Юк Хуэй

Пост-Европа

Посвящается Мияко

В своей общей концепции автобиографический анамнез предполагает идентификацию. И уж точно не идентичность. Нет, идентичность никогда не дана, не воспринята, не обретена; есть лишь нескончаемый и бесконечно фантазматичный процесс идентификации.

Жак Деррида, «Монолингвизм другого»

Text Copyright © 2024 Yuk Hui

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2025

Предисловие к русскому изданию

Я очень рад, что эта книга будет доступна российскому читателю. Для меня это особенно важно, поскольку, на мой взгляд, Россия играет важную роль в размышлениях о постъевропейской мысли, разработке которой и посвящена эта книга. Префикс «пост-», часто встречавшийся на протяжении прошлого столетия в терминах вроде «постмодерн», «постсоветский» и тому подобных, действительно интригует. Что на самом деле означает это «пост-»? Задержку, разрыв? Что следует за этим разрывом? Возможно, читатель ожидает более определенного ответа.

Хотя термин «пост-Европа» я позаимствовал у Яна Паточки, в моей интерпретации «пост-» означает приглашение к философствованию в новых условиях. Традиционно философия понимается как поиск универсального, но важно уточнить: это поиск универсального в конкретных условиях. Эти условия включают не только социально-политический контекст, но и, что более важно, историко-эпистемологический – поскольку их влияние становится явным лишь тогда, когда та или иная политическая сила прекратит свое существование.

Европеизация, а затем и американизация – процесс, длившийся веками и принесший как множество достижений, так и множество катастроф. Именно он сделал возможным то, что мы сегодня называем планетаризацией (ранее – глобализацией, а еще раньше – колонизацией), задав всем народам Земли программу «модернизации», или «вестернизации». Моя цель – не демонизировать этот исторический процесс, ведь такая демонизация была бы чем угодно, но только не философией, а исследовать его границы (чем занимались многие мыслители начиная с XIX века), а также поставить вопрос: каковы альтернативы? В чем может состоять задача мышления в этом контексте?

К этому вопросу обращались как европейские, так и азиатские мыслители. Я считаю, что он созвучен вызовам, на которые пытались ответить интеллектуальные течения в России на разных этапах ее истории – от славянофильства до евразийства. Я также убежден, что подобные проекты будут возникать и в будущем, принимая новые формы, особенно с учетом нынешних геополитических потрясений. На Дальнем Востоке одна из самых значимых интеллектуальных дискуссий о преодолении модерна развернулась в Японии накануне Второй мировой войны. Это движение, инициированное философами Киотской школы, к сожалению, обернулось разочарованием, повторив в этом смысле судьбу своего предшественника, Мартина Хайдеггера.

По всей видимости, история повторяется, и сегодня мы оказались в схожей ситуации. Каков будет ответ философии на нынешнее планетарное состояние? Именно этот вопрос лежит в основе небольшой книги, которую вы держите в руках, и как раз этот вызов она принимает. «Пост-Европа» не предлагает окончательного решения, а скорее пытается подступиться к проблеме с позиции конкретного опыта и конкретного органа – языка. Она открывается сценой, где Ниситани Кэйдзи впервые за долгое время пробует на вкус рис во Фрайбурге, а завершается рассказом о том, как Ханна Арендт осваивает английский язык в Нью-Йорке. Главным образом на этих страницах я стремлюсь изложить свое видение проблемы и предложить ответ через теорию индивидуации, направленную на преодоление оппозиций между logos и technē, Востоком и Западом, домом и бездомностью. Более того, в этой книге я призываю к созданию новой модели индивидуации – модели, выходящей за рамки консюмеризма и неолиберализма, – а также к индивидуации мышления, которое не замыкается в националистической философии, а ориентируется на планетарное будущее.

Юк Хуэй

Осень 2024 года

Роттердам/Гонконг

Предисловие

Эта работа продолжает проводить линии, намеченные в «Вопросе о технике в Китае»[1] и связанные с вопросом о возвращении домой, а точнее – с проблемой бездомности (Heimatlosigkeit), которая является следствием модернизации и планетаризации. Спустя семь лет после выхода той книги мир изменился до неузнаваемости. Три года пандемии лишь ускорили геополитические сдвиги, которые, похоже, ввергают планету в хаос, будь то неизбежные войны или климатический коллапс. Сегодня мы сильнее, чем когда-либо, ощущаем становление-бездомными, но, как ни парадоксально, эта бездомность в то же время порождает желание быть дома, о чем свидетельствуют консервативные и неореакционные движения последних лет. Летом 2016 года наш покойный друг Дэмиан Вил, редактируя «Вопрос о технике в Китае», заинтересовался, не следую ли я в своей попытке реконструировать китайское технологическое мышление тем же путем, что и Хайдеггер, и не впадаю ли я в то же умозрительное заблуждение, жертвой которого стал он. Как я подытожил в той книге, отчасти в ответ на опасения Дэмиана, здесь есть трудность, связанная с дилеммой возвращения домой.

Семь лет спустя эта дилемма представляется мне всё более острой и тревожной на фоне нарастающих территориальных конфликтов и политики, провоцирующей расовые противоречия. Как может философия сегодня откликнуться на призыв к возвращению домой, который, по словам Новалиса, лежит в самой ее основе («философией движет тоска по дому»), но в то же время с начала XX века ставит ее под сомнение? Пытаясь ответить на вопрос о возвращении домой, я был вынужден столкнуться с самим собой, со своим собственным опытом постоянного странника и иммигранта: что означает Heimat, родина, для иммигранта вроде меня, которому вечно приходится адаптироваться к новой среде и учить новые языки? Я был вынужден сформулировать некоторые вещи, которые держал в уме, но не мог как следует артикулировать все эти годы. Таким образом, эту книгу можно рассматривать и как своего рода автобиографию, хотя «я» в ней как таковое отсутствует или же, если быть точным, растворяется в разных фигурах в разные моменты.

Название «Пост-Европа» – это отсылка к идее феноменолога Яна Паточки, который заметил, что после Второй мировой войны Европа перестала быть центрообразующей силой. Согласно Паточке, это эпохальное событие также стало моментом epochē в феноменологическом смысле: старое понятие Европы было приостановлено, и из этой приостановки могла возникнуть новая Европа. Пост-Европа может означать многое: Соединенные Штаты, которые в XIX веке уже считались новой Европой; саму Европу, какой она уже не является; или новую ситуацию в мире после европейского Просвещения. Подобно Хайдеггеру, Паточка искал исток новой Европы в Древней Греции, и особенно в учении Платона о душе – не признавая, однако, что на протяжении веков Европа определяла себя в противовес Азии. Когда сегодня мы говорим о пост-Европе, имеем ли мы в виду мир, в котором будет доминировать Азия, как нас убеждает определенного рода политическая пропаганда с Востока? Грош цена философии, превратившейся в эхо политической пропаганды, но, увы, много ли найдется философов, которые могут отказаться даже от малейшего соблазна стать государственным мыслителем?

Чем еще может стать европейская философия после постоянных призывов к деевропеизации и неоднократных заявлений о пост-Европе в последние десятилетия? Как философия может откликнуться на зов Другого Европы в нынешних условиях планетарности? Как этот Другой Европы может отреагировать на европейское наследие, не сводя всё к банальным упрекам в европоцентризме? Именно в свете этих вопросов настоящая «автобиография» разворачивается через несовместимость, воплощенную как в телесном опыте, так и в самом процессе мышления. Именно эта напряженность порождает здесь и процесс индивидуации в смысле Жильбера Симондона. Таким образом, я стремлюсь выяснить, как концепт индивидуации может быть выведен за пределы тех областей, в которых его применял Симондон, а позднее Бернар Стиглер. Индивидуация обусловлена напряжением или несовместимостью между элементами внутри системы. Возможно, именно в системе, где два вида мышления не могут быть непосредственно согласованы, мы могли бы переформулировать вопрос Хайдеггера «Что зовется мышлением?», заменив его на «Что зовется индивидуацией мышления?».

Две основные главы этой книги основаны на лекциях, которые я прочитал в Тайбэйском национальном университете искусств в декабре 2022 года по любезному приглашению его ректора, профессора Чэнь Кай-Хуана. Ранее, осенью 2019 года, профессор Чэнь приглашал меня и Бернара Стиглера в Тайбэй для серии мастер-классов, где мы помимо прочего обсуждали возможность создания лаборатории (в тогда еще строившемся новом корпусе университета), деятельность которой была бы посвящена технологиям и искусству. Это была наша последняя встреча с Бернаром, который является одной из двух ключевых фигур, рассматриваемых в первой главе. Вторая глава представляет собой ответ на постколониальные дискурсы об Азии и вопрос о будущем азиатской мысли. В этой же главе я объясняю, что имеется в виду под «индивидуацией мышления», обращаясь к фигурам Моу Цзунсаня и Нисиды Китаро – двух наиболее оригинальных азиатских мыслителей XX века.

В более широком смысле идея этой книги коренится в моем давнем интересе к проекту «Преодоление модерна», инициированному философами Киотской школы столетие назад. (Знаменитый симпозиум под тем же названием, организованный журналом «Бунгакукай», состоялся в июле 1942 года.) Мы знаем, что история повторяется и что в своем повторении она всегда предстает в форме дежавю. В 1941 и 1942 годах, в период начала Второй мировой войны, четверо философов и историков Киотской школы приняли участие в трех симпозиумах, организованных литературным журналом «Тю̄о̄ ко̄рон» (中央公論, «Центральное обозрение»). На первом из этих симпозиумов, названном «Всемирно-историческая точка зрения и Япония», Азия была противопоставлена Европе, и в свете заката Запада было заявлено, что Азия, а точнее Япония, должна взять на себя обязательства по созиданию всемирной истории. Сегодня, почти столетие спустя, мы видим, как этот жест повторяется с изменившейся риторикой. В ответ на это повторение книга «Пост-Европа» начинается с прелюдии под названием «Точка зрения Heimatlosigkeit» и завершается кодой «Хорошие постъевропейцы».

Наконец, я хотел бы добавить, что эта книга – своего рода размышление о языке [tongue] как техническом органе, который по своей значимости ничем не уступает рукам. Книга начинается с вопроса о вкусе и заканчивается вопросом о речи – двух важнейших функциях языка.

Весной 2023 года, благодаря приглашению Токийского колледжа, у меня появилась возможность провести два месяца в Токийском университете. Меня радушно встретили профессор Исии Цуёси, профессор Чун Чин-Юэнь и другие коллеги. Профессор Накадзима Такахиро, директор Института перспективных исследований Азии в Тодае[2], любезно предложил мне воспользоваться его библиотекой в кампусе Хонго[3], где я смог прочитать множество оригинальных текстов о преодолении модерна и Киотской школе, которые ранее были мне недоступны. Эти недели, проведенные в Японии, стали решающим этапом в завершении этой книги. Пользуясь случаем, я хотел бы поблагодарить коллег, которые поддерживали мои размышления на протяжении всего этого путешествия: Исэ Кохэя, Харасиму Дайскэ, Исиду Хидэтаку, Фудзихату Масаки, Агнес Лин, Джонсона Чана, Уго Эскинка, Милана Штюрмера, Питера Лемменса и особенно Адзуму Хироки, с которым мы неоднократно обсуждали эту тему с момента нашей первой встречи в 2016 году. Всякий раз наши беседы были дружескими и продуктивными. Также я хочу поблагодарить издательства Sequence Press и Urbanomic за их совместные усилия по изданию этой книги, особенно Майю Б. Кроник за тщательную редактуру и критические замечания.

Юк Хуэй

Осень 2023 года

Роттердам и Тайбэй

Прелюдия: Точка зрения Heimatlosigkeit

Бездомность становится судьбой мира.

Мартин Хайдеггер

Можем ли мы, вслед за Гуссерлем, продолжать рассматривать китайцев, индийцев и персов как «антропологические типы человечества», а эти общества прошлого – как лишенные проблематичности, как предлагает Паточка, или как всего лишь частные экономики, как утверждает Ханна Арендт? На мой взгляд, в начале XXI века философам крайне необходимо развить историческое чувство, которого, по словам Ницше, им так не хватает, и признать, что эти дискурсы о Европе – не более чем идеологическая конструкция и результат концепции мира, проистекающей из колониализма, с которым, к сожалению, название «Европа» по-прежнему тесно связано.

Франсуаза Дастур[4]

§ 1. Планетаризация и Heimatlosigkeit

В XVIII веке Новалис описал философию как своего рода томление, ностальгию, тоску по дому: «Философия есть, собственно, ностальгия, тяга повсюду быть дома»[5]. [Die Philosophie sei eigentlich Heimweh – Trieb, überall zu Hause zu sein.] Корень heim- здесь указывает не только на дом, но и, что важнее, на родину (Heimat). Эта тоска по Heimat стала вездесущим феноменом в процессе колонизации и модернизации. Правда, в тот же период дом стал всего лишь географическим объектом на поверхности одного из бесчисленных небесных тел, а значимость географического объекта стала оцениваться с точки зрения обилия природных ресурсов и экономического потенциала. Можно, подобно Хайдеггеру, вспомнить летний проселок Heimat, старые липы, глядящие ему вослед через стены парка; проселок, бегущий светлой нитью мимо покрывающихся свежей зеленью нив и пробуждающихся лугов[6]. Однако сегодня эта деревушка полна туристов со всего мира, желающих посетить Heimat знаменитого философа, и для удовлетворения их запросов здесь строится новая инфраструктура. Увы, Heimat уже не та, что раньше.

Экономическое и технологическое развитие продолжает изменять ландшафт этих маленьких деревень, причем еще более радикальным образом – благодаря достижениям в области автоматизации сельского хозяйства. Сегодня в сельских районах широко применяются беспилотники и роботы, полностью автоматизирующие процессы посева, вспашки, сбора урожая, упаковки, транспортировки и т. д. Современные фермеры больше не похожи на старую крестьянку, которую некогда представлял себе Хайдеггер, увидев картину Ван Гога «Башмаки». Сегодняшние фермеры молоды, опрятно одеты и управляют всем с помощью своих «айпадов». Деревня всё еще существует, как и липы с лугами, но ее окрестности джентрифицированы – здесь появляются дорогие кафе и отели, а маршрут хайдеггеровского проселка пересекается траекториями беспилотников и роботов. Именно поэтому в словах философа, если прочесть их сегодня, чувствуется еще больший надрыв:

Если человек не подчинился ладу зова, исходящего от дороги, он напрасно тщится наладить порядок на земном шаре, планомерно рассчитывая его. Велика опасность, что в наши дни люди глухи к речам проселка. Шум и грохот аппаратов полонили их слух, и они едва ли не признают его гласом божиим. Так человек рассеивается и лишается путей. Когда человек рассеивается, односложность простоты начинает казаться ему однообразной. Однообразие утомляет. Недовольным всюду мерещится отсутствие разнообразия. Простота упорхнула. Ее сокровенная сила иссякла[7].

Тоска по Heimat – это следствие чувства оторванности от дома – ближайшего и удаленнейшего, столь близкого и столь далекого, что мы его не замечаем, как говорит Хайдеггер[8]. Мы можем постоянно путешествовать с континента на континент, но, похоже, есть лишь один дом, куда мы в конечном счете возвращаемся, когда чувствуем усталость и не хотим больше никуда идти. За последние столетия концепция дома как места рождения претерпела изменения в связи с растущим числом иммигрантов и беженцев. С точки зрения Heimat, иммиграция – это событие разукоренения, когда растение вынуждено искать новую почву, в которой оно могло бы прижиться. Однако, даже если новая почва обеспечивает его необходимыми питательными веществами, память иммигранта о Heimat всегда возвращается к прошлому, которого уже нет и никогда не будет. Будучи чужаком, иммигрант неизбежно изменяет и саму почву, создавая новую экологическую конфигурацию. Современный человек начинает ощущать свою бездомность на земле, как описывал Георг Тракль в стихотворении «Весна души»:

<…> вот она, душенька наша: на Земле чужестранка.

Синева дышит духом, грезит над поваленным лесом;

долго звучит над деревней колокол; отпеванье[9] <…>

Это ощущение Heimatlosigkeit преследовало мыслителей XX века, для которых важнейшей философской задачей стало пролить свет на грядущую Heimat. Душа – чужестранка на Земле, где любое место становится unheimisch (недомашним). По Хайдеггеру, возвращение домой – это размещение (Erörterung)[10], определяющее местность как корень, без которого ничто не может расти. Однако, когда бездомность становится судьбой мира, душа уподобляется зеленому комнатному растению, в том смысле, что ее можно вырастить и вывезти в любую точку планеты. Гомогенизация планеты посредством техноэкономической деятельности привела к синхронности социальных феноменов. Ритуалы и объекты культурного наследия превращаются в корм для туристов, а камеры мобильных телефонов заменяют органы чувств – глаза и тело. Отношение души к миру опосредовано цифровыми аппаратами и платформами.

Однако память – это не просто когнитивное образование в сознании. Интериорность тела также не всегда способна полностью адаптироваться к новой среде. Пища может стать самым сильным напоминанием о прошлом, как в примере Пруста из романа «В поисках утраченного времени»: крошки мадленки, размоченной в чае из липового цвета. Этот опыт еще более распространен среди живущих за рубежом. Возможно, мы не сумеем обнаружить следы такого опыта в трудах Хайдеггера, поскольку философ никогда не выезжал за пределы Европы, но мы можем найти описание этого опыта у его иностранных студентов. Ниситани Кэйдзи, один из представителей Киотской школы, проучился у Хайдеггера во Фрайбурге два года (с 1937-го по 1939-й). В один из сентябрьских дней 1938 года Такахаси Фуми, племянница Нисиды Китаро, которая тогда только приехала во Фрайбург (апрель 1938 года), чтобы учиться у Хайдеггера[11], пригласила Ниситани вместе с двумя другими японскими студентами на обед. Она приготовила японское блюдо из ингредиентов, привезенных с собой из Японии. Ниситани, который к тому времени уже больше года питался немецкой едой[12], отведав чашку вареного риса, почувствовал нечто необычное. Джеймс Хайсиг заметил:

Съев свою первую чашку риса после длительного питания западной едой, [Ниситани] был потрясен «абсолютным вкусом», выходящим за рамки обычных свойств пищи[13].

Представьте себе, если бы Хайдеггер преподавал в Японии: смог бы он забыть о Schwäbische Küche[14], питаясь сашими и суши? Скорее всего, нет. В случае Ниситани Heimweh[15]заявила о себе, когда вкусовые рецепторы стимулировал сирогохан[16], а не Kornbrot[17], но ощущение также вышло за пределы вкусовых рецепторов и затронуло всё тело[18]. Heimat – не то, что человек узнает о своей нации на уроке истории, а скорее нечто, вписанное в тело как одна из его самых интимных и необъяснимых частей. Этот опыт unheimlich (жуткого)[19] лишь усиливает тоску по Heimat. Как заключает Ниситани, вспоминая об этой трапезе:

Этот же опыт заставил меня задуматься о том, что зовется «родиной»[20]. Это понятие, в сущности, указывает на неразрывную связь между землей и человеком, в частности – его телесной ипостасью. Это «неразделимость земли и тела»[21], о которой говорит буддизм. В моем случае родина – «Страна рисовых колосьев»[22]: земля, пригодная для выращивания риса, и народ, который нашел в возделывании риса основу своего существования. Из поколения в поколение рис был основным продуктом питания моих предков. Своеобразие земли, называемой Японией, стало своеобразием риса, называемого «японским», а питание этим рисом наделило своеобразием «кровь» моих предков, и эта кровь течет по моему телу. С незапамятных времен витальная связь между моими бесчисленными предками, рисом и землей была фоном моей собственной жизни и фактически в ней заключена. Этот опыт оживил в памяти то, о чем я обычно не вспоминал[23].

Чашка вареного риса – не просто пища, которая удовлетворяет биологическую потребность, сводя на нет чувство голода; это еще и опосредование между телом и Heimat. Вкус ассоциируется с Отечеством благодаря языку (tongue). Поэтому неудивительно, что после возвращения в Японию Ниситани активно участвовал в движении за «преодоление модерна», которое объединило историков, музыкальных критиков, философов и литературоведов, размышлявших о том, как преодолеть господство и упадок Европы. Они видели в европейском модерне фрагментирующую силу, а проводимое им разделение культуры на религию, науку и политику (а точнее – демократию) разрушало единое мировоззрение, которое в японской и китайской культуре удерживало вместе Небо, Землю и человека[24]. Однако, хоть европейский нигилизм и продолжал распространяться по всему миру, сама Европа клонилась к закату. Европеизация Востока грозила привести его в то же состояние упадка, в котором пребывал Запад. В своей книге «Самопреодоление нигилизма» (сборнике лекций о нигилизме, прочитанных в 1949 году), комментируя эссе Карла Лёвита «Европейский нигилизм», Ниситани задается вопросом, что значит европейский нигилизм для Японии:

Европейский нигилизм, таким образом, привел к радикальному изменению нашего отношения к Европе и к самим себе. Теперь он заставляет наше действительное историческое существование – наше «бытие собой среди других» – принять радикально новое направление. Мы больше не можем себе позволить необдуманно стремиться к вестернизации, забывая о себе[25].

XX век стал веком размещения (erörtern) Heimat в рамках планетаризации европейского модерна. Ниситани и Танабэ смогли поехать на учебу в Германию благодаря Нисиде Китаро, хотя у самого Нисиды в молодости такой возможности не было. Тем не менее в его сочинениях можно также обнаружить поиск Heimat – которая у него носит название Восточной Азии, или то̄ё̄[26]. Эта тоска по Heimat продолжает усиливаться, потому что модернизация подразумевает разрушение старого и создание чего-то глобального. Уничтожение деревень и лесов ради строительства новой инфраструктуры, реновация городских пространств для развития туризма и стимулирования строительства, рост числа иммигрантов и беженцев – всё это создавало ощущение unheimisch. А после европеизации наступила американизация, или американизм, о котором Хайдеггер и его японские студенты уже хорошо знали и который они рассматривали как продолжение европеизации путем планомерной планетаризации[27]. В эссе «Нужны ли поэты?», посвященном Рильке, Хайдеггер цитирует письмо поэта к Витольду Гулевичу об американизации Европы (1925):

Еще для наших дедов «дом», «колодец», хорошо знакомая башня, да даже их собственная одежда, их плащ были чем-то бесконечно бóльшим, бесконечно интимно-близким; почти каждая вещь была сосудом, в котором они обнаруживали человечное, накапливая там его. Теперь же к нам из Америки устремляются и напирают на нас пустые равнодушные вещи, вещи-мнимости, вещи-оболочки, муляжи жизни [Lebensattrappe]… По-американски понимаемый дом, американское яблоко или тамошняя виноградная лоза не имеют ничего общего с домом, фруктом, виноградом, пропитанными надеждами и задумчивостью наших предков… [Одушевленные, исполненные переживаний, посвященные в нашу жизнь вещи заканчиваются и уже не смогут быть возмещаемыми. Мы – быть может, последние, кто еще знали такие вещи.]

Фундаментальной проблемой для Хайдеггера стала бесчеловечная техника[28]. Современная техника – конечный продукт европейского нигилизма, который начался с забвения вопроса о бытии и с попытки овладеть (beherrschen) сущим. Внедрение технологий в мир породило всеобщую бездомность и преградило путь к вопрошанию о бытии. Heimatlosigkeit равносильна Heillosigkeit (бессвятости, «повреждено-скверности», или безнадежности) Abendland, «вечерней земли», на заре американизма и его имперской силы, поддерживаемой его планетарными технологиями. Опять же, в «Нужны ли поэты?» Хайдеггер наиболее открыто сетует по этому поводу:

Существо техники крайне медленно обнаруживает себя, являясь свету дня. День этот есть переподготовленная к сугубо техническому дню мировая ночь. Этот день – самый короткий из дней. Он несет угрозу уникально бесконечной зимы. Сегодня человек не только лишился защиты, но сама неповрежденность (целомудрие) целостного Сущего пребывает во мраке. Благо цельности (das Heile) уклоняется. Мир становится повреждено-скверным (heillos). Посредством этого пребывает сокрытым не только священное (das Heilige), как след, ведущий к Божеству, но, кажется, что уже стерт даже сам след к священному, спасительная его цельность (das Heile)[29].

В техническую эпоху бытие уходит из мира; остается мир сущего, разложенный на атомы и петли обратной связи. То, что Хайдеггер называл утратой корней (Entwurzelung), больше не является западным феноменом, этот процесс вышел за пределы Европы благодаря ее планетарной технике. Здесь можно вспомнить критическое замечание Толстого, озвученное в 1910 году, в последние годы жизни писателя: «…средневековое богословие или римский разврат развращали только свои народы, малую часть человечества, теперь же электричество, железн[ые] дороги, телеграф, печать развращают всех»[30].

Эти технологии – носители западного мышления, западных моделей индивидуации, способов производства и западной либидинальной экономики. Экономика в первую очередь состоит в обмене техниками и техничностью, замыкающем процесс производства: например, купленный на рынке инструмент производится с помощью сложной технической системы, но мы можем просто пользоваться им, не зная, как создать его самостоятельно. Однако в то же время экономическая система требует технологии как средства обмена – от транспортировки грузов до высокоскоростной торговли. В своей лекции «Что зовется мышлением?» Хайдеггер высмеивает логистику как самое последнее и плодотворное воплощение «логики», которое, по его словам, во многих англосаксонских странах считается «единственно возможным воплощением строгой философии»[31].

В XXI веке можно легко ощутить, что этот процесс разрушения и воссоздания не замедляется, а лишь ускоряется. Тоска по Heimat будет только усиливаться, но не ослабевать; дилемма возвращения домой будет выражаться лишь в еще более патологических формах. По сути, в одно и то же время имеют место два противоположных движения: планетаризация и возвращение домой. Капитал и технонаука – с их предполагаемой универсальностью – склонны к эскалации и самораспространению, тогда как специфика территории и обычаев склонна к сопротивлению чужеродному.

Сегодня проблема возвращения домой ставится очень остро. Если посмотреть на жилищную проблему в Европе в 2023 году, то мы увидим, что количество людей, которые не могут позволить себе снять нормальное жилье для своей семьи, резко увеличилось. Тревожит и рост цен на недвижимость за последнее десятилетие. Так может продолжаться до определенного момента, но потом пузырь лопнет, и плательщики ипотечных кредитов окажутся в неподъемных долгах. Глобальные спекуляции с недвижимостью и неолиберальная экономика создали ситуацию Heimatlosigkeit, которая бросает вызов как этосу, так и этике. Спекуляции с недвижимостью будут и дальше истощать творческий потенциал человека.

Мир разваливается на части – так можно описать ощущения от 2023 и 2024 годов. С одной стороны, продолжается российско-украинский конфликт, служащий постоянным напоминанием о незащищенности Европы и причиной глобальной логистической катастрофы; но в то же время на момент написания этого текста война между Израилем и ХАМАС кажется еще более жестокой и бесчеловечной, обнажая реальную угрозу новой мировой войны. С другой стороны, стремительное технологическое ускорение, олицетворяемое ChatGPT, навевает мысли, что машины очень скоро вытеснят человека. Разукоренение ускоряется технологией, поскольку машины способны обучаться, чтобы превзойти конкурентов-людей. Не ограничиваясь победой AlphaGo в игре го, ИИ проник почти во все сферы повседневной деятельности и разрушает их, переворачивая с ног на голову. Этот технологический, экологический и экономический прогресс явно сулит нам своего рода апокалипсис.

Это разрушение, вызванное техноэкономической планетаризацией, требует возвращения домой, возвращения к этосу. Мир снова рассматривается с точки зрения Heimat, но не в планетарной перспективе, как и не в перспективе мировой истории. Разочарование и недовольство тем, что дома больше нет, выражаются в войнах против чужаков, а иммигранты и беженцы становятся главными мишенями дискриминации и ненависти. Реакционеры и неореакционеры хотят вернуться домой – в страну, которая когда-то была «великой» и которую нужно снова сделать великой. По мнению некоторых, и особенно тех, кто верит в «глубинное государство», смерть общества, описанная в терминах «великого замещения»[32], также означает конец индивида, поскольку к тому моменту Европа будет «выкрашена в черный цвет»[33].

Процесс планетаризации привел к глобальной дезориентации. Значит ли это, что нам нужно реконструировать понятие Heimat? Взывает ли это к созданию новых Blut und Boden[34]? Может ли возвращение к Heimat помочь нам избежать этого растущего отчуждения? Ответ нам уже известен. Ведь XX век был веком поиска Heimat. Философское движение, связанное с этим поиском, было реакционным и опасным. Каждому из нас, безусловно, нужен «дом» или место, где мы чувствуем себя безопасно и комфортно. Но такой дом – вовсе не то же самое, что поиск Heimat, или родины, который прослеживается в литературе начиная с XVIII века и продолжает заявлять о себе в реакционных текстах, распространяемых в интернете.

§ 2. Утверждение Heimatlosigkeit

Дома чувствуешь себя спокойно. Всем известно, что родной язык и семейные связи, может, и не избавляют от тягот жизни, но значительно облегчают доступ к некоторым вещам. Японский коллега, живущий в Лондоне, как-то рассказал мне, что не может есть британские овощи и его жене приходится покупать в Японском центре на Лестер-сквер овощи, только что доставленные из Японии. Но он всё равно не чувствовал себя как дома, потому что на университетских совещаниях – а он работал на кафедре японоведения – основная точка зрения на вещи всегда была британской или панъевропейской. В конце концов он решил вернуться в Японию, где чувствовал себя как дома. Мать другого моего друга любила старый городской вокзал в Штутгарте; после ее смерти, будучи коренным немцем, мой друг сумел приобрести камень оттуда и использовал его в качестве надгробия для нее. Для иммигранта, живущего в Германии, такой жест был бы практически невозможен в силу чрезмерно утомительных бюрократических проволочек.

Иммануил Кант не мог себе такого представить, ведь великий философ космополитизма никогда не покидал Кёнигсберг (ныне российский Калининград). По Канту, мировое гражданство дает «право посещения» или право на радушие[35]. Он утверждал, что Земля принадлежит всем и что у человека должно быть право посещать другие страны и быть принятым там в качестве гостя. И он был совершенно прав: Землю не следует рассматривать как чью-то частную собственность, и у человека должно быть право странствовать по этой планете, не подвергаясь опасности или аресту. Даже если человеку отказывают во въезде в страну, это должно происходить без проявления враждебности.

Однако понятие всемирного гражданства по-прежнему строится на противопоставлении дома и не-дома, внутреннего и внешнего. Сегодня право на посещение (не-домашних, внешних государств) ставится под сомнение из-за претензий на владение всеми видами ресурсов, включая природные и человеческие, а деятельность иностранца ограничивается осмотром достопримечательностей и шопингом. Понятия границы и визы, изобретенные во имя национальной безопасности, основаны на концепции частной собственности и домашнего хозяйства. Во многих современных западных государствах хороший гражданин – это хороший налогоплательщик; натурализация оценивается по сумме налогов и взносов. Сегодня у нас есть туристы, которые не имеют права работать в других странах, но имеют право путешествовать – при условии, что их паспорт, символ статуса их Heimat, обладает достаточной силой. Японцы, например, имеют право посещать более ста девяноста стран без визы, а афганцы в 2023 году смогут побывать не более чем в тридцати странах.

В работе «Христианство или Европа» (1799) Новалис упрекал мыслителей Просвещения за единообразие разума, которое ощущается в их работах, и романтизировал «прекрасные, блистательные времена» Средневековья, когда любовь и вера эффективно подавляли индивидуализм и насилие[36]. Но то, что Новалис считал космополитизмом, стало парадоксально антикосмополитичным, поскольку снова превратилось в тоску или ностальгию по Heimat, которой больше нет. Что философия XXI века может ответить на техноэкономическую силу, которая, похоже, покончила со многими верованиями прошлого? Является ли уничтожение техники единственным вообразимым противоядием от уничтожения природы? Если Heimat была условием всемирного гражданства, то что случилось с гражданином мира, когда мы вступили в эпоху Heimatlosigkeit? Хайдеггер не просто осуждает технику: обратите внимание на его отсылку к загадочным строкам из гимна Гёльдерлина «Патмос»: «Но где опасность, там вырастает / И спасительное»[37]. Это можно сравнить с тем, что Гегель называл хитростью разума: опасность – постоянное напоминание об ином пути, проливающем свет на вопрос о бытии. Таким образом, если современная техника означает конец или завершение западной философии и метафизики, то из этого конца должно возникнуть нечто, превосходящее технический постав (Gestell).

Хайдеггер ответил на эти вопросы «другим началом», а Деррида – «другим курсом»[38]. Хайдеггер всё еще был одержим Heimat, но его Heimat в конечном счете оказалась уже не Черным лесом[39], а Грецией, причем Грецией, понимаемой им одновременно как начало и конец. Возвращение к Греции – рекурсивное движение; однако завершение цикла заняло более двух с половиной тысячелетий. Входим ли мы сейчас в другой цикл или направляемся куда-то еще? Не играет ли тогда Хайдеггер роль Гипериона и не роднится ли он в этом смысле с Гёльдерлином?

Heimatlosigkeit так и останется характерной чертой планетаризации XXI века, если только в мире не произойдет консервативная революция и мировой порядок внезапно не уподобится воображаемому Фихте «Замкнутому торговому государству» (1800), где он предлагал всем государствам обособить свою торговую деятельность друг от друга. Сегодня мы могли бы рассматривать Фихте как мыслителя-антиглобалиста; а его предложение в переводе на современный язык означает «декаплинг». С 2019 года Соединенные Штаты и Китай ведут торговую войну; во время пандемии Китай, коммунистический режим, обвинил США, капиталистический режим, в антиглобализации и нанесении ущерба свободному рынку. Такое было немыслимо в 1990-е годы, когда США были самым активным сторонником глобализации и когда идеология свободного рынка провозглашала «конец истории». Можно, конечно, истолковать это диалектически и предположить, что конец конца истории – это отрицание отрицания; однако это не даст нам ничего, кроме удовлетворения от диалектической игры.

Тогда нельзя ли рассмотреть Heimatlosigkeit как принимаемую по умолчанию основу (default)? Или даже как судьбу? Если мы не смотрим на мир с точки зрения дома, то нельзя ли посмотреть на него в перспективе Heimatlosigkeit? Другими словами, можем ли мы попытаться взглянуть на этот мир с точки зрения руин – руин, порожденных экономической и технологической глобализацией? Тогда мы могли бы сказать, что мировая история есть история освобождения от Heimat, которая изначально была ограничена физически, а затем стала определяться культурно. Но что значит мыслить с точки зрения Heimatlosigkeit?

В этом смысле Жан-Франсуа Лиотар, возможно, уже дал нам некоторые подсказки своим тезисом о постмодерне. Состояние постмодерна – это состояние технологическое: именно технологическое развитие привело к снятию модерна, который его и породил. Если модерн начинался с чувства уверенности и надежности, как в «Размышлениях» Декарта, где единственно возможным началом знания и его гарантом является достоверность, то в состоянии постмодерна знание больше не исходит от человеческого субъекта. Вместо этого технологии – робототехника, искусственный интеллект, базы данных, синтетическая биология и так далее – превосходят производство знания, ориентированное на человека, и подрывают отношение между субъектом и его знанием. В состоянии постмодерна человек больше не чувствует себя как дома. Напротив, он оказывается в небезопасном и неопределенном мире, который в то же время является открытым и пугающим. Сегодня постмодерн понимается в основном эстетически, как жанр литературы или кино, но для Лиотара он был чем-то гораздо бóльшим. Состояние постмодерна указывает на переосмысление того, что значит быть не дома, то есть чувствовать себя unheimisch [неуютно] и unheimlich [жутко].

Точка зрения смещается, мир переворачивается с ног на голову. Когда Гуссерль писал свое полемическое эссе «Коперниканский переворот коперниканского переворота. Перво-Ковчег Земля»[40], он тоже думал о Земле как о доме, а не как о небесном теле, каковым ее считал Коперник. Гуссерль не ошибался, как не ошибался и Коперник, но превосходит ли феноменологический метод математический – это уже другой вопрос. Ницше говорит нам, что «со времен Коперника человечество скатывается из центра в „x“»[41], всё быстрее и быстрее погружаясь в ничто; и всё же после Коперника возобладала философия субъективного, поскольку размышления Декарта вернули человеку статус начала всякой достоверности. Позднее, в гуссерлевских «Картезианских медитациях», была предпринята попытка отвести эго самое неоспоримое место. Гуссерль был прав, подчеркивая феноменологический аспект тела, но он делал это лишь на основе осмысления тела с конкретной точки зрения, а именно с точки зрения человека, стоящего на земле. Когда точка зрения переключается, феноменологический метод становится сомнительным. Коперник и последовавшие за ним физики эпохи модерна рассматривали Землю уже не с земной, а с внеземной точки зрения – точки зрения, которая еще не была феноменологически валидной. С запуском программы «Спутник», а затем и «Аполлон», которые смогли передать изображения «синего шарика» – Земли, увиденной извне, – ситуация радикально изменилась. Ханна Арендт прекрасно это понимала, когда в «Vita Activa, или О деятельной жизни» назвала это важнейшим научным событием XX века[42].

Освоение космоса окончательно сделало Землю всего лишь одним небесным телом среди множества других. Бакминстер Фуллер считал Землю космическим кораблем, а людей – его пассажирами. Земля, может, и была перво-ковчегом, на который ступило человечество, но теперь оно вольно с него сойти, и это крайне волнительно: Марс – потенциальная альтернатива; как пишет Илон Маск на сайте SpaceX: «Я не могу придумать ничего более захватывающего, чем отправиться туда и оказаться среди звезд». Хотя в настоящее время эта перспектива остается футуристической, взгляд на Землю извне уже сделал точку зрения Гуссерля лишь одной из возможных. Другими словами, Земля перестала быть Heimat и отныне является лишь космическим кораблем.

Точка зрения не только определяет направление взгляда, но также ограничивает его и влияет на тело, которому этот взгляд принадлежит. Рассматривая всемирную историю с точки зрения Японии и, наоборот, Японию с точки зрения всемирной истории (как до, так и во время Второй мировой войны), можно с пониманием отнестись к японскому философу, который, вероятно, переоценил роль Японии в этой истории, относясь к ней как к решающей. На первом симпозиуме «Всемирно-историческая точка зрения и Япония», организованном журналом «Тю̄о̄ ко̄рон» 26 ноября 1941 года, Ниситани Кэйдзи сетовал на неспособность европейцев взглянуть на мир с другой точки зрения: «В целом европейцы даже сейчас, как мне кажется, не могут избавиться от привычки всегда смотреть на мир с европейской точки зрения [яп. кэнти, 見地]»[43]. Согласно Ниситани, Европа осознала кризис, но не поняла, что он возник в результате разрушения отношений, которые она поддерживала с Востоком. Далее Ниситани вспоминает, что, когда он возвращался в Японию из Германии, мужчина из Швейцарии, плывший на том же корабле, предложил ему почитать книгу под названием «Линия фронта цветной расы». О прочитанном Ниситани сообщает следующее: «[O]дно из важнейших последствий этого изменения [реальности] заключается в том, что Европа становится всего лишь одним регионом среди прочих»[44]. Разве не это пробудило в Европе чувство Heimatlosigkeit? И не эта ли смена точки зрения позволила Ниситани вернуть себе свою собственную Heimat как (в определенном смысле) пост-Европу – которая приходит на смену Европе, становясь новым центром мира? Как он говорит: «Для европейцев происходящая сейчас трансформация оборачивается кризисом, тогда как здесь она принимает форму нового мирового порядка. И когда мы обнаруживаем, что сейчас в Японии [яп. гэндзай нихон-дэ, 現在日本で] мы способны предложить новое ви́дение мировой истории и ее философии, эта возможность возникает, как я подозреваю, из [того самого] разрыва в сознании, о котором я говорил»[45].

На симпозиумах философов Киотской школы мы слышим, что утрата Европой своего центрального положения в мире вместе с тем означает и возвышение Японии в качестве действующей силы мировой истории[46]. Другими словами, значение Японии можно рассматривать только с точки зрения всемирной истории, в которой мировой дух уже покинул Европу в силу ее заката, засвидетельствованного Освальдом Шпенглером и многими другими. Однако мы могли бы спросить, не была ли Япония, помимо прочего, и сама дезориентирована в этом процессе модернизации – то есть не было ли ее превращение в центр Восточной Азии чем-то unheimlich? Ниситани так не казалось, но мы или следующее поколение, возможно, сумеем посмотреть на это иначе. Чтобы конкурировать с Европой за право быть центром мира или самим миром, Япония должна была пройти через более интенсивный процесс модернизации, догнав и перегнав европейские нации. «Неполноценность» Японии (или азиатских стран в целом) в сравнении с Европой можно было снять лишь путем пере-ориентации Японии с точки зрения всемирной истории, но всемирной истории, оцениваемой с точки зрения самой Японии. Здесь кроется парадокс, поскольку именно этот процесс модернизации дал Японии (как и другим странам Восточной Азии) возможность обрести уверенность в себе, позволив ей выйти на сцену мировой истории, но в то же время он породил ресентимент Heimatlosigkeit, что привело к сохранению антагонизма между Востоком и Западом в психике восточноазиатских народов. Перед нами еще один процесс дез-ориентации.

В 1941 году Ниситани предвидел «пост-Европу», о существовании которой позднее изнутри самой Европы заявит Ян Паточка: после Второй мировой войны Европа перестала быть мировой силой[47]. Осознавая это, Ниситани будет желать возвести Японию в статус главного героя мировой истории, возникающей в свете заката Запада, а Паточка, подобно Хайдеггеру, будет стремиться вернуться к древним грекам, хотя вместо обращения к вопросу о бытии он будет искать ответ в учении Платона – в заботе о душе. Но был ли прав Ниситани в своей оценке заката Европы? Или его оценка была неверна, что привело его к глубокой дезориентации, которую сам Ниситани так и не сумел осмыслить? Нет ничего более ироничного, чем сравнение слов Ниситани о Второй мировой войне с тем, что Хайдеггер позже рассматривал как конец философии. Вспомните знаменитый вердикт, вынесенный Хайдеггером в его работе 1964 года «Конец философии и задача мышления»:

Конец философии являет себя как триумф управляемой организации научно-технического мира и соразмерного этому миру общественного порядка. Конец философии означает: начало основывающейся в западноевропейском мышлении мировой цивилизации[48].

В этом контрасте раскрывается нечто unheimlich. Новый мировой порядок – о котором говорил Ниситани и прочие мыслители Киотской школы и идея которого служила обоснованием морального обязательства Японии вторгнуться в соседние азиатские страны после осознания своего места во всемирной истории[49], – есть не что иное, как продолжение западноевропейского мышления. Любопытно было бы узнать, что сказал бы Ниситани по поводу вышеупомянутых слов Хайдеггера. Конечно, мировая история, увиденная с точки зрения Японии, пробужденной европейским или, точнее, немецким историзмом, продолжает быть разворачиванием западного Geist [Духа]. Другими словами, Heimat заявляет о себе как мираж, возникающий в пустыне Heimatlosigkeit.

Однако, когда мы смотрим на мир с точки зрения Heimatlosigkeit, нам открывается нечто жуткое, поскольку дома больше нет, идентичность как нечто неизменное снята, а понятия истории и места заряжены новыми смыслами. Идея Heimat как определенного времени и места оказывается реакционной в том смысле, что она не может отрицать планетарную обусловленность. Она может лишь воспроизводить политику ностальгии и исключения. Конфронтация с Другим и свободой передвижения воспроизводят идеологию Heimat. Это не значит, что мы находим планетаризацию чем-то желанным – скорее, это означает, что она является продуктом истории, который нельзя полностью отрицать. Тем не менее мы должны ее преодолеть. А преодолеть планетаризацию – значит пере-ориентировать себя, переопределив локальность или размещенность. Действительно, одной из главных неудач XX века стала неспособность артикулировать связь между локальностью и технологией с опорой на почти стандартизированное экологическое мышление, отмеченное сильным влиянием европейского гуманизма; технология была воспринята провокативно как в отношении реакционной политики, основанной на дуализме между традицией и современностью, так и в отношении фанатичного акселерационизма, который верит, что проблемы, доставшиеся нам в наследство, будут наконец решены посредством новых технологий, будь то восстановление Земли с помощью геоинженерии или подрыв капитализма путем ускоренного перехода к полной автоматизации. С экономической и технократической точек зрения внимание к локальности лишено особого смысла (если речь не идет о наличии природных ресурсов или других потенциальных экономических ценностей).

Очевидно, что для Хайдеггера преодоление не означает отрицания. Напротив, оно означает поиск другого пути – в обход рамок планетаризации. Возвращение Хайдеггера домой, в Древнюю Грецию, было попыткой заново поставить вопрос о бытии. Однако это вопрошание также мешает хайдеггеровскому мышлению открыться Другому. Мы отступаем назад, чтобы продвинуться вперед; однако такое отступление – это еще и отдаление от Другого. Несмотря на то что благодаря своим японским студентам Хайдеггер заинтересовался даосизмом и буддизмом, он отказался от идеи, что обращение к Востоку может позволить преодолеть модерн, поскольку для него преодолеть модерн означало, прежде всего, взять направление на Heimat. Таким образом, Хайдеггер стал «государственным мыслителем», равно как и его последователи вроде Ниситани Кэйдзи и Александра Дугина.

Можно возразить, что Хайдеггер – не государственный мыслитель, а мыслитель народа. Здесь нам придется провести различие: государственный мыслитель – тот, кто принимает государство за абсолют для народа, то есть тот, для кого без государства нет народа; мыслитель народа – тот, кто реактивирует исторические ресурсы, накопленные в народе, призывая и приветствуя новое становление. Право судить, кем из них является Хайдеггер, мы оставим читателю. Гораздо важнее поставить перед собой следующий вопрос: как не стать государственным мыслителем и можно ли этого избежать в принципе? В Древней Греции город-государство основывал герой, поэтому стать государственным мыслителем – значит поддаться искушению такого героического поступка. Даже мудрый Платон не удержался от того, чтобы дважды вернуться в Сиракузы с надеждой реализовать свое учение о государстве и законодательстве под покровительством Дионисия Младшего, несмотря на то, что первый визит философа в Сиракузы закончился плачевно: как Платон рассказывает в своем «Седьмом письме», он был продан в рабство Дионисием Старшим, отцом Дионисия Младшего. Государству нужны мыслители, мыслителям нужно государство, и поэтому мыслители становятся мыслителями Heimat, ведь Heimat узаконивает государство как организм народа. Государственный мыслитель возносит свою Heimat над другими местами в мире и пытается с ее позиций ухватить решающий момент исторического развития – объединение философии и власти. В былые времена по имени практически любого философа можно было узнать о его происхождении[50], а в новых интеллектуальных традициях имени часто предшествует национальность. Выйти за пределы национального государства мыслитель может, только став heimatlos [безродинным], то есть взглянув на мир с не-домашней точки зрения. Это не значит, что нужно воздерживаться от разговоров и размышлений о конкретном месте или культуре – напротив, необходимо обращаться и подходить к ним с точки зрения планетарного будущего.

Состояние Heimatlosigkeit становится отправной точкой для размышления о планетарной обусловленности, да и всемирная история может быть рассмотрена только с точки зрения Heimatlosigkeit. Уже нельзя сказать, что одна нация опережает другие в путешествии мирового духа; вместо этого философский разум должен учесть планетарную обусловленность и, следовательно, стать планетарным. Но в этом случае «не быть дома» – значит в то же время «быть дома», поскольку «домашнее» и «не-домашнее» не противопоставляются друг другу. Не быть дома – значит быть где-то еще; пребывание где-то не обязательно должно противопоставляться пребыванию дома. Напротив, пребывание вне дома позволяет лучше понять как бытие-дома, так и бытие-в-мире.

Глава первая: философия и пост-Европа

Станет ли Европа тем, что она есть на самом деле, то есть небольшим мысом Азиатского континента? Или же Европа останется тем, чем кажется, то есть драгоценной частью мирового пространства, жемчужиной земного шара, интеллектуальным центром гигантского организма?

Поль Валери

Что делает Европу Европой – так это философия… Философия является европейской по своей природе, и можно было бы с уверенностью сказать – как раз в европейской традиции употребления этого термина – «сущностным образом». Но я так говорить не буду, и это неупотребление термина «сущностный», как и всякого упоминания о бытии, означает в данном случае, что отныне философия призвана стать глобальной, наряду с технологией, которая покинула Европу, распространившись на все остальные континенты, – сценарий, намеченный Валери. Ибо европейская необходимость философии – техно-логична. То есть гипермнезична. И случайна именно в этом отношении.

Бернар Стиглер

Как понимать эти слова, высказанные Бернаром Стиглером после смерти его наставника Жака Деррида в 2004 году, относительно будущего европейской философии и ее отношения с технологией? Здесь нам напоминают, что «философия в строгом смысле является европейской», как это сформулировал Деррида во время своей поездки в Шанхай за три года до своей смерти – точнее, 11 сентября 2001 года, в день, когда Деррида прибыл в Шанхай и был принят во французском посольстве[51]. Как говорят, на приеме Деррида сказал своим китайским коллегам, что «философии в Китае не было – только мысль»[52]. Мы не знаем, использовал ли Деррида настоящее или прошедшее время, поскольку в китайском языке время как грамматическая категория глагола отсутствует, а значит, возможно, отсутствует и историчность в телеологическом смысле. Как бы то ни было, в тот день Деррида стал причиной еще одного потрясения для своих китайских собеседников – в дополнение к обрушению башен-близнецов в Нью-Йорке. Двадцать лет спустя слова Деррида по-прежнему остаются вызовом для китайских интеллектуалов.

§ 3. Дух европейской философии

В том, что философия является европейской, нет ни тени сомнения: не только потому, что это греческий термин, любовь к мудрости, но и потому, что философия в европейском понимании есть, прежде всего, философия бытия, мышление о сущности. Деррида утешил своих китайских собеседников, скромно заявив, что не стремился принизить значение китайской мысли, и его замечание просто-напросто отражает исторический факт: философия зародилась в Греции и следует траектории и судьбе, которые, строго говоря, являются европейскими. Другими словами, Heimat философии – это Греция; и Новалис, возможно, был прав в том, что философией – в той мере, в какой она является европейской, – движет тоска по родине, то есть постоянное возвращение к вопросу о бытии. Именно вопрос о бытии сформировал способ философского вопрошания, присущий тому, что сегодня называют Западом. В этой традиции бытие раскрывается через logos, и поэтому мы можем понимать термин «логоцентризм» без каких-либо негативных коннотаций. Эта теоретическая попытка постичь бытие как таковое и в целом, согласно Эдмунду Гуссерлю, отличает европейскую философию или греко-европейскую науку от других так называемых философий: индийской и китайской. Первая основана на теории, вторые – на практике; первая продвигается к универсальному, а вторые ограничиваются локальным и поэтому являются мыслью, но не философией. Наверное, можно даже сказать, что универсальное qua рациональное есть то, что Гуссерль характеризует как духовный облик Европы:

«Духовный облик Европы» – что это такое? Это явленность философской идеи, которая имманентна истории Европы (духовной Европы), или, что то же, это ее имманентная телеология, которая с всечеловеческой точки зрения дает о себе знать как начало развития радикально новой человеческой эпохи, эпохи человечества, которое отныне хочет и может жить, только свободно формируя свое бытие и свою историческую жизнь на основе идей разума, исходя из бесконечных задач[53].

Гуссерль говорит нам, что духовный облик (Gestalt) Европы телеологически обусловлен стремлением к рациональности, и эта телеология является не только европейской, но скорее касается человечества в целом. Согласно Гуссерлю, кризис европейского духа связан с его скатыванием в натурализм и объективизм, а феноменологический метод выступает кандидатом на восстановление европейской науки, на спасение ее от упадка. Этот упадок, если говорить точнее, обусловлен технизацией (Technisierung) знания, которая обходит стороной все ноэтические измерения. Здесь мы не касаемся вопроса о том, сохраняет ли предложенное Гуссерлем решение свою актуальность: нас интересует то, каким образом logos становится принципом европейского мышления. Для деконструкции европейского идеала логоцентризма, как и самой феноменологии Гуссерля, Деррида и Стиглер обращаются к technē, демонстрируя, что logos несостоятелен без technē и что идеализация – в той мере, в какой она не является просто идеацией, – существует только в технической форме[54]. Таким образом, Деррида и Стиглер дополняют утверждение Гуссерля, что философия по своей сути является европейской: дело не только в стремлении к теоретическому logos, но и в том, что такое стремление неизбежно требует поддержки technē[55]. Отношение между logos и technē сущностно анамнестично, поскольку техника поддерживает память и мышление: экстернализирует память и обеспечивает интернализацию в виде воспоминания или припоминания. Стиглер дополняет дерридианское карикатурное изображение европейской философии как логоцентризма своим техно-логоцентризмом. Таким образом, эти два мыслителя деконструируют историю западной метафизики через реконституцию теории техно-логоса.

Во-вторых, как ни парадоксально, сущность европейской философии к тому же носит случайный характер, поскольку – согласно Стиглеру, который представляет технологию как сущностную случайность или случайную необходимость, – для европейского логоса случайна сама технология. В греческой мифологии эта случайная природа технологии была выражена в изначальной ошибке Эпиметея и последующем проступке Прометея – своего рода компенсации и дополнении, о чем говорится в «Трудах и днях» и «Теогонии» Гесиода, а также в «Протагоре» Платона[56]. В европейской культуре мифологический исток технологии лежит в ошибке титана Эпиметея, который распределил умения среди всех живых существ, но забыл о человеке; а это, в свою очередь, привело к проступку его брата Прометея, укравшего огонь у олимпийских богов, чтобы придать качество бескачественному человеческому роду, оставленному голым в лесу на растерзание животным. Этот проступок [fault] стал нормой [default], необходимостью, или, как выражается Стиглер, le defaut qu’il faut, то есть становлением-необходимостью случайности. Мизансцена мифологии Прометея и Эпиметея, свидетельствующая о рождении европейской философии, проливает свет на внутреннюю связь между logos и technē, а также на особенность этой связи. Если философия по существу является европейской, то объясняется это тем, что европейский дух есть история техно-логоса. Европейская философия контингентна, но она также делает эту контингентность необходимой, универсальной и идеальной. Такой исторический процесс телеологичен, поскольку требует самосознания духа. Это прояснил уже Гегель, сумевший осмыслить абсолютный дух, истолковав эти случайности как необходимое средство для явления абсолюта – хитрости разума.

В своей ранней статье «Персефона, Эдип и Эпиметей» (1992) Стиглер показал, что платоновский «Менон» в некотором смысле предвосхищает проблему эйдетичности в отношении сознания, поставленную Гуссерлем в «Логических исследованиях». Вспомним знаменитую апорию в этом диалоге Платона, где Менон бросает вызов Сократу: если он, Сократ, уже знает, что такое добродетель, то ему незачем ее искать; если же он не знает, что такое добродетель, то, даже столкнувшись с ней, не сумеет ее распознать. Иными словами, человек никогда не будет точно знать, что такое добродетель, поскольку между знанием и таким объектом познания, как добродетель, существует временнóе различие. Сократ ответил на этот вызов хитростью: когда-то он знал, что такое добродетель, но после воплощения души забыл, так что теперь может вспомнить. Сократ демонстрирует этот процесс «припоминания» (anamnēsis), попросив юного необразованного раба решить геометрическую задачу, которую чертит на песке. Комментируя эту апорию, Стиглер пишет:

Эйдетическое ви́дение добродетели в общем является условием познания конкретной добродетели. Добродетели как таковой не существует. Существуют только конкретные добродетели. И всё же без «ирреальности» добродетели никакая «реальная» добродетель не появилась бы. Не существуя сама по себе, добродетель заключается в серии всех существующих добродетелей и утверждается через нее. Она преследует эту серию: она – призрак, дух[57].

Другими словами, если реальная добродетель может быть доступна только через анамнесис, то процесс анамнесиса требует опоры на память: юный раб учится у Сократа решать геометрическую задачу, прочерчивая линии на песке, – это экстернализация его памяти и в то же время интернализация через припоминание, или анамнесис. Согласно Стиглеру, здесь кроется особая связь между европейской философией и технологией: европейская философия была следствием случайности, и ее развитие есть, по сути, анамнесис, который состоит в превращении этой случайности в необходимость; но сегодня, чтобы выжить в эпоху глобализации, европейская философия должна признать свою случайную техно-логическую природу и создать новое гипермнезическое состояние. В этом смысле было бы более оправданным сказать, что технология – техно-логос – это не просто ремесленное производство или машиностроение (ведь такие вещи были и у китайцев, японцев, персов и индийцев); она, скорее, указывает на систематическое движение, благодаря которому европейский Geist смог осознать как самого себя, так и необходимость своего развития через техно-научную экстериоризацию.

Таким образом, авторы вроде Гуссерля, Валери и Паточки, писавшие в XX веке о кризисе Европы, так или иначе берут на вооружение гегелевское понятие духа, которое, как заметил Деррида, является вовсе не традиционным, а скорее модерным[58]. Если этот дух в основе своей есть дух техно-логоса, как утверждает Стиглер, то мы должны также понимать, что глобализация, свидетелями которой мы являемся, – это лишь продолжение колонизации, осуществляемой этим духом; и тогда мы должны к тому же признать, что настоящий диалог – или то, что я предпочитаю называть индивидуацией мышления, – еще не состоялся, а предшествующие попытки можно рассматривать лишь как европейскую саморефлексию. Философская и технологическая система, которую сегодня наследуют современные люди [the moderns], является сущностно европейской и случайно американской. Это наследие сотен лет колонизации, модернизации и глобализации промышленного капитализма. Сегодня мы вступили в эпоху дезориентации (подзаголовок второго тома «Техники и времени»)[59], но это не только потеря ориентации, но и дез-ориент-ация, утрата Востока [Orient] и Запада.

Однако если технология уже покинула Европу и распространилась на весь остальной мир, остается ли она европейской? И если да, то что такое Европа – географический регион, народ или дух? Или можно сказать, что технология никогда не покидала Европу, а просто распространилась оттуда на весь земной шар? Вернемся к Стиглеру: если мы верно поняли его слова, то философия остается европейской, поскольку технологическая мысль по-прежнему и сущностно является европейской. Именно европейская технология сделала возможным появление философии в Европе, сделала философию «европейской» и сделала европейскую философию глобальной. Способность Европы к универсализации, очевидно, обусловлена не ее теоретическими достижениями, а тем, что в эпоху европейского модерна технический прогресс, особенно в области кораблестроения и военных технологий, сделал Европу более сильной по сравнению с неевропейскими странами.

Эта экстернализация (Entäußerung, или отчуждение) – средство самопознания духа. Только познавая себя, он способен проецировать себя в будущее, как с точки зрения рациональности, так и с точки зрения эффективных средств. Гегель, вероятно, был одним из первых европейских мыслителей, кто признал необходимость объективного духа, который для субъективного духа одновременно играет роль другого и роль его третичной ретенции (в смысле Стиглера), обеспечивающей возможность Er-innerung[60], чтобы дух мог двигаться к абсолюту. Эта триада субъективного, объективного и абсолютного задает динамику путешествия духа, которое находит высшее выражение в ряде ключевых этапов искусства, религии и философии. Европейский дух развивается посредством экстернализации в технологии и посредством ее же интернализации. Поэтому Стиглер и может утверждать, что понятие историчности стало возможным только у Гегеля[61]. За пределами Европы существовали истории [histories], как в устной, так и в письменной форме, но там, по всей видимости, не было историчности в том смысле, который Хайдеггер придает этому термину. Иными словами, хотя в тех культурах и цивилизациях можно обнаружить технику, это не означает, что там можно обнаружить то же отношение между духом и технологией, и не означает, что путь духа определяется теми же мотивами и следует тем же процедурам. Ниситани как-то заметил, что у него сложилось впечатление, будто в восточных культурах, таких как Индия, Китай и Япония, отсутствует понимание историчности в хайдеггеровском смысле, несмотря на то, что в этих неевропейских культурах, безусловно, можно найти всевозможные историографии:

Я уверен, что буддизм, по крайней мере, отчасти, не дотягивает до такого уровня исторического сознания. Вообще говоря, то, что можно назвать «историческим», существует в Китае не меньше, чем в Индии и Японии. Но у меня сложилось впечатление, что в этих странах нет и следа видения мира как истории в полном смысле этого слова. <…> [Э]тот способ мышления несколько отличается от исторического – по крайней мере, в том виде, который превалирует в современном мире [modern world][62].

В этом комментарии содержатся два отрицания или отказа. Во-первых, Ниситани утверждает, что азиатские культуры его времени не выработали исторического сознания и поэтому не сумели осмыслить себя с точки зрения всемирной истории и, соответственно, осмыслить всемирную историю со своей собственной точки зрения. В Европе и в Азии приняты разные концепции времени. Второй отказ состоит в парадоксе: раз в этих культурах существует письменность, так почему же там не сформировалось историческое сознание? На симпозиуме «Всемирно-историческая точка зрения и Япония» историки и философы Киотской школы обсуждали именно эту загадку. Один из участников, Масааки Косака, делает следующее замечание:

Я наблюдал, как современные европейские и китайские историки подходят к своей работе. У меня сложилось впечатление, что европейцы и китайцы придерживаются диаметрально противоположных подходов к изучению прошлого. Европейские историки выстраивают непрерывный поток различных идей и тем. Этот паттерн очень хорошо прослеживается в их работах. Но когда обращаешься к книгам китайских историков, кажется, будто в их трудах развитию идей и тем уделяется сравнительно мало внимания. Скорее, одна тема поднимается вслед за другой, а затем внезапно исчезает. Заканчивается эпоха, а вместе с ней и повествование. Правители приходят и уходят, и на этом всё заканчивается[63].

Другими словами, в Китае существовала лишь историография, но не историческое сознание. Возможно, это объясняется правлением Неба, и если центральную роль играет мандат Неба[64], то размышления о смысле истории сразу теряют смысл. Однако такой парадокс не может не беспокоить Стиглера, поскольку последний предполагает, что между третичной ретенцией (например, письменностью) и историчностью может отсутствовать необходимая связь. Об этом говорят и замечания японских мыслителей, указывающих на наличие историографии, но отсутствие историчности в Китае и Японии. В более спекулятивном плане этот парадокс заставляет задуматься о том, могут ли существовать техники, избегающие техно-логоса, то есть такие техники, чей режим анамнесиса отличается от платоновского[65]. Таким образом, возникает напряжение между универсальным измерением техники, которое Стиглер анализирует в терминах третичной ретенции, и спецификой исторического взгляда, развитого Гегелем и проходящего через работы Ницше, Хайдеггера, Деррида и самого Стиглера[66].

§ 4. Конституция пост-Европы

Можно утверждать, что Европа всё еще существует как политическое объединение в форме Европейского союза, но сегодня она на фундаментальном уровне фрагментирована. Это видно по различиям между странами-членами Европейского союза, а также по различиям между странами, уже вошедшими в ЕС, и теми, кто еще не интегрирован в него или планирует выйти. Восточноевропейские страны отличают себя от западноевропейских и порой рассматривают себя как субъектов постколониализма: в глазах не-европейцев страны Восточной Европы – часть колониальной силы, в то время как сами эти страны воспринимают себя в качестве жертв западноевропейской колонизации. Поэтому любое заявление о европейской философии должно, прежде всего, признавать множественность и несводимость друг к другу различных способов мышления, существующих внутри нее. Существовали древнегреческая, немецкая, французская, британская философии, однако все они – манифестация европейского духа. Именно поэтому Валери, Гуссерль и Паточка могли говорить о кризисе европейского духа и о Европе как Идее. По словам Стиглера, французская философия – случайность в духовной жизни Европы, поскольку она представляет собой присвоение чего-то не-французского, а именно немецкой философии: Канта, Гегеля, Ницше, Хайдеггера и т. д. Однако что делает французскую философию необходимой (при всей ее случайности) для истории философии, так это ее способность (особенно в школе Деррида) прояснить роль технологии в европейском духе.

Если сущность французской философии не сводится к тому, что она является националистической, то причина заключается в том, что по сравнению со своей немецкой предшественницей ей удалось продвинуть европейский дух дальше, чем ее современницам. Она представляет собой сингулярность развития европейской философии, и эта сингулярность возникает в процессе индивидуации[67]. Однако французская философия вполне может превратиться в националистическую, если не сумеет индивидуироваться в будущем. Иначе говоря, она может превратиться в защитницу французскости, существующей лишь в качестве простой национальной идентичности.

Таким образом, для того чтобы у европейской философии было будущее – если Европе, согласно диагнозу Стиглера, суждено остаться философской, – ей придется воспользоваться техно-логической случайностью своей глобализации. Сразу после пассажа, приведенного в эпиграфе к этой главе, Стиглер продолжает:

Короче говоря, Европа призвана к глобальному становлению (существованию в глобальном масштабе) со своей философией, которое возможно лишь путем «де-европеизации» себя – в противном случае она погибнет. Ей не найдется места в этом грядущем мире; она, другими словами, лишится будущего, если не сумеет превратить свою философию в нечто глобальное и тем самым придать мысли внутренне случайный характер – и, более того, внутренне неевропейский характер Европы и ее будущего[68].

Но разве европейская философия уже не стала глобальной? Что имеет в виду Стиглер, говоря о превращении философии в нечто глобальное? И где философу, живущему в глобализированном мире, искать свою Heimat? Если в размышлениях Стиглера можно усмотреть скрытый антиевропоцентризм, то, возможно, стоит защитить его следующим образом: Стиглер не претендует на возвращение философии домой, потому что Heimat – не более чем случайность. Однако существует процесс, который сделал это случайное событие необходимым, имя этому процессу – история западной философии. Теперь, признав случайность своего истока, Европа должна будет отстраниться от иллюзии Heimat и поставить вопрос о деевропеизации. Но что именно это будет означать? Будет ли это означать становление heimatlos? Другими словами, будет ли это означать становление другим, подобным азиату или африканцу?

Приведенная выше цитата заканчивается ссылкой на книгу Марка Крепона «Alterités de l’Europe»[69] (2006) без дальнейших комментариев. Подобно тому, как Деррида в «L’autre Cap»[70](1991) называет любую однородную генеалогию (Европы) мистификацией, в «Alterités de l’Europe» Крепон предлагает взглянуть на Европу в перспективе инаковости, то есть перестать видеть в Европе историю, плавно переходящую от Греции к Римской империи, а затем к христианству[71]. Такая позиция – одновременно критика Валери и полемика с ним, поскольку на вопрос о том, кто такие европейцы, он ответил: «Я бы считал европейцами все те народы, которые в ходе истории подверглись трем влияниям», а именно римскому, греческому и христианскому. Напротив, по мысли Крепона, внутри самой Европы содержится некая инаковость, которую она всячески пытается отрицать; инаковость, неотделимая от Греции, Трои, Анатолии и т. д. Эти неевропейские элементы Европы должны быть признаны – или осознаны – в качестве условия деевропеизации. Это становление-сознающим, или осознание (prise de conscience), должно рассматриваться не только как признание, но и как то, что ниже мы назовем условием индивидуации мышления.

В главе, озаглавленной «Alterités de l’Europe» (так же, как и книга), Крепон обращается к размышлениям Яна Паточки о Европе и подчеркивает угрозу национализма и тоталитаризма, в которых можно усмотреть нечто внутренне присущее Европе, а также угрозу европоцентризма, который настаивает на универсальном характере европейской рациональности и экспортирует ее в неевропейские страны. Эта универсальная рациональность, как утверждает Крепон, есть одномерная и линейная универсальность, которая и стала источником кризиса европейского духа[72].

Хотя в интерпретациях Стиглером и Паточкой кризиса европейского духа есть нечто схожее, они кардинально расходятся в понимании роли, которую в духовной жизни Европы играет технология. В какой-то момент Паточка задается вопросом о том, ведет ли техно-цивилизация к упадку. Затем на протяжении целой главы своих «Еретических эссе» (1975) он пытается доказать, что это действительно так, хотя в итоге его выводы можно охарактеризовать как неоднозначные и нерешительные. Действительно, как мы увидим далее, понимание техники у Паточки колеблется между гуссерлевской критикой европейской науки и хайдеггеровской критикой Gestell. В «Еретических эссе» Паточка, хоть и признает, что техноцивилизация «делает возможным то, что не смогла дать никакая цивилизация до нее: жизнь без насилия и с далеко идущим равенством возможностей»[73], и допускает, что сам вопрос о том, не является ли техноцивилизация упадочной, возможно, поставлен не вполне корректно – в появлении современной науки и техники Паточка усматривает переломный момент в истории заката европейского разума:

Величайшим переломом в западноевропейской жизни, как представляется, был XVI век. С этого времени в противовес теме заботы о душе выступает вперед новая тема, которая подчиняет себе политику, экономику, веру и науку и преобразует их в соответствии с новым стилем. Отнюдь не забота о душе, не забота о том, чтобы быть, а забота о том, чтобы иметь, забота о внешнем мире и овладении им становится доминантной[74].

Паточка возвращается к древнегреческой «заботе о душе» как фундаментальному вопросу европейской философии. Он утверждает, что существуют два разных образа (Gestalten) заботы о душе: один (Демокрит) ищет тотальность знания, другой (Сократ и Платон) стремится к высшему развитию души. Первый образ – а именно атомизм – порождает универсальную науку, чья цель заключается в преодолении заблуждения души путем поиска истины вещей, а второй образ создает учение о внутренней жизни, или философию[75]. Философия занимается вопросом о том, как жить, а знание о том, как жить, равносильно знанию о том, как «заботиться о душе»[76]. Пост-Европа, согласно Паточке, требует возвращения к этому основанию философии, которое было затемнено и утрачено в ходе технонаучной модернизации.

Для Паточки пост-Европа прежде всего означает утрату Европой статуса мировой державы после Второй мировой войны; эта Verlust[77] требует поразмыслить как о будущем Европы, так и о преодолении упадка ее техноцивилизации. Однако это утверждение весьма неоднозначно, поскольку его можно рассматривать как европоцентристское в той же мере, что и антиевропоцентристское. Антиевропоцентристским оно может быть потому, что подразумевает потерю Европой статуса центра мира, а европоцентристским – потому, что, согласно Паточке, «нет другой истории, кроме европейской»[78]. С другой стороны, будучи учеником и знатоком Гуссерля, Паточка также впитывает гуссерлевскую критику научной рациональности: пост-Европа – состояние, в котором жизненный мир всё больше сводится к объективности и расчетливости[79]. Забота о душе выступает в качестве кандидата на основной мотив постъевропейской философии, как резюмирует Крепон:

Забота о душе не подразумевает никакой системы ценностей, отсылающей к властям или институциям, какими бы те ни были. Напротив, если Паточка в своих размышлениях о европейском наследии действительно ищет «объединяющую формообразующую деятельность», не сводимую к доминированию Европы в прошлом, то забота о душе отвечает всем критериям, необходимым для нее[80].

Поздний Стиглер, возможно, согласился бы с важностью заботы, поскольку для него вопрос о panser (то, что Дэн Росс переводит как «забота») имеет первостепенное значение, но забота для него немыслима без технологии. Паточка понимает, что современная глобализированная техника представляет собой исключительную редукцию к тому, что Кант называет рассудком (Verstand)[81], – в отличие от саморефлексивного разума (sich verstehende Vernunft). Эта критика техники перекликается со стиглеровской критикой современных цифровых технологий, поскольку последние обладают аналитическими способностями, но их нельзя путать с разумом в кантовском смысле.

Другими словами, как у Паточки, так и у Стиглера постъевропейская философия должна принять технику всерьез и понять ее основательным образом[82]. Однако между двумя их позициями есть фундаментальные различия, которые можно возвести к двум проницательным прочтениям Хайдеггера. Два ключевых текста Паточки о технике представлены лекцией, прочитанной в сентябре 1973 года и озаглавленной «Опасности технизации в науке по Э. Гуссерлю и сущность техники как опасности по М. Хайдеггеру» (также известной как Варнская лекция[83]), и последовавшим за ней семинаром в Праге в октябре 1973 года[84]. В своей лекции Паточка сравнивает размышления Гуссерля и Хайдеггера о технике и отдает предпочтение «более радикальному» подходу Хайдеггера. Паточка понимает хайдеггеровский диагноз Gestell как способ постижения бытия, исключающий другие, но видит в искусстве возможность доступа к истине, отличного от Gestell: другую конфигурацию сущего и возможность несокрытости бытия. Это размышление об искусстве, к которому сам Хайдеггер прямо обращался в «Истоке художественного творения» (1935/36) и «Вопросе о технике» (1949/1953), Паточка рассматривает как das Rettende – «спасительное», о котором говорил Гёльдерлин. Однако ни искусство, ни философская рефлексия не способны осуществить достаточно глубокую трансформацию[85]. Первостепенным для Паточки является возвращение к душе и к классике, где душа выступает условием возможности самой философии, истины. Философия, в отличие от искусства, не предполагает полной вовлеченности, как в танце, а скорее требует дистанции: «дистанцирования, указывающего на то, что всё есть тайна. Именно из этой тайны и возникает вопрос – „Что это?“, – смысл которого станет предметом философской рефлексии»[86]. Негативность современной техники требует дистанции, которую Паточка называет жертвой. Спасительное заключается в сопротивлении соблазну технологической тотализации ради прояснения основания для явления.

Можем ли мы, однако, понять этот великий переворот, который исторически проявляется в готовности столь многих жертвовать собой ради другого, лучшего мира, просто как волю к обустройству в рамках управляемого, в рамках нашей власти и расчета? <…> Жертва означает именно отстранение от реальности того, что поддается управлению и упорядочиванию, и проясняющее отношение к тому, что, не будучи ничем деятельным, служит основанием для явления всего деятельного и в этом смысле правит всем[87].

Это может напомнить то, что сегодня называют «антиростом», несмотря на то, что теория антироста не затрагивает вопрос о бытии. Тем не менее мы можем сказать, что через жертву явится новое отношение между человеком и техникой.

С другой стороны, по Стиглеру, «спасительное», как ни странно, можно обнаружить в самой технике. Жест Стиглера является «трагистским» в том смысле, что он направлен на преодоление Gestell через технику – подобно тому, как Ницше хотел преодолеть нигилизм через нигилизм, – а искусство есть апроприация техники путем превращения ее в нечто необычное. Таким образом, Стиглер в некоторой степени соглашается с Паточкой в своей оценке искусства и в том, что в произведении искусства можно найти необычное; но он не согласен с тем, что возвращение к душе или к одному только искусству станет решением проблемы. По Стиглеру, основной вопрос философии – не душа, а техника, поскольку сама душа есть техноэзис, ведь в той мере, в какой ноэзис возможен, он зависит от памяти как условия мысли. Если das Rettende действительно существует, то, как ни парадоксально, искать его следует в технике.

Другими словами, техника – центральный вопрос постъевропейской философии. Постъевропейская философия не будет устойчивой, если не признает вопрос о технике в качестве своего истока и своего будущего. Хайдеггер ясно выразился по этому поводу, ведь техника занимает центральное место в его философии, и еще более явно эта линия прослеживается в мышлении Стиглера[88], тогда как для Паточки забота о душе есть нечто, что «по самой своей сути не технологично <…> не просто инструментально»[89]. И это остается слепым пятном в размышлениях Паточки о пост-Европе, а также в его оценке техники[90]. Как уже говорилось выше, различие между Стиглером и Паточкой заключается в предложенных ими концепциях будущего Европы и ее отношения к технике. Это фундаментальное различие можно проанализировать, вернувшись к элементарному вопросу о геометрии. В книге «Платон и Европа» Паточка указал на то, что геометрические элементы, такие как прямая или окружность, определяемые как нечто, не имеющее ширины, не существуют в мире. Паточка нашел ответ в особом месте математики в анатомии души:

В математике есть числа, прямые, плоскости, многогранные тела. Всего четыре геометрических пространственных представления. Но эти четыре пространственных представления, взятые вертикально, в то же время образуют иерархическую модель бытия: внизу – материальный мир, затем – математический, выступающий посредником между материальным миром и тем, что выше, и, наконец, архетипы связи неизвестного и единицы – идеи. Математическое неразрывно связано с идеями, и это математическое есть в то же время душа[91].

Математическое, или число, является посредником между миром вещей и миром идей. Однако, по Стиглеру, феноменология так и не смогла решить вопрос об идеальной природе точки, прямой или окружности: феноменология по большей части остается на уровне идеации, но не дотягивает до идеализации. Отталкиваясь от изложенного в платоновском «Меноне» примера с юным рабом, способным чертить на песке, тем самым решая геометрическую задачу, Стиглер утверждает, что идеализация всегда требует технического дополнения – средства анамнесиса. Точка по определению лишена измерения. Однако мы никогда не сталкивались с этим на практике, равно как не видели и прямую, у которой было бы лишь одно измерение. Точка и прямая могут быть помыслены только через нечто иное, чем их определения, – например, когда юный раб чертит прямую на песке, это уже двумерная плоскость. Паточка также подметил, что, «начертив на песке геометрическую фигуру»[92], Демокрит сумел перейти от видимого к невидимому, однако, несмотря на это, Паточка проигнорировал вопрос о технике и сразу перешел к заботе о душе. Мы могли бы сказать, что Паточка остается гуссерлианцем par excellence как в своем диагнозе проблемы Европы, так и в своем ответе на него, тогда как Стиглер рассматривает феноменологию и Европу через призму дерридианской деконструкции гуссерлевского «Начала геометрии». Однако наша задача – не деконструировать Паточку, а, скорее, понять, что поставлено на карту в концепте пост-Европы.

Стиглер считает, что техно-логос является европейским par excellence и предлагает Европе открыть для себя новую возможность в процессе глобализации. Однако, когда речь заходит о европейском духе, его превосходстве и доминировании, возникает риск сознательно или бессознательно скатиться в европоцентризм. Остается вопрос: какую роль в становлении европейского духа играют неевропейские культуры? «Европейское» по сути своей техно-логично (techno-logos) и философично в том смысле, что оно возникает из необходимого недостатка, восполняемого (компенсируемого) технологией, и способности мыслить технологию одновременно как возможность и необходимость развития разума. Если считать, что неевропейцы пребывают за пределами разума, как говорил Гегель о Сибири в своих «Лекциях по философии истории»[93], то неевропейцы, даже обладая некоей «домодерной» технологией, не могут быть частью европейского духа, поскольку не играют никакой роли в истории Духа. Пост-Европа в понимании Паточки рискует оказаться сценарием, в котором Другой – лишь свой Другой, а не абсолютный Другой; как в гегелевской диалектике, этот Другой будет затем признан своим Другим и в конце концов снят. Эту двусмысленность можно обнаружить и в мышлении Стиглера.

В таких прочтениях есть риск принять мировую проблему за европейскую, и в этом случае пост-Европа будет просто означать потерю Европой контроля над этим миром. Слепое пятно тут состоит в том, что, покуда технологическая глобализация продолжается, она также расширяет европейский дух, поскольку сам техно-логос является европейским. То же слепое пятно мы видим в статье Генри Киссинджера 2018 года «Как завершается эпоха Просвещения», где Киссинджер утверждает, что Просвещение распространяло свою философию при помощи технологии и что теперь, с началом глобальной конкуренции в области ИИ, Просвещение подошло к концу и необходима новая философия. Киссинджер не понимает, что в идею современной техники встроены эпистемологические и онтологические допущения, неотделимые от европейского духа; однако он отчетливо осознает, что в эпоху, наследующую проекту Просвещения, Запад нуждается в новой философии техники[94]. Возможно, попытка Хайдеггера определить смысл конца философии в статье 1964 года «Конец философии и задача мышления» была наиболее четкой. В этой работе Хайдеггер предполагает, что «конец философии», во-первых, означает ее реализацию или завершение в кибернетике, то есть в наиболее полно актуализированном принципе Gestell, согласно которому всё понимается как петли обратной связи. Во-вторых, конец философии носит не только онтологический, но и геополитический характер: он означает, по словам самого Хайдеггера, «начало основывающейся в западноевропейском мышлении мировой цивилизации»[95]. Этот смысл конца философии часто упускается из виду интерпретаторами Хайдеггера. Вездесущность и всемогущество европейской техники – факт, который непросто отвергнуть; вопрос, который еще только предстоит решить, состоит в том, куда направится эта мировая цивилизация и куда она сможет прийти. С точки зрения Паточки, пост-Европу можно увидеть в доминирующем положении Соединенных Штатов и американской культуры, то есть в образе Европы, потерянной в собственном планетаризме, – в то время как я, соглашаясь с Хайдеггером, предлагаю рассматривать планетаризацию не как конец Европы, а как начало ее проекта планетаризации.

В документальном фильме «Истер» Стиглер смело утверждает, что даже японская техника – греческая по своему происхождению: «Всё прошлое – греческое. Даже для японца, потому что техника – греческая». Это замечание является любопытным, если не откровенным, выражением европоцентризма. Учитывая исторические и археологические данные, Стиглер не мог не быть осведомленным о том, что греческая технология пришла в основном с Ближнего Востока[96], а Япония по большей части была не известна европейцам до XVI века. Почему же тогда он говорит, что всё прошлое – греческое, даже для японца? Разве у Японии нет прошлого, разве у нее не было техники? В отсутствие Стиглера над этой загадкой можно лишь поразмышлять, но не разрешить ее. Возможно, он считал, что в угоду европейской технике Япония отказалась от собственной или пошатнула ее основы. В таком случае Япония – нечто европейское или японское? Стала ли Япония европейской благодаря тому, что апроприировала европейскую технику? Или дезориентировалась в этом процессе и теперь не принадлежит ни Востоку, ни Западу? А ведь Япония действительно хотела стать частью Европы[97]. Однако в ходе колонизации и глобализации Европа уже вышла за рамки простого географического понятия и распространилась повсюду. Сегодня не только Япония, но и практически все страны Азии и Латинской Америки становятся Европой. Но вопрос о том, насколько для неевропейских стран желанно такое европейское будущее, широко обсуждался в XX веке и продолжает быть предметом обсуждения в XXI веке.

C Японией Стиглер был в некоторой степени связан благодаря Исиде Хидэтаке[98], и, подобно большинству французских философов, он был очарован японской эстетикой. В Китае он впервые побывал в 2008 году, но более глубокое знакомство с ним началось лишь с 2015 года. Поскольку Китай для Стиглера ассоциировался прежде всего с марксизмом, изначально он не проявлял особого интереса к китайской мысли. В то же время, приезжая в Китай, он много работал. В ходе месячного пребывания в стране он возил с собой два больших чемодана с книгами и всё время работал в своей квартире или в гостиничных номерах. Лишь значительно позже Стиглер стал более открытым к китайской мысли и именно в эти поздние годы его жизни наши беседы стали более продуктивными. Весной 2019 года он рассказал мне, что читает «Дао дэ цзин», и попросил порекомендовать синологов, занимающихся этим текстом. Правда, всё это случилось слишком поздно и сопровождалось спешкой, поэтому он не успел возвести свою случайную встречу с Китаем и пять лет преподавания в степень чего-либо необходимого. Два последних года его жизни мы провели в долгих беседах о технической тенденции и техническом факте – понятиях, предложенных палеонтологом и антропологом Андре Леруа-Гураном. Однако нам так и не удалось отыскать вескую причину для спора.

§ 5. Индивидуация и задача мышления

Если сегодня нам нужно говорить о пост-Европе или постъевропейской философии и если мы можем вовлечь в этот разговор Стиглера, то нам, вероятно, потребуется соединить вопрос о Духе с вопросом о технике. Вопрос о том, как переформулировать отношения между пост-Европой, философией и техникой, для нас остается открытым. Европейская культура и техника вездесущи: для неевропейцев невозможна деевропеизация в смысле отказа от технологического мира; а для Европы в той же степени становится невозможным европоцентристский дискурс, поскольку техника перестает быть исключительно европейской, а значит, внутренняя связь между европейской философией и техникой вновь становится контингентной.

В первом томе «Constituer l’Europe»[99] (2005), довольно схематичной работы, в которой изложены размышления о Европе, Стиглер пишет о пугающей распространенности депрессии в Китае: по его данным, от депрессии страдают 20 % китайского населения, а 100 миллионов из них находятся уже на стадии глубокой депрессии. По его словам, Китай становится капиталистическим – следовательно, как и на Западе, будь то в Америке или Европе, «желание сопровождается великими страданиями»[100]. Под этим он подразумевает то, что либидинальная экономика превращается в экономику потребления, основанную на эксплуатации влечения. В определенном смысле ему было очевидно, что Китай и Запад находятся в одной и той же тонущей лодке промышленного капитализма, так как оба подчинили свою судьбу расчетливости. Такой взгляд на либидинальную экономику лежит в основе стиглеровской критики капитализма, а также в основе критики геополитики. В книге «За новую критику политической экономии» Стиглер продемонстрировал, как американский консюмеризм стал глобальной парадигмой и с какой эффективностью он разрушает либидинальную экономику: замыкает желание и приводит к экономике, основанной на влечении. Различие между желанием и влечением Стиглер заимствует у Фрейда: желание означает инвестицию – например, в любовь, в дружбу или в приобретение навыка; тогда как влечение – ближе к инстинкту, например, когда вы проголодались, вам хочется есть. Это различие между желанием и влечением позволяет Стиглеру пересобрать политическую экономию через новое прочтение марксистского подхода к пролетаризации. Пролетаризация началась тогда, когда сапожник XIX века был вынужден покинуть свою мастерскую и работать на фабрике, где производилась похожая, но стандартизированная обувь. Сапожник больше не руководствовался своими собственными знаниями, а выполнял одни и те же инструкции – иначе говоря, он терял навыки. В обществе потребления пролетаризация приобретает еще более радикальный характер: она прерывает ноэтический процесс обучения, а вместе с ним и либидинальный процесс инвестирования, порождая при этом множество форм зависимости, например, от шопинга, видеоигр, социальных сетей и т. д. Экономика, основанная на эксплуатации влечения, становится экономикой дезиндивидуации: индивид утрачивает способность к индивидуации как в отношении себя, так и в отношении других. Иначе говоря, индивид разучивается любить себя и, следовательно, теряет способность любить других. В той же книге говорится о задаче, которую Стиглер поставил перед Европой, – разработать новую модель индивидуации, выходящую за рамки консюмеризма в гипериндустриальном обществе:

[И]ндустриальная модель, породившая этот индустриальный популизм, должна быть полностью раскритикована, переосмыслена и переработана: только тогда можно будет построить Европу – Европу, которая существует как единство, и Европу, которая существует в сознании европейцев как собственное будущее и будущее для их собратьев на других континентах[101].

Если постъевропейская философия возможна, то она должна будет противостоять американскому консюмеризму, который в то же время является индивидуализмом par excellence, и предложить другую либидинальную, культурную и политическую экономию. Возможно, именно в этом и заключается главная слабость Европы после Второй мировой войны: Европа не смогла противостоять рыночной экономике и консюмеризму – тому самому американизму, который описывал Хайдеггер. Поэтому новая модель индивидуации, к которой призывает Стиглер, должна преодолеть не только индивидуализм, но и построенную на нем либеральную демократию. Сегодня мы видим, как права личности, основа гражданственности, становятся жертвой консюмеризма и популизма. Рыночное развитие технологий расширяет возможности индивида, предоставляя ему инструменты для выстраивания вроде бы постоянно расширяющейся, но на самом деле замкнутой вселенной. Современное общество характеризуется атомизацией, которая лишь усиливается и укрепляется цифровой инфраструктурой социальных сетей и персонализацией. Если вернуться к теоретическому базису и модели современных социальных сетей, то нетрудно заметить, что они строятся на концепции атомизированного общества: каждый индивид рассматривается как социальный атом, а общество – как совокупность таких атомов, опосредованная социальными связями. Индустриальная модель социальных сетей укрепляет эту индивидуалистическую модель современного общества, а также присущий ей индивидуализм.

Это одна из главных проблем цифрового общества: как уже отмечал Стиглер в первом томе «Техники и времени», в техно-социальной системе доминирует консюмеризм – единая стандартизированная экономическая система[102]. Другими словами, консюмеризм определяет не только развитие и взаимозависимость внутри технической системы, но и саму организацию социальной системы. Таким образом, проблема заключается не только в правах (например, в праве выбора), но и, прежде всего, в моделях индивидуации. Это не значит, что право не имеет значения. Напротив, оно фундаментально, однако, как показывает Гегель в начале «Философии права», права могут стать и просто произвольными абстракциями, не внося никакого вклада в индивидуацию. Более десяти лет назад изобретатель Всемирной паутины сэр Тим Бернерс-Ли предложил ввести всеобщее право на доступ к интернету; это заслуживает восхищения. Однако это право, если следовать Гегелю, остается абстрактным и, соответственно, склонно к вырождению в произвол, вместо того чтобы стать реальным шагом к царству свободы. Постмодернистский субъект – это узел в сети, поддающийся расчету, как в теории графов. Понятие массы больше не ограничивается стадом тех, кто слепо верит рекламе и пропаганде. Напротив, с цифровизацией, особенно благодаря принудительному использованию различных социальных сетей и приложений, масса теперь обозначает и целевую аудиторию. Мы живем в условиях перехода к полной цифровизации и индивидуализму. Это означает качественное изменение самого понятия массы, а вместе с ним – и понятия класса.

Если ранее мы утверждали, что стиглеровский анализ либидинальной экономики также представляет собой критику геополитики, то причина в том, что в его интерпретации Соединенные Штаты понимаются не как империалистическая держава в традиционном смысле, а скорее как движущая сила глобального распространения модели дезиндивидуации, которая по своей сути патологична. Может ли Европа предложить иной путь индивидуации в условиях гипериндустриальной эпохи – такой, который выходил бы за рамки консюмеризма и европоцентризма? Если Хабермас и Деррида видели решение в восстановлении европейского суверенитета, автономного от американского империализма[103], то Стиглер рассматривает вопрос о суверенитете более конкретно – через призму техники, а точнее, через модель индивидуации, в реализации которой техника играет центральную роль. Другими словами, речь идет не о том, чтобы у Европы были свои Google или Facebook[104], а о том, чтобы разработать принципиально новые поисковые системы и социальные сети, способствующие индивидуации. Возникает вопрос: послужит ли эта новая модель индивидуации ко благу всех душ на земле? Или же она станет лишь новым способом продемонстрировать превосходство европейского духа, что на деле окажется возвращением к европоцентризму – потому что в основе этого проекта вновь окажется тоска по Heimat[105]?

Эта задача является фундаментальной для постъевропейской философии, поскольку философы с самого начала были врачами цивилизации. Дезиндивидуация подразумевает глубокий нигилизм, при котором все ценности, превосходящие влечения, теряют свою значимость. Диагноз дезиндивидуации требует рецепта, а именно новой модели индивидуации. Однако этот рецепт не может ограничиваться только литературой, поэзией или музыкой (хотя все это имеет принципиальное значение). Он должен включать новую политическую экономию. И как раз в этом смысле вопрос о технике, по словам Стиглера, является центральным:

Если бы в мире не стало философии, это означало бы его смерть; мир был бы гнусным, обезмиренным [immonde]. Но эта философия может быть лишь политической философией, то есть политической экономией, а значит, и технологией: совершенно новым отношением к технологии и обществу, в той мере, в какой последнее, по сути, живет именно благодаря технологическим вопросам[106].

Постъевропейская философия – это ответ на призыв Хайдеггера, а точнее, на поставленную им задачу мышления: мышления с Gestell и за его пределами. «С» – потому что попытка избежать опасности ведет лишь к катастрофе; «за пределами» – потому что необходимо выйти за рамки фокуса на эффективности и скорости, чтобы создать новую политику технологии, способствующую индивидуации и противостоящую порожденной обществом потребления дезиндивидуации. Однако возникает вопрос: должно ли такое мышление исходить исключительно из Европы? Сам Хайдеггер, возвращаясь к досократикам, утверждал именно этот сценарий, равно как и Паточка, который предлагал вернуться к «заботе о душе» для обретения «открытой души». Возможно (и это вполне объяснимо), Хайдеггер и Паточка просто не имели достаточного контакта с неевропейским мышлением, чтобы позволить себе мыслить иначе. Если мы стремимся следовать Паточке, то открытая душа должна быть не только той, что постоянно отрицает свой европоцентризм, но и той, что активно индивидуируется через другого. Другой может прийти случайно – а согласно аристотелевской «Метафизике» случайность близка к ничто, – но именно эта случайность есть также условие индивидуации мышления, преобразующая сила души, позволяющая сделать контингентное необходимым. (Стиглер ничего не говорил об индивидуации мышления; мы приблизились к этой теме лишь раз – во время нашей конференции в Тайбэе в 2019 году, где меня удивила его лекция об Эдуаре Глиссане и его идее креолизации.)

Неотложной задачей является не только изобретение новых моделей индивидуации, противостоящих консюмеризму, который сегодня доминирует в технологических инновациях, – необходима также индивидуация мышления. В этом процессе индивидуации философия должна пройти через деевропеизацию. Причем это следует интерпретировать двояко. Во-первых, если верно то, что говорит Хайдеггер в «Конце философии и задаче мышления», а именно, что кибернетика знаменует собой конец и завершение европейской философии, и если верно, что европейская философия подошла к своему концу, то ее выживание возможно только в постъевропейской форме. Постъевропейская философия должна ориентироваться на глубинную преобразующую силу, связанную с техникой. Она должна быть нацелена на создание новой теории индивидуации, способной преодолеть дезиндивидуацию, которую мы наблюдаем в современных индустриальных технологиях. Для этого потребуется переоценка таких понятий, как прогресс, рост, свобода и так далее, чтобы освободить место для развития новых моделей индивидуации через технологии. Во-вторых, деевропеизация должна пониматься как индивидуация мышления, подобно тому, как французская философия в свое время стала таковой в отношении немецкой. Может, следует даже сказать, что не существует мышления как такового – есть лишь индивидуация мышления. Она неизбежно порождает скачок – разрешение несовместимостей и напряжений. Она всегда разворачивается между собой и другим, где этим другим может стать Азия, Африка, Латинская Америка или даже меньшинства внутри самой Европы. Но в любом случае это требует выхода за рамки сравнительной философии, которая остается лишь дисциплиной внутри истории философии. Вместо этого необходимо реактивировать процесс индивидуации мышления в свете технологического ускорения.

Пандемия возвестила о завершении первой фазы глобализации после холодной войны: если у человечества еще есть общее будущее, то оно должно стать планетарным. В условиях планетарности любые рассуждения о кризисе европейского духа больше не будут уместны – как напоминает нам Деррида в «Другом курсе». Если во взглядах Паточки и Стиглера на постъевропейскую философию и есть нечто общее, то это вопрос заботы, выраженный у позднего Паточки как «забота о душе», а у Стиглера через игру слов panser/penser[107]. Однако для того, чтобы обратиться к вопросу о заботе, нам придется пройти через размышление об индивидуации. Как мы попытались показать выше, существует два направления разговора об индивидуации: одно касается нового индустриального духа, способного противостоять дезиндивидуации, а другое связано с индивидуацией мышления, выходящей за пределы вопроса о сущности. Именно этот второй аспект мы и рассмотрим в следующей главе.

Глава вторая: «Что такое Азия?» – вопрос

Европа представляет собой понятие, исходящее не из самого себя, а из своей сущностной противоположенности Азии… В политическом и духовном плане Европа (изначально и до тех пор, пока она останется верна себе) – это антиазиатская сила.

Карл Лёвит

С[прашивающий]: Вы задеваете сейчас один спорный вопрос, который я часто разбирал с графом Куки, – именно: необходимо ли и оправданно ли для восточноазиатов гнаться за европейской понятийной системой?

Я[понец]: Похоже, в условиях современной технизации и индустриализации всех частей света здесь уже нет другого выбора.

С: Вы говорите осторожно и начинаете с «похоже…».

Я: Конечно. Ведь всё еще остается вероятность, что, с точки зрения нашего восточноазиатского присутствия, увлекающий нас за собою технический мир вынужден ограничиваться внешним и… что…

С: … настоящей встречи с европейским присутствием тем самым, несмотря на все уравнивания и смешения, так и не произойдет.

Мартин Хайдеггер[108]

§ 6. Вопрос «Что такое Азия?»

Корректно ли ставить вопрос: «Что такое Азия?» Возможен ли этот вопрос сегодня? Да и был ли он возможен когда-либо в прошлом?

Для начала поставим под сомнение корректность этого онтологического вопроса: что такое Азия? Задавая вопрос о том, что такое Азия, точно так же как задавая вопрос о том, что такое Европа, мы будем вынуждены прибегнуть к эссенциализации, то есть ответить на вопрос о том, что делает Азию Азией, в том же смысле, что и ответить на вопрос о том, что делает дерево деревом: иными словами, нам нужно будет спросить о сущности Азии. В этом отношении вопрос «Что такое Азия?» сам по себе не является азиатским. Это европейский вопрос, но не потому, что такой вопрос никогда не задавался в Азии, а потому, что это вопрос о бытии Азии, онтологический вопрос. Напомним, что Нисида Китаро однажды утверждал, что западная философия сосредоточена на вопросе о Бытии, в то время как восточная философия исследует вопрос о Ничто:

Каковы же в таком случае отличия форм культуры Востока и Запада с метафизической точки зрения? Думаю, что Запад в основание реальности помещал Бытие (有, у/ю̄); Восток же в качестве такового основания полагал Ничто (無, му). Я называю эти позиции «форма» и «бесформенное» соответственно[109].

Если Нисида прав, тогда вопрос «Что такое Азия?» – либо некорректен, либо может привести к совершенно неожиданному ответу. Франсуа Жюльен – не ссылаясь на Нисиду, также пришел к выводу, что в Китае онтология отсутствует[110], а отождествление онтологии с бэнь ти лунь (本體論, буквально «учение о первооснове», часто переводится как «онтология») ложно. Это может озадачить, поскольку в повседневной жизни мы часто задаем вопросы вроде: «Что такое Х?» Дело не в том, что неевропейцы никогда не ставили подобных вопросов, а скорее в том, что, когда они их ставили, речь никогда не шла о поиске сущности. Сущность – это то, что неизменно, и как раз поэтому субстанция, в отличие от акциденции, также понималась как сущность. Поиск сущности происходит через логос. Логос означает «речь», но также включает в себя такие понятия, как разум, логика и так далее. Логос происходит от глагола legein – «класть нечто перед собой». Логос означает стремление к рациональности, которая способна раскрыть сущностное путем онтологических изысканий.

Соответственно, спрашивать: «Что такое Европа?» – значит вопрошать о ее сущности. Гуссерль ответил на этот вопрос в своей венской лекции 1935 года, в которой он утверждает, что Европа – не географическое пространство, а дух. Гуссерль пытается нарисовать нам geistige Gestalt, духовный облик Европы, в котором европейский дух представлен как бесконечная задача – стремление к универсальному и рациональному:

«Духовный облик Европы» – что это такое? Это явленность философской идеи, которая имманентна истории Европы (духовной Европы), или, что то же, это ее имманентная телеология, которая с всечеловеческой точки зрения дает о себе знать как начало развития радикально новой человеческой эпохи, эпохи человечества, которое отныне хочет и может жить, только свободно формируя свое бытие и свою историческую жизнь на основе идей разума, исходя из бесконечных задач[111].

Европейский дух – в ее философии; если можно говорить об облике такого духа, то он представляет собой имманентную телеологию, в которой история – это история идеи разума. Прогресс этой идеи заключается в поиске универсального, и только благодаря этой бесконечной задаче поиска становятся возможными новые эпохи человечества. Определить Азию в терминах подобного образа, а возможно, в терминах какого-либо образа вообще, представляется сложной, если не невозможной задачей. Другой философ Киотской школы, Вацудзи Тэцуро, в своем трактате «Фудо» оставил нам яркие образы Азии, Ближнего Востока и Европы[112]. Слово фӯдо (風土)[113] состоит из двух китайских иероглифов, обозначающих «ветер» (風) и «почву» (土), и часто переводится на английский как climate (климат); однако фӯдо – это не только климат, поскольку он включает в себя также обычаи и традиции; в определенной степени фӯдо – это формирование культуры, обусловленное космологическими и географическими особенностями. Азия в значительной степени подвержена влиянию муссонов, и, согласно Вацудзи, относительное отсутствие сезонных изменений способствует формированию у людей более мягкого характера, особенно в Юго-Восточной Азии, где постоянно теплая погода, природа обеспечивает изобилие пищи, а значит, и отсутствие необходимости много трудиться ради выживания или день за днем беспокоиться о пропитании. Схожим образом отсутствие природных ресурсов порождает солидарность между людьми в пустынях Ближнего Востока, благодаря чему, например, еврейский народ, даже проживая в диаспоре, сохраняет единство. Напротив, на равнинах Европы четкие и регулярные сезонные изменения демонстрируют постоянство законов природы, что, в свою очередь, способствует представлению о возможности ее покорения с помощью науки. В отличие от гуссерлевского определения европейского духа, Вацудзи дал нам не типологию идей и обликов духа, а топологию веяний, обусловленных космогеографической средой.

Оглядываясь назад, многие авторы уже указывали на европоцентризм в рассуждении Гуссерля о духовном облике Европы – в том смысле, что для него европейская человечность, похоже, означает человечность вообще. В отличие от духовного единства Европы, Азия представляется раздробленной: если Европу объединял монотеизм, то об Азии этого сказать нельзя. В средневековой Европе, несмотря на внутренние и внешние войны и существование границ, христианство всё же сближало народы, наделяя индивида универсальной религиозной идентичностью[114]. Европа когда-то определяла себя религиозно через универсальную христианскую любовь и философски через универсальную рациональность; именно поэтому она могла претендовать на духовный облик, который был универсальным онтологически. В 1930-е годы Гуссерль сетует на кризис европейской науки и европейского духа, в которых теперь доминируют натурализм и объективизм[115]. Он стремится вернуться к жизненному миру, понимаемому в качестве первичного условия науки и феноменологии как строгой науки. Не нам судить, способна ли феноменология спасти Европу от ее кризиса, – это было задачей деконструктивистской критики, развернутой дерридианской школой. В данном контексте нас интересует гуссерлевское обобщение и утверждение единого европейского духа. В сравнении с этим, в силу отсутствия монотеизма и универсалистского дискурса, в Азии никогда не существовало единых философских оснований, способных сыграть аналогичную объединяющую роль. Можно обнаружить значительное сходство между странами Восточной Азии благодаря тому, что все они пользовались китайской письменностью и в целом испытывали на себе влияние китайской культуры. Однако если взглянуть на Юго-Восточную и Центральную Азию, то мы увидим совершенно разные культурные ландшафты. Сегодня европейский мыслитель всё еще может ответить на вопрос «Что такое Европа?», но у азиатского мыслителя практически отсутствует возможность задать вопрос «Что такое Азия?», поскольку Азия включает в себя столь разные регионы и культуры, что любая попытка обобщить ее, представив в качестве некой Азии, несомненно, обречена на провал.

Летом 2022 года, когда я ехал на такси в Варшавский аэропорт имени Фредерика Шопена, водитель – как он сам сказал, бывший юрист – пожаловался на правительство и заметил: «В Польше коррупции столько же, сколько в Азии». Я не понял, что он имел в виду, и промолчал. В ответ на мое молчание он начал объяснять: «Я не имел в виду ту Азию, где Япония и Корея, я имел в виду Казахстан и…». Для меня это стало хорошим уроком, поскольку представление этого таксиста об Азии оказалось совершенно иным, чем мое. Мы, жители Восточной Азии, часто говорим об Азии и азиатизме, но при этом подразумеваем, что Восточная Азия и есть Азия как таковая, и тем самым бессознательно исключаем страны Центральной Азии. Поэтому, озаглавив этот текст вопросом «Что такое Азия?», я заявляю, что говорю об Азии, но в действительности я могу что-то сказать только о Восточной Азии – да и то лишь краем.

В контексте Восточной Азии вопрос о духе встал лишь тогда, когда на фоне колонизации оформился национализм. Попытки эссенциализации китайской мысли, японской мысли, корейской мысли и других национальных философий вышли на первый план в ответ на внешние вызовы. Эти предполагаемые национальные формы мышления стали реакцией на колонизацию и модернизацию, но главным образом – на господство западного универсализма. Между различными регионами существовал культурный обмен, но они не были объединены каким-либо общим опознавательным признаком. Японский проект создания Великой восточноазиатской сферы сопроцветания, или шмиттовского Großraum[116] (термин Шмитта, принятый мыслителями Киотской школы во время Второй мировой войны), можно рассматривать как попытку создать единую Азию. Однако возникает вопрос: не была ли эта попытка объединить Азию путем индустриализации (во имя азиатизма) на самом деле лишь подражанием Европе? Ведь даже если эта попытка была предпринята под антиевропейским знаменем, именно индустриализация и механизация Европы, согласно мыслителям Киотской школы, была одним из причин ее упадка. Следовательно, помимо того, является ли сама постановка вопроса «Что такое Азия?» философски корректной, перед нами стоит, пожалуй, еще более важный вопрос: остается ли такая «европеизация» (а впоследствии и американизация) желанным будущим для Азии? Если да, то модернизацию следует принять и даже довести ее до предела (что, собственно, и происходит сейчас). Если нет, то должны ли мы выбрать антиевропейский путь? Или же вместо этого стоит спросить: может ли прошлое и настоящее Азии предложить другие источники для осмысления будущего – как самой Азии, так и всего мира в нынешнем планетарном состоянии?

Неоспоримо, что Азия уже давно вовлечена в процесс европеизации (а позднее и американизации); как признал в середине XX века японский собеседник Хайдеггера, «в условиях современной технизации и индустриализации всех частей света здесь уже нет другого выбора»[117]. Иначе говоря, азиаты становятся европейцами, как бы ни хотелось это отрицать. Это хорошо заметно не только в политических и экономических системах, но и в повседневной жизни: чтении, выпивке, питании и потреблении; в то время как в Европе, даже в некоторых столичных городах, всё хоть как-то связанное с Азией, сводится к нескольким несчастным азиатским ресторанам и уйме экзотических клише. В книге «Евродаосизм» Петер Слотердайк описал европейский модерн как ускоряющееся движение к тотальной мобилизации; эта мобилизация также порождает усталость, которая затем требует евродаосизма – поиска некой восточной мудрости, способной заполнить духовную пустоту, возникшую после секуляризации христианства[118]. Этот «евродаосизм», конечно, является сатирой, но в то же время он подтверждает хайдеггеровский диагноз западной болезни: ни даосизм, ни буддизм не помогут Европе избавиться от этой усталости или от влечения к мобилизации. На самом деле этот феномен свидетельствует лишь об абсолютной нерелевантности восточного мышления для Запада, тогда как Запад продолжает мобилизовывать Восток с помощью своего технонаучного знания и рыночной экономики:

Даже если мы признаем впечатляющее и исключительное величие восточной мудрости, одного лишь азиатского импорта не хватит для того, чтобы спасти мир, мобилизованный Западом. Инициатива «америкодаосизма» – всего лишь ответ на «кризис Запада» путем импорта холистического фастфуда с Дальнего Востока[119].

Но этот вердикт о нерелевантности буддизма и даосизма для Запада, равно как и признание их элементами философии нью-эйджа, лишает эти направления мысли возможности участвовать в будущей всемирной истории. И это исключение происходит не только по вине хиппи, благодаря которым восточная философия приобрела дурную славу, но и в силу того, что на Западе восточное мышление долгое время считали неполноценным – иначе к ней относились лишь специалисты по восточной культуре. На знаменитом симпозиуме «Всемирно-историческая точка зрения и Япония» (26 ноября 1941 года) Ниситани четко заявил:

Для европейцев Азия всегда была объектом влияния и воспринималась лишь с такой точки зрения. Европа действовала, а Азия оставалась пространством, на которое это действие направлено, но не наоборот. Это отношение можно описать как диалог между «Я» и «Ты», в котором Европа взяла на себя роль «Я». Это объясняет, почему нынешние перемены оборачиваются для европейцев кризисом, тогда как здесь, в Азии, они принимают форму нового мирового порядка[120].

Для Ниситани кризис Европы проявляется в разрушении отношения «Я – Ты»; «Ты» превращается в «Я», становясь зеркальным отражением западного «Я». Эта схема не ограничивается отношениями между Западом и Востоком – она внутренне присуща и самому Востоку. То есть сам Восток тоже считает себя неполноценным. В конце XIX – начале XX века раса и мышление считались неразделимыми. Раса воспринималась не просто как нечто существующее, но и как нечто определяющее судьбу народа. До встречи с европейцами китайцы уже отличали хуа (華, китайцев – в основном ханьцев) от и (夷, варваров), но это различие еще не основывалось ни на расе, ни на национальности. Разграничительным принципом дихотомии китайцев и варваров (разделения хуа-и, 華夷之辨) является практика ли (禮, ритуала): поскольку категория ли лежит в основе вэньхуа (文化, понятия, которое переводится как «культура», но буквально означает «преобразование через обучение чтению и письму»), варвары-и могли интегрироваться в хуа, начав практиковать ли (то есть культивируясь на ханьский манер). Гу Яньу (顧炎武, 1613–1682), конфуцианец эпохи Мин, проводил различие между гибелью государства (ван го, 亡國) и гибелью Поднебесной (ван тянься, 亡天下)[121]. Первое означает лишь смену императора или династии, второе – разрушение морального порядка, ведущее к ситуации, подобной гоббсовскому естественному состоянию[122]. Это можно было бы истолковать как воплощение различия хуа-и. Но это различие утратило свою силу в XIX веке, когда благодаря переводу трудов Гексли и Спенсера была популяризирована расовая теория. В Китае влияние этой теории можно обнаружить, например, в трудах одного из самых выдающихся интеллектуалов того времени, Лю Шипэя (劉師培, 1884–1919), которого считали великим гением:

Когда править Китаем стали варвары, они были неполноценны, а ханьцы – совершенны. Потому можно говорить о гибели государства, но не о гибели расы. Однако, когда на Восток проникли западные народы, неполноценны оказались азиатские расы. Потому на смену тревогам о гибели государства [亡國] пришли тревоги о гибели расы [亡種][123].

Лю рассматривал ханьцев как высшую расу по сравнению с варварами, и поэтому, даже несмотря на завоевание Китая монголами и маньчжурами, страна или государство гибнет, но китайская раса всё равно выживает. Однако западные народы уже не были варварами. Напротив, по сравнению с ними сами азиаты представляли собой расу низшего порядка. Лю опасался исчезновения азиатских рас, поскольку, согласно дарвиновской теории эволюции, ставшей популярной в то время, китайцы как раса потеряют былую значимость или исчезнут. Следуя этой логике, можно прийти к выводу, что китайская мысль не может конкурировать с западной, так как первая является продуктом низшей расы. Разумеется, Лю был далеко не единственным человеком, политическое мышление которого основывалось на расовой теории – в те времена такой взгляд был доминирующим. Кан Ювэй (康有為, 1858–1927), реформатор и один из самых выдающихся интеллектуалов конца правления династии Цин, в своем сочинении «Датун шу» (大同書, «Книга о Великом единении») также заявил, что белая раса является высшей, за ней следует желтая, а последними идут коричневая и черная. Поэтому для достижения Великого единения необходимо устранить различие между расами, обратив всех в белых. По его мнению, если представители желтой расы сменят свой рацион на говяжий стейк средней прожарки и иммигрируют с теплого юга на холодный север, то через два-три поколения они превратятся в белых[124]. Он даже предложил способы превращения черных в белых, хотя эта задача казалась ему практически невыполнимой (подробности мы здесь опустим). Сегодня эта расовая теория, предложенная одним из самых выдающихся интеллектуалов и реформаторов конца правления династии Цин, выглядит смехотворной, но показывает, что с самого начала колониальной эпохи биополитика была неотъемлемой частью ее дискурса.

В глазах мыслителей Киотской школы, по крайней мере, тех, кто участвовал в симпозиумах 1941 и 1942 годов, Китай занял позицию «Ты», а Япония – «Я». Они утверждали, что подчинение Китая западной цивилизации произошло потому, что Китай долгое время считал себя центром мира, превосходящим другие азиатские страны. Однако, столкнувшись с западной цивилизацией, которая обладала более развитой наукой и техникой, Китай быстро утратил свое чувство превосходства. В результате, как заключает Судзуки, возник «новый тип европеизированного китайца». Япония, напротив, продемонстрировала совершенно иную психологию в своем столкновении с западной цивилизацией[125]. Япония не подчинилась Западу. Наоборот, ее moralische Energie[126](в понимании Леопольда фон Ранке) возросла, и, осознав свою роль в мировой истории, Япония заняла лидирующую позицию не только в Азии, но и во всём мире. Ниситани вспоминал, как во время своей поездки в Германию он проезжал через Шанхай и филиппинский моряк признался ему в восхищении Японией, выразив надежду, что однажды Филиппины последуют ее примеру. Комментируя слова филиппинца, Ниситани утверждает:

За свою долгую историю Япония взрастила [сдержанную и дисциплинированную] культуру, и таким образом прошла этап ученичества на пути к цивилизации. Другими словами, задолго до прибытия европейской цивилизации на эти берега Япония уже могла похвастаться высокоразвитой культурой, одушевленной жизненной силой чувств. Филиппины лишены таких оснований. Поэтому, даже если бы Филиппины впитали достижения европейской цивилизации в японском масштабе, результат был бы совершенно иным[127].

В стенограммах симпозиумов можно найти еще множество высказываний о превосходстве Японии над китайцами, корейцами, индонезийцами и так далее. Это превосходство проистекает, во-первых, из веры в концепцию Blut und Boden (когда Ниситани прочитал в одной книге, что индонезийцы происходят из аристократической среды, он добавил, что слышал мнение о наличии у индонезийцев японской крови…); а во-вторых, из исторического самосознания Японии – осознания того, что народ может чувствовать себя творцом нового мирового порядка, пишущим всемирную историю.

В XX веке постколониальная критика пыталась разрушить иерархию культур – представление о превосходстве западной культуры и неполноценности незападных культур – которая, ко всему прочему, определялась по степени бледности кожи. Спустя более чем сто лет после Лю Шипэя и Кан Ювэя расовая политика стала политически некорректной в официальной риторике, но продолжала жить в умах людей. Сегодня азиатская мысль приобретает больший авторитет с точки зрения исторических и сравнительных исследований. Однако ее релевантность для современного общества по-прежнему не признается. Одна из основных причин заключается в том, что азиатская мысль, по всей видимости, не способна взаимодействовать с современным технологическим обществом: за исключением, возможно, этики технологий, основанной на буддизме, даосизме или конфуцианстве, она уже не говорит на языке современного мира. Именно поэтому сегодня мы должны рассмотреть вопрос о технике.

§ 7. Техника и предел сравнительных исследований

Европеизация и американизация Азии, несомненно, идет полным ходом, и это очевидно уже в работе Гуссерля «Кризис европейских наук», где говорится о «европеизации всех чуждых Европе человеческих общностей» [Europäisierung aller fremden Menschheiten][128]. Наш вопрос заключается в следующем: может ли Азия предложить иную точку зрения на становление мира? Может ли азиатская мысль внести свой вклад в современную философию? На этот вопрос можно ответить только в будущем времени: азиатская мысль, несомненно, обладает важными ресурсами для мышления, но их релевантность для современного общества еще предстоит установить. Однако это не означает, что они никак не заявляют о себе в настоящем. Не вызывает сомнений, что азиатские способы мышления – пусть и в неявном виде – играют значительную роль в повседневной жизни азиатских сообществ, выступая в качестве того бессознательного, которое формирует вкусы, жесты и ценности. Однако то, что Азия могла бы добавить в ландшафт современной мысли, еще требует уточнения и проработки.

В конце XIX – начале XX века Запад считался более развитой культурой, а Европа означала «мир». Однако, как утверждал в своей знаменитой работе «Китай как метод» (方法としての中国) японский историк и синолог Мидзогути Юдзо (溝口雄三, 1932–2010), стоит нам перестать использовать слово «мир» (то есть «европейский мир») как мерило для Китая, признать наличие в мире разнообразия, а Китай – уникальным элементом этого разнообразия наряду с Европой, как мы сможем переоткрыть для себя нооразнообразие. Отчасти Мидзогути писал в ответ на японские исследования, посвященные Китаю, в которых последний всё еще помещался на временную шкалу, определенную Западом, вследствие чего Китай неизбежно представлялся слаборазвитым и отстающим. С точки зрения Мидзогути, такие понятия, как «свобода», «государство», «закон» и «договор», могут быть поняты не только в европейском ключе. Тогда мир предстанет перед нами в своем разнообразии, а не в однородности, исходя из которой можно сравнивать достижения разных наций[129]. Мидзогути писал свою работу в 1989 году и уже тогда считал, что использование Европы в качестве монистического стандарта для Азии – это устаревший подход[130]. Нельзя не соотнести это с утверждениями Ниситани о периферийности Европы, сделанными до Второй мировой войны, и концептом пост-Европы, предложенным Паточкой после войны. Согласно им обоим, Европа перестала быть мировым центром – другими словами, она утратила привилегию быть доминирующей силой мировой цивилизации. Таким образом, переоткрытие мира как разнообразия или плюрализма уже означает конец европейского господства. Это нооразнообразие подразумевает разнообразие интеллектуальных историй, концептов и идей.

Тем не менее, я думаю, что идея освобождения от господства Европы может оказаться лишь иллюзией, пусть и продиктованной доброй волей. Мы находим эту иллюзию – однако в весьма любопытной форме – в работе Такэути Ёсими «Азия как метод», предшественнице книги Мидзогути «Китай как метод». Такэути, как и Мидзогути, был китаеведом. Он сравнивал модернизацию в Китае с модернизацией в Японии, руководствуясь наблюдениями Джона Дьюи и собственным опытом. Такэути утверждает, что модернизация в Японии имеет преимущественно внешнее происхождение, поэтому она была поверхностна и обречена на неудачу, тогда как в Китае модернизация происходила изнутри[131]. В качестве доказательства того, что модернизация в Китае вызвана внутренними факторами, он приводит протесты Движения «Четвертого мая» в 1919 году[132]. Так уж вышло, что в это время в Китае находились Джон Дьюи и Бертран Рассел – и оба они также сравнивали Китай с Японией. Во время протестов китайские студенты знали, что их могут арестовать, но всё равно выходили на улицы. Другими словами, с точки зрения Такэути, стремление к демократии в Китае не было вызвано внешними силами, а скорее возникло на почве самосознания и самоутверждения китайских студентов. Знакомство Такэути с трудами Лу Синя (鲁迅, 1881–1936) подтвердило его наблюдения и укрепило его во мнении, что модернизация в Китае обусловлена его «этнонациональными особенностями»[133]. Но разве здесь Европа всё еще не остается эталоном? Ведь за эталон и конечную цель нации для азиатских стран по-прежнему берется именно европейская модернизация и связанный с ней способ индивидуации[134]. Для Такэути, как ни парадоксально, модернизация в то же время означает сопротивление колониальной власти: Востоку необходимо догнать Запад, чтобы не быть побежденным[135]. Таким образом, дихотомия между Востоком и Западом ложна, а на ее месте скорее просматривается гегелевская диалектика. Этот диалектический характер раскрывается в заключении «Азии как метода»:

Скорее, Восток должен не просто заново принять Запад – он должен изменить его, чтобы раскрыть заложенные в западной культуре высшие ценности в большем масштабе. Такой откат культуры и ценностей приведет к универсальности. Восток должен изменить Запад, чтобы еще больше возвысить те универсальные ценности, которые сам Запад и породил. Именно в этом заключается главная проблема отношений между Востоком и Западом сегодня, и эта проблема одновременно является политической и культурной[136].

Как Восток может возвысить Запад до уровня подлинной универсальности? Делается ли это для того, чтобы произвести универсальное, которое будет современнее самого Запада? Возможно, Такэути имеет в виду именно это, но зачастую кажется, что он сам запутывается в «двойных структурах», которые создал[137].

О закате Запада уже заявляли Поль Валери, Освальд Шпенглер и многие другие. В своей небольшой книге «Человек и техника», вышедшей в 1931 году, Шпенглер утверждал, что Запад совершает огромную ошибку, экспортируя свои технологии:

Так слепая воля к власти к концу XIX века начала совершать ошибки решающего значения. Вместо того чтобы держать в тайне технические знания, величайшее сокровище «белых» народов, им стали хвастаться и предлагать всему миру в высших школах, да еще гордились, глядя на изумление индийцев и японцев[138].

В результате, продолжает Шпенглер, японцы стали «первоклассными знатоками техники, доказав свое военно-техническое превосходство во время войны с Россией [1904–1905]. У них могли бы поучиться и их учителя»[139]. Япония обнажила дилемму технологической глобализации: с одной стороны, распространение технологий создает глобальную ось времени, благодаря которой европейский модерн становится синхронизирующей метрикой всех цивилизаций; с другой стороны, эта же экспансия освобождает современную науку и технику от статуса достояния исключительно европейского модерна и делает Запад уязвимым перед глобальной конкуренцией. Этот очевидный закат (Untergang) подтверждает выводы Паточки и Мидзогути. Однако, безусловно, всё не так просто.

Пожалуй, мы можем противопоставить их позиции тому, что пишет Мартин Хайдеггер в работе 1964 года «Конец философии и задача мышления». По его словам, «конец философии означает: начало основывающейся в западноевропейском мышлении мировой цивилизации»[140]. Хайдеггер имеет в виду, что кибернетика является осуществлением или завершением западной метафизики и что именно этот технологический мир станет фундаментом мировой цивилизации. Поэтому, даже если кажется, будто мир освобождается от Европы, на самом деле мировая цивилизация неизбежно будет строиться на европейской метафизике (принявшей форму техники). Мы могли бы сказать, что Хайдеггер выразился цинично, однако он не ошибся. Стало быть, обращение к «Китаю как методу» или к «Азии как методу»[141] предлагает нам альтернативную интеллектуальную историю или истории, которые, без сомнения, важны для понимания истории мысли и того, как она подавлялась колониализмом. Эти подходы также утверждают плюрализм, который и делает мир (уже не в европейском смысле) возможным. Однако утверждение разнообразия – это лишь первый шаг. Самого по себе его еще недостаточно для ответа на новое состояние технологической планетаризации, иначе такой подход быстро обернется банальным внедрением культурного релятивизма.

Я не намерен умалять значения Такэути, Мидзогути и других ученых, сражавшихся на одном фронте против западной гегемонии. Более того, я с большим уважением отношусь к интеллектуальным историкам и постколониальным исследователям, которые открывают нам ландшафты мышления, отличные от тех, которые мы привыкли считать само собой разумеющимися. Я лишь хочу сказать, что надо пойти дальше, обратившись к вопросу о технике, который в концептуальном плане недооценивался в период модернизации в Азии. Как правило, в процессе модернизации техника рассматривается лишь как инструмент. Вспомним, как во время модернизации во второй половине XIX века страны Восточной Азии полагали, будто смогут овладеть западными технологиями, оставаясь в русле собственной интеллектуальной традиции. В своих Ритовских лекциях 1952 года для Би-би-си британский историк Арнольд Тойнби поднял интересный вопрос: почему в XVI веке китайцы и японцы отказали европейцам во въезде в свои страны, но открыли границы в XIX веке? Его ответ состоял в том, что в XVI веке европейцы хотели экспортировать в Азию одновременно и религию, и технологии, но азиаты понимали, что это будет означать изменение их формы жизни. Однако к концу XVII века, согласно Тойнби, в Европе произошло нечто важное: техника и религия разделились (этот момент активно комментировал и критиковал Карл Шмитт)[142]. В XIX веке европейцы поняли, что куда эффективнее просто экспортировать технологии – без христианства. Азиатские страны легко приняли идею о том, что технология – нечто несущественное и инструментальное, и раз они просто «пользователи», то вольны сами решать, как ее применять. Продолжая, Тойнби сказал:

Технология оперирует вещами и понятиями, лежащими на поверхности жизни, так что кажется практически безопасным взять на вооружение зарубежную технологию, не подвергая себя риску духовного закабаления. Но разумеется, представление, что, овладевая чужой технологией, связываешь себя лишь до определенной степени, скорее всего, ошибочно[143].

Тойнби говорит о том, что сама по себе технология ни в коем случае не нейтральна; она несет в себе конкретные формы знания и практики, с которыми пользователи вынуждены сообразовываться. Покуда это не берется в расчет, легко склониться к форме дуализма, в которой значение техники недооценивается, а сама она понимается как нечто сугубо инструментальное. В Азии того времени мы находим ряд весьма схожих лозунгов: «китайская основа – западное применение» (кит. чжунти сиюн, 中體西用)[144], «японский дух – западные знания» (яп. вакон ё̄сай, 和魂洋才[145]) или «восточная мораль – западные технологии» (кор. тондо соги, 동도서기). Все эти идеи объединяла уверенность в том, что восточное мышление способно подчинить западную науку и технику, поскольку они рассматривались лишь как инструменты. Сегодня тем из нас, кто знаком с критикой дуализма и модерна, известно, что такая ситуация принятия желаемого за действительное – не более чем разновидность картезианского дуализма, и эта позиция обречена на провал, поскольку представляет собой продукт раннего модерна. Тем не менее этот стереотип всё еще распространен в Азии: индустриализм отделен от традиционного мышления, за исключением тех случаев, когда последнее мобилизуется в качестве компенсации за катастрофы, вызванные индустриализацией. Проблема заключается в том, что, если мы по-прежнему будем недооценивать технику, рассматривая ее лишь как инструмент, который может быть освоен азиатским мышлением, или считать ее чем-то нижестоящим по отношению к любому интеллектуальному дискурсу, мы окажемся недалеко от установок конца XIX века. И тогда модерн, казавшийся преодоленным, продолжит воспроизводиться вновь и вновь.

Схожие наблюдения и свидетельства можно найти в работах Карла Лёвита, находившегося с 1936 по 1941 год в эмиграции в Японии. В «Послесловии к японским читателям» – приложении к японскому переводу длинного эссе «Европейский нигилизм»[146] – Лёвит комментирует проблему модернизации в Японии, отмечая, что Японии необходимо противостоять наивному принятию западной науки и техники. При этом он сетует, что осознание этой необходимости, скорее всего, придет «слишком поздно»:

Во второй половине XIX века, когда Япония начала контактировать с Европой, она приняла европейский «прогресс» с поразительной энергией и завидным энтузиазмом. Однако европейская культура, несмотря на свои внешние достижения и завоевание всего мира, внутренне пришла в упадок. В отличие от русских в XIX веке, японцы в то время не противопоставляли себя Европе в критическом ключе. И то, в чем лучшие европейские умы – от Бодлера до Ницше – распознали и ощутили кризис, японцы поначалу приняли tout court, наивно и некритично. Когда же они узнали европейцев получше, было уже слишком поздно: европейцы сами уже утратили веру в собственную цивилизацию. Более того, японцы никогда не придавали значения самокритике – а это лучшее, что есть у европейцев[147].

Это приложение Лёвита к собственной книге, пожалуй, интереснее всех его рассуждений и переходов от Гегеля к Ницше с остановками на Флобере, Бодлере, Достоевском и Толстом. Лёвит утверждает, что в Европе существует культура самокритики. Самокритика, согласно Лёвиту, исходит из противопоставления полюсов и в конце концов достигает примирения. Однако он подмечает, что в Японии противопоставление Востока и Запада не воспринимается всерьез. Это замечание вытекает из одного его наблюдения за отношением своих японских студентов к Западу и Востоку. Лёвит отметил сбивающее с толку смешение двух образов мысли, которые на самом деле не соприкасались: японские студенты изучали западную философию, не соотнося ее основные понятия – такие как «воля», «свобода» и «дух» – с японской мыслью, как будто изучаемое было чем-то самоочевидным[148]. Лёвит был поражен тем, что его студенты в Сэндайском университете могли читать Гегеля на немецком, Платона на греческом, Юма на английском, Ветхий Завет на иврите, а его ассистент был способен читать средневековую немецкую литературу на языке оригинала, который даже сам Лёвит не понимал. Однако он с сожалением отмечал, что «все эти книги были для них просто книгами, не связанными с их собственным прошлым и не имеющими отношения к японскому чувствованию и мышлению»[149]. Лёвит характеризовал эту особенность японской культуры как «непротиворечивое единство [gegensatzlose Einheit]»[150]. Вопрос о том, насколько корректно это наблюдение, я попытался разобрать в книге «Искусство и космотехника», поэтому здесь мы не будем в него углубляться[151]. Однако наблюдаемый им феномен, а именно взаимная нерелевантность западного знания и восточного мышления, остается проблемой и сегодня. Как я уже говорил во введении, Ниситани счел необходимым ответить на формулировку Лёвита: «[Т]о, что говорит [Лёвит], – правда <…>. Будучи европейцем, Лёвит оставил вопрос открытым. Это наша проблема, проблема воли»[152]. По Ниситани, эта проблема еще серьезнее, чем следует из описания Лёвита. Поскольку на Западе существует преемственность – от греческой философии к христианскому богословию, а затем к современной науке и технике, – даже в ситуации, когда наука и техника занимают доминирующую позицию, другие традиции всё равно продолжают с ними взаимодействовать. Однако Ниситани пишет:

У нас, в Японии, дела обстоят иначе. В прошлом таким основанием служили буддизм и конфуцианство, но сегодня они утратили свою силу, оставив после себя полную пустоту – вакуум в нашей духовной почве. Наша эпоха – вероятно, первая в истории Японии, когда происходит нечто подобное[153].

«Полная пустота», о которой здесь идет речь, вызывает тревогу, поскольку она подразумевает полную дезориентацию. Ответ Ниситани вполне логичен, и, пожалуй, добавить к нему нечего: «Суть в том, чтобы вернуть творческую силу, которая связывает прошлое с будущим, а будущее с прошлым (но не возвращаться к ушедшей эпохе)[154]». Эти слова, конечно, перекликаются с идеей Хайдеггера о возвращении к грекам без восстановления греческой эпохи, а также с предложением Маруяма Масао реактивировать косо̄ (古層, букв. древний слой) в настоящем[155]. Однако, как мы уже пытались показать в «Вопросе о технике в Китае», неприятие Ниситани современной науки и техники во многом объясняет неудачу его проекта преодоления модерна.

Представляется, что ответ, подходящий для нашей эпохи, обязательно должен следовать в двух важных направлениях. Во-первых, что касается релевантности азиатской мысли для технологической эпохи, в которую мы живем, то я считаю, что устаревание или отсутствие азиатской мысли в ландшафте современного мышления связано с тем, что она не смогла выйти за рамки классического гуманизма, сосредоточенного на ценности человеческой морали и ответственности, а потому не смогла полноценно осмыслить и вопрос о технике. Такой гуманизм мог хорошо работать в определенных социально-экономических условиях, когда технологии ограничивались простыми орудиями, но радикальная трансформация технологической среды – например, высокая степень автоматизации машин и создание крупных технических систем, – сделала этот гуманизм недостаточным. Поскольку азиатская мысль противопоставила себя технике, утвердив разрыв между традицией и модерном, даже в Азии она постепенно отходит на второй план, превращаясь в нью-эйджевскую терапию – своеобразное противоядие от выгорания общества. Таким образом, мы имеем технонаучную модернизацию, существующую параллельно с сохранением традиции или традиционной мысли. Однако раздельное существование этих двух явлений не может продолжаться долго, поскольку оно представляет собой лишь меланхолию, которую в конце концов оставит позади быстрая технологическая трансформация. Всё, что связано с прошлым, приобретает форму культтоваров, напоминающих о нем, и воспоминания становятся сувениром. А значит, эта ситуация должна быть переосмыслена. Для того, чтобы традиция имела ценность не только как объект сохранения, необходимо перепродумать или даже реконструировать азиатское мышление с точки зрения техники, иначе оно никогда не сумеет вступить в диалог с современным обществом. Если в сегодняшних дискуссиях по-прежнему будут доминировать «аутентичные» интерпретации азиатской мысли (хоть они и не лишены историко-философского значения), такие разговоры ни к чему не приведут. В своих ранних работах Бернар Стиглер попытался реконструировать европейскую философию с точки зрения техники и предложил рассмотреть технику как первую философию. Реконструкция азиатской мысли должна осуществляться схожим образом, но со своими нюансами: речь идет не о сравнительном исследовании, а скорее о прочтении истории философии и выявлении ее ограничений с точки зрения техники.

Однако это лишь первый шаг, поскольку такой проект не может избежать эссенциализирующей тенденции, а значит, рискует скатиться к этноцентризму или, что еще хуже, к трайбализму. Это подводит нас ко второму направлению, или второму шагу, который касается того, что я называю индивидуацией мышления. Это второе направление тесно связано с первым, и ниже мы объясним почему, но прежде – раскроем смысл индивидуации мышления.

Как уже говорилось в предыдущей главе, мы заимствуем понятие индивидуации у Жильбера Симондона. По Симондону, индивидуация объясняет, как индивид становится индивидом. Симондон критиковал традиционные теории индивидуации, представленные в западной классической философии, а именно гилеморфизм и атомизм: гилеморфизм оказывается несостоятельным, поскольку он уже предполагает существование индивидуированной формы, а значит, индивидуация должна объяснять ее возникновение, а не исходить из нее. Что же касается атомизма, то он отвергается на том основании, что полагается на случайные события и не может объяснить необходимость индивидуации. Критика гилеморфизма также отвергает отождествление формы (eidos) и сущности (ousia), поскольку, согласно Симондону, именно генезис, а не форма, объясняет индивидуальность сущего, мышления или культуры. По тому же принципу: эссенциализация культуры не способствует индивидуации мышления, а лишь усиливает нежелание меняться.

Согласно Симондону, индивидуация предполагает систему, полную несовместимости и напряженности. Когда достигается определенный порог, система начинает разрушаться и перестраиваться, прежде чем достичь метастабильности. Чтобы продемонстрировать процесс индивидуации, Симондон часто использовал пример кристаллизации. Рассмотрим сверхнасыщенный раствор хлорида натрия (соли), в котором напряжение между положительными и отрицательными ионами достигает порогового значения. При небольшом внешнем воздействии в растворе начнут образовываться кристаллы, разрешающие напряженность, в то же время будет выделяться тепло, что запустит процесс кристаллизации в других частях раствора. Кристаллизация прекратится, когда система достигнет метастабильного состояния, то есть станет относительно стабильной, но не равновесной (абсолютная стабильность). Кристаллизация – это лишь простейший пример индивидуации физического сущего, и он далеко не всегда может объяснить индивидуацию живого существа или существа, наделенного психикой. Тем не менее это парадигматический пример индивидуации, в которой определяющими факторами являются отношения и система, а не субстанция и форма. Система задает границы, позволяющие изолировать анализ включенных в нее отношений. Индивидуация всегда предполагает наличие в системе напряженности или, точнее, несовместимости. Индивидуация означает обнаружение несовместимостей и их разрешение, позволяющее прийти к метастабильному состоянию. Мы не решимся назвать процесс индивидуации диалектическим, поскольку индивидуация не обязательно диалектична – напротив, диалектика – одна из форм индивидуации.

Пример Симондона дает нам некоторые ключевые элементы для понимания того, что мы здесь называем индивидуацией мышления. Развивая эту тему, мы также хотим дополнить предложенную Симондоном в диссертации «Индивидуация в свете понятий формы и информации» теорию индивидуации, которую он ограничивает уровнями физического сущего (кристаллография), живого существа (современная биология) и психического бытия (юнгианская психология)[156]. Если мы ищем несовместимость (а значит, и различие) между азиатской и европейской мыслью (хотя поиск может не ограничиваться Азией и Европой) на фоне нашей собственной эпохи, то делаем это не с целью эссенциализировать Европу или Азию. Наша цель – определить условия, при которых индивидуация мышления становится возможной.

§ 8. Индивидуация мышления и стремление к универсальному

В разговоре Хайдеггера («спрашивающего») с японским гостем, процитированном в эпиграфе к этой главе, можно подметить смущение японца: Азия подражает Европе в плане технологического и экономического развития, но подлинного диалога, «настоящей встречи с европейским присутствием», так и не произошло. Подлинный диалог – это не только коммуникация, но и индивидуация, а значит, это не столько вопрос о том, что зовется мышлением, сколько вопрос об индивидуации мышления.

Я хочу провести различие между индивидуацией, с одной стороны, и метиссажем или тем, что Эдуар Глиссан называет креолизацией, – с другой. Как правило, под креолизацией понимается смешение элементов различных культур, создающее новую культуру, но для Глиссана креолизация означает нечто большее. Креолизация сродни ризоме, пускающей множественные корни. По Глиссану, креолизация – это диверсификация, «одна из поэтических грез расширяющегося Запада», но в то же время «противоядие от универсальной империи, которую это расширение подразумевает»[157]. Эта диверсификация, выражающаяся через язык, литературу и технологии, необходима для того, чтобы мы могли вообразить грядущий мир. Глиссан спрашивает: «Как можно выйти из уединения, если всего два-три языка сохраняют монополию на несомненную силу технологии и на возможность владения ей, два-три языка, навязанные как единственный путь к спасению и подпитываемые собственной эффективностью?»[158]Приведем конкретный пример: во время колонизации Гонконга местные жители изобрели напиток под названием «юаньян» (буквально «утка-мандаринка»), который представляет собой смесь кофе и чая с молоком (крепкого черного чая со сгущенным молоком). Когда подобный метиссаж превращается в привычку, он может стать важной частью повседневной жизни и поспособствовать формированию коллективной идентичности, но он не дает мышлению дальнейшего развития. Мышление – это не лоскутное одеяло: оно актуализируется не путем коллажирования, а путем индивидуации. Я сомневаюсь, что креолизация эквивалентна тому, что я называю индивидуацией мышления, хотя оба процесса могут рассматриваться как попытка добиться разнообразия. Если креолизацию можно рассматривать как исторический процесс, то индивидуацию мышления, пожалуй, следует рассматривать в качестве аналитической модели, которая может дать нам некоторые подсказки относительно будущих стратегий.

Следует также сказать несколько слов о различии между индивидуацией мышления и тем, что Петер Слотердайк назвал евродаосизмом, «холистическим фастфудом» или «нежным акварианским[159] китайским рагу». В 1979 году Слотердайк отправился в ашрам индийского нью-эйдж-гуру Годмана Раджниша[160] и провел там четыре месяца. В интервью газете Suddeutsche Zeitung Слотердайк вспоминает:

Началось то, что я когда-то назвал расширением разума на Восток. Благодаря этому импульсу я ощутил глубокий подъем моего существа. Я внезапно освободился от психосоциальной депрессии, которая долгое врямя тяготела над моей жизнью и жизнью моего поколения[161].

Десять лет спустя (книга «Евродаосизм» была опубликована в 1989 году) Слотердайк понял, что этот ободряющий опыт избавления от психосоциальной депрессии был синонимом азиамании Запада – его стремления к возрождению античности, даже если эта античность уже не западная, а чужеземная по своей форме[162]. Оглядываясь назад, можно сказать, что, поскольку привилегия встретить своего духовного гуру и насладиться экзотичностью Азии имелась только у измотанных молодых американских и европейских экспатов, азиамания была одним из побочных продуктов глобализации. Перед нами мизансцена гегельянской комедии, в которой, путешествуя на Восток, европейский Geist осознает свое происхождение; вот только восточный мир теперь превратился в копию западного, а «расширение разума на Восток» предстает началом несчастного сознания.

По всей видимости, замечание Слотердайка о том, что апокалиптичность уже утвердилась в качестве цели мировой истории, оказалось верным[163]. Однако задача мышления по-прежнему далека от своего выполнения. Хайдеггеровское возвращение к досократикам в поисках мышления бытия – это всё еще стремление к европейской сущности вопреки постъевропейской судьбе. Индивидуация мышления, в которой мы видим задачу постъевропейской философии, должна расправить крылья до наступления сумерек. Я хочу привести два примера того, как можно понимать индивидуацию мышления, и надеюсь, что на этих двух примерах мне удастся прояснить ее потенциал и то, как она может помочь нам размышлять о будущем – если мы всё еще верим в философию. Я возьму Моу Цзунсаня (1909–1995) и Нисиду Китаро (1870–1945) – две знаковые фигуры восточноазиатского мышления XX века, – чтобы на их примере показать метод, который они применяли на практике, хотя и не сформулировали его в явной форме.

Моу Цзунсань осуществил индивидуацию китайского мышления посредством и на основе кантианства, которое он считал венцом западного мышления. Моу начинает с противопоставления китайской и западной мысли, опираясь на свое прочтение кантовского различия между феноменом и ноуменом. Кант ограничивает научное познание сферой феноменального, поскольку человек обладает только чувственным созерцанием, а значит, может воспринимать лишь феномены. Соответственно, здесь пролегает и граница научного познания, за которой начинаются лишь бездоказательные постулаты и спекуляции, чреватые Schwärmerei, то есть чрезмерным энтузиазмом или фанатизмом. Феномену противоположен ноумен, постигаемый только через интеллектуальное созерцание, недоступное человеку и присущее лишь Богу. В первом издании «Критики чистого разума» ноумен также именуется вещью в себе. Моу Цзунсань утверждает, что если сила западной мысли заключается в теоретизации феноменального, из чего вырастают наука и техника, то сила восточной мысли коренится в устремленности к ноуменальному (где ноуменальные сущности не рассматриваются как нечто принимаемое без доказательств). Иначе говоря, в таком прочтении Канта китайская и западная мысли оказываются противопоставленными. Мы обнаруживаем здесь несовместимость, которая разрешается не сразу: китайская мысль не может быть сведена к западной, и наоборот. Своим прочтением Моу Цзунсань хочет преодолеть эту несовместимость, но также стремится показать, что китайская мысль может обрести новые рамки, которые позволили бы ей интегрировать в себя возможность современной науки и техники. Это приводит Моу Цзунсаня к переосмыслению изречения «одно сердце открывает две двери»[164] из «Трактата о пробуждении веры в Махаяну» (Дачэн ци синь лунь, 大乘起信論). Другими словами, хотя китайская мысль и сосредоточена на постижении ноуменального, путем самоотрицания (цзыво каньсянь, 自我坎陷) она способна породить теорию познания, основанную на феноменальном. Предложенная Моу Цзунсанем интерпретация Канта и особенно понятия «ноумен» не лишена противоречий[165], но для нас философский метод Моу важнее недостатков его интерпретации.

Китайские историки философии скептически относятся к трудам Моу, поскольку, по их мнению, Моу исказил китайскую мысль, вестернизировав ее, и поэтому его изложение китайской философии далеко от истины и даже может быть в корне неверным. Такая критика весьма удручает, поскольку в ней упускается из виду, что на самом деле Моу искал другие рамки, в которых могла бы происходить индивидуация мышления. Если китайские философы ограничатся китайской мыслью и посвятят себя исключительно исследованию ее уникальности, то индивидуации мышления не произойдет. Нам лишь снова и снова будут напоминать об абсолютном различии между «я» и «другим». Нет ничего сложного в том, чтобы найти на Востоке специалиста по тому или иному западному философу, но встретить там оригинального мыслителя не так уж просто. Вспомним, что выше мы уже видели, как Лёвит (1943) сетовал на то, что его японские студенты не могут соотнести изучение западной философии со своей собственной традицией; и на то, что, по его словам, в Японии того времени был лишь один оригинальный мыслитель – Нисида Китаро, чья методология, однако, оставалась адаптацией методологии западной[166].

Нисида начал с утверждения, что центральным вопросом западной философии является Бытие, а восточной – Ничто (источником вдохновения Нисиды был дзен, поскольку он поставил перед собой задачу установить связь между дзен и философией). Можно поспорить о том, оправдана ли такая категоризация или нет, но, как бы то ни было, по Нисиде, у восточной и западной мысли разные начала – Бытие и Ничто, – и это противопоставление закономерно подразумевает несовместимость западной и восточной мысли. Однако Нисида хотел принять вызов и создать форму мышления, которое было бы более универсальным, чем западное. Подвергая сомнению универсальность формальной логики, Нисида задается вопросом, в какой степени она является лишь своеобразной чертой жизни истории:

Должны ли мы считать западную логику единственно возможной, а восточный образ мышления – просто ее менее развитой формой? <…> [Ж]елая признать западную логику превосходным систематическим достижением и намереваясь изучать ее прежде всего как один из видов мировой логики, я задаюсь вопросом о том, является ли западная логика чем-то бóльшим, нежели своеобразная сторона жизни истории <…>. Такие вещи, как формальная или абстрактная логика, останутся одинаковыми везде, но конкретная логика как форма конкретного знания не может не зависеть от специфики исторической жизни[167].

По этой причине Нисиде предстояло открыть новую логику, которая была бы истинно универсальной. На позднем этапе своего творчества он предложил знаменитую логику басё (場所), которая положила начало так называемой «философии Нисиды». Логика басё – попытка примирить Бытие, занимающее пространство, и Ничто, отрицающее пространство, с помощью философии места[168]. Нисида переворачивает аристотелевскую логику, которая рассматривает субъект как субстанцию, а предикат – как акциденцию[169]. Он десубстантивирует субъект, помещая его на место предиката, или в поле сознания. Например, когда мы говорим: «роза – красная», согласно аристотелевской логике, «роза» – это субъект, а «красная» – предикат, так что предикат – свойство розы, а значит, краснота – свойство розы, она подчинена розе как субстанции и грамматическому подлежащему; Нисида переворачивает эту логику, помещая «розу» в предикат «красная». Краснота – это теперь не просто свойство розы, ведь сама роза помещена в красноту. Понятие басё означает то, что помещает в себя. Если мы продолжим и скажем: «красный – это цвет», то мы также поместим «красный» в басё, называемое цветом, и это басё также позволяет появиться не-красному. Не-красное – отрицание красного, оно сводит красное к ничто, поэтому оно является Ничто «красного», но оно не является тем, что придает красноту, поскольку и краснота, и не-краснота содержатся в другом басё. Так же обстоит дело и с действием, поскольку каждое действие можно отождествить с причинностью, расположенной во времени и пространстве. Если трактовать понятие басё как «то, что помещает в себя», мы обнаружим, что одно басё помещает в себя другое басё и так до бесконечности. Может показаться, что так мы рискуем прийти к «дурной бесконечности» в гегелевском понимании – с такой проблемой столкнулся и Аристотель в поисках первопричины, и это привело его к идее перводвигателя. В качестве предельного вместилища Нисида обозначает Абсолютное Ничто. Однако встает вопрос: не заменил ли он просто «перводвигатель» на «абсолютное Ничто»? И есть ли место у самогó Абсолютного Ничто? Если да, то не является ли оно конкретным? Если нет, то не является ли оно лишь абстрактно-универсальным? Нисиде необходимо связать свою логику басё с философией истории, а Абсолютное Ничто должно быть соотнесено с социально-историческим миром[170].

Сразу оговоримся, что в наши задачи не входит подробное рассмотрение философий Моу Цзунсаня и Нисиды Китаро, которые заслуживают более обстоятельного исследования[171]. Наша цель здесь – объяснить, как в работах Моу Цзунсаня и Нисиды уже осуществлялась индивидуация мышления. И Моу, и Нисида хотели апроприировать западную философию, но в то же время не желали расставаться с Востоком; их мышление индивидуируется в напряжении между Heimatlosigkeit и Heimat. То, что делали Моу и Нисида, не являлось сравнительной философией, а значит, критиковать их за вестернизацию восточной мысли и ставить под сомнение их аутентичность в некоторой степени оправданно. Но если и стоит противопоставлять восточное мышление западному, то лишь для того, чтобы создать условия для индивидуации, а не с целью утверждения уникальности или исключительности одной из сторон. Поэтому оппозиция, которую мы находим у Моу Цзунсаня и Нисиды, не сводится к эссенциализации китайской или японской мысли и не делает Восток и Запад чужими друг другу. Напротив, можно сказать, что эта оппозиция в их философиях носит лишь стратегический характер, поскольку она проясняет несовместимость, которую необходимо преодолеть, и взывает к образованию новой структуры.

В Европе пока не появилось ни своего Моу Цзунсаня, ни своего Нисиды. Интерес к китайской и японской философии под эгидой сравнительной философии действительно растет. Но куда ведет это сравнение? Здесь не следует забывать о работах Франсуа Жюльена и других синологов. Жюльен часто подчеркивал, что он не является философом-компаративистом и не интересуется этой дисциплиной – и у него были веские основания так говорить. Его работы посвящены не историческим исследованиям обмена идеями, а скорее сосредоточены на разрыве или отклонении (écart) одного региона философии от другого[172]. Иными словами, творчество Жюльена можно рассматривать как попытку установить условие индивидуации мышления. Возможно, эта точка зрения не будет легко принята, поскольку подход Жюльена можно упрекнуть в том, что он представляет китайскую мысль как экзотического другого или абсолютного другого, что позволяет оклеймить его подход как ориенталистский или неоориенталистский. Однако подобные обвинения обычно исходят лишь из иллюзорного представления об аутентичности.

Индивидуация мышления так и не стала предметом современных философских дискуссий. Вместо этого мы ограничиваемся сравнительной философией и постколониальными исследованиями. Но не являются ли они сами по себе проектами поиска Heimat? Память о колонизации должна сохраняться и передаваться из поколения в поколение, заслуживая лишь осуждения. Если деколонизация в незападных странах означает отрицание Запада, то это всё тот же поиск Heimat – того, что еще не загрязнено, или того, что способно вместить нечистое, не будучи им затронутым. Вальтер Миньоло был прав, когда говорил, что образование национальных государств в формально колонизированных странах не стало подлинной деколонизацией, а лишь продолжало колонизацию в новой форме[173]. С другой стороны, если Запад хочет деколонизировать себя, навязывая политкорректность как норму дискурса, он рискует тем самым отвергнуть саму возможность индивидуации, делая вид, будто никаких несовместимостей не существует. Вполне вероятно, что колониализм и империализм будут существовать и дальше, просто принимая разные облики, например, форму рынка, «мягкой силы» и так далее. Ни государство, ни Großraum не создадут предпосылок для индивидуации мышления; напротив, они лишь устранят любую подобную возможность, поскольку вражда является условием их собственного выживания.

Мышление не индивидуируется само по себе; оно проходит процесс индивидуации через отдельных людей, через каждого из нас. Именно посредством индивидуации мышления мы ищем универсальное, потому что универсальное – это не нечто данное априори, чему все подчинены. Такое понимание универсального было бы лишь линейной и наиболее очевидной его формой. Существует и нелинейная форма универсальности, которую на кантовском языке можно обозначить как целесообразность без цели, как незаинтересованное удовольствие. Если мы допускаем, что универсальное уже существует, а затем стараемся приложить его к различным вещам в мире, то, в сущности, мы имеем дело только с линейной универсальностью. Мы всё еще далеки от осмысления другой универсальности, которая еще не дана. Тем не менее, она существует и требует новой интерпретации кантовского sensus communis[174]. Задача разума – искать универсальное, а разум может продвигаться к нему только через индивидуацию мышления. Другими словами, признавая различия, он стремится к реструктуризации и диверсификации, причем делает это постоянно.

Теперь вернемся к первому направлению, касающемуся отношения между азиатской мыслью и техникой. Ранее мы говорили, что между этими двумя направлениями существует тесная связь, поскольку они оформляют друг друга. Мы уже не живем в ту же эпоху, что Нисида и Моу Цзунсань, которые в своих систематических трудах пытались создать более широкую основу, способную вобрать в себя западное мышление (но при этом и выйти за его пределы). Если для Нисиды и Моу Цзунсаня средством индивидуации было письмо, то сегодня нам, возможно, потребуется найти другие средства, а то и вовсе создать новые. Именно так в наш дискурс возвращается вопрос о технике.

Если вопрос «Что такое Азия?» по-прежнему уместен сегодня, то не в качестве попытки поставить онтологический вопрос, эссенциализировать нечто общее для всех азиатских стран. Он также не предполагает попытки построить geistige Gestalt [духовный облик], подобно Гуссерлю или Валери. Такие попытки неизбежно заканчиваются неудачей. Напротив, мы попытались показать, что на такой вопрос трудно, если вообще возможно, дать хоть сколько-нибудь определенный ответ. Наш вопрос состоял в другом: какой вклад могла бы внести Азия в современную мысль сегодня, учитывая все различия и асимметрию?

Мы знаем, что сегодня в плане технологического развития азиатские страны движутся гораздо быстрее большинства европейских. В азиатских мегаполисах современной архитектуры, пожалуй, больше, чем в европейских. Капитализм сейчас не встречает особого сопротивления в странах Азии, поскольку приоритетом является экономика, а значит, именно она становится важнейшим показателем национальной гордости – гордости, измеряемой в ВВП. Технологическое ускорение и экономический рост всё теснее переплетаются между собой, особенно в условиях, когда цифровизация стала технической тенденцией, отвергнуть которую не может ни одна страна. Некоторые акселерационистские проекты предполагают, что благодаря технологическому ускорению, ведущему к полной автоматизации, можно диалектически преодолеть капитализм. Это воображаемое проецируется на страны Восточной Азии, поскольку они высокомодернизированны, а технологическая инфраструктура способствует более быстрому развитию. Однако ускорение развития технологий способствует появлению нооразнообразия не больше, чем поддержанию биоразнообразия или даже техноразнообразия[175]. Ускорение развития технологий ведет лишь к тому, что мир становится всё более и более однородным, поскольку технологии – это конкретизированное и материализованное знание. Это продолжение того, что критиковал Мидзогути, а именно представления о Западе как всеобщем мериле, причем это «всеобщее» здесь носит сугубо линейный характер.

Будущее покажет, какой вклад способна внести азиатская мысль в реконфигурацию технического мира. Но – по крайней мере, в качестве первого шага – она может внести вклад в реконфигурацию технологического мышления (то есть следуя корреляциям между биоразнообразием, нооразнообразием и техноразнообразием). Два направления исследования индивидуации, о которых говорилось в этих двух главах, представляют собой попытки возобновить дискуссию о «преодолении модерна». Попытки подорвать движение «преодоления модерна», рассматривая его как чисто эстетический дискурс, как националистическую и культуралистскую идеологию или как свидетельство слепоты по отношению к капитализму, возникшей в Японии после Второй мировой войны, не дают нам возможности для полноценного философствования. Вместо этого нам придется противостоять марксистской критике в поисках новых моделей индивидуации перед лицом новых технологий, обслуживающих консюмеризм. Способствуя индивидуации мышления, мы также должны противостоять искушению эссенциализации. Поиск новой теории индивидуации будет задачей спекулятивной философии: это будет поиск теории, которая необходимо расширит и дополнит классическую теорию индивидуации, ищущую ее принцип для объяснения неповторимости бытия. Только такая спекулятивная философия мышления откроет для нас возможность пере-ориентации в эпоху Heimatlosigkeit и позволит ответить на слова Хайдеггера о конце философии, ознаменованном появлением кибернетики: «Конец философии означает: начало основывающейся в западноевропейском мышлении мировой цивилизации».

Кода: Хорошие постъевропейцы

Может быть, я не очень хороший немец, но я хороший европеец.

Фридрих Ницше

Я никогда в своей жизни не «любила» какой-либо народ или коллектив, ни немецкий, ни французский, ни американский, ни рабочий класс или что там есть еще. Я люблю только своих друзей и на всякую другую любовь больше не способна.

Ханна Арендт

§ 9. После Ницше, хорошего европейца

Что такое Европа? Что такое Азия? Возможно, в XXI веке это уже не те вопросы, которыми следовало бы задаваться. Не только потому, что обретение Соединенными Штатами мощи сродни имперской изменило ход истории еще в XX веке, а старый добрый jus publicum europaeum, как показал Карл Шмитт в «Номосе Земли», не смог решить проблем глобализации и империализма. Но и потому, что такое вопрошание чревато откатом к характерному для прошлых веков «возвращению домой» в поисках сущности нации или культуры, идею которой так охотно продвигают «великие политические лидеры». Нам действительно нужно пере-ориентироваться, но это вовсе не означает, что мы можем вернуться к тому разделению между Востоком и Западом, которое существовало до XVI века. Если бы мы могли честно признать, что, по крайней мере в Восточной Азии, последние несколько столетий были историей европеизации, а вслед за ней и американизации, тогда, осознав это и перенаправив самих себя в сторону, мы все стали бы постъевропейцами. В этом положении мы снова сталкиваемся с проблемой Heimatlosigkeit и с задачей мышления. Точка зрения Heimatlosigkeit заставит нас признать Другого, столь же heimatlos, как и мы сами.

Утвердить точку зрения Heimatlosigkeit – значит стать настоящим ницшеанцем. Тот Ницше, что написал «По ту сторону добра и зла», «Генеалогию морали», «Так говорил Заратустра» и «Веселую науку», был плохим немцем. Национализм для Ницше был всего лишь заменой Бога, уже убитого людьми. С этой точки зрения, секуляризация преодолевает нигилизм, основанный на христианско-платоническом учении, но не порывает с ним полностью: она всё еще ищет замену Богу. Vaterland[176] заполняет вакуум трансцендентности, оставшийся после смерти Бога. Другими словами, национализм – это продолжение европейского нигилизма, или «незавершенный нигилизм», если выразиться точнее. После смерти Бога национализм становится тем, что придает существованию смысл – как об этом сказано в «Ecce homo»:

…национализм, этот névrose nationale, которым больна Европа, это увековечение мелких государств Европы, мелкой политики. Они лишили Европу самого ее смысла, ее разума – они завели ее в тупик. – Знает ли кто-нибудь, кроме меня, путь из этого тупика?.. Немалую задачу снова связать народы?..

Хороший европеец вроде Ницше отвергает болезненный характер националистического бреда, отвергает недальновидность политиков, возносящихся на вершину благодаря этому бреду, и в то же время жаждет объять Европу: «Европа стремится к объединению»[177]. Сегодня у нас есть Европейский союз, состоящий из двадцати семи государств. В какой-то степени мы можем считать Европу своего рода единым целым, даже несмотря на внутренние противоречия и разногласия. Существование Европы как единого целого – значительное историческое достижение. Но даже после создания Европейского союза национализм никуда не исчез и может стремительно набирать силу в свете обострения геополитических и экономических проблем – примером тому стал брекзит.

Со времен Ницше ситуация в мире кардинально изменилась. Но национализм продолжает набирать силу на фоне всеобщей Heimatlosigkeit, вызванной войнами и планетаризацией. Как утверждает Стиглер, подобно тому как Ницше хотел дегерманизировать Германию, так и Европе, возможно, придется деевропеизировать себя. Деевропеизировать – не значит отказаться от собственного наследия, напротив, это значит задаться вопросом о том, как пронести европейское наследие в будущее, не навязывая механическую или линейную форму универсализации. Но как представить себе такой процесс? Если он означает эманацию идей из Европы в остальной мир, как то происходило в эпоху Просвещения, мы рискуем всего лишь воспроизвести прежний сценарий одностороннего движения.

То, что мы, современные люди [moderns], являемся heimatlos, – это историческое следствие. Мы уже покинули землю, сожгли мост, дабы устремиться в бесконечность, как это описывает Ницше в § 124 «Веселой науки»: оказавшись посреди океана, мы понимаем, что нет ничего страшнее бесконечности, но домой уже не вернуться, потому что мост позади нас разрушен. Растерянные – мы именно там, посреди океана, не знаем, стоит ли идти вперед, а назад пути нет. Ницше уже описал для нас ситуацию бездомности, но мы продолжаем оставаться в ловушке этой дилеммы: продолжать плыть в пугающую бесконечность или вернуться к Heimat, которой больше не существует.

Heimatlosigkeit – условие нашего существования в XXI веке. Каждому нужен дом, но дом уже не тот, что раньше, и никогда больше не будет таким, как был. Дом следует мыслить исходя из настоящего и против настоящего, а не только в перспективе прошлого. Дом, мыслимый исходя из настоящего, – это будущий дом, тот, которого еще нет и который появится только тогда, когда возвращение в прошлое станет лишь обходным путем, а не пунктом назначения. Так же, как Европа – если следовать за Паточкой – после Второй мировой войны стала пост-Европой, так и европеец станет постъевропейцем – равно как и неевропеец.

В двух предыдущих главах мы попытались показать два специфических способа осмысления индивидуации как возможности постъевропейской философии. Первый представляет собой новую модель индивидуации: это предложенная в работах Стиглера альтернатива дезиндивидуации общества потребления. Эту модель еще предстоит реализовать, поскольку потребление по-прежнему является основным показателем для измерения роста и экономического развития. Нам остается разработать новую критику политической экономии после Маркса и Стиглера. Второй способ – быть открытым, представляя себе такую индивидуацию мышления, которая позволяет возникать и множиться его новым формам. Однако два этих способа нельзя разделять и противопоставлять: без критики капитализма нам не удастся продвинуться в воображении новых форм жизни, а без критики культуры мы не сможем содействовать возникновению разнообразия этих форм. Лишь в этом смысле мы вправе по-настоящему говорить о деевропеизации и будущем неевропейских культур.

Постъевропейцы – не сироты, брошенные историей, но те, кто проживают логические следствия истории, а именно последствия планетаризации, где осознание и переживание Heimatlosigkeit усиливается, а стремление вернуться домой растет. Эта дилемма должна быть решена третьим путем, который не ограничен логикой «или – или», но и не сводится к отрицанию обоих полюсов. В этом процессе придется столкнуться с собственной натальностью и национальностью. Отказываясь быть хорошим немцем, Ницше также сопротивлялся тому, чтобы стать государственным мыслителем. Как можно сопротивляться тому, чтобы стать государственным мыслителем в XXI веке, когда этатизм так глубоко проник во все сферы жизни? Быть может, в тот момент, когда мы переживаем приостановку своей национальной принадлежности, становясь современным homo sacer. Тогда и отдельный человек, и все сообщества, к которым он потенциально принадлежит, вдруг оказываются хрупкими, поскольку государство предстает абсолютной силой, без которой всё твердое растворяется в воздухе. Именно в этом состоянии мы прочувствуем, почему Ницше сказал, что национализм – это нигилизм, сменяющий христианство. Не пережив такую epochē, даже лучшие из феноменологов с трудом смогут удержаться от превращения в государственных мыслителей… Однако государственное мышление возвращает нас к национализму, потому что в такой перспективе Другой может существовать только как враг или друг. Натальность означает не национальность, а скорее случайную заброшенность на планету, благодаря чему человек обретает право жить и разделять планету с другими. Эта случайность также предполагает необходимость принимаемой по умолчанию основы [default], благодаря которой мы наследуем определенные возможности в конкретных исторических и географических условиях. Но в то же время эта «изначальная» заброшенность не мешает нам скитаться по планете, получая доступ к другим возможностям и заимствуя их.

Индивидуация мышления может произойти в каждом, кто несет в себе различные возможности. Заброшенные в мир, мы неизбежно наследуем прошлое своей семьи и своей местности, но бытие в мире позволяет нам вести диалог с этим прошлым, привнося в него другие возможности – через обучение, путешествия, брак и так далее. Индивид – это поле, в котором возникают и разрешаются напряжения и противоречия, позволяющие прийти к метастабильному состоянию, а именно к новому мышлению, обнаруживающему свою консистентность. Каждый индивид – результат индивидуации, которая исходит из различных возможностей, составляющих его доиндивидуальную реальность. Индивидуация мышления означает изобретение новых концептов в свете несовместимости двух возможностей, рассматриваемых в перспективе настоящего[178]. Это изобретение может быть реализовано и в технологическом плане – во-первых, путем создания институтов, способствующих индивидуации мышления, а во-вторых, путем вмешательства в эпистемологические основания дизайна и проектирования с целью трансформировать сами технологии. В этом смысле мы можем говорить о «преодолении модерна через модерн», подобно тому как Ницше и Ниситани пытались «преодолеть нигилизм через нигилизм»[179].

§ 10. Магический язык

В 1969 году состоялась большая дискуссия между писателем-националистом, представителем японского романтизма Юкио Мисимой и студентами, участвовавшими в общественном движении. Акута Масахико – анархист, ставший впоследствии театральным режиссером, – поставил национализм Мисимы под вопрос. Мисима ответил: «Я не хочу быть никем, кроме как японцем». «Если вы можете свободно говорить по-английски, – продолжал он, – вы забываете, что вы японец. Вы видите в витрине магазина отражение человека с длинным торсом и плоским носом. Это японец, это я…»[180] В действительности Мисима говорил по-английски очень хорошо, почти как викторианский аристократ, – по крайней мере, именно это мы слышим в оставленных им видео- и аудиоинтервью. Мисима утверждал неизбежность национальности, обусловленной биологическими особенностями, что спустя шестьдесят пять лет повторил министр иностранных дел Китая Ван И на встрече высокого уровня с двумя другими министрами иностранных дел стран Восточной Азии: «Неважно, насколько сильно вы осветлите волосы, насколько острым сделаете свой нос, вы никогда не станете ни европейцем, ни американцем. Вы никогда не станете человеком Запада»[181].

Легко (и, несомненно, в политическом плане эффективно) свести политику к биологии и расе. Расизм – как в своих политкорректных, так и в неполиткорректных формах – продолжает преследовать нас и представляет собой порочный круг, как будто есть только два варианта. Пока в один прекрасный день у нас не появится технология для производства и воспроизводства стандартизированных человеческих существ, таких как белые люди (о чем мечтал Кан Ювэй), мы не сможем избежать этого фатализма. Такая программа вполне может сойти за трансгуманистический план действий по достижению мира. Впрочем, такой универсализм уже сам по себе является расизмом, поскольку в его русле утверждается лишь одна раса, а остальные должны ассимилироваться, то есть стать белыми. Но если это не то будущее, которого мы хотим, то придется поискать решение где-то еще. Подобно протезу, техника могла бы предоставить нам равные права на доступ к ресурсам и позволить каждому реализовать свой потенциал, невзирая на географические факторы. Однако нынешние промышленные технологии – и персонализированный консюмеризм, который они сулят, – идут вразрез с такими возможностями.

Пожалуй, здесь стоит вернуться к другому техническому органу – языку. Первым техническим органом, помимо руки, был язык: мы помним о связи между изобретением орудий труда и освобождением рук, но забываем о связи между изобретением языка и развитием речевого аппарата. Язык определяет как вкус, так и способность говорить. С одной стороны, язык имеет центральное значение для Heimat, поскольку именно он делает возможным вкус, а значит, обеспечивает физиопсихологическую связь между телом и Heimat. Вспомним, как после первой чашки сирогохан, съеденной в Германии, Ниситани благодаря вкусовым рецепторам вновь ощутил связь с Японией.

Именно язык, а не желудок или кишечник, способен познать адзи (яп. 味), или вкус, пищи. Мудрый человек (sapiens) – дегустатор, как говорит нам Исидор Севильский:

Слово «sapiens» [мудрый] происходит от «sapor» [вкус] (Sapiens dictus a sapore), ибо так же, как чувство вкуса способно различать вкусовые оттенки [sapore] еды, мудрец способен различать вещи и их причины, поскольку он распознает каждую из них в отдельности и способен судить о них с помощью инстинкта истины[182].

Вкус, распознаваемый языком, и вкус к вещам не лишены связи. Вкус – это не только чувственное наслаждение; он также подразумевает чувствительность и интуитивное понимание, которые можно назвать суждением[183].

Именно язык как орган (tongue) делает возможной нашу речь – язык, на котором мы говорим (language). Тот факт, что в латыни слово «язык» (tongue) [lingua] используется для обозначения разговорного языка (language) [lingua], обладает глубоким смыслом. Первоначальным языком является родной – тот, который считается самым естественным и телесно усвоенным. Родной язык – коррелят родины. Без языка (tongue) родина и родной язык были бы чистыми абстракциями. Неслучайно в XVIII веке Гердер и романтики пытались придать философский смысл как родине, так и родному языку. Например, Шлейермахер в лекции «О разных методах перевода» подчеркивал уникальность родного языка: он органичен, тогда как перевод механичен. Второй или третий язык, которым овладевает человек, никогда не будет столь же органичным, как родной, поскольку важнее становится передача информации, а оттенки и интонации отходят на второй план. В наше время это различие можно применить к машинному переводу и родным языкам: в каком-то смысле Шлейермахер предвосхитил критику, которая сегодня направлена против машинного перевода при помощи искусственного интеллекта. По тому же принципу можно было бы утверждать, что бессмысленно учить какой-либо иностранный язык, поскольку машина может сделать перевод гораздо лучше за считаные секунды, тем самым освободив человека от необходимости годами учиться и практиковаться. Именно по этой причине можно утверждать, что подлинное творчество может возникнуть лишь из родного языка:

…тот, кто признает выразительную силу языка, неотделимую от своеобразия народа [Eigenthümlichkeit des Volkes], должен согласиться, что <…> язык не остается лишь механическим средством, его нельзя заменить, как меняют упряжки [Gespann] на почтовых станциях. Нельзя вдруг начать мыслить на другом языке, поскольку каждому дано творить лишь на своем [Muttersprache] [а значит, вопрос о том, как писатель создал бы свои произведения на другом языке, нельзя и поставить.]

Возможно, Шлейермахер не осознавал, что на Земле есть множество людей, не способных писать на своем родном языке просто потому, что для него не существует письменности. Это те родные языки, которые считаются диалектами и чья письменность подавляется в угоду единству нации. В отличие от Деррида, который называл себя франко-магрибинцем – человеком, родившимся в Северной Африке в еврейской семье, но воспринявшим французский язык в качестве первого, – первый язык таких людей не может стать письменным, поэтому язык, на котором они пишут, скорее всего, уже является их вторым или третьим языком. Оппозиция механизма и организма, игравшая центральную роль в аргументации Шлейермахера, лежала в основе европейской философии эпохи модерна начиная с XVIII века, и можно предположить, что проводимое Шлейермахером различие между родным языком и вторым или третьим языками проистекает из этой эпистемологической предпосылки. Понятие «органическое» противопоставлялось понятию «механическое» и, следовательно, указывало на то, какими должны быть философия, сообщество, нация и государство. Кантовская «Критика способности суждения», как я утверждал в «Рекурсивности и контингентности», задала органическое условие философствования, которое затем переняли идеалисты[184]. Организм ассоциировался с сообществом, нацией, чувством и родным языком. В начале XX века восточные мыслители стали отождествлять восточную мысль с организмом, а западную – с механизмом. Эту мысль можно обнаружить в исторических исследованиях Джозефа Нидэма, а также в работах философа Киотской школы Мики Киёси, который предлагал вернуться к исконной «органической» японской культуре, чтобы тем самым преодолеть западный модерн[185]. Однако я также указывал на то, что кибернетика положила конец этому органическому условию философствования, поскольку, как заявил Норберт Винер и как мы видим сегодня, теоретическая оппозиция между машиной и организмом, похоже, уже преодолена кибернетическими машинами. Другими словами, различие между механизмом и организмом больше не является хорошим критерием для понимания языков: мы не можем сказать, что ChatGPT является всего лишь механизмом в том же смысле, в каком в XVIII веке механизмом считались, скажем, часы. Если в XVIII веке эта оппозиция имела эпистемологическое значение, то сегодня настойчивое утверждение такой оппозиции рискует оказаться чисто идеологическим.

Язык (tongue) меняет наше прошлое, не только связывая вкус и прошлый опыт, но и позволяя нам овладеть другим языком (language). Осваивая новый язык, мы меняем и свое отношение к собственному прошлому, особенно если речь идет о тех, кто живет в изгнании, как это было с Ханной Арендт, Миланом Кундерой и другими. Приходится тренировать мышцы языка, чтобы они двигались по-новому, пока в конце концов прежние движения мышц не покажутся непривычными. В эссе 1943 года «Мы беженцы» Арендт вспоминала, что освоение английского языка имело почти магический эффект – ко второму году иммиграции некоторые едва могли вспомнить родной язык:

Это правда, что мы иногда возражаем, когда нас просят забыть о прошлой работе; к тому же прошлые идеалы обычно сложно отбросить, если социальные стандарты стоят на кону. С языком, впрочем, не было проблем: после одного-единственного года оптимисты убеждены в том, что говорят по-английски так же, как на родном языке; а спустя два года они уже клянутся на крови, что они говорят по-английски лучше, чем на любом другом языке, – и что немецкий они почти не помнят[186].

Двадцать лет спустя, в 1964 году, во время телевизионного интервью с Гюнтером Гаусом под названием «Was bleibt?» («Что остается?»), мы слышим, как Арендт признается: «Я спросила себя: что делать? Ведь, в конце концов, не сам же немецкий язык впал в безумие! И второе: ничто не может заменить родной язык»[187]. Арендт допускала, что есть люди, которые способны забыть родной язык, но при этом отмечала, что сама она всегда говорила с сильным акцентом и подчас не могла воспользоваться идиоматическими выражениями[188]. Когда Арендт говорила о том, как важно иметь большой архив немецкой поэзии, она не сумела вспомнить идиому «im Hinterkopf» («в подсознании»), перейдя на английский: «in the back of the mind»[189]. Трудно определить, что находится в подсознании – родной язык или иностранный.

Было бы ошибкой думать, что в будущем, по мере развития машинного обучения, не нужно будет учить иностранные языки, потому что ИИ сможет без труда переводить за человека. Действительно, уже сегодня можно эффективно использовать цифровые устройства для общения с иностранцами, что дает огромные возможности для туризма: Стиглер рассказывал мне о том, как в 2018 году ему отказали в размещении в нескольких отелях Шанхая, пока он не наткнулся на гостиницу, где сотрудники, ответственные за прием и регистрацию гостей, воспользовались электронным переводчиком, чтобы объясниться с ним. Однако если сводить язык к простому средству коммуникации, то мы тем самым обесценим связь языка с мышлением. В книге «Два источника морали и религии» (1932) Анри Бергсон высказал замечание об изучении иностранного языка, которое стоит здесь привести. Комментируя патриотизм француза, являющегося преподавателем немецкого языка, и патриотизм обычного француза, он утверждал, что это не одно и то же. Преподаватель немецкого языка, хотя и готов умереть за Францию во время войны, как и любой другой патриотически настроенный француз, тем не менее не способен испытывать такую же ненависть к Германии, как другие:

Какой-нибудь преподаватель немецкого языка мог быть таким же хорошим патриотом, как и всякий другой француз, так же быть готовым отдать свою жизнь, так же «подняться» против Германии, но всё-таки это было нечто иное. Какой-то клочок оставался нетронутым. Тот, кто глубоко знает язык и литературу какого-нибудь народа, не может быть полностью его врагом[190].

Пожалуй, мы могли бы понять отношение Арендт к немецкому языку и Германии с точки зрения сказанного Бергсоном. Случай Арендт очевиден: она – еврейка в изгнании, чьим родным языком был немецкий. Как указывает Бергсон, подобная причастность возникает и в отношениях между странами и людьми, владеющими их языками. Так, для Лу Синя – китайца, знатока японской культуры и языка, – было сложно относиться к Японии так же, как к ней относились другие китайцы во время войны. По той же причине, наверное, неуместно помещать Мисиму, Такэути и Ниситани в абстрактную категорию националистов наряду с другими японцами. Все они несли в себе возможности, полученные извне, но может ли это привести к индивидуации – другой вопрос. Вывод, который Бергсон сделал из своего военного опыта, заключался в том, что «владение иностранным языком, делая возможным насыщение сознания литературой и цивилизацией соответствующего народа, может одним ударом разрушить предубеждение, предусмотренное природой против иностранца вообще»[191]. Однако мы должны интерпретировать слова Бергсона, понимая под языком доступ к определенным возможностям, которые также являются составляющими доиндивидуальной реальности. Без доступа к этим возможностям посредством языка мы упускаем шанс на индивидуацию, и в итоге иммигрант сводит себя к роли простой рабочей силы на экспорт.

Поразительно, что язык определяет и Heimat, и Heimatlosigkeit, причем совершенно неабстрактным образом. Язык – место встречи противоречивых импульсов: тоски по Heimat и желания быть вне дома. С одной стороны, язык вместе с его вкусовыми рецепторами определяет принадлежность тела к родине – сколь бы хороши ни были японские рестораны в Германии, им никогда не удастся полностью удовлетворить вкусовые рецепторы японца. С другой стороны, язык, благодаря гибкости своих мышц, позволяет преодолеть границы, установленные вкусовыми рецепторами, и выйти за пределы родного языка. Если по ту сторону коммуникации и правда существует глубина языка, названная Гердером и Шлейермахером органичностью, то заключается она не в созерцании грамматической структуры языка, а скорее в его повседневном использовании и практике. Ведь в процессе говорения участвует не только разум. Изучение нового языка (language) – это упражнение для языка (tongue) и губ, доведенное до автоматизма. Человеку, потерявшему половину языка, учить новые языки еще сложнее, потому что это требует переподготовки всей сенсомоторной системы и борьбы с координацией мышц – в этом случае сам язык (tongue) становится протезом. Но даже это возможно благодаря постоянным тренировкам: применение техники эхо-повтора, чтение вслух, пересказывание наизусть, прослушивание записей собственного голоса и так далее. В итоге и органичность, к которой стремится Шлейермахер, и механичность изучения языка оказываются способами достижения автоматизма. Можно было бы вспомнить «Парадокс об актере», где Дени Дидро пишет, что великий комедиант становится истинным актером лишь путем постоянной практики, доводящей его навыки до автоматизма[192]. Не только грань между изначальным и приобретенным становится условной, но и само изначальное оказывается неразрывно связано с искусственным.

* * *

Оглядываясь назад из третьего десятилетия нынешнего века, можно заметить, что тоска по Heimat вновь заявила о себе в свете неудачи первой волны глобализации и агонии неолиберального порядка. На геополитической арене мы видим растущее сопротивление американскому империализму и вызванной им гомогенизации. Такое сопротивление во имя национальной безопасности выливается в призывы к автономии и государственному суверенитету, с одной стороны, и многополярному миру – с другой. Но чем они отличаются от призыва вернуться к Heimat, вернуться к государству во имя народа? Как бы то ни было, это не то решение, к которому следует стремиться для преодоления планетарного кризиса в XXI веке, поскольку обострение конкуренции между государствами никогда не положит конец войнам и растущей эксплуатации планеты. За минувшее столетие тоска по Heimat превратилась в глобальную мелодраму, которая выразилась в антагонизме между «своими» и «чужими» и привела ко всевозможным конфликтам. Поэтому следует взглянуть на наше путешествие с точки зрения Heimatlosigkeit. Если Хайдеггер мог утверждать, что «бездомность становится судьбой мира», то единственным способом обмануть эту судьбу является не возвращение к Heimat, а поиск нового определения локальности и разнообразия. Такой локальности, в которой можно будет обнаружить новые модели и новые конфигурации индивидуации, способные противостоять дезиндивидуации, присущей homo consumericus и homo economicus, которые ценят экономическую свободу превыше всего и сводят свободу к произволу; а также дезиндивидуации, присущей последнему из нигилистов, homo deus, который хочет возвысить человеческого индивида над всеми видами нелюде́й, подняв его до статуса протезированного Бога, и покинуть Землю, чтобы оказаться «среди звезд». В ответ на слова Деррида о том, что «философия в строгом смысле является европейской», и на проект Хайдеггера о будущем мышления (бытия), постъевропейская философия должна стать философией, способной выйти за пределы идеологического антогонизма между Востоком и Западом, за пределы стереотипного противопоставления коллективизма и индивидуализма, а также за пределы философской оппозиции между Бытием и Ничто. Более того, она должна стать такой философией, в которой выход за пределы не сводится к нейтрализации различий, а требует индивидуации мышления.

Библиография

Арендт Х. Мы беженцы [1943] / пер. Е. Монастырского // Гефтер: https://gefter.ru/archive/18962?ysclid=m1f6u7rus8702360542

Арендт Х. Vita activa, или О деятельной жизни [1958] / пер. В. Бибихина. М.: Ад Маргинем Пресс, 2023.

Асакура Т. [朝倉友海]. В Азии нет философии? Киотская школа и новое конфуцианство [東アジアに哲学はないのか – 京都学派と新儒家]. Токио: Иванами, 2014.

Бергсон А. Два источника морали и религии [1932] / пер. А. Гофмана. М.: Канон, 1994.

Валери П. Кризис духа [1919] / пер. М. Таймановой. Звезда. № 7. 2017.

Ван Юаньхуа [王元化]. Диалоги о философии и культуре на Западе и в Китае [关于中西哲学与文化的对话] [1920–1930] // Вэнь ши чжэ [文史哲]. 2002. Т. 2. С. 5–8.

Делёз Ж. Гваттари Ф. Что такое философия? [1991] / пер. С. Зенкина. М.: Академический проект, 2009.

Дидро Д. Парадокс об актере [1830] / пер. Р. И. Линцер // Д. Дидро. Соч. в 10 т. Т. 5: Театр и драматургия. М.; Л.: Academia, 1936. С. 566–636.

Деррида Ж. Монолингвизм другого или протез первоначала [1996] / пер. Н. С. Автономовой // Н. С. Автономова. Философский язык Жака Деррида. М.: РОССПЭН, 2011. С. 445–471.

Гегель Г. В. Φ. Лекции по философии истории [1998] / пер. А. И. Водена. СПб.: Наука, 1993.

Гуссерль Э. Коперниканский переворот коперниканского переворота. Перво-Ковчег Земля (Die Ur-arche Erde) [1939] / пер. В. И. Молчанова // Ежегодник по феноменологической философии. 2009/2010. С. 349–362.

Гуссерль Э. Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология. Введение в феноменологическую философию [1935–1936] / пер. Д. В. Скляднева. СПб.: Владимир Даль, 2004.

Гуссерль Э. Кризис европейского человечества и философия [1936] / пер. Н. А. Колаковой и Т. Н. Панченко; под ред. В. В. Бибихина // Культурология. XX век: антология. М.: Юрист, 1995. С. 297–330.

Гу Яньу. Записи ежедневных познаний [日知錄] [1640]. Гл. 13: https://ctext.org/wiki.pl?if=gb&chapter=614214

Кан Ювэй. Датун шу (Книга о Великом единении) [康有為] [1935]: https://ctext.org/wiki.pl?if=gb&res=306261

Киссинджер Г. Как завершается эпоха Просвещения // Россия в глобальной политике. 2018. № 4: https://globalaffairs.ru/articles/kak-zavershaetsya-epoha-prosveshheniya/?ysclid=m0rwrthske300958266

Маруяма М. [丸山眞男]. Древние слои «исторического сознания» [歴 史意識の古層] // Собрание сочинений. Т. 10 [丸山眞男集 第10巻]. Токио: Иванами, 2003.

Мики К. [三木清]. Философия техники // Полное собрание сочинений. Т. 7. [三木清全集·第七巻]. Токио: Иванами сётэн, 1985.

Ниситани К. [西谷啓治]. Опыт поедания риса [飯を喰った經驗] // Собрание сочинений [西谷啓治著作集]. Токио: Сёбунся, 1990. С. 196–202.

Ниситани К. Моя точка зрения на преодоление модерна [近代の超克」私論] [1915] // Преодоление модерна [近代の超克]. Токио: Фудзамбо, 1979. С. 18–37.

Ницше Ф. «Ecce homo» [1908] / пер. Ю. М. Антоновского, И. А. Эбаноидзе // Ницше Ф. Соч. в 13 т. Т. 6: Сумерки идолов: Антихрист: Ессе homo: Дионисовы дифирамбы. М.: Культурная революция, 2009.

Ницше Ф. Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей (черновики и наброски из наследия Фридриха Ницше 1883–1888 годов в редакции Элизабет Фёрстер-Ницше и Петера Гаста) / пер. В. Бакусева, А. Гараджи, В. Седельника, И. Эбаноидзе. М.: Культурная революция, 2016.

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего [1886] / пер. Н. Полилова // Ницше Ф. Соч. в 13 т. Т. 5: По ту сторону добра и зла. К генеалогии морали. Случай «Вагнер». М.: Культурная революция, 2012.

Паточка Я. Европа и пост-Европа. Постевропейская эпоха и ее духовные проблемы / пер. П. Прилуцкого; под ред. О. Шпараги. Минск: И. П. Логвинов, 2011.

Паточка Я. Еретические эссе о философии истории [1975] / пер. П. Прилуцкого; под ред. О. Шпараги. Минск: И. П. Логвинов, 2008.

Рильке Р. М. Избранные сочинения и судьба: Авторско-переводческий проект Николая Болдырева. В 5 т. Т. 5. Письма о Боге, бытии и смерти. Переписка с Мариной Цветаевой. Рильке и Herz-Werk. М.: Водолей, 2017.

Симондон Ж. Индивид и его физико-биологический генезис [1964] / пер. Я. И. Свирского; под ред. В. И. Аршинова М.: ИОИ, 2022.

Симондон Ж. Психическая и коллективная индивидуация в свете понятий формы, информации, потенциала и метастабильности [1964] / пер. Я. И. Свирского; под ред. В. И. Аршинова М.: ИОИ, 2023.

Такэути Ё. [竹内 好]. Преодоление модерна [近代の超克] [1983]. Токио: Тикума сёбо, 1983.

Тойнби А. Цивилизация перед судом истории. Мир и Запад [1948/1953]. М.: АСТ; Владимир: ВКТ, 2011.

Хайдеггер М. Введение в метафизику [1953] / пер. Н. О. Гучинской. СПб.: Высшая религиозно-философская школа, 1997.

Хайдеггер М. Время картины мира [1950] // М. Хайдеггер. Время и бытие: статьи и выступления / пер. В. В. Бибихина. М.: Республика, 1993. С. 41–62.

Хайдеггер М. Из диалога о языке. Между японцем и спрашивающим [1953/4] // М. Хайдеггер, Время и бытие: статьи и выступления / пер. В. В. Бибихина. М.: Республика, 1993. С. 273–302.

Хайдеггер М. Конец философии и задача мышления [1963] / пер. Д. В. Смирнова // VOX. 2008. Vol. 5: https://vox-journal.org/content/vox5haidegger.pdf

Хайдеггер М. Нужны ли поэты? [1937] // М. Хайдеггер. О поэтах и поэзии: Гёльдерлин. Рильке. Тракль / пер. Н. Болдырева. М.: Водолей, 2017. С. 25–84.

Хайдеггер М. Письмо о гуманизме [1947] // М. Хайдеггер. Время и бытие: статьи и выступления / пер. В. В. Бибихина. М.: Республика, 1993. С. 192–220.

Хайдеггер М. Проселок [1949] // М. Хайдеггер. Исток художественного творения / пер. А. В. Михайлова. М.: Академический проект, 2008. С. 391–394.

Хайдеггер М. Что зовется мышлением? [1954] / пер. Э. Сагетдинова. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2006.

Хайдеггер М. Язык поэмы: истолкование (поиск местности) поэзии Георга Тракля [1952] // М. Хайдеггер. О поэтах и поэзии: Гёльдерлин. Рильке. Тракль / пер. Н. Болдырева. М.: Водолей, 2017. С. 85–134.

Хиромацу В. О «преодолении модерна»: взгляд на историю мысли периода Сёва [近代の超克論-昭和思想史への一視角] [1989]. Токио: Коданся, 1989.

Хуэй Ю. Вопрос о технике в Китае. Эссе о космотехнике [2016] / пер. Д. Шалагинова; под ред. Е. Кучинова. М.: Ад Маргинем Пресс, 2023.

Хуэй Ю. Искусство и космотехника [2021] / пер. А. В. Смоляка; под ред. В. А. Матвеенко. М.: АСТ, 2024.

Хуэй Ю. Рекурсивность и контингентность [2019] / пер. Д. Кралечкина. М.: V – A–C Press, 2020.

Шлейермахер Ф. О разных методах перевода. Лекция, прочитанная 24 июня 1813 года / пер. Н. М. Берновской; под ред. А. Л. Борисенко и А. Ю. Зиновьевой // Вестник Московского университета. 2000. Серия 9. Филология. № 2. С. 127–145.

Шмитт К. Единство мира [1952] / пер. Ю. Ю. Коринца: https://m-introduction.livejournal.com/616664.html?ysclid=m0zm2affx458540980

Шпенглер О. Человек и техника [1931] / пер. А. М. Руткевича // Культурология: XX век: антология. М.: Юрист, 1995. С. 454–494.

Agamben G. Taste [1979] / trans. C. Francis // G. Agamben. Works. London: Seagull Books, 2017.

Arendt H., Scholem G. The Correspondence of Hannah Arendt and Gershom Scholem / trans. A. David; ed. M. L. Knott. Chicago: Chicago University Press, 2017.

Borradori G. Philosophy in a Time of Terror: Dialogues with Jurgen Habermas and Jacques Derrida. Chicago: University of Chicago Press, 2003.

Brown C. Sovereignty, Rights and Justice. Cambridge: Polity, 2002.

Chen K. H. Asia as Method: Toward Deimperialization. Durham: Duke University Press, 2010.

Crépon M. Altérités de l’Europe. Paris: Galilée, 2006.

Crépon M. Fear, Courage, Anger: The Socratic Lesson // Jan Patočka and the Heritage of Phenomenology / ed. I. Chvatík, E. Abrams. Dordrecht: Springer. 2011.

Dastur F. L’Europe et ses philosophes: Nietzsche, Husserl, Heidegger, Patocka // Revue Philosophique de Louvain. 2006. Vol. 104. No. 1. P. 1–22.

Diderot D. The Paradox of Acting / trans. W. H. Pollock. London: Chatto & Windus, 1883.

Derrida J. L’autre Cap. Paris: Minuit, 1991.

Derrida J. The Other Heading: Reflections on Today’s Europe / trans. P.-A. Brault, M. B. Naas. Bloomington: Indiana University Press, 1992.

Ellul J. The Technological Society. New York: Vintage, 1964.

Glissant É. Poetics of Relation / trans. B. Wing. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1997.

Glissant É. Creolization in the Making of the Americas // Caribbean Quarterly. 2008. Vol. 54. № 1–2. P. 81–89.

Günther G. Heidegger und die Weltgeschichte des Nichts // Nachdenken über Heidegger: eine Bestandsaufnahme / hrsg. von U. Guzzoni. Hildesheim: Gerstenberg, 1980.

Habermas J., Derrida J. February 15. or What Binds Europeans Together: A Plea for a Common Foreign Policy, Beginning in the Core of Europe // The Derrida-Habermas Reader / ed. L. Thomassen. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2006.

Heidegger M. Hölderlins Hymne» Der Ister«(Gesamtausgabe Bd. 53). Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 1993.

Heisig J. W. Philosophers of Nothingness: An Essay on the Kyoto School. Honolulu: University of Hawai’i Press, 2001.

Hui Y. For a Planetary Thinking // e-flux Journal. 2020. No. 114: https://www.e-flux.com/journal/114/366703/for-a-planetary-thinking/

Hui Y. Machine and Sovereignty. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2024.

Jullien F. L’écart et l’entre: Leçon inaugurale de la Chaire sur l’altérité. Paris: Galilée, 2012. P. 78 (Coll. «La philosophie en effet»).

Jullien F. Between Is Not Being // Theory, Culture & Society. 2023. Vol. 40. № 4–5. P. 239–249.

Kleingeld P. Romantic Cosmopolitanism: Novalis’s “Christianity or Europe” // Journal of the History of Philosophy. 2008. Vol. 46. № 2. P. 269–284.

Löwith K. Weltgeschichte und Heilsgeschehen: Zur Kritik der Geschichtsphilosophie. Stuttgart: J. B. Metzlersche Verlagsbuchhandlung, 1983.

Lyotard J. -F. The Inhuman: Reflections on Time / trans. G. Bennington, R. Bowlby. Stanford, CA: Stanford University Press, 1991.

Matsui N. “Overcoming Modernity,” Capital, and Life System: Divergence of “Nothing” in the 1970s and 1980s // The Journal of East Asian Philosophy. 2023: https://doi.org/10.1007/s43493-023-00020-9

Mignolo W. D. The Politics of Decolonial Investigations. Durham, NC: Duke University Press, 2021.

Mizoguchi Y. China as Method / trans. L. Youchong. Taipei: National Institute for Compilation and Translation, 1999.

Nietzsche F. Sämtliche Briefe: Kritische Studienausgabe. Band 7. Berlin: De Gruyter, 2003.

Nishida K. The Logic of Basho / trans. J. W. M. Krummel, S. Nagatomo // Place and Dialectic Two Essays by Nishida Kitarō. Oxford: Oxford University Press, 2012.

Nishitani K. The Self-Overcoming of Nihilism / trans. G. Parkes, S. Aihara. New York: SUNY Press, 1990.

Nishitani K. On Buddhism / trans. S. Yamamoto, R. E. Carter. New York: SUNY Press, 2006.

Novalis. Notes for a Romantic Encyclopedia: Das Allgemeine Brouillon / ed., trans. D. W. Wood. New York: SUNY Press, 2007.

Novotný K. Europe, Post-Europe, and Eurocentrism / ed. F. Tava, D. Meacham // Thinking After Europe: Jan Patočka and Politics. London: Rowman and Littlefield International, 2016.

Patočka J. The Obligation to Resist Injustice / ed. E. Kohák // Philosophy and Selected Writings. Chicago: Chicago University Press, 1989.

Patočka J. Liberté et sacrifice Ecrits politiques. Grenoble: Jérôme Millon, 1993.

Patočka J. Plato and Europe / trans. P. Lom. Stanford, CA: Stanford University Press, 2002.

Patočka J. Europa und Nach-Europa: Zur Phänomenologie einer Idee. Baden-Baden: Karl Alber, 2020.

Patočka J. On the Soul in Plato (1972) / ed. E. Plunkett, I. Chvatík // The Selected Writings of Jan Patočka: Care for the Soul / trans. A. Zucker. London: Bloomsbury, 2022.

Pelluchon C. Les Lumières à l’âge du vivant. Paris: Seuil, 2022.

Schmitt C. Die Einheit der Welt // Staat, Großraum, Nomos: Arbeiten aus den Jahren 1916–1969. Berlin: Duncker und Humblot, 1995.

Schuback M. S. C. Sacrifice and Salvation: Jan Patočka’s Reading of Heidegger on the Question of Technology // Jan Patočka and the Heritage of Phenomenology, 23–37. Dordrecht: Springer, 2010.

Sloterdijk P. Infinite Mobilization: Towards a Critique of Political Kinetics / trans. S. Berjan. Cambridge: Polity, 2020.

Sloterdijk P., Michaelsen S. Man denkt an mich, also bin ich, 2014: https://szmagazin.sueddeutsche.de/wissen/man-denkt-an-mich-also-bin-ich-80778

Stiegler B. Oedipus, Epimetheus / trans. R. Beardsworth // Technema. 1996. Vol. 3. P. 69–112.

Stiegler B. Technics and Time 1. The Fault of Epimetheus. Stanford, CA: Stanford University Press, 1998.

Stiegler B. Constituer l’Europe 1. Dans un monde sans vergogne. Paris: Galilée, 2005.

Stiegler B. Technics and Time 2: Disorientation / trans. S. Barker. Stanford, CA: Stanford University Press, 2008.

Stiegler B. The Magic Skin; or, The Franco-European Accident of Philosophy after Jacques Derrida // Qui Parle: Critical Humanities and Social Sciences. 2009. Vol. 18. No. 1. P. 97–110.

Takeuchi Y. What is Modernity? / trans. R. Calichman. New York: Columbia University Press, 2005.

Watsuji T. Climate and Culture: A Philosophical Study / trans. G. Bownas. Westport, CT: Greenwood Press, 1961.

Williams D. The Philosophy of Japanese Wartime Resistance: A Reading, with Commentary, of the Complete Texts of the Kyoto School Discussions of ‘The Standpoint of World History and Japan’. London: Routledge, 2014.

Yildiz Y. Beyond the Mother Tongue: The Postmonolingual Condition. New York: Fordham University Press, 2012.

Young J. Heidegger’s Heimat // International Journal of Philosophical Studies. 2011. Vol. 19. No. 2. P. 285–293.

Yusa M. Zen & Philosophy: An Intellectual Biography of Nishida Kitarō. Honolulu: University of Hawai’i Press, 2002.

Примечания

1

Хуэй Ю. Вопрос о технике в Китае. Эссе о космотехнике / пер. с англ. Д. Шалагинова. М.: Ад Маргинем Пресс, 2023.

2

Тодай (яп. 東大) – разговорное название Токийского университета (яп. то̄кё̄ дайгаку): своего рода «аббревиатура», состоящая из первых слогов каждого из двух слов названия. – Примеч. ред.

3

Главный кампус Токийского университета; носит название района, в котором расположен. – Примеч. ред.

4

Dastur F. L’Europe et ses philosophes: Nietzsche, Husserl, Heidegger, Patocka // Revue Philosophique de Louvain. 2006. Vol. 104. № 1. P. 8.

5

Цит. по: Хайдеггер М. Основные понятия метафизики / пер. В. Бибихина // Время и бытие: статьи и выступления. М.: Республика, 1993. С. 330. Ср.: Новалис. Фрагменты / пер. А. Вольского. СПб.: Владимир Даль, 2014. С. 247.

6

Хайдеггер М. Проселок / пер. А. Михайлова // Хайдеггер М. Исток художественного творения. М.: Академический проект, 2008. С. 391.

7

Там же. С. 393.

8

Young J. Heidegger’s Heimat // International Journal of Philosophical Studies. 2011. Vol. 19. № 2. P. 285.

9

Цит. по: Хайдеггер М. Язык поэмы: истолкование (поиск местности) поэзии Георга Тракля / пер. Н. Болдырева // Хайдеггер М. О поэтах и поэзии: Гёльдерлин. Рильке. Тракль. М.: Водолей, 2017. С. 134.

10

Erörterung (нем. «размещение», «разбор», «рассмотрение») – хайдеггеровское понятие, в котором обыгрывается слово Ort (место) и которое по-русски передается, в частности, как «толкование-омествование» (в пер. Н. Болдырева) и «разбор, размещение» (в пер. Э. Сагетдинова); см.: «То, что Хайдеггер хочет дать знать, скорее провозгласить, чем показать, это единственное Ort [место] этого Gedichtes [стихотворения]. Вот почему Хайдеггер представляет свой текст [о Тракле] как Erörterung [разбор, размещение], что означает, если следовать пробужденной буквальности этого слова, Situierung [раз-мещение]» (Деррида Ж. Geschlecht II: Рука Хайдеггера / пер. Э. Сагетдинова // Хайдеггер М. Что зовется мышлением? М.: Издательский дом «Территория будущего», 2006. С. 309–310); работая с английским переводом этого понятия, orientation, Ю. Хуэй также обыгрывает корень orient- («восток») – как в концепте «дез-ориентация» (dis-orientation), играющем заметную роль в книге «Вопрос о технике в Китае», некоторые из ключевых мотивов которой автор развивает в настоящей работе. В «Вопросе о технике в Китае» дез-ориентация означает (собственно) китайский конец метафизики как син эр шан сюэ («учения о том, что над формами») – мысли, поддерживающей связность китайской космологической системы, в основе которой лежит идея резонанса между Небом и человеком. Конец син эр шан сюэ ведет одновременно к утрате направления (orientation) и (само)отрицанию Востока (Orient) за счет технологической глобализации, конвергенции и синхронизации. Понятие «дезориентация» также отсылает к подзаголовку второго тома «Техники и времени» Б. Стиглера. Подробнее см. ниже. – Примеч. пер.

11

См.: Yusa M. Zen & Philosophy: An Intellectual Biography of Nishida Kitarō. Honolulu: University of Hawai‘i Press, 2002. P. 243.

12

Ниситани написал об этом опыте в короткой журнальной статье, опубликованной спустя тридцать три года после этой трапезы. Статья носит название «Опыт поедания риса», позже она была переиздана в собрании сочинений Ниситани, см.: Ниситани К. Опыт поедания риса [飯を喰った經驗] // Собрание сочинений [西谷啓治著作集]. Токио: Сёбунся, 1990. С. 196–202.

13

Heisig J. Philosophers of Nothingness: An Essay on the Kyoto School. Honolulu: University of Hawai‘i Press, 2001; см. также: Ниситани К. Опыт поедания риса. С. 197: «иначе говоря, это был абсолютный вкус» (强ひて言へば絶對的な旨さである).

14

Швабская кухня (нем.), региональная кухня на юге Германии. – Примеч. пер.

15

Тоска по дому (нем.). – Примеч. пер.

16

Сирогохан (яп. 白ごはん, «вареный рис»). – Примеч. пер.

17

Зерновой хлеб (нем.). – Примеч. пер.

18

Ниситани К. Опыт поедания риса. С. 197: «Это вкус, который можно почувствовать всем телом, а не только на языке» (舌の上では なく全身で感ずる旨さである).

19

В курсе лекций, посвященных гимну Гёльдерлина «Истер», Хайдеггер заново вводит термин unheimisch, который сейчас в немецком языке используется гораздо реже, чем unheimlich. Хайдеггер хочет вновь связать значение unheimisch (неуютное, недомашнее) с unheimlich (жуткое, странное), см.: Heidegger M. Hölderlin’s Hymn ‘The Ister’. Indianapolis: Indiana University Press, 1996; Heidegger M. Hölderlins Hymne „Der Ister“. GA 53. Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 1993.

20

В японском оригинале цитируемого текста используется слово кокудо (яп. 国土), которое в первую очередь обозначает территорию государства (на английском языке автор использует слово homeland). В отличие от слова «родина» или немецкого слова Heimat слово кокудо не несет такой сильной эмоциональной окраски и является нейтральным. – Примеч. ред.

21

«Земля и тело неразделимы» (кит. шэньту бу-эр, яп. синдо фу-ни, 身土不二) – буддийская идея о том, что земля и тело представляют собой неразрывное целое в той же мере, как неразрывны причина (земля) и следствие (тело). Сама по себе «не-двойственность», «не-два» или «не-разделимость» (кит. бу-эр, яп. фу-ни, 不二) является одной из центральных идей дзен-буддизма, отражающей убежденность в том, что все вещи едины, а их «разделение» является не более чем иллюзией сознания. С помощью этого понятия дзен стремится преодолеть любые формы дуалистического мышления и снять любые диалектические противоположности. Основной метафорой не-двойственности является зеркало, т. к. зеркало, подобно чистому сознанию, отражает всё «как есть», не разделяя на светлое и темное, я и другого, и т. п. Более того, зеркало является воплощением «не-двойственности» в силу того, что сами отражение и отражаемое также не-разделимы. – Примеч. ред.

22

Мидзухо-но куни (яп. 瑞穂の国, «Страна рисовых колосьев»), одно из поэтических названий Японии. – Примеч. пер.

23

同じ經驗はまた、私に「國土」といふものを考へさせた。國土の觀念は基本的には、土地と人間、特に身體としての人間の不可分な聯關を意味してゐる。佛敎で「身土不二」といはれたことである。私の場合には、「瑞穗の國」といはれたやうな、稻に適した土地、そこで稻作りを主な生計にして來た民族である。私の先祖も代々、米を主食にしてゐたであらう。日本といふ土地の特殊な成分が、「日本米」といふ米の特殊な成分にうつり、米食を通して先祖代々「血」にうつり、その血が私の身體のうちにも流れてゐる。いつの昔からか、私の祖先であつた數知れぬ人々と米と國土との生命的な聯關が、私のいのちの背景となり、現に私のいのちに含まれてゐる。かの經驗は普段忘れてゐたその事實を、私に想ひ起させたのである。Ниситани К. Опыт поедания риса. С. 202. Также цитируется в: Heisig J. Philosophers of Nothingness. P. 214. Я расширил цитату Хайсига.

24

См.: Ниситани К. Моя точка зрения на «преодоление модерна» [近代の超克 私論] // Преодоление модерна. Токио: Фудзамбо, 1979. С. 18–37.

25

Nishitani K. The Self-Overcoming of Nihilism / tr. G. Parkes, S. Aihara. New York: SUNY Press, 1990. P. 179.

26

То̄ё̄ (яп. 東洋, букв. «восточный океан») – понятие, которое, в общем и целом, значит «Восток» как культурный регион и используется для обозначения стран и культур, прилегающих к «восточному океану», т. е. для обозначения Японии, Китая, Кореи, Индии, Филиппин и т. д. По этой причине на европейские языки оно часто переводится как Восточная Азия, чтобы не совпадать по своему содержанию с Востоком, под которым чаще всего подразумевается Ближний или Древний Восток, с которым исторически была связана Европа. В строгом смысле понятия то̄ё̄ и сэйё̄ («восточный океан» и «западный океан») можно переводить как пару Восток – Запад, но важно отметить, что они не являются калькой пары Orient – Occident, а имеют самостоятельное происхождение. – Примеч. ред.

27

Хайдеггер М. Время картины мира / пер. В. Бибихина // Хайдеггер М. Время и бытие: статьи и выступления. М.: Республика, 1993. С. 61: «Американизм есть нечто европейское. Это еще не понятая разновидность пока еще раскованного гигантизма, вырастающего пока еще не из всей сосредоточенной полноты метафизического существа Нового времени. Американская интерпретация американизма через прагматизм остается пока еще вне метафизической области». В этом смысле американизм ничем не отличается от советскости, о чем Хайдеггер заявил во «Введении в метафизику» следующим образом: «Европа, всегда готовая в неизлечимом ослеплении заколоть самое себя, находится сегодня в гигантских тисках между Россией с одной стороны, и Америкой – с другой. Россия и Америка суть, с метафизической точки зрения, одно и то же; безысходное неистовство разнузданной техники и построенного на песке благополучия среднего человека» (Хайдеггер М. Введение в метафизику / пер. Н. Гучинской. СПб.: Высшая религиозно-философская школа, 1997. С. 119.)

28

Günther G. Heidegger und die Weltgeschichte des Nichts // Nachdenken über Heidegger: eine Bestandsaufnahme / ed. U. Guzzoni. Hildesheim: Gerstenberg, 1980. P. 83.

29

Хайдеггер М. Нужны ли поэты? С. 56.

30

См.: Löwith K. Der europäische Nihilismus. Betrachtungen zur Vorgeschichte des europäischen Krieges // Weltgeschichte und Heilsgeschehen: Zur Kritik der Geschichtsphilosophie. Stuttgart: J.B. Metzlersche, 1983. P. 497 [цит. по: Толстой Л. Н. Запись от 10 мая 1910 года // Полное собрание сочинений: в 90 т. Т. 58. Дневники и записные книжки 1910. М.; Л.: Государственное издательство «Художественная литература», 1934. С. 48. Орфография изменена на современную. – Примеч. ред].

31

Хайдеггер М. Что зовется мышлением? / пер. Э. Сагетдинова. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2006. С. 46.

32

«Великое замещение» (франц. grand remplacement) – ультраправая теория заговора, согласно которой при содействии элит осуществляется процесс замещения «белого» населения Европы представителями народов, традиционно проживающих на территории Африки и Ближнего Востока; идея о «великом замещении» предложена французским писателем Рено Камю. – Примеч. пер.

33

Как утверждается, например, в работах теоретика заговора и белого националиста Рено Камю.

34

Кровь и почва (нем.) – концепция народа как единства национального происхождения (крови) и родной земли (почвы); лежала в основании национал-социалистической расовой политики. – Примеч. пер.

35

См.: Кант И. К вечному миру. Философский проект / пер. А. Гулыги // Кант И. Сочинения: в 8 т. Т. 7. М.: Чоро, 1994. С. 23–24. – Примеч. пер.

36

См.: Kleingeld P. Romantic Cosmopolitanism: Novalis’s “Christianity or Europe” // Journal of the History of Philosophy. 2008. Vol. 46. № 2. P. 269–284 [цит. по: Новалис. Христианство и Европа / пер. В. Микушевича // Новалис. Гимны к ночи. М.: Энигма, 1996. C. 156–188. – Примеч. пер.]

37

Хайдеггер М. Вопрос о технике / пер. В. Бибихина // Хайдеггер М. Время и бытие: статьи и выступления. М.: Республика, 1993. С. 234. – Примеч. пер.

38

Derrida J. The Other Heading: Reflections on Today’s Europe / tr. P.-A. Brault, M. B. Naas. Indianapolis: Indiana University Press, 1992.

39

Имеется в виду Шварцвальд, местность на юго-западе Германии, где Хайдеггер провел большую часть своей жизни. – Примеч. ред.

40

Гуссерль Э. Коперниканский переворот коперниканского переворота. Перво-Ковчег Земля (Die Ur-arche Erde) / пер. В. И. Молчанова // Ежегодник по феноменологической философии 2009/2010. М.: РГГУ, 2010. С. 349–362.

41

Ницше Ф. Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей / пер. В. Бакусева, А. Гараджи, В. Седельника, И. Эбаноидзе. М.: Культурная революция, 2016. С. 36: «Нигилистические последствия нынешнего естествознания (наряду с его попытками ускользнуть в потустороннее). Из его работы в конце концов последует саморазложение, она обернется против себя самой, станет антинаучной. Со времен Коперника человечество скатывается из центра в „х“».

42

Арендт Х. Vita Activa, или О деятельной жизни / пер. В. Бибихина. М.: Ад Маргинем Пресс, 2023. С. 9.

43

Williams D. The Philosophy of Japanese Wartime Resistance. London: Routledge, 2014. P. 115.

44

Ibid. P. 118. Перевод продолжается так: «…переставая быть регионом, который господствует над остальными, Европа перестает быть миром», но эта «дополнительная» часть отсутствует в японском оригинале.

45

Ibid. P. 116.

46

Такуэти Ёсими в своей книге «Преодоление модерна» (1959) попытался проанализировать «двойную структуру Великой Восточноазиатской войны», которая одновременно была войной против западного империализма и колониальным вторжением, см.: Такэути Ё. Преодоление модерна [近代の超克]. Токио: Тикума сёбо, 1983. С. 83. Хиромацу Ватару, с другой стороны, в своей работе «О „преодолении модерна“» (Хиромацу В. О «преодолении модерна»: взгляд на историю мысли периода Сёва [近代の超克論 – 昭和思想史への一視角]. Токио: Коданся, 1989) пишет, что мыслители Киотской школы хотели преодолеть модерн с культуралистской точки зрения, при этом уводя в сторону вопрос о капитализме, в особенности о переходе Японии к государственному монополистическому капитализму. Многие известные японские мыслители, включая Маруяма Масао и Каратани Кодзина, участвовали в этой еще не оцененной по достоинству дискуссии. Исторический обзор на английском языке см. в: Matsui N. “Overcoming Modernity,” Capital, and Life System: Divergence of “Nothing” in the 1970s and 1980s // Journal of East Asian Philosophy. 2023. Vol. 4. P. 1–24.

47

Patočka J. Europa und Nach-Europa: Zur Phänomenologie einer Idee. Baden-Baden: Karl Alber, 2020.

48

Хайдеггер М. Конец философии и задача мышления / пер. Д. Смирнова // VOX. 2008. № 5. URL: https://vox-journal.org/content/vox5haidegger.pdf.

49

Речь идет о «Великой восточноазиатской сфере сопроцветания» (яп. дайто̄a кё̄эйкэн, 大東亜共栄圏), политическом проекте, созданном и продвигавшемся правительством Японской империи в период Сёва (1926–1989). Целью проекта было создание в Восточной Азии блока стран под руководством Японии, свободного от влияния западных держав и колониализма. – Примеч. ред.

50

Имеются в виду такие имена, как Фома Аквинский (Фома из Аквино), Фалес Милетский (Фалес из Милета) и т. п. – Примеч. ред.

51

«Боррадори: Где вы были 11 сентября? Деррида: Я был в Шанхае, в конце долгой поездки по Китаю. Была ночь, и владелец кафе, в котором я сидел с друзьями, пришел сообщить нам, что в башни-близнецы „врезался“ самолет. Я поспешил вернуться в гостиницу, и с первых же телевизионных кадров – по CNN – легко было понять, что в глазах всего мира это станет тем, что вы называете „большим событием“. Даже если то, что должно было последовать за этим, оставалось в определенной степени невидимым и непредсказуемым. Но чтобы понять всю серьезность произошедшего и его „мировые“ последствия, достаточно было лишь представить, как могут развиваться уже знакомые политические сценарии» (Borradori G. Philosophy in a Time of Terror: Dialogues with Jürgen Habermas and Jacques Derrida. Chicago: University of Chicago Press, 2004. P. 109–110).

52

Ван Ю. Диалоги о философии и культуре на Западе и в Китае [关于中西哲学与文化的对话] // Вэнь ши чжэ [文史哲]. 2002. Т. 2. С. 5–8.

53

Гуссерль Э. Кризис европейского человечества и философия / пер. Н. Колаковой, Т. Панченко; под ред. В. Бибихина // Культурология. XX век: антология. М.: Юрист, 1995. С. 301. („Die geistige Gestalt Europas“ – was ist das? Die der Geschichte Europas (des geistigen Europas) immanente philosophische Idee aufzuweisen, oder, was dasselbe ist, die ihr immanente Teleologie, die sich vom Gesichtspunkt der universalen Menschheit überhaupt kenntlich macht als der Durchbruch und Entwicklungsanfang einer neuen Menschheitsepoche, der Epoche der Menschheit, die nunmehr bloß leben will und leben kann in der freien Gestaltung ihres Daseins, ihres historischen Lebens aus Ideen der Vernunft, aus unendlichen Aufgaben).

54

Согласно Стиглеру, различие между ними можно провести следующим образом: идеация – это представление чего-то в уме (например, когда мы думаем о треугольнике); а идеализация – условие, при котором такая идеация возможна (к примеру, мы узнаем, что такое треугольник, глядя на экстернализированную фигуру).

55

Это также можно понять как деконструкцию западной метафизики, поскольку метафизика предполагает оппозицию между logos и technē, разумным и чувственным. См.: Stiegler B. Technics and Time 1: The Fault of Epimetheus. Stanford, CA: Stanford University Press, 1998. P. 185–186: «[П]оскольку метафизика конституируется через само установление оппозиции между logos и tekhnē, phusis и nomos, интеллигибельным и чувственным, взгодами и невзгодами, урядицами и неурядицами. Таким образом, для метафизики: (1) tekhnē, то есть область артефактов, несет в себе возможность произвола и наихудшего hubris, насилия человека над phusis, когда он мнит себя богом; а (2) logos, место alētheia, является также metron, поскольку он сосредоточен на „как таковом“ бытия (на его phusis)».

56

Хуэй Ю. Вопрос о технике в Китае. С. 26–33 [§ 1].

57

Stiegler B. Persephone, Oedipus, Epimetheus / Tr. R. Beardsworth // Technema. 1996. № 3. P. 70.

58

Derrida J. The Other Heading. P. 27.

59

Stiegler B. Technics and Time 2. Disorientation / tr. S. Barker. Stanford, CA: Stanford University Press, 2008.

60

Вос-поминание (нем.), букв.: «[принятие] в-нутрь»; у Гегеля Erinnerung (переход внешнего во внутреннее) и Entäußerung (переход внутреннего во внешнее) являются способом самодвижения духа; см. также примеч. пер.: «Er. Innerung – как бы изнедрение, – этимологическая игра, основанная на значении приставки еr (также ur, напр., Ur-teil), которая в др.-в. – нем. функционировала в качестве самостоятельного предлога (в форме er, ar, ir) со значением: „наружу из, вон из“» (Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа / пер. Г. Г. Шпета. М.: Наука, 2000. С. 368). – Примеч. пер.

61

См. интервью со Стиглером в фильме «Истер» (реж. Дэвид Бэрисон и Дэниел Росс, 2004).

62

Nishitani K. On Buddhism / tr. S. Yamamoto, R. E. Carter. New York: SUNY Press, 2006. P. 40.

63

Williams D. The Philosophy of Japanese Wartime Resistance. P. 126.

64

Мандат Неба (天命, тяньмин) – одно из ключевых понятий традиционной китайской политической культуры, используемое как источник легитимации правящей династии; согласно этой концепции, Небо (天, тянь) дарует мандат добродетельному правителю Поднебесной. – Примеч. пер.

65

Именно этот вопрос поднял на своем семинаре «Логос и техне, или Телеграфия» Жан-Франсуа Лиотар, приглашенный Бернаром Стиглером в 1986 году. Позднее этот семинар был опубликован в книге: Lyotard J.-F. The Inhuman: Reflections on Time / Tr. G. Bennington, R. Bowlby. Stanford, CA: Stanford University Press, 1991. В конце текста Лиотар упоминает «разбитое зеркало» дзен-буддиста Догэна в качестве примера анамнесиса, который преодолевает индустриальную гегемонию над памятью. Стиглер несколько раз признавался мне, что эта часть философии Догэна является «странной». [Речь идет о фрагменте из текста Догэна «Старое зеркало», в котором ясное зеркало разбивают на множество осколков; См.: Бабкова М. В. Буддийская проповедь о том, как смотреться в зеркало // Труды Института востоковедения РАН. Вып. 30. Письменные памятники Востока: проблемы перевода и интерпретации. Избранные доклады. Том IV. М: ИВ РАН, 2021. С. 69–92. – Примеч. ред.]

66

Эту тему я попытался раскрыть в «Вопросе о технике в Китае», где стремился показать, что в китайской мысли такие категории, как природа, техника и время, понимаются иначе.

67

Мы подробнее рассмотрим «индивидуацию мышления» в следующей главе.

68

Stiegler B. The Magic Skin. P. 99.

69

«Европейские инаковости» (франц.). – Примеч. пер.

70

«Другой курс» (франц.). – Примеч. пер.

71

Crépon M. Altérités de l’Europe. Paris: Galilée, 2006. P. 21. Обратите внимание, что введение к этой книге посвящено Бернару Стиглеру.

72

Небезынтересно отметить, что в статье Юргена Хабермаса, опубликованной в немецкой газете FAZ (2003) – в соавторстве с Жаком Деррида, – написанной в ответ на войну США в Ираке и призыв европейских политических лидеров к единству Европы с США, Хабермас призывает к автономии Европы в противовес односторонней внешней политике США. В конце текста Хабермас предложил европейским державам «рефлексивно дистанцироваться от самих себя», и эта дистанция позволила бы им признать необходимость «дать себе отчет о насилии принудительного и разукореняющего процесса модернизации». Хабермас указывал на то, что Европа должна развивать «стратегическую автономию», о чем двадцать лет спустя заявит Эмманюэль Макрон после своего визита в Китай в 2023 году. Однако возникают большие сомнения: достаточно ли сегодня такой автономии внешней политики для решения планетарных проблем или же она лишь повторяет старый добрый европейский номос земли в смысле Карла Шмитта. См.: Habermas J., Derrida J. February 15, or What Binds Europeans Together: A Plea for a Common Foreign Policy, Beginning in the Core of Europe // The Derrida – Habermas Reader. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2006. P. 270–277.

73

Паточка Я. Еретические эссе о философии истории / пер. П. Прилуцкого; под ред. О. Шпараги. Минск: И. П. Логвинов, 2008. С. 145.

74

Там же. С. 106.

75

Паточка Я. Европа и пост-Европа. Постевропейская эпоха и ее духовные проблемы / пер. П. Прилуцкого. Минск: И. П. Логвинов, 2011.

76

«Нашей самой важной заботе, πῶς βιώτεον (как жить), можно придавать смысл лишь в том случае, если с ней связано то, что в нас сущностно – наше бытие; а этим сущностным ядром внутри нас является ψυχή (душа). Именно поэтому философия, чьей задачей является постановка, прояснение и рассмотрение вопроса о том, как нам следует жить, может быть определена как ἐπιμέλεια τῆς ψυχῆς – забота о душе, как сказано в „Апологии“» (Patočka J. On the Soul in Plato [1972] // The Selected Writings of Jan Patočka: Care for the Soul / tr. A. Zucker. London: Bloomsbury, 2022. P. 76).

77

Потеря (нем.). – Примеч. пер.

78

«Такая концепция истории (и соответствующая ей философия истории) представляется довольно наивной и, более того, угрожающе европоцентричной» (Novotný K. Europe, Post-Europe, and Eurocentrism // Thinking After Europe: Jan Patočka and Politics. London: Rowman and Littlefield International, 2016. P. 301.).

79

Patočka J. Réflexion sur l’Europe // Liberté et Sacrifice. Écrits politiques. Grenoble: Jérôme Million, 1993. P. 181–213.

80

Crépon M. Fear, Courage, Anger: The Socratic Lesson // Jan Patočka and the Heritage of Phenomenology. Dordrecht: Springer, 2011. P. 183.

81

Novotný K. Europe, Post-Europe, and Eurocentrism. P. 303.

82

Марсия Са Кавальканте Шубак предполагает, что вопрос о технике является центральным в философии Паточки, см.: Sá Cavalcante Schuback M. Sacrifice and Salvation: Jan Patočka’s Reading of Heidegger on the Question of Technology // Jan Patočka and the Heritage of Phenomenology. Dordrecht: Springer, 2011. P. 23–37.

83

См.: Patočka J. The Dangers of Technicization in Science according to E. Husserl, and the Essence of Technology as Danger according to M. Heidegger // The Selected Writings. P. 281–294.

84

См.: Patočka J. Liberté et sacrifice. P. 277–324.

85

Patočka J. The Dangers of Technicization in Science… P. 285.

86

«Une distanciation qui se rend compte que tout es un mystère. C’est du mystère que surgit la question – „qu’est ce que c’est“ – dont le sens fera l’objet de la réflection philosophique» (Patočka J. Liberté et sacrifice. P. 290–291).

87

Patočka J. The Dangers of Technicization in Science… P. 290.

88

Novotný K. Europe, Post-Europe, and Eurocentrism. P. 305.

89

Patočka J. The Obligation to Resist Injustice // Philosophy and Selected Writings. Chicago: Chicago University Press, 1989.; также цит. в: Crépon M. Fear, Courage, Anger. P. 183.

90

Предложенная Паточкой феноменологическая критика Европы нашла свое продолжение в более поздних трудах, например, в книге Корин Пеллюшон «Les Lumières à l’âge du vivant» (Pelluchon C. Les Lumières à l’âge du vivant. Paris: Seuil, 2022), где вслед за критикой техники и трансгуманизма через Гюнтера Андерса, Бернара Стиглера и Жильбера Симондона (глава 5) Пеллюшон возвращается к воображаемой Паточкой пост-Европе (глава 6), которая отказывается от «внешнего пути завоевания и универсальной гегемонии» в пользу «внутреннего пути открытия планеты как открытия мира». Предложенная Пеллюшон идея «нового Просвещения» является смелой и обнадеживающей. Однако возврат к Паточке с его мотивом «заботы о душе» без деконструкции отношения этой души к технологии – ахиллесова пята подобного проекта «нового Просвещения».

91

Patočka J. Plato and Europe / tr. P. Lom. Stanford, CA: Stanford University Press, 2002. P. 102.

92

Ibid. P. 115.

93

«[С]ледует выделить северный склон – Сибирь. Этот склон, начинающийся от Алтайских гор с его прекрасными реками, впадающими в Северный океан, вообще нисколько не интересует нас здесь, так как северный пояс, как уже было упомянуто, лежит за пределами истории». См.: Гегель Г. В. Ф. Лекции по философии истории / пер. А. М. Водена. СПб.: Наука, 1993. С. 143.

94

Киссинджер Г. Как завершается эпоха Просвещения // Россия в глобальной политике. 2018. № 4. URL: https://globalaffairs.ru/articles/kak-zavershaetsya-epoha-prosveshheniya/?ysclid=m0rwrthske300958266.

95

Хайдеггер М. Конец философии и задача мышления.

96

Ellul J. The Technological Society. New York: Vintage, 1964. P. 27–28.

97

Дацу-а рон (脫亞論), букв. «теория ухода из Азии», – дискурс, возникший в Японии в конце XIX века, в рамках которого предлагалось отказаться от ориентации на Империю Цин (Китай) и Чосон (Корею) и выстраивать отношения с Западом. Эту концепцию часто связывают с просветителем и мыслителем Фукудзава Юкити (1835–1901).

98

Исида Хидэтака (石田英敬) – японский философ, работы которого совместно с Адзума Хироки сосредоточены на анализе влияния современных технологий на познание, коммуникацию и поведение в условиях «технической эпохи»; переводчик трудов Мишеля Фуко на японский язык. – Примеч. ред.

99

«Создавая Европу» (франц.). – Примеч. пер.

100

Stiegler B. Constituer l’Europe 1. Dans un monde sans vergogne. Paris: Galilée, 2005. P. 27.

101

«Et cela veut dire que le modèle industriel qui sécrète ce populisme industriel doit être entièrement critiqué, repensé et réélaboré: là seulement est la possibilité de constituer l’Europe, une Europe qui existe comme une unité, et une Europe qui consiste dans les consciences des Européens comme un avenir pour eux et pour leurs congénères des autres continents» (Ibid. P. 32).

102

Stiegler B. Technics and Time 1. P. 31.

103

См. сноску 76.

104

Компания Meta Platforms Inc., владеющая социальными сетями Facebook и Instargam, по решению суда от 21.03.2022 признана экстремистской организацией, ее деятельность на территории России запрещена.

105

Это еще один момент, который Карел Новотны считает опасным в постъевропейском мышлении Паточки; как пишет Новотны в «Европе, пост-Европе и европоцентризме», «с его точки зрения, „открытая душа“ европейцев должна породить духовную установку нового мира. Однако если установка „открытой души“ интерпретируется как поиск трансцендентального основания постъевропейского человечества, остается внутренний риск европоцентризма, поскольку будет закреплена установка на духовное превосходство Европы, против которой неевропейские общества впоследствии создадут защиту и тем самым изменят положение вещей» (P. 307).

106

Stiegler B. The Magic Skin. P. 109.

107

Обыгрываемая Стиглером омофония французских глаголов panser (заботиться) и penser (мыслить) отсылает к мышлению «в том смысле, на который претендует Хайдеггер, когда определяет думание как заботу (Sorge), то есть panser – в том смысле, что необходимо позаботиться о заботе как таковой… <…> Будь Хайдеггер французом, он мог бы сказать, что на старофранцузском языке мы можем услышать нечто весьма важное для мысли. Ведь penser, думать, раньше означало soigner, заботиться, лечить: „Слово panser сначала писалось penser“» (Стиглер Б. Что называется заботой? По ту сторону антропоцена / пер. К. Меламуда // Художественный журнал. 2021. № 116. URL: https://moscowartmagazine.com/issue/104/article/2286). – Примеч. пер.

108

Хайдеггер М. Из диалога о языке. Между японцем и спрашивающим / пер. В. Бибихина // Хайдеггер М. Время и бытие: статьи и выступления. М.: Республика, 1993. С. 274.

109

Нисида К. Формы культур Востока и Запада классического периода с метафизической точки зрения / пер. Е. Скворцовой // Скворцова Е. Японская эстетика XX века. Антология. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2021. С. 43.

110

Jullien F. Between Is Not Being // Theory, Culture & Society. 2023. Vol. 40. № 4–5. P. 239–249.

111

Гуссерль Э. Кризис европейского человечества и философия / пер. Н. Колаковой, Т. Панченко; под ред. В. Бибихина // Культурология. XX век: антология. М.: Юрист, 1995. С. 301. Лекция, прочитанная Эдмундом Гуссерлем в Вене 10 мая 1935 года; также упоминается выше в главе 1.

112

Watsuji T. Climate and Culture: A Philosophical Study / tr. G. Bownas. Westport, CT: Greenwood Press, 1961.

113

В философии Вацудзи Тэцуро концепт фӯдо (風土) описывает взаимосвязь человека и окружающей среды, выходящую за рамки традиционного противопоставления природы и культуры. Вацудзи определяет фӯдо как геокультурную среду, в которой человек не просто существует – через нее он также формирует собственное самопонимание. Это пространство, в котором субъективность и природные условия неразрывно связаны. В отличие от западных подходов к природе, которые часто рассматривают ее как объект или ресурс, фӯдо – это живая среда, в которой формируется человеческая жизнь: человек не просто адаптируется к климатическим условиям, но активно взаимодействует с ними, преобразуя их в культуру. Таким образом, фӯдо является не просто физической средой, а определенной атмосферой существования, включающей в себя и социальные, и исторические, и природные факторы («ветер» [фӯ, 風] – это культурные явления, а «почва» [до, 土] – физическая среда). Особенно важна связь фӯдо с хайдеггеровским понятием бытия-в-мире (сама книга Вацудзи была «пространственно ориентированной» критикой ранней философии Хайдеггера, сфокусированной на времени): если для Хайдеггера мир раскрывается через историчность человеческого существования (Dasein), то для Вацудзи это раскрытие происходит пространственно в определенном фӯдо. – Примеч. ред.

114

Brown C. Sovereignty, Rights and Justice. Cambridge: Polity, 2002. P. 20–21.

115

Гуссерль Э. Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология. Введение в феноменологическую философию / пер. Д. Скляднева. СПб.: Владимир Даль, 2004.

116

Большое пространство (нем.) – понятие Карла Шмитта, определяемое как «возникающая из обширной современной тенденции развития область человеческого планирования, организации и активности»; см. подробнее: Шмитт К. Номос Земли в праве народов jus publicum europaeum / пер. К. Лощевского, Ю. Коринца; под ред. Д. Кузницына. СПб.: Владимир Даль, 2008. С. 483 и далее. – Примеч. пер.

117

Хайдеггер М. Из диалога о языке. Между японцем и спрашивающим. С. 274.

118

См.: Sloterdijk P. Infinite Mobilization: Towards a Critique of Political Kinetics / tr. S. Berjan. Cambridge: Polity, 2020; оригинальное издание – Sloterdijk P. Eurotaoismus: Zur Kritik der politischen Kinetik. Frankfurt am Main: Suhrkamp Verlag, 1989.

119

Sloterdijk P. Infinite Mobilization. P. viii.

120

Williams D. The Philosophy of Japanese Wartime Resistance. P. 116.

121

Эти понятия связаны с конфуцианской концепцией управления государством и отражают идею о том, что утрата правителем добродетели может привести к потере поддержки народа и, как следствие, к падению государства или даже всей «Поднебесной» (тянься, 天下) – традиционного китайского понятия, обозначающего весь мир. – Примеч. ред.

122

Гу Яньу. Жи чжи лу (Записи ежедневных познаний) [日知錄]. См. гл. 13: 「有亡國, 有亡天下, 亡國與亡天下奚辨? 曰: 易姓改號謂之亡國。仁義充塞, 而至於率獸食人, 人將相食, 謂之亡天 下。」. URL: https://ctext.org/wiki.pl?if=gb&chapter=614214.

123

Лю Шипэй. Лю Шэньшу сяньшэн ишу (Посмертное собрание сочинений господина Лю Шэньшу) [劉申叔先生遺書]: в 7 т. Т. 1: 「中國, 當蠻族入主時, 蠻族劣而漢族優, 故雖有亡國而無亡種; 當西人東漸 後, 亞種劣而歐種優, 故憂亡國、更憂亡種。」. Цит. по: Mizoguchi Yu. China as Method. Taipei: National Institute for Compilation and Translation, 1999. P. 51.

124

Кан Ювэй. Датун шу (Книга о Великом единении) [康有為]:「凡日食用煎牛肉半 生熟、血尚紅滴者, 行之數月, 面即如塗脂矣。若多行太陽之中, 挹受日光, 游居通 風之地, 吸受空氣, 加以二三代合種之傳, 稍移南人於北地, 更易山人於江濱, 不過 百年, 黃種之人, 皆 為白色, 加以通種, 自能合化, 故不待大同之成, 黃人已盡為 白人矣。是二種者已合為 – 色, 無自辨別, 惟棕、黑二種與白人 絕，真難為合者也。」URL: https://ctext.org/wiki.pl?if=gb&chapter=547649.

125

Williams D. The Philosophy of Japanese Wartime Resistance. P. 199.

126

Моральная энергия (нем.). – Примеч. пер.

127

Ibid. P. 202.

128

Гуссерль Э. Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология. C. 33. – Примеч. пер.

129

Mizoguchi Yu. China as Method. P. 105–107.

130

Ibid. P. 109.

131

Takeuchi Y. Asia as Method // What Is Modernity? New York: Columbia University Press, 2005. P. 156.

132

Массовое антияпонское движение, развернувшееся в Китае в мае-июне 1919 года. Оно началось как протест против решений Парижской мирной конференции, которая передала Японии германские концессии в провинции Шаньдун. В культурном плане движение символизирует начало вестернизации Китая. – Примеч ред.

133

Ibid. P. 164.

134

К сожалению, в сочинении Такэути отсутствует различие между модернизацией и модерном. В работе «Что такое модерн? (случай Японии и Китая)» Такэути дает определение модерна, которое в основе своей является гегельянским: «Самоосознание Европы в историческом контексте, ее восприятие себя как отличной от феодализма, которое она обрела в процессе освобождения от феодального строя – процессе, который включал в себя появление свободного капитала в сфере производства и формирование личности как автономного и равного другим людям индивида» (Takeuchi Y. What Is Modernity. P. 54).

135

«История сопротивления есть история модернизации, и не бывает модернизации, которая не встретила бы сопротивление» (Ibid. P. 57).

136

Takeuchi Y. Asia as Method. P. 165.

137

Выше мы обсуждали предложенную им «двойную структуру Великой Восточноазиатской войны», суть которой состоит в том, что война Японии в Азии – одновременно и деколониальный проект, и имперский.

138

Шпенглер О. Человек и техника / пер. А. Руткевича // Культурология. XX век: антология. М.: Юрист, 1995. С. 491.

139

Там же.

140

Хайдеггер М. Конец философии и задача мышления.

141

См. также: Chen K. H. Asia as Method: Toward Deimperialization. Durham, NC: Duke University Press, 2010.

142

См.: Schmitt C. Die Einheit der Welt // Staat, Großraum, Nomos. Arbeiten aus den Jahren 1916–1969. Berlin: Duncker und Humblot, 1995. P. 496–512. [Рус. пер. см.: Шмитт К. Единство мира / пер. Ю. Коринца. URL: https://m-introduction.livejournal.com/616664.html?ysclid=m0zm2affx458540980. – Примеч. пер.]

143

Тойнби А. Цивилизация перед судом истории. Мир и Запад. М.: АСТ: Астрель; Владимир: ВКТ, 2011. С. 288.

144

Автором этого лозунга считается Чжан Чжидун (1837–1909), китайский мыслитель и один из главных реформаторов имперского Китая, который предложил эту идею в своем труде «Цюань сюэ пянь» («Увещевание к учению») [劝学篇]. – Примеч. ред.

145

Будучи символом модернизации Японии, лозунг «японский дух – западные знания» (яп. вакон ё̄сай, 和魂洋才) на самом деле сменил «принятый» ранее средневековый лозунг «японский дух – китайская ученость» (яп. вакон кансай, 和魂漢才). Такая лаконичная замена всего одного слова сыграла решающую роль в темпах осовременивания Японии, т. к. модернизация воспринималсь не как нечто новое, а как нечто преемственное к прошлому. – Примеч. ред.

146

Löwith K. Nachwort an den japanischen Leser // Sämtliche Schriften. Bd. 2: Weltgeschichte und Heilsgeschehen. Stuttgart: J.B. Metzler, 1983. S. 532–540. Также см. японское издание: Лёвит К. Послесловие к японскому читателю (日本の読者に与える跋) / пер. Сибата Дз. // Европейский нигилизм (ヨーロッパのニヒリズム). Токио: Тикума сёбо, 1948.

147

Löwith K. Der europäische Nihilismus. Betrachtungen zur Vorgeschichte des europäischen Krieges // Weltgeschichte und Heilsgeschehen: Zur Kritik der Geschichtsphilosophie. Stuttgart: J.B. Metzler, 1983. S. 533–534. Цит. по: Nishitani K. The Self-Overcoming of Nihilism / tr. G. Parkes, S. Aihara. New York: SUNY Press, 1990. P. 176.

148

Löwith K. Der europäische Nihilismus. S. 537.

149

Löwith K. Japan’s Westernization and Moral Foundation // Sämtliche Schriften. Berlin, Heidelberg: J.B. Metzler, 2022. P. 546. Интересно заметить, что позднее, сравнивая Японию с Америкой, Лёвит, похоже, изменил свою позицию. В Японии он мог преподавать на немецком языке как европейский философ, но в Америке он уже не мог оставаться европейцем. Это разделение, которое он считал проблематичным в Японии, похоже, представляется противоположностью Америке, и в этом смысле Япония позволяет старой Европе сосуществовать в рамках своей собственной культуры. Я благодарен профессору Отабэ Танэхисе за то, что он поделился со мной этим наблюдением, которое он представил в неопубликованной работе под названием «Карл Лёвит и японское двухуровневое мышление: вклад в межкультурную эстетику [Karl Löwith and Japanese Thinking That Consists of Two Floors: A Contribution to Intercultural Aesthetics]» (2010).

150

Löwith K. Der europäische Nihilismus. S. 538n9.

151

См.: Хуэй Ю. Искусство и космотехника / пер. А. Смоляка; под ред. В. Матвеенко. М.: АСТ, 2024.

152

Nishitani K. The Self-Overcoming of Nihilism. P. 176.

153

Ibid. P. 175.

154

Ibid. P. 179.

155

См.: Маруяма М. Древние слои «исторического сознания» [歴 史意識の古層] // Собрание сочинений. Т. 10 [丸山眞男集 第10巻]. Токио: Иванами, 2003, где Маруяма перепрочитывает мифы «Кодзики» (古事記, «Записи о деяниях древности»), чтобы продемонстрировать косо̄ как силу, действующую на протяжении всей истории.

156

Симондон Ж. Индивид и его физико-биологический генезис / пер. Я. И. Свирского; под ред. В. И. Аршинова. М.: ИОИ, 2022; Симондон Ж. Психическая и коллективная индивидуация в свете понятий формы, информации, потенциала и метастабильности / пер. Я. И. Свирского; под ред. В. И. Аршинова. М.: ИОИ, 2023.

157

Glissant É. Creolization in the Making of the Americas // Caribbean Quarterly. 2008. Vol. 54. No. 1–2. P. 81–89.

158

Glissant É. Poetics of Relation / Tr. B. Wing. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1997. P. 108.

159

Имеется в виду Эра Водолея (Age of Aquarius) – астрологическая концепция, лежащая в основе представлений культуры нью-эйдж; термины «Эра Водолея» и «нью-эйдж» также используются как синонимы. – Примеч. пер.

160

Чандра Мохан Джеин (1931–1990), также известный как Бхагван Шри Раджниш (хинди भगवान श्री रजनीश, «тот благословенный, который бог»), Ачарья, а позднее как Ошо, – индийский духовный лидер и мистик, относимый к неоиндуизму. – Примеч. пер.

161

Sloterdijk P., Michaelsen S. Man denkt an mich, also bin ich // Süddeutsche Zeitung Magazin. 2014. URL: https://sz-magazin.sueddeutsche.de/wissen/man-denkt-an-mich-also-bin-ich-80778

162

«Если логика Возрождения действительно существует, то в новой азиамании следует видеть знак того, что творческие представители постхристианской цивилизации надеются прийти к пониманию самих себя, вновь ухватившись за античность – но на сей раз апроприировав ее не как собственную античность, а как античность в чужеземной форме» (Sloterdijk P. Infinite Mobilization. P. 26).

163

«Предупреждающая катастрофа сама по себе должна быть предупреждением о катастрофе. Реально происходящее превращение в свет должно критически оценить наш цивилизационный процесс. Те, кто следует этой логике до конца, придут к фатальному выводу: только апокалипсис может служить убедительным предупреждением об апокалипсисе» (Ibid. P. 41).

164

Вероятнее всего, имеются в виду слова, которые на русский язык переведены так: «Это сознание может быть рассмотрено в двух аспектах» (Махаяна шраддхотпада шастра (да чэн ци синь лунь) – «Трактат о пробуждении веры в Махаяну / пер. Е. Торчинова // Буддизм в переводах. Альманах / Выпуск 1. СПб.: Андреев и сыновья, 1992. С. 40). Имееются в виду две стороны сознания: пробужденное и непробужденное. – Примеч. ред.

165

Хуэй Ю. Вопрос о технике в Китае. § 18.

166

«Сегодня у японцев есть только один оригинальный мыслитель – Нисида, который по глубине и тонкости мысли сопоставим с любым из современных западных философов. Однако даже его работа не более чем адаптация западной методологии, используемой для логического прояснения фундаментальных японских воззрений на мир. Он пытается понять буддийский опыт „Ничто“ в терминах западной философии» (Löwith K. The Japanese Mind: A Picture of the Mentality that We Must Understand if We are to Conquer // Weltgeschichte und Heilsgeschehen: Zur Kritik der Geschichtsphilosophie. Stuttgart: J.B. Metzler, 1983. S. 560). В прекрасной биографии, написанной Юса Митико (Yusa M. Zen & Philosophy: An Intellectual Biography of Nishida Kitarō. Honolulu: University of Hawai‘i Press, 2002), – которая необходима для понимания интеллектуальной траектории Нисиды и его личной жизни, – можно прочитать о переписке Нисиды с Гуссерлем, Риккертом и другими через японских студентов, обучавшихся в Германии, и узнать, что Гуссерль утверждал, что не сумел разглядеть оригинальность мысли Нисиды (P. 182).

167

Цит. по: Heisig J. Philosophers of Nothingness. P. 36.

168

Nishida K. The Logic of Basho // Place and Dialectic: Two Essays by Nishida Kitarō. Oxford: Oxford University Press, 2012.

169

В письме к Мутаи Рисаку Нисида писал: «Этот очерк, „Басё“, еще не до конца ясен, но в нем я попытался логически определить сознание как „то, что становится грамматическим предикатом, а не грамматическим субъектом“ в противовес аристотелевскому определению субстанции как „того, что становится грамматическим субъектом, а не грамматическим предикатом“». Цит. по: Yusa M. Zen & Philosophy. P. 205

170

На первый взгляд это может показаться озадачивающим, так как универсальное вновь помещается в локальное; возможно, это согласуется с одним из основных концептов Нисиды – противоречивым единством (яп. мудзюн-тэки тōицу, 矛盾的統一), которое отчасти было вдохновлено coincidentia oppositorum Николая Кузанского; в «Искусстве и космотехнике» я развил концепты «оппозиционного единства» и «оппозиционной непрерывности», исходя из другого источника, а именно из даосизма.

171

Более систематическое сравнение двух философов см. в книге: Асакура Т. «В Азии нет философии»? Киотская школа и конфуцианство [東アジアに哲学はないのか – 京都学派と新儒家]. Токио: Иванами, 2014. Книга Асакуры – пожалуй, одно из первых систематических сравнительных исследований (если не единственное на данный момент), в котором также ставится вопрос о будущем восточноазиатской философии. Асакура даже спрашивает, нельзя ли разработать единую теорию между двумя школами философии, но этот вопрос кажется мне некорректно поставленным, см.: Там же. С. 205–218.

172

Jullien F. L’écart et l’entre. Leçon inaugurale de la Chaire sur l’altérité. Paris: Galilée, 2012.

173

См.: Mignolo W. D. The Politics of Decolonial Investigations. Durham, NC: Duke University Press, 2021.

174

Общее чувство (лат.), в философии Канта – основополагающий принцип суждения вкуса; подробнее см.: Кант И. Критика способности суждения / пер. М. И. Левиной // Сочинения: В 8 т. Т. 5. М.: Чоро, 1994. С. 134. – Примеч. пер.

175

О связи между биоразнообразием, нооразнообразием и техноразнообразием см.: Hui Y. For a Planetary Thinking // e-flux. 2020. № 114. URL: https://www.e-flux.com/journal/114/366703/for-a-planetary-thinking. Более подробное и систематическое изложение этой темы см. в книге: Hui Y. Machine and Sovereignty: For a Planetary Thinking. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2024.

176

Отечество, отчизна, родина (нем.). – Примеч. пер.

177

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего / пер. Н. Полилова // Полное собрание сочинений: в 13 т. Т. 5. М.: Культурная революция, 2012. С. 188 (§ 256): «Благодаря болезненному взаимному отчуждению народов Европы, порожденному и еще порождаемому националистическим безумием, также благодаря близоруким и быстроруким политикам, которые нынче с его помощью всплывают наверх и совершенно не догадываются о том, что политика разъединения, которой они следуют, неизбежно является лишь политикой антракта, – благодаря всему этому и кое-чему другому, в наше время совершенно невыразимому, теперь не замечаются или произвольно и ложно перетолковываются несомненнейшие признаки, свидетельствующие о том, что Европа стремится к объединению».

178

Можно было бы вспомнить слова Жиля Делёза и Феликса Гваттари: «…нам недостает творчества. Нам не хватает сопротивления настоящему. Творчество концептов само по себе обращено к некоей будущей форме, оно взывает к новой земле и еще не существующему народу. Европеизация – не становление, это всего лишь история капитализма, препятствующего становлению порабощенных народов» (Делёз Ж., Гваттари Ф. Что такое философия? / пер. С. Зенкина. М.: Академический проект, 2009. С. 126).

179

В какой-то степени это относится и к размышлениям Бернара Стиглера о Хайдеггере и модерне.

180

Mishima: The Last Debate (реж. Тоёсима Кэйскэ, 2020), 1:18:00.

181

‘China Dismisses Criticism of Top Diplomat’s Comments Appearing to Push for Race-based Alliance’, AP News, 5 July 2023. URL: https://apnews.com/article/china-japan-korea-race-controversy-b1fb99824d31b3f88a0893cacf6f54f0.

182

Цит. по: Agamben G. Taste / tr. C. Francis. London: Seagull Books, 2017. P. 4.

183

См.: Кампанелла Т. Теология, кн. 16.: «Не путем размышлений человек судит о том, является ли дух дьяволом или ангелом <…>. Скорее, его убеждают чувствительность и интуитивное понимание <…> так же, как мы сразу распознаем вкус хлеба и вина языком». Цит. по: Agamben G. Taste. P. 23–24.

184

Эта тема разрабатывается в трилогии: Хуэй Ю. Рекурсивность и контингентность / пер. Д. Кралечкина. М.: V – A–C Press, 2020 [2019]; Хуэй Ю. Искусство и космотехника; Hui Y. Machine and Sovereignty.

185

Мики К. Философия техники // Полное собрание сочинений. Т. 7. [三木清全集·第七巻]. Токио: Иванами сётэн, 1985. С. 324–325; более подробное обсуждение см.: Хуэй Ю. Искусство и космотехника. С. 336–339.

186

Арендт Х. Мы беженцы / пер. Е. Монастырского // Гефтер. 15.06.2016. URL: https://gefter.ru/archive/18962.

187

Цит. по: Деррида Ж. Монолингвизм другого или протез первоначала / пер. Н. Автономовой // Автономова Н. Философский язык Жака Деррида. М.: РОССПЭН, 2011. С. 459.

188

Там же. С. 462.

189

См.: Yildiz Y. Beyond the Mother Tongue. P. 220.

190

Бергсон А. Два источника морали и религии / пер. А. Гофмана. М.: Канон, 1994. С. 310.

191

Там же. С. 310.

192

См.: Дидро Д. Парадокс об актере / пер. Р. Линцер // Собрание сочинений: в 10 т. Т. 5. М.; Л.: Academia, 1936. С. 585. В сноске к тексту Дидро приводятся слова Франсуа-Рене Моле, рассказывающего о своем актерском опыте: «Я был недоволен собой. Я слишком много себе позволял; я чересчур глубоко чувствовал ситуацию; я стал персонажем, а не актером, играющим его; я потерял самообладание. Я был настолько верен Природе, насколько мог быть верен самому себе; ракурс сцены требует чего-то другого. Через несколько дней пьеса будет сыграна снова» (Diderot D. The Paradox of Acting / tr. W. H. Pollock, London: Chatto & Windus, 1883. P. 30–31). По словам Дидро, «в наше время Клерон и Моле, дебютируя, играли как автоматы, но потом стали прекрасными актерами» (курсив мой. – Ю. Х.).

Content

Юк Хуэй
Пост-Европа

Предисловие к русскому изданию

Предисловие

Прелюдия: Точка зрения Heimatlosigkeit

§ 1. Планетаризация и Heimatlosigkeit

§ 2. Утверждение Heimatlosigkeit

Глава первая: философия и пост-Европа

§ 3. Дух европейской философии

§ 4. Конституция пост-Европы

§ 5. Индивидуация и задача мышления

Глава вторая: «Что такое Азия?» – вопрос

§ 6. Вопрос «Что такое Азия?»

§ 7. Техника и предел сравнительных исследований

§ 8. Индивидуация мышления и стремление к универсальному

§ 9. После Ницше, хорошего европейца

§ 10. Магический язык

Библиография

Примечания