила мне горло, грудь и снова положила ладонь на живот. А потом с неожиданной смелостью хлопнула меня по заду и засмеялась.

— Ты рехнулась? — пробормотал я, хотя никогда и не сомневался, что она не в своем уме.

Дура метнулась к плите, схватила сковороду, показала мне ее, сделала вид, что режет мясо большим ножом, потом взяла тарелку, поднесла ее к моему рту… И вся пантомима повторилась, закончившись игривым шлепком. Это было безумие…

— Ты что хочешь сказать… — выдавил я наконец. — Я спрашиваю тебя: где Александра?

Она с раздражением указала сперва на мой живот, потом на свой. И тут я начал понимать.

— Ты хочешь сказать, что…

— Ы-ы-ы! — обрадовалась она.

— Ты ее… Убила? — Я не чувствовал своих губ.

— Ы-ы-ы! — простодушно подтвердила дура.

— Отнесла в подвал, да? — Это говорил не я, кто-то другой. Я не мог бы этого произнести. Никогда бы не смог, но тем не менее слышал свой голос, и этот голос звучал на удивление буднично. — Ты убила ее, чтобы я не уехал отсюда? Разделала, как тушу, потому в подвале такая вонь? Александра все это время… Была там?

Она едва не прыгала от счастья. Наконец-то у нас получился связный разговор.

— И я… И мы с тобой… Эта свинина, которую ты жарила, была… Ею? И почтальон ничего тебе не привозил. Я ведь не заметил у него никакого свертка…

— Ы-ы-ы!

Я очнулся и ударил ее по лицу, тут же отдернув руку. Мне показалось, чтсг кошмарные мелкие зубки прокусят мне пальцы, но этого не случилось. Дура приняла оплеуху, как нечто должное. Она стояла передо мной, опустив лицо, и даже не плакала больше. Я мог ее бить, пока не забил бы до смерти, а она не проронила бы ни звука.

Немедленно бежать отсюда! От этой людоедки, сделавшей и меня людоедом, от этого ужасного дома, от всего! К людям!

Я выскочил во двор и завел машину. Потом мне пришла в голову мысль, что нельзя оставлять преступницу одну — она сбежит. Я бросился обратно, вытащил дуру из дома, скрутил ей руки своим ремнем и повалил на заднее сиденье. Туда же бросил улики — вещи Александры. Тварь не проронила ни звука, даже глазом не моргнула. Была на удивление спокойна — будто архаическая статуя. Меня даже в этот момент ужасала власть, которую я имел над нею.

Я выжимал максимальную скорость, не замечая ни дороги, ни времени. В голове вертелись ужасные мысли. Вот так — я сбежал в глушь, спрятался от проблем, нанял сумасшедшую прислугу, съел с ней на пару свою невесту… Меня чуть не вырвало, но я выдержал.

Через некоторое время вдали показались строения. Я еще не успел прийти в себя и потому не сразу понял, что в открывшейся мне картине что-то не так. Не было церковного шпиля, не было магазина, где я покупал продукты, не было главной улицы под названием Почтовая… Не было…

Людей.

Людей тоже не было. А были на улицах чудища с такими же деформированными лицами, как у моей прислуги. Я стал кричать и кричал, оглушая себя, до тех пор, пока не нажал на тормоз и не остановил машину. Я хотел развернуться и рвануть отсюда, но в последний момент почему-то остановился. Мне показалось, что я сошел с ума, а значит, ехать куда-то бесполезно. От себя не уедешь.

Моя дура сидела сзади и радостно визжала, приветствуя через стекло односельчан.

Я поехал не в ту сторону.

Я попал в ее деревню.

Тут все такие.

Меня привели в чувство чудовища. Они дали мне какое-то горячее соленое питье, и голова понемногу перестала кружиться. Один из них со мной говорил — долго, спокойно, ласково. Он говорил целый час, прежде чем я стал кое-что понимать из его речи.

Газета не была подделкой. Это была настоящая газета, только здешняя. После того как ко мне устроилась прислуга отсюда, ей стали привозить газету из родной деревни.

А прежний почтальон… На каком-то перекрестке он встретился со здешним, и тот забрал у него письмо Александры. А что с ним было потом?

Добрососедская услуга…

Я просто поехал не в ту сторону.

Снова затмение, снова соленое питье, снова этот… Человеком назвать его не могу. Он принес мне какие-то бумаги. Я их прочел — все-таки здешней письменностью уже овладел, а потом опять лишился чувств.

Это было свидетельство о браке моих родителей. Теперь я знал, кто мой отец. Теперь у меня была справка. Наконец-то я ее нашел. И нашел его.

Он рассказал мне все, когда увидел, что я в состоянии слушать и понимать. Моя мать сошлась с ним от одиночества. Отец не отпускал ее в город, а в этой глуши не из кого было выбирать. Они встретились случайно. Мать отправилась на прогулку и ушла слишком далеко от дома… И если с первого взгляда он показался ей уродом, то в его глазах, она тоже не была красавицей. И потом, они жили по соседству… Их разделяло только несколько километров выжженной солнцем земли, и с этой точки зрения, они были равны. Она привыкла к нему…

Там, за их захолустной деревней, говорил он мне, простирается огромный мир. Там тоже города, машины и заводы, войны и революции, преступления и жертвы… Законы, которые нужно соблюдать, и беззакония… Весь мой мир отражен в их мире, как в зеркале, а зеркало стоит в таком глухом углу, где никого это не интересует. В поселке на моей стороне многие знают… Но молчат. Потому что в деревне ссориться с соседями не принято.

И на моей стороне все давно привыкли к тому, что почтальон может привезти газету, напечатанную иероглифами. А сюда иногда попадают наши газеты. Их читают, хотя и с трудом, в основном — объявления. Из них можно узнать много полезного… Так ко мне попала моя служанка. В ее деревне работы не было.

Мой отец отсюда, и поэтому меня они не съедят. Они едят… Да, людей. И не видят в этом ничего ужасного. Насколько я понял, они ловят случайных путников на дорогах. Иногда, накануне своих больших праздников, промышляют в поселке. Но мясо для них — деликатес, поэтому жертв немного. Да и все их праздники давно уже у нас известны, так что в определенные дни люди просто стараются оставаться дома и относятся к этому философски. Сила привычки…

Впервые показался на улице. Сделал несколько неуверенных шагов, потом еще несколько. Он шел рядом, поддерживая меня под локоть. Народу было немного, но перед магазином стояла молодежь. Увидел знакомое лицо — если это можно назвать лицом. Она обрадовалась, кинулась ко мне, я закричал… Он меня унес обратно в дом. Снова затмение.

Выяснилось, что моя бывшая прислуга считается местной красавицей. Она бедная, но порядочная — так сказал мне отец. Я уже видел других девушек — верно, они еще уродливее… Или я просто к ней привык? Она приходит иногда в гости и смотрит так умильно, что меня тошнит… Стараюсь больше спать и не думать. Главное, не думать.

Единственная надежда — что я безнадежно сошел с ума и теперь просто-напросто коротаю время в смирительной рубашке, напичканный наркотиками, затерянный в тумане, в кошмарных снах. Сошел с ума от стояния в бесконечных очередях, и никуда не выезжал из города, и не возвращался в родительский дом, и не было ничего, не было! Когда я думаю об этом, становится легче.

Бежать? Если бы меня удерживали туг насильно, я бы бежал. Я бы отдал жизнь, чтобы сбежать. Но меня никто не держит, они считают меня своим. Я могу покинуть эту деревню в любой момент, но именно поэтому и остаюсь. Свобода может связать хуже рабства. У меня есть право выбора, и я медлю… Медлю… И куда бежать после того, что стало с Александрой? После того, как узнал про своего отца?

Здешняя мясная лавка…

Обращаются со мной — лучше некуда. Живу в доме отца, он от меня почти не отходит. У него большая семья, но он с любовью говорит о моей матери, объясняет, что расстались они только потому, что она хотела, чтобы я родился и вырос на другой стороне. Он не смог ее отговорить и сам отвез к деду. Но зачат я был тут.

Говорю уже свободно, читаю тоже. У него на книжной полке тоже есть собрание сочинений Эдгара По! В переводе…

Это, как подойти к зеркалу и увидеть там вместо себя уродливое чудище. Но чудище повторяет твои движения и гримасы, и вот ваши пальцы соприкасаются на стекле: твои — снаружи, его — изнутри… И это кошмар, но это и правда, потому что зеркала не лгут. Даже кривое зеркало отражает тебя, и только тебя, и спорить с этим невозможно.

Он называет меня «сынок». Он — это все, что у меня осталось на свете. У него на столе в кабинете стоит фотография моей матери. И еще одна — он и моя мать за свадебным ужином, вокруг чудовища, а на столе…

Обмороки прекратились, теперь мне гораздо лучше. Жизнь продолжается. Чтобы вернуться обратно, достаточно сесть в машину и несколько часов подскакивать на сельских проселочных дорогах… Так просто, что даже смешно. Так просто, что невозможно.

Мне некуда возвращаться, не к кому. Моя семья здесь. Я уже получил новый паспорт — кстати, безо всяких проволочек, и скоро женюсь на самой красивой девушке в деревне. Правда, она бедна, но зато очень порядочна, замечательно готовит и обожает меня до безумия. До такой степени, что носит меня на руках.

Ее зовут Лигейя.

Следующую страницу я напишу на языке, который никто из вас не поймет.

Боб ГРЕЙ

КАМЕРА ХРАНЕНИЯ

Наконец-то ему доверили настоящее дело. Тони Монтечино был счастлив. Перспектива оказаться на электрическом стуле его не пугала.

Он шел по улице и насвистывал, радуясь редким лучам солнца, пробивающимся сквозь частокол небоскребов. Кейс приятно оттягивал руку. Пятьсот тысяч долларов мелкими купюрами — вес не слишком большой, но ощутимый. Пластиковую взрывчатку, укрытую в стенках «дипломата», в расчет можно не принимать — легкая вещь, но мощная.

Тони сунул руку в карман куртки, достал ключи от автомобиля. Ключи были нанизаны на металлическое кольцо. На нем же болтался пульт-брелок управления автосигнализацией. Четыре кнопки на пульте имели различные, но одинаково мирные функции, а вот если быстро нажать в такой последовательности — 1, 4, 2, 3 — раздастся взрыв. Кейс разлетится в клочья, как и человек, который держит его в руках.

И начнется война. Впрочем, война между кланами подспудно идет уже не один год, и смерть Джо Фостера может стать рубежом, после которого победа Маурицио Фаринелли не будет вызывать сомнений. Сознание, что и он приобщен к этому великому делу, наполняло Антонио Монтечино гордостью. Он погладил пальцем брелок и убрал его. До поры.

— Запомнишь? — спросил дон Маурицио. — 1, 4, 2, 3.

— Запомнил, — почтительно наклонил голову скромный «солдат» мафии.

— Повтори.

— 1, 4, 3, 2. Простите. 1, 4, 2, 3.

Дон Маурицио поджал губы. Тони и не подумал обидеться. Если и были у него какие-никакие достоинства, так это исполнительность, во-первых, и скептическое отношение к своим умственным способностям, во-вторых. А еще — бесстрашие, отчасти являющееся следствием того и другого.

— Все будет в порядке. Обещаю! — поклялся он.

Дон промолчал.

«Все будет в порядке», — твердил Тони, уворачиваясь от прохожих, норовящих задеть его плечом. Что хуже — они могли зацепить кейс: высокий мужчина, банковский служащий по облику, чуть не наподдал его коленом, а юная мамаша едва не ударила коляской. Собственная жизнь не слишком беспокоила Антонио Монтечино. Он был фаталистом — чему быть, того не миновать. Но, как человек богобоязненный, считал величайшим грехом лишить жизни ни в чем не повинного. Вот и уворачивался… Правда, дон Маурицио уверял, что от случайного сотрясения взрывчатка не сдетонирует, но лучше подстраховаться.

Тони перешел улицу и остановился у дверей супермаркета. Взглянул на часы. Нахмурился. Его усердие обернулось тем, что он явился раньше назначенного срока.

— Ты войдешь в магазин в полдень, — говорил Фаринелли, — и сдашь кейс в камеру хранения. Это металлические ячейки, как на вокзалах, с ключами. Заперев бокс, возьми магазинную тележку. Веди себя естественно, набери чего-нибудь… Ровно в 12.07 ты должен быть у полок с арахисовым маслом. Джо Фостер явится сам, эти полмиллиона он никому не доверит. Незаметно отдашь ему ключ от ячейки — и к кассе. На улице подойдешь к витрине книжного киоска. Отражение покажет, как Джо Фостер садится в машину. Когда автомобиль вывернет на проезжую часть, нажмешь кнопки. В каком порядке?

— 1, 4, 2, 3.

Маурицио Фаринелли кивнул.

— Взрыв разнесет Фостера. Только его.

Антонио Монтечино смотрел на дона влюбленными глазами. Он знал, что Маурицио Фаринелли так продумает акцию возмездия, что, кроме Фостера, ни одна живая душа не пострадает.

— И не вздумай подобрать что-нибудь из того, что вылетит из машины.

Разумеется, дон имел в виду не ошметки человечины, в конце концов Тони не каннибал какой-нибудь, а купюры.

— Позвольте спросить, дон Маурицио. Зачем использовать настоящие деньги? Проверить, фальшивые они или нет, у Фостера все равно не будет времени.

Фаринелли взглянул на него с сожалением. Тони тут же обругал себя, хотя минуту назад хвалил за то, что такой «умный вопрос» вдруг возник у него в голове.

— У нас много врагов, — снизошел до объяснения дон. — Мы не должны разубеждать их в том, что играем честно. И платим по счетам.

— Но полмиллиона!..

— Жадный теряет все, — веско проговорил Маурицио Фаринелли.

Дон был прав. Как всегда. Действительно, мало ли от чьей руки погиб Джо Фостер! У него недоброжелателей хватало. Чтобы обвинить клан Фаринелли и начать вендетту, которая пострашнее войны за зоны влияния, нужны доказательства, а ни одно из них не будет стопроцентным. Что с того, что Фостер взлетел на воздух сразу после встречи с посыльным соперничающей «семьи». Совпадение! Деньги-то — вот они, пятьсот тысяч отступного за район порта, остающегося под контролем Маурицио Фаринелли. Деньги настоящие! Можете проверить. Каждую бумажку не удастся, большинство сгорит с машиной, но что-то наверняка выбросит взрывной волной. А во всеуслышание хвастаться тем, что устранил соперника, дон Маурицио не будет. Умный человек. Не чета Антонио Монтечино.

Секундная стрелка сделала три оборота. Тони подумал, что торчать у дверей магазина еще хуже, чем слоняться по торговому залу. И вошел в супермаркет.

Ячейки камеры хранения отливали холодным стальным блеском. Многие были приоткрыты. Из замков торчали ключи. Тони поставил кейс в ближайший бокс, замкнул дверцу и сунул ключ в карман. Ухватив за ручку тележку, покатил ее между полок, забитых продуктами.

Он бросил в тележку несколько упаковок мороженых овощей и просто мороженое в высоком литровом стакане. Стал перебирать пакетики с кофе-эспрессо, а сам все размышлял над тем, как же ему повезло. И нарадоваться не мог.

Подумать только, его, простого воришку, принимают в лоно «семьи»! Пройдет этот день — и жизнь Антонио Монтечино изменится. Ему не придется пробавляться мелкими кражами, а если суждено вновь угодить за решетку, то за что-нибудь, внушающее уважение. Например, за вымогательство или грабеж. А к таким заключенным отношение соответствующее — почтительное. Ему ли не знать! Не один срок за спиной.

Вспомнить, что ли, старое? Напоследок! Тони огляделся украдкой, поискал глазами видеокамеру под потолком. Обнаружив, повернулся к ней спиной и сунул за пазуху блок лезвий «Жиллет». Туда же отправились крем после бритья, открывалка для собачьих консервов, фонарик и батарейки к нему… Куртка мало-помалу раздувалась у талии. Тони расправил ее, добиваясь округлости, естественной для упитанного мужчины, любителя гамбургеров. Он так увлекся, что чуть не опоздал объявиться у полок с арахисовым маслом в 7 минут первого.

Джо Фостер был менее пунктуален, он появился через две минуты. Тони уже стал беспокоиться, не случилось ли чего со злейшим врагом Маурицио Фаринелли. Не случилось, вот он, точь-в-точь как на фотографии, которую ему показал дон Маурицио.

Проходя мимо, Фостер повел плечом, подставляя карман плаща. Туда Антонио и бросил ключ от ячейки. Слов не потребовалось — пластиковый ярлычок, прикрепленный к ключу, информировал, замок какой ячейки он готов открыть.

Тони поспешил к выходу. Расплатился. Девушка за кассовым аппаратом протянула сдачу и поблагодарила за покупку. Тони подхватил сумку с овощами и мороженым и двинулся к дверям.

Будто из-под земли, рядом с ним выросли двое мужчин в серых костюмах и взяли в «клещи». Тони чуть не заплакал. Как глупо! Так просто! Он даже не пытался сопротивляться, когда «секьюрити» повлекли его за собой. При этом один мужчина разговаривал с кем-то по мобильному телефону, очевидно, с дежурным из полицейского участка, а другой держал руку у живота Тони, готовый воспрепятствовать, если тот захочет избавиться от улик.

«Все прахом, — думал Тони. — Сейчас оформят…» Препровождение в участок, а затем в камеру его не очень пугало, не впервой, но дон Маурицио! Он подвел его. Джо Фостер останется жив. Тони представил, что произойдет, когда Фостер обнаружит в «дипломате» взрывчатку, что подумает, кого заподозрит, и ему стало так стыдно, что хоть в петлю.

Он. оглянулся. Джо Фостер стоял у ячеек камеры хранения. С «дипломатом». Тони дернулся, но «секьюрити» были настороже, прижали руки к бокам. До брелока не дотянуться… С другой стороны, дон Маурицио сказал: «В машине» — значит, в машине. К тому же, столько людей вокруг! Антонио Монтечи-но был в отчаянии.

И тут двери, ведущие на улицу, распахнулись. В проеме возникли две фигуры в масках. У одного из безликих был обрез охотничьего ружья, у другого — пистолет.

— Все на пол!

Для придания веса словам человек с ружьем пальнул по ближайшим полкам. Брызнуло кетчупом. В зале кто-то истошно закричал. «Секьюрити» выпустили Тони и распластались на цементных плитках пола. Тони последовал их примеру, не выпуская из поля зрения Джо Фостера. Тот опустился на четвереньки, потом лег, подсунув под себя кейс.

Тем временем человек с пистолетом орудовал у касс. Девушки выгребали из лотков деньги и ссыпали в сумку, которую подставлял грабитель.

На улице завопила сирена. Сквозь окно Тони было видно, как у солидного «Бьюика», принадлежащего Фостеру, замер полицейский «Мустанг». Открылась дверца, тучный негр-полицейский ступил на асфальт, его напарник остался за рулем.

Тони понял, что приехали за ним. Сообщить об ограблении было некому, а если и сообщил кто, то так скоро полицейские не обернулись бы, да и не были бы так беспечны.

Полицейский вразвалку направился ко входу в магазин, но был остановлен водопадом осколков. Это бандит с обрезом выстрелил в витрину.

Негр повалился на асфальт, зашарил рукой по бедру. Вытащил «кольт», выставил его над головой, нажал на спусковой курок раз, другой. В соседнем стекле появились две дырки.

— Не стреляйте! — заорал грабитель с пистолетом. — У нас куча заложников.

Полицейский стал по-рачьи отползать к «Мустангу». Вести переговоры с бандитами он был не уполномочен, это прерогатива начальства. И оно не замедлило появиться в окружении десятка автомобилей с бешено вращающимися огнями на крышах.

Пока шли переговоры, Антонио вел себя тише воды, ниже травы. Как и «секьюрити», лежащие рядом. Бандиты требовали беспрепятственного отхода, и добились своего. Тони удивился покладистости полицейских, но потом вспомнил, что на носу выборы мэра, и кровавые разборки в центре города начальству ни к чему. Грабителей попытаются задержать где-нибудь на окраине…

— Мы выходим! Предупреждаю, если что — я продырявлю ему голову.

«Ему» — это Джо Фостеру. Тони увидел, как грабитель с обрезом схватил Фостера за плечо и рванул, заставляя встать на ноги. Тот неуклюже поднялся. Кейс выпирал острыми гранями из-под плаща. Но бандитам было не до того, чтобы интересоваться, что прячет под одеждой заложник. Прикрываясь «живым щитом», они двинулись вперед. На тротуаре замешкались, потом налетчик с пистолетом о чем-то спросил Фостера, и тот показал на «Бьюик». Один из бандитов сел за руль, другой вместе с Фостером разместился на заднем сиденье. Автомобиль тронулся с места сквозь строй ощетинившихся стволами полицейских.

Тони достал брелок. «Секьюрити» не обращали на него внимания. С легким сердцем он стал нажимать на кнопки. Ничего не произошло. Пот выступил на лбу. Тони стал нажимать снова: 1, 4, 3… — да нет же! — 2, 3.

Взрыв потряс улицу. Двери «Бьюика» сорвало с креплений, капот закувыркался в грохочущем воздухе. Ударная волна разметала витринные стекла — как целые, так и остатки разбитых выстрелами. Кривые, как ятаганы, осколки влетели в магазин, и два из них вонзились в ногу и спину Тони.

Через пять минут его перевязывал полицейский врач. Толстый негр-полицейский подошел к бледным и помятым «секьюрити», спросил устало:

— Ну, где ваш воришка?

Охранники переглянулись и не ответили. Если бы не Антонио Монтечино, прикрывший их, осколки достались бы им.

Тони, которого укладывали на носилки, тоже молчал. Молчал и счастливо улыбался.

Боб ГРЕЙ

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ЛАЯЛ

Каждую неделю по пятницам я отправляю письмо губернатору штата Мэлу Аттисону. Ненавижу! Что и излагаю без малого двенадцать лет. Моему упорству позавидовал бы и мифический Сизиф!

Полиция давно махнула на меня рукой. Надо отдать им должное — быстро разобрались, что вреда от меня ни на грош. Была бы возможность, обязательно сотворил какую пакость, но ведь нету такой возможности, нету…

Журналисты были упорнее, но и они отступились. А поначалу подозревали, что в моих посланиях кроется что-то помимо уличной брани, террористом считали, недоумки.

Соседям тоже наплевать на старого маразматика. Лишь бы не бросал объедки из окна, а так им без разницы — жив я или давно загнулся в своем кресле.

Что до родни, ее у меня нет, если и есть где родственничек, так я не знаю. Признаться, и знать не хочу.

Когда пьяный водитель еще не сшиб меня, оставив на тротуаре с переломом шейки бедра, я частенько выезжал на общественные мероприятия, которые Мэл Аттисон прямо-таки обожает.

— Друзья! Граждане! Братья! Наша великая страна в опасности!

Это его типичное вступление, тот еще оратор, Цицерон недоделанный. Любит перед людьми покрасоваться. И когда был мэром Литл-Крика, и сейчас, перебравшись в губернаторское кресло. Всякие там ассоциации, движения, все ему рады. Расфуфыренные, ошалевшие от безделья домохозяйки, мелкое чиновное жулье, сдвинутые на спасении человечества интеллигенты. При других обстоятельствах я такую компанию за милю обходил, но тут у меня был свой интерес.

Близко к Аттисону меня, правда, не подпускали — гориллы его бдят, точно Форт-Нокс охраняют.

— Сюда, пожалуйста. Сюда… — а сами плечами оттирают. Но бывало и круче: — Куда прешь, скотина?!

Случалось такое, впрочем, нечасто, чтобы они языки или руки распускали. Пусть мэр у нас персона регулярно избираемая, а все же лишний раз имеющих право голоса лучше не обижать. Так Мэл Аттисон своих телохранителей настраивал, соответственно они и действовали, редко-редко срывались — чего-чего, а доводить людей до белого каления я умею.

Короче, приходилось метать издали. Не камни, конечно, а взгляды. Испепелить мэра, однако, не удавалось. Вместо того чтобы превратиться в головешку и рассыпаться золой, Аттисон безостановочно скалил зубы и молол благоглупости. Это он умеет, жучила.

Водителя, отправившего меня на госпитальную койку, отправили в тюрьму. Но мне от этого было не легче. Кость срослась плохо, и с тех пор я лишен возможности вживую лицезреть эту толстокожую скотину. Только по телевизору, куда Мэл Аттисон так и норовит пролезть при каждом удобном случае. Должен вам сказать, что не могу отказать себе в удовольствии плюнуть в его мерзкую харю, стоит ей появиться на экране. Маленькое, но удовольствие. Плохо лишь, что потом приходится за собой самому и убирать. Ясное дело, занимаюсь я этим без охоты, и от обиды, злости и горечи подвываю, как дряхлый, беззубый и никому не нужный пес.

А в иные времена я был о-го-го! Особенно когда работал у Джулиано Старецци.

Хуже его лавки не было во всем Литл-Крике. Денег итальяшка платил мало, но после тюрьмы, откуда меня выпустили под надзор местной полиции, деваться было некуда. Обидно до жути: ну ткнул в баре ножиком какого-то ниггера, так мало что оттрубил срок, еще и повязали работой у задрипанного макаронника.

— Эй, ты, — цедил бакалейщик.

Это он мне! Американцу в четвергом поколении! Разумеется, я не откликался. Тогда Старецци принимался поносить меня последними словами. Знал, гад, что не могу я сделать то, чего требует душа — пересчитать ему все зубы, а заодно и ребра. Мигом обратно за решетку угодил бы, у поднадзорных это запросто, с ними не церемонятся.

Так и жил я, страдая от бесчеловечного отношения, даже похудел от мыслей, как судьбу свою наладить. И материальное положение, естественно. Тут-то мне и подфартило. Мэл Аттисон, градоначальник Литл-Крика, решил пополнить городскую казну, улучшив собираемость налогов. Бурную деятельность развил, но почему-то особое внимание обратил на домашнюю живность в лице лучших друзей человека, то бишь собак.

К величайшему огорчению муниципалитета и Ат-тисона лично, не все собачники Литл-Крика проявляли себя законопослушными американцами. И тогда Атгисон распорядился отсчитывать энную сумму каждому, кто даст налоговой инспекции сведения о злостных неплательщиках. Вот так!

Это я уже потом узнал, что в Европе, в Бельгии, скажем, и в Швеции, такими вещами занимаются профессионально подготовленные фининспекторы, но мы-то не в Европе, для нас такие штучки внове. С другой стороны, деньги и усердие общественности подчас эффективнее, чем должностные полномочия специально отряженной на дело личности. Но это я так, к слову, кое-какие наблюдения, почерпнутые из собственного опыта.

Как бы то ни было, Мэл Атгисон дал высочайшее распоряжение, и началась в Литл-Крике потеха…

В детстве мы с такими же, как я, шпанистыми ребятами обожали пугать громким лаем парочки, расположившиеся на часок в кустах городских скверов. Вы бы видели, как они улепетывали! То-то смеху было. И надо заметить, среди нашей малолетней и малорослой шайки я был первым из первых, никто не мог лучше меня тявкать, гавкать, лаять и выть. Аж дрожь по коже!

Вот когда пригодилась мне наука детства. Каждый вечер выходил я на охоту, методично исследуя угодья под названием Литл-Крик. Богатые угодья!

— На Вязовой аллее заплатили Джонсы, Крауксы, Харперы и Ароновичи, — сообщали мне налоговики.

— И все?

— Все.

— Маловато…

— То-то и оно. Разведаешь?

— А как же!

Располагая информацией о тех, кто, скрепя сердце, все-таки заплатил «собачий» налог, я обходил стороной дома, которые ни в малейшей степени не занимали ни меня, ни моих работодателей. Прочие строения — очень даже интересовали.

Я останавливался у ограды и высматривал следы пребывания или отсутствия собаки. Истрепанные игрушки, прокушенные мячики, плошки с остатками пищи, коробки из-под сухого корма… Если что-нибудь из этого попадалось на глаза, я начинал тихонько скулить и призывно гавкать, изображая сгорающего от похоти кобеля или, знамо дело, сучку. И если кто-то думает, что все это так просто, он глубоко заблуждается. Шотландский волкодав никогда не откликнется на призыв той-терьера, а немецкая овчарка — на скулеж таксы. Порой приходилось задействовать весь свой арсенал, прежде чем из-за дверей слышалось повизгивание и ответный лай.

Попались, голубчики!

Оставалась сущая безделица: явиться наутро к налоговикам и с чистой совестью добропорядочного гражданина заложить владельца псины.

— Получите!

Я принимал причитающееся вознаграждение и отбывал восвояси.

Жизнь моя обретала смысл и краски, материальное положение стремительно улучшалось. Денег хватало. Их хватало даже на то, чтобы раз в месяц прокатиться в столицу штата, чтобы провести пару часов в объятиях не самой дорогой девчонки.

Я свысока поглядывал на едва сводящего концы с концами Старецци, но на рожон не лез. Тайное чувство превосходства и без того тешило самолюбие. К тому же, до конца испытательного срока оставалось все меньше — еще чуть-чуть, и я вновь обрету всю полноту пока еще урезанных гражданских прав. Не стоило искать приключений на собственную голову, куда разумнее было ждать и… заниматься делом.

Тиссовая аллея, Липовая, Яблоневая… Жители Литл-Крика, как выяснилось, очень любили животных и очень не любили отрывать от своего бюджета лишний доллар, поэтому я уверенно смотрел в будущее. Тем более что сбоев в ночной «работе» почти не было — талант, он либо есть, либо его нет.

Разок, правда, случилось непредвиденное. Через пять минут после того, как я начал «концерт» перед импозантным особнячком в стиле первых поселенцев, я услышал ответный лай.

— У-у-у! Вау! Вау!

И что-то показалось мне в этом лае неестественным. Потому я не ретировался, потому и увидел, как открылась дверь на веранду и в освещенном проеме появился старательно гавкающий мальчишка. Я чуть не выругался в голос. Шутник! Люди вкалывают, а он развлекается. С трудом подавив жгучее желание надрать проказнику уши, я скрылся в темноте.

Мэйн-стрит, Гарден-стрит, Даунинг-стрит… Я трудился, не жалея горла, и ничто не предвещало, что счастливые денечки на исходе, что грядет ужасное разочарование и близок финал.

Финал, как и положено, наступил неожиданно. Неприятности всегда случаются в неподходящий момент — когда ты на подъеме, когда полон сил, планов и надежд. Громадный, ужасный, лохматый, с безумными глазами, и что самое прискорбное — сгорающий от любви кобель (это я потом узнал, что кобель) пулей вылетел из калитки и, не обнаружив вожделенной подружки, страстно призывающей его, как дьявольская собака Баскервилей накинулся на человека, так некстати оказавшегося рядом и, очевидно, спугнувшего потенциальную возлюбленную.

— Уйди, дрянь! — истошно возопил я.

Мое нежелание быть покорной жертвой только распалило кровожадную тварь. Она кинулась…

— А-а-а! — заорал я что было мочи, подозревая, что сейчас покину юдоль земных страданий и перенесусь в мир иной, в мир, безусловно, лучший, куда, впрочем, отчего-то никто не торопится.

— Назад!

Это кричал не я, кричал плечистый мужчина, кубарем выкатившийся из дома. Хозяин пса насилу оторвал от меня свое ненаглядное чудовище, но собака успела измочалить мою правую руку и проверить, что прочнее — ее клыки или мое горло.

— Вы в порядке? — спросил мужчина, держа кобеля за ошейник.

Я промычал что-то невразумительное. Тогда я еще не знал, что слово «дрянь» и протяжное «а-а-а» были последними звукосочетаниями, беспрепятственно вырвавшимися из моего горла.

— Ты в порядке? — спросил хозяин, обращаясь к псу. Чудовище радостно оскалило клыки.

Спасибо, «скорую» вызвал. Приехали быстро, перевязали, уложили, вкололи что-то теплое, через секунду полыхнувшее огнем в жилах.

— Как себя чувствуете? — склонился надо мной человек в белом комбинезоне.

Я закатил глаза. Хуже не бывает!

Потом были больница, операции, трубки в гортани, хитрые приборы, позволяющие с грехом пополам выдавливать что-то, отдаленно напоминающее слова.

— Есть хотите?

— …чу.

— В туалет?

— …чу.

Так и изъяснялся. С грехом пополам. Будь у меня деньги, возможно, мне бы помогли по-настоящему, но я был беден, как церковная мышь, а какому служителю медицины нужен нищий экс-уголовник? Что с него возьмешь?

Такие дела… А кто во всем виноват? Мэл Аттисон! Искуситель! Змей! Если бы не его дурацкое распоряжение, если бы не его «антикобелиная» акция, ничего бы не произошло, ровным счетом ничего. Не было бы ночной «охоты», не было бы и похотливого чудовища… Я бы спокойно доработал свое в бакалейной лавке Джулиано Старецци и отправился на все четыре стороны. Я бы пел, кричал, смеялся и трепался со всяким встречным-поперечным, будь у меня на то желание. Мэл Аттисон лишил меня этого счастья.

Как же я его ненавижу! Кстати, к кобелю у меня претензий нет, что взять с неразумной псины? Тем более ее так и так пристрелили через неделю. Сама виновата, не надо было пасть разевать. Я ненавижу Аттисона! К тому же, сволочь этакая, через полгода он взял да и сменил гнев на милость в отношении владельцев собак. К избирательной кампании готовился. В губернаторы.

Как же хочется все ему припомнить! Жаль, не получится. А ну как фонд «За гуманное отношение к животным и людям», благотворительностью которого я теперь существую, возмутит мое прошлое? Нет, я кушать хочу.

Но как же хочется все-все ему высказать! И не эпистолярно, а громко и гордо. Я даже телефончик узнал, личный, который в справочниках не значится. Трубку снять и позвонить… Не могу! Молчу. Пишу письма.

Перевел с английского С. Борисов

Максим ДУБРОВИН

САМАЯ ГЛАВНАЯ РОЛЬ

Было страшно, точно без брони

Встретить меч разящий в упор,

Увидать нежданно драконий

И холодный и скользкий взор.

Н. С. Гумилев

Дорога пылила под копыта. Солнце, с утра теплое и нежное, теперь раскалило доспехи до состояния адской жаровни. Пот пропитал рубашку, и она неприятно липла к спине. Из-под войлочной шапочки на голове теплая капелька сползала на щеку, но вытереть ее, не снимая перчаток и шлема, было невозможно. Все тело невыносимо чесалось. Глупая муха, невесть как забравшаяся под латы, только добавляла неприятностей. Она то ползала, щекоча лапками грудь, то принималась, истерично жужжа, биться внутри доспехов. Страшно хотелось пить. И в туалет хотелось. Но больше всего хотелось повернуть коня назад, броситься на всех них, размахивая мечом и громко крича… Глупо. Впереди еще целый день.

Тварь выскочила из леса прямо на дорогу метрах в десяти от меня и, угрожающе рыча, двинулась навстречу. Из разинутой пасти в пыль капала бурая тянущаяся слюна. Клыки зловеще вытянулись вперед. Рыжая шерсть дыбилась на загривке. Желтые с треугольными зрачками глаза горели яростью и ненавистью…

И голодом.

Сильнее всего животное напоминало помесь льва с волком. И размером с медведя.

Оборотень.

Так не договаривались. На миг картинка застыла: замер привычный ко всему скакун, ожидая действий всадника, замерла рука, потянувшаяся было к мечу, даже муха за пазухой прекратила попытки вырваться на волю. А потом…

— Колобок, колобок, я тебя съем, — и ухмылка на всю пасть.

Рука безвольно падает вниз. Беспомощный взгляд назад… и, наконец…

— Стоп! Стоп!! СТОП!!! Это что такое?!! Кто пустил? Уберите оборотня с площадки! НЕМЕДЛЕННО! — Колобок уже спрыгнул с режиссерского кресла и быстрыми мелкими шажками бежал к нам, на ходу доставая грязный носовой платок. Блестящая потная лысина играла с моими латами в «солнечного зайчика». Я улыбнулся — случайный страх быстро отступал, сейчас он ему…

Подбежав к присевшему оборотню, Колобок схватил его за шкирку, как нашкодившего щенка, и попытался оттащить в сторону.

— Тупое, безмозглое животное! — орал режиссер, тщетно пытаясь сдвинуть с места улыбающуюся тварь. Свободной рукой он хлестал зверя по морде, не обращая внимания на страшные зубы. Побросав папки со сценарием, к месту происшествия спешили Люся и Муся, ассистенточки-пятикурсницы. Влетит теперь девчатам — Колобок в ярости страшен. Оборотень покосился на девушек и, оценив их как противника не опасного, остался сидеть. Неизвестно, сколько бы могло продолжаться это представление, не появись «в кадре» новые персонажи.

Кусты за спиной у животного затрещали, и на дорогу выпал Валера — смотритель «зоопарка». На ходу отряхивая от сухих веточек и пожухлой листвы форменный комбинезон, он бросился к месту конфликта. На бедре болталась кобура с электростеком. Следом за Валерой спешил незнакомый парень с поводком, видимо, помреж с соседней площадки — ясно ведь, что оборотень удрал из другого фильма. Просто так, погулять на «натуру» их не выпускают. Завидев Валеру, уже тянущегося за стеком, оборотень перестал ухмыляться и явно приуныл. Лизнув напоследок Колобка в щеку, он лениво потрусил к поимщикам и позволил нацепить на себя поводок. В руках у остолбеневшего от такого хамства режиссера остался клок рыжей шерсти. Уже почти утащенный в чащу, зверь вдруг опять заупрямился и, повернувшись к нам, тоскливо завыл. Вот тут я его и вспомнил.

Четыре года назад Сергей Ванадьевич Трюковский, за глаза — Колобок, снимал «Вой в ночи». Специально для этого фильма был выращен Бим. До дрожи в коленках страшный, но с веселым шаловливым характером. Обычно суровый Колобок просто таял, когда его видел, и давал ему всякие ласкательные прозвища: Бимка, Бимушка, Бимчик и даже Бимуля. Ну, привязался наш гений к оборотню-геноморфу.

Потом съемки закончились. Фильм прошел в прокате на ура и поднял хорошие сборы. И, как обычно бывает в таких случаях, руководство компании надумало склепать сериал, по мотивам, так сказать. Колобок сериалов не снимал, и Бима передали в «лапы» Слимберга… А оборотень начал сбегать. Безошибочно угадывая, где сейчас идут съемки у Колобка, он возникал в самый неподходящий момент на площадке и, как преданный пес, лез со своими чувствами к рассерженному режиссеру. Его ловили и уводили, он удирал и вновь находил Колобка. Трюковский всегда ярился и ругался, но было видно — ему нравится. Не имея возможности забрать зверя домой, он иногда тайком (об этом знала вся студия) пробирался в «зоопарк» и часами общался с любимцем. Увы, скоро эта идиллия должна была закончиться. Сериал «Вечный вой» шел к концу. Падала его популярность, падали доходы — оборотень приелся зрителю. В ближайшее время Биму предстояло переезжать в Америку, в парк аттракционов «Киномонстры».

«Киномонстры» — вторая, и единственная кроме сериалов-сиквелов, возможность геноморфов продлить творческое существование, своего рода пенсия. Почетная отставка. Потеха для туристов. Иногда, очень редко, обитателям «Киномонстров» удавалось ненадолго вернуться в кино, пережить «вторую молодость». Так было, например, с Кинг-Конгом восемь лет назад, когда Колобок снимал «Кинг-Конг против Годзиллы». Но сейчас он снова развлекает детишек в парке. Быть там и Биму.

Наконец оборотня увели, и на площадке воцарилась тишина. Почти наверняка съемок сегодня уже не будет. Трюковский — человек настроения. Сейчас он всех прогонит и пойдет тосковать в бар.

— Все свободны. До утра. Завтра съемки в павильоне. Круз приехал. Работаем восьмую сцену «Благословение короля». — Колобок говорил все громче, явно накручивая себя, эмоции требовали выхода. «Сейчас он в кого-нибудь вцепится», — успел подумать я, отступая в тень.

— Вадик! — поздно, Вадик — это я. — Задержись на минутку.

Я понуро поплелся к режиссеру, на ходу снимая осточертевший шлем. Мимо с виноватой улыбкой шмыгнула Люся (или Муся).

— Вадик, — голос главного был обманчиво-ласков, — тебе нравится роль?

— Нравится, Сергей Ванадьевич.

— Так какого беса ты так хреново играешь? — теперь он почти орал. — Ерзаешь в седле, будто на осу сел. Болтаешься в этом… — он не нашел слов и для наглядности постучал по нагруднику, — как сосиска в консервной банке.

— Жарко… доспехи эти… — я вяло оправдывался.

— Ты АКТЕР, Вадик. — голос стал уже мягким и вкрадчивым, ударные слоги Колобок мяукающе растягивал. — И если во время съемок ты отвлекаешься на жару, зуд или свой мочевой пузырь — значит, ты плохой актер. А мне нужен хороший. И я найду хорошего. А ты будешь до конца дней играть «кушать подано»… — И, наконец, резким тоном отрубил: — Последнее предупреждение! Свободен!

Я попятился к трейлеру костюмера, пока он не передумал. Сегодня что-то слишком быстро. Угроз я не боялся. У меня это уже восьмое «последнее» предупреждение, а полфильма уже снято. Паром на переправе не меняют. Но все равно неприятно.

Быстро избавившись от доспехов, я переоделся. Освобожденная муха тут же принялась биться в окошко трейлера, подтверждая высказанную кем-то мысль, что жизнь — вечная борьба. Грима на лице не было — весь съемочный день я должен был провести со шлемом на голове — поэтому просто умылся и вытер насухо вспотевшую под шапочкой голову. Уже причесываясь, перед наскоро распыленным на двери зеркалом, я обнаружил, что настроение мое улучшается. Впереди был почти целый день, абсолютно свободный и ничем не обремененный. Можно провести его с Ясей. Даже нужно провести его с Ясей. Только дождаться конца смены и забрать ее из кафе.

Я снова глянул в зеркало. Еще минуту назад на меня смотрел угрюмый неприятный тип, обиженный на весь мир. Теперь из глубины улыбался довольный собой и жизнью молодой человек. Красивое мужественное лицо: чуть великоватый, прямой нос, густые брови, голубые глаза, улыбка, опять же, до ушей. Типичный киногерой — мечта любой девчонки. Эта физиономия выручала меня не раз: в школе, в кабинете директора, на экзаменах в актерское, да и с Ясей сыграла роль не последнюю. Зеркало начало тускнеть и испаряться. Сунув в карман почти пустой баллончик, я пообещал себе не забыть купить новый.

Почти счастливый, я выскочил из «костюмерни» и с удивлением обнаружил, что Трюковский никуда не ушел. Он стоял на лужайке и задумчиво смотрел в чащу, куда уволокли Бима. Прокрадываясь сзади него на цыпочках, я приостановился и услышал, как он пробормотал: — Ну, надо же, опять сбежал. А они говорят — эмоционально уплощен…

Добравшись до стоянки мобилей, я быстро отыскал свой и, не мешкая, покатил в город.

* * *

Неторопливо двигаясь в сторону Москвы, я прикидывал: до МКАДа минут двадцать, да по городу еще с полчаса, да пока найду место для мобиля — у студии всегда давка — еще минут десять. Итого — час. Значит, к трем буду в кафе, у Яськи как раз смена кончается. И пойдем-ка мы… в кино.

Кино я люблю с детства. Тогда только начиналась Эра Натурального Кинематографа. Компьютерные фильмы, неожиданно для самих киношников, стали сдавать позиции. Особенно фантастические — с монстрами разными, тварями, инопланетянами. Ну, не глянулись народу рисованные чудища, оцифрованные вампиры и прочая искусственная нечисть. Стоило надеть на глаза новые визоры, как они превращались в картонных персонажей древних кукольных мультфильмов, в то время как все настоящее становилось объемным, красочным и по-настоящему живым. Тогда стали появляться на съемочных площадках биологи, генетики и прочая ученая братия. А в ген-лабораториях закипела работа.

По сути своей идея проста: сначала художник рисует эскизы будущего монстра, затем за дело берутся биологи. Они изучают рисунки и прикидывают, какое животное взять за основу, чей фенотип ближе всего к искомому. Потом присматривают дополнительных генных доноров. В результате выстраивается «меню» из шести-восьми прототипов. Дальше — работа ген-инженеров и генетиков-биохимиков. За основу берется извлеченная из тела самки и помещенная в пробирку яйцеклетка, искусственно возбужденная к делению. Из базисного эмбриона, на разных этапах его развития, уже начиная с бластулы, «выбиваются» ненужные сектора и замещаются «полезными» донорскими, зародыш облучается рентгеновскими и УФ-лучами, травится гормонами и ферментами, пока не приобретает все необходимые для роли свойства. И тут-то к делу приступают нейрогенетики. Их задача — самая сложная. Сделать из животного — Разумное животное. Зачем? Очень просто: ему ведь не в зоопарке сидеть, а в кино сниматься. Причем, зачастую — в главной роли, поди объясни ему, где подмигнуть надо, а где зарычать. Сперва-то делали «глупых» — ничего не добились. Дрессуре не поддаются, упрямы, своевольны… опасны, в конце концов. В общем, сначала осторожно, а после — смелее, стали использовать и человеческий геном. С ним шутки плохи. Станет тот же Бим разумнее — начнет требовать гражданские права, гонорар, выходные. Поэтому генетикам поставили жесткие условия: крутитесь, как хотите, а все потенциальные неприятности извольте предотвратить заранее. На корню.

Вот и стали на студиях появляться вурдалаки, марсиане, оборотни, кинг-конги и прочая нелюдь с почти человеческим интеллектом, эмоционально уплощенные существа с максимально сниженными потребностями и строго детерминированными мотивациями. Зомби. Уроды. Причем партеногенетические, размножаться-то они, конечно, не могли. Зато играли превосходно и любили это дело. Единственное, что они должны были любить. Правда, вот Бим…

За этими мыслями я не заметил, как проскочил поворот. Черт, теперь здоровенный крюк придется делать. Вот удивительно, почему в Москве так плохо с левыми поворотами? Правых — сколько угодно, а левые днем с огнем ищи. Не опоздать бы теперь.

Киностудия «Новое Кино» располагалась прямо посреди Измайловского парка. Давно, лет двадцать назад, когда «натуралка» только зарождалась, «Мосфильм» выкупил часть парка и построил тут свой первый павильон, тогда же поменялось и название студии. С течением времени павильон обрастал все новыми «подробностями»: пристройками, запасниками, реквизитариями. В конце концов, в результате глобальной реконструкции, семь лет назад среди павильонов и складов вырос и новый административный корпус. Тогда же «Новое Кино» превратилось в акционерное общество. Это уже на моей памяти, я только пришел работать сюда. Старожилы говорят, что многое изменилось с тех пор. Я не заметил.

Строго говоря, в административном здании, помимо собственно администрации, есть много хороших вещей. Конференцзал, мелкие полезные магазинчики (не забыть купить «жидкое зеркало»), «Корчма», где я познакомился с Ясей. Ей было девятнадцать, и она мечтала стать актрисой…

Как-то раз, с полгода назад, в перерыве между съемками, я заскочил перекусить в кафе на третьем этаже. Своему претенциозному названию «Корчма» никак не соответствовала, все в ней было сверхсовременно и ультраново. Однако, несмотря на модернистский антуражик и толпы народа, кафе было удивительно уютным и по-домашнему теплым. Я не без труда отыскал свободный столик и не успел усесться, как рядом возникла официантка. На красном бейджике разными оттенками зеленого переливалось имя: «Яся». Было в нем что-то настолько трогательное и доброе, что я не сдержал улыбки. Девушка улыбнулась в ответ и, приняв заказ, исчезла за стойкой, оставив меня смущенно ковырять столик.

В тот вечер я в первый раз повел ее в кино.

Яся работала в «Корчме» второй год и второй же год поступала во ВГИК. Провалы не сказались на ее решимости играть в кино. Устраиваясь официанткой в кафе при студии, она, очевидно, стремилась уже сейчас окунуться в терпеливо дожидающийся ее мир кинематографа. Уверена она в себе была невероятно. Предыдущие неудачи относила к досадным недоразумениям…

В начале четвертого я, наконец, припарковал мобиль возле офиса студии. На ходу кивнув двум знакомым, взбежал на третий этаж. В это время людей в кафе немного. Ясю я заметил сразу. Она сидела за столиком в углу и, уперев кулачки в подбородок, с удивленным восторгом внимала господину напротив. Букетик флоксов в маленькой хрустальной вазочке скрывал его лицо, но чувствовалось, он и сам увлечен беседой. Просто поразительно, что меня вообще заметили.

— Вадик, — Яся приглашающе помахала рукой, — иди к нам.

Я кивнул и, заказав у стойки коктейль, приблизился к столику.

— Вот, знакомьтесь. Это Вадим, а это — Геннадий.

— Очень приятно, — сказали мы хором. Незнакомец Геннадий при этом открыто и широко улыбнулся, я же напротив, неприязненно нахмурился.

— А у тебя что, съемки раньше закончились? — Яся попыталась сгладить внезапно возникшую неловкость.

— Да. Колобок сегодня не в духе, разогнал всех к чертям. На мне сорвался.

Яся скривила сочувствующую рожицу — мимика у нее все-таки богатая, а Геннадий вдруг разулыбал-ся еще шире.

— Вы снимаетесь у Трюковского?! — Он выглядел удивленным и обрадованным так, будто я был его непутевым сыном, только что принесшим домой первую зарплату.

— Снимаюсь, — сухо ответил я. Незнакомец нравился мне все меньше: клеится к моей девушке, а со мной ведет себя так, будто я ее подружка. Внезапно в голове возникла мысль: «Уж не ревную ли я свою Яську к этому лощеному господину?»

Он действительно был хорош. Нестарый еще, лет сорока пяти, высокий — это видно даже сейчас, когда он сидит, и худощаво-подтянутый. Твердый взгляд по-восточному черных глаз. Узкие бледноватые губы и красивые «голливудские» зубы. Крупный, с орлиной горбинкой, нос. Был бы я девушкой, обязательно бы влюбился.

— Пойдем в кино сегодня? — я повернулся к Ясе.

— Пойдем, только… — Она, замявшись, оглянулась на Геннадия.

— Я подожду тебя внизу, — не терпящим возражения тоном сказал я, поднимаясь и протягивая новому знакомому руку. — Всего доброго, Геннадий. Очень рад был с вами познакомиться.

— И вам наилучшего, — он привстал, крепко пожимая протянутую ладонь, — до встречи. — И опять — улыбка в пол-лица. Ему действительно очень шла улыбка. К такому лицу подходят почти все выражения: и ярость, и радость, и грусть, и недоумение, и удивление, и презрение… — как актер, я мог это оценить. Только страх и растерянность упорно не «примерялись» на Геннадия. Редкое лицо.

Расплатившись с барменом за коктейль, я спустился на стоянку.

* * *

Поехать мы решили в «Горизонт». Там как раз крутили «Конец титанов», очередную версию гибели динозавров, производства «Фабрики Гроз», крупнейшего после «Нового Кино» монстра российской киноиндустрии.

Яся хохлилась на заднем сиденье и казалась обиженной. Впрочем, могла и притворяться — долго дуться она не умела. Я же, напротив, был зол, хотя старался этого не демонстрировать.

Игра. Игра?

В последнее время в наших отношениях стали появляться трещинки, малюсенькие и незаметные издалека, как на старинных картинах, но явные для нас. Тень неискренности. Призрак равнодушия. Я гнал эти мысли.

Я любил Ясю.

Зубастый червячок ревности грыз душу. Новый знакомый не шел из головы. Почему я так взъелся именно на него? Вокруг Яси постоянно крутились мужчины. Тот же Валера…

— Вадик? — она впервые нарушила молчание с того момента как мы сели в мобиль.

— Ммм… — не люблю разговоры за рулем.

— Скажи, а ты дракона уже видел?

— Нет, — я все еще был в своих мыслях. — Что он от тебя хотел?

— Дракон? — В зеркало я увидел, как она удивленно вскинула брови. Конечно, она поняла, о ком я. Игра.

— Геннадий.

— А-а-а. Представляешь, — Яся деланно оживилась, — у него не оказалось наличных, а «кредитник» съел его карточку. Пока мастера вызывали, пока то, пока се… разговорились. Он такой интересный, так обо всем рассказывает: о кино, об артистах, о геноморфах…

— … о драконах, — ввернул я.

— Да, о драконах тоже, — в ее голосе прозвучал вызов. Еще одна трещинка на картине. — Я сначала думала — актер, но нет, бери выше. Может быть, даже из Совета.

— Полезное знакомство.

Ниже пояса. Намек был грязным. Мне стало стыдно, а Яся заметила и не стала развивать тему.

— И когда?.. — это уже о драконе.

— Недели через две, сцена «Встреча у пещеры Дракона».

— Вадя, а как это получилось, что вы снимаетесь в одном фильме и ни разу не встретились? — В ней проснулся настоящий живой интерес.

— Играем в разных сценах. Снимаемся в разные дни. Встречаемся только в конце — два-три дня съемок.

— Ты готов? — Теперь она была серьезна и напряжена.

— Готовлюсь. — Что я мог еще сказать?

* * *

Погуляли мы все-таки хорошо. Не без труда мне удалось развеять холодок, возникший днем. Фильм оказался просто замечательным — зря Трюковский ругает конкурентов, снимать «грозовцы» умеют. Потом было кафе и долгая прогулка по Чистопрудному. Ранним вечером я отвез Ясю домой, мне нужно было еще прогнать завтрашнюю сцену с виртуал-партнером. Жила она в центре, в уютной квартирке, купленной богатым папашей, род занятий которого был мне до сих пор неизвестен. Впрочем, об отце Яси я не знал вообще ничего. Говорить о нем она не любила, обеспечивала себя сама и была полностью независима.

Договорившись о встрече завтра, мы распрощались, и я уехал домой репетировать «Благословение короля».

Однако, войдя в квартиру, я не стал включать «виртуальник», а упал в кресло перед телевизором. Из головы не шел разговор в мобиле. Яся — единственный человек, кроме психотерапевта, конечно, кто знает мою самую большую тайну. Мой страх.

Всякий человек чего-нибудь боится. Одни боятся пауков, другие свехсовременных мобилей, этих пугает смерть, тех — старость и немощность, кто-то холодеет при мысли о необходимости выйти на улицу, кто-то не может ездить в пневмолифте. Некоторые опасаются летать самолетами, а некоторые ходить пешком. Существуют сотни разных фобий. Люди боятся огня, змей, привидений, болезней, увечий… Я — драконов.

Я не знаю природу этого страха. Психотерапевт считает, что в детстве меня сильно напугали сказками о драконах. Может быть. Не помню. Впервые я ощутил почти нестерпимый ужас перед «горыныча-ми» лет в тринадцать в кино, на «Всадниках Перна». Старый, еще «ненастоящий» фильм с «плоскими» драконами заставил меня позорно бежать из кинотеатра. Друзья так и не поняли причины поспешного бегства, им я потом объяснил происшедшее бунтом желудка против пяти порций мороженого. Потом было еще несколько попыток-экспериментов. И всякий раз, стоило дракону появиться на экране, волна неконтролируемого ужаса гнала меня из кино. Я стал избегать фильмов с крылатыми ящерами, потихоньку радуясь, что мой страх — маленький и неопасный. В самом деле, часто ли нам на улице попадается летящий дракон? А в кино можно и не ходить. И по ти-ви в любой момент можно выбрать другой канал. Все было хорошо, пока…

Четыре месяца назад меня пригласили сниматься у самого Трюковского. Новый проект: «Крылья Дракона». Дали три дня на раздумье. Первым побуждением было отказаться. Уговорила Яся, она уже знала о моей проблеме и рекомендовала обратиться к специалисту. Это и в самом деле был шанс. Редкая и невероятная возможность наконец взлететь. За семь лет своей актерской карьеры я снялся в нескольких десятках фильмов. В эпизодах. Самая большая роль — шесть минут на заднем плане, как в старой песне: «четвертым слева в кепке я лежал». И тут — такая удача.

Я бы прыгал от радости и ликовал, если бы не дракон.

Сценарий принесли на следующий день. Простой и стопроцентно «проходной». Злобный дракон похищает прекрасную принцессу. Благородный рыцарь, недолго думая, отправляется вызволять томящуюся в сырой пещере красавицу. Обзаведясь по дороге полезными друзьями и совершив немало подвигов, в финале он истребляет поганое чудовище. Отпилив злодею голову, герой с триумфом (и, конечно, с принцессой) возвращается домой. Конец фильма. Все встают и рукоплещут новой звезде Вадиму Кленову, самому лучшему драконьеру всех времен и народов.

А партнеры по фильму! Старый король — Том Круз, принцесса — Тамара Гунаири, спутник эльф — Райх Раницкий… И конечно, Гадамер. Дракон.

Я согласился, предварительно записавшись на прием к психотерапевту.

* * *

Проснувшись на следующее утро, я с удивлением констатировал, что ожидаемые накануне кошмары устроили себе выходной. Последнее время мне часто снились драконы, я вскакивал среди ночи и долго не мог заснуть. Врач говорит, что это хорошо, что это вытеснение страхов в подсознание, и по его словам скоро мы «закопаем их так глубоко, что и с фонарем не доискаться». Очень надеюсь на это.

Позавтракав и немного порепетировав с виртуалом, я поехал на студию.

«Благословение…» — сцена еще из начала. Мы давно бы ее сняли, если бы не капризы «короля». Круз никак не мог выкроить время на приезд в Москву, и продюсеры, по-моему, уже жалели, что вообще пригласили его. Наконец, вчера он внезапно прилетел, из-за чего пришлось рушить весь план съемок. В результате, вместо сцены № 114 «Бой в лесу. Гибель Мирумира», мы сегодня снимаем восьмую «Благословение…», а завтра «Чествование героя» вместо «Избушки колдуна». Ну, да ладно, Круз — не дракон, сработаемся.

В павильоне уже полным ходом кипела подготовка к съемкам. Рабочие укладывали на пол хлорвиниловые пластины «под каменные плиты», развешивали факелы, расставляли декорации. Осветитель ругался с Мусей (или Люсей) — бутафорская колонна мешала установить «юпитер». На режиссерском кресле валялся сценарий, с торчащей из него дымящейся сигаретой, значит, и Колобок на месте — это его привычка делать из сигарет закладки.

— Вадик, ну где ты ходишь? — гример Татьяна Ивановна выпрыгнула на меня из-за трона. — Сергей Ванадьевич уже спрашивал. На тебе ж сегодня грима с полтонны.

— С виртуалом заигрался, — весело ответил я, уже увлекаемый в гримерную.

Через полчаса все актеры, под возбужденные крики Трюковского, собрались на площадке.

Съемка началась.

— Сцена восьмая. «Благословение короля», — прошла девушка с «хлопушкой».

— Мотор.

— Барон де Бражелон, Сирано, де Монтекки, де Бурбон, — зычно возвестил церемониймейстер. Означенный барон (заслуженный артист Анатолий Сидорович Эйслер) важным шагом ступил на хрустящий под ногами хлорвинил и вскоре присоединился к «провожающим». Снималась панорама с точки зрения принца. За моей спиной напряженно сопел оператор.

— Ну, кажется все в сборе, — «король» говорил на хорошем русском, и я зауважал Круза — готовился. — Возлюбленные подданные мои! Сегодня этот благородный рыцарь…

Дальше все пошло как по маслу. Старик играл великолепно, рядом с ним и все остальные старались не ударить в грязь лицом. Колобок почти не орал и вообще был доволен. Уложились в несколько дублей.

После съемок, когда иностранец уже уехал, а рабочие складывали «пол» в большие картонные ящики, Трюковский подозвал меня к себе.

— Молодец. Вот это игра. Это я понимаю. Неужели на вас нужно посильнее наорать, чтобы добиться толку?

— Наверное. — С Колобком всегда проще согласиться, чем спорить.

— Наве-е-ерное, — передразнил режиссер и вдруг почти по-отечески потрепал меня по голове, для чего ему пришлось встать на цыпочки.

— Кстати, Вадик, — тут он замялся, будто собирался спросить о чем-то неприличном, — в начале сентября переходим к финальной части: «Встреча…», «Бой…». Ты как, готов?

— Ну, как сказать. Текст знаю… подучить немного… А почему вы спрашиваете, времени-то еще?.. — внутренне я подобрался.

— Да ничего… времени действительно много… — Сергей Ванадьевич отвел глаза. — Вадик, а почему ты никогда не приходишь на сцены с драконом?

— Так меня ж не снимают, — я старался выглядеть спокойным. — Что шляться попусту.

— И тебе совсем не интересно? Гадамер все-таки. Лучший дракон мира, полиморф.

— Что я, драконов не видел? — выходило жалко и неубедительно.

— А видел? — Колобок прищурился.

— Видел, конечно… в кино. — Я почувствовал, что заливаюсь краской.

— Так то в кино. — Трюковский разглядывал пуговицы на моем пиджаке — я успел переодеться. — Ну ладно, ступай. До завтра, Вадик.

— До свиданья.

Я не стал садиться в электробус, уже наполненный шумящими актерами, и решил пройтись пешком, солнечными аллеями Измайловского. Было о чем подумать. Разговор с Колобком меня насторожил. Он говорил так, будто знал о моем страхе, знал и сочувствовал. Уж что-что, а сочувствие никак не вязалось ни с чем, что мне было известно о Трюковском. «Неужели, психиатр проговорился?» — не давала покоя тревожная мысль. Да, нет, не может быть… этика врача. Пусть он хоть каждый день видится с режиссером на студии, но… врачебная тайна! Я был близок к тому, чтобы прямо сейчас отправиться в кабинет «разгрузки» и закатить там скандал, но в последний момент решил не портить окончательно настроение перед встречей с Ясей и свернул к «Корчме».

* * *

— Нет ее, ушла. — Бармен подул в пустой бокал и принялся протирать его грязноватой тряпицей. — Отпросилась и ушла. Давно уже.

— Сама? — Давешний червячок больно куснул внутри. — Или… со вчерашним.

— Понимаешь, Вадим, — он оставил в покое посуду и посмотрел мне в глаза, — я тебе еще вначале хотел сказать, но… все думал, некрасиво это будет… подло. А вчера ты раньше пришел, и сам увидел, так что, теперь уж чего уж… В общем, Геннадий тут уже не первый раз был… и не второй. Он за Ясей недели три ухаживает. Приходит часто, цветы иногда дарит, деньгами сорит…

— А она?.. — Червяк впился в душу сотней ядовитых зубов.

Бармен промолчал.

… Я ехал по Москве, не видя дороги. Наверное, в эти минуты я был действительно опасен. Пальцы, белые от напряжения, стискивали руль.

Ложь! Гадкая, подлая ложь! Блеск веселых зеленых глаз, теплая, ласковая улыбка, тихий шепот на ушко под серо-желтой луной — ложь. Застрявшая кредитка, «голливудская» улыбка, «орлиный» нос — все ложь!

Только червь, раздувшийся до размеров дракона, и пожирающий меня изнутри — правда.

Трещинки на картине сбегались со всех сторон, образуя гигантскую пропасть. Между мной и Ясей. Я не мог даже предположить, что это будет так больно.

* * *

Следующие несколько недель я провел в муторном тумане депрессии. Жизнь опустела и обезвкусела. Все время хотелось спать и плакать. Приходилось заставлять себя репетировать с виртуалом, ходить на съемки, играть. Только вот хорошо играть я заставить себя уже не мог. Мысли были далеко. Колобок ругался и грозил расправой, партнеры недоуменно пожимали плечами, дубли снимались один за другим.

Несколько раз Яся звонила мне, я не брал трубку. Она искала встречи и приходила на студию. Я избегал ее. Однажды они пришли вдвоем, и это было тяжелее всего. Я ждал, что Колобок прогонит посторонних, но он ничего не заметил.

Постепенно съемки приближались к концу, и боль утраты отступила, вернув эстафету забытому страху. Меня ждал дракон.

Драконы — самый сложный, невероятный и невиданно дорогой продукт генной инженерии. За всю историю нового кинематографа их было создано всего три. Они стали знамениты на весь мир. Еавуда сделали в Голливуде пятнадцать лет назад для суперпроекта «Волшебник Земноморья». Он снялся в четырех частях «Волшебника…» и еще в нескольких фильмах. Теперь дракон переехал из Голливудского «зоопарка» в «Киномонстры». Затем был Горыныч — трехголовое детище «Фабрики Гроз». Их «Бой на Калиновом мосту» прошел по экранам всего мира и стократно окупил вложенные в Горыныча немалые деньги. Следом вышла еще целая серия детских сказок, принесших «грозовцам» мировую славу. И, наконец, в пику «Фабрике» и в рамках, так сказать, здоровой конкуренции, в Измайлово вырастили первого (и пока последнего) дракона полиморфа. Великого Гадамера.

В эту затею сначала никто не верил, а потом…

Эскизы дракона заказывали у самого Ашу. Затем компания пригласила Украинцева. Рассказывают, что великий генетик, когда ему предложили работу над проектом «Полиморф», неприлично расхохотался в лицо директору компании. И за пять минут объяснил, почему это ну совершенно невозможно. Дракон, превращающийся в человека! Мыслимо ли? А спустя две недели приступил к работе. Наверное из упрямства. Параллельно с учеными заерзали сценаристы. Было предложено более ста кинопроектов и, в конце концов, выбраны пять. Во всех них Гадамер потом сыграл. Но первым был «Ритуал».

Такого ажиотажа киномир не знал со времен Люмьеров. Реклама пошла еще до начала съемок. Билеты на премьеру продавали с аукциона. Толпы потенциальных зрителей сносили кассы, продавались даже «стоячие» места, была введена предварительная запись на сеансы. Сувениры, плакаты, видеоигры расходились по миру многомиллионными тиражами. «Ритуал» получил двадцать четыре «Оскара» и гору других наград. Гадамер стал идолом человечества. Я был, наверное, единственным человеком на земле, кто никогда не видел Великого Дракона на экране.

С тех пор прошло уже десять лет. Все это время Гадамер непрерывно снимался. О «Киномонстрах» не могло быть и речи. Его «сдавали в аренду» и американцам, и японцам, и индусам. Даже «Фабрика Гроз», забросив своего Горыныча, пару раз «занимала» полиморфа у нас.

Но самым главным свойством Гадамера была даже не способность принимать любой человеческий облик (поговаривали, что он может превратиться даже в женщину), важнее было другое. Разум. Почти человеческий разум. Homo dragonicus. Слишком много человеческого заложил в него Украинцев. Конечно, эмоции, мотивации и волю дракону «кастрировали» в первую очередь — хороши бы мы были, начни полиморф разгуливать по улицам, как обычный человек. И тем труднее было представить себе его, почти человека, с разумом зомби. Но все-таки это был разум. Настоящий, а не как у других геноморфов. Тот же Бим, он хоть и говорит, но речь его сродни попугайской. Только роли, только то, чему специально учили. Даже шутка про Колобка была не его — настропалил какой-то остряк из своих. С драконом, по слухам, можно было вести осмысленные беседы, спорить, ругаться. Правда, делал он это все не охотно, без задора и эмоций. Любил Гадамер только одно, то же, что и все остальные геноморфы, — кино. На всякий случай, «зоопарк» при студии, где жили животные, закрыли для экскурсий и усилили охрану…

Последние дни перед финальными съемками я нервничал, как никогда в жизни. Визиты к врачу были прерваны давно, я даже не пошел ругаться, как планировал три недели назад. Не до того стало. Правда, все его рекомендации выполнял исправно. Аутогенная тренировка, самогипноз, дыхательная гимнастика — всем этим я занимался больше, чем ролью. И в какой-то момент вдруг ясно понял: смогу. Сыграю. Я должен доказать это даже не себе — Ясе, человеку, который меня предал.

* * *

Сентябрь подкрался тихо и незаметно. Еще не пришло время затяжных осенних дождей и шелестящих разноцветных листопадов, еще теплым было солнце и длинными дни, но небо уже приобрело ту неповторимую, присущую только началу осени, холодную голубизну. Зябкими становились вечера.

Съемки с драконом несколько раз откладывались — то ли он приболел, то ли был занят в другом фильме, и я, несмотря на свою решимость, всякий раз вздыхал с облегчением.

Наконец все отсрочки остались позади, наступил день съемок. Я не спал всю ночь и, лежа перед тихо бормочущим телевизором, думал о том, что сегодня, быть может, решается моя судьба. Будущее вырастало впереди в виде придорожного камня. Прямо пойдешь — весь мир завоюешь: награды, контракты, новые роли, интервью. Слава. Направо и налево дорожка одна — прозябание в эпизодах, насмешливый шепоток за спиной, оставшийся навеки страх и батарея опустевших рюмок в дешевом гадюшнике. И Яся, которая больше никогда не станет моей. Неожиданно накатила остывшая было тоска.

Я в тысячный раз спросил себя, можно ли вернуть все назад? Прогулки тенистыми аллеями Измайлово, воскресные походы в кино, ночи вдвоем… Восстановить по старым эскизам картину нашей любви… без трещинок на скомканном предательством холсте… Нарисовать новыми яркими красками, зачерпнув вдохновения в тлеющем чувстве. Перемахнуть через пропасть. Я представил себе, как приду к ней прямо в «Корчму», с небрежно торчащим из кармана «Оскаром», мягко, но настойчиво возьму за руку и скажу: «Забудем все». Вышло глупо и искусственно.

Промаявшись до утра без сна, я встал измученный, уставший более чем накануне, и, наскоро собравшись, поехал на съемки.

На студии царили суета и оживление. Люди сновали туда-сюда, казалось, без особого смысла. Все были возбуждены близостью финала. Колобок бегал по площадке с незажженной сигаретой в зубах, а из сценария, зажатого подмышкой, дымила вторая — когда-нибудь он спалит весь комплекс. Рабочие заканчивали формировать «пещеру» из неизменного хлорвинила; декоратор, как всегда, ругался с пиротехником, опасаясь за казенный реквизит. Казалось, пришли все: Тамара, не задействованная в сегодняшних сценах, засовывала свою рыжую головку в недостроенную пещеру, Эйслер, оставшийся в «замке» еще в начале фильма, ходил взад-вперед и бормотал под нос давно сыгранную роль, объявился даже Райх, «убитый» гоблинами три дня назад.

«Встреча у пещеры дракона» была одним из ключевых эпизодов фильма. Первый раз за весь фильм Гадамер предстает зрителю в человеческом облике. Рыцарь тоже не знает, что перед ним дракон, и принимает его за слугу-привратника. «Слуга» коварно сетует на свое тяжелое житье-бытье, а герой простодушно похваляется перед ним волшебным мечом, которым собирается обезглавить подлого похитителя принцесс. В итоге псевдослуга вероломно похищает чудесное оружие, а его незадачливого владельца заманивает в пещеру. Конец сцены. Вот что мне предстоит сегодня сыграть.

То, что Гадамер предстанет передо мной не в своем драконьем облике, не успокаивает. Напротив, становится еще жутче при мысли, что беседующий с тобой человек — не человек вовсе, а огромный огнедышащий ящер, принявший этот неудобный для себя облик по прихоти режиссера. Впрочем, превращение не заставит долго ждать.

— А где дракон? — я поймал за рукав пробегавшего мимо Валеру.

— В пещере уже, дожидается тебя, зубами клацает, — он и не подозревал, какой бурей отзовутся в душе его слова, — ему ведь ни грим не нужен, ни одежда — сам себя перед зеркалом формирует. В роль вживается, текст прогоняет. Ты ведь знаешь, он не любит общество.

— Валер, а… какой он? — я не удержался.

— Ну, ты даешь, старик! — смотритель «зоопарка» растерянно улыбнулся. — Ты что, «Ритуал» не смотрел?

— Смотрел, — привычно соврал я, — но… он ведь всегда другой.

— Другой-то другой, а сразу видно — Дракон. Гадамер Великий.

Валера исчез, прежде чем я успел продолжить расспросы.

Наконец все приготовления завершились, и Трюковский скомандовал: мотор.

* * *

— Я вызываю тебя, Хайдегер! Поздно прятаться, я уже здесь! Твои жалкие твари не смогли остановить меня. Мои друзья пали, и больше мне не биться с ними бок о бок в кровавом бою, но сегодня ты ответишь за их гибель и за все свои злодеяния; моя страна погрязла в кровавой междоусобице, развязанной тобой, но расплата близка; мое сердце высохло в долгих скитаниях, но в нем осталось место для ненависти. Выходи и прими смерть.

Из пещеры повалил густой зеленоватый дым, расцвеченный тусклыми лучами установленных в глубине прожекторов. Я перехватил поудобнее меч, демонстрируя готовность немедленно вступить в отчаянный поединок. Чувствовал я себя так, будто и впрямь предстояло биться с ужасным чудовищем. Но вот в глубине логова послышались тяжелые неторопливые шаги, и в полумраке пещеры возник силуэт человека в длинном до пола плаще с накинутым капюшоном. Он медленно приближался, разгоняя перед собой тяжелые клубы дыма, и плащ его тяжелыми складками захлестывал ноги. С каждым его шагом я непроизвольно пятился назад, не имея сил стоять на месте. Еще секунда — и я бы побежал, но вдруг из маленького микрофончика в ухе раздался голос Колобка: «Молодец, Вадик, отличная импровизация. Продолжай в том же духе». Эти обыденные слова вернули меня к действительности, и, повторив про себя несколько раз: «Это просто кино, это просто кино…», я остановился.

Человек в плаще приблизился к выходу и тоже встал.

— Приветствую тебя, рыцарь. — От его низкого, хрипловатого смутно знакомого голоса меня снова бросило в дрожь. Паника накатывала ледяной волной, руша с таким тщанием установленные мною барьеры. С каждой секундой нарастала непривычная, жгущая легкие боль. Да я задыхаюсь! Глубокий вдох не вернул утраченное душевное равновесие и со стороны, наверное, показался нелепым. «Переигрываешь, Вадим. Затягиваешь паузу…», — немедленно уловил фальшь Трюковский.

— Кто ты, человек, живущий в пещере дракона? — я выдавил из себя заученную реплику — голос Колобка придавал бодрости.

— Я лишь скромный слуга Великого Хайдегера, Дракона Пятнадцати Королевств. Я — Привратник.

— Ты служишь этой жалкой ящерице, похищающей принцесс и разбойничающей на дороге? Что заставляет тебя? — мой голос должен был дрожать от гнева, и он дрожал… дрожали и колени. Я стиснул меч и закусил губу. «Прекрасно, Вадик. Больше не кусай, так достаточно». — Неужели Трюковский не замечает, как мне страшно?

— Страх, — привратник глубоко вздохнул. — Страх держит меня крепче стальных цепей. Дракон убьет меня, если я попытаюсь бежать.

— Помоги мне, и дракон умрет раньше, чем сможет наказать тебя, — слова слетали с языка, минуя вопящий от ужаса мозг.

— Ты не сможешь одолеть Хайдегера. Он бессмертен, и в его груди бьются два черных сердца.

— Мой меч поможет мне. Я верю в торжество справедливости.

— Что это за оружие… неужели?.. — стоящий передо мной отпрянул.

— Да, это Святой Меч Добра. Его подарила мне Айлоэль, королева эльфов, — я помахал перед носом привратника полой бутафорской игрушкой.

— Великое Небо, ты услыхало мои мольбы и ниспослало этого храброго юношу на погибель дракону! О, как я благодарен тебе! — Мне почудилось, или в голосе лжеслуги прозвучали насмешливые нотки. Впрочем, так, наверное, и нужно.

— Так ты поможешь мне? — медленно, очень медленно я брал себя в руки, появилась робкая надежда, что мне удастся доиграть эпизод без позорного падения в обморок. Правда, предстояло еще пережить метаморфозу — в конце эпизода, завладев мечом, дракон демонстрирует свое истинное лицо во всех смыслах.

— Я сделаю все, что в моих силах! С этим мечом ты сможешь превозмочь колдовство Хайдегера и освободишь принцессу.

— Так веди же меня, время не терпит!

— Конечно, храбрый рыцарь, только… могу я сперва взглянуть на твой клинок? Тот ли это Меч Добра, который выковал оружейник Просперо?.. В свое время было изготовлено много подделок.

— Айлоэль предупреждала, чтобы я не давал оружие в руки незнакомцев… но тебе, пожалуй, я могу доверять. Вот, возьми. — Тяжело все-таки играть идиотов.

Человек, закутанный в плащ, взял меч и отступил на шаг. Сейчас начнется…

Под надвинутым на лицо капюшоном раздался неприятный рокочущий звук — предвестник зарождающегося хохота. Рука, точнее, уже мало похожая на человеческую руку лапа — начался метаморфоз — резким движением откинула капюшон, являя свету лик дракона…

Я остолбенел. Стоящее передо мной существо медленно изменялось, и хотя кожа уже приобрела зеленовато-серый оттенок, надбровья бугрились, прорастая бурыми шипами, а челюсти с хрящеватым хрустом выдвигались вперед, не узнать его было нельзя. Орлиный нос, черные восточные глаза, уже изменяющие форму, спокойная уверенная улыбка — идеальное лицо актера…

…розовые флоксы в хрустале…

…вы снимаетесь у Трюковского?…

…до встречи…

до встречи…

до встречи…

Геннадий!

Это было дико и невероятно. Смертельно напуганный и оглушенный, я в то же время чувствовал себя участником дешевого фарса, комедии разыгранной для одного зрителя. Что-то внутри оборвалось с тонким струнным визгом, и часть меня, отделившись от целого, превратилась в равнодушного наблюдателя, взирающего на действо со стороны.

Я видел себя, с безумным видом сжимающего кулаки в бессильной ярости, видел Колобка, подавшегося вперед и не сводящего с нас глаз, Ясю, стоящую в полутени на пороге павильона, дракона…

Он был по-своему великолепен: широченная спина, покрытая тысячами мельчайших — не больше монеты чешуек, играющих на свету, и украшенная высоким двурядным гребнем, выгибалась невиданной радугой. Длинная гибкая шея заканчивалась массивной головой с широченной крокодильей пастью. Огромные кинжально острые зубы выстроились в ней диковинным частоколом. Между передними клыками мелькал кончик длинного острого языка. Глаза дракона смотрели из-под массивных надбровий с насмешкой и превосходством. Громадные кожистые крылья были сложены вдоль спины, а шипастый хвост лениво бил по сторонам.

— Теперь ты умрешь, маленький глупый человечек! — голос дракона прогремел с высоты трехэтажного дома. — Но сначала ты увидишь смерть принцессы Оллей.

С этими словами он развернулся и исчез под сводом пещеры.

— Нет! — я нашел силы выкрикнуть слова сценария, и, к своему удивлению, сделал несколько шагов в глубь логова. А затем наступила тьма.

* * *

— Вадик! Вадик, что с тобой? Тебе плохо? Очнись, Вадик! — слова назойливо щекотали ухо, и я дернул проводок микрофона, стараясь избавиться от неприятного ощущения. Ничего не изменилось, надоедливый голос продолжал приставать. — Вадим, приди в себя, нельзя же так вживаться в роль! Да очнись же, открой глаза!

В следующее мгновение кто-то энергично схватил меня за плечи и перевернул на спину. Я открыл глаза и увидел круглое лицо Колобка.

— Сергей Ванадьевич? Где я?..

— Ты в студии Вадим, на съемках. «Встреча у пещеры», помнишь? Ты прекрасно сыграл, только переволновался сильно и упал в обморок.

— С тобой все в порядке? — к нам подбежала Яся. Трюковский покосился на нее, но промолчал. Я тоже предпочел игнорировать ее заботу и постарался подняться. Как ни странно, это удалось без особого труда, и, поддерживаемый под локоток Трюковским, я двинулся к выходу.

На пороге пещеры столпилась почти вся съемочная группа и актеры. Ни тревоги, ни волнения я на их лицах не заметил — только любопытство. Да, уж что-что, а любопытство их я бы мог сейчас удовлетворить. Стоило только намекнуть на то, что обожаемый всеми дракон, не желая томиться в загоне при студии, в свободное от съемок время расхаживает по городу, как ни в чем не бывало… да еще клеится к девушкам… Но что-то остановило. «Это не ИХ дело», — шепнул внутренний голос.

— На сегодня все. — Колобок отпустил мою руку. — Хватит одного дубля. Прекрасная игра. Всем спасибо, завтра снимаем «Бой»; Тамара, повтори роль — эпизод тяжелый.

Толпа перед входом постепенно рассосалась, и я получил возможность беспрепятственно пройти к костюмерной. Яся осталась в пещере, и так было лучше, общаться с ней теперь мне не хотелось совсем. Ситуация требовала вдумчивого осмысления. Наскоро приведя себя в порядок, я поехал домой городским транспортом, решив не искушать судьбу вождением мобиля в таком состоянии.

* * *

Кофе все-таки сбежал, я был слишком занят своими мыслями и, конечно же, забыл о нем. Впрочем, это была самая маленькая моя проблема. Ситуация сложилась трагикомическая: пока я в поте лица освобождал выдуманную принцессу, дракон похитил мою истинную любовь. Есть над чем задуматься. В самом деле, как такое могло произойти? Совершенно очевидно, что об этом знаем только мы втроем, в противном случае слухи уже давно бы расползлись не только по киностудии, но и, пожалуй, на весь мир. Где-то ученые просчитались, недоработали… недокастрировали свое детище. И теперь Гадамер Великий не просто играет в кино, а еще и ведет активную социальную жизнь. Интересно, а давно? И как ему удается сбегать из тщательно охраняемого зоопарка? Вопросы роились в голове, обгоняя друг друга. Страх куда-то ушел, что-то надломилось внутри, и остались только обида и растерянность. И что делать мне теперь с этим знанием? Позвонить в СМИ и продать сенсацию? Грязно. Сообщить «органам»? Еще глупее, не арестуют же его. Разве что поставить в известность совет директоров и президента компании — они его в клетку посадят на цепь. Это уже совсем подлость несусветная. И как мне себя вести потом с Ясей?

Размышляя таким образом, я не заметил, как уснул. Разбудил меня тихий звонок открывающейся двери. Только один человек кроме меня знал код входного замка. Итак, Яся все же решилась нанести мне визит, и я был почти уверен, что пришла она не одна.

В коридор встречать гостей я не вышел и дождался, пока они показались на пороге гостиной. Яся приоткрыла дверь и заглянула в комнату.

— Вадим? Можно войти? — Ее лицо было напряжено и выражало тревогу. — Мы хотели с тобой поговорить.

— Мы? — я удивленно вскинул брови. — А кто, мы?

— Не паясничай, ты прекрасно знаешь, о ком я говорю.

— Ах, вот оно что, так ты с Геной пришла? Ничего, что я так, по-свойски, может, все-таки лучше Гадамер? Или Хайдегер — Дракон Пятнадцати Королевств? Не длинно ли?

— Как вам будет угодно, — в комнату вслед за Ясей вошел ее спутник, — меня как только не называли. Ваше самочувствие?

— Спасибо, превосходно, а вы не сильно переволновались? — истерика искала выхода наружу.

— Нет, у меня было время подготовиться к встрече с вами.

— Да что же вы стоите, присаживайтесь, — я с трудом растянул губы в радушной улыбке.

— Я хочу все тебе объяснить, — Яся вмешалась в нашу вежливую перепалку.

— Ты знала… кто он? — Главное удержать инициативу в своих руках.

— Не сразу… тогда, помнишь, ты не застал меня в кафе? Я давно просила Геннадия показать мне дракона. Он много рассказывал о нем и дал понять, что может устроить пропуск в «зоопарк». В тот день мы отправились туда… и познакомились во второй раз.

— Кстати, о пропуске, — я предпочитал игнорировать дракона и обращаться к Ясе, — как его выпустили из зверинца?

Они обменялись короткими взглядами, и Геннадий проговорил:

— Пожалуй, я сам расскажу все. Эта история началась десять лет назад, когда по заказу «Нового Кино» Украинцев вырастил меня «в пробирке». Впрочем, пробирка — не совсем точное определение, скорее, это был огромный чан с биогелем. Целый год, пока шли съемки «Ритуала», я наслаждался жизнью и игрой, ни о чем не задумываясь. Я был тем, чем меня создали, — обычным геноморфом с подавленной в зародыше волей. А потом внезапно все изменилось. Это произошло на вручении «Оскара» за лучшую роль. Когда прозвучало мое имя, на сцену за наградой поднялся Украинцев. Он принялся раскланиваться и благодарить, а я ощутил странное чувство, словно это было мне неприятно. Стоя рядом со своим создателем и отрепетированно улыбаясь, я испытал целую гамму новых эмоций: раздражение, зависть, обиду, чувство несправедливости, наконец. Я знал, что это такое, но раньше все было игрой — я хмурился, когда было нужно для роли, улыбался, когда приказывали, лил слезы по прихоти сценариста. И вдруг, словно прорвало плотину, все это хлынуло на меня… Через неделю я предпринял первую попытку выйти в ваш мир. Обмануть охранника оказалось несложно: никто просто не ожидал, что дракону захочется погулять, и я целую ночь бродил по городу, размышляя над своей дальнейшей жизнью. Роль игрушки, живой декорации меня больше не устраивала, но вернувшись под утро в «зоопарк», я продолжал вести себя так, будто все осталось по-прежнему. Только стал внимательнее прислушиваться к разговорам людей, наблюдать за ними, изучать. Почти каждую ночь я выбирался в большой мир, мне нужно было понять людей, научиться быть человеком. Этого требовал мой план.

— И что за план вы придумали? — я снова чувствовал себя зрителем на дурацком спектакле.

— Я же сказал — быть человеком. Обычным, простым человеком. Это должно было стать моей главной и лучшей ролью. И я осуществил свою мечту: никто так и не догадался о моем превращении. Только несколько ближайших помощников знают тайну дракона. И вы.

— Как же вам это удалось?

— Первое, что я понял, — вашим миром правят деньги. У меня не было ни гроша, ведь дрессированным зверушкам не платят гонорары. Добыча средств к существованию оказалась делом не слишком тяжелым. Я инкогнито, естественно, выполнил несколько сомнительных поручений для криминальных кругов города. Выйти на них было проще простого, как вы знаете, они и не особенно скрываются. Ну а потом, имея на руках приличные деньги и обзаведясь нужными знакомствами, я стал сотрудником «Нового Кино».

— «Нового Кино»?!! — Я думал, что уже ничему не удивлюсь. — А документы, бумаги, паспорт в конце концов?

— Вадим, — гость беззаботно повел плечами, — в Москве даже мелкий воришка за час может обзавестись всеми необходимыми документами, включая диплом о высшем образовании и пропуск в центральную библиотеку.

— И кем же вы устроились?

— А вы как думаете, где легче всего спрятать лист? — Я стал смотрителем «зоопарка». А вскоре старший смотритель «неожиданно» выиграл в лотерею кругленькую сумму и оставил службу. Его место я занял без особых сложностей и первым делом полностью обновил штат. Сейчас там работают только мои люди. Таким образом, я обеспечил свободу маневра…

Да, в находчивости ему было не отказать. Сделать самого себя своим же охранником!

— Вам бы в шахматы играть, — с горькой усмешкой констатировал я. — И что было потом?

— Потом? — гость театральным жестом откинул голову и, сложив руки в замок, обхватил ими колено. — Ну, как вы понимаете, я все еще оставался собственностью кинокомпании, и был вынужден плясать под музыку дирекции. Мною помыкали, как хотели, и для меня, как носителя разума, это было унизительно. Кроме того, впереди маячила малопривлекательная перспектива «Киномонстров», а становиться аттракционом не хотелось вовсе. Я должен был стать настоящим хозяином своей судьбы…

От внезапно возникшей догадки волосы у меня на голове зашевелились, а Геннадий тем временем продолжал:

— Два года ушло на реализацию моего конечного плана. Два года подкупов, интриг, манипулирования общественным мнением, формирования соответствующих настроений в коллективе, тонкой лести и откровенного шантажа… и «Новое Кино» превратилось в то, чем является сейчас. А я стал главой акционеров и председателем совета директоров.

Это было сокрушительно. Передо мной сидел фактический хозяин киностудии. Даже заявление о моем приеме на работу подписывал он. Понимая, что несмотря на всю невероятность истории он говорит правду, я все же выдавил, от волнения переходя на «ты»:

— Я тебе не верю.

Казалось, Геннадий этого ждал. В то же мгновение его лицо стало быстро изменяться: нос немного просел, исчезла красивая горбинка, расширились ноздри, на переносице слева выросла маленькая, но заметная бородавка, немного оттопырились уши, вокруг рта и на лбу появились глубокие морщины. Волосы поредели, в них засеребрилась седина. Через несколько секунд в кресле вальяжно развалился известный на весь мир, шестидесятилетний киномагнат Геннадий Викторович Морфанов.

— Это ни о чем не говорит, ты можешь стать кем угодно, даже мной, — я, словно упрямый ребенок, не желал верить в очевидное.

— Завтра после съемок вы сможете прийти в мой кабинет и пронаблюдать обратную метаморфозу.

— Непременно, — съязвил я. — Но если ты такой умный и всемогущий, почему не оставил кино? Сколотил бы состояние и удрал от греха подальше, ведь здесь тебя в любую минуту могут разоблачить.

— Ну, не так-то это и легко. Вы, люди, не дураки, и так просто на пропажу ценного «реквизита» не махнули бы рукой. И потом, я ведь люблю кино. Искусство вообще, но кино — особенно, тут старый профессор не ошибся. С некоторых пор я стал писать сценарии… для себя.

— Так этот фильм?..

— Конечно! Кто, как не я, знает о драконах все, и даже больше. Мне льстит слава, я честолюбив. Я ведь че-ло-век! — Последние слова он произнес с вызовом и по слогам.

— Ты не человек, — закричал я, взбесившись, — ты генетический винегрет! Салат из хромосом!!!

— А чем я отличаюсь от тебя? — вопрос был задан ровным и спокойным голосом.

Я поперхнулся собственным ответом и неожиданно для себя тихо спросил:

— Зачем тебе нужна Яся?

— Глупый вопрос, я люблю ее.

— Вранье, это невозможно!

Дракон долго молчал, глядя перед собой. Можно было подумать, что перед тем как ответить, он спрашивал себя в последний раз: любит ли? А потом ответил:

— Я долгое время не знал, что такое любовь. Все было понятно в людях, кроме этой маленькой тайны, столь важной для вас. Я читал научные книги и беллетристику, труды по медицине и философии, разговаривал с влюбленными, играл любовь в конце концов, но суть ускользала от меня, прячась среди сухих и невнятных определений… А потом я встретил ее, Ясю. Случайно, как и ты, зайдя в «Корчму». И понял, почему вы так и не смогли описать любовь. Она неповторима. И у каждого — своя.

— Нет, у тебя — чужая. Ты украл мою любовь!

— Украл? Тебя самого ведь не волновал вопрос, был ли у Яси кто-нибудь. Ты просто пошел в атаку.

Это была правда, но легче от нее не стало. Я почувствовал, что должен сказать хоть что-то:

— Я не отдам ее тебе.

— Она уже моя, — он говорил ровно и спокойно, без намека на злорадство.

За все время нашего разговора Яся не проронила ни звука, лишь напряженно переводила взгляд с одного на другого. Но при этих словах встрепенулась:

— Я не ваша собственность, не смейте меня делить! Я живой человек, а не вещь. Я женщина, любящая женщина!

Мы переглянулись и неприлично уставились на нее. Яся потупилась, весь ее пыл разом испарился.

— Вадим, ты хороший, добрый, с тобой я весела и беззаботна, и за это я люблю тебя… — Тон, которым она это произнесла, не позволил мне обрадоваться раньше времени, а секунду спустя, последовало продолжение: — Люблю искренне и нежно, как очень близкого человека…

— … как брата, — закончил я за нее. Казалось, пока она не сказала этого сама, все еще можно поправить.

Яся подняла глаза, в уголках сверкнули слезы. С таким лицом герои мелодрам просят прощения за предательство. Я сам так умею. Актриса.

— А Гена… — она слегка повернулась в сторону спутника, словно пытаясь еще раз разглядеть — какой он.

Но Геннадий вдруг поднялся и, проявляя завидную тактичность, со словами «я лучше выйду» устремился к двери. Вслед за ним подскочила и Яся, будто боялась остаться со мной наедине.

— Мы действительно пойдем, — пробормотала она, — ты, Вадим не обижайся, мы ведь можем остаться…

Я отвернулся, и неоконченная фраза растаяла в наплывшем молчании.

* * *

Утро следующего дня я встретил на пороге студии, проведя всю ночь в парке наедине со своими мыслями. Планы страшной мести один за другим возникали в воспаленном сознании, убеждая в одном: сценариста из меня не получится.

Несмотря на вторую подряд бессонную ночь, усталости я не чувствовал. Напротив, все тело переполняла непривычная и какая-то болезненная энергия.

Сегодня моему герою предстояло убить дракона и вырвать из его лап принцессу Оллей, а мне из еще более страшного плена освободить мою Ясю. Во что бы то ни стало я должен был отстоять свою любовь в этой странной битве. Но как? Ответа не было.

Постепенно в павильоне собирались задействованные в сегодняшних съемках работники студии. Помещение, в котором предстояло проводить съемки, давно известно всем сотрудникам «Нового Кино» под названием «Пещера». Это был зал, стараниями декораторов превращенный в некое подобие огромного подземелья. Не просто собранный из хлорвинила муляж, как во вчерашнем эпизоде, а самая настоящая пещера. В ней были сняты десятки фильмов, и для каждого последующего лишь незначительно менялся интерьер. В помещении было спрятано множество кинокамер, и оператор, сидя за монитором, мог. переключаться с одной на другую, непрерывно контролируя ход съемок. Посреди «пещеры» располагался алтарь с лежащим на нем мечом.

Тамара, играющая роль принцессы, вышмыгнула из костюмерной, наряженная в изорванное грязное платье и, мимоходом поздоровавшись со мной, исчезла в комнате гримера. Проводив ее взглядом, я отправился облачаться в осточертевшие доспехи.

* * *

— О, славный рыцарь, как я ждала тебя! — Тамара, заламывая руки, бросилась навстречу. — Этот дракон так ужасен… он хотел, чтобы я…

Принцесса очень натурально зарыдала и повисла у меня на руках.

— Не бойся, прекрасная Оллей, я спасу тебя, и никакой дракон не в силах помешать мне!

— Ха-ха-ха!!! — сатанинский хохот, отражаясь от стен, навалился со всех сторон. — Глупый рыцарь. Как ты одолеешь меня, если даже меч Просперо безвозвратно утерян тобою?

— Мне поможет моя любовь! — Я увидел человеческую фигуру, медленными шагами приближающуюся ко мне. Тамара отпрянула к алтарю, а человек, не замечая ее, подошел ко мне почти вплотную.

— Любовь, — повторил он за мной. — А если принцесса любит меня?

Тамара удивленно вскинулась. Этих слов не было в сценарии, сейчас дракон говорил только для меня, продолжая вчерашний спор. В этот момент за стеной что-то громыхнуло, но я не обратил внимания на посторонний звук, полностью поглощенный происходящим в пещере.

— Ты затуманил ее разум. — Дурацкие декорации облекали мысли в чудовищные формы. — Я убью тебя, и чары падут!

— Убьешь? Даже если и так, уверен ли ты, что принцесса простит тебе это и забудет меня?

— Нет, — честно ответил я, — но рискнуть стоит. Я вызываю тебя на бой!

При этих словах, возвращающих нашу беседу в русло фильма, Тамара, словно проснувшись, метнулась к алтарю и, схватив меч, швырнула его мне. За бутафорскими скалами опять раздался взрыв — там творилось что-то неладное. Заученным движением поймав оружие, я направил его на противника.

— Сражайся, Гадамер! И умри.

Подошвами сапог я ощутил, как пол мелко содрогнулся, и огромная пластиковая «скала», сорвавшись с потолка, рухнула в пяти метрах от нас. Тамара взвизгнула и, не владея больше собой, кинулась к выходу из пещеры. Как только она выскользнула в маленькую скрытую дверь, за ее спиной грянула оземь еще одна глыба.

— Что ты задумал? — выкрикнул я.

— На студии пожар, — дракон прикоснулся к наушнику, — мне только что сообщили: Трюковский оставил сигарету на ящике пиротехника. Нужно выбираться отсюда.

— ВНИМАНИЕ! АВАРИЙНАЯ СИТУАЦИЯ! ПРОСЬБА ВСЕМ ПОКИНУТЬ ПОМЕЩЕНИЯ! АВАРИЙНАЯ СИТУАЦИЯ. ПОКИНЬТЕ ПОМЕЩЕНИЯ! — безразличный вокзальный голос не оставлял сомнений в серьезности происходящего.

— Ты все еще хочешь сражаться, рыцарь? — Полиморф стоял, опустив и чуть разведя руки, демонстрируя спокойствие.

— Нет, я просто убью тебя, — безумие овладело мной, и я уже не замечал творящегося вокруг, — убью, и никто не узнает правды. Несчастный случай, гибель под руинами.

— Убьешь? Как, позволь спросить? — ему пришлось перекрикивать нарастающий грохот.

В следующую секунду острие меча оказалось возле его горла.

— Что ты теперь скажешь? Что, если я проткну тебя этой железкой?

— Скорее всего, я умру, — дракон сглотнул, но по-прежнему не выглядел испуганным, — но сможешь ли ты это сделать?

Рука с клинком дрогнула, теряя решимость. А вокруг уже царил ад. Языки пламени прорывались из щелей, гоня перед собой клубы удушливого дыма. Рушились скалы, заставляя вздрагивать пол, высоко вверху стонали балки перекрытий. Мы оба могли погибнуть в любой момент. Нужно было принимать решение: либо убить Гадамера, либо… себя. Для этого достаточно просто остаться тут. В одном я был уверен точно: в мир, где Яся останется с драконом, я не вернусь.

Но вот из возникшей в еще недавно цельной стене трещины, в пещеру, кашляя и задыхаясь, ворвалась Яся. Она бежала через весь зал, что-то крича нам, но в чудовищном грохоте было не разобрать слов. Следом за ней в пролом вывалился Колобок. Он пытался догнать девушку, но коротенькие кривые ножки и большущий живот не позволяли бежать быстро. Дальнейшие события развивались с неслыханной скоростью.

Целый пласт горящего пластика отстал от потолка и рухнул прямо между нами, брызнув в стороны раскаленными клочьями. Что происходило за стеной огня — было не разглядеть, но среди треска и грохота до меня донесся отчаянный женский крик. В следующее мгновение огромный дракон расправил в воздухе широченные крылья и, полоща их в пламени, скрылся за обвалом. А еще спустя секунду в бушующую огненную стихию нырнул неведомо откуда взявшийся громадный рыжий зверь.

Я остался стоять один, сжимая в руках бесполезное оружие и с ужасом ожидая продолжения трагедии. Время резко сменило темп, и хотя прошло всего несколько секунд, они показались мне вечностью.

Наконец, из пламени, тяжело взмахивая дымящимися, прожженными в нескольких местах крыльями, поднялся дракон. В два взмаха Гадамер оказался на относительно свободном пятачке возле меня и, раскрыв лапы, выпустил из пригоршни Ясю. Рухнув рядом, он, корчась, начал превращаться в человека. Яся же, едва оказавшись на ногах, с криком «Папа!» бросилась обратно в огонь. Я успел перехватить ее и крепко прижал к себе. Несмотря на творящееся вокруг светопреставление, внутри шевельнулась неуместная обида: Трюковский ее отец, а Яся скрыла это! Теперь стал понятен отказ, когда я предложил устроить ее в фильм каким-нибудь десятым помощником. А я думал, все дело в гордости.

Девушка, рыдая, билась в моих руках, и удерживать ее становилось все труднее. Не знаю, чем бы завершилась наша борьба, но тут из раскаленного пекла, таща за собой Трюковского, возник оборотень. Шкура зверя горела, но лишь отойдя от пламени на достаточное расстояние он выпустил свою ношу, и перевернулся несколько раз сбивая огонь.

Колобок поднялся на колени и обнял Бима за шею. Плача, он кричал, что никому больше его не отдаст, что не позволит жить в зверинце и заберет с собой. Бим поджимал опаленные лапы и ласково лизал залитое слезами лицо режиссера. Яся склонилась над Гадамером — ему досталось больше всех — и тоже плакала. А я опять был один и, чувствуя себя чужим и лишним, рассеянно оглядывался по сторонам.

Именно я заметил новую опасность.

Длинная стальная балка, с хрустом отделившись от основной конструкции, неторопливо, словно в замедленной съемке рушилась прямо на нас. Распластавшись в отчаянном прыжке, я толкнул Ясю и выкатился следом за ней из зоны поражения. За моей спиной Бим тоже отскочил в сторону, унося с собой Колобка. Дракону не повезло.

Оглянувшись, я увидел, как балка рухнула, задев краем неподвижное тело. Человек буквально переломился пополам и остался лежать в нелепо вывернутой позе. Яся страшно закричала и рванулась к нему. Трюковский схватил ее за руку:

— Все кончено, Ясенька. Он погиб.

— Нет, он не мог! Он жив! — девушка обессиленно всхлипнула и с мольбой посмотрела на меня. Чего она хотела, было ясно без слов.

Я медленно приблизился к распростертому на полу телу. Дракон не шевелился, но глаза его были открыты и смотрели прямо на меня, губы что-то шептали. На руках Гадамера то исчезали, то вновь появлялись когти, а лицо покрывалось чешуйками — он терял контроль над формой. Чудовищная рана на животе не оставляла сомнений — минуты дракона сочтены. К тому же, судя по всему, был размозжен позвоночник.

Пятясь назад, я не мог оторвать взгляд от умирающего соперника, и только отойдя на достаточное расстояние, обернулся к спутникам.

— Он мертв, — наверное, я хороший актер: Яся поверила сразу, безвольно поникла на руках у отца.

— Нужно выбираться, может обвалиться вся крыша, — вдруг произнес безмозглый и примитивный, по мнению создателей, Бим. И мы послушно побрели вслед за ним.

Приближаясь к одному из множества появившихся в стене проломов, я прятал глаза. Всю оставшуюся жизнь мне придется прожить с умирающим драконом за спиной. Я, конечно, смогу утешить Ясю и снова сделать ее своей, но ценой этой победы будет предательство… и смерть дракона, спасшего ее для меня. От ненависти к самому себе захотелось выть, и, не сказав спутникам ни слова, я бросился назад.

…Дракон лежал в огромной луже крови, алой и липкой, как обычная, человеческая. Глаза его были уже закрыты, но, приложив ухо к изорванной груди, я услышал слабый стук сердца. Аккуратно, стараясь не повредить ему еще больше, я поднял врага на руки и медленным осторожным шагом вернулся к друзьям.

И мы пошли…

Трюковский, обретший, наконец, друга преданного и готового ради него на смерть.

Оборотень Бим, доказавший свое право на дружбу и любовь человека.

Яся, верящая в любовь между человеком и драконом.

И я, неудавшийся рыцарь, впервые по-настоящему почувствовавший себя Человеком.

С ЧЕЛОВЕКОМ на руках.

Лора АНДРОНОВА

ВОДА ОКАЯННАЯ

Извержение началось в тот момент, когда Кельман-плотник покрасил последнюю доску нового забора. Забор получился хороший — высокий, ладный, теплого яично-желтого цвета. Аккуратно завернув кисть в промасленную тряпицу, Кельман направился к дому, но остановился на полпути, в который раз зачарованный яростным пробуждением вулкана.

Сперва над срезанной макушкой самой высокой в округе горы появился клубящийся белый столб. Сила ветра клонила его к западу, заставляя стелиться почти параллельно земле. Затем клубы дыма потемнели, стали грязно-серыми. В воздухе запахло пеплом — тяжелым дыханием Дор-Сура.

— Запоздал он в этом году, — сказала подошедшая Арина.

На ее худых плечах лежало коромысло, пустые ведра раскачивались и тихонько бренчали. Кельман рассеяно улыбнулся жене.

— Сказывают, что возле источника какой-то сумасшедший поселился, — поделилась она. Ее густые черные брови, так выделявшиеся на скуластом невыразительном лице, сошлись на переносице. — Милостыню просит.

— Подай, коли просит. Благое дело.

— Может, и подам. Ежели выглядит жалостливо.

Обувшись в стоявшие возле ступенек башмаки, она решительно направилась прочь. Оставшийся один Кельман снова погрузился в наблюдения за вулканом.

Дор-Сур истекал огнем. Жаркий поток устремился вниз по склону горы, сжигая все на своем пути. Только здесь, на Да-Шил — «невредимом в пламени» — было безопасно. Лава ударится об его подножие и потечет по проторенному пути, огибая величественный утес с востока.

Кельман вздохнул. Когда вулкан успокоится и жидкий огонь окаменеет, для жителей поселка начнется тяжелое время. Все, от мала до велика, пойдут к Дор-Суру собирать выброшенные им обломки горных пород. Потом находки переберут, отделяя годные на продажу искриты от бесполезных шлаков. Еще несколько месяцев спустя приедут купцы, предлагая свой товар взамен на темные сияющие самоцветы.

— Вы только посмотрите на него! Стоит и пялится! Извержения он никогда не видел! — Вернувшаяся от источника Арина пребывала, судя по всему, не в самом хорошем расположении духа.

— Душенька, не гуди.

— Я тебе покажу «не гуди»! — она брякнула ведра на землю и ухватила Кельмана за окладистую седоватую бороду. — Ишь! Разотдыхался тут, пока жена в поте лица трудится.

— Тоже мне труд — сто шагов пройти, с соседушками калякая.

— А вот и труд! — Костлявые ладошки Арины забарабанили по широкой груди мужа. — Там хрыч расселся.

— Нищий?

— Да какой он нищий! Сапожки кожаные, курточка справная. При оружии!

Кельман запустил пятерню в спутанные русые волосы.

— И чего он хочет?

— Денег хочет! И никого из мужиков рядом — урезонить…

— За что денег-то?

— За воду! Целый грошик за два ведра воды! На него Мила с кулаками, а он меч как достал из ножен — и махать.

— С мечом? На вас? — Кельман не верил своим ушам. — Воду хочет продавать нашу? Нам же?!

Он задохнулся от возмущения. Единственный источник на Да-Шил был делом рук искусного мага, немало запросившего за свои услуги. Сказывают, что первые поселенцы долго не могли найти мастера, который бы взялся пробить скважину в двухмильной гранитной толще.

— Вот я бы на вашем месте, — веско начала Арина, но ее прервал стук калитки.

Во двор, шумя и переругиваясь, вошла целая группа мужчин. Крепкие мозолистые руки привычно сжимали лопаты и кирки, глаза горели угрюмым бешенством.

— Келыч, ты с нами? — крикнул раскрасневшийся Перш. Он был единственным кузнецом и самым состоятельным человеком на Да-Шил. — Торгаша уму-разуму учить?

— А то! — Перш потряс в воздухе тесаком. — Так научим, что забудет, с какой стороны у бутылки горлышко.

Кельман расправил плечи, кинул быстрый взгляд на Арину и, подхватив оставшуюся от постройки забора доску, пошел за всеми.

— Во тип, — бормотал себе под нос Перш, — во хам. На мою Милу руку вздумал поднимать!

— Батогом бы его по хребту. Не для того деды магу в пояс кланялись и искритов целый мешок отсыпали, чтобы какой-то пришлый лапоть тут свои правила устанавливал, — сказал Амс.

— О! Именно, что пришлый лапоть!

— Может, утопим голубчика? Чтобы уж сразу?

— Вот еще. Воду поганить.

— А не отдать ли его Дор-Суру? — предложил Кельман.

— Точно! Туда ему, змию, и дорога!

— Только куртку сперва снимем. Говорят, справная у него куртка.

— И сапоги.

— И сапоги снимем. Нечего добру пропадать.

Возле источника было шумно. Ругались бабы, визжали ребятишки. Казалось, здесь собрались все жители Да-Шил. На приступочке, ведущей к вырубленной в скале раковине, сидел молодой длинноносый человек и задумчиво рассматривал толпу.

— Ну? — спросил он, встретившись глазами с Першем.

— Что — ну? Я не понял! Мотай отсюда, пока мы добрые.

— Зачем мотать-то? Мне тут нравится. Природные явления красивые проистекают. Где такое еще увидишь? Да вы не волнуйтесь, я тут ненадолго. Брата хочу дождаться только.

— А черта лысого ты тогда доступ к воде перегородил? Сними комнатку, у Амса, вон, скажем. И жди да любуйся хоть цельную декаду.

— Так вы за водой пришли? — удивился длинноносый.

Перш оскалился.

— Ты, мужик, не юродствуй. Убери задницу со ступенек.

Незнакомец пожал плечами и поднялся.

— То-то же! — торжествующе сказал Амс. — Это тебе не с девками воевать. Сразу понял диспозицию.

Увидев, что проход свободен, к источнику устремилась гурьба женщин с коромыслами. Первой бежала Мила. Лицо ее сияло лукавым торжеством. Откинув на спину толстую темную косу, она забросила ведро в воду. Но вместо ожидаемого всплеска раздался сухой стук, и ведро покатилось, как по льду.

— Она твердая, — произнесла Мила, беспомощно глядя на мужа.

На мгновение сельчане замерли, а потом к каменной чаше потянулись десятки рук — каждый лично хотел убедиться в справедливости слов девушки. Поверхность источника — такая живая и бурлящая на вид — на ощупь была гладкой и жесткой.

— Как мрамор, — сказала Арина.

Кельман недоверчиво ощупывал свою ладонь.

— Это колдовство.

Толпа шевельнулась. Все смотрели на стоящего в сторонке чужака. Тот с легким смущением пожал плечами.

— Да. Колдовство.

— Ты что нам тут учинил, а? Заморыш низинный? — Перш дунул на лезвие тесака. — Ну-ка назад все возверни!

— Зачем это?

— А пить мы что будем?! Лаву?!

— Почему же лаву, — длинноносый подошел к раковине, нагнулся над ней и зачерпнул пригоршню воды. Чистые капельки просачивались между его пальцами и падали на землю. — Пожалуй, я смогу вам помочь. За плату.

Черная борода Перша топорщилась, грудь вздымалась.

— За плату, стало быть? — спросил он.

Чужак кивнул.

— Ну так вот тебе наша плата! — взревел Перш и замахнулся на него тесаком. Но оружие отскочило от груди незнакомца, не причинив ему никакого вреда. На кожаной куртке не осталось даже тонкого пореза, даже царапины. Словно не замечая этого, кузнец продолжал наносить удары. — Подсобите, подсобите, мужики!

Недоуменно переглядываясь, сельчане бросились на помощь. Кто-то размахивал лопатой, кто-то — самодельным копьем. Кельман несколько раз ткнул чужака в живот доской от забора. Некоторое время царила сумятица. Потом шум разом стих. Целый и невредимый, длинноносый снова сидел на ступеньке.

— И очень глупо, — сказал он. — Думаете, после моей смерти вода расколдуется сама? Напрасно, напрасно.

— Комок навозный, — с бессильной ненавистью прошептал Перш.

Незнакомец улыбнулся и, подобрав с земли пористый камешек, кинул его в кузнеца. Тот схватился за ногу и упал, как подрубленный.

— Перелом бедра. Помогите ему, — приказал длинноносый. — И запомните, мое имя — Сирил. А обращение «достойный господин» приводит меня в хорошее расположение духа. Есть ли какие вопросы?

— Мы можем купить воду, достойный господин? — спросила Мила, кланяясь. Ее голосок дрожал.

Сирил покровительственно потрепал ее по волосам.

— Умничка. Можете. Грошик за ведро.

По домам расходились в молчании. Кельман угрюмо тащил ведра и думал о том, что у него пересохло во рту. На полпути он не выдержал, остановился и выпил несколько пригоршней. Вода была прохладной и пьянящей, как вино.

На следующий день Кельман услышал шепот. Казалось, он доносился отовсюду — из углов, с потолка, с пола. Что-то неразличимое шептали кровать, шкаф и лавки. Вздыхал росший за окном клен.

— Нет, ты правда ничего не слышишь? — спрашивал он Арину.

Та качала головой, укладывая в узелок полоски вяленого мяса и хлеб.

— Опять вчера с Першем пил? Иди, проветрись, полегчает. Походил бы по соседям, вдруг кому что подправить надо?

— А ты-то куда собралась?

Арина зло сощурила глаза.

— Может, вы и собираетесь идти на поводу у этого сучка, но я — нет. Схожу на западный склон, посмотрю, не проклюнулась ли юлица. Ягода сочная, с ней никакой воды не надо.

— Жаль, ни у кого коровы нет, молоком бы обошлись.

— А кормить ее чем прикажешь? Туфом?

— То-то и оно…

Проводив жену, Кельман заглянул на постоялый двор. Его встретили с радостью. Всем не терпелось обсудить вчерашнее происшествие.

— Ясно, как день, что это демон. Самый настоящий демон. Оружием его не взять, только если каким-то особым, — говорила розовощекая Вика — дочь Амса.

— Как же, сказал бы тебе демон, как его зовут, — возразил Кельман.

Он устроился на полу в просторной кухне и принялся осматривать вечно ломающиеся табуретки.

Шепотки немного стихли, заглушаемые более громкими звуками.

— В имени вся их магическая сила и заключена.

Бака возмущенно взмахнула полотенцем.

— А он соврал, соврал он!

— Может, это просто какой-то безработный чародей?

— Решивший собирать по несколько грошей в день в нашей глуши? Да еще таким странным способом? Смешно!

— Допустим, есть какие-то причины, — сказал Кельман.

— Какие тут могут быть причины?! — оборвала его Бика. — Не тот маги народ, чтобы довольствоваться крохами.

— Ты что, много магов знаешь?

— Да тут и знать-то не надо — и так понятно, — ответила Бика. — Пап, ведь я права?

Амс стоял у плиты и укладывал в нее дрова.

— Нет, — сказал он. — Не права. Сирил — тень того человека, что пробил скважину для нашего источника.

Глаза девушки округлились. Бросив мокрое полотенце в раковину, она подошла к отцу.

— Но почему ты так думаешь? — спросила она шепотом.

— Потому, что наши предки обманули его. Обещали дать за работу пять дюжин самых ценных иск-ритов, но год тогда выдался неурожайный, и пришлось подмешать с десяток плохоньких камешков. — Амс вытер руки о передник и пожал плечами. — Он же не ювелир. Не разобрался.

— Считаешь, он теперь мстит? Вернулся с того света, чтобы покарать за обман?

— Другого объяснения у меня нет.

Кельман вышел на улицу и направился к дому Перша. Против обыкновения, ставни на его окнах были плотно закрыты. На наличниках появились хитрые знаки, начертанные мелом — сложные сплетения линий, напоминающие скрюченные цветы.

Перш лежал на кровати, до подбородка укутанный в пуховое одеяло и вещал:

— Дух Дор-Сура! Кто это еще может быть? Все мы жаловались на то, что извержение в этом году запоздало, что мы можем не успеть собрать урожай искритов до прибытия купцов. Ох, и не по нраву ему пришлись наши слова, — кузнец жалобно сморщился и потер забинтованное бедро.

— Болит? — спросил Кельман, устраиваясь рядом.

— Болит. Хорошо хоть жар спал, а то уже целую кадку воды вылакал. И все равно пить хочется. — Он провел рукой по груди и неожиданно добавил: — Мне бы сейчас листьев вурицы к перелому приложить. И из вешенной настойки примочки делать.

Сидевшая возле огня Мила подняла глаза от вышивания и удивленно посмотрела на мужа.

— С чего ты это взял? — спросила она.

Перш заморгал.

— Не знаю. От лекаря, наверное, слышал.

По улице с грохотом проехала телега, стоящая в шкафу посуда задребезжала и запрыгала.

— Я вот все думаю, — сказал Кельман. — Почему он берет всего лишь грошик за ведро? Ведь он мог назначить любую цену.

— Если цена была бы слишком велика — мы отправили бы отряд к Хохочущему водопаду. А так проще платить и надеяться на то, что одним прекрасным утром Сирила возле источника не окажется.

— Пожалуй. Путь неблизкий, и с Да-Шил спускаться неохота.

Они замолчали. Кузнец закрыл глаза и принялся что-то насвистывать, а Кельман подошел к Миле и стал наблюдать за ее работой. На тонком беленом полотне, натянутом на пяльцы, карандашом была нарисована пышная роза. Стебелек уже зеленел шелковыми нитками, и игла порхала над тканью, обозначая шипы.

— Не знал, что ты так умеешь.

— Как — так?

— Так красиво.

Мила погладила вышитые листья.

— И я не знала. А сегодня утром встала — и вот. Само получилось.

Кельман поежился. Глаза ее излучали нестерпимый, пугающий свет.

Утром Кельмана разбудили голоса.

— Зерно, зерно, зерно, — монотонно твердил кто-то писклявый.

— Скорее, скорее… — вторил ему другой, звонкий тенор.

— Опять блоха!

— Уйди, уйди… Догоняет!

— Дети! Вернитесь!

Шум стоял, как на ратушной площади Караста в базарный день. Кельман поспешно отдернул полог кровати и огляделся. В комнате никого не было.

— Еще зернышко, еще, кушать, кушать, — не унимался голосок.

— Хлебушек с молочком. Вкусный хлебушек с молочком.

— Ты куда? Ты куда? Вернись!

— Арина! — закричал Кельман. — Арина! Что происходит?!

Но жена не отзывалась, и он вспомнил, что сам проводил ее на западный склон. Накинув на плечи рубаху, он выскочил во двор. Первой ему попалась на глаза копавшаяся в корыте свинья по имени Хрюха.

— Помои, — урчала она, — свежие, теплые помои. Много, много помоев.

— Пшено, — послышалось от пробегавшей мимо курицы. — Там пшено.

— Размякшая булка…

Замерев на месте, Кельман смотрел на свинью, рыло которой было полностью погружено в исходившее паром месиво. Он мог поклясться, что других звуков, кроме пофыркивания и чавканья Хрюха не издавала.

— Вкусно. Очень вкусно.

Голос звучал как-то необычно, слишком ясно и отчетливо, слишком близко. Кельман провел рукой по лбу.

— Пресвятые мученики! Наверное, я читаю ее мысли! — осенило его.

Чтобы проверить свою догадку, он сбегал в дом, принес оттуда миску холодной гречневой каши и вывалил ее в корыто.

— Каша, — отчетливо услышал он.

Последующие два часа Кельман провел, слоняясь по двору. Он то присаживался возле куриного насеста, то возвращался к хлеву, то стоял возле забора, пытаясь уловить, о чем думают прохожие. Как и у Хрюхи, на уме у куриц была только еда. Их мысли были коротенькими и несвязными, беспорядочно перепрыгивающими с одного предмета на другой.

— Чудеса, — шептал Кельман. — Ну и ну. Надо всем рассказать. Хотя наверняка на смех поднимут.

Он отряхнул штаны от соломы и выскочил за калитку, едва не врезавшись в стоящего за ней Перша. Лицо у кузнеца было счастливым, но немного озадаченным.

— Посмотри! — сказал он. — Я сам себя вылечил! — произвел Кельман звук, похожий кудахтанье.

— Сегодня ночью проснулся, жажда мучит. Встать сам не могу, а Милочку будить жалко — и так за день со мной намаялась. Лежу, только зубами от бессилия скрежещу. И тут словно как воспоминание приходит, — кузнец неуверенно потер руки, — о том, как ладони над больным местом держать, и силу Ки излучать.

— И что?

— И исцелился. Ты знаешь, я же теперь столько болезней одолеть могу. И сыпь зеленую лечить, и чесотку. — Его голос чуть понизился: — А моя первая жена, Криста, от лихорадки умерла. Почему же я тогда всего этого не вспомнил? Не помог, не спас?

— Это вода, — сказал Кельман.

— Вода?

— Да. Зачарованная.

Перш озадаченно нахмурился.

— Я стал слышать мысли животных, — пояснил Кельман. — Утром. Будто чужие голоса в голове звучат. Сперва мешало очень, а теперь привык.

— О чем же думают животные?

— Да о жратве, по большей части. Куры еще о цыплятах беспокоятся. А вот у людей пока ничего разобрать не могу, только шум какой-то невнятный. — Он помялся. — Ты мне не веришь?

— Верю. Неладно что-то с нами. — Кузнец достал из нагрудного кармана бережно сложенный листок. — Гляди. Мила нарисовала.

Кельман обомлел. На небольшом куске бумаги плескалось море. Пенные гребешки бежали по его поверхности, падали на пологий песчаный берег, разбрасывая мириады капелек. Над водой, в темном чистом небе кружили две чайки.

— Солью пахнет, — сказал он, не отрывая взгляда от картины.

— И спокойствием, — кивнул Перш. — Завораживает.

— Да. Как в окно смотришь.

Казалось, что от рисунка веет холодным ветром, ароматами молодой зелени и пряным духом водорослей.

— Но что же нам теперь делать? — первым очнулся кузнец.

— Надо бы к источнику наведаться, — предложил Кельман. — С Сирилом побеседовать. Тем более что у меня дома вода закончилась.

Перш сжался.

— Ох, не нравится мне это все…

— Мы будем спокойны и вежливы. Он нас не тронет.

Сирил сидел на ступенях и рассматривал вершину Дор-Сура, расчерченную алыми лентами лавы. Чуть поодаль — на другой стороне площадки — толпились ребятишки, восторженно гомоня и толкая друг друга в бока.

— Вот я была в Караете на ярмарке, там у стражников такие же мечи были! — верещала румяная пухлая девчушка.

— Врешь ты все! У стражников не мечи, а луки!

— Луки — у тех, что на стенах стоят! А у остальных — мечи!

— Ну-ка, разойдитесь! — прикрикнул на детей Кельман. — Нечего тут под ногами путаться.

Те дружно захихикали и прыснули врассыпную. Сирил вздохнул и перевел взгляд на новоприбывших.

— Итак? — спросил он.

— Да за водой вот пришли, — сказал Кельман, робко протягивая ведра.

— Понравилась водица?

— Поразительно чудотворная, — подал голос Перш. Он старался держаться на почтительном расстоянии.

— Именно, любезный, именно.

— Вкус необычайный, — добавил Кельман, приятно улыбаясь.

Сирил пошевелил носом.

— Нет, в самом деле?

— Отменный!

— И способности прорезаются доселе неведомые.

— Вы меня несказанно радуете. Что ж, давайте ведра. Пять серебряных за одно.

Кельман решил, что он ослышался.

— Господин Сирил, вы, должно быть, ошиблись.

Вчера вы просили полгрошика.

— Я — просил?

Кузнец пихнул приятеля в бок локтем.

— Вы требовали, — поправился Кельман.

— Хотите сказать, что вчера цена была ниже?

— Да, достойный господин.

— Как неловко получилось. Но все дорожает…

Возле источника собирались другие жители поселка. Перш мельком заметил вытянувшееся лицо Амса, теребящую передник Бику, напряженную Милу.

— Пять серебряных — это очень много, — тихо сказала она.

— Мы не можем столько тратить на обыкновенную воду!

— И на необыкновенную тоже.

— Поймите, я вовсе не настаиваю на том, чтобы вы покупали у меня воду.

— А где же нам ее брать?!

Длинный нос Сирила снова пришел в движение.

— Мне кажется, что это уже ваши проблемы. Попробуйте пить что-нибудь другое, например, пиво или квас.

— Да сколько этого пива! Запасы к концу подходят, каравана купеческого ждем.

— Выходит, вы сами загнали себя в ловушку своей небережливостью и непредусмотрительностью.

— Сжальтесь же над нами, — со слезами в голосе выкрикнула Бика.

— Небрежность должна быть наказана, — сказал Сирил и повернулся ко всем спиной.

В полной тишине было отчетливо слышно, как звенит в каменной чаше источник.

— Спокойно, — заговорил Перш, косясь на затылок Сирила. — Нам надо все тщательно обсудить и решить, что делать дальше.

— Задавить бы как червя, — мечтательно сказал кто-то.

— Насилие — это не выход, — заметил Кельман, делая страшные глаза.

— Тем более что никакого вреда вы мне причинить не сможете, а вот я вам — сколько угодно, — не оборачиваясь, бросил Сирил.

Из толпы к ступеням протолкался Амс. Его испачканное мукой и сажей лицо горело негодованием.

— Надо отправить гонцов в Карает, чтобы наняли там мага помочь справиться с этим… — он поморщился, подбирая нужное слово, — с этим несговорчивым человеком.

— А мысль здравая.

— Только что мы будем пить, пока гонцы доберутся до города? Путь ведь не близкий, по горам все больше. Да и Кар-река сейчас бурная.

— Терпеть будем, — предложил Амс.

— Это ты будешь терпеть, чурбан безмозглый, — набросились на него женщины, — а детям как объяснить, что воды нет?

— И не выдержишь долго все равно, — сказал кузнец. — Если только…

— Если только ягод набрать, — закончил за него Кельман. — Юлицы. Моя Арина как раз пошла западный склон разведать.

Сельчане оживились.

— Толковая баба!

— Молодец, додумалась!

Покатые плечи Сирила содрогнулись. Он отошел еще на несколько шагов и прилег на землю, заложив руки за голову.

— Кого назначим в гонцы? — спросил Перш. — Думаю, мне точно стоит пойти, у меня кредит есть в Карастском торговом доме, ценные бумаги. Да и знакомые влиятельные имеются.

— Предводителем будешь!

— Нурана возьми! Он у нас самый крепкий.

— Панру!

— Меня, меня! — заголосила Бика. — Хочу в город!

— Цыц, девка! — шикнул Амс. — Тут дело серьезное.

— Целой толпой идти не стоит, — сказал Перш. — Человека два-три будет достаточно. Как считаешь, Келыч?

Кузнец дернул его за рукав, но Кельман лишь отмахнулся. Привстав на цыпочки, он высматривал что-то вдалеке.

— Это она. Жена возвращается.

По направлению к деревне двигалась крошечная фигурка. Лишь несколько минут спустя стали видны черные косы, переброшенные на грудь и яркий синий фартук с крупным пестрым узором.

— Ну у тебя и зрение, — присвистнул Амс. — С такого расстояния разглядел.

— Да я услышал скорее, — пробормотал Кельман.

В руках у Арины были две огромные, тяжелые даже на вид корзины, доверху наполненные чем-то розовым. Сельчане скопом бросились к ней на помощь.

— Юлица, — обрадовалась Мила.

— Мы спасены!

— Ура!

— Я и не надеялась…

— Сегодня же вечером отряд выступит к Карасту, — заявил Перш.

— Погодите. — Арина перевела дух. Кельман с тревогой заметил, что лицо ее было бледным и расстроенным.

— И с раннего утра — собирать ягоды!

— Детей отправим!

— И детей тоже можно…

— Амс, пирогов нам в дорогу напеки, да побольше. В городе все так дорого, надо запастись едой.

— Да послушайте же вы меня! — выкрикнула Арина, громко хлопнув в ладоши.

Все замолчали и повернулись к ней.

— Сперва я спустилась к полянке и убедилась, что юлица уже начала проклевываться. Пока ее не очень много, но скоро будет предостаточно. Хватит и на питье, и на варенья, и на сушенья. — Слова были встречены радостным гулом. — Я набрала две полные корзины и туеса и собралась идти домой, но что-то остановило меня. Я спрятала ягоду в укромном местечке, а сама пошла вниз, к обрыву.

— И что ты там увидела? — не выдержала Бика.

Арина закусила губу.

— Не знаю, в чем там дело — валун какой прикатился или трещина случилась, но лава на этот раз пошла двумя путями — и с восточной стороны и с западной. Мы в ловушке.

По площадке пронесся вздох. Кельман всем своим существом почувствовал, как черная безысходность придавила окружающих его людей. Кто-то тихонько всхлипнул, кто-то ругнулся.

— Деточки мои, — послышался женский плач. — Погибнете.

— А я знаю, чьи это шутки!

— Да все мы знаем, а толку?

Перш постучал кулаком о ведро, призывая всех к вниманию.

— Попрошу не впадать в панику. Юлица у нас есть, так что от жажды никто не умрет. Наберем с запасом, хранить в погребе будем, не беда.

— А как сойдет она, завянет?

— Не вечно же лава будет стоять! Остынет, окаменеет — пойдем в Карает, — голос у кузнеца был спокойный и уверенный.

Лежавший на земле Сирил приподнялся на локте и поаплодировал ему.

— Браво, браво. Весьма недурственно. Особенно для такой дремучей деревенщины.

— Смеется…

— Пусть смеется. Ни гроша ему платить не будем.

— Не будем! Точно! — загудела толпа.

— Пусть подавится! Найдем управу!

— Не нужна нам вода!

— Выстоим!

— Выкрепимся!

— Чай не городские неженки!

— Ох, как вы будете пахнуть через месяцок, — Сирил зажмурился. — Убийственно.

— Будем пахнуть. А ты нас будешь нюхать, — отрезал Перш.

По домам разошлись нескоро. Обсуждали, кто пойдет на склон и как делить добытую ягоду. Толпа стала редеть только после заката, когда Сирил демонстративно накрылся курткой и захрапел.

— Пойдем отсюда, — шепотом сказала Мила. — А то, кто знает, вдруг он шеи сворачивает тем, кто ему спать мешает?

Проверять никому не захотелось.

Вечером Кельман бродил по двору, прислушиваясь к нехитрым мыслям домашней живности. Но еще недавно так восхищавшая его способность, стала казаться глупой и ненужной.

— Тоже мне, царь зверей, повелитель кур и бог свиней, — говорил он себе под нос. — Вот людские бы думы читать!

Он ужинал наскоро сваренной Ариной картошкой с подсолнечным маслом и думал: «А вот если еще воды выпить? Что тогда? Вдруг талант мой еще больше разовьется? Очень даже запросто! Я бы смог узнать, что на уме у этого поганца Сирила! Ведь надо проверить?»

Этот вопрос не давал Кельману покоя всю ночь. Он ерзал на кровати, ворочался, пытался считать до ста. Ничего не помогало. Страстное желание выпить хотя бы кружку чудесной воды становилось все сильнее. Оно жгло, давило, оно мучительно зудело, как затягивающаяся рана. Под утро терпеть стало невозможно.

Осторожно, стараясь не разбудить жену, Кельман встал и оделся. На цыпочках прошел по комнате к буфету и запустил руку в тайник, где лежали бережно хранимые монеты. Через несколько минут он выскользнул из дома и, таясь в предрассветной мгле, устремился к источнику.

Сирил уже не спал. Позвякивая ножнами, он разгуливал по площадке и отчаянно жестикулировал, словно доказывая что-то невидимому собеседнику.

— Два ведра, — сказал Кельман, протягивая горстку серебра.

— Одно, — ответил Сирил. Казалось, он нимало не был удивлен ночному визитеру. — За десять — одно.

— Только одно?

— Не хочешь — не бери.

Кельман хотел повернуться и уйти, но ноги его не слушались.

— Беру, — сказал он. — Наливай.

Вода застучала по жестяному дну. Едва дождавшись, пока ведро наполнится, Кельман выхватил его из рук Сирила и стал жадно пить. Потом, дико оглядевшись по сторонам, он пробормотал невнятные благодарности и побежал к дому. Несколько раз, завидев на дороге смутные тени, он прятался в зарослях колючек.

— И кто это тут ходит? — спрашивал он сам себя, снова и снова отхлебывая из ведра.

Стена сарая была плотной, без малейших зазоров и щелей, тщательно сработанная из хороших досок. Лишь в некоторых местах гладкая поверхность дерева ершилась коротенькими заусенцами. Прижавшись ухом к стене, Кельман вслушивался в мысли находящейся внутри Бики.

«Проклятое сено, вечно к юбке пристает. Раз, два, три, четыре. Где же еще?» — думала она. — «Пять. Повезло-таки этой Миле малахольной. Такого муженька урвала. Богатыря! А, вот шестое. Все равно мало, папа будет злиться. Чем я хуже ее? Лицом пригожа, да у грудь у меня повыше будет».

В курятнике что-то гулко бухнуло и запрыгало по полу, словно от пинка ногой. Возмущенно закудахтали наседки.

«А как я теперь пою! Соловушка! Жаль, раньше так не могла — небось, не засиделась бы в девках…»

Кельман покраснел и, косясь по сторонам, отошел от сарая. Ему было неловко, но эту неловкость быстро вытеснило желание снова испытать свой дар. Уже не первый час он ходил от дома к дому, напряженно впитывая в себя мысли и чувства других людей. Сперва он стыдился, пытался урезонить себя, убедить, что поступает подло и низко по отношению к своим соседям, но все было напрасно. Жгучая жажда узнать еще чуть-чуть, еще самую малость, толкала его к следующему забору, к следующей двери, калитке. Ему открылось многое: и то, что у горластой Бики прорезался нежный, изумительной красоты голос, и то, что старый чревоугодник Труки уже третий день пишет какие-то непонятные, пугающие стихи, и то, что маленькая дочка Крубсов может с закрытыми глазами определить цвет положенного перед ней предмета. Почти у каждого жителя поселка появился какой-то талант — явный и полезный, вроде прихлопывания мух одним усилием воли, либо странный, как рисование в воздухе пальцем светящихся линий.

Кое-кто видимых способностей не проявлял. Арина лишь скептически пожимала плечами, слушая рассказы о творящихся в поселке чудесах.

— Обалдели вы все от этой воды, — говорила она своим подругам. — Все невидаль какая-то мерещится.

— Да ты пойди, посмотри сама!

— Некогда мне по селу шастать! Дел — невпроворот. И вы бы лучше огороды перекопали, чем о всякой ерунде сплетничать.

— Да на кой ляд нам врать?! Сама можешь убедиться!

— Это все безделье, — упорствовала Арина. — Леность. Праздность. От нее всегда в голову ахинея лезет. Вы руками-то побольше работайте, ногам отдыха не давайте. И времени не будет фантазиям предаваться.

— Пойдем хоть в гости сходим, — предложил вернувшийся под вечер домой Кельман.

— Не пойду, — ответила она. — Завтра вставать рано, да и вообще. Устала я от ваших баек.

— Да какие байки!

— Не пойду. Иди один, ежели так приспичило.

В избе Перша было многолюдно и душно. Все говорили — увлеченно, хором, перебивая друг друга.

— Глянь, как я могу, — хвастался Амс, рисуя в воздухе тонкие переливающиеся полосы.

— Э! Зато я вещи двигать на расстоянии умею!

— Вещи? Ты хотел сказать — мелочевку всякую, вроде катушек ниток?

— Так это пока. Научусь и котлами со смолой ворочать!

— Ну и какой с того толк?

— А с твоих закорюк витающих какой толк? — возмутился Крубс.

— Как какой? Это же эскуство, самое что ни на есть натуральное!

— Дак растает вся твоя красота через пять минут.

— И пусть! Новое наведу! Лучше прежнего!

— Натуральное — это как у моего зятька. Он еду всякую сквозь стены видит. Очень полезное эскуство.

— Во здорово! А выпивку видит?

— Не видит. Но очень хочет.

Самого кузнеца окружало плотное кольцо любопытствующих. На глазах у всех он залечивал ушибы выпавшего из окна мальчонки. Бледнели и затягивались ссадины на чумазых кулачках, исчезали порезы.

— Чудо, — шептали зрители.

— Теперь — точно не пропадем!

— А то! Перш завсегда поможет!

— Такой у нас теперь лекарь свой — получше иных университетских профессоров будет!

По лицу кузнеца пробежала горделивая улыбка. Кельман подмигнул ему и отошел к камину, к склонившейся над блокнотом Миле.

— Что у тебя? — спросил он, присаживаясь на подлокотник ее кресла.

— Да так, — она смутилась и прикрыла рисунок ладонью. — Ничего особенного.

«Засмеет», — услышал Кельман.

— Я видел твое море. Оно прекрасно.

Щеки Милы покрылись бордовыми пятнами.

— Спасибо, — пробормотала она.

«Я же просила его никому не показывать! Зачем он это сделал?!».

— Прятать ото всех такое диво — преступление. Мы же друзья, Мила.

— Ладно, — ответила она после минутного молчания. — Смотри.

На картине был изображен туман. Клубящиеся космы казались объемными, липкими, они притягивали взгляд и одновременно вызывали ощущение того, что нечто ужасное, смертельно опасное, сокрыто в серой бесформенной мгле. У Кельмана по спине побежали мурашки.

— Кто там? — почему-то шепотом спросил он.

— Не знаю, — тоже шепотом ответила Мила и отвернулась.

Некоторое время Кельман рассматривал ее нервно дрожащие плечи, потом поднялся, подошел к столу и налил себе самогона. Вчерашнее желание выпить воды вернулось с новой силой.

— У меня нет денег, — напомнил он сам себе. — Платить больше нечем.

«Все продать! Дом, мебель, утварь, только чтобы узнать, что со мной станет. Хоть глоточек. Хоть каплю. Я же должен научиться. Стать сильнее. Я уверен, что способен на большее».

— Крутит? — спросил чей-то сочувственный голос.

Кельман поднял голову и увидел стоящего рядом Перша. Криво улыбаясь, кузнец вынул из его руки осколки стакана.

— Прости, я не хотел… Сам не знаю, как оно получилось.

— Я понимаю.

— Надо надраться.

— Точно.

— Чтобы поскорее вырубиться.

— Избавиться от соблазна.

— Да.

Они обменялись понимающими взглядами.

— Берем бутыль — и на чердак.

— И никакой закуски.

— Правильно. Так оно надежнее.

Поднимаясь по лестнице, Кельман заметил, что гостей сильно поубавилось. И уютное кресло возле камина стояло пустым.

Кельман проснулся от крика. На улице едва-едва рассвело, слабые солнечные лучики робко пробирались сквозь крошечное чердачное окошко.

— Господи! Господи! Господи! — повторял дикий, совершенно нечеловеческий голос.

Послышался равномерный стук. Отшвырнув пропахшие пылью одеяла, Кельман рывком поднялся и бросился к двери.

Происходящее внизу выходило за пределы его понимания. Перш стоял на коленях и ритмично, безостановочно бился головой о стенку.

— Мила! Мила! Мила! Моя Мила! — Заслышав шаги, он повернул к лестнице слепое от слез лицо и сказал: — Она повесилась. Она повесилась в нашей спальне.

Он протянул Кельману слегка влажный листок бумаги. Тот самый рисунок. Туман. В левом верхнем углу четко была выведена одна-единственная строчка: «Столько я заплатить не могу».

— Она ходила к источнику.

— Я тоже туда пойду! — закричал кузнец. — Я отдам ему все, пусть только даст мне еще воды.

— Перш…

— Я стану искуснее и смогу вылечить Милу!

— Перш. Мила умерла. Ты не сможешь ее вылечить.

— У меня получится.

— Она умерла, понимаешь?

Тяжело опираясь о стену, кузнец поднялся и ог-лушенно глянул на него.

— Откуда ты знаешь, что я не сумею?

— Я не слышу ее мыслей. Совсем. Ничего. Ей никто уже не сможет помочь. Ее больше нет.

Перш обхватил голову руками и осел на пол. Он не плакал. Он сидел и смотрел на занавешенный тканью дверной проем, ведущий в спальню.

Возле источника стояла очередь. Длинная живая колонна, состоящая из подавленных, отчаявшихся людей.

— Ну, что тут у нас, — говорил Сирил, рассматривая очередное подношение. — Отрез лульского шелка?

— Да, достойный господин. Лучший в мире шелк, да и расцветочка какая — загляденье, — Амс искательно потирал пухлые ручки.

— Ладно, полведра, пожалуй.

— Ах, спасибо, спасибо.

— Посмотрите на эту вазу, господин, настоящее чудо!

— Неплохая ваза, очень неплохая. Даже странно видеть ее в такой глуши.

По мере того как Кельман продвигался вперед, гора даров возле ног Сирила росла. Чего там только не было — золотые и серебряные монеты, искриты всех размеров и цветов, какие-то древние книги и рукописи.

— Показывай.

— У меня ничего нет, — сказал Кельман, тщетно пытаясь уловить мысли Сирила.

— Зачем тогда пришел?

— За водой.

— Ты должен мне чем-то заплатить.

Кельман напряженно всматривался в узор прожилок на каменной раковине. Близость источника сводила с ума.

— Я готов.

Сморщив длинный нос, Сирил изучал просителя.

— Хорошо. Вижу, твой талант — не в мастерской ловле мух и не в шевелении ушами.

— Я читаю мысли.

— Знаю.

— Смогу ли я со временем слышать духов?

Сирил приподнял бровь.

— Возможно. Я не провидец.

— Что ты хочешь получить?

— Твою жену, — быстро ответил Сирил. — Отдай мне свою жену.

— Арина не продается! Она живой человек!

— Мне она не нужна живой.

— Что?.. — Кельман попятился.

— Убей ее. Здесь. И я тебе дам сколько угодно воды. — Глаза у Сирила были стеклянные, не выражающие ничего, кроме легкого нетерпения.

— Ты ненормальный!

— А ты сам? А все остальные?

— Ты ненормальный, — снова сказал Кельман и побрел прочь.

Дома было тихо и спокойно. Пахло свежеиспеченной ковригой, на столе дымилась тарелка с жареной картошкой.

— А, вернулся? — Арина вышла из кухни, вытирая руки о передник. — Садись, наворачивай.

— Да я…

— Ешь, ешь. После возлияний надо обязательно горяченького покушать. Супца бы хорошо, да сам понимаешь — какие теперь супцы, когда за воду по пять серебряных просят.

Кельман отвел глаза и принялся орудовать ложкой. Пить хотелось невыносимо.

«Зачем я сюда пришел? — думал он. — Надо бежать скорее, как можно дальше. Или не бежать, а прыгнуть в лаву — и дело с концом. И никаких искусов, никаких желаний непотребных…»

— Хлеб бери, — сказала Арина. — И ягоды.

«Что с ним? Он сам не свой».

— Тут вот какое дело, — начал Кельман, старательно подбирая кусочком горбушки янтарно блестящее масло. — Надо пойти к источнику и поговорить с Сирилом. Серьезно поговорить. Объяснить, что мы можем хорошо его вознаградить, но только после того, как соберем Дор-Суровы камни. Он ведь неглупый человек, должен понять.

— А если он вообще не человек?

— Пусть объяснит, в чем наша вина, за что мы наказаны.

— Может, это и не наказание вовсе?

— Ты идешь со мной?

«Откажись, — молил Кельман. — Откажись, я не потяну тебя силой. Скажи, что у тебя много дел и некогда по поселку шляться».

Арина взяла у него опустевшую тарелку и недовольно пробурчала:

— И не вымыть теперь. Опять придется песком оттирать. — Она зябко повела плечами. — Конечно, иду. Должен же там быть хоть кто-то, не одурманенный этой дрянной жижей.

В пути они молчали. Арина размышляла о том, как можно вытурить из поселка обнаглевшего иноземца, а Кельман украдкой поглядывал на ее потрескавшиеся губы, на тонкую шею, на шрамик на щеке.

«Я никогда этого не сделаю. Никогда. — Он нащупал припрятанный за пазухой нож и крепко сжал рукоять. — Я убью Сирила. Пусть это невозможно, все равно убью. Уничтожу, как слизняка, как мокрицу».

— Итак, вы пришли.

Площадка возле источника была совершенно безлюдна, если не считать одинокой фигуры возлежащей на ступенях.

Кельман втянул ноздрями воздух, и голова его закружилась. Здесь было влажно. Казалось, крошечные, невидимые капельки воды рассеяны повсюду, и стоит лишь сложить ладони ковшиком, немного подождать — и волшебная жидкость дождем прольется в руки.

— Господи, помоги мне, помоги мне, Господи.

Сухой, непослушный язык с трудом ворочался во рту, каждое движение причиняло страдания. Только глоток, только самый маленький глоточек. Силуэт стоящей рядом жены расплылся, распался на отдельные фрагменты. В нем больше не было ничего человеческого — просто набор линий, изгибов, выпуклостей и впадин.

— Я жду, — голос Сирила подстегнул, взбодрил, в нем чувствовался звон ручья, а значит — спасение.

— Что с тобой? Тебе плохо? — спросила Арина, но Кельман услышал лишь какое-то невнятное скрежетание.

Он вскинул руку с ножом и несколько раз ударил жену — в грудь, в живот, в горло. Она закричала, и в этом крике было больше недоумения и обиды, чем боли.

Вокруг Кельмана пылала пустота. Он был один среди языков пламени, среди дышащих жаром печей и труб. Искрящаяся, волшебная влага была здесь, рядом, надо было лишь пробиться к ней сквозь что-то чужое, ненужное, мешающее. Когда Арина упала на землю, перед ним открылся светящийся коридор, в конце которого его ждал источник. Опустившись на колени, Кельман благоговейно коснулся синей холодной поверхности. Он пил и чувствовал, как меняется вкус воды, как она становится все более пресной, как уходит из нее особая, колдовская свежесть.

— Ну, хватит уже, — недовольно сказал Сирил, хлопнув его по плечу. — А то лопнешь.

Кельман поднялся, сделал несколько шагов и замер. Перед ним, на мокрой от крови каменной плитке, лежала Арина. Она была еще жива и легкие, почти неощутимые мысли кружились в ее голове. Но Кельман увидел другое — прозрачную жемчужную пленку-кокон, охватывающую все ее худое, нескладное тело. Кокон покрывали хитрые письмена и рисунки.

— Наставница, — прошептал Кельман непослушными губами. — Ее дар был — учить детей.

Он беспомощно огляделся и заметил, что такое же перламутровое сияние окружает и его самого, и пробегавшего невдалеке мальчишку.

— Читающий по звездам…

Кельман не мог как следует рассмотреть знаки у себя на груди, но знал, что они один в один совпадают со сложной вязью зигзагов и дуг на коконе Сирила.

— А ты… А мы… — Кельман вдруг заметил, что длинноносый смотрит на него с дружеским, почти родственным пониманием и сочувствием.

Его глаза больше не казались стеклянными, они были живыми, ясными, излучали тепло и свет.

— Пойдем, брат. Пора. Дор-Сур успокоился и нам здесь больше нечего делать, — сказал он, указывая на притихший вулкан.

— Но куда?

Сирил пожал плечами.

— К Хохочущему водопаду. Или к устью Кар-реки. Вдвоем нам под силу многое.

Сергей БОРИСОВ

ЖЕЛЕЗНАЯ ЛОГИКА

— Как тебя угораздило? — спросила Маруся.

Виктор вытер платком повлажневший лоб.

— Я, я не хотел, я нечаянно…

— Где бумага? — оборвал этот жалкий лепет Кошельков.

Травников на негнущихся ногах направился к столу. Выдвинул ящик, достал увесистый том. Книга открылась там, где притаился сложенный вчетверо листок.

— Зачем же ты меня позвал? — хмуро поинтересовалась Маруся. — Авось обошлось бы… Теперь деваться некуда.

— Для гарантии, — плаксиво проговорил Виктор. — Думал, Сухневу заподозрят или Кулика. А что было делать? Из-за монет фальшивых на нож идти? На пулю? Я ж не знал, что все так обернется.

— Кто же тебя, такого симпатичного, на перо посадить захотел? — Кошельков помахал в воздухе листком. — Лисов? Да? Этот может, серьезный мужчина.

С Виктором Травниковым Маруся Фроленкова познакомилась в университете. Сразу не разобралась, что за человек, потому ухаживаний не отвергла. Дело шло к свадьбе, потом как-то затормозилось. А когда дошло до определения постинститутского пути, намечавшийся холодок стал совершенно явственным, сменившись студеным ветром. Они еще встречались от случая к случаю, и всякий раз Виктор спрашивал:

— Зачем в прокуратуру пошла? Ведь собачья работа!

Сам он после университета подался в услужение к господину Лисову, адвокату, репутация которого периодически страдала из-за обвинений в связях с криминальным миром города. В прокуратуре его фирму называли «Лисов и братки» или «Лисьей норой», к ее сотрудникам относились с презрением, но в профессионализме не отказывали.

— Достойные противники! — говорил Павел Федорович Кошельков, и следователь Фроленкова была полностью согласна с коллегой.

Раз за разом Виктор защищал интересы братков с золотыми цепями на бычьих шеях, отдыхал на Лазурном берегу и на людях кручинился о расставании с Марусей, что не мешало ему не пропускать ни одной юбки. Об этом Марусе в подробностях поведала их однокурсница, с которой они мило посидели пару часов в баре. В это Маруся поверила сразу. Виктор был жадным человеком, а жадный человек слаб и склонен к самообману. Маруся не могла представить рядом с собой алчного и безвольного человека. А вот за Кошельковым наверняка как за каменной стеной.

— Виктор звонил, — как-то вечером сказала мама. Теперь Маруся и Виктор не встречались вовсе, а его звонки не вызывали ничего, кроме раздражения. — Очень просил позвонить.

— Хорошо, — вздохнула Маруся.

Виктор снял трубку тут же.

— Понимаешь, завелась паршивая овца, а Лисов хочет все стадо под нож пустить.

История была рядовой. Из конторы исчез важный документ, и теперь никто не поручится за благополучный исход одного прибыльного дельца.

— Ладно, приеду. Хотя Лисов твой — негодяй и скотина!

— Что случилось? — спросил ее Кошельков.

Она рассказала в двух словах.

— Я с тобой съезжу, — подумав, сказал Павел Федорович.

Оно и к лучшему. Мужчина рядом заставит Викго-ра держать дистанцию, впрочем, вряд ли он сейчас будет заниматься такими глупостями, как реанимация приказавшей долго жить влюбленности.

Через сорок минут они входили в контору «Лисов и братья». Самого Лисова не было, а братьев у него не было в принципе, однако хозяин распорядился оказывать следователям всяческое содействие в пределах разумного. Минувшим вечером он наставлял Травникова:

— Чтобы из этих стен ни звука не ушло!

— Я ее сто лет знаю, — божился Виктор.

Появление Кошелькова оказалось неприятным сюрпризом, но Маруся заявила: они работают в паре или уходят — вдвоем. На Виктора было больно смотреть, однако пришлось согласиться.

И начались разговоры. Павел Федорович был упрям и напорист. Маруся не отставала. Спустя час следователи определили круг подозреваемых из пяти человек. Еще через час стало ясно, что один из ответов каждого из попавших в круг далек от правды. Маруся и Павел Федорович стали итожить информацию. Кошельков растопырил пятерню и загнул указательный палец:

— Мадам Дегтярева говорит, что не брала документ, вообще никогда не брала чужого, и еще она полагает, что это сделал Кулик. — Павел Федорович загнул следующий палец. — Твой Виктор…

— Он не мой! — вскинулась Маруся.

— Пусть не твой, — кивнул Кошельков. — Он бумаженцию эту в глаза не видел и достаточно осмотрителен, чтобы пускаться в авантюры, наконец, у него есть подозрение, что Сухнева знает, кто виноват, но молчит. Караянц утверждает, что документ не брал, с Сухневой прежде знаком не был, хотя все отчего-то считают, что она ему протежировала с самого начала; ко всему прочему Караянц, как и Дегтярева, уверен, что к похищению причастен Кулик. Тот в свою очередь клянется, что не виновен, а бумаги прибрала к рукам Сухнева, а Дегтярева мстит, показывая на него, просто он ей отказал во взаимности. «Мизинец» у нас — госпожа Сухнева: не брала, украл Виктор, а за нее, кстати, может поручиться Караянц, так как знает ее еще с института. Что ж, все понятно.

И Марусе тоже. Если третье утверждение Дегтяревой верно, тогда первое и третье утверждения Кулика лживы, что невозможно, так как неверно лишь одно из трех. Следовательно, Кулик не брал документ, а из этого следует, что третье утверждение Караянца — ложь. Но если так, то его второе утверждение — правда, а третье Сухневой — ложь. В таком случае второе ее утверждение — правда. Железная логика. Документ украл Виктор!

— Значит, Кудрявый тебя на сокровищах подловил, — сказал Кошельков, помахивая документом.

Маруся вспомнила о фальшивых монетах, о которых говорил Виктор, и кое-что для нее стало проясняться. Что до Травникова, тот вздрогнул:

— Откуда про Кудрявого знаете?

— Я много чего знаю. Классный специалист тебе попался, мошенник со стажем. — Кошельков посмотрел на Марусю. — Раньше Кудрявый чужим ремеслом не баловался, но не устоял, подпольным спиртным занялся. Перебежал кому-то дорожку, конкуренты его и прижали, в суд потащили, чтобы по всем правилам закатать лет на шесть. Документик этот, — Павел Федорович кинул листок на стол, — и закатает. Вот и решил Кудрявый изъять компромат. Вспомнил свое «археологическое» прошлое и разыграл как по нотам. Где он тебя прищучил?

— В Коломенском, — понурился Травников.

— Ты туда, конечно, не красотами любоваться ездил. Помнится, ресторан там есть шикарный, «Манна» называется. Посидел ты там, поел-покушал, пора и до дому. Подходишь к машине, а у бордюрного камня как блеснет что-то. Монета старинная! Дальше что было?

— Я ее поднял. А там еще одна. И еще… И уже не серебряные — золотые!

Кошельков перехватил инициативу:

— Ты их собрал, и тут подходит к тебе импозантный мужчина. Позвольте, говорит, полюбопытствовать. Цап монеты и давай их вертеть. Поздравлять стал: дескать, вы стали обладателем редчайших экземпляров двойного наполеондора. Или то царские червонцы были?

— Наполеондора, — склонил голову Травников.

— Стареет Кудрявый, — огорчился Кошельков. — Хотя главное — результат. После поздравлений мужчина представился, мол, археолог, нумизмат, и рассказал, что в этих местах стояла в Отечественную конница французского маршала, любимца Бонапарта. Видимо, кто-то из драгун припрятал монеты, а сам потом голову сложил. Коломенское в этом году подновляли к Дню города, асфальт перестилали, вот и вывернули клад… Только властям не сообщайте — оберут как липку, по инстанциям затаскают, что да как. Владейте и распоряжайтесь. Сам бы купил с удовольствием, да не располагаю свободными средствами. Но отвезти к одному знатоку могу. И отвез он тебя к человечку, который тут же отвалил изрядную сумму, и ты на радостях принялся тратить ее налево и направо. А через недельку является к тебе этот покупатель и заявляет: ошибочка вышла, монеты фальшивые, извольте денежки обратно. Ты, разумеется, расстроился, но пообещал наскрести, тем более что покупатель не один пришел, а с двумя амбалами. Или тремя?

— Двумя, — прошептал адвокат.

Кошельков хмыкнул.

— Тут-то и довели до твоего сведения, что монеты покупались для местного халифа преступного клана. И тот так осерчал, что решил поставить продавца на «счетчик». Цифра, которую они назвали, тебя в землю вогнала. Собрать деньги ты не сумел, о чем и сообщил во время следующего визита. Тебе заехали в челюсть, после чего сказали: если стыришь один документик из дела Вени Кудрявого, дело будет считаться улаженным. В противном случае мать сыра земля примет бездыханное тело сотрудника адвокатской конторы «Лисов и братья».

Плечи Виктора затряслись. Он плакал.

— А ведь достаточно было задать себе несколько вопросов, — продолжал Кошельков. — Почему никто не нашел монеты раньше, откуда взялся всезнающий эксперт, наконец, стояли ли здесь французские драгуны? — и все затрещало бы по швам. Теперь с тебя Лисов три шкуры спустит, на улицу вышвырнет с «волчьим билетом». Веню Кудрявого мы заставим от тебя отстать, а вот с Лисовым, не взыщи, сам разбирайся.

Маруся подошла к Кошелькову и положила ему руку на плечо.

— Павел Федорович, на минутку.

Они вышли в коридор.

— Что, жалко? — спросил Кошельков.

— Нет. Но зачем добивать? Был бы он только жадным, но он же еще и не семи пядей во лбу. С самого начала мог сообразить, что здесь не все чисто. Серебро, в отличие от золота, окисляется, и серебряная монета, пролежи она столько лет в земле, утратила бы блеск. Глупо карать за тупость.

Кошельков никогда не шел на поводу у женщин. А тут будто сломалось что-то.

— Пусть Лисов его с миром отпустит!

Павел Федорович медлил с ответом. И вдруг понял: не хочет Маруся, чтобы ее равнодушие к судьбе Виктора выглядело как банальная месть обманутой возлюбленной, пусть даже это она, а не Виктор, пошла на разрыв их отношений.

— Надо подумать, — пробормотал Кошельков и открыл дверь.

Глянцевые потеки слез сохли на щеках Травникова.

— Мы постараемся тебе помочь, — начала Маруся. — Но с условием: ты исчезаешь из моей жизни — ни звонков, ни случайных встреч. Согласен?

Виктор торопливо закивал и стал еще противнее Кошелькову.

— Уйдешь без клейма. — Павел Федорович придвинул к себе телефон и, сверившись с записной книжкой, набрал номер. — Веня… — Пять минут спустя он дал отбой и повернулся к Травникову: — С Кудрявым я уладил. О документе забудет, о тебе — тоже. Но с адвокатурой советую завязать! Оставь нас.

Травников пулей вылетел из кабинета.

— Теперь надо Лисова прижучить, — сказал Кошельков. — Другой возможности не вижу. Лисов имеет полное право расправиться с предателем с присущей ему кровожадностью. Значит, нужно собрать на него компромат, вчинить, так сказать, встречный иск.

— Пороки, нелады с законом… — начала перечислять Маруся.

— Нет. Болезнь! Господин Лисов клептоман. Человек состоятельный, а так и норовит что-нибудь стащить. На этом и подловим.

Чашников снова взялся за телефон. Поговорил с кем-то и сладко потянулся.

— Поехали.

Маруся послушно двинулась к двери. По дороге Чашников рассказал, что есть у него в окружении Лисова верный человек.

— Обязан мне по гроб жизни. По его словам, в данную минуту господин адвокат находится в Пассаже, куда отправился с намерением приобрести подарок жене и себе что-нибудь по мелочи. Если он там, что-нибудь стащит…

«Стукачок» не подвел. Лисов был в Пассаже. С Кошельковым он не раз встречался, а вот Марусю в лицо не знал, поэтому она барражировала в непосредственной близости от адвоката, переходившего от прилавка к прилавку, тогда как Павел Федорович наблюдал за ними от дверей.

Маруся не заметила, как Лисов опустил в карман инкрустированную зажигалку «ZIPPO», но это не ускользнуло от взгляда продавщицы. Женщина не стала кричать — не на базаре! — просто дала знак охраннику, и тот преградил дорогу покидавшему зал адвокату.

Разразился скандал. Лисов полыхал негодованием, продавщица стояла на своем. И тут Лисов допустил ошибку. Ему не надо было доставать из кармана зажигалку.

— Эта? Эту зажигалку я купил у вас четыре дня назад. Вечная гарантия! Ха! Я, между прочим, курю, много курю, а прикурить через раз получается. Хотел поменять, да вас пожалел, думаю, чего мелочиться? Но теперь не спущу!

— Можно взглянуть?

Адвокат обернулся, увидел Кошелькова и побледнел. Следователь взял зажигалку, щелкнул крышкой и показал зажигалку Марусе. Та взглянула, предъявила удостоверение и сказала:

— Будем оформлять.

— Свидетелей не хватит! Охранник и продавщица — лица заинтересованные.

— Других доказательств достаточно. Зажигалки «ZIPPO» работают на бензине. Если бы зажигалкой пользовались, фитиль был бы обгоревший. А у этой — чистенький.

— Вор должен сидеть в тюрьме, — процитировал Жеглова следователь Кошельков. — Хотя есть другие варианты…

Они поженились весной, Маруся Фроленкова и Павел Кошельков. Так бывает: от службы — к дружбе, а там и любовь не за горами.

Несостоявшийся супруг Маруси, новая звезда столичной адвокатуры Виктор Травников, которого вышибли с работы с незапятнанной репутацией, как ни странно, оказался человеком слова — сгинул. Он так и не узнал, как же ему удалось выкрутиться из щекотливой ситуации.

Глава адвокатской конторы «Лисов и братья» тоже оказался человеком здравомыслящим, мало что клептоман. Взвесив все «за» и «против», он согласился отпустить предателя на все четыре стороны. В обмен Кошельков замял дело, благо что работникам магазина такая реклама была не в радость.

— И не надо ничего рассказывать клиентам, — посоветовал Павел Федорович. — А то ведь и я могу рассказать, какие порядки у вас в конторе — документы пропадают! — и какие странности у ее хозяина.

— Не беспокойтесь, — буркнул адвокат. — Буду молчать. Вы сами не распространяйтесь.

— А нам это ни к чему, — засмеялся Павел Федорович.

Эта тайна объединила Марусю и Павла Федоровича, которому по весне предстояло стать просто Пашей, а к зиме ближе — папой.

Следователь Маруся Фроленкова хотела работать до последнего, а уже месяцев через пять после родов снова появиться на службе.

— И не думай, — говорил ей супруг. — Забудь о работе на три полных года. По закону положено! А мы у закона на страже.

Олег МАТУШКИН

ЯБЛОНЕВЫЙ САД

«Глаза у него бледные. Выцветшие, линялые, как застиранная, выгоревшая на солнце рубашка», подумал Этьен, стоя у кровати старика Ростона, который неподвижно лежал, откинувшись на подушку. «Какой же он древний! Он, наверное, древнее, чем нетающий лед в антарктических ледниках».

Старый Жан приоткрыл губы, на его лице можно было заметить недовольство, наверняка он догадался, о чем думает Этьен. Но вслух ничего не сказал. На морщинистом, землистого цвета лице Жана Ростона не отражалось никаких эмоций, оно было неподвижно, — прорезанная глубокими складками дряблой старческой кожи глиняная маска. Если он и думал о чем-то, угадать ход его мыслей было не под силу даже Этьену Тойлю, его племяннику и самому близкому родственнику. Поэтому Этьен просто стоял и ждал, что скажет старик, прекрасно понимая, что человек, который прожил такую долгую жизнь, имеет право заставлять ждать других.

Наконец старый Жан направил свой тусклый взгляд на Этьена и произнес всего лишь два слова:

— Я согласен, — и снова погрузился в отрешенное раздумье.

Больше ничего и не требовалось говорить. Этьен молча кивнул медсестре, и та передвинула капельницу и подкатила кресло-коляску. Вдвоем они переложили старика на кресло и повезли по длинным белым коридорам хосписа. Мягко поскрипывали каучуковые колеса, одна за другой проплывали мимо стеклянные двери, ведущие в светлые кельи, где доживали свои дни старики, — немногие люди, кто еще помнил двадцатый век, двигатели внутреннего сгорания, брюки на помочах и платиновые кудри Мэрилин Монро.

Медсестра Люси Батен была удивлена, но ничем этого не показывала — профессиональная сдержанность. Удивление вызывал старик, который как будто походил на всех прочих, но чем-то все же неуловимо отличался. Уже который раз его племянник, одетый в строгий костюм, как и подобало человеку немолодому и солидному, приходил к старику и задавал один и тот же вопрос, согласен ли тот на «процедуру». Старик отвечал согласием, и его увозили, но после он неизменно возвращался.

Люси довелось видеть немало стариков, которые соглашались и которых увозили, но ни один из них не вернулся, и это было в порядке вещей. Эвтаназия для тех, кто слишком стар, чтобы жить, была давно принята обществом, ибо современные средства медицины позволяли обеспечить человеку клиническое бессмертие, но не давали возможности продолжать полноценную жизнь после того, как организм исчерпал свой естественный ресурс. Люси видела многих стариков, которые, просуществовав несколько лет подобно амебе, впадали в апатию и соглашались. Но, как и все в жизни, подобное происходило лишь однажды. Чем бы ни была эта «процедура», это нечто отличное от эвтаназии, возможно, прямо противоположное.

Вход в секретную лабораторию на минус девятом этаже правительственного исследовательского центра был возможен только по спецпропускам категории «цэ», и, остановившись возле двойных дверей из трехдюймового бронестекла, Этьен поблагодарил сотрудника службы безопасности центра за помощь в транспортировке Жана Ростона. Дальше коляску со стариком и капельницу повезли Этьен и Николя д’Орви, товарищ Этьена и коллега по работе. Оба они являлись сотрудниками правительственной спецслужбы, курирующей секретные научные разработки.

Ровно в двенадцать ноль-ноль они вошли в лабораторный корпус, а в двенадцать ноль две за ними закрылись двери бокса «Б-21». Оставив старика на попечение д’Орви и персонала лаборатории, Этьен прошел сквозь черную матовую стену и оказался по другую сторону стеклянной перегородки, отделявшей комнату наблюдения от лабораторного бокса. Здесь уже собрались все, кто должен был присутствовать во время эксперимента, — люди с непроницаемыми лицами, одетые в строгие костюмы. Кроме своего шефа Робера Дюбуа, Этьен больше никого не узнал, и о том, сколь высокие посты занимают эти люди в правительстве и секретных структурах, он мог только догадываться.

— Мы готовы, — произнес Этьен, обращаясь к Дюбуа.

Краем глаза он наблюдал за реакцией сидящих в комнате людей. Холодные глаза, немигающий взгляд, лица неподвижны, как восковые маски, — типичные клиенты мадам Тюссо. Эти люди практически никому не известны, их имена знают немногие, их должности — государственная тайна, равно как и род их деятельности. Их планы неведомы, а цели недостижимы для простого человека. Они наделены властью, эти таинственные пришельцы из мира высших сфер, они способны изменять ход истории, играть судьбами тысяч людей и даже целых народов, они могут практически все. Только одно для них невозможно — повернуть время вспять.

— Начинайте, — сказал Дюбуа и передал Этьену электронный блокнот.

Осторожно держа блокнот в руках, Этьен вышел из комнаты наблюдения обратно в бокс и стал рядом с Николя. Они молча смотрели на Жана Росто-на, который был подключен множеством проводов к огромной машине, занимавшей половину помещения. Они смотрели на Жана, а на них смотрели невидимые за матовой перегородкой люди в строгих костюмах. Один из сотрудников лаборатории включил машину, и десятки огоньков замигали на приборной панели. Другой, облаченный в докторский халат, отсоединил капельницу и ввел Ростону специальную инъекцию. Старик шумно вздохнул и открыл глаза.

— Время двенадцать ноль девять, начинаем эксперимент, — сказал Этьен, голос его слегка дрогнул, тогда Этьен кашлянул, прежде чем продолжить. — Филипп, подача импульса.

— Подача импульса начата, — эхом откликнулся техник, стоящий у машины.

— Жано, сопровождение сигнала.

— Готово, — ответил другой техник.

Этьен наклонился к Жану.

— Ты готов?

Старик едва заметно кивнул. Этьен Тойль открыл блокнот, который до того держал в руках, и на крошечном дисплее прочел вопрос:

— В городе Тивинь в 1971 году жил человек по имени Людвик Меерхоф, отец известного политического деятеля Карла Меерхофа. Вопрос: состоял ли он в период с 1970 по 1980 в партии Леперстоера, и если да, то участвовал ли в Конгрессе 1976 года? Это все.

Старик снова кивнул, потом облизал губы, еще раз вздохнул и закрыл глаза. Сомкнулись лишенные ресниц веки, неподвижной складкой застыли губы. Все его лицо приобрело твердость каменной маски — всего лишь на мгновение — и тут же снова оттаяло. Дрогнули веки, медленно приподнялись, и на Этьена обратился взгляд Жана — другого, чем тот, которого он знал. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга, но потом стариковский взгляд снова потускнел, стал прежним, знакомым. Жан Ростон засопел, учащенно дыша.

— Повторить вопрос? — спросил Этьен.

— Не надо, я помню, — проворчал в ответ Ростон. — Меерхоф действительно жил с 1971 по 1975 в Тивине, но в партии никогда не состоял, а на Конгресс приезжал только в качестве журналиста. Вот и все.

Этьен покосился на стену из матового стекла. Рядом с дверью в стене должен был зажечься сигнал в том случае, если ответ старика не удовлетворял тех, кто находился за стеной. Но сигнал не горел, все было в порядке.

— Спасибо, дядя, — сказал он старику, и тот улыбнулся в ответ одними уголками губ.

Дверь в матовой стене бесшумно открылась, и в бокс вошел Робер Дюбуа. Он вежливо забрал у Этьена блокнот, затем поблагодарил Ростона.

— Напоминаю: все, что вы слышали в этой комнате, и все, что узнали по нашему поручению, является государственной тайной и разглашению не подлежит. Еще раз благодарю за сотрудничество, — и вышел своей мягкой скользящей походкой.

Этьен и Николя взялись за ручки кресла и покатили старика к выходу. Теперь старому Жану Ростону предстояло вернуться в хоспис — до следующего раза.

Из памятной записки членам специальной правительственной комиссии по вопросам использования темпоральной машины Лювиля:

«Тайм-джамперами называются люди, способные с помощью машины Лювиля высвобождать темпоральную энергию своего сознания для перемещения во времени в объективное прошлое. Число индивидов, наделенных подобной способностью, крайне мало, и задача поиска подобных людей весьма трудоемка, поэтому рекомендуется очень осторожно использовать их в целях комиссии. Ни в коем случае недопустимо принуждение к сотрудничеству и какие-либо насильственные методы в отношении этих людей. Для работы с ними рекомендуется привлекать родственников и наиболее квалифицированный персонал».

Молодой Жан Ростон стоял на дорожке сада, посыпанной гравием и обнесенной с двух сторон низенькой, в полметра высотой, изгородью из корявых деревянных столбиков. Он стоял и смотрел вперед, на простиравшийся перед ним яблоневый сад, на ряды низкорослых деревьев с узловатыми ветвями, обсыпанными, как бумажными конфетти, маленькими белыми цветами. «Яблоневый цвет в саду дядюшки Франсуа», подумал он. Это же весна шестьдесят первого года, президент де Голль и первый русский космонавт.

Он снова был молодым, снова стоял в саду, которого больше нет, любовался убеленными цветами яблонями, вдыхал свежий весенний воздух и радовался жизни. Над головой у него небо, чистое и прозрачное, как свежевымытое оконное стекло, и голубое, как юношеские мечты. Его мечты.

Он ждал опять, как и в прошлый раз, и в позапрошлый, и в самый первый, свою подружку Аве-лину, ждал шелеста ее кружевного платья и запаха цветочного венка у нее на голове. Они встретятся здесь, в саду, потом пойдут обедать к тете Флоре и дяде Франсуа, а потом…

Потом у него впереди вся жизнь. Снова он переживет все взлеты и падения, счастливые и ужасные моменты своей жизни, может быть, не слишком интересной, но и не слишком скучной. Такой, какой она была и в прошлый раз, и в позапрошлый, и в самый первый. Он снова будет радоваться рождению сына и его школьному диплому, победам в велогонках. У них будет такой милый домик в Оверне и сад точь-в-точь, как этот.

— Привет, Жан, — нежно прозвенел голосок Авелины, и он вспомнил, как через двенадцать лет она будет умирать в больнице, несчастная, исколотая морфием, и на ее бледном, сведенном судорогой лице не будет этой лукавой улыбки, которую он так любил.

А в восемьдесят четвертом он похоронит сына, на воспитание которого положил столько сил и надежд. Нет, сколько бы счастья ни было в его жизни, оно не перевесит боль от этих утрат. Пожалуй, когда он вернется, надо сказать Этьену, что это был последний раз. Последняя жизнь, последний сеанс в этом темпоральном кинотеатре, пусть у него есть билеты на тысячу сеансов вперед — ему это не нужно. Он слишком устал от этой жизни.

— Идем же, Жан, — улыбается Авелина, и он идет следом за ней.

Остался один год до их свадьбы. Двенадцать счастливых лет до ее смерти. И целая жизнь до того дня, когда Этьен задаст вопрос.

Этьен Тойль стоял у окна своего кабинета, расположенного на тридцать восьмом этаже ведомственного здания. Было пять часов пополудни, и окно Этьена в западной стене подвергалось обычному в это время дня световому штурму. Сквозь опущенные жалюзи пробивалось солнце, оно использовало каждую щелочку в металлической занавеске, каждый промежуток между тонкими полосками, чтобы просунуть свои лучи, ослепить, облить своим горячим светом все, что в пределах его досягаемости. Казалось, за окном целый океан света, который так и норовит пролиться в комнату, просочиться сквозь неплотно подогнанные металлические полосы.

Этьен вспоминал, как точно так же мальчишкой он щурился на закат, стоя на пригорке в яблоневом саду дяди Жана. Это было так давно — когда старик Ростон еще был совсем не старым, а сам Этьен — юн годами и душой и полон надежд. Он очень любил бродить в саду и мечтать о будущем, и еще, расположившись в тени деревьев, пить прохладный сидр. Жаль, ему не так часто доводилось бывать у Ростона — старик жил в Оверне, а родители Этьена — в Нанте.

Этьен повернулся спиной к окну, окунул взор в приятную полутьму кабинета и заметил Николя, который тихо вошел, пока Этьен созерцал пылающий за окном золотой костер.

— Выпьем чаю? — предложил хозяин кабинета.

— Лучше кофе, — отозвался д’Орви, поставив на стол Этьена свою чашку, почерневшую изнутри от кофейного налета.

— В наши годы пить много кофе вредно, — наставительно произнес Этьен. — Все-таки мы с тобой уже не мальчики.

— Верно. Но мне хочется кофе. Знаешь, мы вряд ли будем такими, как твой дядя, нам дай бог одну жизнь прожить в свое удовольствие.

— Дядя. Что мы знаем о том, как он живет? — сказал Этьен, разливая по чашкам кипяток и открывая пакетик с кофейным порошком.

— А ты его никогда не расспрашивал об этом? — поинтересовался д’Орви.

— Расспрашивал, но он отвечает неохотно. Он вообще почти не разговаривает последние годы, наверное, живет только джампингом. Мы — живые люди в его прошлом, а здесь мы лишь тени, потому он не любит говорить с нами.

— Тени из будущего, звучит-то как, а? — усмехнулся Николя, прихлебывая горячий кофе.

— А ты представь себя на его месте. Он просто ждет следующего погружения, следующего раза, когда снова окажется молодым и здоровым, когда будет жить полной жизнью. А здесь, в наше время, он не живет, он просто существует. Разве тебе хотелось бы такой жизни?

— Конечно, нет. Когда я буду таким же старым, как он, и если у меня не обнаружится способность к джампингу, я выберу эвтаназию.

Этьен помолчал.

— А я не уверен, что буду заниматься джампингом, даже если у меня будет к этому способность.

— Как это? — удивился д’Орви.

— Понимаешь, — Этьен принялся большим пальцем разглаживать складки кожи на лбу. — Что такое на самом деле джампинг? Это повторение того, что было. Как кино. Ты участвуешь в этом, но не можешь повлиять на происходящее. И когда это повторяется трижды, четырежды, десять раз, ты устаешь от этого. Джампинг — это, фактически, бессмертие. Но даже бессмертие может надоесть. И дядя, мне кажется, устал. Во всяком случае, последний раз он долго размышлял, прежде чем согласиться.

Д’Орви в задумчивости вращал в руках пустую чашку.

— Я все-таки не понимаю, как это происходит? Как человек попадает в прошлое?

— Слушай, — Этьен взял лекторский тон. — Согласно Лювилю, время подобно клубку ниток, оно разматывается, оставляя след — астральный отпечаток событий. Физическое тело невозможно переместить во времени, но астральное тело — человеческий разум, — способно к перемещению в пределах своего вместилища — человеческого тела. Таким образом, — человек, способный высвободить темпоральную энергию с помощью машины Лювиля, может переместиться в прошлое, в свое тело, пока оно существует во времени, то есть вплоть до дня своего рождения. При этом он сохраняет все накопленные знания. Но изменить что-либо в прошлом он не может — человеку это не под силу, сама структура мироздания препятствует этому.

— Получается, что он существует в своем теле как посторонний наблюдатель и делает только то, что сделал однажды?

— Вроде того. Но определенную свободу он все же имеет. Читая газету, ты можешь прочесть одну заметку и через полчаса забыть, о чем она, а можешь прочесть другую и запомнить ее содержимое на всю жизнь. Таким образом и добывается информация из прошлого, которую невозможно достать из текущего информационного поля. Сведения, которых нет в архивах, которые не зафиксированы ни на одном носителе информации и не запечатлелись в памяти ни одного из ныне живущих людей, могут быть получены тайм-джамперами. Если джампер переместится в момент, когда интересующая нас информация доступна, и если он сумеет получить ее, заменив ею какую-либо несущественную информацию…

— И это единственная возможность использовать джамперов?

— Получается, что так. Изменить прошлое никому не под силу, это пытались сделать много раз, и безуспешно. И это хорошо, представь, какой хаос воцарится в мире, если каждый возьмется крутить время в свою сторону.

— Не могу представить, — улыбнулся Николя. — Скажи, а почему джампер каждый раз проживает всю жизнь целиком? Разве нельзя вернуть его обратно сразу после того, как он получит необходимую информацию?

— Каким образом? — пожал плечами Этьен. — Машина Лювиля дает импульс, посылая разум джампера в прошлое, но сама она остается в нашем времени. Для того чтобы уйти и вернуться без помощи машины, нужно уметь самостоятельно преодолевать темпоральный барьер. Не знаю даже, возможно ли это в принципе.

— А много в мире джамперов? Я слышал, что такой дар — большая редкость.

— Это верно. Не знаю, сколько джамперов в других государствах, у нас в стране только один.

— Но раньше их было больше. Они умирают?

— Да, конечно. Первый джампер, Ноэль Джойс, на котором Лювиль собственно и отработал свою теорию, умер прямо во время джампинга.

— Как это?

— Ему задали десять вопросов подряд — тогда ведь еще не знали обо всех свойствах джампинга, — и он ответил на девять, а на десятом просто уснул.

— Как уснул?

— Летаргическим сном. Его долго пытались вернуть к жизни, но, в конце концов, тело кремировали. Многие считают, что он навсегда остался в прошлом.

— А твой дядя?

— Я думаю, скоро и с ним произойдет что-либо подобное, если только он не захочет эвтаназии. Ведь каждый раз, возвращаясь назад, джампер проживает все свои жизни, и с каждым разом их становится на одну больше. Десятки одинаковых, как фантики от конфет, жизней…

Этьен помолчал немного.

— А знаешь, что говорят? Что никакого прошлого не существует, что все оно в памяти джампера, записано, как на пленку, и он просто погружается в него, в свои воспоминания, и читает, как книгу, выискивая нужную информацию, а все опыты Лювиля — просто обман. Кто знает, что происходит на самом деле?

— Только ты сам узнаешь, если когда-нибудь станешь джампером, — ответил д’Орви.

Сестра Люси вошла в палату Жана Ростона, чтобы проверить его состояние.

— Мсье Жан, как вы себя чувствуете?

Старик не откликнулся.

— Мсье Жан, — тихо позвала она, подходя ближе.

Его глаза были закрыты, лицо и руки неподвижны. Было похоже, что он уснул. «Пусть спит, — подумала Люси. — Старики так мало спят». Она стала проверять, нормально ли функционирует аппаратура, которая поддерживает жизнь в этом старом теле. Контроль сердцебиения, контроль дыхания, контроль функций мозга. Странно, но последний показывает нулевую активность.

Люси нагнулась над стариком, недоуменно изучая показания датчиков. Живой мозг никогда не отключается полностью, даже во сне. Старик жив, он ровно дышит, и сердце его бьется, а мозг как будто выключен, с обычными людьми такого просто не бывает. «Чудеса с этим стариком», — подумала Люси.

А в это время Этьен сидел у себя в кабинете и пил кофе, чашку за чашкой. Его беспокоили результаты проведенных исследований, замеры последнего опыта с Ростоном. Долго Этьен смотрел на таблицы и графики и, наконец, произнес вслух мысль, которая не давала ему покоя:

— С каждым последующим сеансом джампинга барьер накопленной темпоральной энергии уменьшается. Означает ли это, что джампер способен высвобождать энергию, необходимую для преодоления барьера, самостоятельно, без подключения машины Лювиля? И если да, то как себя поведет Жан, когда узнает об этой возможности?

Он опять стоит в яблоневом саду. Он радостно улыбается своим воспоминаниям. Или это сон? Но нет, разве сны или воспоминания бывают такими реальными? Он чувствует дуновение ветра, и тепло солнечных лучей, ласкающих кожу, и запах цветов, он ощущает каждую мелочь в этом мире. Он снова в прошлом.

Еще минуту назад он лежал на больничной койке, а сейчас стоит в яблоневом саду своего дяди. Неужели ему больше не нужна темпоральная машина для перемещения во времени? Неужели он может прийти сюда, когда того захочет, и уйти обратно в любой момент?

Как красиво цветут яблони! Точно припорошенные белым пухом, или укутанные ажурным облачком мотыльков, стоят они вдоль садовой дорожки, а у их подножия в зеленой траве рассыпались нежно-голубые, почти бирюзовые незабудки. Череда теней, брошенных высоким солнцем, лежит поперек корявой, но родной, как старая бабушка, деревянной изгороди. Кажется, на эту картину он готов смотреть вечно.

А вот и Авелина, она мурлычет свою песенку и весело идет по дорожке сада навстречу ему. Вся долгая жизнь впереди… Стоп. Возврат.

Он снова стоит в саду, снова вдыхает весенний воздух. Зачем проживать каждый раз всю жизнь целиком, если можно просто вернуться назад и отмотать заново один фрагмент, самый счастливый, самый радостный? Вот на дорожке появляется Авелина… Стоп. Возврат.

Как бы долог ни был его жизненный путь, он никогда не насытится жизнью, ибо жизнь — это единственный известный ему способ существования сознания. Но невозможно все время жить одним и тем же, крутить без конца один и тот же фильм, пускай столь длинный и интересный. Все надоедает рано или поздно, особенно, когда ты знаешь наперед весь сюжет. Вот сейчас на дорожке появится Авелина… Стоп. Возврат.

Что же делать, когда невозможно ни жить, ни умереть, когда твое сознание прожило столько жизней, что уже потеряло ощущение времени, которое растягивается, как резиновая лента, не зная предела? Погрузиться в нирвану безвременья, заморозить все чувства и мысли на одном единственном миге счастья, на одном ударе сердца, сделать его вечным, как сама Вселенная, — это ли не лучший выход? Ведь это так просто. Три удара сердца. Возврат. Два удара. Возврат. Один удар…

Стоп.

— Я не знаю, что с ним такое, — сказала сестра Люси, когда Этьен с Николя вошли в палату Жана Ростона. — Это даже не кома. Сердце остановилось, пульс, дыхание отсутствуют, но температура тела не меняется. Он жив, хотя мы и отключили аппарат искусственного жизнеобеспечения. Я никогда не видела ничего подобного.

Этьен долго смотрел на неподвижное спокойное лицо старого Жана, на складку губ и сомкнутые веки, на его опухшие руки с сизой сеткой вен, прорезающей дряблую темную кожу. «Сколько же ему лет? — подумал Этьен. — Сколько тысячелетий?» Он повернулся к Николя:

— Время невозможно повернуть вспять, но его можно остановить. Старому Жану надоело кататься на эскалаторе вверх и вниз, как это делают дети, и он просто нажал на «стоп». Я не знаю, где сейчас находится его сознание — в астральном поле прошлого или в закоулках подсознания его спящего мозга, но оно существует вместе с этим телом. И мы должны сохранить его, хотя бы для того, чтобы знать: одному из нас удалось это сделать. Удалось остановить время.

МИР КУРЬЕЗОВ

БЕСЦЕННЫЙ КОТ

Пять полицейских автомобилей в американском курортном городе Майами отправились на розыски кота, сбежавшего от богатой старой девы Колетты Баррет. Кота нашли, но, увы, без ошейника, усыпанного бриллиантами. Мисс Баррет встретила сообщение о пропаже ошейника весьма спокойно. «Про ошейник я выдумала, — призналась она шерифу, — иначе вы не послали бы столько людей на розыски моего дорогого Тома».

ОПАСНЫЙ СОСЕД

Лондонской полиции удалось арестовать многоопытного взломщика сейфов, которого долго и безуспешно разыскивали. Последние полгода он работал мойщиком окон в… Скотланд-Ярде.

ХИТРЕЦ

Один банковский служащий в Цюрихе совершенно случайно проговорился на суде, что хорошо знает вора, укравшего три месяца назад его автомобиль. На вопрос судьи, почему же он раньше не заявил об этом, пострадавший спокойно ответил: «Воры обычно перекрашивают украденную машину, а моя давно нуждалась в свежей покраске. Я ждал, пока он это сделает».

СКВЕРНЫЙ ПОЧЕРК

Гангстеру, пытавшемуся ограбить банк в Филадельфии, крупно не повезло. Когда он просунул голову в окошко кассы и подал листок бумаги, на котором было написано: «Это ограбление! Все деньги сюда!», кассирша не смогла разобрать его почерк. Гангстер нетерпеливо объяснил ей: «Я — грабитель банков!» Человек, стоявший позади него в очереди, мгновенно выхватил пистолет: «А я — полицейский!» Преступнику пришлось пойти в полицию.

INFO

12 (287)

2002

Главный редактор

Евгений КУЗЬМИН

Редактор

Александра КРАШЕНИННИКОВА

Художники

Иван ЦЫГАНКОВ

Анастасия СМЕРЧКО

Технолог

Екатерина ТРУХАНОВА

Адрес редакции

125015, Москва, ул. Новодмитровская, 5а, офис 1607

Телефон редакции 285-4706

Телефон для размещения рекламы 285-4706; 787-3479

Служба распространения 361-4768; 362-8996;

285-3927

E-mail iskateli@orc.ru

mir-iskatel@mtu.ru

Учредитель журнала

ООО «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

Издатель

ООО «Книги «ИСКАТЕЛЯ»

© «Книги «ИСКАТЕЛЯ»

ISSN 0130-66-34

Свидетельство Комитета Российской Федерации

по печати о регистрации журнала

№ 015090 от 18 июля 1996 г.

Распространяется во всех регионах России,

на территории СНГ и в других странах

Подписано в печать 18. 11. 2002. Формат 84x108 1/32.

Печать офсетная. Бумага газетная.

Усл. печ. л. 8,4. Тираж 15600 экз.

Лицензия № 06095. Заказ № 23552.

Отпечатано с готовых диапозитивов

в ОАО «Молодая гвардия»

103030, г Москва, Сущевская ул, д 21

…………………..

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 — mefysto, 2025

Content

ИСКАТЕЛЬ 2002
№ 12

Содержание:

Анна МАЛЫШЕВА ПРИСЛУГА

Боб ГРЕЙ КАМЕРА ХРАНЕНИЯ

Боб ГРЕЙ ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ЛАЯЛ

Максим ДУБРОВИН САМАЯ ГЛАВНАЯ РОЛЬ

Лора АНДРОНОВА ВОДА ОКАЯННАЯ

Сергей БОРИСОВ ЖЕЛЕЗНАЯ ЛОГИКА

Олег МАТУШКИН ЯБЛОНЕВЫЙ САД

МИР КУРЬЕЗОВ

INFO