Вальтер Беньямин

Брехт

Вальтер Беньямин родился 15 июля 1892 года в Берлине, погиб 26 сентября 1940 года на испанской границе, спасаясь от гестапо. Основные произведения: «„Избирательное сродство“ Гёте», «Происхождение немецкой барочной драмы», «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости», «Улица с односторонним движением», «Берлинское детство 1900-х», «Париж, столица XIX века» и др.

В этом сборнике 1966 года Рольфом Тидеманном впервые собраны и по возможности максимально полно представлены сохранившиеся размышления Беньямина о Брехте. Наряду с уже известными комментариями и эссе издание содержит тексты, которые не были на тот момент опубликованы, например «Штудии по теории эпического театра», «Автор как производитель», «Свендборгские заметки».

«Эссе как форма предполагает способность увидеть историческое, манифестации объективного духа, „культуру“ так, как если бы они были природой. Беньямин, как никто другой, обладал этой способностью. Его занимало не только восстановление в окаменелостях следов былой жизни, – как в аллегории, – но и рассмотрение живого и актуального в качестве давно минувшего, представляя его доисторическим и легко раскрывающим свой смысл» (Теодор В. Адорно).

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2025

Введение

Дружба Брехта и Беньямина была поздней – когда они сошлись во взглядах на политичность искусства и эстетичность философии, обоим было уже за 30. Правда, познакомила Беньямина с Брехтом их общая советская подруга Ася Лацис еще в ноябре 1924 года[1], и это отбрасывает на их отношения отблеск неявной эротичности и конкуренции. Дружескому общению взрослых людей свойственно отсутствие нативности и бессознательности, в отличие от любви как нежной привязанности, оно больше направляется такой страстью, как соперничество, питаясь тем, чего нет в достаточной степени в каждом из нас, но что мы способны оценить и чему можем завидовать в другом. Для Беньямина – это был талант сочинителя и режиссера, для Брехта – критика и философа. Но левая политика в лице Аси свела этих очень разных людей крепче любой духовной или физической близости[2].

Это надо учитывать, когда мы читаем у друга юности Беньямина – Гершома Шолема, и его лукавого ученика – Теодора Адорно, претендовавших как раз на кровную, духовную и интеллектуальную близость с ним, ревностные оценки дурного влияния «Берти» на их дорогого Вальтера. Но сам Беньямин был равноудален и от еврейской мистики, и от сталинской культурной политики, но и «элегантным» буржуазным культурологом à la Адорно он тоже не был. Его политические интересы проистекали не из теории или чтения «Истории и классового сознания» Д. Лукача, а из «политической практики» и «обязывающей позиции», как он назвал коммунизм в одном из писем Шолему. И определились они не в 1924 году, а гораздо раньше – после Первой мировой, что можно видеть по самому глубокому его тексту начала 20-х «К критике насилия»[3] и планам тех лет написать книгу о политическом. То есть интерес этот проистекал из этики и художественной практики, направляемых любовью и сочувствием к угнетенным. Как пишет автор книги о дружбе Б & Б Эрдмут Вицисла: «Беньямин понимал теологические и материалистические методы как взаимодополняющие, поскольку для него критерий оценки подхода состоял не в привязке к традиции или в мировоззренческих координатах, а в „применимости“»[4].

Брехт & Беньямин – друзья-соперники

В интенсивной интеллектуальной и творческой среде Веймарской республики Брехт и Беньямин оказались авторами с наиболее «верной» политической тенденцией и передовой для того времени медиаэстетической позицией, поэтому, несмотря на во многом разный бэкграунд, сошлись как ближайшие друзья. Только женщины из ближнего круга Беньямина и Брехта приняли эту дружбу. По интуиции Ханны Арендт в лице Брехта и Беньямина «величайший из живущих немецких поэтов встретился с самым важным критиком своего времени»[5]. Шолем писал о какой-то «стихийной силе», которая привлекла Беньямина в Брехте. Но общие друзья мужского пола по большей части называли союз Б & Б асимметричным, в том смысле, что Брехт интересовал Беньямина больше, чем Беньямин Брехта, и при этом Брехт якобы понимал Беньямина и его темы хуже, чем наоборот. Намекали даже на плебейское происхождение и грубость Брехта, в отличие от утонченного философа из берлинского истеблишмента, с подозрением на чувство вины и «рабски-мазохистское» к нему отношение (З. Кракауэр)[6]. Пресловутая асимметрия объясняется отчасти психологическими особенностями наших героев, но больше традиционным для наших обществ превознесением творцов и умалением теоретиков, даже самых известных в своих кругах. Но это не очень справедливо для случая Б & Б: известно, что Брехт, даже будучи не согласен с некоторыми идеями Беньямина, активно хлопотал о публикации его работ, несколько раз и продолжительное время содержал друга во время эмиграции в Дании и Швеции и даже принял на хранение его библиотеку. Наконец, не отличавшийся сентиментальностью Брехт написал четыре стихотворения на смерть Беньямина, оставшиеся, правда, неопубликованными. Вот одно из них.

Вальтеру Беньямину, лишившему себя жизни во время бегства от Гитлера:

Тебя прельщала тактика измора

За шахматной доской под сенью груш.

За книги тебя враг изгнал, который

Неутомимо мучит наши души[7].

Как писала Арендт, он «отреагировал на известие о смерти Беньямина, сказав, что это первый настоящий ущерб, который Гитлер нанес немецкой литературе»[8].

Беньямин отстаивал право на дружбу с Брехтом перед своими амбициозными друзьями, когда писал, например, что «согласие с работами Брехта [является] одним из важнейших и наиболее укрепленных пунктов моей позиции в целом»[9] или что произведения Брехта – «первые – хорошо понятные: поэтические или литературные – за которые я как критик выступаю без (публичных) оговорок, потому что часть моего развития < … > произошла в моем взаимодействии с ними»[10]. В период с 1930 по 1939 год он написал 11 законченных текстов о Брехте, кроме того, известно о 16 сохранившихся дневниковых записях об их беседах и 12 письмах, его комментариях к стихотворениям Брехта и различных примечаниях, прямых и косвенных цитатах из него, и упоминаниях его идей в исследованиях о Кафке и Бодлере, статье «Учение о подобии», эссе «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости»[11], «Автор как производитель» и в тезисах «О понятии истории». Вероятно, у Беньямина был и нереализованный план книги о Брехте. Вообще дружбу Б & Б можно еще назвать историей неосуществленных проектов – это замысел журнала «Кризис и критика», «Международное общество материалистов, друзей гегелевской диалектики», план судебного процесса «против Фридриха Шиллера», текст о Хайдеггере, которого они планировали совместно «разгромить», и, наконец, идеи общего детективного романа и нескольких книг[12].

В содержательном плане Брехт и Беньямин понимали друг друга гораздо лучше Адорно и Шолема, особенно если это касалось социально-онтологического и антропологического статуса, политической природы искусства. Поэтому когда Гретель Карплус (будущая жена Адорно) сплетничала о «неискренности» Брехта, а «верные друзья» пытались спасти Беньямина от якобы исходившей от Брехта угрозы, выражаемой в искажении «объективной реальности»[13], это было, мягко говоря, некорректно. Теория искусства, разделяемая и во многом разрабатываемая обоими авторами параллельно и во взаимовлиянии, оспаривала как раз характерную для него иллюзорность, «прекрасную видимость», или фикциональность. Продуктивный, конструктивный и критический характер искусства был тем вектором их развития, который объединял Беньямина и Брехта с русскими футуристами, конструктивистами и фактографами круга ЛЕФа, и прежде всего с Сергеем Третьяковым, с идеями которого Беньямина познакомил именно Брехт.

Все упомянутые здесь люди, подчас с противоположными теориями и установками, выражают собой смысл такой фигуры, как констелляция. Это когда звезды из различных систем, на совершенно различном расстоянии друг от друга, видятся нам как созвездия, по которым мы ориентируемся на жизненном пути. Сами звезды могут при этом видеть лишь ближайшее и другие созвездия, оставаясь значимыми в своих отношениях только для нас. Таким было «созвездие Беньямина», в которое входили такие звезды, как Шолем, Адорно и Брехт, и не менее яркие – Ханна Аренд, Эрнст Блох и Зигфрид Кракауэр, не забудем и о Дьёрде Лукаче, Карле Корше и Ласло Мохой-Наде, так и оставшихся на равнодалеком расстоянии от центра констелляции. Но всё же к Брехту Беньямин оказался почему-то ближе других современных ему авторов, не считая, пожалуй, Кафку, который отчасти стал и камнем преткновения в их взаимопонимании.

Между великими людьми возникают порой и великие разногласия. Ряд установок Беньямина в текстах о Кафке и эссе «Произведение искусства…» Брехт, мягко говоря, не понял (и не принял): «…всё это мистика, с установкой против мистики. в такой форме адаптирован материалистический взгляд на историю! это довольно ужасно»[14]. Тексты о Кафке он называл сборником афоризмов и обвинил в «пособничестве еврейскому фашизму»[15]. В оценках Брехтом самого Кафки много странного: так, признавая величие пражского аутиста и называя его «единственным настоящим большевистским писателем», он одновременно считал его неудачником. Притом что «Процесс» он называл пророческой книгой («То, что может получиться из ЧК, видно на примере гестапо»), перспектива Кафки, по Брехту, – это перспектива человека, попавшего под колеса. Но Беньямин здесь солидаризовался именно с грубым подходом Брехта, а не диалектическим – Адорно или мистическим – Шолема. В одном из писем Шолему он обыграл эту идею Брехта: «Можно сказать так: как только он твердо уверился в своей конечной неудаче, у него на пути к ней всё стало получаться, как во сне»[16].

Но Беньямин и критиковал Брехта, например, за дружбу с Арнольтом Бронненом (драматургом-экспрессионистом, ставшим позднее нацистом) и за сборник стихотворений 20-х годов «Из книги для чтения для городских жителей», предположив, что «контакт с революционными рабочими» мог бы «предостеречь Брехта от поэтического преображения опасных и судьбоносных ошибок, которые практика ГПУ имела для рабочего движения» (GB. VI, 540).

Говорят, что противоположности сходятся. Это не совсем верно – уникальные личности подобны друг другу своей крайностью и экстремальностью, своим несходством со всем остальным. Можно парадоксально сказать, что они подобны своим неподобием. Учение о миметической способности Беньямина об этом. Если резюмировать теорию искусства Беньямина, которую Брехт разделял на уровне художественной, театральной практики, то это теория «рабского подражания неопределимому в вещах», как удачно выразился Поль Валери. Ты уподобляешься чему-то, мимикрируешь под ужасающее тебя, угрожающее смертельной опасностью, но одновременно этим же притягивающее. Именно так понимал прекрасное Беньямин и распознал его в «эпическом театре» Брехта. Для Брехта же критика Беньямина стала основанием разработки теории и практики эпического театра, причем центральные ее элементы вернулись потом в теорию искусства самого Беньямина. По словам ряда исследователей, Брехт более всего был обязан Беньямину яркими формулировками центральных положений теории эпического театра, и прежде всего разработкой приема «цитирования жеста».

Эпический и пролетарский театр

Выражение «эпический театр» в условиях капитализма и конкретно буржуазной культуры Веймарской Германии звучало как оксюморон. Как сейчас, так и тогда, в мире преобладал репертуарный, литературоцентричный, натуралистический и психологический, развлекательный и полностью фикциональный театр, да еще и работающий на устаревшей сценической медиаинфраструктуре. Такой театр ориентирован, с одной стороны, на актеров-звезд, а по другую сторону сцены – на праздную городскую публику, буржуазную элиту, приходящую в театр развлечься. Даже если отдельные элементы в нем время от времени и модернизировались, целое оставалось неизменным вследствие неизменности базовой концепции и целевой аудитории. Постепенно утрачивая связь с реальностью – политическим опытом современности, такой театр понимал под эпосом вторичные признаки «высокого стиля», «серьезность» поднимаемых проблем и масштабность тем, которые свелись в последующей драматургии к психологическим конфликтам действующих персонажей и любовным историям. Поэтому возвращение к эпосу в Веймарской республике для Брехта было еще более сложной задачей, чем возвращение Бодлера к лирике в эпоху Второй империи во Франции.

Далее мы обсудим ключевые требования, которые Беньямин выставлял в этой связи современному театру, разделяя с Брехтом необходимость изменения функциональных связей между автором и произведением, текстом и постановкой, сценой и публикой, и всё это на фоне социального запроса масс и массовых же медиа (радио и кино). Все эти элементы представлены у них как взаимозависимые и подверженные постоянным изменениям. Эпический театр Брехта, вместо того чтобы продолжать изолировать их друг от друга, интегрировал их в единый политический и культурный процесс. В этой концепции, изменяющей саму практику искусства, содержался способ сопряжения политики и художественного поиска. Брехт называл его «изменением функций» или переформатированием (Umfunktionierung) художественных форм и орудий культурного производства у по факту буржуазных «производителей». «Прогрессивным» немецким интеллектуалам Беньямин вменял «социальную ответственность за технико-конструктивный аспект искусства»: «…нельзя обслуживать производственный аппарат, не стараясь одновременно – по мере возможности – изменить его в духе социализма»[17]. Что могла означать фраза «встать на сторону пролетариата» на уровне конкретных культурных практик, Беньямин продолжал неустанно разъяснять в 30-е годы, в том числе на материале Брехта. Но даже сам Брехт отмечал, что пролетаризация коснулась его как представителя «крупной буржуазии» только на уровне развития средств художественного производства. Реально и идейно «стать пролетариями» для берлинской театральной богемы оказалось невыполнимой задачей.

Не случайно посвященный этой проблематике замысел журнала «Кризис и критика» в издательстве Rowohlt-Verlag, в котором Брехт и Беньямин должны были выступить соредакторами, не реализовался. Собрать на кризисной платформе столь амбициозных авторов и разнозаряженных критиков, как Д. Лукач, Р. Музиль, Т. Адорно, К. Корш, З. Кракауэр, Э. Пискатор, К. Вайль, Г. Бенн и другие, оказалось нелегко, даже перед вызовом поднимающегося национал-социализма А. Розенберга и Сº: «…попытка навести мосты между всеохватной „буржуазной“ концепцией и односторонней „пролетарской“ концепцией оказалась тщетной»[18].

Подобная гетерогенность умещалась в сознании только самого Беньямина. Как пишут те же Айленд и Дженнингс: «Радикальные левые взгляды, синкретические теологические интересы, опиравшиеся на вольную трактовку теологуменов иудаизма и христианства, углубленное знакомство с немецкой философской традицией и культурная теория, соответствующая разнообразию ее объектов в быстро меняющемся современном мире, – отныне всё это станет характерными чертами творчества Беньямина. Однако он был обречен на то, что ни один из его друзей и интеллектуальных партнеров, не говоря уже о его противниках, никогда не был в состоянии понять это „противоречивое и подвижное целое“ во всей его полноте или хотя бы относиться к нему терпимо»[19].

Эпос, трагедия, драма

В анализе содержания современного ему сценического искусства Беньямин опирался на положения своей незащищенной диссертации о немецкой барочной драме[20]. В первом эссе о Брехте есть множество отсылок к ней. Беньямин помещает эпический театр в исторический контекст поиска «нетрагического героя», противоречащий сразу и гегелевской философии истории, и традиционным взглядам на трагедию. Предыстория современного театра в перспективе избавления от трагического героя берет начало еще в античной Греции и приходит через средневековую мистерию, Хросвиту Гандерсгеймскую, барочных А. Грифиуса и П. Кальдерона, стоящих на обочине шекспировских трагедий и второй части «Фауста», А. Стриндберга, и, далее, к Э. Пискатору, В. Мейерхольду и Б. Брехту. Но элементы подобного движения Беньямин видит уже в диалогах Платона (Федон, Тимей), которые, как мы знаем, можно ставить в театре. И хотя Сократ тоже трагически погибает, философия здесь не противоречит эпической драматургии, так как принятие Сократом цикуты означает принятие идеи социального порядка, превышающего соображения личного самосохранения. Возвращение к эпичности у Брехта в этом контексте означало, по Беньямину, превращение драматического героя в мудреца-философа.

Эпос в отличие от трагедии направляется не внутренними противоречиями в душе героя, а некоей объективной тенденцией – будь то воля богов, запросы общества или законы исторического материализма. Трагедию с эпосом роднит конечная неразрешимость социальных конфликтов, а отличает – способ их разрешения. Беньямин отвергал идею мифической судьбы, отдавая предпочтение неразрешимости трагедии, герой которой восстает против рока, предопределенности своей судьбы и против права как формализации «демонической» стадии развития человеческой культуры и общества (ср. его эссе «Судьба и характер»[21]). Однако ущербность трагического героя проявлялась в том, что он делал это «на коленях». В античных трагедиях герой только немеет и, как правило, погибает, не имея языка и воли для разрубания порочного узла вины, характера и судьбы, к которым его приговорила жертвенная структура мифа. Пролетарский театр, или драма, названная Брехтом «эпической», и должна была, отказавшись от мифической вины и трагической судьбы, диалектически собрать осознание исторической неизбежности и свободный выбор человека в режиме своеобразного компатибилизма, или «диалектики на покое», как это выразил Беньямин.

Имеется в виду, что диалектика эта не имитирует политическую деятельность на сцене в последовательности натуралистически представляемых событий, а выявляет ее смысл через остраняющие приемы, развивая не столько сюжет, сколько «состояния» и вызывая у публики вместо сопереживания и катарсиса – удивление и удовольствие от… самопознания. Брехт верил в возможность установления дистанции между актером и его персонажем с помощью приемов прерывания действия, обеспечивающих выход за пределы «магии» зрелища. Проникновение внепроизведенческого политического содержания в спектаклях Брехта осуществлялось через песни (зонги), внезапные остановки с помощью жестов, не имеющих прямого отношения к театральному действию, а также мобильной конструкции сцены, экспериментального ее оформления и использования конвергентных медиа (плакатов, например, проекций на задник, масок и т. д.).

Остранение и V-эффект

Брехт мечтал о разрушении театральной иллюзии, ведь иллюзорность театру навязывает внешнее окружение и условия театрального производства: культуриндустрия и рынок, загоняющие производителей в гетто пыльной сцены. И он своими приемами пытался выбраться из этой внутренней тюрьмы буржуазного искусства. Его зонги и жесты отсюда. Эти и прочие антииллюзионистские моменты Брехт назовет в середине 30-х годов «эффектами очуждения», сокращенно – «V-эффектом» (от нем. Verfremdung – отчуждение).

Соответствующие приемы, схожие с методом остранения у русских формалистов, имели у Брехта то существенное отличие, что применялись не только для прерывания автоматизма восприятия и разоблачения условности театрального действия, но и чтобы выразить его философский и политический смысл. Кстати, метод остранения Шкловского, как и очуждение Брехта, часто понимают как обнажение приема, но обнажение приема не избавляет от фикциональности, как подчеркивание швов на одежде не делает ее цельной и бесшовной. Но можно обозначать швы декоративно на бесшовной одежде – таковы были модели русских конструктивистов, о которых мы еще поговорим. Конструктивизм был созвучен поискам Брехта и Беньямина.

Хотя сам Беньямин почти не использовал термины «очуждение» или «остранение», их аналоги мы встречаем в понятии цезуры, которую он обнаружил у Гёльдерлина[22], или внепроизведенческого вмешательства, которое он анализирует в статье «„Избирательное сродство“ Гёте»[23]. Речь идет о действии, указывающем вовне произведения на некую историческую реальность, но не в качестве значений или референтов художественных символов или знаков, а на нечто разрывающее повествование или вторгающееся в него извне. Все эти приемы указывали не столько на предданное политическое содержание, а на невыразимое, заложенное в медиуме театральной видимости, но действующее против нее. Согласно Беньямину, невыразимое тем самым проявляет критическую мощь, не позволяя эстетической видимости и сущности смешиваться, но и не давая возможности их строго различать. Искусство в этом смысле должно оставаться искусством, т. е. не терять художественную форму, но при этом выражать «верную» политическую тенденцию именно благодаря своему высокому качеству. В статье «Автор как производитель» эта идея выражена достаточно четко: «…эта литературная тенденция, которая имплицитно или эксплицитно содержится в каждой верной политической тенденции, – она, и ничто иное, составляет качество произведения. Поэтому, следовательно, верная политическая тенденция произведения включает в себя его литературное качество, поскольку она включает его литературную тенденцию»[24].

Здесь надо учитывать понимание Беньямином сущности самого искусства, ее несводимость к внешним эстетическим формам. Речь шла о критике понимания красоты как герметического момента в искусстве, завязанного на «прекрасной видимости» его произведений, но при этом отражающего некую реальность и выражающего «сущность». (Мы еще вернемся к этому учению.) Беньямин погружал для этого произведения искусства в более глобальный социально-политический и индустриально-экономический контекст. Интегральный, системный подход к культурному производству в широком смысле, включая материальную культуру, экономику и даже право, позволил Беньямину разработать действенную методологию исследований культуры, избегающую фетишизации ее продуктов. В работе «Эдуард Фукс, коллекционер и историк»[25] он убедительно показал, что отдельные произведения искусства являются побочным продуктом подлинного художественного творчества и овеществляются только рынком, являясь для самого художника в лучшем случае этапом, а в худшем – неудачей. В этом смысле Беньямин и «эпический театр» Брехта понимал как процесс, а не конечный результат. Процесс этот предполагал постоянную трансформацию средств театрального производства и неизбежно приводил к ошибкам.

Вживание vs самопознание

Нельзя не признать, что театр Брехта был назван эпическим в кредит. Это возможный театр, который отделяет себя от существующей «буржуазной» модели в пользу возможной «пролетарской» и служит для разрушения неявной элитарной идеологии традиционного драматического театра, но еще не знает сам себя как цельную ему альтернативу. Различие эпического и драматического у Беньямина – Брехта связано не столько с содержанием произведения в его отношении к форме, сколько с читателем-зрителем, который воспринимает его, в отличие от индивидуального чтения, коллективно, как бы погружая произведение искусства в себя.

Разумеется, любое восприятие в конечном счете индивидуально, но никто не будет спорить, что смотреть фильм с экрана компьютера и в кинотеатре не одно и то же, даже если ты смотришь его вдвоем с любимым человеком или семьей. Здесь появляется нечто, что наиболее ощутимо на парадах или демонстрациях, а именно групповая вовлеченность, подкрепляемая согласием в оценке и комментировании происходящих событий. В результате твое индивидуальное восприятие меняется, синхронизируется с массой, направляясь ее интересами и ценностями. В этом смысле Беньямин пишет о расфокусированной, но как бы подготовленной заранее зрительской массе, которой не нужно сосредоточиваться, чтобы вынести воспринимаемому продукту экспертную оценку. В самом известном своем эссе «Произведение искусства в эпоху технической воспроизводимости» Беньямин разовьет эту идею, истолковав упомянутую оценку как тестирование массой новых медиа в качестве решающего основания их дальнейшего развития: «Кино вытесняет культовое значение не только тем, что помещает публику в оценивающую позицию, но тем, что эта оценивающая позиция в кино не требует внимания. Публика оказывается экзаменатором, но рассеянным»[26].

Основой для Беньямина здесь (в «Произведении искусства…») служила архитектура, восприятие которой осуществляется не только через зрение, но и через использование (оптически и тактильно), что предполагает не внимание и сосредоточение, а рассеяние и привычку. При этом именно привычка направляет затем и зрительное восприятие, определяя медиаэстетический режим эпохи. Так и современное Беньямину массовое искусство, такое как театр и кино, несмотря на свой развлекательный характер, должно было способствовать «решению новых задач восприятия», то бишь мобилизовывать массы: «…критерием его воздействия является не чувствительность отдельного зрителя, а организация зрительской массы». По замыслу Брехта – Беньямина, пролетариат должен был как минимум стать завсегдатаем эпического театра, обжиться в нем подобно хору в древнегреческом театре.

С другой стороны, драматический театр предполагает традиционную театральную публику и ее развлечения. Но в нем зал отъединен от театрального действия и игры актеров непреодолимой дистанцией сцены-аквариума, в котором актеры движутся как рыбки, радуя глаз обывателя. Зритель сопереживает актерам, ожидая финала-развязки. Характерно, что финал, как правило, разочаровывает, и вместо катарсиса мы имеем катастрофу банальности и скуки. Зато он и не запоминается, отчего репертуарные спектакли можно посещать снова и снова, якобы усматривая в них всякий раз что-то новое, на деле же концентрируясь на изолированных от целостной картины впечатлениях, порождающих эффект новизны. В итоге нас захватывает не новизна содержания, не идеи драматурга и режиссера, а игра актеров, построенная на вживании в образ персонажей. Зритель, соответственно, вживается уже в представляемые актером чувства. Причем критическая функция искусства блокируется – мы «верим» происходящему на сцене как неосознанным реалистическим сновидениям, тем более что подобное эстетическое воздействие основывается не на убеждении, а на бессознательной работе мозга.

Но как этого избежать, и главное – зачем это нужно делать, особенно в условиях «бюргерского» театра и публики, желающей (причем законно) развлечься и отдохнуть? Проблема здесь видится в мнимой невинности и нейтральности фикционального театрального искусства по отношению к реальной жизни и политике. Ведь, по Беньямину, не одно и то же – «вживаться» в Дон Гуана или эсэсовца. «Вчувствование» в убийцу своих соратников для немецкого актера в эмиграции было более сложной задачей, чем вживание актером берлинского театра в образ великого пикапера. Еще более сомнительно выглядит сопереживание соответствующим героям со стороны зрителей. В стокгольмской лекции 1939 года Брехт задался вопросом, напоминающим современную феминистскую критику «сексистской» классики: «Должен ли зритель нашего времени разделять… гнев Лира и, внутренне участвуя в избиении слуги… одобрять это избиение?»[27] Во всём виновато пресловутое «вживание» – хороший актер способен заразить зрителя смертным грехом гнева или эмоцией насилия, не задаваясь вопросом об их оправданности и справедливости. И якобы только приемы очуждения способны были поставить наивного зрителя в критическую позицию по отношению к моральному статусу героев Шекспира.

Хотя утверждения эти выглядят не очень убедительно, возможность навязывания обществу определенных ценностей или антиценностей и целой структуры социального исключения через искусство – это факт. Сегодня мы хорошо понимаем, что массовая культура за прошедший век стерла любые моральные оценки игры актеров – в отрицательных героев современный зритель вживается без каких-либо препятствий, и никакие приемы не могут более противостоять эстетизации насилия и героизации откровенных преступников. Так даже не стоит вопрос – кинопроизводство, как и театр, стали тотально развлекательными, но уже безо всякого тестирования новых медиа, образования или, не дай бог, «познания себя».

Но здесь имеется одна тонкость. Известна история, когда Брехту пришлось специально оправдываться за якобы плохую игру известного австрийского актера Петера Лорре (детоубийца Ганс Бекерт у Ланга в «М» и Угарте в «Касабланке») в главной роли «Man ist Man», который просто строго следовал режиссерской установке[28]. Собственно, приемы брехтовского театра, направленные на противопоставление отражению-подражанию, столкнулись здесь с противоречием – если полностью дистанцироваться от видимых форм и реальных людей с их эмоциями, театральный образ не способен будет исполнить и свою критическую функцию. И если в искусстве портрета выход виделся в изображении идеи или идеала человека, то Брехт предложил компромисс: «…не преображаться полностью в действующее лицо пьесы, а, так сказать, оставаться рядом с ним и критически его оценивать»[29].

В результате эпический театр начал отчасти возвращать приемы традиционной драматургии, что Беньямин отметил в рецензии на спектакль «Страх и отчаяние в Третьем рейхе» (ср. в наст. издании: Страна, где нельзя упоминать о пролетариате, 1938). Его более поздние статьи о театре Брехта отличает большая трезвость и аналитичность – возможно, на него так повлияла фактографическая проза Третьякова. Если работы 1930–1931 годов выглядели как исследования, полные метафор и парадоксальных идей, то в последующих заметках преобладает режим презентации, самоцитирования и дополнений. Открылись и нестыковки в понятии «эпического» театра, о чем говорят и поздние, уже периода эмиграции, метания самого Брехта. Трудно было Брехту удерживать верную политическую тенденцию и драматическое качество в одном флаконе, как и подчинять себе средства производства в условиях рыночной экономики.

Рабское подражание неопределимому в вещах и русский левый авангард

В эти же годы Беньямин разрабатывал свою диалектическую теорию прекрасного в работах о Бодлере, по-своему отвечая на затруднения Брехта. Не отвергая полностью идею подражания реальности, он полагал, вслед за Кантом и Гофмансталем, что изображаемый объект остается вещью-в-себе, скрытой от нас в своей тождественности и объективности, но всё же переходит в произведение искусства не только на уровне видимых эстетических форм, которые художник якобы только «копипастит» у реальности. В этом картина близка иконе. Различие же заключается в опасности растворения искусства в мифе – прекрасная видимость произведения не должна отождествляться с красотой реального предмета. Выдавая кажимость за сущность, романтическое и реалистическое искусство рисковало утратить свою критическую функцию, то и дело приводя к конформизму, эстетизму и украшательству.

Как мы уже писали, по Беньямину, нам не дано в условиях несовершенного и негармоничного мира эксклюзивно различать кажимость и сущность в произведении искусства, но осознание конечной непознаваемости и невыразимости объективного мира не позволяет им смешиваться. Соответствие и совпадение, которых домогается художник, стремясь к прекрасному, связаны с уподоблением «неопределимому» в вещах, «подражанием» ему, причем «рабскому», то есть со своеобразным становлением другим, если не мимикрией.

Следуя здесь интуициям Поля Валери, Беньямин истолковывал прекрасное как непостижимое, не совпадающее с прекрасной видимостью (der schöne Schein) искусства, но скорее скрытое в художественных произведениях, в их «кажимости». Разъясняя смысл соответствующего покрова, Беньямин писал, что его можно сильно упрощенно назвать отображающей составляющей произведения, в котором проявляются значимые соответствия реальности (Correspondances Бодлера). Означенные соответствия представляют собой «инстанцию, перед которой предмет искусства предстает как подлежащий точному отображению, но, правда, в силу этого абсолютно апоретичный»[30].

Согласно Беньямину, прекрасное – это «предмет опытного познания в состоянии схожести»[31]. Почему же он назвал это определение словесным выражением неразрешимой апории, а соответствующий аспект искусства – прекрасное как отображение реальности – герметическим?

В этом состоял смысл спора Зевксиса и Паррасия. Паррасий победил Зевксиса не за счет более совершенной эстетической иллюзии, а за счет преодоления формы традиционного изобразительного искусства, став первым авангардным художником, за много веков до Малевича. Ведь сомнительно, что качество пигментов в Древней Греции было действительно способно кого-то ввести в заблуждение, помимо птиц[32].

В эссе «О некоторых мотивах у Бодлера» Беньямин в этой связи приводит еще одну важную мысль Валери: «Мы опознаем произведения искусства по тому, что ни одна идея, в нас им пробуждаемая, ни одно из действий, к которому оно нас подталкивает, не могут исчерпать и заменить его. Можно нюхать цветок с приятным запахом сколько угодно; от аромата, пробуждающего в нас желание, нельзя отделаться и никакое воспоминание, никакая мысль и никакие поступки не могут погасить его действие или избавить нас от его власти. К тому же стремится и тот, кто собирается создать произведение искусства»[33].

Но произведение искусства сможет влиять на нас как роза, только если станет самостоятельной вещью, не только отображающей что-то внешнее, но и выражающей в своих чувственных формах неисчерпаемость и непостижимость самой реальности, несводимой к нашим способам ее истолкования, понимания или использования, – поэтому розой невозможно «нанюхаться», а Моной Лизой насмотреться.

С пользой здесь вроде бы всё понятно – эстетический предмет, вопреки запрету Канта на заинтересованное восприятие, должен удовлетворять какую-то общественную потребность, ибо именно в ее удовлетворении как достижении Блага (согласно Платону) раскрывается идея красоты любой вещи. Но вот с природной объективностью и кажимостью прекрасного в искусстве остаются вопросы.

Пытаясь усидеть на двух стульях – тезисе о недостижимости красоты объекта в искусстве в аутентичном виде, нашей обреченности на «прекрасную видимость», указывающей на ограниченность человека в создании прекрасных природных объектов, и требовании качества ауратичности для подлинных шедевров искусства, Беньямин приходит к идее прекрасного как опосредованного негативностью или смертью. Недостижимое проявляется в искусстве, становится событием здесь и теперь, только пока в нем присутствует этот момент негативности, проще говоря, возможность исчерпания, угасания или смерти (еще одно определение ауры произведения искусства).

Прекрасное – это нечто, что отдаляется от нас при приближении к нему (как аура) или убивает – при попытке его профанации (в мифе, ставшем законом). Негативность здесь означает в том числе исторический характер произведений искусства, и в пределе исчерпание художественных жанров, стилей и предметного содержания, т. е. их руинизацию: «В невыразимом предстает возвышающая мощь истинного… Истинное разбивает < … > фальшивую, обманную тотальность – абсолютное. Только истинное завершает произведение, разбивая его на куски, превращая его во фрагменты истинного мира, в торс символа…»[34] Отсюда, кстати, становится понятным включение в театральной концепции Брехта внехудожественных элементов – жестов, зонгов и нетрадиционных медиа: тем самым эпический театр прочерчивал границы своего символизма изнутри.

Невыразимое предстает здесь еще и истиной, примириться с которой нам помогает подлинное искусство, пропущенное через жерло иронии, очуждения и философской критики: «Дело философской критики обнаружить, что функция художественной формы как раз в том и состоит: превращать исторические элементы содержания, лежащие в основе всякого значимого произведения, в содержательные элементы философской истины. Это преобразование предметности в истинность превращает угасание действенности, когда от десятилетия к десятилетию очарование прежних прелестей ослабевает, в основание нового рождения, в котором вся эфемерная красота полностью исчезает, а произведение утверждается как руина…» (GS I, 358).

В пределе эта логика должна была привести Беньямина к конструктивистскому пониманию искусства. Только функция примирения с трагической реальностью человеческой жизни, на которой зациклена буржуазная культура, долго не позволяла ему сделать этот шаг. Дело в том, что эстетическая видимость вызывает в прекрасном идею примирения и поэтому, согласно Беньямину, не может быть полностью устранена, несмотря на риск мифологизации и «эстетизации политики». Эта функция связана с полезной иллюзией, обманом во спасение в решении ряда экзистенциональных человеческих проблем, которые невозможно системно организовать и перевести в какой-то функциональный режим. Проблемы эти, собственно, связаны со смертью, с неразделенной любовью, с неисполнимыми обещаниями справедливости и спасения в этом мире. Все они так или иначе неразрешимы и в концепции утилитарного искусства не могут быть преодолены с помощью современного состояния науки и технологий. Только традиционное, классическое, романтическое, отражающее, изобразительное, фикциональное и, наконец, массовое искусство позволяет хоть как-то примирить в нашем сознании конечность человеческой жизни с бесконечностью его надежд, через вторжение прекрасного в область эстетической видимости. Иначе жить было бы уж совсем невыносимо.

Но сформулированная Беньямином квазикантовская апория была, хоть и отчасти, разрешена русскими левыми авангардистами. И именно через знакомство с окружением Брехта, включая Асю Лацис и Сергея Третьякова, Беньямин смог подобраться к идее вещности и утилитарности искусства, не противоречащей, а предполагающей ее эстетическое качество и соответствующее видео- и аудиоудовольствие. В «Авторе как производителе» (не путать с английским переводом немецкого Produzent как «продюсер») он наметил путь к разрешению вышеотмеченных противоречий через фигуру «оперирующего писателя» и конвергенцию медиа, т. е. через использование всех доступных современному литератору, художнику или музыканту средств культурного производства «в духе социализма». Конкретно он предлагал, например, писателям научиться фотографировать и придумывать подписи к своим фоточкам, тем самым предсказав появление инсты[35], но с другим политическим посылом. Нечто подобное он предлагал и музыкантам[36].

Но в русском левом авангарде подобные проблемы решались более радикальным, хотя и не столь утонченным способом. Прежде всего мы имеем в виду конструктивистов, представителей производственного искусства и литературы факта, которые создали такие произведения, которые не отображали реальность и не подражали природе, а сами становились второй природой «нового человека» и самостоятельной культурной реальностью одновременно полезных и прекрасных вещей[37].

Кстати, супрематические квадраты хоть и не изображали никакого квадрата в реальности, претендуя на самоценность, но и реальными вещами стать не смогли. Наши конструктивисты пошли здесь дальше, объединив в феномене дизайна и домов-коммун красоту, пользу и общественное благо, научившись создавать прекрасные вещи на других медиумах помимо холста, стены, постамента или сцены-подиума.

Театр и радио

Отношения Брехта и Беньямина были ровными и равными. Это тот случай, когда философ не привлекается только для написания интеллектуальных рецензий и пресс-релизов, а художник – только для иллюстрации чьих-то философских идей. Рецензии Беньямина на Брехта всегда имели свой мезонин или цоколь в реконструкции общего круга идей. Можно утверждать, что авторы заимствовали и авторизовали идеи друг друга к общей пользе.

Среди основных таких идей называют жестикулярность. Речь, разумеется, идет не о простом включении в эпический театр элементов пластического. Теорию жеста-цитаты Беньямина в его «брехтониане» вообще сравнивали с открытиями Эйнштейна в физике[38]. Тем не менее в подходах наших Б & Б усматриваются и различия: Брехт вводил жест как один из постоянных инструментов прерывания действия, а Беньямин делал акцент на «диалектике в стазисе» как на мыслительном инварианте этой идеи. Концепция жеста Брехта основана на калькулируемости действий, а теория жестикуляции Беньямина, которую он проецировал и на Кафку, говорит о непредсказуемом и суверенном, почти сверхъестественном жесте, который может быть еще и цитируем.

Беньяминоведы указывают также на близость или даже гомологичность поэтики Брехта и теории диалектического образа Беньямина. Действительно, структура его мысленных картин (Denkbilder) позволяет, например, удерживать политическое и эстетическое как две стороны одной медали или, скорее, ленты Мёбиуса. Вообще движение философии Беньямина к мышлению образами, центральная роль манеры изложения в формулировании и передаче спекулятивного содержания, было характерно для всего его творчества. В этом он был в принципиальной оппозиции к занудной феноменологии Гуссерля и соответствовал философским поискам великих художников.

Различие между «сценическим поведением» и «сценическим процессом» у Брехта (GS II, 529) соответствует расколу между способностью к языку и речью в раннем (1916) эссе Беньямина о языке («О языке вообще и о человеческом языке»). Языковая способность, понятая там как «коммуникабельность», в более поздних эссе стала «переводимостью» («Задача переводчика») и «воспроизводимостью» (GS VII, 350 и сл.), а в театральном контексте – миметической способностью, или «подражательностью». Как Беньямин понимал подражание в театре Брехта, мы уже писали – оно соответствовало принципам непрерывного изменения и монтажа.

Понимание языка как значащего и символического, а не только означающего и информативного предвосхитило центральную фишку медиатеории Маклюена – The medium is the message (Язык – это не только «сообщение того, что можно сообщить, но и одновременно символ того, чего сообщить нельзя» (GS II, 156)).

Кстати, оба наших героя четко соответствовали логике развития передовых СМИ своего времени – газеты, радио и кино. Именно Брехт подбил Вальтера работать на радио и первым начал изучать его теоретически[39]. Можно сказать, что Беньямин стал благодаря этому первым интеллектуальным «подкастером» на берлинском и франкфуртском рундфунке. Неудивительно, что одним из первых его проектов стала программа о Брехте, тем более что, по словам Беньямина, деятельность Брехта представляла собой «в оригинальном виде связующее звено между театром и радиовещанием» (GS II, 773), а эпический театр вообще был «на пике технологии» (GS II, 524).

Хотя Беньямин с Брехтом, скорее всего, позавидовали бы современным блогерам и тиктокерам – такой уровень демократизации СМИ им и не снился, – в свое время они одними из первых задумались об интерактивности и обратной связи, начав приглашать экспертов и простых слушателей на круглые столы, активно общаться с молодой радиоаудиторией и вводить аудиомодули: «Основная направленность модуля – дидактическая. Предметом наставления становятся типичные ситуации, взятые из повседневной жизни. Метод наставления состоит в сопоставлении примера и контрпримера…» (GS IV, 628). По сути, речь шла о создании своеобразного интеллектуального театра на радио[40].

В эссе «Театр и вещание» (GS II, 773–776) Беньямин рассматривает влияние радио и кино на театр, противопоставляя драматическому Gesamtkunstwerk прогрессивный «эпический театр» или драматическую лабораторию Брехта. Эпический театр использовал кинематографический принцип монтажа в педагогических целях, но вместо простой передачи знаний развивал мышление. Действие в спектаклях Брехта развивалось подобно кинокадрам, серией рывков, но прерывание имело не характер стимула, а педагогической функции. Таким образом, в отличие от радио и кино эпический театр превращал кинопринцип монтажа «из технического события обратно в человеческое» (GS II, 775). Беньямин описывал его основную форму как столкновение отдельных эпизодических ситуаций пьесы, вызывающее небольшой шок. Зонги, надписи на декорациях и жесты разграничивали эти ситуации друг от друга. Таким образом, возникали интервалы, разрушающие театральную иллюзию. Интервалы эти были предназначены для критического дистанцирования и рефлексии публики, заставляя зрителя комментировать процесс, а актера – комментировать свою роль, приводя действие «к остановке в его течении».

Брехтовскому принципу прерывания действия Беньямин находит аналогию в собственной теории мышления образами. В обоих случаях процесс останавливается и фиксируется в определенное мгновение, благодаря чему он предстает в новом самостоятельном виде. И если освоение текста для Беньямина порождает образы, то театр Брехта производит жесты.

Как удачно формулируют Дженнингс и Айленд: «Предложенная Брехтом теория монтажа с ее акцентом на жесте, цитировании и диалектике прошлого и будущего, его иконоборческое „суровое мышление“, хитроумное использование притчи в его творчестве, его сатира и неприкрытый гуманизм, а особенно его своеобразный голос, сочетавший в себе видимость простоты и даже грубости с чрезвычайной тонкостью, – всё это было важно для литературной практики самого Беньямина, как бы сильно в конечном счете она ни отличалась от практики этого баварца с изжеванной сигарой во рту, про себя считавшего Беньямина более или менее мистиком»[41].

Заключение

Но всё же более всего Беньямина притягивала к Брехту действительно мощная стихия «божественного насилия», правом на которое тот якобы обладал. Во второй редакции эссе «Что такое эпический театр?» он представляет Брехта как суверена без суверенитета, который относится к сюжету своей пьесы как балетмейстер к танцовщице. Кстати, предтечей балетмейстера выступает у Беньямина в книге о барочной драме фигура интригана, который, как известно, не просто плетет интриги, но запускает и держит действие и всех остальных персонажей под контролем. Подобное сопоставление персонажа драмы и реального мастера балетного театра, который, кстати, первоначально отвечал только за хореографию (читай – постановку жестов), намекает на образ Гамлета, ставившего трагическую пьесу перед лицом убийц своего отца в трагедии Шекспира. Брехт, с точки зрения Беньямина, претендовал на аналогичную роль в декорациях традиционного драматического театра, подрывая его изнутри. Интриган, изображающий режиссера, или режиссер, ведущий себя как интриган. Как пишет об этом Николаус Мюллер-Шёлль, ссылаясь на Самюэля Вебера: «Интриган – одна из трех типологических фигур, которые в имманентном пространстве драмы скорби, где реальное чрезвычайное положение исключено, а состояние исключения, соответственно, стало правилом, занимают свое место в отсутствие суверена»[42].

Именно из этого контекста следует понимать недвусмысленные намеки Брехта на образовательный эффект «ликвидации» пролетариями 200 тысяч берлинцев[43] или требование «уничтожения всех видов мышления, нереализуемых в обществе»[44], которые так завораживали Беньямина, что он готов был бы простить ему пресловутый сталинизм.

Игорь Чубаров,

д. ф. н. Директор Школы метапредметных компетенций ТюмГУ, проректор.

Директор департамента культурных исследований МИП.

Член редколлегии философского журнала «Логос»

Что такое эпический театр?

К аналитике Брехта

То, с чем сегодня имеет дело театр, точнее будет определить в связи со сценой, нежели с драмой. Речь идет об исчезновении пространства «оркестра»[45]. Дистанция, разделяющая актеров и публику подобно разделению мертвых и живых, дистанция, молчание которой в пьесе способствует возвышенному, а звучание ее в опере усиливает упоение, эта дистанция, более других элементов сцены несущая в себе неизгладимые следы ее сакрального истока, утратила свою функцию. Сцена всё еще находится на возвышении, но она не воздвигается словно бы из непомерной глубины; она превратилась в подиум. На этом подиуме необходимо обустроиться. Таково положение [дел]. Однако, как во многих других случаях, это состояние стараются скорее скрыть, нежели с ним считаться. По-прежнему пишутся драмы и оперы, у которых, казалось бы, в распоряжении испытанный аппарат сцены, в то время как в действительности они имеют дело с несостоятельным аппаратом. «Это господствующее среди музыкантов, писателей и критиков неясное понимание своего положения имеет чудовищные последствия, на которые мало обращают внимания. Ибо, считая, что они обладают аппаратом, который в действительности владеет ими, они защищают аппарат, который более не контролируют и который более не является, как они всё еще предполагают, средством для производителей, но стал средством против производителей». Эти слова Брехта разоблачают иллюзию, будто театр сегодня основан на литературном творчестве. Это не так, причем как в отношении массового, пользующегося спросом театра, так и в отношении его собственного. В обоих случаях текст имеет лишь вспомогательный характер: в первом он служит поддержанию (театрального) дела, а во втором его изменению. Как это вообще возможно? Существует ли вообще драма для подиума – ибо сцена превратилась в подиум, – или, как говорит Брехт, «для публикационного института»? И если она существует, то каков ее характер? Единственную возможность учесть характер подиума, кажется, нашел Zeittheater[46] в форме идейных пьес. Но в социальном плане этот политический театр, как бы он ни был хорош, помещал пролетарские массы в те позиции, которые театральный аппарат создал для буржуазной публики. Функциональная связь между сценой и публикой, текстом и постановкой, режиссером и актером оставалась практически неизменной. Для эпического театра отправной точкой становится попытка основательно изменить эти связи. Своей публике сцена этого театра предлагает не «подмостки, означающие мир» (то есть магическое пространство), а хорошо обустроенное выставочное пространство. Публика же теперь означает для своей сцены не массу загипнотизированных подопытных людей, а собрание заинтересованных, запросы которых должны быть удовлетворены. Для текста постановка этого театра является уже не виртуозной интерпретацией, а строгим контролем. Для постановки же текст теперь не основа, а градуированная сеть, в которую конкретная постановка вносит свой вклад, вписывая новые формулировки. Режиссер этого театра не указывает актеру на нужный эффект, но дает комментарии о выражаемой точке зрения. Актер этого театра для режиссера не мим, сценически воплощающий роль, а функционер, который должен эту роль инвентаризировать.

Понятно, что основой такого изменения функций являются изменившиеся [составные] элементы. Наилучшей возможностью для их апробации стала недавняя постановка брехтовской притчи «Человек есть человек» в Берлине [Премьера постановки 6 февраля 1931]. Ибо благодаря проницательности и мужественным усилиям управляющего Легаля[47] эта постановка стала не только точнейшей версией из тех, что можно было видеть в Берлине последние несколько лет, но и одновременно образцом эпического театра, пока что единственным. То, что претило в этой постановке профессиональной критике, нам еще предстоит узнать. У публики же, после того как улеглось волнение премьеры, нашлось свое понимание комедии, независимое от всякой профессиональной критики. Ибо трудности постижения эпического театра состоят не в чем ином, как в выразительной близости его к жизни, тогда как теория в своей башне из слоновой кости жаждет практики, не имеющей ничего общего с нашим бытием, так что ценности оперетт Коло[48] легче обозначить на языке школьной эстетики, чем ценности брехтовской драмы. Тем более что эта драма, посвящая себя целиком созданию новой сцены, оставляет за собой свободу в отношении текста сочинения.

Эпический театр – жестовый. Насколько он при этом будет поэтичным в традиционном смысле – вопрос открытый. Его материал – это жест, и в его задачу входит адекватное использование этого материала. У жеста есть два преимущества: по отношению к весьма обманчивым высказываниям и суждениям людей, с одной стороны, и по отношению к многослойности и непрозрачности их поступков, с другой стороны. Во-первых, он только до определенной степени поддается имитированию, точнее говоря, он тем менее поддельный, чем он невзрачнее и обыденнее. Во-вторых, в отличие от дел и предприятий людей он имеет фиксируемое начало и фиксируемый конец. Эта строгая рамочная замкнутость каждого элемента некоей позы, погруженной как целое в живой поток, является одним из основополагающих диалектических проявлений жеста. Отсюда важное следствие: жестов тем больше, чем чаще мы прерываем действующего [персонажа]. Поэтому для эпического театра прерывание действия выходит на передний план. Грубоватые душещипательные рефрены брехтовских песен [зонгов[49]] формально выполняют такое прерывание. Даже без трудоемких исследований о функции текста в эпическом театре можно констатировать, что его основная функция зачастую состоит в том, чтобы – вовсе не иллюстрировать или продвигать действие, – но прерывать его. И притом прерывать не только действия партнера, но и свои собственные. Притормаживающий [ретардирующий] характер прерывания, эпизодный характер обрамления – это то, что и превращает жестовый театр в эпический.

Если позволительно пояснить, то эпический театр не столько должен развивать сюжет, сколько представлять состояния. И если почти все требования его драматургии остались незамеченными, то сама эта драматургия привела к его неверному пониманию. Достаточно причин, чтобы к ней обратиться. Состояния, о которых в ней речь, казалось бы, не могут быть чем-то иным, нежели «среда» у прежних теоретиков. Исходя из такого понимания, возник запрос, говоря обобщенно, на возрождение натуралистической драмы. Однако невозможно быть столь наивным, чтобы всерьез за это ратовать. Как и подиум, натуралистическая сцена совершенно иллюзионистична. Она не может сделать плодотворным осознание себя в качестве театра, она, как и всякая динамическая сцена, вынуждена его вытеснять, чтобы иметь возможность неукоснительно посвятить себя цели отображения реальности. Эпический же театр, напротив, из-за того, что он суть театр, непрерывно сохраняет живое и продуктивное сознание… Это сознание позволяет ему трактовать элементы действительного в смысле испытательной расстановки [Versuchsanordnung], а в конце, но не в начале этого испытания [Versuch] оказываются состояния. То есть состояния не приближены к зрителю, а удалены от него. Он опознает их в качестве действительных состояний не с удовлетворением, как в театре натурализма, но с удивлением. Этим удивлением эпический театр воздает должное сократической практике на свой жесткий, но целомудренный лад. В удивляющемся пробуждается интерес; только в нем интерес явлен в своем истоке. Для брехтовского способа мышления нет ничего более характерного, чем предпринятая в эпическом театре попытка превратить этот исходный интерес непосредственно в специализированный [fachmännisch]. Эпический театр обращен к заинтересованным (лицам), которые «без повода не задумаются». Но это как раз та позиция, которую они полностью разделяют с массами. В стремлении заинтересовать эти массы театром специализированно, но ни в коей мере не с помощью «образования» недвусмысленно сквозит брехтовский диалектический материализм. «Так театр быстро заполнился бы специалистами, как заполнены ими спортзалы».

Таким образом, эпический театр не воспроизводит состояния, а скорее заново их обнаруживает. Обнаружение состояний происходит с помощью прерывания текущего хода (действий). Простейший пример: семейная сцена. Вдруг входит чужак. Жена как раз собиралась смять и кинуть вслед дочери подушку; отец собирался открыть окно, чтобы зазвать полицейского. И в этот момент в дверях появляется чужак. «Картина маслом», – как говорили в 1900-е. Это значит, что чужак сталкивается здесь с состоянием: смятая постель, распахнутое окно, беспорядок в доме. Но есть взгляд, для которого примерно так же выглядят даже более обыденные сцены буржуазной жизни. Разумеется, чем больший масштаб приобрели разрушения наших социальных порядков (чем больше ими захвачены мы сами и наша способность дать себе в них отчет), тем заметнее должна стать дистанция чужака. Такой чужак известен по брехтовским рассказам: швабский «Утис»[50], двойник греческого «Никто», Одиссея, оказавшегося в пещере одноглазого Полифема. Койнер[51] – так зовут чужака – проникает в пещеру одноглазого монстра «классового государства». И Койнер, и Одиссей хитры, привычны к страданиям, много повидали; оба мудры. Практическое отречение, отвращающее от всякого утопического идеализма, не дает Одиссею мечтать ни о чем ином, кроме как о возвращении домой, а Койнер и вовсе не покидает родного порога. Ему нравятся деревья, растущие в его дворе, когда он спускается и выходит на улицу с четвертого этажа дворового флигеля. «Почему же ты никогда не ходишь в лес, если ты так любишь деревья?» – спрашивают его друзья. «Разве я не сказал, что мне нравятся деревья в моем дворе?» – возражает им Койнер. Побудить этого размышляющего, господина Койнера, о котором Брехт однажды сказал, что его нужно внести на сцену лежащим (его туда не особо-то тянет), к участвующему присутствию [Dasein] на сцене – вот к чему стремится этот новый театр. Не без удивления отмечаешь, в какую историческую даль отнесен его исток. А именно, поиски нетрагического героя на европейской сцене не прекращались со времен греков. Несмотря на все возрождения Античности, великие драматурги держались на значительной дистанции от подлинной, то есть греческой, формы трагедии. Здесь не место излагать, что этот путь [возрождения] ознаменован такими именами, как Хросвита[52], в Средневековье с мистериальной драмой, позже Грифиус, Ленц, Граббе, что на него же ступил Гёте во второй части «Фауста». Достаточно указать на то, что этот путь был самым что ни на есть немецким. Если, конечно, речь может идти о пути, а не об окольной дороге или скрытых тропах, которыми к нам сквозь возвышенный, но не плодотворный массив классики пришло наследие средневековой и барочной драмы. Эта окольная тропа – хоть и заросшая и по-прежнему прикрытая дёрном, – проглядывает сегодня в драмах Брехта. Нетрагический герой – одна из примет этой немецкой традиции. То, что его парадоксальное сценическое существование должно быть конвертировано в наличность нашим собственным [бытием],– это отмечалось и прежде, конечно же, не критикой, но лучшими умами современности, такими мыслителями, как Георг Лукач и Франц Розенцвейг. Как писал двадцать лет назад Лукач, уже Платон признавал недраматичность великого человека, мудреца. Но тем не менее в своих диалогах он привел мудреца к порогу сцены. Если принимать эпический театр за более драматический, чем диалог (он таков не всегда), то для этого ему нужно быть не менее философским.

Формы эпического театра соответствуют новым техническим формам, таким как кино или радио. Он на уровне новой техники. Если постепенно уже в отношении фильма широко утвердился такой принцип, чтобы публика могла «включиться» [ «войти»] с любого момента, чтобы отсутствовали слишком запутанные связи с предшествующим [сюжетом], чтобы каждая часть наряду со своей вписанностью в целое обладала собственной значимостью как эпизод, то в случае радио возможность произвольно включать или выключать свой репродуктор стала для аудитории категорической необходимостью. Эпический театр привносит те же достижения на свою сцену. В принципе, здесь не может быть тех, кто опоздал. Одновременно эта тенденция выявляет, что удар по театру как социальному мероприятию оказался намного более ощутим, нежели ущерб, нанесенный театру как вечернему развлекательному предприятию. Если в кабаре буржуазия смешивается с богемой, в варьете на целый вечер снимается зазор между мелкой и средней буржуазией, то в спроектированном прокуренном пространстве театра Брехта завсегдатаи – это пролетарии. Им не будут чужды его требования к актеру передать выбор нищим деревянной ноги в «Трехгрошовой опере» так, чтобы «специально из-за этого номера люди стремились прийти в театр еще раз, к тому моменту, когда его играют». Проекции[53] Неера скорее плакаты к такого рода номерам, нежели декорации к сцене. Плакат полностью относится к элементам «олитературенного театра». «Олитературивать – означает насыщать „образы“ „формулировками“, и это дает возможность театру устанавливать связь с другими институтами духовной деятельности». С институтами, да даже, в конце концов, и с самой книгой. «Ввести и в драму сноски и сравнительные версии». Но что демонстрируют плакаты Неера? Брехт писал, что «они находятся в таком отношении к происходящему, что в Махагони действительный обжора сидит перед обжорой нарисованным». Пусть так. Но кто мне докажет, что сыгранный превосходит нарисованного в его действительности? Ничто не мешает нам считать, что сыгранный сидит перед действительным, то есть изображенный (на плакате) позади действительнее, чем сыгранный. Тогда, возможно, мы только и получим ключ к пониманию сильного и своеобразного воздействия мест, инсценированных таким образом. Среди актеров некоторые оказываются носителями высших сил, остающихся в глубокой тени. Действуя из этой глубины, они задают модели вещам, подобно идеям Платона. Тогда проекции Неера – словно бы материалистические идеи, идеи подлинных «состояний», и сколь бы ни были они близки происходящему (на сцене), всё же трепет их абриса выдает, из какой много более внутренней близи они вырвались, чтобы стать зримыми.

Олитературивание театра формулировками, плакатами, титрами – родство которого с китайскими практиками Брехту еще предстоит бегло, но прицельно исследовать, – может и должно «лишить сцену ее содержательной сенсационности». Следуя в этом направлении еще дальше, Брехт продвигает соображение, что события, представляемые эпическим актером, уже должны быть известны. «Тогда наиболее пригодными были бы в первую очередь исторические события». Но и здесь неизбежным условием была бы определенная свобода в развитии действия, заключающаяся в том, чтобы поставить акценты не на великих свершениях, внимание к которым и без того приковано, а на несоразмерном, на единичном. «Это может происходить так, а может и совершенно иначе» – такова основная установка того, кто пишет для эпического театра. Он относится к своему сюжету как балетмейстер к своей ученице. Для него первое дело – позаботиться о максимальной выворотности (подвижности) ее суставов. Он будет столь же далек от исторических и психологических шаблонов, сколь и Стриндберг в своих исторических драмах. Ибо Стриндберг осознанно и с энтузиазмом экспериментировал с эпическим, нетрагическим театром. Если в произведениях он всё еще возводит жизненный путь индивидуума к схеме Страстей Христовых, то в своих Историях он благодаря горячности своего критического мышления, своей обличающей иронии проложил путь жестовому театру. В этом смысле крестный путь пьесы «На пути в Дамаск» и мораль драмы «Густав Адольф» образуют полюса его драматического творчества. Одной этой перспективы достаточно, чтобы понять то продуктивное противоречие, в котором находится Брехт по отношению к так называемой современной драме и которое он надеялся преодолеть в своих «учебных пьесах»[54]. Они являют собой окольный путь, [пролегающий] через эпический театр, к которому идейная пьеса должна приспособиться. Окольный путь по сравнению с драмами Толлера или Лампеля, которые, точно так же как немецкая псевдоклассика, «отдавая предпочтение идее, всегда заставляют зрителя стремиться к определенной цели», так сказать, «создают всё больший спрос на предложение». В противоположность вышеупомянутым авторам Брехт, вместо того чтобы вторгаться в наши состояния, способствует тому, чтобы критически рассматривать их в диалектике, логически проигрывая различные их элементы во взаимодействии друг с другом, его грузчик Гэли Гэй в [пьесе] «Человек есть человек»[55] есть не что иное, как арена противоречий нашего социального порядка. Возможно, не столь уж дерзновенно, в смысле Брехта, определять мудреца как совершенную арену такой диалектики. Ведь Гэли Гэй, так или иначе, мудрец. Он представляется как грузчик, «который не пьет, очень мало курит и почти вовсе лишен страстей». Его не прельщает готовность вдовы, которой он помог донести корзину, отблагодарить его ночными утехами: «По правде говоря, я предпочитаю купить рыбу». Хотя он и представляется как человек, «неспособный сказать нет». И это тоже мудро. Поскольку тем самым он впускает противоречия экзистенции туда, где они только и могут быть преодолены: внутрь человека. Только тот, кто признал «с согласием», имеет шанс изменить мир. Так одиночка и пролетарий Гэли Гэй соглашается отменить свою собственную мудрость и вступить в ряды берсерков английской колониальной армии. Он только что вышел за порог дома, чтобы по распоряжению свой супруги купить рыбу. И вот он уже столкнулся с коммандос англо-индийской армии, потерявшими при разграблении пагоды четвертого человека из пулеметного отделения. Трое оставшихся прикладывают все силы, чтобы срочно разыскать заместителя на пустующее место во взводе. Гэли Гэй – человек, неспособный сказать нет. Он следует за этими тремя, не зная, на что он им понадобился. Шаг за шагом он приобретает образ мыслей, поведение, привычки, которые пристали человеку на войне; он полностью переформатировался, его не узнает даже его жена, разыскавшая его, он становится в конце концов жестоким воином и покорителем тибетской горной крепости Зир Эль Джоур. Человек есть человек, грузчик-наемник. Со своей природой наемника он обходится точно так же, как прежде со своей сущностью грузчика. Человек есть человек, это не верность собственной сущности, а готовность встретить новое в себе самом.

Не называй так внятно свое имя. Зачем его

произносить?

Ведь всякий раз ты называешь

Уже другого человека.

Всё изменилось, только имя еще по-прежнему звучит.

И мысли свои не высказывай громко.

Ты думал раньше об одном.

Забудь скорей, иное думай.

Всё изменилось ведь и будет изменяться.

Так помни лишь о том, что есть сейчас[56].

Эпический театр ставит под вопрос развлекательный характер театра; он подрывает социальное значение театра, поскольку лишает его функции в капиталистическом укладе; он угрожает, и это в-третьих, критике в ее привилегиях. Они заключаются в экспертном знании, которое позволяет критику сделать определенные наблюдения о режиссуре и исполнении. Критерии для суждения в этих наблюдениях лишь в редких случаях контролируются самим критиком. Он может оставить их при себе, сославшись на «эстетику театра», детали которой никто в точности не знает. Но если теперь эстетика театра не остается более в подоплеке и форумом для нее становится публика, а критерием ее воздействия является не чувствительность отдельного зрителя, а организация зрительской массы, то критика в ее нынешней форме не опережает эту массу [в своих суждениях], но, наоборот, далеко отстает от нее. В тот момент, когда масса в дебатах, в ответственных резолюциях, в попытке обоснованных суждений разделяется, в момент, когда начинает распадаться и диссоциироваться фальшивая, маскирующая тотальность «публики», чтобы в своих недрах дать место партийности, более соответствующей действительным отношениям, – в этот момент критику настигает двойной удар: она осознает, что ее агентность раскрыта и что одновременно она оказалась сбившейся с курса. Критика превращается, – просто-напросто потому, что апеллирует к «публике», какой та всё еще существует, хоть и в расплывчатой форме, в случае театра, но уже не существует, что характерно, в случае кино, – хочет она того или нет, в поборника того, что у древних называлось театрократией: то есть в защитника основанного на рефлексах и сенсациях господства масс, являющего собой настоящую противоположность мнению ответственных коллективов. При таком поведении публики в действие приводятся «инновации», исключающие любое другое мышление, нежели то, которое реализуемо в обществе, и тем самым вступающие в противоречие со всяким «обновлением». Ибо то, что здесь атаковано, – это базис, а именно воззрение, что искусство может только «прикасаться», и что поражать по всему спектру жизненного опыта пристало только китчу, и, кроме того, что такому обширному воздействию подвержены только низшие классы. Но атака на базис – одновременно вызов ее собственным привилегиям, – и критика это почувствовала. В споре об эпическом театре ее голос звучит всего лишь как партия.

Конечно, при «самоконтроле» сцены нужно считаться с актерами, которые о публике совершенно иного мнения, нежели укротитель зверей о жильцах своей клетки; с актерами, для которых воздействие – не цель, а средство. Когда русского режиссера Мейерхольда недавно спросили в Берлине, чем же, по его мнению, его актеры отличаются от западноевропейских, он ответил: «Двумя вещами. Во-первых, что они умеют думать, а во-вторых, что они думают материалистически, а не идеалистически». Утверждение, что театральная сцена является институтом морали [eine moraliche Anstalt],– справедливо только для того театра, который не только транслирует знание, но и создает его. В эпическом театре важен навык актера играть так, чтобы стремиться к познанию; а его познание, в свою очередь, определяет всю его игру, проявляясь не только в содержании, но и в темпе, паузах, акцентах. Но понимать это следует не в смысле некоего стиля. Скорее это можно выразить словами из буклета к [пьесе] «Человек есть человек»: «В эпическом театре у актера множество функций, и в зависимости от того, какую функцию он выполняет, изменяется стиль, в котором он играет». Но это множество возможностей подчинено диалектике, к которой должны приладиться все эти стилистические моменты. «Актер должен что-то показывать и должен показывать себя. Он показывает нечто натурально, поскольку он показывает себя; и он показывает себя, поскольку он нечто показывает. И хотя это совпадает, но это не может быть таким совпадением, в котором исчезает разница между двумя этими задачами». «Сделать жесты цитируемыми» – важнейшее достижение актера; к своей жестикуляции актер должен подходить так же избирательно, как наборщик текста к словам. «Эпическая пьеса – это сооружение, которое следует трактовать рационально, вещи в нем должны распознаваться, то есть постановка этой пьесы должна идти навстречу такому трактованию». Высшая задача эпической режиссуры в том, чтобы выразить отношение представленного действия к тому, которое вообще дано в постановке. Если вся марксистская программа образования определяется диалектикой между поведением обучающего и обучаемого, то в эпическом театре по аналогии обнаруживается постоянная конфронтация между сценическим ходом событий, который показан, и сценическим поведением, которое показывает. Высшая заповедь этого театра в том, чтобы «показывающий» – актер как таковой – «был показан». Некоторые почувствуют, возможно, в такой формулировке напоминание о старой драматургии рефлексии у Тика[57]. Обосновать ложность такого понимания – значило бы подняться по винтовой лестнице на колосники брехтовской теории. Здесь мы ограничимся указанием на один-единственный момент: сцена романтизма при всём своем рефлексивном искусстве никогда не была в состоянии воздать должное диалектическому праотношению, отношению теории и практики, скорее она по-своему к этому стремилась, однако так же тщетно, как сегодня это делает современный театр.

Таким образом, если актер старой сцены как «комедиант» соседствовал порой с пастором, то в эпическом театре он находит себя ближе к философу. Жест демонстрирует социальное значение и применимость диалектики. Он подвергает испытанию состояния человека. Трудности, возникающие у режиссера во время репетиций, не разрешить без конкретного представления о коллективном теле сообщества. Но диалектика, на которую нацелен эпический театр, не зависит от сценической временной последовательности, она скорее предъявляет себя уже в жестовых элементах, лежащих в основе любой временной последовательности и которые могут быть названы элементами только в несобственном смысле, поскольку они проще, чем эта последовательность. Имманентно диалектическое поведение есть то, что мгновенно становится ясным в состоянии, – как отпечаток человеческих жестов, действий и слов. Состояние, которое раскрывает эпический театр, – это диалектика в покое. Ибо, подобно тому, как у Гегеля ход времени является не матерью диалектики, а лишь медиумом, в котором она предстает, так и в эпическом театре не противоречивый ход высказываний или поступков является матерью диалектики, но сам жест. Один и тот же жест служит для Гэли Гэя приглашением, в первый раз – облачиться в новые одежды, во второй – к стене на расстрел. Один и тот же жест заставляет его отказаться от рыбы и вовлечься в историю со слоном. Такие открытия удовлетворят интерес публики, заглядывающей в эпические театры, они вознаграждают ее за издержки. Автор совершенно справедливо разъясняет, отличая этот театр как более серьезный от обычного развлекательного театра, что «называя этот враждебный нам театр всего лишь кулинарным заведением, мы производим впечатление, будто мы и в нашем театре противимся всякому удовольствию, будто мы представляем себе это обучение или приобретение знаний не иначе как вызывающим огромную неохоту. Действительно, зачастую, чтобы побороть противника, ослабляют свою собственную позицию и в силу большего эффекта от радикального редуцируют всю широту и действенность своего дела. Так, в своей урезанной боевой форме оно, вероятно, и может победить, но не заместить побежденного. Но ведь процесс познания, о котором мы говорили, приятен сам по себе. Уже то, что человек некоторым образом познаваем, создает чувство триумфа, а кроме того, отрадно знать, что он не может быть познан полностью и окончательно, но есть нечто нелегко исчерпываемое, таящее и скрывающее в себе многие возможности (из чего проистекает его способность развиваться). То, что он может изменяться под воздействием окружающего мира и сам может его изменять, то есть может с ним обращаться с толком, – всё это создает чувство удовольствия. Конечно, если не рассматривать человека как нечто механическое, полностью заменяемое, несопротивляющееся, как это сегодня происходит в силу определенных социальных условий. Удивление, стало быть, которым следует дополнить аристотелевскую формулу о воздействии трагедии, нужно расценивать целиком как навык и ему можно научиться».

Пробка[58] в обычном течении жизни, момент, когда ее движение стопорится, чувствуется по противодействию как отток [отдача]: удивление и есть этот отток [отдача]. Диалектика в состоянии остановки – и есть, собственно, предмет удивления. Это скала, натолкнувшись на которую взгляд погружается в течение вещей, о котором в городе Иеху, что «всегда переполнен людьми. Но никто не остается в нем», известна песня, начинающаяся словами:

Наступить на волну не пытайся.

Пока ты стоишь в прибое,

Будет вдоволь новых волн[59].

Но когда течение вещей разбивается об эту скалу удивления, различия между человеческой жизнью и словом стираются. Оба в эпическом театре всего лишь гребень волны. Благодаря удивлению бытие [Dasein] взмывает из русла времени высоко вверх, переливаясь, застывает обнаженным в пустоте и низвергается вновь.

Что такое эпический театр?

I. Расфокусированная публика

Один из эпических поэтов прошлого столетия писал: «Нет ничего прекраснее, чем лежать на диване и читать роман». Тем самым указано, до каких пределов расфокусированности можно дойти, наслаждаясь повествованием. Представление о том, кто переживает драматический спектакль, обычно бывает ровно противоположным. Мы воображаем себе человека, который всем своим существом напряженно следит за событиями. Концепция же эпического театра (которую сформировал Брехт как теоретик своей творческой практики) подразумевает прежде всего ориентированность театра на расслабленную публику, непринужденно следящую за действием. Эта публика, конечно, выступает как коллектив в отличие от читающего человека, который всегда наедине со своим текстом. И эта публика, именно как коллектив, побуждаема незамедлительно выразить свое мнение. Но это мнение, как считает Брехт, должно быть [уже] продуманным и потому расфокусированно непринужденным, коротко говоря, быть мнением заинтересованных лиц. Для суждения [публики] есть два плана. Во-первых, события; они должны быть такого рода, чтобы публика в самых значимых местах могла их контролировать [соучаствовать], исходя из своего опыта. Во-вторых, постановка; по своей художественной арматуре она должна быть кристально ясно сконструирована. (Эта художественная конструкция – полная противоположность «простоте»; она фактически предполагает у режиссера художественное мышление и чутье.) Эпический театр обращен к заинтересованным лицам, «которые без повода не задумаются». Брехт не теряет из виду массы, обусловленное мышление которых, пожалуй, укладывается в эту формулу. В стремлении специализированно [fachmännisch], но отнюдь не с помощью чисто образовательного подхода, заинтересовать свою публику театром проводит себя политическая воля.

II. Фабула

Эпический театр должен «лишить сцену ее содержательной сенсационности». Поэтому старая фабула приходит ему на подмогу чаще, чем новая. Брехт задался вопросом, не должны ли события, представляемые эпическим театром, уже быть хорошо известны. Согласно Брехту, эпический театр относится к фабуле, как балетмейстер к ученице, первым делом которого является растяжка до пределов возможного. (Этому [принципу] в действительности следует китайский театр. В работе «The fourth wall of China»[60] Брехт обозначил то, чем он обязан китайскому театру.) Если театр находится в поиске известных сюжетов, то «наиболее подходящими были бы исторические события». Их эпическое развертывание с помощью актерской игры, плакатов и титров нацелено на то, чтобы вытравить из них характер сенсационности.

Так, например, в последней пьесе Брехт выбирает в качестве предмета размышления жизнь Галилея. У Брехта Галилей представлен прежде всего как великий учитель. Галилей не только учит новой физике, он учит физике по-новому. В его руках эксперимент становится не только научным, но и педагогическим достижением. Главный акцент этой пьесы – не отречение Галилея. Скорее, в ней следует видеть по-настоящему эпическое действо, что становится очевидным, стоит лишь обратить внимание на ремарку предпоследней [XIV] картины: «1633–1642. Галилео Галилей живет в загородном доме вблизи Флоренции, вплоть до своей смерти оставаясь пленником инквизиции. Ему удалось вывезти контрабандно свое главное произведение из Италии»[61].

Этот театр совершенно по-иному, чем трагический, сопряжен c течением времени. Поскольку внимание не стянуто к развязке, а обращено к деталям происходящего, то он может растягивать [свое действие] на самые длительные периоды времени. (Некогда подобное происходило в мистериях. Драматургия «Эдипа» или «Дикой утки» является антитезой драматургии эпического театра.)

III. Нетрагический герой

Классические подмостки французов предполагали места для именитых персон среди актеров, то есть кресла для них стояли на открытой сцене. Нам это кажется неуместным. Подобно тому, как показалось бы неуместным – не соответствующим понятию «драматического», обычно принимаемому для театра, – встроить в события на сцене некоего безучастного Третьего в качестве трезвого наблюдателя, в качестве «рассуждающего». Нечто подобное Брехт многократно продумывал. Можно пойти дальше, сказав, что Брехт предпринял попытку сделать рассуждающего, и даже мудреца, самим драматическим героем. И именно поэтому его театр можно определять как эпический. Наиболее ярко эта попытка реализовалась в фигуре грузчика Гэли Гэя. Гэли Гэй, герой пьесы «Человек есть человек», – не что иное, как арена противоречий, характерных для нашего общества. Может быть, по мнению Брехта, и нет большой дерзновенности в том, чтобы представить мудреца идеальной ареной диалектики общества. Но так или иначе, а Гэли Гэй – мудрец. А уже Платон очень хорошо понимал недраматическое [начало] высшего человеческого существа, мудреца. В своих диалогах он подвел мудреца к порогу драмы – в «Федоне» к порогу инсценировки Страстей. Средневековый Христос, который, как мы это видим у Отцов Церкви, также принадлежит к числу мудрецов, – это нетрагический герой par excellence. Но и в светской драме Запада поиск нетрагического героя никогда не прекращался. Зачастую эта драма, расходясь со своими теоретиками, эмансипировалась от аутентичной, то есть от греческой, формы трагедии, каждый раз новыми способами. Этот важный, но едва намеченный путь («путь» здесь может служить в качестве образа традиции) тянется через Хросвиту и мистериальную драму в Средневековье; в барочное время через Грифиуса и Кальдерона. Позже он был продолжен Ленцем и Граббе и, наконец, Стриндбергом. По обочинам этого пути высятся монументы шекспировских спектаклей, а Гёте ступил на него во второй части «Фауста». Это европейский, но также и немецкий путь. Если только речь вообще может идти о некоем пути, а не о проселке или контрабандной тропе, по которым к нам пробралось наследие средневековой и барочной драмы. Эта горная тропа, пусть заросшая и петляющая, проступает сегодня в пьесах Брехта.

IV. Прерывание

Брехт смещает свой театр как эпический относительно более узко понимаемого драматического театра, теорию которого сформулировал Аристотель. Соответственно, Брехт вводит неаристотелевскую драматургию, подобно тому как Риман ввел неевклидову геометрию. Эта аналогия позволяет пояснить, что речь идет не о конкуренции спорящих друг с другом форм сцены. У Римана выпадает аксиома о параллельных прямых. А то, что отменяется в брехтовской драматургии, – это аристотелевский катарсис, то есть разрядка аффектов в сопереживании переменчивой судьбе героя.

Своеобразие расфокусированного интереса публики, на которую рассчитаны постановки эпического театра, состоит как раз в том, что к способности зрителя сопереживать никто и не апеллирует. Вместо вчувствования искусство эпического театра взывает скорее к удивлению. Кратко это можно выразить так: вместо того чтобы сопереживать герою, публика должна скорее научиться удивляться тем обстоятельствам, в которых он вращается.

По Брехту, эпическому театру следует не столько развивать действие, сколько представлять состояния. Но под представлением здесь имеется в виду не воспроизведение в смысле натуралистических теоретиков. Скорее, речь о том в первую очередь, чтобы впервые только и обнаружить состояния. (Можно даже, пожалуй, сказать, их о-странить, [подвергнуть отчуждению].) Это обнаружение (отчуждение) состояний осуществляется с помощью прерывания хода (действий). Простейший пример: семейная сцена. Вдруг входит чужак. Жена как раз собиралась схватить бронзовую вещицу, чтобы запустить ею вслед дочери; отец собирался открыть окно, чтобы позвать полицейского. В этот момент чужак появляется в дверях. «Картина маслом», – как говорили в 1900-е. Это значит, что чужак оказывается здесь лицом к лицу с состоянием. Растерянные лица, раскрытое окно, беспорядок в доме. Но есть взгляд, для которого даже более спокойные сцены буржуазной жизни выглядят не сильно иначе.

V. Цитируемый жест

«Воздействия каждой фразы[62],– как написано в одном из дидактических стихотворений по драматургии, – ждали и обнаруживали. И ждали до тех пор, пока толпа не вынесет свой приговор». По сути, игра прерывалась. Здесь можно развить эту мысль и подумать над тем, что прерывание – это один из фундаментальных способов всякого формообразования. И этот способ выходит далеко за пределы искусства. Здесь достаточно вспомнить, что он лежит в основе цитаты. Цитирование текста предполагает прерывание его связей. Поэтому вполне понятно, что эпический театр, построенный на прерывании, является в специфическом смысле цитируемым [мемным]. В цитируемости его текстов не было бы ничего своеобычного. Однако иначе обстоит с его жестами, представляемыми по ходу спектакля.

«Сделать жест цитируемым» – это одно из существенных достижений эпического театра. К своей жестикуляции актер должен подходить так же избирательно, как наборщик текста к словам. Этого эффекта можно достигнуть, например, тем, что актер на сцене сам цитирует собственный жест. Так в (мюзикле) «Happy End» можно было видеть, как актриса Неер[63] в роли сержанта Армии спасения поет «Танго моряков» в пивной, что для «обращения» в прозелитов там более уместно, чем проповедь, а после, перед Советом Армии спасения (в Миссии), цитирует репризу «Танго моряков» и сопутствующий жест. В «Мероприятии» [ «Die Maßnahme»] не только представлено перед партийным трибуналом сообщение коммунистов, но и в их игре передается ряд жестов их товарища, против которого они выступили. То, что в эпическом театре является довольно тонким художественным приемом, в частном случае учебной пьесы [Lehrstück] превращается в одну из основных [дидактических] целей. Впрочем, эпический театр жестовый per definitionem. Поскольку жестов мы получаем тем больше, чем чаще прерываем действующего.

VI. Учебная пьеса [Lehrstück]

Эпический театр в любом случае задуман в расчете как на играющего, так и на зрителя. Учебная пьеса выделяется как его особый случай по сути тем, что, специально минимизируя аппарат, упрощается и выдвигается на первый план взаимообмен публики с актерами, актера с публикой. Любой зритель может стать соучастником актерской игры. И в самом деле, легче играть «учителя», чем «героя».

В первой редакции «Полёта Линдберга»[64] [ «Lindberghflug»], опубликованной в журнале, летчик еще фигурирует в качестве героя. Пьеса была задумана для его прославления. Вторая редакция – и это показательно – обязана своим возникновением автокоррекции Брехта. Каким бы ликованием ни были охвачены оба континента сразу после этого перелета [через Атлантику], но, подобно [всякой] сенсации, оно быстро схлынуло. В «Полёте Линдбергов» [ «Flug der Lindberghs»] Брехт пытается разложить спектр «переживания» ради того, чтобы выделить [отдельные] краски «опыта». Опыта, который можно почерпнуть только из трудов Линдберга, а не из возбуждения публики и который должен быть передан [другим] «Линдбергам».

Лоуренс Аравийский, автор «Семи столпов мудрости», в своем письме Роберту Грейвсу после поступления в летную школу ВВС пишет, что этот шаг для сегодняшнего человека – всё равно что для средневекового вступление в монастырь. В этом высказывании можно обнаружить тот накал, что присущ «Полётам Линдбергов», а также более поздним учебным пьесам. Клерикальная строгость звучит в наставлениях по современной технике – в одном случае [в наставлениях] по поводу летного мастерства, в другом случае [в наставлениях] по поводу классовой борьбы. Эта вторая реализация наиболее полно развертывается в «Матери». Дерзновенность в том, чтобы именно социальную драму, которая обычно рассчитана на сочувствие и вызывает его у публики, освободить от этого воздействия. Брехт сознает это; он выразил это в стихотворной форме в письме, направленном им по случаю представления этой пьесы в Нью-Йорке, в тамошнем театре для рабочих: «Некоторые нас спрашивают: а поймет ли вас рабочий? Сможет ли он отказаться от привычного [наркотического] упоения: от воображаемого участия в чужом негодовании и в восхождении других; от всех тех иллюзий, которые его целых два часа будоражат и от которых он изнемогает, наполняясь при этом смутными воспоминаниями и еще более смутными надеждами?»

VII. Актер

Эпический театр развертывается серией рывков, словно кадры киноленты. Его основная форма – форма столкновения [шока], в которое вступают отдельные выпуклые ситуации. Зонги, титры [надписи], условные жесты отделяют одну ситуацию от другой. Так возникают интервалы, в значительной мере расшатывающие иллюзии публики. Они стопорят его готовность к вчувствованию. Эти интервалы зарезервированы для критического дистанцирования (по отношению к представленному поведению персонажей и к тому способу, каким это поведение представлено). Что касается способа представления, то задачей актера эпического театра является демонстрация в своей игре того, что он сам остается незатронутым [с холодным рассудком]. Актер также едва ли может прибегнуть к вчувствованию. К такому способу игры «актер» драматического театра не всегда и не в полной мере подготовлен. Пожалуй, даже к эпическому театру можно приблизиться наиболее объективно со стороны «актерской игры».

Брехт говорит: «Актер должен что-то показывать и должен показывать себя. Он показывает нечто натурально, поскольку он показывает себя; и он показывает себя, поскольку он нечто показывает. И хотя это совпадает, но это не может быть таким совпадением, в котором исчезает разница между двумя этими задачами». Другими словами, актер должен сохранить для себя возможность с помощью [своего] искусства выпадать из роли. Он не должен лишать себя возможности в данный момент явить [на сцене] размышляющего (о своей партии). В такой момент было бы неуместно приводить в качестве аналогии романтическую иронию, пример которой мы находим у Людвига Тика в его пьесе «Кот в сапогах». У романтической иронии нет обучающей цели; в сущности, она лишь выказывает философскую компетентность автора, который при написании пьесы удерживает в голове: в конце концов, ведь мир может быть тоже театром.

Именно способ игры в эпическом театре позволяет незаметно осознать, насколько на этом [игровом] поле художественный интерес тождественен политическому. Можно вспомнить цикл [сцен] Брехта «Страх и отчаяние в Третьей империи». Легко вообразить, что задача, выпавшая на долю немецкого актера в эмиграции, – создать [образ] эсэсовца или члена Народного трибунала, – может значить нечто принципиально иное, нежели, к примеру, заказ для хорошего семьянина воплотить (на сцене) Дон Жуана Мольера. В первом случае вчувствование едва ли можно счесть подходящим методом – поскольку у него не может быть сопереживания убийце своих соратников. В таких случаях может возникнуть новое право и, по всей видимости, особая успешность у другого, дистанцирующего модуса представления. Этот модус и был бы эпическим.

VIII. Театр на подиуме

То, с чем имеет дело эпический театр, легче определить исходя из понятия сцены, чем из понятия новой драмы. Эпический театр принимает в расчет обстоятельство, которому не уделяли должного внимания. Его можно обозначить как «исчезновение» пространства оркестра.

Дистанция, разделяющая актеров и публику подобно разделению мертвых и живых, дистанция, молчание которой в пьесе способствует возвышенному, а звучание ее в опере усиливает упоение, эта дистанция, более других элементов сцены несущая в себе неизгладимые следы ее сакрального истока, постепенно утрачивала значение. Сцена всё еще находится на возвышении. Но она не воздвигается словно бы из непомерной глубины: она превратилась в подиум. Учебная пьеса и эпический театр – это некая попытка обустроиться на этом подиуме.

Эпический театр – это жестовый театр. Строго говоря, жест – это материал, а эпический театр – целесообразное использование этого материала. Если признать эти положения верными, то встают два вопроса. Первый: откуда эпический театр получает свои жесты? Второй: что подразумевается под использованием жестов? И можно было бы добавить третий вопрос: какие методы лежат в основе проработки и критики жестов в эпическом театре?

Отвечая на первый вопрос: жесты преднаходимы в действительности. Притом – и это важный тезис, тесно связанный с природой театра, – только в сегодняшней действительности. Предположим, некто пишет историческую пьесу, так вот, я полагаю, что он только тогда может управиться с этой задачей, когда имеет возможность осмысленно и точно придать событиям прошлого актуальный жест [Gestus], исполняемый современным человеком. Из этого требования вытекают определенные ориентиры, возможности и ограничения, касающиеся исторической драмы. Ибо, с одной стороны, понятно, что сымитированные жесты ничего не стоят, разве что если предметом обсуждения является сама жестовость процесса имитации. С другой стороны, понятно, что жесты, например папы при коронации Карла Великого или Карла Великого, получающего корону (от папы), сегодня уже не встречаются иначе как в подражательной форме. Поэтому материалом [сырьем] для эпического театра является исключительно тот жест, который можно встретить сегодня, – жест действия или имитации действия.

Отвечая на второй вопрос: по сравнению с совершенно обманчивыми выражениями и заявлениями людей, с одной стороны, и по сравнению с многослойностью и непостижимостью их поступков, с другой стороны, у жеста есть два преимущества. Во-первых, жест лишь до определенной степени фальсифицируем, а именно, чем более он непритязательный и обыкновенный, тем менее [можно его фальсифицировать]. Во-вторых, в отличие от дел и предприятий людей он имеет фиксированные начало и конец. Эта строгая, рамочная замкнутость каждого элемента позы, которая как целое находится, однако, в жизненном потоке, является одним из основных диалектических проявлений жеста. Из этого мы получаем важный вывод: мы получаем жестов тем больше, чем чаще прерываем действующего (персонажа). Поэтому для эпического театра прерывание действия выходит на первый план. В таком прерывании состоит ценность песен (зонгов) для целостной экономики драмы. Не вдаваясь в трудоемкие исследования о функции текста в эпическом театре, можно констатировать, что основная функция текста в определенных случаях состоит в прерывании действия – то есть далеко не в том, чтобы иллюстрировать его или даже просто развивать. И притом прерывать не только действие чужого, но как раз свое собственное. Заметим попутно, что прерывание с его ретардирующим [откладывающим] характером и рамочность с ее эпизодным характером – это то, что делает жестовый театр эпическим. Далее следовало бы объяснить, каким процессам подвергается на сцене так препарированное сырье – жест. У действия и текста здесь нет иной функции, кроме как быть вариативными элементами [переменными] в экспериментальной расстановке. В каком направлении ожидать результата этого эксперимента?

Ответ на второй вопрос, поставленный в такой форме, неразделим с прояснением третьего вопроса: какими методами происходит проработка жеста?[65] Эти вопросы раскрывают собственную диалектику эпического театра. Здесь следует указать только на некоторые из ее базовых понятий. Диалектичны прежде всего следующие отношения: отношение жеста к ситуации и vice versa; отношение актера-исполнителя к изображаемому персонажу и vice versa; отношение авторитарно обусловленного подхода актера к критическому подходу публики и vice versa; отношение действия постановки к тому действию, которое можно увидеть в спектаклях любого типа [театра]. Этого перечисления вполне достаточно, чтобы осознать, как все эти диалектические моменты подчинены высшей диалектике, вновь открытой здесь спустя длительное время, той диалектике, что определяется соотношением познания и воспитания. Ибо все знания, к которым приходит эпический театр, обладают непосредственным воспитательным воздействием, но одновременно воспитательное воздействие эпического театра трансформируется непосредственно в знание, которое, конечно, может быть специфически разным у актера и публики.

Из комментария Брехта

Берт Брехт – сложный, феноменальный случай. Он отказывается реализовывать свой великий писательский талант «свободно». И вероятно, нет такого обвинения против его литературной деятельности – плагиатор, смутьян, саботажник, – которое он не счел бы почестью за свое нелитературное, анонимное, но весьма ощутимое влияние в качестве воспитателя, мыслителя, организатора, политика, режиссера. Несомненно во всяком случае то, что он единственный из всех пишущих в Германии, кто задается вопросом, где приложить свое дарование, и применяет его только тогда, когда уверен в такой необходимости, а те случаи, которые не соответствуют этому критерию, он пропускает. Подобным местом приложения его таланта являются «Опыты 1–3». Новизна здесь в том, что эти места проступают во всей своей важности: писатель ради них отвлекается от своих «произведений» и, как инженер, принимается за бурение нефти в пустыне, так и Брехт начинает действовать в точно рассчитанных точках в пустыне современности. Такими местами являются здесь театр, анекдот, радио, – о других мы расскажем позже. «Публикация „Опытов“, – пишет автор, – происходит во времена, когда определенные работы уже должны быть не столько индивидуальными событиями жизни (иметь характер «произведения»), но скорее быть направлены на использование (преобразование) определенных институтов и институций». Обновление не провозглашается, но инновации запланированы. Поэзия здесь, более ничего не ожидая от чувств автора, бессильного изменить этот мир, заключила союз с рассудительностью. Она знает, что единственный оставшийся ей шанс – это превратиться в побочный продукт в весьма разветвленном процессе по переустройству мира. Здесь она действительно такой продукт, и к тому же бесценный. Однако главным продуктом всё же является новая манера [держаться]. Георг Кристоф Лихтенберг говорит: «Важно не то, в чем убежден человек. Важно, во что его превращают собственные убеждения». Это «что» для Брехта – манера поведения. Она новая, и наибольшее новшество в ней то, что ей можно научиться. «Второй опыт, „Истории о господине Койнере“, – говорит автор, – представляет попытку сделать жесты цитируемыми». Тот, кто читает эти истории, замечает, что жесты, которые здесь цитируются, – это жесты нищеты, неизвестности, бессилия. Привнесены лишь маленькие инновации; так сказать, патенты. Ибо господин Койнер, являющийся пролетарием, резко контрастирует с идеальным пролетарием филантропов: он не овнутрен [verinnerlicht]. Избавления от нищеты он ожидает только на единственном пути, а именно на пути развития той манеры поведения, которая ему навязана нищетой. Но цитируема не только манера господина Койнера, точно так же, благодаря упражнениям, цитируема манера учеников в «Полёте Линдбергов» и манера эгоиста Фатцера[66], и, с другой стороны: то, что является в них цитируемым, – это не только манера поведения, но также и слова, сопровождающие ее. Но и эти слова необходимо упражнять, то есть сначала заметить, потом [практикуя] понять. Сначала они оказывают свое педагогическое воздействие, позже свое политическое, и только потом, напоследок, свое поэтическое. Насколько возможно способствовать педагогическому воздействию, насколько возможно сдерживать поэтическое [воздействие] – такова цель комментария, выдержка из которого приведена ниже.

1

(Подстрочник)

Оставь свой пост.

Победы уже достигнуты. Поражения

Уже достигнуты:

Сейчас же оставь свой пост.

Погружайся назад в глубины, победитель.

Ликование множится там, где была битва.

Не оставайся дольше там.

Ожидай крика поражения там, где он громче всего:

на глубине.

Оставь же старый пост.

Отзови свой голос, оратор.

Твое имя стирается со скрижалей. Твои приказы

Не исполняются. Позволь же,

Чтобы на скрижали появились новые имена.

«Поражения уже…» – это в меньшей мере о нем, о Фатцере, чем для него. Победитель должен не дать почувствовать опыт поражения побежденным. Он должен приобрести этот опыт и для себя, он должен разделить с побежденным опыт поражения. И тогда он станет хозяином положения.

«Погружайся…» – Kein Ruhm dem Sieger, kein Mitleid den Besiegten («Нет славы победителю, нет жалости к побежденным»). Роспись выжиганием по деревянной тарелке, Советская Россия.

«Позволь же…» – переплетение доходящей до жестокости суровости с вежливостью. Эта вежливость принудительна, потому что человек чувствует, зачем она здесь. А именно, она должна побуждать к величественному и наиважнейшему даже самого жалкого и слабого (то есть просто-напросто человека, при виде которого сердце кровью обливается). Эта вежливость сквозит в передаче веревки (для харакири), в ее немоте еще остается место для сострадания.

И новые приказы исполнялись.

(Ты, который больше не отдаешь приказы,

Не призывай к неповиновению!)

Оставь же старый пост!

Тебе не хватало

Ты не закончил

Теперь у тебя есть опыт и тебе хватит

Теперь ты можешь начать:

Оставь же пост.

Ты, кто управлял организациями,

Разогревай свой очаг.

Ты, кто не имел минуты перекусить,

Вари суп.

Ты, о ком было много написано,

«Теперь ты можешь начать» – «начинание» диалектически обновляется. Оно заключается не в порыве [начать], а в прекращении. И что, в чем поступок? В том, что человек покидает свой пост. Внутреннее начинание = прекращение чего-то внешнего.

«Ты, кто управлял…» – здесь обнаруживается, какие силы высвобождает у затронутых советская практика, тасующая функционеров по различным кабинетам. Команда «начни с самого начала» диалектически означает: 1) учись, поскольку ты ничего не умеешь; 2) занимайся основами, поскольку ты стал достаточно умудренным для этого (благодаря опыту); 3) ты слаб, ты обескуражен своей службой. Пусть у тебя всё будет хорошо, чтобы ты стал сильнее, у тебя есть на это время.

Учи алфавит.

Начинай же немедленно:

Занимай же новый пост.

Поверженный не избежит

Мудрости.

Держись крепко и погружайся! Бойся! Но погружайся! На дне

Тебя ждет учение.

Тот, у кого много спрашивали,

Стань причастным к бесценным

Урокам масс:

Занимай же новый пост.

«Но погружайся…» – в безнадежном Фатцер должен зафиксировать опору. Опору, но не надежду. Утешение не имеет ничего общего с надеждой. А утешение Брехт ему дает: человек может жить в безнадежном, если он знает, как он к этому пришел. Тогда он может в этом жить, поскольку в таком случае его безнадежная жизнь важна. Идти на дно – значит здесь всегда: дойти до сути вещей.

2

(Подстрочник)

Стол готов, столяр.

Позволь нам его забрать.

Не занимайся более его обстругиванием.

Перестань его красить.

Не говори о нем ни хорошо, ни плохо:

Мы его примем таким, какой он есть.

Он нам нужен.

Отдай его.

Ты готов, государственный деятель,

Не готово государство.

Позволь нам его изменить

В соответствии с условиями нашей жизни.

Позволь нам быть государственными деятелями, государственный деятель.

«…столяр» – здесь следует иметь в виду некое исходное представление о столяре, который своим «произведением» никогда не доволен, никак не может решиться выпустить его из своих рук. Раз уж поэты отвлекаются от «произведения» (см. выше), то такое же поведение требуется от государственных деятелей. Брехт говорит им: «Вы мастеровые, вы хотите сделать из государства свое „произведение“, вместо того чтобы понять: государство не должно быть произведением искусства или вечной ценностью, а оно должно быть чем-то полезным, пригодным к употреблению».

Под твоими законами стоит твое имя.

Забудь имя,

Уважай свои законы, законодатель.

Наслаждайся порядком, распорядитель.

Государство больше не нуждается в тебе

Отдай его.

«Отдай его» – так говорят Линдберги о своем аппарате: «Того, что они сделали, мне должно хватить». Ближе к скупой реальности – таков лозунг. Бедность – как учат знающие, – это мимикрия, которая позволяет подойти к реальности ближе, чем это мог бы сделать богатый человек.

Семейная драма в эпическом театре[67]

О коммунизме Брехт сказал, что он есть нечто умеренное. «Коммунизм не радикален. Радикален капитализм». Насколько он радикален, видно по его обращению с семьей, как и по всём остальным пунктам. Он настаивает на семье даже тогда, когда любая интенсификация семейной жизни усугубляет мучительность недостойных человека состояний. Коммунизм не радикален. Поэтому ему не приходит в голову желание просто ликвидировать семейные узы. Он только испытывает в них готовность к переменам. Он задается вопросом: может ли семья быть демонтирована так, чтобы ее составные части стали социально преобразованы? Этими составными частями, однако, являются не столько члены семьи, сколько их отношения друг к другу. Очевидно, что наиболее важными тут являются отношения матери и ребенка. Мать к тому же среди всех членов семьи социально определена наиболее однозначно: она производит на свет потомство. Вопрос пьесы Брехта в том, может ли эта социальная функция перерасти в революционную и как? В капиталистической экономике чем более непосредственно человек втянут в производственные отношения, тем более он подвержен эксплуатации. В сегодняшних условиях семья – это организация по эксплуатации женщины в качестве матери. Пелагея Власова, «вдова рабочего и мать рабочего», стало быть, эксплуатируется вдвойне: во-первых, как член рабочего класса и, во-вторых, как жена и мать. Вдвойне эксплуатируемая родительница воплощает эксплуатируемых во всей глубине их унижения. Если матери революционизированы, то больше уже нечего революционизировать. Предмет [рассмотрения] Брехта – это социологический эксперимент по революционизированию матери. С этим связан ряд упрощений, не агитаторского, а конструктивного толка. «Вдова рабочего, мать рабочего» – в этом первое упрощение. Пелагея Власова – мать только одного рабочего и тем самым находится в определенном противоречии к исходному понятию жены пролетария (proles (лат.) означает «потомство»). У нее, у этой матери, только один сын. Одного достаточно. Оказывается, что уже одним этим рычагом можно управлять коробкой передач, которая обращает ее материнскую энергию на весь рабочий класс. Изначально ее дело – быть у очага и готовить. Из производительницы человека она становится воспроизводительницей его рабочей силы. Теперь же этого воспроизводства недостаточно. Такую еду сын уже презирает. И легко может статься так, что это презрение распространится и на мать. Она совершенно беспомощна, ибо не знает: «Причину отсутствия мяса на кухне следует искать за ее пределами». Это или нечто подобное должно быть написано на листовках, которые она идет распространять. Не в помощи коммунизму для нее дело, а в помощи своему сыну, которому выпал жребий их распространять. Это начало ее работы для партии. И таким образом она превращает вражду, которая грозила возникнуть между ней и ее сыном, во вражду по отношению к их общему врагу. И это – именно такое поведение матери, – единственно уместная форма помощи, исполняемая здесь вплоть до ее собственного нутра – до складок материнской юбки, – и одновременно в социальном плане, будучи солидарностью эксплуатируемых, [это поведение] приобретает обоснованность, которую она, впрочем, имела и прежде по своей [животной] природе. Мать проходит путь от такой первой к последней помощи: к солидарности рабочего класса. Ее речь к матерям перед сбором меди[68] – не пацифистская, это революционное воззвание к роженицам, которые вместе с делом слабых предают и дело своих детей, своего «выводка». То есть мать приходит в партию, руководствуясь соображениями помощи, и только во вторую очередь – теорией. В этом состоит второе конструктивное упрощение. Задача этих упрощений – подчеркнуть простоту ее [матери] наставлений. Дело в том, что природе эпического театра соответствует смена недиалектического соотношения между формой и содержанием сознания (это соотношение привело к тому, что драматический персонаж мог относиться к своему действию только в рефлексии) на диалектическое [соотношение] между теорией и практикой (это соотношение ведет к тому, что действие в своих переломных моментах дает увидеть теорию). Поэтому эпический театр – это театр выпоротого героя. Непоротый герой не становится мыслителем – так можно было бы перефразировать педагогическую максиму древних для эпического драматурга. Теперь наставления, которыми мать, объясняя собственное поведение, занимает время ареста или ожидания (для эпического театра тут нет различия), приобретают особую проникновенность. Она их напевает. Она поет: Хвала коммунизму [Что можно сказать против коммунизма?]; она поет: Хвала Учению [учись, шестидесятилетняя!]; она поет: Хвала тому, что третье. И она поет это как мать. Собственно, это колыбельные. Колыбельные маленького и слабого, но неуклонно растущего коммунизма. Этот коммунизм она как мать «прижала к груди»; но оказалось, что коммунизм ее любит, как любят только мать, а именно: не за ее красоту, не за ее репутацию или достоинства, а как неиссякаемый источник помощи; поскольку она предоставляет помощь у самого истока, где он еще не замутнен, где он чисто практичен и не изолган и потому может быть неограниченно предоставлен тому, что неограниченно востребует помощи, то есть коммунизму. Мать – это практика, ставшая плотью. По тому, как она заваривает чай и как заворачивает пирожки, как она навещает арестованного сына – видно, что все ухватки матери служат коммунизму, и по камням, которые в нее бросают, и по ударам полицейских, которые на нее сыплются, видно, что никакое рукоприкладство по отношению к ней ни к чему не ведет. Мать – это практика, ставшая плотью. То есть мы обнаруживаем в ней только благонадежность, но не энтузиазм. И мать не была бы благонадежной, если бы у нее поначалу не было возражений против коммунизма. Однако – и это имеет решающее значение – ее возражения не есть возражения ангажированного, но возражения адекватного и здравого смысла. «Это необходимо, а стало быть – не опасно» – с такими словами бесполезно обращаться к матери. С утопиями к ней тоже не обратиться: «Принадлежит ли господину Сухлинову его фабрика или нет? Ну?!» Но то, что его собственность на фабрику имеет ограниченный характер, ей объяснить можно. И так шаг за шагом, опираясь на здравый смысл, она доходит до вывода: «Если у вас раздор с господином Сухлиновым, то какое полиции до этого дело?» И этот пошаговый путь здравого человеческого рассудка, являющий собой противоположность радикализму, приводит мать в передние ряды первомайских демонстраций [на одной из них она подхватывает знамя у убитого рабочего], где ее избивают. Такова мать. Теперь настал момент спросить, транспонируя расстановку: Если во главе оказывается мать, то как обстоят дела с сыном? Ведь именно сын читает книги и готовится к [политическому] лидерству. Тут четыре элемента входят в перегруппировку: мать и сын, теория и практика, – и играют в «деревце, деревце, поменяйся»[69]. Если вдруг однажды наступит критический момент, когда здравый рассудок возьмет верх над лидерством, то теории вполне достаточно, чтобы заниматься домашним хозяйством. И тогда сыну нужно резать хлеб, в то время пока мать, не умеющая читать, печатает; тогда жизненная надобность отменяет разделение людей по полу; тогда в пролетарской квартире появляется [учебная] доска и создает пространство между кухней и кроватью. Если в государстве в поисках копейки всё переворачивается с ног на голову, то и в семье должно кое-что измениться, и тут не избежать того, что на месте невесты, воплощающей идеалы будущего, оказывается мать, удостоверяющая Маркса и Ленина опытом своего сорокалетнего прошлого. Ибо диалектике не нужны туманные дали: она укоренена в четырех стенах практики, и, стоя на пороге момента, она говорит слова, которыми мать заканчивает (пьесу): «Из „никогда“ рождается „ныне“»[70].

Страна, где нельзя упоминать о пролетариате[71]

Театр эмиграции своим делом может считать только политическую драму. Пьесы, которые десять-пятнадцать лет назад собирали в Германии политическую публику, в большинстве своем отстали от [произошедших] событий. Театр эмиграции должен всё начать с нуля; не только его сцену, но и его драму следует выстроить по-новому.

Чувство этой исторической ситуации исподволь было у публики во время парижской премьеры [восьми] частей нового драматического цикла Брехта[72]. Она впервые осознала себя в качестве драматической публики. Удерживая в сфере своего внимания эту новую публику и эту новую ситуацию, Брехт со своей стороны внедрил новую драматическую форму. Он всё-таки мастер начинать с нуля. С 1920 по 1930 год он неустанно ставил и ставил драматические эксперименты на примере актуальных историй. При этом он брался работать на сценах самого разного формата и для самой разной публики. Он работал для театра-подиума, но также и для оперы, он демонстрировал свои произведения перед берлинскими пролетариями, но также и перед буржуазным авангардом Запада.

То есть Брехт, как никто другой, всегда начинал заново. Между прочим, в этом познается диалектик. (В любом искусном художнике скрывается диалектик.) Позаботься о том, как говорит Жид, чтобы в своей последующей работе никогда не извлекать выгоды из раз достигнутой тобой высоты. В соответствии с этой максимой и действовал Брехт, и особенно вдохновенно в новых пьесах, созданных для сцены в эмиграции.

Одним словом, на основе экспериментов прежних лет в конце концов сложился определенный, обоснованный стандарт брехтовского театра. Он получил название эпического и с помощью этого названия размежевался с драматическим театром в узком смысле слова, теория которого была впервые разработана Аристотелем. Поэтому Брехт ввел свою теорию как «неаристотелевскую», – подобно тому как Риман ввел неевклидову геометрию. У Римана выпала аксиома о параллельных прямых; а то, что было отменено в этой новой драматургии, – это аристотелевское «очищение» [катарсис], то есть разрядка аффектов, происходящая из-за сопереживания переменчивой судьбе героя. Судьбе, подобной движению волны, которая увлекает за собой публику. (Знаменитая «перипетия» – гребень волны, который, набегая, докатывается до конца.)

В то же время эпический театр развертывается, подобно кадрам киноленты, серией рывков. Его основная форма – форма столкновения [шока] отдельных эпизодических ситуаций пьесы. Зонги, надписи на декорациях, условные жесты артистов разграничивают эти ситуации друг от друга. Таким образом, постоянно возникают интервалы, разрушающие иллюзию публики. Эти интервалы предназначены для критического дистанцирования и для размышления публики. (Подобно этому на классической сцене Франции между актерами отводились места для именитых персон, сидевших в своих креслах прямо на сцене.)

Этот эпический театр устранил ключевые позиции буржуазного театра благодаря режиссуре, превосходящей его по методам и деталировке. Конечно, это завоевание продвигалось постепенно. Эта эпическая сцена еще не была настолько устоявшейся, а круг подготовленных к ней еще не был настолько большим, чтобы [этот театр] можно было бы воссоздать в эмиграции. Понимание этого лежит в основе новой работы Брехта.

«Страх и отчаяние в Третьей империи» – это цикл, который состоит из 27 одноактных пьес, построенных по рецептам традиционной драматургии. Иногда драматическое [коллизия] вдруг вспыхивает фейерверком в конце, казалось бы, идиллического действия. (Входящие в двери кухни – это помощники, зимой обеспечивающие мешком картошки маленькое семейное хозяйство; а выходящие из этой двери – уже люди из СА с арестованной дочерью [ «Зимняя помощь»].) В другом месте в свои права вступает даже изощренная интрига. (Так, например, в «Меловом кресте» пролетарий разыгрывает с человеком из СА один из трюков, которые обычно применяют сообщники гестапо для борьбы с нелегальным трудом.) Иногда само социальное противоречие предстает на сцене во всём своем драматическом напряжении, почти напрямую без всякой транспозиции. (Во время прогулки в тюремном дворе под надзором охранников два заключенных перешептываются между собой; оба пекари; один сидит за то, что не добавлял отруби в хлеб, другой был арестован через год за то, что он подмешивал отруби в тесто.) Эта и другие пьесы были впервые разыграны перед публикой 21 мая (1938) в отлично продуманной режиссерской версии З. Т. Дудова и нашли ее горячий отклик. Наконец-то после пяти лет изгнания к этой публике обратились со сцены с тем, с чем она солидарна по своему политическому опыту. Штеффи Шпира, Ганс Альтман, Гюнтер Рушин, Эрих Шёнланк – актеры, которые до сих пор не всегда могли в полной мере реализовать свои силы в отдельных сценах политического кабаре, сумели подладиться друг к другу и продемонстрировали, сколь ценным был для них тот счастливый опыт, который они, большинство из них, приобрели девять месяцев назад[73] в брехтовской пьесе «Винтовки Тересы Каррар».

Елена Вайгель воздала должное традиции, которая вопреки всему продолжается от самого раннего брехтовского театра и до сего дня. Ей удалось поддержать его авторитет на уровне европейского стандарта актерского мастерства. Многое можно было отдать, чтобы увидеть ее в последнем акте цикла («Плебисцит»), где она, в роли жены пролетария, что созвучно с ее незабвенной ролью в «Матери», сохраняет дух нелегальной работы в эпоху гонений.

Цикл предоставляет театру немецкой эмиграции политический и художественный шанс, что впервые делает осязаемой необходимость такого театра. Оба момента, политический и художественный, выступают здесь в единстве. И действительно, нетрудно понять, что изображение человека из СА или члена Народного суда для эмигрировавшего актера – совершенно другая задача, нежели, например, изображение Яго для добросердечного актера. В первом случае вчувствование, конечно, не является подходящим способом; равным образом невозможно, чтобы у политического борца было «сочувствие» к убийце его соратников. Совершенно по-новому оправданным и по-новому удачным тут мог бы стать другой, дистанцирующий модус изображения, – пожалуй, именно эпический.

Эпический элемент, трансформируясь, обнаруживается и в том, что цикл привлекает читающую публику не меньше, чем зрительскую. Постановка вынуждена довольствоваться более или менее развернутой выборкой из цикла, если она не располагает средствами, если их трудно мобилизовать, как, например, в тех условиях, что изображены в актах этого цикла. В отношении такой выборки возможны критические возражения, и это относится в том числе и к парижской постановке. Не всем зрителям очевиден тот решающий тезис, что для читателя красной нитью проходит через все пьесы цикла. Его можно обозначить фразой из пророческого романа Кафки «Процесс»: «Ложь превращается в мировой порядок».

Каждый из этих небольших актов указывает на одно: сколь неотвратимо царство ужаса, хвастливо провозглашающее себя перед другими народами Третьим рейхом, подчиняет все отношения между людьми господству лжи. Ложь – клятвенные показания перед судом («Правосудие»); ложь – наука, положения которой учат тому, что не разрешено применять («Профессиональное заболевание»); ложь – то, что провозглашается публично («Плебисцит»), и ложью является даже то, что шепчут на ухо умирающим («Нагорная проповедь»). Ложь – то, что словно под гидравлическим прессом проникает в слова, которые говорят друг другу супруги в последние минуты перед разлукой («Жена еврейка»). Ложь – маска, которую надевает даже сострадание, если рискнет еще подать признаки жизни («Служение народу»). Мы живем в стране, где нельзя упоминать о пролетариате. Как показывает Брехт, в этой стране всё обстоит так, что даже крестьянин не может накормить свой скот, не вовлекая «государственные соображения» («Крестьянин кормит свинью»).

Вначале правда, очистительный огонь которой однажды охватит это государство и его порядок, – это всего лишь слабая искра. Ее раздувает ирония рабочего, перед микрофоном дезавуирующего вложенную ему в уста пропагандистом ложь; эту искру сберегает молчание тех, кто своего мученически погибшего соратника принужден с величайшей осторожностью обойти стороной; а листовка к плебисциту, весь текст которой провозглашает «НЕТ», – не что иное, как сама эта тлеющая искра.

Остается надеяться, что произведение вскоре будет опубликовано в виде книги. Для сцены в нем есть целый репертуар возможностей. Для читателя в нем есть драма в том смысле, который реализовал в своих «Последних днях человечества» Краус[74]. Быть может, одной только этой драме дано так впустить в себя пламенную актуальность, чтобы она достигла потомков как историческое свидетельство.

Комментарии к стихотворениям Брехта

К форме комментария

Хорошо известно, что комментарий – совсем иное дело, нежели оценивание, взвешенно распределяющее свет и тени. Комментарий исходит из классичности текста и тем самым в известной мере из предубеждения. Далее от оценивания комментарий отличается тем, что имеет дело исключительно с красотой и позитивным содержанием текста. И это весьма диалектичное положение дел, поскольку на службе поэзии используется архаичная форма, комментарий, который в то же время является авторитарной формой, хотя поэзия не только не имеет в себе ничего архаичного, но и бросает вызов тому, что сегодня признается авторитетом.

Это положение дел согласуется с тем, что имеет в виду старая максима диалектики: преодоление трудного путем накопления трудностей. Трудность, которую тут следует преодолеть, состоит в том, чтобы вообще сегодня читать лирику. Если бы можно было эту трудность парировать [другими трудностями], то как такой текст читать исключительно так, будто речь идет о проверенном временем, глубокомысленном, то есть о классическом? И продолжая далее, – схватив быка за рога и памятуя о специфическом обстоятельстве, которое точно соответствует сегодняшней трудности читать лирику, а именно: о сложности сочинять сегодня лирику, – как же читать лирическое как классический текст, если сегодняшний лирический сборник становится [коммерческим] предприятием?

Если что и может воодушевить на такие попытки, так это знание, из которого ныне только и следует черпать мужество отчаяния: а именно, что грядущий день может принести уничтожение такого огромного масштаба, что мы осознаем себя разделенными веками со вчерашними текстами и произведениями. (Комментарий, который еще сегодня кажется натяжкой, уже завтра может образовывать классические складки. Там, где он может показаться точным до неприличия сегодня, завтра снова обнаружится загадка.)

Следующий комментарий, вероятно, будет интересен еще и с другой точки зрения. Для тех людей, кому коммунизм представляется отмеченным печатью односторонности, внимательное чтение такого сборника стихотворений, как брехтовский, может стать сюрпризом. Конечно, нельзя лишать себя такого сюрприза, как это случилось бы, если бы мы акцентировали только «развитие», которое претерпела лирика Брехта от «Домашних проповедей» до «Свендборгских стихотворений». Асоциальная позиция «Домашних проповедей» превращается в социальную позицию «Свендборгских стихотворений». Но это не просто обращение. Здесь не сжигается то, чему прежде поклонялись. Скорее стоит указать на общность этих поэтических сборников. В разнообразии их позиций не найдешь одного – аполитичной, несоциальной позиции. Комментарию надлежит выделить политическое содержание как раз чисто лирических частей.

О сборнике «Домашние проповеди»

Понятно, что название «Домашние проповеди» ироничное. Слово этой проповеди не с горы Синай и не из Евангелий. Вдохновляющим истоком тут является буржуазное общество. Уроки, которые наблюдатель этого общества из него извлекает, разительно отличаются от тех уроков, что распространяет само это общество. «Домашние проповеди» имеют дело исключительно с первыми. Когда анархия – козырь, как считает поэт, когда в ней заключается закон буржуазной жизни, тогда она хотя бы должна быть названа своим именем. А поэтические формы, которыми буржуазия обставляет свою экзистенцию, для поэта не слишком хороши, чтобы без лукавства выразить суть ее господства. Хорал, собирающий паству в сообщество, народная песня, призванная залить уши народу, патриотическая баллада, препровождающая солдат на бойню, любовная песня, воспевающая весьма дешевое утешение, – всё это получает здесь новое содержание потому, что безответственный и асоциальный человек говорит об этих вещах (о Боге, народе, родине и о невесте) так, как и следует говорить о них для безответственных и асоциальных: без ложного и без истинного стыда.

О зонгах Махагони

Зонг Махагони № 2

(Подстрочник)

Кто в Махагони очутился,

Тому пять долларов расходов в день,

А если что еще потребно сверх,

То и поболее того.

Однако в эти времена любили все

В салоне покерном гулять и веселиться,

Хоть приходилось неизменно проиграть,

Но это стоило того.

1 На суше иль на море, всем людям суждено

Своею плотью[75] поплатиться.

И потому сидят все люди,

И все торгуют плоть,

Ведь доллары за плоть всегда дают.

Кто в Махагони очутился,

Тому пять долларов расходов в день

И т. д.

2 На суше иль на море повсюду поживиться

Веселой плоти много нужно.

Тело вечно ненасытно,

Кто ж оплатит ликованье?

Ваша плоть – ничто, дешёвка,

Виски же изрядно стоит.

Кто в Махагони очутился,

Тому пять долларов расходов в день

И т. д.

3 На суше иль на море, вращение увидишь

Неспешных мельниц Бога, что неустанно мелят.

И сидят повсюду люди,

И повсюду плоть торгуют,

Ведь охота к жизни пуще, чем наличных недосчет.

А в лачуге кто живет,

Пяти долларов ему не нужно,

Если ж он женой не обзавелся,

То, пожалуй что не нужно сверх того.

Но сегодня все сидят

В дешевом Салоне милосердного Господа.

Хоть и заслужат непременно,

Но что же им с того.

Зонг Махагони № 3

(Подстрочник)

Однажды серым утром,

Посредине виски,

Пожаловал Бог в Махагони.

Пожаловал Бог в Махагони.

Посредине виски

Заметили мы Бога в Махагони.

1 Вы лакаете до капли, словно губка собирая,

Добрую пшеницу год за годом у Меня?

И никто не ожидал, чтоб Я пришел,

А если Я сейчас приду, всё ли готово?

Переглянулись мужчины из Махагони,

Да, сказали мужчины из Махагони.

Однажды серым утром,

Посредине виски

И т. д.

2 Вечером в пятницу вы смеетесь?

Мэри Виманн видел я уже издалека.

Молча плавала, как треска в воде соленой,

Ей уже не высохнуть никогда, господа.

Переглянулись мужчины из Махагони,

Да, сказали мужчины из Махагони.

Однажды серым утром,

Посредине виски

И т. д.

3 Знакомы ли вам эти патроны?

Стреляли в моего доброго миссионера?

Что ж мне с вами жить на небе?

И глядеть на волосы седые выпивох?

Переглянулись мужчины из Махагони,

Да, сказали мужчины из Махагони.

Однажды серым утром,

Посредине виски

И т. д.

4 Отправляйтесь все вы в ад,

Возьмите лучший в рюкзак табак,

Марш все вместе в мой ад, пареньки!

В черный ад со своим барахлом.

Переглянулись мужчины из Махагони,

Да, сказали мужчины из Махагони.

Однажды серым утром,

Посредине виски

Приходи же в Махагони,

Приходи же в Махагони

Посредине виски,

Начинай же в Махагони!

5 Сейчас ни шагу, замри!

Все – в отказ!

За волосы Ты нас не затащишь в ад:

Ведь мы и так в нем были всегда!

Поглядели на Бога мужчины из Махагони.

Нет, сказали мужчины из Махагони.

Мужчины из Махагони составляют эксцентричную группу. Только мужчины бывают эксцентриками. Продемонстрировать то, до какой степени природные рефлексы человека притуплены его бытием в современном обществе, можно без ограничений только на субъектах, которым изначально присуща мужская потенция. Эксцентрик – не что иное, как попритершийся среднестатистический человек. Брехт объединил в группу несколько таких людей. Их реакции как нельзя более размыты, и к тому же они выражают их только всем коллективом. Чтобы вообще среагировать, им нужно ощутить себя сначала «компактной массой», – и в этом также портретные черты среднего человека, так называемого мелкого буржуа. «Мужчины из Махагони» переглядываются, прежде чем высказаться. И потом уже высказываются, следуя по линии наименьшего сопротивления. «Мужчины из Махагони» довольствуются тем, чтобы сказать «да» всему, что сообщает им Бог, о чем их Бог спрашивает или что Бог им вменяет. Так, по мнению Брехта, должен быть устроен коллектив, принимающий Бога. Между тем сам этот Бог редуцированный. На это указывает формулировка в рефрене третьей песни:

заметили мы Бога,

а последняя строфа усиливает это впечатление.

Первое согласие выражается в ответ на констатацию факта:

И никто не ожидал, чтоб Я пришел.

Однако оказывается, что даже эффект неожиданности не снимает притупленности в реакциях группы Махагони. Позже подобным же образом группе кажется ясным, что ее притязания попасть на небеса не уменьшились из-за того, что она стреляла в миссионера. В четвертой строфе выясняется, что у Бога иное суждение на этот счет.

Марш все вместе в мой ад, пареньки!

Здесь средокрестие стихотворения, говоря драматургическим языком, перипетия. Своим приказом Бог совершил faux pas [ложный шаг]. Чтобы оценить его последствия, нужно получше присмотреться к локализации «Махагони». Она устанавливается в завершающей строфе второй песни Махагони. И в образе этого местоположения поэт обращается к своей эпохе.

Но сегодня все сидят

В дешевом Салоне милосердного Господа.

В эпитете «дешевый» заложено довольно много. Почему же салон дешевый? Он дешевый потому, что люди задешево оказываются в гостях у Бога. Он дешевый, потому что находящиеся в нем люди на все согласны [игра слов: дословно: billigen]. Он дешевый, потому что людям попасть сюда дешево. Дешевый Салон милосердного Бога – это ад. Метафора обладает краткостью картинок душевнобольных. Так – в качестве дешевого салона – воображение маленького человека, сошедшего однажды с ума, легко рисует себе ад как доступный ему уголок на небе (о «дешевом салоне милосердного Бога» мог бы говорить Абрахам а Санта-Клара[76]). Но в своем дешевом салоне Бог и сам приобщился к завсегдатаям. Его угроза отправить их в ад больше не имеет значения, так же как угроза самогонщика выдворить своих заказчиков.

«Мужчины из Махагони» сообразили это. Они не настолько безмозглые, чтобы на них подействовала угроза отправить их в ад. Анархия буржуазного общества инфернальна. Для оказавшихся в ней людей уже просто нет ничего, что вселяло бы в них больший ужас, чем она сама.

За волосы Ты нас не затащишь в ад:

Ведь мы и так в нем были всегда! —

сказано в третьем стихе «Махагони». Все различие между адом и этим социальным порядком в том, что в мелком буржуа (в эксцентрике) отличие бедной души от черта весьма зыбко.

О стихотворении «Против соблазна»

Против соблазна

(Перевод Ю. Левитанского[77])

1 Не смейте поддаться соблазну!

Дорога назад не ведет.

Стемнеет, и полночь настанет,

И в доме вам холодно станет,

И утро уж не придет.

2 Не смейте поддаться обману!

Срок малый у жизни, увы.

И надо спешить, торопиться,

Хоть досыта ею упиться,

Увы, не успеете вы.

3 Не смейте поддаться надежде!

Ведь времени мало у вас.

Прочь мрачные мысли гоните!

Ваш век уже в самом зените;

За часом уносится час.

4 Не смейте поддаться соблазну

Безгласным остаться скотом!

Не бойтесь, в конечном-то счете

Со всеми зверями умрете —

Ничего уж не будет потом.

Поэт вырос в предместье с преимущественно католическим населением, однако к мелкобуржуазным элементам уже примешались рабочие больших фабрик, которые располагались на окраине города. Это объясняет установку и лексику стихотворения «Против соблазна». Духовенство предостерегает людей от соблазнов, за которые им придется дорого заплатить в иной жизни, после смерти. Поэт предостерегает их от соблазнов, которые дорого обойдутся им в этой жизни. Он оспаривает существование иной жизни. Его предостережение выдержано в не менее пафосном тоне, чем у священников, его уверения такие же аподиктичные. Как и священники, он использует понятие «соблазн» абсолютно, без пояснений; он перенимает его назидательный оттенок. Размеренно-напыщенный тон стихотворения может подтолкнуть нас поскорее проскочить отдельные пассажи, но они допускают множество толкований и заключают в себе скрытую красоту.

Дорога назад не ведет

[Дословно: Возвращения нет]

Первое толкование: не соблазняйтесь верой, будто есть возвращение. Второе толкование: не совершайте ошибку, жизнь дана всего один раз.

Стемнеет, и полночь настанет

[Дословно: День стоит в дверях]

Первое толкование: вот-вот уйдет, завершится. Второе толкование: в своем зените (и всё же в этой полноте уже чувствуется дыхание ночи).

И утро уж не придет.

Комментарии к стихотворениям Брехта

Первое толкование: завтрашнего дня не будет. Второе толкование: утро не настанет, последнее слово останется за ночью.

«будто срок у жизни малый».

Эта версия, опубликованная частным образом в издательстве Г. Кипенхоера [Kiepenheuer & Witsch], содержит два отличия от версии из более позднего официального издания, [где звучит]: «Срок малый у жизни, увы». Первое отличие в том, что эта версия ставит акцент на первой строчке строфы «Не смейте поддаться обману», разоблачая тезис обманщиков, будто жизнь скоротечна. Второе отличие можно обнаружить в том, что строка «Срок малый у жизни, увы» беспримерно выражает тщету жизни и тем самым подчеркивает призыв не дать ей себя обвести вокруг пальца.

За часом уносится час

[Дословно: Жизнь уже не в полной готовности]

Первое толкование: «За часом уносится час» – эта строчка ничего не добавляет к предшествующей – «Ваш век уже в самом зените». Второе толкование: «За часом уносится час» – этот величайший шанс вы уже наполовину упустили. Ваша жизнь уже настала, она истекает, она уже разыгрывается.

Стихотворение подводит нас к тому, чтобы испытать потрясение от скоротечности жизни. Хорошо бы принять во внимание то, что в немецком языке в слове «потрясение» [Erschütterung] прячется слово «растрясенный/редкий/жидкий» [schütter]. Там, где что-то терпит крах, возникают разрывы и пустоты. Как показывает анализ, в стихотворении есть многочисленные места, в которых слова становятся подвижными и нечеткими по своему смысловому значению. Это способствует потрясающему эффекту от него.

О стихотворении «О грешниках в аду»

О грешниках в аду

(Перевод Е. Эткинда[78])

1 Беднягам в преисподней

От зноя тяжело,

Но слезы друзей, кто заплачет о них,

Им увлажнят чело.

2 А тот, кто жарче всех горит,

Охваченный тоской,

За слезинкой в праздник приходит к вам

С протянутой рукой.

3 Но его, увы, не видно.

Сквозь него струится свет,

Сквозь него зефиры дуют

И его как будто нет.

4 Вот вышел Мюллерэйзерт,

Слезой не увлажнен,

Потому что невесте его невдомек,

Что в Америке помер он.

5 Вот вышел Каспар Неер,

Никто вослед ему

Не пролил пока ни единой слезы —

Бог знает почему.

6 А вот и Георге Пфанцельт.

Он полагал, глупец,

Что ждет его не то, что всех нас,—

Совершенно другой конец.

7 Прелестница Мария,

В больнице для бедных сгнив,

Не удостоена слезы

Тех, кто остался жив.

8 А вот стоит и сам Берт Брехт —

Там, где песик пускал струю.

Он слез лишен, потому что все

Полагают, что он в раю.

9 Теперь в геенне горит он огнем…

Ах, лейте слезы рекой,

А то ведь ему тут вечно стоять

С протянутою рукой.

В этом стихотворении особенно хорошо видно, сколь издалека заходит автор «Домашних проповедей» и как непринужденно он, зайдя столь издалека, дотягивается до самого близкого. Самое близкое – баварский фольклор. Стихотворение поминает друзей в огне преисподней, подобно тому как придорожное Распятие взывает к молитве путников за тех, кто ушел без причастия. Но стихотворение, по столь ограниченному поводу, на самом деле восходит к далекому прошлому. Его происхождение отсылает к плачу [к ламентации] – одной из величайших форм средневековой литературы. Можно сказать: оно обращается к древней ламентации, возвышая ее над настоящим, в котором даже плача больше нет.

Вот вышел Мюллерэйзерт,

Слезой не увлажнен,

Потому что невесте его невдомек,

Что в Америке помер он.

Однако стихотворение сожалеет об этом отсутствии слез не по-настоящему. Едва ли можно предположить, что Мюллерэйзерт[79] мертв, поскольку, согласно «указанию» [Брехта], этот раздел книги посвящен ему, а не его памяти.

Воздвигнутое здесь распятие изображает названных друзей в огне преисподней; но одновременно (оба плана можно объединить в стихотворении) оно обращается к ним как к прохожим, напоминая им, что им не стоит ждать никакого заступничества. Поэт с полным спокойствием обрисовывает им это. Но спокойствие, в конце концов, изменяет ему. И вот он начинает говорить о своей собственной бедной душе, ставшей средоточием одиночества. Она стоит в лучах света, да еще и в воскресный послеполуденный час, и [вдобавок] у собачьего камня. Что это такое, точно неизвестно; быть может, это камень, у которого собаки пускают струю. Для бедной души это нечто доверительное, как заключенному сырое пятно на стене его темницы. – На поэте игра должна закончиться, и он, после того как столь рьяно выказывал свою грубость, просит, конечно же, грубо, о слезах.

О стихотворении «О бедном Б. Б.»

О бедном Б. Б.

(Перевод К. Богатырева[80])

1 Я, Бертольт Брехт, зачат в лесах дремучих.

Мать моя вынесла меня в города

В чреве своем. И холод лесов дремучих

Во мне останется навсегда.

2 Асфальтный город – мой дом. В нем я с детства

Тайнам святым и дарам приобщен;

Газетам, а также табаку и водке.

Я ленив, недоверчив и умиротворен.

3 С людьми я, в общем, приветлив. И обычно,

Как принято у них, ношу котелок.

Я говорю: это очень странно пахнущие звери,

Впрочем, и я такой же. Это не порок.

4 По утрам в мои пустые качалки

Я рассаживаю знакомых дам.

Смотрю на них беззаботно и говорю им:

«А я ведь не из тех. Ездить на себе не дам!»

5 По вечерам меня навещают мужчины,—

Всё больше джентльмены, воспитанные господа.

Они рассуждают, ноги на стол закинув:

«Дела пойдут на поправку». А я не спрашиваю когда.

6 На рассвете в тумане писают ели,

Скребутся ветвями под птичьим дерьмом.

А я допиваю стакан свой в постели,

Бросаю окурок и сплю беспокойным сном.

7 Так легкомысленно мы и жили

В домах, неразрушимых по нашим данным.

(Вот мы и настроили длинные корпуса на Манхэттене

И антенны, беседующие с Атлантическим океаном.)

8 От этих городов останется ветер,

насквозь их продувший.

Дома набивают едою утробы нам.

Мы знаем – мы здесь не навечно,

Но чем нас заменят? Да ничем особенным.

9 Я надеюсь, что в пору грядущих землетрясений

От горечи не затухнет сигара моя.

Так думаю я, Бертольт Брехт, из лесов дремучих

Занесенный матерью в эти асфальтные края.

Я, Бертольт Брехт, зачат в лесах дремучих.

Мать моя вынесла меня в города

В чреве своем. И холод лесов дремучих

Во мне останется навсегда.

В лесах холодно, в городах не может быть холоднее. Поэту и во чреве матери было уже так холодно, как в асфальтовых городах, где он был вынужден жить.

А я допиваю стакан свой в постели,

Бросаю окурок и сплю беспокойным сном.

Может, это беспокойство не в последнюю очередь относится на счет сна, расслабляющего тело и дарующего отдых. Разве сон для спящего лучше, чем лоно матери для нерожденного [ребенка]? Скорее всего, нет. Поскольку ничто не делает сон таким беспокойным, как страх пробуждения.

(Вот мы и настроили длинные корпуса на Манхэттене

И антенны, беседующие с Атлантическим океаном.)

Конечно, антенны «беседуют» с Атлантическим океаном не новостными сообщениями или музыкой, а длинно- и коротковолновыми диапазонами, молекулярными процессами, составляющими физическую суть радио. В этих строчках, чуть пожимая плечами, поэт дистанцируется от использования технических средств человеком.

От этих городов останется ветер,

насквозь их продувший.

Если от этих городов останется пронизывающий их ветер, то это уже не тот старый ветер, который ничего не знал о городах. Города, с их асфальтом, с их рядами улиц и множеством окон, останутся жить в ветре, даже разрушившись и рассыпавшись.

Дома набивают едою утробы нам.

[Дословно: Дом радует едока: едок опустошает Дом]

Едок здесь предстает разрушающим. Вкушать означает не только питаться, но также откусывать и разрушать. Мир неимоверно упрощается, если он испытывается не столько на свою пригодность в пищу, сколько на свою разрушаемость. Мир – это связь, что удерживает всё существующее в ладу. Лицезрение этой гармонии и приводит поэта в веселье. Он – едок с железными челюстями, который опустошает дом мира.

Мы знаем – мы здесь не навечно,

Но чем нас заменят? Да ничем особенным.

[Дословно: Мы знаем, что мы преходящи;

и после нас придут: ничего достойного упоминания]

«Преходящи» – возможно, были бы предшественниками[81]; но как можно быть предшественниками, если ничего достойного упоминания за ними не приходит. И дело далеко не в них самих, если они бесславно и безымянно канут в историю. (Стихотворение «К потомкам», написанное десять лет спустя, вновь обращается к этим идеям.)

Так думаю я, Бертольт Брехт, из лесов дремучих

Занесенный матерью в эти асфальтные края.

[Дословно: Я, Бертольт Брехт, заброшенный в асфальтовые города / в моей матери из темных лесов в прежние времена.]

Необычное нагромождение предлогов места – три в двух строках – должно сбивать с толку. Отстающее указание на время – «в прежние времена» – (эту связь с нынешним временем, казалось бы, можно было опустить) усиливает впечатление отверженности. Поэт говорит так, словно он был отверженным уже в материнском лоне.

Тот, кто прочитал это стихотворение, прошел поэта насквозь, словно сквозь ворота, на которых читается выцветшая надпись Б. Б. Поэт хочет задержать читателя не более, чем ворота – проходящего. Ворота, по всей вероятности, уже много веков назад покосились: они всё еще стоят, поскольку никому не преграждали путь. Б. Б., не стоящий ни у кого на пути, был бы достоин своего прозвища – бедный Б. Б. Для того, кто не стоит ни у кого на пути и от кого ничего не зависит, не может уже произойти ничего существенного – кроме решения встать на пути и стать проблемой. Об этом решении свидетельствуют более поздние циклы. Их дело – классовая борьба. Лучше всего за свое дело постоит тот, кто начал с того, что отринул себя.

О «Штудиях»[82]

О стихах Данте, посвященных Беатриче

(Перевод Е. Эткинда[83])

По-прежнему над мрамором гробницы,

Где та лежит, которой не сумел

Он овладеть, хотя весьма хотел,

Витает лик пленительной девицы.

Он повелел не забывать о ней,

Воспев ее терцинами такими,

Что всем пришлось запомнить это имя,

Прожившее в стихах до наших дней.

Безнравственности положил начало

Он, певший то, чего не испытал,

А только мимоходом увидал.

С тех пор, как эта песня прозвучала,

Томит мужчин случайный облик тот,

Который им на улице мелькнет.

О пьесе Клейста «Принц Гомбургский»

(Перевод А. Голембы[84])

О бранденбургский парк былых времен!

О духовидцев тщетные мечтанья!

О воин на коленях – эталон

Отваги и законопослушанья!

Лавровый посох очень больно бьет,

Ты победил наперекор приказу.

Безумца оставляет Ника сразу,

Ослушника ведут на эшафот.

Очищен, просветлен, обезоружен

Опальный воин – и крупней жемчужин

Холодный пот под лаврами венка.

Он пал с врагами Бранденбурга рядом,

Мерцают пред его померкшим взглядом

Обломки благородного клинка.

Название «Штудии» представляет собой не столько плоды ученической прилежности, сколько otium cum dignitate. Подобно тому как рука графика, играючи на досуге, запечатлевает формы на полях пластины [для гравирования], так и на полях произведений Брехта запечатлены образы из былых времен. Поэту удается, исходя из своего творческого опыта, взглянуть на прошлое через настоящее. Как говорит Эдуард Мёрике: «Как я сплетаю ловкими руками / Венки из возникающих сонетов. / Пока глаза пасутся на стерне» [Дословно: В то время как глаза вдали пасутся] (пер. Иосифа Бобровицкого)[85]. Именно расфокусированный взгляд вдаль тайком вносит свой вклад в строжайшую поэтическую форму.

Из поздних произведений «Штудии» особенно тесно связаны с «Домашними проповедями». «Домашние проповеди» подвергают сомнению различные аспекты нашей морали; в них есть оговорки по поводу ряда традиционных заповедей. Но всё же они далеки от того, чтобы прямо их высказать. «Проповеди» вносят оговорки в виде вариантов моральных позиций и жестов, привычная форма которых кажется уже не вполне оправданной. «Штудии» поступают аналогичным образом с целым рядом литературных документов и сочинений. Они высказывают оговорки, которые уместно сделать по отношению к ним. Но, упаковывая содержание оговорок в форму сонета, «Штудии» одновременно подвергают их перепроверке. То, что они выдерживают это испытание [формой сонета], может быть своеобразным доказательством их добротности.

Оговорка предъявляется в этих штудиях не без реверанса. Безоговорочное почтение, соответствующее варварскому представлению о культуре, уступило место почтению, полному оговорок.

О «Хрестоматии для жителей городов»

Первое стихотворение из «Хрестоматии для жителей городов»

(Перевод С. Третьякова[86])

Отстань от товарищей на вокзале,

Застегнув пиджак, беги раненько в город.

Сними квартиру и, когда постучит товарищ,

Не открывай, о, не открывай дверей.

Наоборот.

Не оставляй следов.

Встретив родителей в городе Гамбурге или еще где,

Мимо пройди, как чужой, за угол заверни, не узнав.

На глаза натяни шляпу, подаренную ими.

Не показывай, о, не показывай лица.

Наоборот.

Не оставляй следов.

Есть мясо? Ешь его, впрок не запасайся.

В любой дом заходи, если дождь, на любой стул,

который найдется, садись.

Но не засиживайся и не забудь шляпу.

Я тебе говорю —

Не оставляй следов.

Дважды не повторяй того, что сказал.

Если найдешь свою мысль у другого, отрекись от нее.

Подписи кто не давал, кто не оставил портрета,

Кто очевидцем не был, кто не сказал ни слова,

Как того поймать?

Не оставляй следов.

Если решишь умирать, позаботься,

Памятника чтоб не было – он выдаст, где ты лежишь.

Надписи тоже не надо (она на тебя укажет).

И года смерти не нужно – он тебя подведет.

Напоминаю —

Не оставляй следов.

(Так обучали меня.)

Арнольд Цвейг однажды сказал, что этот цикл стихотворений в последние годы приобрел новый смысл. Что в нем город представлен таким, каким его узнает эмигрант в чужой стране. Это правда. Но не стоит забывать: борец за эксплуатируемый класс – и в собственной стране эмигрант. Последний люструм[87] его политической работы в Веймарской республике означал для убежденного коммуниста криптоэмиграцию. Брехт именно так переживал это время. Вероятно, это и стало непосредственным поводом для написания этого цикла. Криптоэмиграция была предварительной формой собственно эмиграции; а также она была предварительной формой нелегальности.

Не оставляй следов!

– предписание для нелегалов.

Если найдешь свою мысль у другого, отрекись от нее.

– странное предписание для интеллектуалов 1928 года, кристально ясное для интеллектуалов-нелегалов.

Если решишь умирать, позаботься,

Памятника чтоб не было – он выдаст, где ты лежишь.

– только это предписание, пожалуй, устарело; эту заботу нелегалов взял на себя Гитлер и его люди.

Город оказывается в этой хрестоматии ареной экзистенциальной и классовой борьбы. В первом случае из этого проистекает анархическая перспектива, что связывает этот цикл с «Домашними проповедями», во втором случае – революционная [перспектива], что перебрасывает мостик к последующим «Трем солдатам». Как бы то ни было, город остается полем битвы. Невозможно себе представить наблюдателя, который был бы более равнодушным к прелестям ландшафта, нежели наблюдатель сражения со стратегически наметанным взглядом. Невозможно себе представить наблюдателя, который был бы более бесчувственным к прелестям города, будь то море домов, будь то захватывающая дух скорость движения, будь то индустрия развлечений, нежели Брехт. Эта нечувствительность к городскому декору вкупе с чрезвычайной чувствительностью к специфике реакций горожан отличает циклы Брехта от всей предшествующей городской поэзии. Уолт Уитмен восторгался людскими массами; у Брехта о них нет речи. Бодлер разглядел упадок [декаданс] Парижа; но в парижанах [видел] только то, в чем проявляются признаки этого упадка. Эмиль Верхарн был сосредоточен на апофеозе городов. У Георга Хайма города полны предзнаменований грядущих катастроф.

Отличительной чертой выдающейся лирики больших городов было абстрагирование от горожан. Там, где в поле зрения лирики попадал городской житель, как у Рихарда Демеля, довесок мелкобуржуазных иллюзий становился для поэтического успеха роковым. Пожалуй, Брехт стал первым значительным лириком, кому было что сказать о горожанах.

О третьем стихотворении из «Хрестоматии для жителей городов»

(Подстрочник)

Мы не хотим Твой дом покинуть,

Мы не хотим очаг разорить,

Хотим мы на плиту котел поставить,

Очаг, котел и дом пребудут пусть.

Ты же должен исчезнуть, как дым в небесах,

Который никто не удерживает.

Если же Ты хочешь побыть с нами, мы уйдем.

Если Твоя жена плачет, наши шляпы на глаза

надвинем мы,

Но если они придут за тобой, то мы на Тебя укажем,

И скажем: это, должно быть, он.

Мы не знаем, что грядет, и у нас нет ничего лучшего.

Но мы не хотим больше Тебя.

Пока Ты не ушел,

Позволь нам зашторить окна, чтобы это

наступило не завтра.

Города могли бы измениться,

Но Ты не можешь измениться.

Мы хотим говорить камням,

Но Тебя мы хотим убить.

Ты не должен жить.

В какую бы ложь нам ни пришлось поверить:

Но Ты не можешь существовать.

(Так говорим мы с нашими отцами.)

Изгнание евреев из Германии (включая погромы 1938 года) проходило с той установкой, которая описана в этом стихотворении. Там, где находили евреев, их не убивали. Скорее с ними поступали в соответствии с фразой:

Мы не хотим очаг разорить,

Хотим мы на плиту котел поставить,

Очаг, котел и дом пребудут пусть.

Ты же должен исчезнуть…

Стихотворение Брехта поучительно для сегодняшнего читателя. Оно точнейшим образом демонстрирует, зачем национал-социализму понадобился антисемитизм. Он понадобился ему в качестве пародии. Установка по отношению к евреям, искусственно вызванная к жизни господствующим классом, именно такова, какой она бы была естественной у угнетенного класса по отношению к господствующему. С евреем обращаться нужно так, – этого хочет Гитлер, – как следовало бы обращаться с крупным эксплуататором. И поскольку как раз по отношению к еврею это не по-настоящему и не всерьез, поскольку в обращении с ним речь идет об искажении настоящего революционного процесса, то в эту игру примешивается садизм. Без садизма пародия не может обойтись – пародия, цель которой выставить на посмешище исторический проект экспроприации экспроприаторов.

О девятом стихотворении из «Хрестоматии для жителей городов»

Четыре предложения человеку с разных сторон в разное время

(Перевод В. Куприянова[88])

1 Здесь твой дом,

Здесь ты можешь сложить свои вещи.

Мебель можешь переставить по своему вкусу.

Скажи, что тебе еще нужно.

Вот тебе ключ.

Оставайся здесь.

2 Здесь жилье на всех нас,

И для тебя комната и постель.

Ты можешь нам подсобить на дворе.

У тебя есть своя тарелка.

Оставайся здесь с нами.

3 Здесь твой угол,

Постель еще совсем чистая,

Здесь спал только один человек.

Если ты брезгуешь,

Сполосни оловянную ложку в бочке.

Она станет чистой,

Оставайся у нас здесь.

4 Здесь моя комната,

Давай быстро, а то можешь остаться

И на ночь, но за это особая плата.

Я не стану тебя беспокоить.

Впрочем, я не больна.

Здесь тебе будет не хуже, чем где-нибудь.

Так что можешь остаться.

Как уже говорилось, «Хрестоматия для жителей городов» преподает наглядные уроки нелегальности и эмиграции. Девятое стихотворение имеет дело с социальным процессом, который как нелегалы, так и эмигранты вынуждены разделять с теми, кто без борьбы подвержен эксплуатации. Стихотворение вкратце иллюстрирует, что значит обнищание в большом городе. Одновременно оно отбрасывает свет на первое стихотворение цикла.

Каждое из «Четырех предложений человеку с разных сторон в разное время» позволяет распознать соответствующее экономическое положение этого человека. Он становится всё беднее. На это ему указывают хозяева квартиры: они постепенно ограничивают его право занимать место, оставлять следы. В первом случае они позволяют ему сложить свои вещи. Во втором месте речь уже только о собственной тарелке, да и та едва ли из принесенных с собой. Хозяин квартиры уже распоряжается рабочей силой жильца («Ты можешь нам подсобить на дворе»). Появляющийся в третьем месте человек, возможно, уже абсолютно безработный. Его личное пространство символически представляет ополаскивание оловянной ложки. Четвертое предложение – это предложение проститутки откровенно бедному клиенту. Здесь нет и речи о длительном сроке. Это квартира максимум на одну ночь, а о следе, который может оставить посетитель, лучше и вообще не говорить. – Предписание первого стихотворения «Не оставляй следов» завершается для читателя девятого стихотворения дополнением: лучше, если б твой след простыл.

Примечательно дружеское безразличие, присущее всем четырем предложениям. По тому, что жесткость требований оставляет место дружелюбию, можно опознать, что социальные отношения навязаны человеку извне как нечто ему чуждое. Дружелюбие людей, которые транслируют человеку [персонажу стихотворения] вердикт этих социальных отношений, показывает, что люди не солидаризуются с ними. Не только он, к кому обращаются, принимает услышанное; но и они, обращающиеся к нему, смирились с этими [социальными] отношениями. Бесчеловечность, на которую они обречены, не может отнять у них любезности сердца. Это может давать основание для надежды или отчаяния. Поэт не стал распространяться на этот счет.

О «Свендборгских стихотворениях»

Из цикла «Азы о войне – немцам»[89]

(Перевод И. Фрадкина)

5 Рабочие требуют хлеба.

Купцы требуют рынков.

Безработный голодал.

Теперь голодает рабочий.

Руки, пребывавшие в невольной праздности,

снова работают;

Они изготовляют снаряды.

13 Ночь. Супруги ложатся в постели.

Не пройдет и года —

На свет появятся сироты.

15(Подстрочник)

Верхи говорят:

Идем к великой славе.

Низы говорят:

Уходим в могилу.

18 Во время маршировки многим невдомек,

Что враг находится во главе колонны.

Голос, подающий команду,—

Это голос врага.

Произносящий грозные речи против врага —

Сам враг.

«Азы о войне» написаны в лапидарном стиле. Слово происходит от латинского lapis, камень, и обозначает стиль, который был выработан для надписей [в граните]. Его важнейшим качеством была краткость. Она была обусловлена, во-первых, усилиями, которые нужно приложить для того, чтобы высечь слово в камне, а во-вторых, осознанием того, что когда обращаешься к череде поколений, уместно говорить кратко.

Если естественные, материальные условия лапидарного стиля в этих стихотворениях отсутствуют, то мы вправе спросить, в чем проявляется здесь их соответствие этому стилю? Чем обоснован эпиграфический стиль этих стихотворений? На одно из оснований указывает ответ. Он звучит так:

На стене было написано мелом:

«Они готовят войну!»

Того, кто это написал,

Уже нет в живых.

Начальная строка этого стихотворения могла бы предварять любое стихотворение «Азов о войне». Надписи в «Азах о войне» не такие, какие делали римляне на камне, а такие, какие делают нелегальные борцы на палисадах.

Поэтому характер «Азов о войне» можно усмотреть в одном своеобразном противоречии: в словах, которым, в соответствии с их поэтической формой, суждено пережить грядущий конец света, зафиксирован жест записи на дощатом заборе, которую бегло набросал преследуемый. В этом противоречии отображается необыкновенная искусность [и художественная ценность] этих предложений, составленных из примитивных слов. Поэт с помощью горациевского aere perennius[90] придает вес тому, что черкнул мелом на стене пролетарий, оставляя [эту надпись] на произвол дождя и агентов гестапо.

О стихотворении «О ребенке, который не хотел умываться»

О ребенке, который не хотел умываться

(Подстрочник)

Жил-был ребенок однажды,

Он не хотел умываться.

А когда его умывали,

Он быстренько пачкался золой.

Пришел к ним в гости кайзер,

Поднявшись по семи ступеням,

Мать бросилась тряпку искать,

Чтоб малыша-грязнулю отмыть.

Но тряпки нигде не нашлось,

И кайзер ушел,

Малыш не успел его увидеть

И не смог ничего спросить.

Поэт встает на сторону ребенка, который не хотел мыться. Он считает, что должны сойтись самые удивительные обстоятельства, чтобы ребенок действительно почувствовал ущерб от своей неумытости. Мало того что кайзер не каждый день преодолевает семь ступеней, он еще и должен был выбрать сценой своего [величественного] появления домохозяйство, в котором даже тряпки не сыскать. Отрывочная дикция стихотворения дает понять, что в таком совпадении обстоятельств есть нечто прямо-таки сновидческое.

Пожалуй, можно вспомнить еще одного сторонника или защитника ребенка-грязнули: это Фурье, фаланстер которого был не только социалистической, но и педагогической утопией. Фурье делил детей фаланстера на две большие группы: маленькие банды и маленькие орды. Маленькие банды занимаются садоводством и другими соответствующими обязанностями. Маленькие орды должны выполнять самую грязную работу. Каждый ребенок волен свободно избрать одну из двух групп. Те, кто выбрал маленькую орду, были наиболее почитаемы. Никакая работа в фаланстере не могла начаться, если они первыми не приложили руку; под их юрисдикцией находилось истязание животных; у них были карликовые пони, на которых они молниеносно проносились по фаланстеру, а когда они собирались для работы, то сигнализировали об этом оглушительным ревом труб, гудков, церковных колоколов и литавр. В представителях маленьких орд Фурье видел проявление четырех страстей: высокомерия, бесстыдства, неподчинения. Но важнее всего была четвертая: goût de la saleté, радость от грязи.

Читатель вспоминает о грязнуле-ребенке и задается вопросом: возможно, он пачкается золой только потому, что общество не нашло полезного и хорошего применения его страсти к грязи? Только для того, чтобы стать камнем преткновения, мрачным напоминанием о социальном порядке (не похоже ли на горбатого карлика, который в старой песне разрушает благоустроенное течение домашней жизни)? Если Фурье прав, то ребенок, конечно, не много потерял, не встретившись с кайзером. Кайзер, который хочет видеть только чистых детей, не лучше своих ограниченных подданных, которых он посещает.

О стихотворении «Сливовое дерево» [ «Der Pflaumenbaum»]

Слива

(Перевод Е. Эткинда[91])

Среди двора она росла,

Она была совсем мала.

Вокруг нее ограда,

Ее давить не надо!

Она растет который год,

А всё никак не подрастет.

Ах, невозможно это

Без солнечного света!

Как, это слива? Что за диво!

Плодов и не бывало там.

Но то, что это всё же слива,

Заметно по листам.

Примером внутреннего единства этой лирической поэзии и одновременно богатства ее перспектив может служить то, каким образом в различные ее циклы входит ландшафт. В «Домашних проповедях» ландшафт появляется прежде всего в виде чистого, словно отмытого неба, чуть подернутого нежными облаками, а под ним растения, словно очерченные твердым грифелем. В книге «Песни, стихотворения, хоры» никакого лишнего пейзажа; его запорошило «зимним снежным ураганом», что бушует в этом поэтическом цикле. В «Свендборгских стихотворениях» ландшафт робко и застенчиво проглядывает то там, то тут. Настолько застенчиво, что сваи для детских качелей во дворе уже можно считать частью пейзажа.

Пейзаж «Свендборгских стихотворений» похож на тот, который предпочитает в одной из историй Брехта его господин Койнер [ «Истории о господине Койнере»]. Друзья узнали, что ему нравится дерево, которое прозябает во дворе его густонаселенного дома. Они предложили ему пойти вместе в лес и были удивлены тем, что он отклонил их предложение: «Разве вы не говорили, что любите деревья?» Господин Койнер ответил: «Я сказал, что люблю дерево в моем дворе». Возможно, это то же самое дерево, что появляется в «Домашних проповедях» под названием «Green». Там поэт почтил его утренним приветствием:

(Подстрочник)

Ведь это было совсем не легко так высоко взмыть вверх,

Между домов,

Так высоко вверх, Green, чтобы

к вам мог пожаловать вихрь, как в сегодняшнюю ночь?

Это дерево Green, что предоставляет свои верхушки вихрю, еще ведет свое происхождение из «героического ландшафта». (Обращаясь к дереву на «вы», поэт всё же дистанцируется от героики.) На протяжении ряда лет лирическое сочувствие Брехта обращалось к тому в дереве, в чем оно схоже с людьми, окна которых выходят в его двор: к посредственному и увядающему. Дерево, в котором уже совершенно нет ничего героического, появляется в «Свендборгских стихотворениях» в виде сливового дерева. Ограда должна уберечь его от искривления. Оно не плодоносящее.

Как, это слива [Pflaumenbaum]? Что за диво!

Плодов и не бывало там.

Но то, что это всё же слива [Pflaumenbaum],

Заметно по листам[92].

(Смежная рифма первой строфы делает концевое слово третьей строчки неподходящим для рифмы. Эта неувязка показывает, что сливовое дерево, едва оно начало расти, уже достигло своего конца.)

Так выглядит дерево во дворе, которое нравилось Койнеру. От пейзажа и всего, что он обычно предлагал лирику, сегодня на нем остался только один листочек. Возможно, нужно быть великим лириком, чтобы сегодня не притязать на большее.

О «Легенде о создании книги „Дао Дэ-цзин“ на пути Лао-цзы на чужбину»

Легенда о создании книги «Дао Дэ-цзин» на пути Лао-цзы на чужбину

(Перевод Д. Самойлова[93])

1 В семьдесят, когда усохло тело,

Понял вдруг учитель, что устал,

Ибо в той стране добро скудело,

Зло росло – ему как будто кто-то силы придавал,

И ботинки он зашнуровал.

2 Все пожитки скромные сложил он.

Пустяки – но всё, что нужно впрок:

Трубочку, которую курил он,

Книжечку, которую берег,

Хлебца белого кусок.

3 Напоследок поглядел в долину

И навек ее из памяти изгнал.

Сел волу разумному на спину.

Вол травинки по пути жевал.

Старец не спешил – вол это знал.

4 В скалах, на четвертый день, к рассвету

На тропе – таможенный заслон.

«Есть ли ценности какие?» – «Нету».

«Учит он, – сказал погонщик, – потому и беден он».

Так вопрос был разрешен.

5 Тут таможник спрашивает: «Ну-ка,

До чего ж дознался твой старик?»

И на то ответил мальчик: «Состоит его наука

В том, что волны побеждают материк.

Он тщету жестокости постиг».

6 Чтобы время не терять дневное,

Мальчик поскорей погнал вола.

Вот уже все трое скрылись за сосною.

Стражника вдруг злость разобрала.

«Стой!» – кричит из-за ствола.

7 «Что там за вода, скажи-ка, старый!»

«И тебе занятно?» – молвил тот.

«Я лишь управляющий заставой,

Но и мне ведь интересно – чья возьмет.

Мудрость – это мед!

8 Продиктуй мальцу, чтоб ясно было!

Мудрость увозить с собой грешно.

Там вон есть бумага и чернила,

Да и пища будет заодно.

Ну, так решено?»

9 Поглядел старик на человека,

Лоб в морщинах, медяка не дашь

За одежду – всё бедно и ветхо.

Ах, не победитель этот страж.

И сказал себе: «И ты туда ж!»

10 Был старик, наверно, слишком старым,

Чтоб отвергнуть просьбу. Он сказал:

«Тот, кто спрашивает незадаром,

Тот ответ получит». Мальчик молвил:

«Нам за перевал!»

«Ничего. Привал».

11 И с вола сошел премудрый старец.

И семь дней записывал малец.

Стражник и контрабандисты тише ссориться

старались.

И была похлебка и хлебец.

И закончил труд мудрец.

12 И вручил чиновнику погонщик

Книгу афоризмов. У дверей

Попрощались, ибо, труд закончив,

Нужно было ехать поскорей.

Можно ль быть добрей!

13 Но восхвалим мы не только старца,

Чье прозванье украшает труд.

Ибо мудрым трудно с мудростью расстаться.

Слава тем, что мудрость отберут.

Мы и стражника восхвалим тут.

Стихотворение предоставляет повод показать особую роль, которую играет дружественность в мире представлений поэта. Брехт отводит ей почетное место. Если мы присмотримся к рассказанной им легенде, то окажется, что с одной стороны стоит мудрость Лао-цзы, – в стихотворении он, между прочим, не называется по имени. Подразумевается, что эта мудрость привела его к эмиграции. С другой стороны располагается любознательность таможенника, которой в конце выражена благодарность за то, что она первой отняла у мудреца его мудрость. Но это не удалось бы без третьего: это третье – дружественность. Даже если было бы необоснованно говорить, будто содержание книги «Дао Дэ-цзин» – это дружественность, то, во всяком случае, справедливым было бы утверждение, что передача «Дао Дэ-цзин», по легенде, была обязана духу дружественности. Об этой дружественности мы немало узнаем из стихотворения.

В первую очередь [мы узнаем], что дружественность нельзя проявлять необдуманно.

Поглядел старик на человека,

Лоб в морщинах, медяка не дашь

За одежду – всё бедно и ветхо.

И сколь бы ни была вежливой просьба таможенника, Лао-цзы сначала хочет удостовериться, что просьбу высказывает достойный человек.

Во-вторых, дружественность состоит не в том, чтобы свершать малое мимоходом, а в том, чтобы великое делать так, будто это малое. После того как Лао-цзы установил полномочность таможенника просить о передаче, он, задержавшись в угоду ему, проводит последующие всемирно-исторические дни под девизом:

Ничего. Привал.

[Дословно: Хорошо, маленькая остановка.]

В-третьих, мы узнаем о дружественности, что она не снимает дистанции между людьми, но оживляет ее. После того как мудрец сделал столь великое для таможенника, он более уже не обязан иметь дело с таможенником, и не он сам передает тому 81 изречение, а его мальчик.

«Классики, – как говорит старый китайский философ, – жили в самые мрачные и кровавые времена и были самыми дружественными и жизнерадостными людьми, которых когда-либо видывал мир». Лао-цзы в этой легенде, как кажется, распространяет жизнерадостность повсюду, где бы он ни оказался. Жизнерадостен и его вол, поскольку вес старика не мешает ему радоваться свежей траве. Жизнерадостен его мальчик, который не упускает возможности пояснить бедность Лао-цзы сухим замечанием: «Учит он». Жизнерадостен таможенник перед своим шлагбаумом[94], и эта жизнерадостность, по счастью, побуждает его задать вопрос о результатах размышлений Лао-цзы. И наконец, как не быть жизнерадостным самому мудрецу и на что иначе годилась бы его мудрость, если бы он, забывший тут же на ближайшем повороте дороги долину, только что радовавшую его, не забывал забот о будущем, едва соприкоснувшись с ним.

В «Домашних проповедях» у Брехта есть «Баллада о дружественностях мира»[95]. Их всего три: мать укрывает в пеленки; отец протягивает руку; люди насыпают землю на могилу. И этого достаточно. Ибо в конце этого стихотворения говорится:

(Подстрочник)

Почти каждый полюбил этот мир,

Если ему дают две ладони земли.

Проявления дружественности мира встречаются в самые суровые моменты бытия: при рождении, при первом шаге в жизнь и при последнем шаге, при прощании с жизнью. Это программа-минимум гуманности. Она вновь встречается в стихотворении о Лао-цзы и принимает там форму фразы:

Он тщету жестокости постиг.

[Дословно: Жестокость проигрывает.]

Стихотворение написано в те времена, когда эта фраза звучит для людей как обещание, ничем не уступающее мессианскому. Но для сегодняшнего читателя в нем содержится не только обещание, но и поучение.

Состоит его наука

В том, что волны побеждают материк…

[Дословно: Что мягкая вода в движении

Со временем побеждает могучий камень.]

Оно учит, чтобы удавалось не упускать из виду непостоянство и изменчивость вещей и придерживаться того, что неприметно и здраво, а также непобедимо, как вода. Диалектический материалист при этом подумает о деле угнетенных. (Это неприметное дело для господствующих, здравое для угнетенных, а что касается его последствий, то самое непобедимое.) На третьем месте, наряду с обещанием и теорией, стоит мораль, проистекающая из стихотворения. Тот, кто хочет низвергнуть жестокость, не должен упускать ни одной возможности для проявления дружественности.

Брехтовский «Трехгрошовый роман»

Восемь лет

«Трехгрошовую оперу» и «Трехгрошовый роман» разделяют восемь лет. Новое произведение стало развитием старого. Однако произошло это не столь увлекательно, как обычно представляют себе созревание произведения искусства. Поскольку эти годы были политически переломными. Их уроки автор сделал своими, их злодеяния он назвал по имени, их жертв он вывел на свет. Он написал крупноформатный сатирический роман.

Он долго подступался к этой книге. От исходного варианта, от сюжета оперы мало что осталось. Неизменными остались только главные действующие лица. Это были те, кто в эти годы начал взрастать на наших глазах и прокладывал путь своему взрослению столь кровавым способом. Когда впервые поставили «Трехгрошовую оперу», в Германии гангстер был еще чужеродным персонажем. Между тем он там освоился и насадил повсюду варварство. И лишь спустя некоторое время варварство открывается в стане эксплуататоров во всей своей жестокости, которая сказывалась в бедственном положении эксплуатируемых уже с самого начала капитализма. Брехт имеет дело с обоими; поэтому он сближает эпохи и поселяет свои гангстерские типажи в Лондоне, имеющем ритм и вид времен Диккенса. Обстоятельства частной жизни – из прежней эпохи; обстоятельства классовой борьбы – из нынешней. У этих жителей Лондона нет телефона, но у их полицейских уже есть танки. Таким образом, сегодняшний Лондон демонстрирует, что для капитализма хорошо, когда он сохраняет определенного рода отсталость. Для Брехта это обстоятельство было важным. Он населяет непроветриваемые конторы, непросушиваемые бани, туманные улицы типажами, старомодными в своем поведении, но современными в своей деятельности. Такие смещения характерны для сатирической оптики. Брехт усиливает ее за счет вольностей, которые он допускает в топографии Лондона. Поведение его фигур, подсмотренное в реальности, гораздо невероятнее, так может сказать себе сатирик, Бробдингнега или Лондона, который Брехт воздвиг в своем воображении.

Старые знакомые

Итак, некоторые фигуры автор открывает для себя заново. – Таков Пичем, никогда не снимающий шляпу, поскольку он опасается, что каждая крыша может обрушиться на его голову. Он забросил свою лавку инструментов и переключился на военное дело с транспортными судами, в котором в критический момент его гвардия из нищих находит применение в качестве «возбужденной толпы». Корабли должны использоваться для перевозки войск во время англо-бурской войны. Они прогнили и потому тонут вместе с экипажем недалеко от устья Темзы. Пичем, который не посчитал зазорным явиться на панихиду по утонувшим солдатам, слушает там вместе со многими другими, среди которых некий Фьюкумби, проповедь епископа о библейском предостережении наживаться на полученных талантах. К этому моменту он уже обезопасил себя от возможных преследований за сомнительную транспортировку, устранив своего партнера. Но сам он не совершает убийства. Его дочь, Персик, тоже замешана в криминальных интригах, но лишь так, как это подобает даме: в деле об аборте и супружеской измене. Мы знакомимся с врачом, которому она доверила проведение процедуры, и слышим из его уст речь, противоречащую речи епископа.

В «Трехгрошовой опере» герой Мэкхита был еще недалек от лет своего ученичества. Роман лишь кратко пересказывает это время; он хранит молчание о «годах, которые столь скупо освещены в биографиях наших знаменитых предпринимателей»[96], и он оставляет нерешенным вопрос, не стоял ли в начале превращений, в результате которых лесоторговец Бекет стал крупным бизнесменом Мэкхитом, грабитель и убийца Стэнфорд Силз, по прозванию Нож. Ясно лишь то, что бизнесмен хранит верность некоторым своим прежним друзьям, которые не обрели путь к легальности. Это приносит свою пользу, поскольку эти друзья воровством добывают множество товаров, а торговый концерн Мэкхита сбывает его по неслыханно низким ценам.

В торговый концерн Мэкхита входят д-лавки[97], владельцы которых самостоятельны, обязаны только брать у него товар и платить ему за аренду магазина. В нескольких газетных интервью он высказался о «своем важном открытии – тяге человека к самостоятельности»[98]. Конечно, этим самостоятельным личностям приходится тяжело, и одна из них заканчивает свои дни в Темзе, поскольку Мэкхит из экономических соображений временно прекращает поставки товара. Возникает подозрение в убийстве; открывается уголовное дело. Но это уголовное дело выливается в сатирическое обвинение. Общество, разыскивающее убийцу покончившей самоубийством женщины, никогда не будет в состоянии признать убийцей Мэкхита, который всего лишь осуществлял свои права по договору. Убийство розничной торговки Мэри Суэйер не только находится в центре сюжета, но и содержит его мораль. Изнуренные лавочники, солдаты, размещенные на кораблях с пробоинами, взломщики, заказчик которых платит начальнику полиции, – эта серая масса, которая в романе занимает место хора в опере, – поставляет свои жертвы господствующему классу. На ней он оттачивает свои преступления. К массе принадлежит и Мэри Суэйер, которую вынуждают утопиться, из ее среды и Фьюкумби, которого, к его собственному изумлению, вешают за ее убийство.

Новое лицо

Солдат Фьюкумби, которому в прологе дают «пристанище» на заднем дворе Пичема и которому в эпилоге во сне явлено откровение о «фунте бедняка»[99],– это новое лицо. Впрочем, его едва ли можно назвать лицом, он «призрачен и безличен», как те миллионы, что наполняют казармы и полуподвальные квартирки. Стоящий у самой рамы, он – фигура в натуральную величину, указующая на картину. Он указывает на преступность буржуазного общества в центре этой картины. В этом обществе ему предоставлено первое слово, поскольку без него не было бы дохода; поэтому Фьюкумби появляется в прологе. И он оказывается в эпилоге как судья, поскольку иначе оно бы не имело последнего слова. Между первым и последним словом короткий срок в полгода, когда он слоняется тут и там, но в это время дела начальства развиваются столь значительно и столь благоприятно, что заканчиваются его казнью, которой не помешала никакая «срочная депеша от царя».

Незадолго до того, как сказано, ему приснился сон. Это сон о судебном разбирательстве, которое посвящено «особо тяжелому преступлению». «Но так как никто не может запретить спящему побеждать кого вздумается, наш друг стал председателем грандиознейшего в истории человечества суда, единственно необходимого, всеобъемлющего и справедливого… После долгих размышлений, кои сами по себе длились несколько месяцев, верховный судья решил начать с человека, который, по свидетельству некоего епископа, произнесшего проповедь на одной панихиде по жертвам войны, выдумал притчу, возвещаемую на протяжении двух тысяч лет со всех амвонов, и это, по мнению верховного судьи, представляло собой особо тяжелое преступление». Это мнение судья доказывает, предъявляя последствия притчи и выслушивая целый ряд свидетелей, дающих показания о своем фунте.

«Ваш фунт приумножился? – строго спросил верховный судья. Они испугались и сказали:

– Нет.

– А он видел, что ваш фунт не приумножился?

Они не сразу смогли ответить на этот вопрос. После некоторого замешательства один из них выступил вперед – совсем еще маленький мальчик…

– Он не мог не видеть. Потому что мы мерзли, когда было холодно, и голодали до и после еды. Посмотри сам, разве это не видно по нашим лицам?

Он сунул два пальца в рот и свистнул… и вышла женщина, необыкновенно похожая на розничную торговку Мэри Суэйер».

Когда перед лицом столь изобличающих доказательств обвиняемому наконец предоставляется защитник, Фьюкумби говорит: «Только нужно, чтобы он вам подходил», – таковым объявляет себя господин Пичем, и вина клиента уточняется. Он должен быть обвинен в пособничестве. Поскольку он, как говорит судья, передал своим людям эту притчу, которая тоже является фунтом[100]. И потом он приговаривает обвиняемого к смерти. – Но на виселицу идет только сновидец, который в минуту прозрения осознал, как далеко тянутся следы преступления, превращающего его и ему подобных в жертв.

Партия Мэкхита

В справочниках по криминалистике преступники характеризуются как асоциальные элементы. Возможно, в отношении большинства из них это и верно. Но в отношении некоторых современная история сделала исключения. В то время как для многих они были преступниками, в социуме они стали образцами для подражания. Так обстоит дело и с Мэкхитом. Он относится к новой школе, тогда как его тесть, равный ему по происхождению и давно ставший ему врагом, принадлежит еще к старой. Пичем не умеет себя преподнести. Он прикрывает свою алчность родственными чувствами, свою импотенцию – аскезой, свое вымогательство – заботой о бедных. Охотнее всего он скрывается в своей конторе. Такого не скажешь о Мэкхите. Он по своей природе лидер [Führer]. Его слова упакованы в государственные интересы, его действия – в коммерческие. Ведь задачи, которым он стремится соответствовать, самые разнообразные. Они никогда еще не были столь сложны для лидера, как сегодня. Недостаточно применить насилие для поддержания отношений собственности. Недостаточно привлечь самих лишенных собственности для его осуществления. Эти практические задачи нужно решать. Но так же как от балерины требуется, чтобы она не только умело танцевала, но и была бы красива, так и фашизм нуждается не только в спасителе капитала, но и в том, чтобы тот был благородным человеком. По этой причине такой тип, как Мэкхит, бесценен в эти времена.

Он умеет изобразить то, что изможденный мелкий буржуа представляет себе под индивидуальностью. Управляемый сотней инстанций, игрушка волн инфляции, жертва кризисов, этот завсегдатай статистических сводок ищет Единичного, к которому можно примкнуть. Никто не хочет держать перед ними ответ, [нести ответственность] он должен Один. И он это может. Ибо такова диалектика: если он хочет нести ответственность, то мелкие буржуа отблагодарят его обещанием не требовать от него отчета. Они отказываются предъявлять условия, «поскольку это показало бы господину Мэкхиту, что мы потеряли к нему доверие». Его лидерство – оборотная сторона их невзыскательности. Мэкхит неустанно ей потакает. Он не упускает ни одного повода выступить. И он выступает по-разному перед менеджерами банка, перед владельцами д-лавок, перед судом и перед членами своей банды. Он доказывает, что «можно сказать всё, если только обладаешь непоколебимой волей», например, следующее:

«По моему мнению – по мнению серьезного делового человека, – во главе нашего государства стоят не те люди. Все они принадлежат к какой-нибудь партии, а партии все до одной своекорыстны. У них односторонняя точка зрения. Нам нужны люди, стоящие над партиями, подобно нам, деловым людям. Мы продаем наши товары богатым и бедным. Невзирая на личности, мы продаем каждому желающему мешок картошки, проводим ему электричество, красим ему дом. Руководить государством – задача нравственного порядка. Надо добиться того, чтобы предприниматели были хорошими предпринимателями, а служащие – хорошими служащими, короче говоря: богачи – хорошими богачами, а бедняки – хорошими бедняками. Я совершенно уверен, что когда-нибудь у нас будет такое правительство. Я буду стоять за него горой!» [Перевод В. И. Стенича].

Элементарное мышление

Программу Мэкхита и множество других соображений Брехт выделил курсивом, чтобы они выделялись на фоне повествования. Тем самым он создал массив речей и сентенций, признаний и обращений, который можно назвать уникальным. Уже он один мог бы обеспечить произведению долгую жизнь. То, что тут встречается, еще не было прежде никем высказано, и тем не менее все так говорят. Эти курсивом выделенные места прерывают текст; тут и там они приглашают читателя – в этом отношении они сравнимы с иллюстрациями, – отказаться от иллюзий. Это как нельзя лучше подходит для сатирического романа. Некоторые из этих мест проливают свет на предпосылки, которым Брехт обязан силой своего воздействия. Так, например, в одном месте говорится: «Самое главное и заключается в том, чтобы научиться мыслить элементарно [plump denken]. Элементарное мышление – это мышление великих людей» [Перевод В. И. Стенича].

Многие люди представляют себе диалектика как любителя тонкостей. Потому весьма полезно, что Брехт указывает на «элементарное мышление», которое производит диалектику как противоположность тонкостям, включает ее в себя и нуждается в ней. Элементарные мысли принадлежат именно к ареалу диалектического мышления, поскольку они представляют собой не что иное, как применение теории на практике. На [auf] практике, а не к [an] практике: действие, конечно, может быть столь же тонким, как и мышление. Но мысль должна быть элементарной, чтобы проявить себя в действии.

Формы элементарного мышления изменяются медленно, поскольку они созданы массами. Еще можно учиться у отмерших форм. Одна из таких форм – пословицы, и пословицы – это школа элементарного мышления. «Убил ли господин Мэкхит Мэри Суэйер?» – спрашивают люди. Брехт подсказывает им ответ, размещая над этим разделом старинную пословицу: «Где утонул жеребенок, там была вода». Он мог бы озаглавить и другой раздел: «Лес рубят – щепки летят». Тот раздел, в котором Пичем, «крупнейший авторитет в области человеческого убожества», определяет основы попрошайничества.

«Мне, например, ясно, – говорит он сам с собой, – почему люди, прежде чем подать нищему милостыню, не приглядываются повнимательней к его увечьям. Они знают наверняка: там, где они нанесли удар, должна быть рана. Как может не быть разоренных там, где они делали дела? Если они заботились о своей семье, как же могли другие семьи не очутиться под мостом? Все заранее убеждены, что вследствие их собственного образа жизни по всему миру должно ползать несметное количество смертельно раненных и нуждающихся в помощи. Так к чему же еще проверять? Из-за какого-то жалкого пенни, которым они и так готовы пожертвовать?» [Перевод В. И. Стенича].

Общество преступников

Со времен «Трехгрошовой оперы» Пичем повзрослел. От его проницательного взгляда не ускользают ни условия успеха, ни промахи неудачных спекуляций. Никакая завеса, ни малейшая иллюзия не скрывает от него законов эксплуатации. Тем самым этот старомодный маленький человек, отвернувшийся от мира, проявляет себя как в высшей степени актуальный мыслитель. Он мог бы легко потягаться со Шпенглером, показавшим, сколь бесполезны для сегодняшнего предпринимателя стали гуманистические и филантропические идеологии времен зарождения буржуазии. Технические достижения в первую очередь на руку господствующим классам. Это верно как в отношении продвинутых форм мысли, так и в отношении современных форм передвижения. Господа из «Трехгрошового романа» хотя и не имеют автомобилей, но у всех них диалектическое мышление. Пичем, например, говорит себе, что убийства караются. «Но неубийство, – продолжает он, – тоже карается, и притом гораздо строже!.. Падение на лондонское дно, угрожавшее мне и всей моей семье, нисколько не более приятная вещь, чем тюремное заключение. Оно равносильно пожизненной каторге!» [Перевод В. И. Стенича].

Детективный роман, много внесший в психологию в своей ранней форме у Достоевского, в высшей стадии своего развития предоставил себя в распоряжение социальной критики. Если в книге Брехта этот жанр осваивается более полно, чем у Достоевского, то это происходит среди прочего оттого, что в ней – как и в действительности, – преступник обязан своим доходом обществу, общество же – как и в действительности, – соучаствует в его грабеже. Для Достоевского речь шла о психологии; он вывел на поверхность преступное в человеке. Для Брехта речь идет о политике; он выводит на поверхность преступное в бизнесе.

По законам жанра детективного романа гражданский правопорядок и преступление – это противоположности. Подход Брехта состоит в том, чтобы, сохраняя хорошо развитую технику детективного романа, исключить законы этого жанра. В соответствии с этим в детективном романе Брехта представлены отношения между гражданским правопорядком и преступлением. Они оказываются частным случаем эксплуатации, которая санкционирована правопорядком. При случае между правопорядком и преступлением возникают незаметные переходы. Размышляющий Пичем понимает, «сколь часто самые сложные предприятия сводятся в конечном счете к двум-трем простейшим, с незапамятных времен практикуемым приемам!.. Началось с договоров и правительственных печатей, а кончилось убийством и ограблением. А ведь я лично – убежденнейший противник убийства!.. Подумать только: ведь мы всего-навсего делали с ним дела!» [Перевод В. И. Стенича].

Само собой разумеется, что в этом маргинальном варианте детективного романа детективу нечего искать. Здесь причитающуюся ему по законам жанра роль стража правопорядка берет на себя конкуренция. То, что разыгрывается между Мэкхитом и Пичемом, – это борьба двух банд, а их джентльменское соглашение – хеппи-энд, нотариально заверяющий распределение трофеев.

Сатира и Маркс

Брехт обнажает те отношения, в которых мы живем, снимая с них драпировку юридических понятий. Человеческое проступает в этих отношениях неприкрытым, как в первородные времена. К сожалению, выглядит это обесчеловеченным. Но в том нет вины сатирика. Его задача – обнажить согражданина. Когда он его, в свою очередь, вновь облекает в образы, подобно тому как Сервантес представляет его в облике пса Берганза, Свифт – лошади Гуигнгнмы, Гофман – Кота, то, по сути, для него при этом важна только одна поза, когда этот бюргер стоит обнаженным среди своих костюмов. Сатирик оставляет его обнаженным перед собственным отражением в зеркале. Он не ставит перед собой более высоких задач.

Итак, Брехт довольствуется небольшим переоблачением современников. Этого переоблачения, впрочем, достаточно, чтобы установить преемственность с девятнадцатым веком, породившим не только империализм, но и марксизм, который должен поставить первому такие полезные вопросы. «Когда немецкий кайзер послал телеграмму президенту Крюгеру, какие акции поднялись тогда и какие упали?» «Разумеется, об этом спрашивают только коммунисты». Но Маркс, первым предпринявший критическое освещение отношений между людьми, исходя из их возвышения или низвержения в капиталистической экономике, стал вместе с тем учителем сатиры, который был недалек от того, чтобы стать в ней мастером. Из его школы вышел и Брехт. Сатира, которая всегда была материалистическим искусством, у него становится еще и искусством диалектическим. Маркс заложен в подоплеке брехтовского романа – примерно так же как Конфуций и Зороастр для мандаринов и шахов, которые в сатирах Просвещения [с удивлением] осматриваются среди французов. Маркс определяет здесь глубину дистанции, которую занимает по отношению к своему объекту любой крупный писатель, и в особенности крупный сатирик. Именно эта дистанция, которую преодолевают и осваивают потомки, всегда определяет для них, кого называть классиком. По всей вероятности, они довольно легко освоятся и в «Трехгрошовом романе»

Автор как производитель

Выступление в Институте по изучению фашизма в Париже 17 апреля 1934 года

Il s’agit de gagner les intellectuels à la classe ouvrière, en leur faisant prendre conscience de l’identité de leurs démarches spirituelles et de leurs conditions de producteur[101]

Рамон Фернандес

Вы помните, как Платон, проектируя свое Государство, относился к поэтам. Он изгнал их из Государства, руководствуясь соображениями общего блага. Он был высокого мнения о силе поэзии. Он считал ее пагубной, избыточной – разумеется, в идеальном общественном устройстве. Вопрос о праве на существование поэта с тех пор не часто ставился с такой решительностью; но сегодня он возникает. Конечно, он возникает редко в такой форме. Но вам всем он знаком более или менее как вопрос об автономии поэта: о его свободе сочинять то, что он хочет. И вы не склонны признавать за ним эту автономию. Вы считаете, что существующая социальная ситуация принуждает его решить, кому он хочет послужить своей активностью. Буржуазный развлекательный писатель не распознает этой альтернативы. Вы уличаете его в том, что он, не предполагая того, обслуживает определенные классовые интересы. Более продвинутый тип писателей опознает эту альтернативу. Он принимает решение на основе классовой борьбы, становясь на сторону пролетариата. На этом с их автономией, однако, покончено. Они направляют свою деятельность в соответствии с тем, что необходимо пролетариату в классовой борьбе. Принято говорить, что они руководствуются тенденцией.

Тут перед нами ключевое слово, вокруг которого уже давно ведутся дебаты, прекрасно вам известные. Они вам известны, и потому вы знаете, сколь бесплодны они были. Дело в том, что они не избавились от скучного «с одной стороны, с другой стороны»: с одной стороны, от результатов поэта следует требовать верной тенденции, с другой стороны, мы вправе ожидать от его результатов качества. Эта формула, конечно, неудовлетворительна до тех пор, пока мы не присмотримся, какая, собственно, связь существует между обоими факторами, между тенденцией и качеством. Конечно, эту связь можно декларировать [dekretieren]. Можно заявить: произведение, предъявляющее верную тенденцию, не нуждается ни в каком дальнейшем предъявлении качества. Можно также декларировать: произведение, предъявляющее верную тенденцию, должно обязательно предъявлять все иные качества.

Эта вторая формулировка небезынтересна, более того: она истинна. Я ее себе присвою. Но, делая это, присваивая ее, я тем самым отказываюсь ее декларировать. Это утверждение должно быть доказано. И как раз к попытке такого доказательства я хотел бы здесь привлечь ваше внимание. Вы, возможно, возразите, что это довольно специальная и даже далекая тема. «Неужто вы хотите, – скажете вы, – таким доказательством способствовать изучению фашизма?» Но я действительно намерен это сделать. Поскольку я надеюсь показать вам, что понятие тенденции в той обобщенной форме, что встречается чаще всего в вышеупомянутых дебатах, совершенно непригодный инструмент для литературной критики политического толка. Я хотел бы вам показать, что тенденция стихотворения в политическом плане может быть верной только в том случае, если она верна и с литературной точки зрения. То есть политически верная тенденция включает литературную тенденцию. И сразу же добавлю: эта литературная тенденция, эксплицитно или имплицитно содержащаяся в любой верной политической тенденции, – она, и ничто иное, составляет качество произведения. Именно поэтому верная политическая тенденция произведения включает его литературное качество, поскольку она включает его литературную тенденцию.

Это утверждение, смею надеяться, станет вам вскоре понятнее. На минуту представим, что я мог бы выбрать другую отправную точку для своего рассмотрения. Я исходил из непродуктивности дебатов о том, в каком отношении находятся тенденция и качество. А мог бы исходить из более ранней, но столь же неплодотворной дискуссии: в каком отношении находятся форма и содержание, и в частности в политическом творчестве? Эта постановка вопроса пользуется дурной славой, и по праву. Она считается хрестоматийным примером попытки подходить к литературным смыслам шаблонно и недиалектично. Ладно. Но как же тогда выглядит диалектичная трактовка того же вопроса?

Диалектичное рассмотрение этого вопроса, и тут я уже подхожу к сути дела, вообще не может иметь дело с неподвижной изолированной вещью: произведением, романом, книгой. Оно должно ее поместить в живой социальный контекст. Вы справедливо заметите, что это уже не раз предпринималось в кругу наших друзей. Так и есть. Только при этом часто сразу переходят в большой [контекст], и тем самым с необходимостью столь же часто в размытый. Как мы знаем, общественные отношения обусловлены производственными отношениями. И когда материалистическая критика обращалась к произведению, то она задавалась вопросом, как относится произведение к общественным производственным отношениям эпохи. Это важный вопрос. Но и очень сложный. Ответ на него не всегда однозначен. И я хотел бы тут вам предложить один более близкий вопрос. Вопрос более непритязательный, менее стратегический, но, как мне кажется, дающий больше шансов на получение ответа. А именно, вместо того чтобы спрашивать: как относится произведение к производственным отношениям эпохи? Соглашается ли оно с ними, реакционно ли оно или стремится к их пересмотру, является революционным? – вместо этого вопроса или, по крайней мере, до него я хотел бы вам предложить другой. Итак, прежде чем я спрошу: как относится поэзия к производственным отношениям эпохи? Я хотел бы спросить: как она обустроена в [внутри] них? Этот вопрос нацелен непосредственно на функцию, которую выполняет произведение внутри писательских производственных отношений эпохи. Другими словами, он нацелен непосредственно на писательскую технику произведения.

Понятием «техника» я назвал такое понятие, которое открывает доступ непосредственно к общественному и тем самым к материалистическому анализу литературного продукта. Одновременно понятие техники дает опору для диалектики, что помогает преодолеть непродуктивное противопоставление формы и содержания. Более того, это понятие техники служит указателем к правильному определению соотношения тенденции и качества, о котором мы спрашивали в начале. Таким образом, если ранее мы cмогли сформулировать, что верная политическая тенденция произведения включает его литературное качество, поскольку она включает его литературную тенденцию, то теперь мы определим точнее: эта литературная тенденция может состоять в прогрессе или в регрессе литературной техники.

В ваших интересах будет, если я здесь перепрыгну, только по видимости без перехода, в совершенно конкретный литературный контекст. В русский. Я хотел бы привлечь ваше внимание к Сергею Третьякову, к определенному им и воплощенному типу «действующего» [дословно: «оперирующего»] писателя. Этот действующий писатель дает самый наглядный пример функциональной зависимости, в которой всегда и при любых обстоятельствах находятся верная политическая тенденция и прогрессивная литературная техника. Конечно, это только один пример, другие приберегу. Третьяков отличает действующего [оперирующего] писателя от информирующего. Его миссия не в том, чтобы сообщать, а в том, чтобы бороться; не играть роль зрителя, а активно ввязываться. Он определяет эту миссию через свидетельства о своей деятельности. Когда в 1928 году, в эпоху тотальной коллективизации сельского хозяйства, выходит призыв «Писатели, на колхозы!», Третьяков отправился в коммуну «Коммунистический маяк» и там, во время двух длительных пребываний, взялся за следующую работу: организацию массовых собраний; сбор денег на трактора; убеждение крестьян-единоличников вступить в колхоз; инспекцию читальных залов; создание стенгазет и руководство колхозной газетой; новостные сообщения для московских газет; распространение радио и передвижных кинотеатров и т. д. Неудивительно, что книга, которую издал Третьяков по завершении этих пребываний, «Хозяева полей» («Feld-Herrn»), должна была оказать огромное влияние на дальнейшее формирование коллективных хозяйств.

Вы можете высоко оценить Третьякова, но всё же остаться при мнении, что его пример в нашем контексте не много значит. Задачи, которые он на себя взвалил, – вероятно, возразите вы, – уместны скорее для журналиста или пропагандиста; к поэзии всё это не имеет отношения. Но я намеренно выделил пример Третьякова, чтобы указать вам на то, сколь широк должен быть кругозор для переосмысления представления о формах или жанрах поэзии на основе нашего сегодняшнего состояния технической оснащенности, чтобы прийти к тем формам выражения, которые представляют точку отсчета для литературных энергий современности. Романы не всегда существовали в прошлом; не всегда они должны существовать и впредь; не всегда – трагедия; не всегда – большой эпос; формы комментария, перевода и даже так называемые формы плутовской фальсификации не всегда были на периферии литературы, и они получили свое место не только в философской, но и в поэтической литературе Аравии и Китая. Не всегда риторика была пустяковой формой, она оставила свой отпечаток в крупных областях античной литературы. Всё это сказано, чтобы вы легче смогли осознать, что мы находимся в сердцевине мощного процесса переплавки литературных форм, такого процесса переплавки, когда могут потерять действенную силу многие противоположности, в которых мы привыкли мыслить. Позвольте мне привести пример непродуктивности таких противоположностей и процесса их диалектического преодоления. И мы опять вернемся к Третьякову. Этот пример – газета.

«В нашем писательстве, – пишет автор[102] левой ориентации, – противоположности, оплодотворявшие друг друга в более счастливые эпохи, превратились в неразрешимые антиномии. И так, без соотнесения и порядка, распадаются наука и беллетристика, критика и производство [Produktion], образование и политика. Арена этой литературной сумятицы – газета. Ее содержание, „материалы“, отказываются от любой другой формы организации, нежели та, что продиктована нетерпением читателя. И это нетерпение – не только нетерпение политика, ожидающего информации, или спекулянта, ожидающего прогнозов, но и тлеющее нетерпение аутсайдера, который надеется получить право голоса, чтобы самому выразить свои интересы. То, что ничто так не привязывает читателя к газете, как это нетерпение, требующее день за днем новой подпитки, редакторы уже давно обратили себе на пользу, открывая бесперебойно новые колонки для вопросов, мнений, опротестований читателя. То есть неразборчивая ассимиляция фактов идет рука об руку со столь же неразборчивой ассимиляцией читателей, которые в мгновение ока вообразили себя сотрудниками. Но в этом скрыт диалектический момент: закат писательства [литературного письма] в буржуазной прессе в Советской России оказывается формулой его возрождения. А именно, поскольку литературное письмо выигрывает в широте, проигрывая в глубине, то различие между автором и публикой, конвенционально соблюдающееся в буржуазной прессе, в советской прессе начинает исчезать. Читающий там в любой момент готов стать пишущим, а именно – описывающим или даже предписывающим. И в качестве эксперта, – пусть и не по предмету, но скорее по занятому им посту, – он получает доступ к авторству. Голос получает сама работа. И изображение работы в слове составляет часть компетенции, требуемой для выполнения [этой работы]. Литературную способность приобретают не на основе специализированного, а на основе политехнического образования, и она становится всеобщим достоянием. Одним словом, именно олитературивание житейских отношений справляется с неразрешимыми прежде антиномиями, и спасение слова уготовляется именно на арене его беспрепятственного низвержения – то есть в газете.

Я надеюсь, мне удалось показать, что представление автора как производителя должно распространиться вплоть до прессы. Ибо по прессе, во всяком случае по советской прессе, можно увидеть, что мощный процесс переплавки, о котором я ранее говорил, затронул не только традиционные разграничения между писателем и поэтом, между исследователем и популяризатором, но даже подверг ревизии разграничение между автором и читателем. Пресса является наиболее показательной инстанцией для этого процесса, и потому всякое рассмотрение автора как производителя должно упираться в нее.

Но это рассмотрение необходимо продолжить. Ведь в Западной Европе газета до сих пор не представляет собой пригодный инструмент для производства в руках писателя. Она по-прежнему принадлежит капиталу. Поскольку, с одной стороны, газета в техническом плане представляет важнейшие писательские позиции, а с другой – эти позиции в руках противника, не стоит удивляться, что писателю приходится сталкиваться с неимоверными трудностями в борьбе за осознание своей социальной обусловленности, своих технических средств и своей политической задачи. К решающим процессам Германии последнего десятилетия относится то, что под давлением экономических отношений заметная часть ее продуктивных умов прошла революционное развитие в своем способе мыслить, не будучи в то же время в состоянии действительно революционно осмыслить свою собственную работу, ее отношение к средствам производства, ее технику. Я говорю, как вы понимаете, о так называемой левой интеллигенции и ограничусь при этом левобуржуазной. В Германии влиятельные политико-литературные движения последнего десятилетия проистекали из этой левой интеллигенции. Я выделю два из них, активизм и новую вещественность, чтобы на их примере показать, что политическая тенденция, сколь бы революционной она ни казалась, функционирует контрреволюционно до тех пор, пока писатель проявляет свою солидарность с пролетариатом только по своему способу мыслить, но не как производитель.

Ключевое слово, выражающее требования активизма, – это «логократия», по-немецки – господство духа. Его охотно переводят как господство духовных [интеллектуалов]. Фактически понятие духовных утвердилось в лагере левой интеллигенции и царит в ее политических манифестах от Генриха Манна до Дёблина. Относительного этого понятия можно легко заметить, что оно используется без всякой оглядки на место интеллигенции в производственном процессе. Сам Курт Хиллер, теоретик активизма, предлагает понимать интеллектуалов не как «представителей определенных профессий», а как «репрезентантов определенного характерологического типа». Этот характерологический тип как таковой размещается, разумеется, между классами. Он охватывает произвольное число частных экзистенций, не предлагая и минимального основания для их организации. Если Хиллер и формулирует отказ от партийных лидеров, то кое-что он всё-таки за ними признает; они могут «быть более знающими в важных вопросах… быть в речах ближе народу… храбрее биться», чем он, но одно ему ясно: что «мыслят они хуже». Вероятно, но это ничего не меняет, ведь политически решающим является не приватное мышление, а, как однажды выразился Брехт, искусство думать в головах других людей[103]. Активизм предпринял подмену материалистической диалектики неопределенным с точки зрения классов величием здравого человеческого рассудка. Его интеллектуалы репрезентируют в лучшем случае сословие. Другими словами: принцип этого коллективного образования сам по себе реакционен; неудивительно, что влияние этого коллектива никогда не могло бы быть революционным.

Но пагубный принцип такого коллективного образования продолжает действовать. С ним могло бы быть покончено, когда три года назад вышло эссе Дёблина «Знать и изменять». Этот текст, как известно, появился в виде открытого ответа молодому человеку, – Дёблин называет его господином Хоке, – который обратился к знаменитому писателю с вопросом «Что делать?». Дёблин приглашает его присоединиться к делу социализма, но при определенных обстоятельствах. Социализм, согласно Дёблину, это «свобода, спонтанная солидарность людей, отказ от всякого принуждения, протест против несправедливости и принуждения, человечность, терпимость, миролюбие». Как бы то ни было: в любом случае он видит в социализме оппозицию теории и практике радикального рабочего движения. По мнению Дёблина, «ни из какой вещи не может проистекать то, что в ней не заложено, – из обострившейся смертоносной классовой борьбы может проистекать справедливость, но не социализм». «Вы, уважаемый господин, – так формулирует Дёблин совет, который он дает Хоке по этой и другим причинам, – не можете выразить принципиальное „Да“ классовой борьбе (пролетариата), вступив в ряды пролетариев. Вы вынуждены остановиться на горячем, но горьком одобрении этой борьбы, но вам также известно, что сделай вы больше, и незанятой окажется неимоверно важная позиция…: докоммунистическая позиция индивидуальной свободы человека, позиция спонтанной солидарности и связи людей… Эта позиция, уважаемый господин, – то единственное, что вам надлежит». Здесь во всей полноте явлено, куда ведет концепция «духовных» как типа, определенного своей позицией, образом мысли или установками, но не своим положением в производственном процессе. Он должен, по Дёблину, найти свое место рядом с пролетариатом. Но что это за место? Место опекуна, идеологического мецената. Место невозможное. И таким образом мы возвращаемся к исходному тезису: место интеллектуала в классовой борьбе можно установить, а лучше выбрать только на основе его положения в производственном процессе.

Брехт нашел термин «преобразование» [дословно: перефункционирование] для изменения форм и инструментов производства в духе прогрессивной, – а потому заинтересованной в освобождении средств производства и полезной для классовой борьбы, – интеллигенции. Он первым выдвинул масштабное требование к интеллектуалам: не вводить производственный аппарат, прежде не изменив его насколько возможно, в духе социализма. «Публикация „Опытов“, – как предваряет серию книг автор, – происходит в тот момент, когда отдельные работы должны быть уже не столько индивидуальными переживаниями (иметь характер произведения), сколько скорее быть направлены на использование (преобразование) определенных институтов и учреждений». Желательно не духовное обновление, которое провозглашают фашисты, а нужно предлагать технические новации. К этим новациям я еще вернусь. Здесь же я хотел бы довольствоваться указанием на решающее различие, существующее между простым внедрением производственного аппарата и его изменением. И я хотел бы в начале моего объяснения выдвинуть тезис, что внедрять производственный аппарат, не изменив его насколько возможно, представляет собой в высшей степени спорный подход, если материалы, с которыми этот аппарат внедряется, оказываются революционными по своей природе. Дело в том, что мы очутились перед тем фактом, доказательств которому в прошедшее десятилетие в Германии было достаточно, что буржуазный производственный и издательский аппарат на удивление может ассимилировать и даже пропагандировать множество революционных тем, не ставя при этом всерьез под вопрос свое собственное существование и существование владеющего им класса. Это верно, по крайней мере, до тех пор, пока он внедряется конформистами, даже если это революционные конформисты. Конформиста я определяю как человека, который принципиально отказывается с помощью усовершенствования отчуждать от господствующего класса в пользу социализма производственный аппарат. И далее, я утверждаю, что значительная часть так называемой левой литературы вообще не имела никакой иной социальной функции, кроме как извлекать из политической ситуации всё новые и новые эффекты для развлечения публики. Вот так я и оказываюсь лицом к лицу с новой вещественностью. Она запустила в обиход репортажи. Спросим себя, кому эта техника на пользу?

Для наглядности я обращусь в первую очередь к ее фотографической форме. То, что относится к ней, можно перенести и на литературную форму. Обе обязаны своим огромным продвижением технике публикации: радио и иллюстрированной прессе. Давайте вспомним дадаизм. Революционная сила дадаизма состояла в проверке искусства на аутентичность. Натюрморты составлялись из билетиков, катушек ниток, окурков, сочетаясь с элементами живописи. Всё это вместе помещалось в одну рамку. И тем самым публике демонстрировалось: вот, смотрите, ваша рамка подрывает время; мельчайший подлинный фрагмент повседневной жизни говорит больше, чем живопись. Подобно тому, как кровавый отпечаток пальца убийцы на книжной странице говорит больше, чем текст. Многое из этого революционного содержания сохранилось в фотомонтаже. Вам достаточно лишь вспомнить работы Джона Хартфилда, техника которого превратила обложку книги в политический инструмент. А теперь проследите дальнейший путь фотографии. Что вы увидите? Она становится всё более нюансированной, всё более современной и в результате уже не может снять ни доходный дом, ни кучу мусора, не преображая их. Умолчим уже о том, что о плотине или кабельной фабрике она была бы не в состоянии сказать ничего иного, кроме того, что мир прекрасен. «Мир прекрасен» – таково название известного фотоальбома Ренгер-Пацша, в котором мы видим нововещественную фотографию во всей ее силе. Как мы видим, ей вдобавок удалось превратить в предмет наслаждения и нищету, запечатлев ее гламурно, модно. Ибо, если экономическая функция фотографии с помощью модной обработки доносить до масс содержания, которые прежде ускользали от их потребления, – как то: весну, знаменитостей, другие города, – то одна из ее политических функций – обновить мир, какой он есть, изнутри, – другими словами: модно.

Мы имеем здесь наглядный пример того, что значит внедрять производственный аппарат, не изменяя его. Изменить его – значило бы заново пересмотреть некоторые из тех границ, преодолеть некоторые из тех противоречий, которые сковывали производство интеллигенции. В данном случае это разграничение между письмом и образом. То, что мы можем требовать от фотографа, – это способность дать своему снимку такую подпись, которая освободит его от модной расхожести и придаст ей революционную прагматическую ценность. Но это требование мы сможем наиболее отчетливо поставить, если мы, писатели, займемся фотографированием. Таким образом, и здесь для автора как производителя технический прогресс – основа его политического прогресса. Другими словами, только преодоление в процессе духовного производства тех компетенций, которые, согласно буржуазному пониманию, образуют его порядок, делает это производство политически релевантным; и притом границы компетенции обеих производительных сил, воздвигнутые для их разделения, должны быть разрушены сообща. Автор как производитель, распознавая свою солидарность с пролетариатом, сразу же одновременно распознает и солидарность с некоторыми другими производителями, которые прежде ему были не близки. Я говорил о фотографах; я хочу весьма коротко вставить слово и о музыкантах, заимствовав его у Эйслера: «Также и в музыкальном развитии, как в производстве, так и в воспроизведении, мы должны научиться узнавать всё более нарастающий процесс рационализации… Пластинки, звуковое кино, музыкальные автоматы могут распространять наивысшие достижения музыки… в „консервированном“ виде как товар. Этот процесс рационализации ведет к тому, что воспроизведение музыки ограничивается группой специалистов, которая становится всё меньше, но всё более квалифицированной. Кризис концертной деятельности – это кризис формы производства, устаревшей и отставшей вследствие технических изобретений». Таким образом, задача состояла в преобразовании [перефункционировании] концертной формы, которая должна была выполнить два условия: устранить противоположность, во-первых, между исполняющим и слушающим, и, во-вторых, между техникой и содержанием. Здесь Эйслер делает следующее продуктивное утверждение: «Следует остерегаться переоценки оркестровой музыки и суждения о ней как о единственном высоком искусстве. Музыка без слов получила свое огромное значение и свое полное распространение только при капитализме». Это значит, что задача изменения концерта невыполнима без содействия слова. Только такое содействие, согласно Эйслеру, может способствовать изменению концерта в сторону политического митинга. Но то, что такое изменение на самом деле является высшей точкой развития музыкальной и литературной техники, Брехт и Эйслер доказали учебной пьесой «Мероприятие».

Если вы теперь, обернувшись, посмотрите на процесс переплавки литературных форм, о котором была речь, то вы увидите, как фотография и музыка, и что-то еще, на ваше усмотрение, входят в те горящие и плавкие массы, из которых отливаются новые формы. Вы достоверно увидите, что одно только олитературивание всех житейских отношений дает настоящее понимание объема этого плавильного процесса, точно так же как уровень классовой борьбы определяет температуру, при которой он [процесс] – более или менее полно – осуществляется.

Я говорил о способе модной фотографии превращать нищету в предмет потребления. Обращаясь к новой вещественности как литературному движению, я должен сделать еще один шаг и сказать, что оно превратило в предмет потребления борьбу против нищеты. На самом деле во многих случаях политическое значение этого движения исчерпывалось трансформацией революционных рефлексов, насколько они появлялись в буржуазии, в предметы забавы, развлечения, которые с легкостью встраивались в столичную кабаре-индустрию. Для этой литературы характерно преобразование политической борьбы из принудительной решительности в предмет созерцательного удовольствия, из средства производства – в потребительский товар. Один вдумчивый критик[104] пояснил это на примере Эриха Кёстнера следующими наблюдениями: «С рабочим движением эта леворадикальная интеллигенция не имеет ничего общего. Скорее она, как проявление разложения буржуазного общества, предстает подобием феодальной мимикрии, которой кайзеровская империя восторгалась в лейтенантах запаса. Леворадикальные публицисты высшей пробы, подобные Кёстнеру, Мерингу или Тухольскому, – это пролетарская мимикрия распавшихся слоев буржуазии. Их функция на политическом уровне заключается в порождении не партий, а группировок, на литературном – не школ, а модных веяний, на экономическом – не производителей, а агентов. Агенты или конформисты, которые со своей мизерностью [Armut] прилагают огромные усилия и из зияющей пустоты делают шоу. Трудно было бы устроиться удобнее в такой неудобной ситуации»[105].

Эта школа, как я сказал, прилагала огромные усилия со своей мизерностью. Тем самым она избегла настоятельнейшей задачи сегодняшнего писателя: осознать, сколь он беден и сколь должен быть беден, чтобы смочь начать сначала. Ибо именно это имеет значение. Хотя Советское государство не будет выдворять поэта, как платоновское, но оно будет, – и потому я напомнил в самом начале о платоновском, – указывать ему задачи, которые не позволят ему выставлять напоказ в новых шедеврах уже давно себя дискредитировавшее богатство творческой личности. Ожидать обновления, делая ставку на такие личности, такие произведения, – это привилегия фашизма, который притом еще и производит на свет такие несусветные формулировки, как та, которой, например, Гюнтер Грюндель суммирует литературный раздел в своем «Послании молодому поколению»: «Мы не можем лучше завершить это обозрение, чем указав на то, что „Вильгельм Мейстер“, „Зеленый Генрих“ нашего поколения по сей день еще не написаны». Для автора, который продумал условия сегодняшнего производства, нет ничего более далекого, чем ожидать таких произведений или хотя бы только желать их. Его работа не будет никогда работой над продуктом, но всегда является одновременно работой над средствами производства. Другими словами, наряду с тем, чтобы иметь характер произведения, и прежде, чем его обрести, его продукты должны обладать организующей функцией. А их организаторская полезность ни в коем случае не должна сводиться к их пропагандистской полезности. Тенденция сама по себе ничего не решает. Блистательный Лихтенберг говорил: всё зависит не от того, какие мнения кто имеет, а от того, какого человека эти мнения делают из него. – Правда, всё же от мнений многое зависит, но и лучшие мнения бесполезны, если они не сделают ничего полезного из тех, кто их имеет. И лучшая тенденция ошибочна, если она не формирует манеру поведения, в которой ей можно следовать. И писатель может применить эту манеру поведения только там, где он вообще что-то делает: а именно когда он пишет. Тенденция – необходимое, но никогда не достаточное условие организующей функции произведения. Оно требует от пишущего большего, указывающего, наставляющего подхода. И сегодня это более чем настоятельное требование. Автор, который ничему не учит писателей, не учит никого. Итак, основополагающим является модельный характер производства, способный, во-первых, подтолкнуть других производителей к производству; а во-вторых, предоставить им в распоряжение улучшенный аппарат. И этот аппарат тем лучше, чем больше он подводит потребителей к производству, коротко говоря, в состоянии превратить читателей или зрителей в соавторов [в соучастников – Mitwirkende]. У нас уже есть модель такого рода, о которой я могу здесь сказать только в общих чертах. Это эпический театр Брехта.

Всё снова и снова пишут трагедии и оперы, в распоряжении которых имеется, как кажется, старый проверенный аппарат сцены, в то время как они на самом деле ничего другого не делают, кроме как уснащают собой этот дряхлый аппарат. «Это господствующее среди музыкантов, писателей и критиков неясное понимание своего положения, – говорит Брехт, – имеет громадные последствия, слишком недооцениваемые. Ибо, полагая, будто они владеют аппаратом, который в действительности владеет ими, они защищают аппарат, над которым у них больше нет контроля, который больше уже не средство для производителей, как они всё еще думают, а стал средством против производителей». Этот [традиционный] театр со сложной машинерией, громадным составом статистов, с изощренными эффектами превратился в средство против производителей не в последнюю очередь потому, что он пытается вовлечь производителей в бесперспективную конкурентную борьбу, в которую ввязались кино и радио. Этот театр, – о нем можно думать как о театре образовательном или театре развлекательном; оба комплементарно дополняют друг друга, – это театр пресыщенного сословия, которое всё, что попадает в его руки, делает атрактивным. Его дело проиграно. Совсем иное положение у театра, который, вместо того чтобы вступать в конкуренцию с теми новыми инструментами публикации, использует их и учится от них, короче, стремится критически соотнестись с ними. Это критическое соотнесение эпический театр сделал своим предметом. Сравнительно с уровнем сегодняшнего развития кино и радио, он соразмерен духу времени.

В интересах того критического соотнесения Брехт обратился вспять, к исконным элементам театра. Он до некоторой степени довольствовался подиумом. Он отказался от затянутых действий. И таким образом ему удалось изменить функциональную связь между сценой и публикой, текстом и представлением, режиссером и актером. Как поясняет сам Брехт, эпический театр должен не столько развивать действие, сколько представлять состояния. Такие состояния он получает, как мы сейчас увидим, прерывая действия. Я напомню вам здесь о зонгах, основная функция которых состоит в прерывании действия. То есть эпический театр, как вы, наверное, замечаете, перенимает – именно с помощью принципа прерывания – метод, который для вас стал привычным в последние годы в кино и на радио, в прессе и фотографии. Я говорю о методе монтажа: врезка прерывает контекст, в который она вставляется. Но позвольте мне коротко прокомментировать то, что этот метод имеет здесь особое, может быть даже свое абсолютное, право [на существование].

Прерывание действия, из-за которого Брехт назвал свой театр эпическим, постоянно противодействует иллюзии публики. Ведь для театра, если он нацелен трактовать элементы действительности как экспериментальную расстановку, такая иллюзия непригодна. Состояния оказываются не в начале, а в конце этого эксперимента. Состояния, которые в том или этом виде всегда наши. Они не становятся близкими зрителю, а удаляются от него. Он познает их как реальные состояния с удивлением, а не с удовлетворением, как в театре натурализма. То есть эпический театр не воспроизводит состояния, а скорее открывает их. Это открытие состояний осуществляется с помощью прерывания хода действия. Но только прерывание здесь имеет не стимулирующий характер, а выполняет организующую функцию. Оно останавливает текущее действие и тем самым принуждает слушателя определить свое отношение к процессу, а актера – его отношение к своей роли. Я хочу вам показать на одном примере, как брехтовские нащупывание и формирование жестов означают не что иное, как перелицовку [превращение] важного для радио и кино метода монтажа из зачастую всего лишь модного приема в человеческое событие. – Представьте себе семейную сцену: жена как раз собиралась схватить бронзовую вещицу, чтобы запустить ею в дочь; отец собирался открыть окно и позвать на помощь. И в этот момент входит чужак. Процесс прерван; то, что проступает вместо него, – это состояние, на которое наталкивается взгляд чужака: искаженные лица, открытое окно, опустошающий развал в обстановке. Но есть взгляд, для которого привычные сцены сегодняшней жизни [Dasein] выглядят не сильно иначе. Это взгляд эпического драматурга.

Он противопоставляет драматическому Gesamtkunstwerk’у драматическую лабораторию. Он заново и по-новому ухватывает старую великую способность театра – экспонирование сущего [наличествующего, Anwesende]. В центре его опыта – человек. Сегодняшний человек; то есть редуцированный, представленный холодно в холодном мире. Но поскольку другого у нас нет, то нам интересно его познать. Он подлежит испытаниям, экспертным оценкам. Из них выясняется следующее: события изменяемы не в свои кульминационные моменты, не благодаря добродетели и решению, но только в своем строго привычном течении, с помощью разума и практики [тренировки]. Смысл эпического театра – в конструировании из мельчайших поведенческих элементов того, что в аристотелевской драматургии называется «действием»[106] [ «handeln»][107]. То есть его средства скромнее, чем средства традиционного театра; так же и его цели. Эпический драматург видит свою задачу не столько в наполнении зрителя чувствами, пусть даже мятежными чувствами, сколько в постепенном и устойчивом отчуждении с помощью разума тех состояний, в которых этот зритель живет. Попутно заметим, что для мышления нет лучшего начала, чем смех. И, кстати, сотрясение диафрагмы обычно предоставляет больше шанса для мысли, нежели потрясение души. Эпический театр изобилует только поводами для смеха.

Вы, вероятно, заметили, что ход мысли, которую я уже завершаю, ставит только одно требование перед писателем, требование размышлять, осмыслить свое местоположение в производственном процессе. На это мы можем опираться: ведь осмысление рано или поздно приведет писателей, то есть лучших техников своего ремесла, от которых многое зависит, к утверждениям, наиболее здраво обосновывающим их солидарность с пролетариатом. В завершение этой мысли я хотел бы привести актуальное подтверждение в виде маленького отрывка из местного журнала «Коммуна». «Коммуна» организовала опрос: «Для кого Вы пишете?» Я приведу цитату из ответа Рене Моблана, а также из последующего комментария Арагона: «Вне всякого сомнения, я пишу почти исключительно для буржуазной публики, – отвечает Моблан. – Во-первых, потому что вынужден, – здесь Моблан указывает на свои обязанности гимназического учителя, – а во-вторых, поскольку я буржуазного происхождения, буржуазного воспитания и из буржуазной среды, и потому, разумеется, склонен обращаться к классу, к которому принадлежу, который я знаю лучше всего и лучше всего могу понять. Это не значит вовсе, что я пишу, чтобы ему понравиться или его поддерживать. С одной стороны, я убежден, что пролетарская революция необходима и желательна, с другой стороны, что она будет тем быстрее, легче, успешнее и менее кровавой, чем слабее сопротивление буржуазии… Пролетариату сегодня необходимы союзники из стана буржуазии, точно так же как в восемнадцатом веке буржуазии нужны были союзники из лагеря феодалов. Среди этих союзников я и хотел бы быть».

На что Арагон замечает: «Наш товарищ касается здесь того положения дел, которое затрагивает огромное число сегодняшних писателей. Не у всех достаточно мужества взглянуть этому факту в глаза… Такие как Рене Монблан, со столь ясным пониманием своего положения, – большая редкость. Но как раз от них следует потребовать большего… Недостаточно ослабить буржуазию изнутри, необходимо вместе с пролетариатом ее побороть… Перед Рене Мобланом и другими нашими друзьями из писателей, которые еще колеблются, стоит пример советских писателей, вышедших из русской буржуазии и тем не менее ставших пионерами социалистического строительства».

Таков Арагон. Но как они стали пионерами? Увы, не без весьма болезненной борьбы, не без чрезвычайно тяжелых разногласий. Соображения, которые я вам привел, – это попытка извлечь урок из этой борьбы. Они опираются на понятие, благодаря которому значительно прояснились дебаты о позиции русских интеллектуалов: это понятие специалиста. Солидарность специалиста с пролетариатом, – в этом отправная точка разъяснения, – может быть всегда только опосредованной. Активисты и представители новой вещественности могли сколько угодно юлить, но они не могли отрицать факта, что даже пролетаризация интеллектуала почти никогда не создает пролетария. Почему? Потому что буржуазный класс в форме образования снабдил интеллектуала средством производства, которое солидаризирует его со своим классом на основе образовательной привилегии, а еще более солидаризирует класс с ним. Поэтому совершенно верно, когда Арагон в другой связи поясняет: «Революционный интеллектуал оказывается в первую очередь и прежде всего предателем своего родного класса». Это предательство состоит для писателя в таком подходе, который превращает его из создателя производственного аппарата в инженера, считающего своей задачей приспособление аппарата к целям пролетарской революции. Это опосредующая действенность, но она всё же освобождает интеллектуала от той чисто деструктивной задачи, которой, согласно Моблану со товарищи, ему следует ограничиться. Удастся ли ему способствовать обобществлению духовных средств производства? Видит ли он пути организации работников интеллектуального труда в самом производственном процессе? Есть ли у него идеи по преобразованию [перефункционированию] романа, драмы, стихотворения? Чем концентрированнее его активность может быть направлена на эти задачи, тем правильнее тенденция, тем выше с необходимостью техническое качество его работы. И наоборот: чем точнее он осознает и принимает свое местоположение в производственном процессе, тем менее ему приходит в голову выдавать себя за «духовного». Дух, распространяющий себя во имя фашизма, должен исчезнуть. Дух, противостоящий ему в надежде на собственные чудодейственные силы, исчезнет. Поскольку революционная борьба разыгрывается не между капитализмом и духом, но между капитализмом и пролетариатом.

Разговоры с Брехтом

Свендборгские заметки

1934

4 июля. Вчерашний длительный разговор с Брехтом в его больничной палате в Свендборге вращался вокруг моего текста «Автор как производитель». Развитую в нем теорию, что сущностный критерий революционной функции литературы заложен в сердцевине технического прогресса, результатом которого становится переформатирование [Umfunktionierung] художественных форм и вместе с тем средств духовного производства, Брехт одобрил в отношении только одного типа – типа крупнобуржуазного писателя, к которому он относит и себя. «Этот, – сказал Брехт, – на самом деле солидарен с пролетариатом всего в одном моменте: в дальнейшем развитии своих средств производства. Но, будучи солидарен с ним в этом одном моменте, он пролетаризирован в нем как производитель, и причем всецело. Но эта всецелая пролетаризация в одном моменте [точке] делает его солидарным с пролетариатом по всей линии». Мою критику предписаний пролетарского писателя Бехера Брехт нашел слишком абстрактной. Он пытался улучшить ее с помощью анализа стихотворения Бехера, которое было напечатано в одном из последних номеров одного из официальных пролетарских литературных журналов под заголовком: «Скажу совершенно откровенно…». Брехт сравнил его, с одной стороны, со своим учебным стихотворением [Lehrgedicht] об актерском мастерстве для Каролы Неер. А с другой стороны, с «Пьяным кораблем» [Бодлера]. «Каролу Неер, – сказал он, – я наставлял по-разному. Она выучилась не только играть; она выучилась у меня, например, как умываются. Дело в том, что она умывалась, чтобы не быть замарашкой. Но вопрос не в том. Я наставлял ее, как умывают лицо. И она это довела до такого совершенства, что я захотел снять об этом фильм. Но это не осуществилось, поскольку я в тот момент не хотел снимать, а она не хотела делать это перед кем-то другим. Это учебное стихотворение было моделью. Любой обучаемый должен был встать на место своего „Я“. Когда Бехер говорит „Я“, он как президент Ассоциации пролетарско-революционных поэтов Германии считает себя образцом для подражания. Вот только ни у кого нет желания ему подражать. Люди просто понимают, что он доволен собой». Брехт сказал по этому поводу, что у него уже давно есть желание написать набор таких стихотворений-моделей для различных профессий – для инженеров, для писателей. С другой стороны, Брехт сравнивает стихотворение Бехера со стихотворением Рембо. В нем, как считает Брехт, Маркс и Ленин могли бы почувствовать, – если бы они его прочли, – великое историческое движение, выражением которого оно является. Они, вероятно, поняли бы, что в нем описывается не эксцентричная прогулка мужчины, а бегство, странничество человека, уже не выдерживающего ограничений класса, который – с началом Крымской войны и Мексиканской авантюры – начинает осваивать даже экзотические уголки планеты в угоду своим меркантильным интересам. Воспринять жест отвязного, отдавшегося на волю случая и отвернувшегося от общества странника-бродяги в качестве репрезентативной модели пролетарского борца – это, пожалуй, вещь из ряда невозможного.

6 июля. Брехт в ходе вчерашнего разговора: «Я часто думаю о Трибунале, перед лицом которого меня бы допрашивали. „И что же? Для вас это, действительно, всерьез?“ Тогда мне пришлось бы признать: это для меня не совсем всерьез. Я ведь слишком много думаю об артистическом, о том, что на пользу театру, нежели о том, что могло бы быть для меня совершенно всерьез. Но если я ответил отрицательно на этот важный вопрос, то здесь я присовокуплю и более важный тезис: а именно, что мой подход позволителен». Конечно, это уже более поздняя формулировка в ходе беседы. Начинал Брехт не с сомнения в дозволенности, а скорее с силы воздействия своего подхода. С фразы, которая отталкивалась от некоторых моих замечаний о Герхарде Гауптмане: «Иногда я спрашиваю себя, не одни ли только поэты, в действительности, приводят к чему-то [сущностному]: я имею в виду субстанциального поэта». Под этим Брехт понимал поэта, для которого всё всерьез. И для пояснения этого представления он исходит из фикции, как если бы Конфуций написал трагедию или Ленин написал роман. Это расценили бы как нечто недозволенное, так пояснял Брехт, и как недостойный для них подход. «Представьте себе, вы читаете потрясающий политический роман, а потом узнаете, что это роман Ленина, вы измените свое мнение об обоих, и не в пользу обоих. Конфуцию также не подобало писать пьесу Еврипида, это сочли бы недостойным. Это ведь не то, что его притчи». Короче говоря, всё это сводится к различению двух литературных типов: типа визионера, для которого всё всерьез, с одной стороны, и типа рефлексирующего, для которого всё не совсем всерьез, с другой стороны. Здесь я поставлю вопрос о Кафке, к какой из двух групп относится он? Я знаю, вопрос неразрешим. И именно его неразрешимость для Брехта знак того, что Кафка, которого он считал великим писателем, как Клейста, как Граббе или Бюхнера, является неудачником. Отправной точкой Кафки действительно является парабола, притча, которая несет ответственность перед разумом и поэтому, что касается ее буквальности, не может быть полностью всерьез. Однако эту параболу еще подлежит оформить. Она вырастает в роман. И если присмотреться внимательнее, то зерно романа она несет в себе с самого начала. Она никогда не была полностью прозрачной. Кстати, Брехт убежден, что Кафка не смог бы найти свою собственную форму без Великого инквизитора Достоевского и того параболического места в «Братьях Карамазовых», где останки святого Старца начинают смердеть. То есть для Кафки параболическое спорит с визионерским. Но, будучи визионером, Кафка, как говорит Брехт, видел будущее, не видя настоящего. Как уже прежде, в Ле-Лаванду, и яснее для меня, Брехт подчеркивает профетическую сторону в творениях Кафки. По Брехту, у Кафки была одна, только одна-единственная проблема, и это проблема организации. То, что захватило Кафку, как считает Брехт, – это страх перед государством-муравейником: как люди отчуждаются от самих себя под воздействием форм совместной жизни. И определенные формы этого отчуждения он предвидел, как, например, методы ГПУ. Но решения он не нашел и не очнулся от своего кошмара. О точности Кафки Брехт говорит, что это точность неточного, сновидческого.

12 июля. Вчера после игры в шахматы Брехт говорит: «Если придет Корш, то нам надо бы с ним разработать новую игру. Игру, в которой позиции не оставались бы неизменными; где фигуры изменяли бы свою функцию, если они простояли на одном и том же месте некое время: они бы становились либо сильнее, либо слабее. А то игра не развивается; она слишком долго остается статичной».

23 июля. Вчерашний визит к Карин Микаэлис, которая вернулась из путешествия по России и бредит ею. Брехт вспоминает экскурсию, которую ему провел Третьяков. Тот, знакомя его с Москвой, гордится всем без разбора, что может показать гостю. Брехт говорит: «Это не плохо, это демонстрирует, что всё ему принадлежит. Люди ведь не гордятся чужими вещами». И через некоторое время добавляет: «Ну да, в конце концов, я немного утомился. Я не мог всем восхищаться, да и не хотел. Ведь дело в чем: это его солдаты, его грузовики. Но, к сожалению, не мои».

24 июля. В кабинете Брехта на длинной потолочной балке написаны слова: «Истина конкретна». На подоконнике стоит маленький деревянный ослик с подвижной кивающей головой. Брехт повесил ему на шею табличку с надписью: «И я тоже должен это понять».

5 августа. Три недели назад я отдал Б. свой текст о Кафке. Он, по всей вероятности, его прочел, но сам ни разу не заговаривал о нем, а оба раза, когда я пытался завести о нем речь, отвечал уклончиво. В конце концов я втихомолку забрал рукопись. Вчера вечером он неожиданно вернулся к этому сочинению. Немного резким и рискованным переходом стало замечание, что даже меня не совсем можно освободить от упрека в сочинительстве в духе дневниковых записей Ницше. И что мой текст о Кафке, например, – будучи занят Кафкой исключительно с феноменологической стороны, – берет произведение как нечто само собой возникшее, – да и человека, – высвобождая его из целостного контекста, – в том числе и от взаимосвязи человека и автора. Будто всё время вопрос только о сущности, к которой у меня якобы всё обращено. Но как иначе можно было бы понять такие вещи: к Кафке следовало было бы подступиться с вопросом: что он делает? Как он себя ведет? И тут, конечно, прежде всего смотреть на общее, а не на частное. И тогда выясняется: он жил в Праге в плохой среде журналистов, самодовольных литераторов, в этом мире литература была главной реальностью, если не единственной; и при таком способе рассмотрения сильные и слабые стороны Кафки соединяются воедино; его художественная ценность, но также и его многосторонняя никчемность [Nichtsnutzigkeit]. Он еврейский мальчик, – как можно было бы навесить ярлык и арийского мальчика, – существо тщедушное и малоприятное, поначалу не более чем пузырь на блестящей сцене пражской культуры, ничего особенного. Но потом, как говорит об этом Брехт, обнаружились определенные интересные стороны. Их можно обозначить; можно было бы представить себе разговор Лао-цзы с учеником Кафкой. Лао-цзы говорит: «Итак, ученик Кафка, тебе стали невыносимы организации, формы собственности и экономических отношений, в которых ты живешь?» – «Да». – «Ты чувствуешь себя среди них не в своей тарелке?» – «Да». – «Тебе невыносимо твое положение?» – «Да». – «И ты просишь дать тебе поводыря [Führer], за которого ты мог бы держаться, ученик Кафка?» «Это, конечно, предосудительно, – говорит Брехт. – Я не поддерживаю Кафку». И он обращается к притче китайского философа о «страдании нужности»[108] [Brauchbarkeit]. В лесу есть разнообразные деревья. Из самых толстых строят корабли; из менее внушительных, но всё же видных сортов делают крышки ящиков и стенки гробов; из совсем тонких делают удилища; из суковатых – ничего не делают, они избегают «страданий нужности». «В том, что написал Кафка, нужно быть осмотрительным, как в таком лесу. Тогда можно будет найти множество очень нужных вещей. Образы хороши. Но остальное – лишь стремление делать из всего тайну. Это шелуха. Мимо этого остатка нужно пройти. С глубиной не продвинешься вперед. Глубина – это размерность в себе, из нее как раз ясным образом ничего не следует». В завершение я объясняю Б., будто проникновение в глубину – это мой способ выйти к антиподам. И будто в моей работе про Крауса мне на самом деле удалось оказаться там. И что я знаю, что в моей работе о Кафке это не получилось в той же мере удачно: упрек в том, что это получились дневниковые зарисовки, мне нечем парировать. На самом деле, – говорю я, – мне важна дискуссия в пограничном пространстве, которое обозначили Краус и на свой лад Кафка. В случае Кафки я еще неокончательно исследовал это пространство. И мне ясно, конечно, что тут сокрыто много хлама и отходов, много по-настоящему надуманных тайн. Но важно всё же совсем другое, и что-то из этого важного затронуто в моей работе. Брехтовская постановка вопроса должна была бы обнаружиться в интерпретации деталей. Я обратил внимание на «Соседнюю деревню»[109]. И тут же увидел, в какой ступор ввергло это упоминание Брехта. Тезис Эйслера, будто эта история «пустячная», он решительно отверг. Но, с другой стороны, ему так же мало удалось явственно обозначить ее ценность. Он сказал: «Нужно бы повнимательнее к ней присмотреться». На этом разговор прекратился; было уже десять часов вечера, время радиосообщений из Вены.

31 августа. Позавчера долго и горячо обсуждали мой текст о Кафке. Основание спора следующее: обвинение в том, что этот текст продвигает еврейский фашизм. Он якобы умножает и расширяет туман вокруг этой фигуры, вместо того чтобы рассеивать тьму. Напротив, Кафку важно было бы прояснить, это значит, сформулировать практически пригодные предложения, которые можно извлечь из его историй. То, что такие предложения извлекаемы из них, следует предполагать уже по тому демонстративному спокойствию, которое отличает манеру этих рассказов. Однако эти предложения нужно искать в направлении великих всеобщих злоключений, теснящих сегодняшнее человечество. Брехт и пытается указать на отражение этих общих злосчастий в творчестве Кафки. Он обращается по преимуществу к «Процессу». Здесь прежде всего скрывается, как считает Брехт, страх перед безудержным и не желающим останавливаться ростом больших городов. Он стремился познать на собственном опыте то чудовищное давление, которое производит на человека это зрелище. В этих городах находят свое выражение необъятные опосредования, зависимости, лабиринты, в которые люди попадают из-за сегодняшних форм бытия. А с другой стороны, они находят свое выражение в потребности в «лидере» [Führer],– который, по крайней мере для мелкого буржуа, представляет того, на кого можно взвалить ответственность за все свои невзгоды, – в мире, где один может указать на другого, но каждый изолирован. Брехт называет «Процесс» пророческой книгой. «То, что может получиться из ЧК, видно на примере гестапо». – Перспектива Кафки: перспектива человека, попавшего под колеса. В этом плане характерен образ Одрадека: заботы главы семейства Брехт обозначает с помощью домового. Мелкому буржуа приходится не сладко. Его ситуация – кафкианская. Но в тот момент, когда сегодняшний тип мелкого буржуа, то есть фашист, перед лицом этого положения решает насаждать свою железную неукротимую волю, Кафка этому положению почти не сопротивляется, он мудр. Там, где фашист насаждает героизм, Кафка насаждает вопрошание. Он вопрошает о гарантиях своего положения. Но это положение уже таково, что гарантии должны превышать всякую разумную меру. Ирония Кафки в том, что человек был страховым служащим, который ни в чем не был так уверен, как в непрочности всех без исключения гарантий. И, кстати, его безграничный пессимизм свободен от какого бы то ни было трагического чувства судьбы. Поскольку он не только не иначе как эмпирически обосновывает ожидание невзгод, – здесь, во всяком случае, не к чему придраться, – но и с неподражаемой наивностью усматривает критерий конечного успеха в самой непритязательной и повседневной предприимчивости: в визите коммивояжера или ходатайстве в учреждение. – Разговор время от времени фокусировался на рассказе «Соседняя деревня». Брехт поясняет: он ведь контрапункт истории про Ахилла и черепаху. Ведь одному-единому [человеку] никогда не добраться до соседней деревни, если он составляет туда путь из мельчайших отрезков, – не считая происшествий. Тогда и целой жизни мало для этого пути. Но ошибка тут кроется в «едином». Ибо так же как расщепляется путь, расщепляется и путешествующий. И так же как пропадает единство жизни, так пропадает и ее краткость. Она может быть сколь угодно коротка. И не важно, поскольку в деревню приезжает некто другой, нежели тот, кто выдвинулся в путь. – Я со своей стороны даю такое толкование: настоящий масштаб придает жизни воспоминание. Оборачиваясь назад, оно в мгновение ока проносится через всю жизнь. Столь же быстро, как перелистнуть назад пару страниц, оно из соседней деревни попадает в то место, где путешественник принял решение двинуться в путь. Для кого – как для древних – жизнь преобразилась в письмо, те могут читать это письмо только в обратном направлении. И только так они встречаются с самим собой, и только так – в побеге от сегодняшнего, – они могут ее понять.

27 сентября, Драгёр. В вечернем разговоре, состоявшемся несколько дней назад, Брехт обозначил странную нерешительность, препятствующую в данный момент определиться с планами. То, что в основе этой нерешительности, – как он сам установил, – это преимущества, отличающие его персональное положение от положения большинства эмигрантов. И тогда если в целом он почти не признает эмиграцию в качестве фундамента для планов и начинаний, то тем более явно это в его собственном случае. Его планирования направлены дальше. При этом он оказывается перед лицом альтернативы. С одной стороны, ждут своего часа прозаические сюжеты. Небольшой сюжет про Уи[110] – сатира на Гитлера в стиле историографов Ренессанса, и большой сюжет – роман «Туи». Роман «Туи» призван дать энциклопедический обзор глупостей «туалов» (интеллектуалов); предположительно, действие романа будет развертываться, по крайней мере частично, в Китае. Небольшой набросок этого произведения готов. Но наряду с этими планами на прозу его занимают проекты, восходящие к очень давним исследованиям и размышлениям. Если рефлексии, возникшие в сфере эпического театра, не нашли свое воплощение, по крайней мере в примечаниях и во Введении к «Опытам», то ход мыслей, сформировавшийся из тех же интересов, но обогатившийся с тех пор, с одной стороны, изучением ленинизма, а с другой – эмпирическими тенденциями естественных наук, перерос столь стесняющие рамки. Этот ход мысли на протяжении лет прибивался то к одному, то к другому ключевому слову, так что в центре усилий Брехта оказывались попеременно неаристотелевская логика, теория поведения, новая энциклопедия, критика идей. Все эти разные увлечения в настоящий момент перекрестно сложились в теории философского учебного стихотворения [Lehrgedicht]. И сейчас Брехт терзается вопросом, найдет ли он в публике необходимый кредит доверия для подобного изложения, – опираясь на всё его предыдущее творчество, но особенно с учетом его сатирической части, и прежде всего «Трехгрошового романа». В таком сомнении сходятся два различных направления мысли. Во-первых, тут манифестируются раздумья, которыми должна бы быть поверена сатирическая и особенно ироническая манера как таковая, – и тем глубже (раздумья), чем глубже брехтовское погружение в проблемы и методы пролетарской классовой борьбы. Можно было бы понять эти раздумья, скорее практического характера, но только если не отождествлять их с другими, более глубинными. Эти раздумья более глубинного уровня обращены к художественным и игровым элементам искусства, но прежде всего к тем моментам, которые делают искусство отчасти и ситуативно преломлением [refraktär] по отношению к рассудку. Эти героические усилия Брехта легитимировать искусство для рассудка снова и снова обращали его к параболе, в которой художественное мастерство доказывается тем, что элементы искусства в ней в конце концов отходят на второй план [затушевываются]. И именно эти усилия в направлении параболы проявляются сейчас в своем радикальном облике в размышлениях об учебных стихотворениях. В ходе самого разговора я пытался объяснить Брехту, что такое учебное стихотворение вызовет меньший отклик у буржуазной публики по сравнению с пролетарской публикой, которая обретет свои стандарты, предположительно, не столько из прежней, отчасти буржуазно ориентированной продукции Брехта, сколько из самого догматического и теоретического содержания учебного сочинения. «Если это учебное стихотворение способно мобилизовать авторитет марксизма, – сказал я ему, – то его вряд ли сможет поколебать факт вашей прежней продукции».

4 октября 1934. Вчера Брехт уехал в Лондон. – То ли оттого, что Брехт время от времени чувствует особенное к тому провоцирование с моей стороны, то ли оттого, что в последнее время такое ему ближе, чем прежде: теперь в разговоре стало гораздо заметнее, чем прежде, то, что он сам называет пламенной [агитаторской, взрывной] манерой своего мышления. Мне-то бросается в глаза особенный, проистекающий из этой манеры вокабуляр. Особенно охотно в угоду такой манере он использует такое ругательное словечко, как «ничтожество». В Драгёре я читал «Преступление и наказание» Достоевского. В этом чтении прежде всего другого он усмотрел причину моей болезни. Для усиления своего обвинительного тезиса он рассказал мне, как в юности с ним произошел внезапный приступ затяжной и, вероятно, потенциально давно в нем зародившейся болезни, когда однажды в послеобеденное время одноклассник, намерения которого Брехт из-за слабости уже не мог опротестовать, сыграл ему на фортепиано Шопена. Брехт приписывает Достоевскому и Шопену особо пагубное влияние на самочувствие. Но в остальном он принял самое живое участие в моем актуальном чтении, и поскольку сам он в тот момент читал из «Швейка», то не смог удержаться от сравнения ценности обоих авторов. При этом Достоевского нельзя рассматривать наряду с Гашеком, он скорее [должен быть] попросту причислен к «ничтожествам», и он почти заслужил то, чтобы распространить на его произведения обозначение, которое Брехт готов в последнее время применить ко всем работам, у которых отсутствует просветительский характер или же в них отказываются от [возможности] просветительского характера. Он называет их «развалиной».

1938

28 июня. Я очутился в лабиринте лестниц. Этот лабиринт не был крытым на всём своем протяжении. Я поднимался; другие же лестницы вели вниз, в глубины. На одной из лестничных площадок я ощутил, что достиг вершины. Отсюда открывался хороший обзор окрестностей. Я увидел, что на других вершинах стоят другие люди. У одного из них внезапно закружилась голова, и он упал вниз. Это головокружение распространилось и на других людей; они падали с других вершин в глубину. Когда же и меня охватило это чувство, я проснулся.

22 июня я приехал к Брехту.

Брехт отмечает элегантность и непринужденность в манере Вергилия и Данте и называет эту манеру фоном, на котором выделяется величественный жест Вергилия. Он называет обоих перипатетиками [прогуливающимися].– Он подчеркивает высокое художественное качество кругов «Ада»: «Эту часть можно читать на природе».

Брехт говорит о своей глубоко укорененной, унаследованной от бабушки ненависти к попам. Он дает понять, что те, кто присвоили себе теоретическое учение Маркса и пустили его в оборот, всегда будут образовывать поповские камарильи. Марксизм слишком легко поддается «интерпретации». Ему уже сто лет и оказалось, что… (на этом месте нас прервали). «„Государство должно исчезнуть“. Кто это сказал? Государство». (Здесь он может иметь в виду только Советский Союз.) Брехт хитро и скрюченно встает перед креслом, в котором я сижу, – он изображает «государство» – и говорит, закатывая глаза, своим представителям, вручившим ему мандат: «Я знаю, я должно исчезнуть».

Разговор о новой романной литературе Советского Союза. Мы больше не следим за ней. Потом мы коснулись лирики и переводов советской лирики с разных языков, которыми наводнен журнал Das Wort[111]. Брехт считает, что авторам там нелегко. «Если в стихотворении не встречается имя Сталина, то в этом уже усматривают умысел».

29 июня. Брехт говорит об эпическом театре; он упоминает детский театр, в котором дефекты [изъяны] представления, функционируя отчуждающе, придают постановке эпические черты. Подобное же происходит с реквизитом и гримом. Мне на ум приходит женевское представление «Сида», в котором при виде криво сидящей у короля короны мне впервые подумалось то, что я девять лет спустя изложил в книге о драме[112]. Брехт, в свою очередь, припомнил момент, когда в нем поселилась идея эпического театра. Это была репетиция мюнхенского представления «Эдуарда II»[113]. Сцена битвы, происходящей в пьесе, должна занимать три четверти часа сценического времени. С солдатами у Брехта не получалось. (У Аси [Лацис], его ассистента, тоже не заладилось.) В конце концов он в отчаянии обратился к близко сдружившемуся с ним в тот момент Карлу Валентину[114], бывшему на репетиции, с вопросом: «Что ж такое? В чем, собственно, дело с солдатами? Что с ними не так?» На что Валентин: «Они бледны – им страшно». Это замечание стало решающим. Брехт дополнил: «Они устали». Лица солдат покрыли толстым слоем извести. И в тот день был обретен стиль спектакля.

Вскоре после того всплыла старая тема «логического позитивизма». Я оппонировал довольно непримиримо, и разговор грозил принять неприятный оборот. Но этому помешало то, что Брехт впервые признал поверхностность своих формулировок. И притом с изящной формулировкой: «Глубокой нужде соответствует поверхностный подход». Позже, когда мы переместились к нему домой, – ибо разговор происходил в моей комнате, – «Хорошо, если эпоха реакции застигает тебя в некоей крайней позиции. Тогда ты приходишь к среднему положению». Так, по его словам, было и с ним; он стал мягче.

Вечером: я хотел бы передать небольшой подарок для Аси с кем-нибудь; перчатки. Брехт считает, что это трудно осуществить. Может так произойти, что возникнет подозрение, будто Ян[115] двумя перчатками вознаградил ее за шпионское задание. – «Самое плохое: что уничтожается всегда целиком вся ячейка[116] [команда людей]. Но ее инфраструктура, по всей вероятности, остается действующей».

1 июля. Последовали очень скептические ответы, когда я коснулся русских реалий. Когда я недавно поинтересовался, сидит ли еще Отвальт[117], ответ был: «Если он еще может сидеть, то сидит». Вчера Штеффин[118] сказала, что Третьякова, по-видимому, уже нет в живых.

4 июля. Вчера вечером. Брехт (во время разговора о Бодлере): я не против антисоциального – я против несоциального.

21 июля. Публикации Лукача, Куреллы[119] и др. доставили Брехту много хлопот. Но он считает, что в теоретическом плане не следует выступать против них. Я перевожу вопрос в политическую плоскость. Но он и тут не задерживается со своими формулировками. «Социалистической экономике война не нужна, поэтому она не может ее допустить. „Миролюбие“ русского народа выражает это, и только это. Невозможно получить социалистическую экономику в одной стране. Русский пролетариат посредством вооружения был с необходимостью отброшен далеко назад; и притом отчасти на давно пройденную стадию исторического развития. На монархическую в том числе. В России господствует персоналистский режим. Отрицать это могут только тупоумные». Это был короткий разговор, который вскоре был прерван. – Кстати, в связи с этим Брехт выдвинул тезис, что Маркс и Энгельс с роспуском Первого Интернационала были вырваны из активной взаимосвязи с рабочим движением и с тех пор только давали советы отдельным лидерам, причем приватные, которые не были предназначены для публикации. И не случайно, хотя и прискорбно, что Энгельс наконец-то обратился к естественным наукам.

Бела Кун, по словам Брехта, был его самым большим поклонником в России. Брехт и Гейне были единственными немецкими лириками, которых он признавал (периодически Брехт намекал на некоего человека в ЦК, который его поддерживал).

25 июля. Вчера перед обедом Брехт заглянул ко мне, чтобы показать мне стихотворение о Сталине, которое было озаглавлено «Обращение крестьянина к своему волу». В первый момент я не ухватил сути; а когда мне пришла в голову мысль о Сталине, я не рискнул ее зафиксировать. Примерно такой эффект и соответствовал намерениям Брехта. Он пояснил этот эффект в последовавшем разговоре. В нем он подчеркнул среди прочего как раз позитивные моменты стихотворения. Оно на самом деле является чествованием Сталина – который, по его убеждению, имеет огромные заслуги. Впрочем, ему, Брехту, и не подобало использовать другую, более восторженную форму чествования; он ведь сидит в изгнании и ждет Красную армию. Он следит за русским развитием; а также за трудами Троцкого. Они доказывают, что есть подозрение; оправданное подозрение, требующее скептического рассмотрения русских обстоятельств. Такой скептицизм вполне в духе классиков, – как считает Брехт. Если это подозрение однажды подтвердится, то с режимом нужно будет бороться – и притом публично. Однако, «к сожалению или Божьей милостью, – как хотите», но это подозрение на сегодняшний день еще не стало несомненностью. Выводить [только лишь] из подозрения политику, подобную политике Троцкого, безответственно. «Но, с другой стороны, то, что в самой России действуют определенные преступные клики, – в этом нет сомнения. Это видно время от времени по их злодеяниям». В конце концов, Брехт выдвигает тезис, что регресс в особенности повлияет и на нас изнутри. «Мы за свою позицию поплатились; мы покрыты шрамами. И потому мы особенно уязвимы».

Под вечер Брехт застал меня в саду за чтением «Капитала». Брехт: «Я считаю, что это очень здорово, что вы сейчас изучаете Маркса, – сейчас, когда к нему все меньше апеллируют, и особенно мало наши люди». Я ответил, что я принимаюсь охотнее читать нашумевшие книги, когда они вышли из моды. Мы перешли к русской литературной политике. «С этими людьми, – сказал я, имея в виду Лукача, Габора[120], Карелу, – никакого государств как раз и не построишь». Брехт: «Или только государство, но никакую не общность [Gemeinwesen]. Они ведь враги производства. Производство для них недружественно. Ему нельзя доверять. Оно непредсказуемо. Никогда нельзя знать, что из него получится. И сами они не хотят производить. Они хотят играть роль аппаратчика и контролировать других. Каждая из их рецензий содержит угрозу». Не знаю уж как, но мы пришли к романам Гёте; Брехт знает только «Избирательное сродство». В нем он восхищается элегантностью молодого человека. Когда я ему говорю, что Гёте написал книгу в возрасте шестидесяти лет, он очень удивляется. В книге нет ничего обывательского, по мнению Брехта. Это, согласно Брехту, величайшее достижение. Он мог бы это воспеть, поскольку немецкая драма вплоть до самых выдающихся произведений несет в себе следы мещанства. Я заметил, что «Избирательное сродство», в соответствии с этим, было встречено невниманием. Брехт: «Это меня радует. – Немцы – дрянной народ. Неправда, что по Гитлеру нельзя сделать выводы о немцах. Да и во мне всё то плохо, что немецкое. Самое непереносимое в немцах – это их узколобая самостоятельность. Нечто вроде свободных городов рейха, например этот дрянной город Аугсбург, такого нет нигде. Лион никогда не был свободным городом; самостоятельные города Ренессанса – это были города-государства. – Лукач – немец по своему выбору[121]. Он не может ступить и шага вперед.

Брехт похвалил Анну Зегерс за «Прекраснейшие Легенды о разбойнике Войноке», за то, что в них заметна свобода Зегерс от заказа. «Зегерс не может творить [производить] по заказу, так же как я даже не знал бы без заказа, как мне начать писать». Также ему понравилось, что ключевой фигурой в этих легендах выступает чудак и одиночка.

26 июля. Брехт вчера вечером: «Не приходится больше сомневаться – борьба с идеологией стала новой идеологией».

29 июля. Брехт зачитывает мне несколько полемических заметок против Лукача, наброски к статье, которую он намерен опубликовать в журнале Das Wort. Это замаскированные, но яростные выпады. Брехт просит меня о совете в отношении их опубликования. Поскольку он одновременно рассказывает, что у Лукача сейчас «там» высокое положение, то я говорю Брехту, что советовать не возьмусь. «Здесь речь идет о вопросах власти. Об этом должен высказаться кто-то оттуда. У вас же есть там друзья». Брехт: «Собственно, друзей у меня там нет. Да и у самих москвичей тоже нет друзей – как у мертвых».

3 августа. 29 июля под вечер в саду разговор зашел о вопросе, стоит ли включать часть цикла «Детские песни» в новый том стихотворных произведений. Я был против, поскольку считал, что контраст между политическими и личными стихотворениями особенно отчетливо выражает опыт эмиграции; неоднородный ряд не должен приуменьшать этот контраст. Я, пожалуй, упустил, что в этом предложении снова сыграл роль деструктивный характер Брехта, который вновь ставит под вопрос едва лишь достигнутое. Брехт: «Я знаю, обо мне скажут: он был маньяком. Когда придет это время, то вместе с ним придет и понимание моей мании. Время предъявит подоплеку маниакального. Но то, что я, собственно, хотел бы, чтобы обо мне однажды сказали: он был умеренным маньяком». – На осознании умеренности также можно было бы поподробнее остановиться в томе стихотворений; что жизнь, вопреки Гитлеру, продолжается, что будут рождаться дети. Брехт думает об эпохе без Истории, которую изображает его стихотворение к художникам[122] и о которой он несколькими днями позже сказал, что считает ее наступление более вероятным, чем победу над фашизмом. Но после этого всплыло нечто иное, всё еще в качестве обоснования включения «Детских песен» в «Стихотворения из эмиграции» [временное название для «Свендборгских стихотворений»], и Брехт, стоя передо мной на траве, изложил это с редкой для него страстностью. «В борьбе против них нельзя ничего упускать. Они не имеют в виду малого. Они планируют на тридцать тысяч лет вперед. Чудовищное. Чудовищные преступления. Они не остановятся ни перед чем. Они колотят по всему. Каждая клетка вздрагивает под их ударами. Поэтому нельзя никого из нас забывать. Они уродуют ребенка в утробе матери. Мы ни за что не можем упустить детей». Пока он это говорил, я чувствовал насилие, воздействующее на меня, выросшее из насилия фашизма; я хочу сказать, насилие, которое происходит из не менее глубоких глубин истории, нежели фашистское [насилие]. Это было очень необычное, новое для меня чувство. Ему соответствовало направление, в которое свернула мысль Брехта потом. «Они планируют опустошение гигантского масштаба. Поэтому они не могут объединиться с церковью, которая также имеет тысячелетний счет [времени]. И меня они пролетаризировали. Они не только отобрали мой дом, мой рыболовный пруд и мою машину, они украли у меня мою сцену и мою публику. Из моего местоположения я не могу признать, что Шекспир был принципиально более одаренным. Но про запас и он не мог бы написать. У него были его фигуры перед глазами, между прочим. Люди, которых он представил, были повсюду вокруг. Он скрупулезно выделил из их поведения некоторые черты; а многие столь же важные он опустил».

Начало августа. «В России царит диктатура над пролетариатом. От нее не следует отрекаться до тех пор, пока эта диктатура еще выполняет практическую работу для пролетариата, – это значит, пока она вносит вклад в установление согласия между пролетариатом и крестьянством при преобладании пролетарских интересов». Спустя несколько дней Брехт говорит о «монархии рабочих», и я сравнил этот организм с гротескными природными феноменами, появляющимися из морских глубин в виде рогатой рыбы или других подобных чудовищ.

25 августа. Брехтовская максима: ориентироваться не на хорошее старое, а на плохое новое.

Примечания редактора

[немецкого издания]

Издание охватывает тексты Беньямина о Брехте во всей доступной полноте. Поскольку в некоторых работах есть очень похожие формулировки по тому или иному поводу, но редко дословно совпадающие, то такие повторяющиеся фрагменты приходилось принимать во внимание. Это кажется тем более оправданным, что тем самым с совершенно другой стороны возникает представление о способе работы Беньямина, который, прежде всего в более поздних творениях, обращался с собственными текстами по принципу монтажа.

За основу были взяты варианты первых изданий для текстов, опубликованных при жизни Беньямина, они были сверены по рукописям, – если таковые сохранились; те работы, которые публикуются впервые, из рукописного наследия или из тех, что не были опубликованы, воспроизводятся по текстам рукописи.

Что такое эпический театр? Штудии Брехта [Первая редакция.] – неопубликованная рукопись.

Что такое эпический театр? [Вторая редакция.] – Maß und Wert 2 (I939), S. 831–837.

Штудии по теории эпического театра. – Неопубликованная рукопись.

Из комментария Брехта. – Frankfurter Zeitung, Literaturblatt, 6.7.1930.

Семейная драма в эпическом театре. – Die literarische Welt, 5.2.1932.

Страна, где нельзя упоминать о пролетариате. – Die neue Weltbühne, 30.6.1938.

Комментарии к стихотворениям Брехта. – «О „Штудиях“» и «О „Хрестоматии для жителей городов“»: неопубликованные рукописи; «О „Легенде о создании книги ‹ДАО ДЭ-ЦЗИН›“»: Schweizer Zeitung am Sonntag, 23.04.1939; все остальные комментарии по рукописям (Первая публикация: Walter Benjamin, Schriften, Frankfurt a. M., 1955, Bd. 2, S. 351–372). – Последовательность комментариев Беньямином не установлена, а приложенные тексты стихотворений предусмотрены редактором: Беньямин к своему машинописному варианту приложил только некоторые копии из немногих стихотворений на отдельных листках. На одном из таких листков была подборка из «Военного букваря» [Азы о войне – немцам], на который нет прямой ссылки в Комментариях.

Брехтовский «Трехгрошовый роман». – По рукописи. (Первая публикация: Bertolt Brechts Dreigroschenbuch, Frankfurt a. M., 1960, S. 187–193.)

Автор как производитель. – Неопубликованная рукопись.

Разговоры с Брехтом. – Неопубликованная рукопись. – Название дано редактором.

Орфография Беньямина приведена редактором в соответствие с сегодняшними правилами, пунктуацию редактор старался аккуратно унифицировать, опасаясь, однако, неувязок в тех случаях, когда не исключен умысел автора. От проверки цитат Брехта – за редким исключением явных ошибок – мы воздержались: Беньямин цитировал в значительной степени по копиям, которые ему передавал Брехт; но в силу метода Брехта – постоянно дорабатывать свои тексты, – мы останавливались на той редакции, которая на тот момент была у Беньямина, в том числе и потому, что еще отсутствовало историко-критическое издание Брехта.

Следует указать на то, что дневниковые записи о разговорах с Брехтом, само собой, не предназначались для опубликования. Уровень собеседников и тематическая значимость заметок, как представляется редактору, оправдывают их опубликование сегодня, спустя десять лет после смерти Брехта и двадцать пять – после смерти Беньямина.

Примечания

1

Lacis A. Revolutionär im Beruf. Berichte über proletarisches Theater, über Meyerhold, Brecht, Benjamin und Piscator. 2. Aufl. München: Rogner & Bernhard, 1976. S. 53.

2

Айленд Х., Дженнингс М. Вальтер Беньямин. Критическая жизнь. М., 2018. C. 217 и сл.

3

Беньямин В. Учение о подобии. М., 2012. С. 65–99.

4

Вицисла Э. Беньямин и Брехт – история дружбы. М.: Grundrisse, 2017. С. 164.

5

Arendt H. Benjamin, Brecht. Zwei Essays. München: Piper, 1971. S. 21.

6

См.: Шолем Г. Вальтер Беньямин – история одной дружбы / пер. Б. Скуратова. М.: Grundrisse, 2014. С. 268.

7

Пер. Б. Скуратова по: Kramer S. Walter Benjamin. Junius Verlag GmbH, 2003.

8

Arendt H. Benjamin, Brecht. Zwei Essays. München: Piper, 1971. S. 21.

9

Benjamin W. Gesammelte Briefe / hg. von C. Godde, H. Lonitz. Frankfurt a. M.: Suhrkamp, 1995–2000 (далее – GB). Bd. IV. S. 299.

10

Беньямин В. – Шолему Г. Письмо № 717 от 20 июля 1931 // GB IV. S. 45.

11

Беньямин В. Краткая история фотографии. М.: Ад Маргинем Пресс; Музей современного искусства «Гараж», 2023.

12

Müller-Schöll N. Bertolt Brecht. Benjamin-Handbuch. Leben – Werk – Wirkung. Stuttgart: J. B. Metzlersche Verlagsbuchhandlung [etc.], 2006. S. 77–91.

13

Вицисла Э. Беньямин и Брехт – история дружбы. М.: Grundrisse, 2017. С. 35.

14

Brecht B. Arbeitsjournal. Frankfurt a. M.: Suhrkamp, 1974. S. 14.

15

GB VI. S. 528; Arendt H. Benjamin, Brecht. Zwei Essays, München: Piper, 1971. S. 43; Schölem G. Walter Benjamin und sein Engel. Vierzehn Aufsätze und kleine Beiträge. Frankfurt a. M.: Suhrkamp, 1992. S. 184.

16

Беньямин В. Кафка / пер. М. Рудницкого. М.: Ад Маргинем Пресс, 2023. С. 104.

17

Беньямин В. Автор как производитель // В. Беньямин. Учение о подобии. Медиаэстетические произведения. М.: РГГУ, 2012. С. 142.

18

Айленд Х., Дженнингс М. Вальтер Беньямин. Критическая жизнь / пер. Н. Эдельмана. М., 2018. С. 360.

19

Там же. С. 334.

20

Беньямин В. Происхождение немецкой барочной драмы / пер. С. Ромашко. М.: Аграф, 2002.

21

Беньямин В. Судьба и характер // В. Беньямин. Учение о подобии. Медиаэстетические произведения. М.: РГГУ, 2012. С. 52–64.

22

Беньямин В. Два стихотворения Фридриха Гёльдерлина / пер. Н. Берновской // В. Беньямин. Озарения. М.: Мартис, 2000. С. 20–38.

23

Беньямин В. «Избирательное сродство» Гёте // В. Беньямин. Озарения / пер. Н. Берновской. М., 2000. С. 58–121.

24

Беньямин В. Кафка / пер. М. Рудницкого. М.: Ад Маргинем Пресс, 2023. С. 104.

25

Беньямин В. О коллекционерах и коллекционировании. М.: V-A-C press, 2018.

26

Беньямин В. О коллекционерах и коллекционировании. М.: V-A-C press, 2018.

27

Брехт Б. Об экспериментальном театре / пер. В. Клюева // Б. Брехт. Театр. Пьесы. Статьи. Высказывания. В 5 т. Т. 5/2. М.: Искусство, 1965. С. 96.

28

См.: Брехт Б. К вопросу о критериях, применимых для оценки актерского искусства. Письмо в редакцию «Берзен-курир») // Б. Брехт. Театр. Пьесы. Статьи. Высказывания. В 5 т. Т. 1. М.: Искусство, 1963. С. 158–161.

29

Брехт Б. «Малый органон» для театра // Б. Брехт. Театр. Пьесы. Статьи. Высказывания. В 5 т. Т. 5/2. М.: Искусство, 1965. С. 174–217.

30

Беньямин В. Бодлер / пер. С. Ромашко. М.: Ад Маргинем Пресс, 2023. С. 156.

31

Беньямин В. О некоторых мотивах у Бодлера / пер. С. Ромашко // В. Беньямин. Маски времени. СПб.: Symposium, 2004. С. 215.

32

Ср.: Киттлер Ф. Оптические медиа: Берлинские лекции 1999 г. М.: Логос, 2009.

33

Беньямин В. О некоторых мотивах у Бодлера / пер. С. Ромашко // В. Беньямин. Маски времени. СПб.: Symposium, 2004, 223.

34

Benjamin W. Gesammelte Schriften. Bd. I–VII / unter Mitwirkung von Theodor W. Adorno und Gershom Scholem, hg. von Rolf Tiedemann und Hermann Schweppenhäuser. Frankfurt a. M.: Suhrkamp, 1972–1989 (далее – GS). Bd. I. S. 181.

35

Компания Meta Platforms Inc., владеющая социальными сетями Facebook и Instagram, по решению суда от 21.03.2022 признана экстремистской организацией, ее деятельность на территории России запрещена.

36

Беньямин В. Автор как производитель // В. Беньямин. Учение о подобии. Медиаэстетические произведения. М., 2012. С. 145.

37

Ср.: Чубаров И. М. Коллективная чувственность: Теории и практики левого авангарда. М.: Изд. дом ВШЭ, 2014.

38

См.: Bunge H. Fragen sie mehr über Brecht. Hanns Eisler im Gespräch. München: Rogner & Bernhard, 1970. S. 26.

39

См.: Брехт Б. Теория радио 1927–1932. М.: Ад Маргинем Пресс, 2014.

40

Ср.: Чубаров И. М. Теория медиа Вальтера Беньямина и русский левый авангард: газета, радио, кино // Логос. Т. 28. № 1. 2018. C. 233–260.

41

См.: Brecht B. Arbeitsjournal. 1: 15. Запись от 25 июля 1938 года. Цит. по: Brodersen M. Walter Benjamin. A Biography. P. 313, n. 88.

42

Ср.: Weber S. Genealogy of Modernity: History, Myth and Allegory in Benjamins Origin of the German Mourning Play // Modern Language Notes. 1991. P. 106, 465–500.

43

Вицисла Э. Беньямин и Брехт – история дружбы. М.: Grundrisse, 2017. С. 82; GS VI. S. 439.

44

Ср.: Stiftung Archiv der Akademie der Künste. Berlin, Bertolt-Brecht-Archiv. 217/06; GS VII. S. 809.

45

Оркестра – в античном греческом театре полукруглое пространство между сценой и зрителями, предназначенное для хора. В театре XV–XVI веков пространство между сценой и зрителями для придворного общества; в театре XVII века оно отводилось для музыкантов. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примечания переводчика.

46

Политический театр Эрвина Пискатора (1893–1966), немецкого театрального режиссера.

47

Эрнст Отто Эдуард Легаль (1881–1955) – немецкий артист, режиссер и интендант, в частности, в 1931–1932 годы в Государственном театре Берлина, позже в Театре им. Хебеля берлинского района Кройцберг.

48

Вилли Колло (1904–1988) – немецкий композитор, автор оперетт и музыки к фильмам, отец певца Рене Колло.

49

Зонг (от нем. der Song – эстрадная песня) – вид баллады, иногда близкой к джазовому ритму, часто пародийного, гротескного характера, содержащей едкую сатиру и критику общества. Изначально – обозначение музыкальных номеров в «эпическом театре» Б. Брехта (со времени первой постановки его «Трёхгрошовой оперы» в 1928 году), где они исполняются обычно в виде интермедии или авторского комментария.

50

Беньямин имеет в виду Outis (Οữ τις) – греч. Никто, Аноним, Немо.

51

Как пишет Эрдмут Вицисла, цитируя Беньямина: «Лион Фейхтвангер заметил в этом имени греческую основу „koinos“ – т. о. общее, касающееся всех, относящееся ко всем. По сути дела, господин Койнер касается всех, принадлежит всем, он вождь» (Вицисла Э. Беньямин и Брехт – история дружбы / пер. с нем. под ред. С. Ромашко. М.: Grundrisse, 2017. С. 220).

52

Хросвита Гандерсгеймская (938–973) – немецкая святая оттоновского времени, возродила жанр драмы, писала свои произведения на латинском языке.

53

Проекции Берлинской постановки выполнены художником Каспаром Неером. На большой экран, помещенный на заднем плане, проецировались титры и фотодокументы; они оставались там на протяжении всей сцены, поэтому экран заодно служил и своего рода кулисой.

54

Учебные или «обучающие» пьесы (Lehrstück) были созданы Бертольтом Брехтом между 1926 и 1933 годом.

55

Пьеса «Mann ist Mann» на русский язык иногда переводилась «Что тот солдат, что этот».

56

Брехт Б. Что тот солдат, что этот / пер. Л. Копелева // Б. Брехт. Театр. Пьесы. Статьи. Высказывания. В 5 т. Т. 1. М.: Искусство, 1963.

57

Людвиг Иоганн Тик (1773–1853) – немецкий писатель эпохи романтизма, автор переводов Сервантеса и Шекспира на немецкий язык.

58

Здесь у Беньямина игра слов: die Stauung – пробка, затор, запруда; das Staunen – удивление. В русском языке есть выражение «застыть/оцепенеть от удивления».

59

«Город Иеху всегда переполнен людьми, / Но никто не остается в нем, / И песню там поют о том, / Что в мире всё течет. / Море хлещет тебя по ногам, / Наступить на волну не пытайся. / Пока ты стоишь в прибое, / Будет вдоволь новых волн» (пер. Л. Копелева).

60

Life and Letters Today. Vol. XV. No. 6. 1936. – Примеч. ред.

61

Брехт Б. Жизнь Галилея / пер. Л. Копелева // Б. Брехт. Театр. Пьесы. Статьи. Высказывания. В 5 т. Т. 2. М.: Искусство, 1963.

62

«Он играет так, что почти каждый жест его отдается на суд публики и она после каждой фразы может произнести свой приговор» (Брехт Б. О театре. М., 1960. С. 235).

63

Карола Неер (1900–1942) – немецкая актриса театра и кино, исполнительница ролей в спектаклях Брехта и экранизациях его пьес.

64

Первая трансляция радиопьесы состоялась в 1929 году. В 1950 году Брехт переименовал пьесу в «Перелёт через океан».

65

На полях этого абзаца в машинописи стоят следующие вписанные от руки предложения: «Жест демонстрирует социальное значение и пригодность диалектики. Он словно бы опробует отношения на человеке. Трудности в режиссуре, которые выявляет постановщик на репетициях, более неотделимы – если они сами руководствуются поиском „воздействия“, – от конкретного воззрения на социальное тело». – Примеч. ред.

66

Герой пьесы «Падение эгоиста Иоганна Фатцера» (нем. «Untergang des Egoisten Johann Fatzer»).

67

О мировой премьере спектакля «Мать» по пьесе Брехта. – Примеч. ред.

[Премьера состоялась в Берлине в театре Комедии на Шифбауэрдамм 15 января 1932 года. Она была приурочена к тридцатой годовщине со дня убийства Розы Люксембург. Режиссер – Эмиль Бурри, художник – Каспар Неер. В роли Пелагеи Власовой выступала Елена Вайгель, в роли Павла – Эрнст Буш (см.: Брехт Б. Мать / пер. С. Третьякова // Б. Брехт. Театр. Пьесы. Статьи. Высказывания. В 5 т. Т. 1. М.: Искусство, 1963. С. 493–495)]. – Примеч. пер.

68

У Брехта сцена предваряется так: «1916 год. Большевики неустанно борются против империалистической войны. Патриотический сбор меди. Перед дверью, украшенной флагом и надписью „Патриотический сбор меди“, стоят семь женщин с медной утварью; среди них мать с маленькой кружкой. Чиновник в штатском отпирает дверь». «Мать: У меня только совсем махонькая кружечка. Что из нее выйдет? От силы пять-шесть патронов. А сколько из них попадет в цель? Ну два из шести. А из этих двух разве что один – насмерть. Вот из вашего котелка выйдет не меньше двадцати патронов. А вон кофейник той дамы, что стоит впереди, – это целая граната. Такая граната убивает сразу пять, а то и шесть человек. (Пересчитывает посуду.) Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь… Постой, у одной дамы две кастрюли, значит – восемь. Восемь. Значит, небольшая атака обеспечена. (Тихо смеется.) А ведь я чуть было не пожалела своей кружки. Встретилось мне двое солдат – следовало бы донести на них, – и говорят: „Неси свою медь, старая дура, чтобы войне совсем конца не было“. Как вам это нравится? Ужас! Вас, говорю, надо просто-напросто расстрелять. Кружечку стоит отдать хоть на то, чтоб заткнуть ваши поганые глотки. Два патрона-то из нее выйдет. Зачем я, Пелагея Власова, отдаю свою кружечку? Для того, чтобы война не кончалась!» (Брехт Б. Мать / пер. С. Третьякова // Б. Брехт. Театр. Пьесы. Статьи. Высказывания. В 5 т. Т. 1. М.: Искусство, 1963).

69

«Bäumchen, Bäumchen wechselt euch» – старинная подвижная детская игра, напоминающая нашу детсадовскую игру со стульчиками (их меньше, чем игроков), которые нужно занять.

70

В переводе С. Третьякова: «Мать (поет). / Пока ты жив, не говори – „никогда“! / Несокрушимое – сокрушимо, / Тому, что есть, будет конец. / Когда властители откомандуют, / Начнут говорить подвластные. / Кто смеет сказать – „никогда“? / Кто виноват, что гнет не сломлен? Мы сами. / Кто должен его сломить? Тоже мы. / Кто был побежден, вставай во весь рост! / Кто погибал – бейся! / Если ты понял всё, кто сможет тебя удержать? / Побежденный сегодня – победителем будет завтра. / Из „никогда“ рождается „ныне“».

71

О премьере восьми одноактных пьес Брехта. – Примеч. ред.

72

Первая постановка восьми сцен из цикла «Страх и отчаяние в Третьем рейхе» состоялась 21/22 мая 1938 года под названием «99 %» в Париже.

73

Пьеса Брехта «Винтовки Тересы Каррар» была поставлена им самим в Париже 16/17 октября 1937 года (см.: Вицисла Э. Беньямин и Брехт – история дружбы / пер. с нем. под ред. С. Ромашко. М.: Grundrisse, 2017. С. 241).

74

Имеется в виду пьеса К. Крауса «Последние дни человечества» (нем. «Die letzten Tage der Menschheit») о Первой мировой войне.

75

Досл. «шкура» (Haut, мн. ч. Häute).

76

Абрахам а Санта-Клара (Иоганн Ульрих Мегерле) (1644–1709) – австрийский писатель и проповедник.

77

Брехт Б. Стихотворения. Рассказы. Пьесы / сост. И. Фрадкин. М.: Художественная литература, 1972. С. 80–81.

78

Брехт Б. Стихотворения. Рассказы. Пьесы / сост. И. Фрадкин. М.: Художественная литература, 1972. С. 30–32.

79

Отто Мюллерэйзерт – гимназический товарищ Брехта, один из ближайших его друзей, врач Брехта и его детей, подпись Мюллерэйзерта стоит под официальным медицинским заключением о смерти Брехта.

80

Брехт Б. Стихотворения. Рассказы. Пьесы / сост. И. Фрадкин. М.: Художественная литература, 1972. С. 81–82.

81

Игра слов: Vorläufige / Vorläufer – преходящие / предшественник.

82

В издании 1966 года, по которому сделан перевод, сонеты не приведены, но в Собрании сочинений Беньямина они предусмотрительно размещены. Мы также приведем их здесь.

83

Брехт Б. Театр. Пьесы. Статьи. Высказывания. В 5 т. Т. 5/1. М.: Искусство, 1965. С. 242.

84

Брехт Б. Театр. Пьесы. Статьи. Высказывания. В 5 т. Т. 5/1. М.: Искусство, 1965. С. 245–246.

85

Сонет Э. Мёрике «В лесу» («Am Walde»). Цит. по: Стихи. ру:

https://stihi.ru/2018/03/22/6273?ysclid=m0skyqq7pt796063610

86

Брехт Б. Стихотворения. Рассказы. Пьесы / сост. И. Фрадкин. М.: Художественная литература, 1972. С. 83.

87

Lustrum (лат.) – пятилетие.

88

Брехт Б. Стихотворения. Рассказы. Пьесы / сост. И. Фрадкин. М.: Художественная литература, 1972. С. 86–87.

89

Брехт Б. Стихотворения. Рассказы. Пьесы / сост. И. Фрадкин. М.: Художественная литература, 1972. С. 175–177. В комментариях И. Фрадкина к заметкам Брехта «К эпиграммам» цикл называется «Военный букварь» [Брехт Б. Театр. Пьесы. Статьи. Высказывания. В 5 т. Т. 5/1. М.: Искусство, 1965 / коммент. И. Фрадкина. С. 515].

90

Прочнее меди (лат.).

91

Брехт Б. Стихотворения. Рассказы. Пьесы / сост. И. Фрадкин. М.: Художественная литература, 1972. С. 180–181.

92

Den Pflaumenbaum glaubt man ihm kaum / Weil er nie eine Pflaume hat / Doch er ist ein Pflaumenbaum / Man kennt es an dem Blatt.

93

Брехт Б. Стихотворения. Рассказы. Пьесы / сост. И. Фрадкин. М.: Художественная литература, 1972. С. 187–189.

94

Подстрочник:

Но таможенник в волнении спросил: «Понял ли что-то мудрец, достиг ли чего своими размышлениями?» Мальчик ответил: «То, что мягкая вода в движении со временем побеждает могучий камень. Ты понимаешь, жестокость проигрывает». Чтобы не терять времени и света дня, мальчик поскорее погнал вола. И трое растворились в дорожной пыли. Но тут вдруг таможенником овладело беспокойство, и он закричал: «Эй, стой!»

7. «Что там с этой водой, старик (я не понял)?» Старик остановился: «Тебе правда интересно?» Человек этот тогда сказал: «Я всего лишь управляющий таможней. Но кто кого победил, мне тоже интересно (знать). И если ты это знаешь, то скажи же!»

95

«О приветливости мира» (пер. В. Корнилова; Брехт Б. Стихотворения. Рассказы. Пьесы / сост. И. Фрадкин. М.: Художественная литература, 1972. С. 57–58).

1. На пустой земле, где ветер лют, / Каждый поначалу наг и худ. / Зябко ждет, когда придет черед: / Женщина пеленкой обернет. 2. Не желал никто его, не звал / И за ним повозки не послал, / Был он неизвестен никому, / Но мужчина руку дал ему. 3. И с пустой земли, где ветер лют, / В струпьях и в коросте все уйдут. / Наконец полюбят этот свет, / Если горсть земли им кинут вслед.

96

«Целые периоды его жизни были покрыты тем полумраком, который заставляет биографов наших знаменитых предпринимателей неожиданно становиться немногословными; чаще всего их герои внезапно и совершенно необъяснимо „подымаются“ из неизвестности после стольких-то и стольких-то лет „тяжелой и самоотверженной работы“, причем биографы обычно забывают указать – чьей работы» (Б. Брехт. Трехгрошовый роман / пер. с нем. В. И. Стенича).

97

«В Лондоне существовал ряд однотипных лавок, в которых товары продавались дешевле, чем где бы то ни было. Они назывались д-лавки, что означало „дешевые лавки“; однако кое-кто, преимущественно лавочники, расшифровывал это сокращение как „дутые лавки“. В этих лавках можно было приобрести необыкновенно дешево любой предмет – от лезвия для безопасной бритвы до квартирной обстановки; в общем и целом дело было поставлено солидно. Неимущее население охотно покупало в д-лавках, владельцы же других лавок и мелкие ремесленники страшно возмущались ими» (пер. В. И. Стенича).

98

«Господин Мэкхит в нескольких газетных интервью высказался по поводу своего чрезвычайно важного открытия – тяги человека к самостоятельности. Он назвал эту тягу древнейшим инстинктом человеческой природы, высказав, однако, предположение, что современный человек, человек технической эпохи, воодушевленный повсеместным беспрецедентным триумфом разума над природой и обуреваемый неким как бы спортивным духом, склонен доказывать себе и окружающим свое превосходство над прочими. Это честолюбие господин Мэкхит считал явлением в высокой степени нравственным, ибо оно, принимая форму всё удешевляющей конкуренции, приносило пользу всему человечеству в целом. В наше время маленький человек стремится принять участие в конкуренции больших людей. Исходя из этого, деловому миру не остается ничего иного, как подчиниться этому веянию времени и использовать его в своих интересах. Не вопреки человеческой природе должны мы действовать, восклицал господин Мэкхит в своих статьях, привлекших к себе всеобщее внимание, но в согласии с ней» (пер. В. И. Стенича).

99

У Брехта так названа детская песенка: «Фунт бедняка» (пер. В. И. Стенича).

А тем, у кого фунта нету, / Как тем вы прикажете быть? / Лечь в землю прикажете эту, / Чтоб вы продолжали жить? / Ни фунта бы не было более / Без них ни у кого. / Без пота их и мозолей / Не вышло б ничего!

100

«Ты уличен! Ты всё извратил! Ты распространял неверные сведения! Я осуждаю тебя! За пособничество! За то, что ты дал твоим приспешникам эту притчу. Она – тоже фунт! И они ее тоже пустили в оборот. И всех, кто распространяет ее, кто смеет рассказывать подобные вещи, я приговариваю к смерти! Более того – всех, кто станет слушать, кто тотчас же не примет мер к борьбе с этой ложью, я тоже приговариваю к смерти! И оттого, что я сам слушал эту притчу и молчал, я себя тоже приговариваю к смерти!» (пер. В. И. Стенича).

101

Цель в том, чтобы склонить интеллектуалов на сторону рабочих, разъясняя им идентичность их духовных усилий и их условий производства.

102

То есть сам Беньямин: Benjamin W. Schriften, Frankfurt a. M., 1955; Bd. 1. S. 384. Benjamin W. Gesammelte Schriften. Bd. 2. S. 628 f. und Bd. I, 455 f. und 493. – Примеч. ред.

103

Вместо следующего предложения в рукописи исходно было другое, позже вычеркнутое: «Или, говоря словами Троцкого: „Когда просвещенные пацифисты пытаются упразднить войну с помощью рациональных аргументов, они действуют просто смешно. Но когда вооруженные массы начинают приводить аргументы разума против войны, то это означает конец войны”». – Примеч. ред.

104

Ср.: Benjamin W. Linke Melancholie. Zu Erich Kaestners neuem Gedichtbuch // Die Gesellschaft 8 (1931). Bd. I. S. 184 f.; автоцитата с изменением исх. текста. – Примеч. ред.

105

Ср.: Беньямин В. Левая меланхолия / пер. с нем. Е. Трифоновой // В. Беньямин. Маски времени. Эссе о культуре и литературе. СПб.: Симпозиум, 2004. С. 376–382.

А также: Беньямин В. Автор как производитель / пер. с нем. Б. Скуратова, И. Чубарова // В. Беньямин. Учение о подобии. Медиаэстетические произведения / сост. И. Чубарова, И. Болдырева. М.: РГГУ, 2012. С. 133–163. «Леворадикальные публицисты вроде Кёстнера, Меринга или Тухольского – представители буржуазных слоев, подвергшиеся мимикрии под пролетариев. Их функция с политической точки зрения – создавать не партии, а клики, с литературной точки зрения – не школы, а моды, с экономической точки зрения – не производителей, а представителей. Создавать представителей или рутинеров, которые поднимают большой шум по поводу собственной нищеты, а зияющую пустоту превращают в праздник. Невозможно более уютно устроиться в такой неуютной ситуации» (C. 147).

106

Подробнейший разбор смысла «действия» в эпосе и драме предпринят в работе: Костелянец Б. О. Драма и действие: лекции по теории драмы / сост. и вст. ст. В. И. Максимов, вст. ст. Н. А. Таршис. М.: Совпадение, 2007. С. 377–380 (со ссылкой на: Snell В. Aischylos und das Handeln im Drama. S. 13, 14).

«Снелл выявляет различие между действием в эпосе и трагедии. При этом, естественно, ученый обращается к „Лаокоону“ Лессинга, где речь идет о гомеровском эпосе, в котором деятельность преобладает над созерцанием, а действие всегда направлено на практическую цель. Самое важное в эпосе – движение к ее достижению.

В центре внимания трагедии – действие иного рода, внутреннее, связанное с преодолением себя или чего-то в себе, с необходимостью принять решение в ответственный момент. Гомеровскому герою путь указывают высшие силы, и потому он не испытывает внутренних конфликтов; для героя трагедии предстоящее действие становится проблематичным». [Snell В. Aischylos und das Handeln im Drama. S. 19.]

107

«Аристотель связывает действие с перипетией, узнаванием и страданием как следствием выбора героем линии поведения, ведущего к „расплате“ за совершенные им „ошибки“. Аристотель видел в действии выражение мысли и характера, который он понимал как определенное направление воли. Оказывается, и мысль, и связанную с ней волю герой трагедии проявляет не только в действии-поступке (происходящем за сценой), но и в момент выбора, в переживаниях-страданиях, в колебаниях и сомнениях, с ним связанных. Вместе с тем Аристотель включает в понятие „действие“ и момент свершения акции, направленной против другого лица (хотя эта акция и скрывается за сценой)» [Костелянец Б. О. Драма и действие: лекции по теории драмы / сост. и вст. ст. В. И. Максимов, вст. ст. Н. А. Таршис. М.: Совпадение, 2007. С. 380 (со ссылкой на: Аристотель. Поэтика // Соч. В 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1983. С. 661].

108

Гл. 28 из «Дао-дэ Цзин» Лао-цзы: «…Будешь как Первозданное Древо. Когда Первозданное Древо разрубят, появляются предметы. Премудрый, пользуясь этим, учреждает чины. Но в великом порядке ничего не разделяется».

109

Рассказ Ф. Кафки 1917 года.

110

Имеется в виду пьеса Б. Брехта 1941 года «Карьера Артуро Уи, которой могло не быть» (нем. «Der aufhaltsame Aufstieg des Arturo Ui»).

111

Das Wort – журнал немецких литераторов-эмигрантов (издательство «Международная книга»). Выходил в Москве ежемесячно с июля 1936 по март 1939 года, Брехт совместно с Лионом Фейхтвангером и Вилли Бределем входил в число его редакторов; главным редактором был Фриц Эрпенбек.

112

Видимо, имеется в виду диссертация Беньямина «Происхождение немецкой барочной драмы».

113

В 1924 году Брехт вместе с Л. Фейхтвангером переработал пьесу Марло и поставил спектакль «Жизнь Эдуарда II Английского».

114

Карл Валентин (1882–1948) – немецкий кинорежиссер, комик и артист кабаре.

115

Имя того, кто должен был передать, не поддается точной расшифровке; вероятно, Ханс Хенни Янн (?). – Примеч. ред.

116

Слово читается нечетко. – Примеч. ред.

117

Эрнст Отвальт (1901–1943) – немецкий писатель.

118

Маргарет Эмили Шарлотта Штеффин (1908–1941) – немецкая актриса, переводчица, писательница, один из ближайших сотрудников Брехта.

119

Альфред Курелла (1895–1975) – немецкий писатель, переводчик и деятель СЕПГ.

120

Андор Габор (1884–1953) – венгерский поэт, драматург и переводчик.

121

Лукач родился в состоятельной еврейской семье. Его отец, банкир Йожеф Лёвингер, в 1901 году получил потомственное дворянство (1855–1928), родом из Сегеда; мать, Адель Вертхаймер (1860–1917), уроженка Вены. Разговорным языком в семье был немецкий. В 1907 году семья приняла лютеранство.

122

«Советы художникам касательно судьбы их произведений во время будущей войны» из цикла «Свендборгские стихотворения».

Content

Вальтер Беньямин
Брехт

Введение

Брехт & Беньямин – друзья-соперники

Что такое эпический театр? К аналитике Брехта

Что такое эпический театр?

Из комментария Брехта

Семейная драма в эпическом театре

Страна, где нельзя упоминать о пролетариате

Комментарии к стихотворениям Брехта

Брехтовский «Трехгрошовый роман»

Автор как производитель Выступление в Институте по изучению фашизма в Париже 17 апреля 1934 года

Разговоры с Брехтом Свендборгские заметки

Примечания редактора

Примечания