Иван Владиленович Кузин

Философия истории во Франции

© Санкт-Петербургский государственный университет, 2023

Предисловие

В пособии раскрывается тематическая и проблематическая область философии истории в контексте интеллектуальных практик во Франции.

С одной стороны, в учебном пособии показана тесная связь курса «Философия истории во Франции» с дисциплинами социально-гуманитарного профиля, в которых представлено методологическое и теоретическое обоснование, с другой – связь с прикладными профессиональными дисциплинами, которые оно дополняет и развивает своей дисциплинарной спецификой. В первую очередь к таким дисциплинам относятся: «Философия науки и историческая эпистемология во Франции», «Национальная философская традиция во Франции», «Источниковедение французской философии классической эпохи», «Философская историография во Франции», «Интерпретация и текст в философском дискурсе Франции», «Общественно-политическая мысль во Франции».

Изучение философии истории во Франции в ходе всех видов занятий органически увязывается с изучением общего курса истории философии, поэтому для понимания и усвоения проблем, рассматриваемых в данной дисциплине, необходимо прежде всего знание основных разделов, которые были изучены студентом ранее в рамках курсов истории философии, онтологии, теории познания и всемирной истории.

Общая цель книги – создание у студентов целостного видения проблематики философии истории, сложившейся в ходе развития историографической, философской и социально-политической мысли во Франции. Благодаря этому, во-первых, достигается лучшее понимание основных философско-исторических проблем, во-вторых, проясняются характерные задачи философии истории, которые ставились французскими мыслителями начиная с XVI в.

Все это позволяет овладеть знаниями в области истории французской философско-исторической мысли, осмыслить вклад французской философии в создание методологии познания общества в его историческом измерении. Не менее важно, что учебное пособие на примере становления исторического сознания французов позволяет лучше и глубже осмыслить и понять самих себя, свое собственное российское национальное самосознание – свою историю и свою судьбу. Кроме того, в книге автором ставилась еще одна важная задача – познакомить читателя в большей мере не столько с интеллектуальными корифеями французской культуры, что является общим хрестоматийным местом, сколько с малоизвестными, но от этого не менее интересными и оригинальными мыслителями Франции.

Для решения поставленных задач в пособии освещаются основные этапы становления философии истории во Франции, определяется специфика французского мышления эпохи Нового времени, в рамках которой формировались основные тенденции и свойства французской философии истории последующего времени, преимущественно XX–XXI вв. Также описываются типологические связи философско-исторической тематики с корпусом других социогуманитарных знаний и определяется вклад французской философии в философию истории в целом.

Пособие составлено таким образом, чтобы дать максимально широкую панораму историографических, историософских и философско-исторических школ, течений и направлений во Франции начиная с эпохи Нового времени.

Содержательное наполнение пособия обеспечено включением в него материалов, которые нашли свое отражение в научных исследованиях, критической и учебной литературе.

Введение

Развитие философии истории можно выразить с помощью следующих обобщений: «классическая – неклассическая – постнеклассическая» философия истории.

Принципиальные вопросы классической философии истории концентрируются вокруг проблем смысла истории, определений того, какие силы и личности влияют на ее развитие, какую направленность имеет исторический процесс, а также благодаря каким методам он может быть наилучшим образом постигнут. Для подобной философии истории характерна неудовлетворенность прошлым и настоящим, поэтому доминирующее значение приобретает нацеленность на будущее. К этому направлению можно отнести таких французских мыслителей, как Боссюэ, Монтескьё, Руссо, Тюрго, Вольтера, Кондорсе, Сеньобоса и др.

В неклассической стратегии философии истории преобладает онтологическая проблематика, а эпистемологическая составляющая отходит на второй план. У истоков развития этого подхода к истории стояли представители романтической школы, а после – сторонники герменевтики и «философии жизни». Основу романтического понимания истории составляли темы «духа народа», «мировой души», «тела нации» и т. п. Детерминантой событий, происходящих в обществе и истории, объявлялась индивидуальная духовная жизнь человека, поэтому к пониманию истории следовало подходить через исследование и осмысление этой жизни. Романтическая и герменевтическая линии в философии истории получили свое продолжение в работах исследователей исторической школы «Анналов». К этой же стратегии могут быть отнесены разработки в области социологии, в частности Э. Дюркгейма, а также значимые положения эпистемологического направления в философии, например принадлежащие Г. Башляру.

Постнеклассическая философия истории центральным предметом своих рефлексий делает текст, который предстает в качестве средоточия исторического нарратива. Историк, опираясь прежде всего на текст, в противоположность классической и неклассической философии истории приходит к пониманию, что имеющийся перед ним исторический материал неочевиден и непрозрачен. Вариативность и трудности прочтения и толкования получают свое объяснение через прояснение комплекса проблем, сопутствующих самому написанию текста. Постнеклассическую парадигму философии истории мы находим в исследованиях Р. Барта, Ж. Деррида, Ж. Делёза, Ф. Лиотара, П. Вирилио и многих других мыслителей современности.

* * *

Французская культура во многом определяется именно через историю своего народа, посредством которой устанавливается его идентичность, т. е. в изучении истории складывается национальное самосознание. Поэтому такое значение придается преподаванию истории, ставшему средством формирования гражданского общества. Важнейшим толчком, изменившим отношение французов к своей истории, стали революционные события XIX в. во Франции.

Многочисленные исследования Французской революции 1789 г. способствовали развитию общественных институтов, которые сегодня являются фундаментом французского общества. Через размышления историков и философов над проблемами, которые вставали в эту эпоху перед французами, вызревали, а впоследствии и закреплялись принципы, приверженность которым помогала создавать новое общество.

Университетская наука Франции строилась на базе исторических произведений Гизо, Мишле, Кине, Ренана, Тэна и др. Они задавались основным вопросом, который имел принципиальное значение для общества того времени: как разрешить конфликт между старым порядком и гражданским обществом, которое тогда мыслилось в качестве общества, свободного от господства теократии и королевской власти.

Рефлексивное напряжение к своей истории обуславливалось также следующими причинами:

– возникшим рационалистическим представлением о всеобщей истории. Согласно этому представлению, которое в конце XVI–XVII вв. формулировали приверженцы идей гуманистов (например, Боден, Боссюэ и др.) и философы XVIII в. (Вольтер, Монтескьё и др.), существует развивающийся мировой дух, или прогресс универсального разума, который образует целостный всемирно-исторический процесс. Европа в таких теориях оказывалась форпостом человечества, на который должны равняться народы других регионов, а выработанный историей европейский опыт современности должен был стать критерием для оценки уровня развития прошлых поколений и культур;

– скепсисом в отношении достижения объективного исторического знания, обозначенного еще Р. Декартом. Несмотря на то, что до конца XVII в. картезианство не наносило серьезного ущерба религиозным устоям, на рубеже веков его методология приобрела такой критический характер, который питал собой вольнодумные идеи. Но подобное провокативное недоверие к познаваемости истории еще в большей мере пробуждало к ней интерес;

– реальными ключевыми историческими событиями, своего рода кайросами французской истории, к которым следует отнести: во-первых, Великую Французскую революцию, великий порыв и прорыв которой в своей цельности и значительности создал некоторый «образец» социально-политических трансформаций, который по сей день не только не утратил своей значимости, но, возможно, играет возрастающую роль; во-вторых, поражения Франции в войнах XIX–XX вв. – взлет и падение Наполеона, поражение во Франко-прусской войне и позорная капитуляция перед Третьим рейхом во Второй мировой войне, – которые при должном осмыслении обретают эвристическое значение, что подтверждается расцветом на почве национального несчастья французского экзистенциализма. До сих пор опыт исторического унижения остается болезненной темой во французском национальном сознании. Однако для философии истории национальные поражения могут оказаться еще более плодоносными, чем победы.

Глава 1

Формирование метафизических оснований философии истории во Франции в эпоху нового времени

§ 1. Циклическая периодизация цивилизаций в философии Л. Леруа

С 1562 г. во Франции начались религиозные войны. Длились они 36 лет – до 1598 г. В этих обстоятельствах наступил расцвет политической и исторической мысли. Объяснить это можно тем, что в кризисные эпохи история, так же как и политический дискурс, содержит разноплановый набор примеров и аргументов, с помощью которых можно обосновывать и оправдывать совершаемые действия. Католики и гугеноты привлекали это средство в своих идеологических и пропагандистских целях, благодаря чему получали возможность закреплять свои религиозно-политические позиции.

Данная ситуация во многом определила центральную тему исторических размышлений Луи Леруа – непостоянство цивилизации в истории, а ведущей проблемой стало распознание основных причин и устройство этого непостоянства. Через описание человеческой истории Леруа (1510–1577) хотел определить ее важнейшие черты, ключевые достижения и типологические изменения. Позже у Вольтера такое рассмотрение истории получит название философии истории.

В главном произведении, отражающем философско-исторические идеи Леруа, – «О непостоянстве, или разнообразии вещей во Вселенной», – рассмотрены факторы, приводящие цивилизации к расцвету и угасанию:

1. Природный (астрологический) фактор. Этот фактор Леруа объясняет циклическими изменениями в истории, которые имеют связь с космической упорядоченностью.

2. Человеческий фактор. Как гуманист Леруа полагал, что люди могут «контролировать изменчивость человеческих дел» и, более того, развивать цивилизацию. Вследствие первого фактора человеческая цивилизация то расцветает, то угасает. Но, несмотря на это, усилиями людей возможна передача ряда достижений в периоды расцветов, в результате чего они накапливаются и совершенствуют людей.

3. Божественный фактор – Провидение. Леруа исходил из того, что даже если некоторым народам не было дано Откровение, у них все же существует врожденная религиозность, которая проступает в несовершенных формах и неистинных наименованиях. Тем самым и они почитают истинного Бога (в лице их верховных божеств). От Всевышнего зависят как расцвет культуры, возвышение государства, улучшение нравов людей, так и падение цивилизации, которое оказывается наказанием людей за их злоупотребления общественным благосостоянием, за нравственное разложение, за грех гордыни и забвение Бога.

В концепции Леруа выводилось не столько представление об историческом оптимизме, сколько понимание изменчивости цивилизации по принципу «биологической модели», «примитивной органической связи». Согласно Леруа, признание вариативности в истории никак не отменяет того, что все великие исторические эпохи могут быть сведены к единой схеме описания их существования:

1) сначала наступает расцвет «могущества и мудрости» культуры, который включает в себя достижения в деяниях правителей и конкретные заслуги выдающихся ученых мужей и других деятелей культуры;

2) затем наступает упадок цивилизации, который Леруа описывает либо кратко, как это было в случае греков или арабов, либо подробно, как это произошло на примере истории римлян.

Пользуясь этой схемой, Леруа в истории человеческого рода выделил семь великих исторических эпох («героические века»), определить которые в качестве таковых позволяли в первую очередь выдающиеся достижения в сфере культуры, искусства, науки и воинских деяний:

1. Египетская эпоха[1].

2. Ассирийская эпоха.

3. Персидская эпоха.

4. Греческая эпоха.

5. Римская эпоха.

6. Арабская эпоха.

7. Современная эпоха[2].

Будучи мыслителем Возрождения, Леруа сосредотачивал внимание на земном существовании человека. Проведенный сравнительный анализ исторических данных давал ему основание видеть смысл человеческого существования в реализации имеющегося у человека потенциала познания и преобразования мира, в проявлении воинской и гражданской доблести. В этом же состоит и смысл истории, степень реализации которого становится критерием оценки заслуг того или иного «века».

Историческая позиция, которую демонстрирует Леруа, оказывается двойственной и противоречивой, потому что, с одной стороны, им признается естественность упадка цивилизации, но, с другой – он сохраняет веру в «прогрессивное развитие культуры», что уже отсылает к «оптимистической концепции истории». Этот его оптимизм основан на вере в Провидение и надежде на грядущих людей, которые познают неведомое и благодаря этому смогут превозмочь упадок, обеспечивая рост цивилизации.

К историческим рассуждениям Л. Леруа серьезный исследовательский интерес возник только в XX в. Предложенный им всеохватный анализ различных исторических эпох закрепил за ним звание основателя истории цивилизации.

§ 2. Стадиальный подход к истории Ж. Бодена

Разработанный Жаном Боденом (1530–1596) глобально-стадиальный подход к истории нашел свое отражение в его книге «Метод легкого познания истории» (1566). Исходный посыл его концепции состоял в том, что человечество – это единый организм. Боден назвал его «мировым государством» и определил составляющие его народы, а также те функции, которые они между собой делят.

Развитие этого мирового государства прошло три великие эпохи, каждая из которых насчитывала 2000 лет.

Первая эпоха прошла под эгидой народов Востока, которые жили на жарком юге. Эти народы распознали секреты природы, создали математические дисциплины, первыми осознали природу небесных тел и власть религии и тем самым сыграли первостепенную роль во всемирной истории.

Вторая эпоха характеризуется господством народов, занимавших среднюю полосу европейского континента. Здесь особо выделились греки и римляне, которые впервые начали формировать государственные учреждения, издавать различные законы, закладывать традиции эффективного управления государством. В этот период развиваются торговые отношения, появляются такие искусства, как риторика, логика и педагогика.

Третья эпоха начинается с череды массовых волнений и войн во всем мире, в результате которых доминировать начинают северяне, разрушившие империи. Если южане обладали склонностью к отвлеченным размышлениям, то северные народы к таким способностям проявляли меньше интереса, больше занимаясь вещами, лежащими в сфере чувственно-предметной деятельности. Развитие ручных ремесел, технических приспособлений, механических изобретений – орудий войны, искусства литья, печатания, обработки металлов – происходило именно в эту эпоху, отличительной чертой которой стало также и исчезновение язычества.

Глобально-стадиальный подход Бодена показывал, что существует человечество в целом, а не отдельные разрозненные его части (страны, народы и т. п.). И это человечество развивается, проходя различные стадии и образуя общую историю.

Видение истории в ее поступательном развитии не давало оснований Бодену соглашаться с концепцией деградации человечества, признавать наличие золотого века человечества. Наоборот, то прошлое, которое считалось золотым, скорее следует отнести к железному веку, когда люди стояли ближе к животным, чем сейчас. Отход от такого состояния был связан с социальной самоорганизацией и совершенствованием ее форм. Постепенно дикость и варварство сменяются гражданским устройством общества, которое впервые появляется у халдеев, ассирийцев, финикийцев и египтян.

Развитие человечества сопровождается подъемом и гибелью государств, расцветом и упадком искусств, но, несмотря на это, Боден сохранял веру, что человечество идет по восходящей линии. Однако этот взгляд еще нельзя напрямую связывать с рождением идеи прогресса, как не стоит преувеличивать значение высказанной Боденом идеи о негативном влиянии географического фактора, так как он полагал возможным изменять, смягчать или упразднять это влияние с помощью разумных законов, на которых строится государство.

Боден объяснил пользу изучения всемирной истории. Благодаря анализу исторических событий можно выводить законы, которые управляют обществом. В конкретных исторических обстоятельствах знание таких законов позволяет выбрать лучшие формы управления человеком и обществом. Тем самым Боден представил историю в качестве науки, обладающей собственными методами познания.

Принципиальная задача, которая стоит перед историком, – установить достоверность исторического факта. Постановка такой задачи обуславливалась тем, что Боден исторический факт не противопоставлял природному факту, представляя его доступным объективному свидетельству и рассмотрению. Получение истинного знания о событии связано с трудностью упорядочивания фактов. Решению этой проблемы помогает как сравнительный критический анализ источников, так и воздержание историка от оценок людей и произошедшего в прошлом.

В конечном счете, согласно Бодену, предметом истории является деятельность людей, которая сочетает в себе их свободную волю, жизненные потребности, естественную предрасположенность и среду их обитания.

§ 3. Провиденциалистское понимание истории Ж.-Б. Боссюэ

В 1598 г. по приказу короля Генриха IV Бурбона был издан Нантский эдикт, по которому протестантизм получил законное основание свободно конкурировать с католицизмом. После вступления в силу данного закона во Франции происходит расцвет критического духа, проникающего в том числе и в систему вероучения.

Наступало время инакомыслия, в условиях которого епископ, богослов и писатель Жак-Бениньи Боссюэ (1627–1704) становится ведущим апологетом католических догматов. Он был категоричен и непреклонен в отношении сбережения богодухновенной истины, понимая ее как единую и неизменную, а индивида – как обязанного ей повиноваться. В противном случае, если каждый будет настаивать на своей особой, самостоятельно установленной истине, мир ввергнется в хаос. В силу этого он считал недопустимым толковать Писание как «чисто человеческий текст».

Свою концепцию всемирной истории Боссюэ разработал в своем труде «Рассуждение о всемирной истории» (1681), имевшем большое значение для становления французской историографии. В книге была представлена история от сотворения мира до Карла Великого, которая в духе теоретиков-рационалистов начинала рассматриваться с анализа человеческой природы и специфики социальной жизни. Сближаясь с идеями Г. Гроция и Дж. Локка, Боссюэ утверждает, что человек создан для жизни в обществе, однако основу для такого вывода создает не свободный разум, а религия.

Таким образом, в учении Боссюэ соединились современные ему рационалистические представления о возникновении общества с традиционным средневековым теологическим пониманием истории.

Книга была написана в педагогических целях – для наставления дофина, сына Людовика XIV, который в будущем должен был стать королем, но чему помешала его преждевременная смерть. Морализаторский характер произведения определялся по тому набору положений, следуя которым дофин мог впоследствии стать хорошим королем: короли являются орудиями божественного промысла, а главная их обязанность – заботиться и опекать католическую церковь, преследуя еретиков.

В его незамысловатых формулах заключалась и своеобразная философия истории: французские короли являются преемниками императорской власти, которая в раннее Средневековье стала принадлежать Священной Римской империи германской нации. Боссюэ путем ряда исторических подтасовок объявил французских королей подлинными наследниками Карла Великого.

Анализируя ход всемирной истории, Боссюэ выделил в ней две приоритетные линии – историю религий и историю империй. Это означало, что человеческая история складывается исключительно на основе религии и государственного управления.

Выдвинутая Боссюэ периодизация истории включала в себя 12 эпох, образующих каркас всемирной истории. Древней историей он называл время от сотворения мира до конца правления Карла Великого, а время от Карла Великого до Людовика XIV – новой историей. История же Средних веков у Боссюэ вообще отсутствовала. Помимо этого, философ делит мир на семь возрастов.

Все эти периодизации пронизаны библейским, богословским содержанием, хотя, рассматривая пятую эпоху, Боссюэ делает отсылку к полумифологическому событию взятия Трои, а с другой стороны, при описании других эпох используется ряд достоверных фактов, почерпнутых из римской истории.

Основную идею и замысел той части, в которой повествование начинается с описания одиннадцатой эпохи, – принятия Константином христианства (312 г.) и легендарного избрания Фарамунда королем франков (420 г.), – можно свести к тому, что Римская империя была передана франкам, которых Боссюэ прямо отождествляет с французами. И тем самым французская монархия становится самой древней и самой благородной из всех существующих в мире.

Вывод, к которому приходит Боссюэ, – история состоит из длинной цепи частных причин. Эти причины как создают, так и разрушают империи, но они всегда зависят от неведомых нам повелений Божественного провидения.

§ 4. Проект истории на основе утопии в творчестве Ф. Фенелона

Французская литература XVII в. завершается книгами Франсуа Фенелона, одновременно открывающими дверь в новую эпоху – в век Просвещения.

В 1685 г. был отменен Нантский эдикт, что позволило властям усилить давление на общество, в котором процветали свободомыслие и оппозиционные настроения. Однако введение различных цензурных ограничений, наоборот, увеличило количество критики в адрес абсолютизма, усугубив существующие в обществе противоречия. Последующие 30 лет творчества Фенелона (1651–1715) протекали в контексте данных обстоятельств, созданных царствованием Людовика XIV, что во многом объясняет появление и содержание основного художественного произведения Фенелона «Приключения Телемака».

В книге был поставлен вопрос о природе и субъекте государственной власти. И ответ на этот вопрос Фенелон искал в истории, что и придавало этому труду философско-историческое звучание.

Познание истории привело Фенелона к убеждению, что прошлое, хоть и по-разному, но свидетельствует нам о преимуществах монархической формы устроения государства, нежели олигархической или демократической. Сама же власть монарха имеет божественное происхождение, поэтому король повинуется воле Бога и руководствуется ею в своих действиях. Однако в романе регулярно повторяется мысль о том, что государь является также и слугой своего народа, точно исполняя существующие в государстве законы. Фенелон не раз осуждал народные бунты, так как чаще всего их последствиями становились нищета, бесправие и бесчинства, но, несмотря на это, граждане все же вправе предлагать и избирать нового короля, прогоняя старого, потерявшего их доверие. Эта позиция приводила его к категорическому отрицанию принципа наследственности власти, к допущению устранения плохого монарха, не соблюдающего законы.

Однако здесь обнаруживает себя некоторое противоречие – законы устанавливает сам монарх, а это обстоятельство ставит общество в зависимость от возможности узаконенного произвола со стороны монарха. Это противоречие Фенелон стремится разрешить посредством обращения к идее просвещенного абсолютизма.

Абсолютная власть монарха требует разоблачения, поэтому она является вовсе не проявлением его силы, а наоборот – его слабости. Авторитет закона наделяет силой власть монарха, поэтому господство закона должно стоять выше власти государя.

Организация общества, при которой становится достижимо «благо народа», что и является целью существования государства, описана писателем на примере изображенного в романе утопического государства Салент[3].

Утопия Фенелона не похожа на существовавшие до него и в его время социальные утопии. Обычно писатели-утописты создавали образы вымышленных ими государств, которые случайно открывались путешественниками. Фенелон действует иначе.

Он обращается к античным мифам и легендам, к историческим данным о существовавших в глухой древности греческих поселениях и колониях Южной Италии (в частности, на Сицилии) и, стараясь не отступать от сохранившихся сведений, располагает в этих местах свое идеальное государство. Сведения о Саленте были очень скупыми, но воображение писателя на основании его представлений реконструировало те идеальные порядки, которые царили в этом греческом городе-колонии.

Итак, свою утопию Фенелон находит в прошлом, однако, как и полагается, она должна быть образцом для будущего, что и определило успех его книги в XVIII в. В философско-историческом отношении это означало, что «новые должны превзойти древних», которых при этом необходимо помнить и чествовать как первопроходцев, показавших другим открывающиеся перед человеком возможности. Этим они заложили условия для более высоких достижений их последователями – возвышения новых над древними, что и нашло свое отражение в словах Ментора, обращенных к Телемаху: «Все, здесь тобой видимое, совершилось не столько для славы Идоменеевой (царя Салента. – И. К.), сколько для наставления тебя поучительным примером. Все мудрые в Саленте установления – тень только того, что ты некогда устроишь в Итаке, если добродетелью оправдаешь высокое свое предназначение»[4]. Обнаруживающаяся здесь соревновательность опасна только в том случае, если новые начнут пренебрежительно относиться к древним, игнорируя или предавая забвению их опыт и мудрость.

С какой бы стороны ни был бы брошен взгляд на утопию Фенелона, она объективно была направлена против абсолютизма, проникнута идеей о просвещенной монархии, а также представлением о наилучшем правителе в лице философа, которое, обоснованное Платоном, служило пищей для построения социальных теорий в эпоху Возрождения и оставалось востребованным в XVIII в.

Политические и социально-нравственные воззрения Фенелона оказали заметное влияние на самых разных французских мыслителей и политических деятелей – Ш. Л. Монтескьё, О. Мирабо, М. Робеспьера, Ж.-Ж. Руссо и др.

§ 5. Полемика между «германистами» и «романистами» (А. де Буленвилье и аббат Ж.-Б. Дюбо)

Большое значение для развития социально-политической и исторической мысли Франции имела развернувшаяся в первой трети XVIII в. полемика между «германистами» и «романистами». Фактическое и теоретическое содержание спора между графом Анри де Буленвилье и аббатом Жаном-Батистом Дюбо об исторических корнях французов длительное время было актуально не только с научной точки зрения, но и в политико-прагматическом плане, определявшем характер как социальных отношений внутри общества, так и выбора стратегии для внешней политики государства.

В своем сочинении «История древнего правительства Франции» граф Буленвилье (1658–1722) приводит доводы в пользу того, что государственность во Франции закладывается в результате покорения Галлии германскими племенами. Победившие франков германцы стали господами над ними, наделив себя аристократическим статусом. Галло-римляне, будучи побежденными, образовались в «третье сословие» – в народ.

Таким образом, основываясь на «праве победителя», французская аристократия узаконивала привилегии и получала земельную монополию, что и формировало дворянское сословие. Впоследствии это право приобретает такие черты, когда речь можно было вести о крови дворянской «расы», которая передается последующим поколениям. В соответствии с законом потомки проигравших галло-римлян, образовавшие третье сословие, должны были безропотно «тянуть свою лямку».

В лице Буленвилье мы имеем дело с четко оформившимся «дворянским расизмом». Суть его заключалась в том, что дворянское достоинство и родовитость определялись только по крови и наследственности, и к этому не могли иметь отношения ни король, ни государственные учреждения. Это влекло за собой и изменение подхода к истории. Она теряла и теологический, и прагматический, и культурный характер, становясь повествованием о биологически обоснованном сословном неравенстве. В связи с этим Буленвилье порицал абсолютизм, так как он покушался на изначальные и неотъемлемые дворянские права, согласно которым исторически короли не могли стоять выше других аристократов, потому что они достигали статуса первых только в результате избрания среди равных. Таким образом, прошлое должно определять настоящее таким образом, чтобы народ (к которому Буленвилье относил и неродовитых дворян) оставался в подчиненном положении, а «чистокровные» аристократы властвовали, так как они завоевали это право в древности.

Аббат Ж.-Б. Дюбо (1670–1742) являлся секретарем Французской академии и был более требователен, чем Буленвилье, к изучению истории с научной точки зрения, поэтому в 1734 г. он выступил против концепции Буленвилье о завоевании Галлии, издав «Критическую историю установления французской монархии в Галлии» (1742). В книге отстаивал позицию «романистов», считавших, что переселение франков в Галлию привело не к закреплению их безоговорочного господства, а к постепенному слиянию с ними галло-римлян. Именно этот процесс закладывал основание для формирования нового французского народа. Франкская монархия стала органическим продолжением Римской империи, в рамках которой взаимодействие различных племен и культур привело к образованию французской нации, которая исходно отличалась демократичностью, обеспечившей возникновение третьего сословия. Как раз таки дворянство в IX–X вв. было повинно в том, что эти традиции были утрачены, королевская власть перестала ориентироваться на соблюдение интересов народа, права которого были узурпированы в пользу дворянских привилегий. Дюбо стремился доказать, что вольности Буленвилье в интерпретации истории делают несостоятельной его теорию об исторически сложившихся двух отдельных расах. Тем самым претензии дворянства на достояние народа исторически незаконны.

Однако дискуссии по этому вопросу не были прекращены, сохранив свою актуальность вплоть до сегодняшнего дня.

§ 6. Идея преемственности в историософии Н.-Д. Фюстель де Куланжа

К середине XIX в. существовавший длительное время накал в столкновении между аристократическим сознанием и самоутверждающимся третьим сословием начинает ослабевать. Однако вопрос национальной идентичности вновь обретает свою остроту с 1871 г., после поражения Франции в войне с Пруссией (1870–1871), что позволило возродиться Германской империи, и в связи с новыми революционными событиями в стране, последовавшими за поражением.

Эти аспекты и умонастроения красочно и обстоятельно отразились в трудах Нюмана-Дени Фюстель де Куланжа (1830–1889), которые были посвящены античной и средневековой истории. Он ревностно защищал идею превращения исторического знания в науку, однако, будучи страстным патриотом, выступал за создание «национальной науки», которая была бы свободна от воздействий германской историографии.

Для достижения этой цели необходимо было перестать идеализировать германские племена. Именно такой подход, по мнению Куланжа, позволит увидеть начало французско-германской истории без предрассудков. Опираясь на факты как основы исторического познания, историк показывал, что для германской расы с момента своего зарождения и до 800 г. н. э. была типична стратегия «вторжения». Препятствием на пути воплощения такой стратегии оказались только франки, которые создали свою империю, явившуюся достижением усилий галлов и в целом победой галло-римской цивилизации над германцами. В лице Фюстель де Куланжа «романисты» получили превосходство над «германистами». Признание, что «германское вторжение» имело место, вовсе не означало, что вторгшееся государство покорило другое. Пришедшие варвары ничего не привнесли, они не создали новых институтов и ничего значимого после себя не оставили.

Фюстель де Куланж отказывается видеть римскую историю через призму деспотизма и, в свою очередь, разоблачает как ложно оформленное просветителями представление о германцах как носителях свобод. Это означало, что по сравнению с римским наследием роль франков во французской истории не была столь значительной. Государственные институты, культура и цивилизационные преимущества Рима были наследованы в ходе исторического становления Франции. Генезис страны определялся не антропологическими факторами (кровно-родственное наследование власти, право победителей и т. п.), а «духовными», цивилизационными, основу которых составляла система управления: 1) регулярная система выборных магистратур, 2) привычка к дисциплине и 3) равенство всех перед законом[5].

Тем самым Фюстель де Куланж историографически продолжил и развил идеи аббата Ж.-Б. Дюбо. И, по существу, он обосновывал, что если под победой понимать достижение превосходства посредством насильственных действий, то не было не только германского, но и римского завоевания. Основная его мысль состояла в том, что Франция становилась «латинской» не по крови, а по духу.

РЕКОМЕНДУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА

Боден Ж. Метод легкого познания истории. М.: Наука, 2000.

Боссюэ Ж.-Б. Разговор о всеобщей истории. Т. 1–3. М.: Печ. при Имп. Моск. ун-те, 1761–1789.

Леруа Л. О непостоянстве, или разнообразии вещей во Вселенной // Формы исторического сознания от поздней Античности до эпохи Возрождения. Иваново: Ивановский государственный университет, 2000. С. 253–268.

Леруа Л. Рассуждение о французской и всеобщей истории времени, чудеса которого кратко излагаются // Историописание и историческая мысль западноевропейского Средневековья: в 3 кн. Кн. 3. XV–XVI в.; под ред. А. И. Сидорова, С. Г. Мереминского, М. С. Бобковой. М.: Нестор-История, 2011. С. 266–290.

Фенелон Ф. Телемах. М.: Римис, 2011.

Фюстель де Куланж. История общественного строя древней Франции: в 6 т. Т. I–III. Т. I. Римская Галлия. Т. II. Германское вторжение и конец империи. Т. III. Франкская монархия. СПб.: Типолитография Альтшулера, 1901–1907.

Boulainvilliers Henri de. Histoire de l’ancien gouvernement de la France. Vol. 1–3. La Haye & Amsterdam, 1727.

Dubos Jean-Baptiste. Histoire critique de l’établissement de la monarchie française dans les Gaules. Vol. 1–2. Paris: Pierre François Griffart, 1742.

Fénelon François de. Projet d’un Traite sur l’Histoire // Fénelon, François de. Lettre sur les occupations de l’Académie françoise. Paris: Dézobry et e. Magdeleine, Sorbonne. URL: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k6462688v/f77.image. texteImage (дата обращения: 22.10.2022).

Глава 2

Критико-позитивистские основания философии истории во Франции

Корни критико-позитивистской линии в философии истории берут свое начало в XVI–XVII вв., когда закладывался фундамент под длительный период господства рационализма в европейской культуре. Полагаясь на подобным образом организованный разум, исторические ценности прошлого надлежало переосмыслить и переоценить. Превращение рационально действующего разума в высший авторитет позволило избавить историю от верховенства Бога, превратив его в философское начало или сведя его к понятию научной закономерности. Бог умаляется до творца законов, которым будет подчиняться всё в природе, включая самого человека и образованное им общество. Никто, в том числе и сам Бог, не властен изменить созданные законы. Необходимость установления этих законов объясняет ту критику, которой были подвергнуты все проблемы истории и их решения, которые были ранее выработаны с религиозных позиций. С этого момента история нуждается в своей оценке с точки зрения знания, а не веры. Такая установка к изучению и исследованию истории давала надежду на то, что и в отношении истории может быть сформирован научный подход.

Исторические сочинения стали обретать научный характер уже постольку, поскольку избавление от теологической ангажированности побуждало историков с опорой на принципы рационализма более тщательно и критично относиться к изучаемым источникам.

§ 1. Разработка методологии познания истории с картезианских позиций в философии П. Бейля

Базовые принципы научного рационализма во многом были определены в процессе философствования Р. Декарта. Одним из последователей его философии был Пьер Бейль (1647–1706), который восхищался красотой и строгостью логических и математических построений, характерных для нового метода познания природы. Тех, кто придерживался этого метода, Бейль называл «разумниками», а тех, кто продолжал сохранять верность конфессиональным наставлениям, – «религиозниками».

Тем не менее это не мешало Бейлю относиться скептически к попыткам отождествить науку с прогрессом и просвещением, так как в таком случае наука сама превращалась в объект религиозного почитания и культивирования.

Также Бейль не буквально и совсем не прямолинейно воспринял и перенес на историю картезианскую методологию. Основополагающим в его подходе становится именно сомнение, а не несомненное, полученное посредством сомнения. Обнаруживающийся здесь тотально-критический дух его мышления сказался и на его философско-исторических воззрениях.

В отличие от Декарта для Бейля принципиальное значение в познании приобретают не установленные абсолютные изначальные бытийные «основания», а именно сами эмпирические факты бытия, которые он представлял в качестве фундамента и цели научного исследования.

Однако апелляция к эмпирическому факту имела здесь весьма специфическую форму, которая в конечном счете и не позволяет увидеть в теории Бейля подлинную философию истории.

Стремление находить и рассматривать события сами по себе, как они случались на самом деле, подкреплялось методологическим требованием Декарта принимать в расчет только то, что представлено ясно и отчетливо. Это объясняло необходимость скрупулезной работы с изучаемыми феноменами, чтобы в результате был исключен вероятностный или ошибочный характер событий. Таким образом, картезианское сомнение Бейль не обращает против истории, т. е. исключения фактического как недостоверного, а делает его инструментом открытия истины самого исторического, превращает его в средство обнаружения своеобразной формы достоверности.

Мир фактического становится побудительным мотивом поиска его истины, чтобы в этом движении удостовериться и подтвердить историческую данность. На этом пути для ученого не существует ничего, чем он мог бы пренебречь, – все имеет значение, ни к какому факту нельзя проявлять безразличия, чем умалялась бы его ценность в процессе воссоздания общей картины произошедшего.

Используя принципы познания Декарта, Бейль создал концепцию, которая вступала в противоречие с картезианским идеалом понятийного и логически точного знания, моделью которого служила математика. Структурная четкость и формальная строгость математических выводов оказывались малопригодными для понимания реальных вещей и сущности их конкретного существования. Когда мы имеем дело с конкретными вещами, мы соприкасаемся с историческим, которое относится к другому «роду достоверности», нежели математическое. Историческое содержит в себе возможность к постоянному изменению и совершенствованию своего содержания, что вместе с тем не делает его метафизически менее достоверным. Более того, достоверность того, что некогда жил тот или иной исторический индивид, выше, чем реальность и достоверность существования того или иного природного предмета, определяемого законами «отвлеченных» наук.

И все же предложенная Бейлем модель исторического познания не выглядела в достаточной степени цельной, так как не обладала внутренней связностью – собрание неупорядоченных отдельных фактов не позволяло достичь философского обобщения и понимания сути исторического. История оказывалась конгломерацией материала, колоссальная масса и груз которого загромождали путь к определению логики и смысла произошедшего. Бейль пессимистично относился к возможностям достижения такого уровня осмысления истории, когда она представала бы в качестве некоей прозрачной и единообразной структуры, содержащей свою телеологию и объяснимую упорядоченность.

Результатом такого подхода становится понимание недоступности для нас целого. При детальном (ясном и отчетливом) погружении в историю, во множество ее частных и особенных событий, историку следует перестать рассчитывать на то, что он может достигнуть истинного понимания исторической целостности: чем яснее и отчетливее мы видим в истории особенное, тем больше должны мы воздерживаться от постижения целого.

Раскрытие комплекса условий, образующих факт как таковой и суждение о нем, – цель историка. Именно такое познание дает основание говорить о наличии логики истории, т. е. логики постигающего историю. «Факт» в таком случае перестает быть началом исторического познания, становясь его целью.

Ядро и определенность исторического «факта» могут быть выявлены в случае тщательного и критического исследования и оценивания различных свидетельств. Это означает, что историк в первую очередь в имеющихся данных должен отыскивать все пробелы, темноты, двусмысленности и противоречия. В истории в большей мере следует искать не истинное, а ложное, чтобы ошибочное было найдено в самых скрытых уголках истории и выведено на всеобщее обозрение. И здесь не играет роли степень значимости предмета исследования, является ли он достойным внимания общественности или нет, возвышенный он или низкий. Разоблачению подлежит любая ошибка, сколь бы малой она ни была.

В этом состоит «негативная» сторона деятельности историка – очищать историю от всего наносного, заблуждений, искажений и откровенной лжи: все свидетельства, задокументированные или устные, должны быть подвергнуты проверке, точно так же неприемлемыми в научном отношении должны стать неточные цитаты, приводимые по памяти без опоры на конкретный источник. Все эти предписания к изучению истории превращали Бейля в отца исторической точности.

§ 2. Французское просвещение об истории

Наиболее распространенное представление о Просвещении связано с развитием целого комплекса идей в XVIII в., причем преимущественно именно во Франции. Безусловно, это явление западноевропейской культуры выходило за границы данного региона, но большинство крупных и знаковых мыслителей эпохи Просвещения были французами – Вольтер, Монтескьё, Руссо, Д’Аламбер, Дидро, Тюрго, Кондорсе и др.

Французские просветители продолжили начавшуюся еще в эпоху Ренессанса традицию секуляризации познания, в частности в сфере историографии и в области поиска общих характеристик исторического процесса. Они стремились привить историческому познанию методы рационализма, посредством которых и сама история могла предстать в качестве рационально устроенной и организованной жизни человека и общества.

Круг интересов историка и философа существенно расширился. В него вошли вопросы, касающиеся постижения сущности местности и времени, нравов и природы народов, познания людей, интересов и мотивов, определяющих развитие общества, характера его внутренних сил, способствующих привлечению внешних ресурсов и достижению богатств. Опираясь на исторически установленные законы социальной жизни, они ставили перед собой задачи по разработке наиболее эффективных систем воспитания, образования, организации внутренней и внешней политики, преодоления предрассудков и ошибок прошлого, страстей и пороков, препятствующих выбору рационально выверенных форм труда, питания, вооружения, ведения военных кампаний, раскрытию талантов и добродетелей для общественного блага.

Отличительная черта просветительского подхода к политике и истории заключалась в том, что человечество представлялось как единое целое. Мыслители этой эпохи верили в человечество и в его всемирно-историческую миссию, которой должны были соответствовать как стратегии объяснения прошлого, так и понимание перспектив будущего. В результате в их размышлениях мы находим больше заинтересованности и проявления заботы о человеке как таковом, о стоящих задачах перед человечеством в целом, нежели о проблемах настоящего времени и потребностях конкретного народа. И весь этот интерес был пропитан глубокой верой в победу разумного начала в человеке и в неумолимый социальный, политический и культурный прогресс. Нельзя сказать, что это была слепая вера, не принимающая во внимание всю сложность человеческой природы и тех отношений, которые ею порождались. Однако преодоление этих неизбежных трудностей виделось им в правильном понимании законов природы.

Законы природы были сообразованы с существом естественного права, основу которого составлял разум. Если действовать на разумных основаниях, то человек будет приближаться к обретению счастья, а в общественную жизнь будет привнесено благополучие. Считалось, что такие рецепты человечеству являются требованиями самой природы.

Итак, человеку приписывалась единая и неизменная человеческая природа, которая находила свое обоснование в универсальных законах природы. В конечном итоге открытие и знание этих законов позволяло мыслителям эпохи Просвещения утверждать, что существуют и законы становления общества, прогрессивного его развития, даже если следствия действий этих законов могут оказаться различными в зависимости от сопрягаемых с ними идеалов. Для одних философов таким идеалом был коммунизм, для других же – индивидуальная свобода.

§ 3. Г. Б. де Мабли о том, как писать историю

Позиция Габриеля Бонно де Мабли (1709–1785) в отношении общества и его развития отличается двойственностью. Когда его размышления ограничиваются сугубо теоретическими построениями, то их можно расценить как коммунистические, однако как только дело доходит до конкретных практических советов, тогда Мабли оказывается сторонником идей, разделяемых буржуазией.

Свою историческую теорию Мабли строит на принципах рационализма и концепции естественного права, принимая в расчет природные свойства человека и те его качества, которые обеспечивают фундамент для жизни общества.

Первичным социальным состоянием, согласно Мабли, был коммунистический строй. Это означало, что естественным для людей было их равенство друг другу, когда земля находилась в общем пользовании и не существовало предпосылок для возникновения частной собственности. В этот период заселенность была незначительной, поэтому для поддержания жизнедеятельности человеку вполне хватало собирательства, охоты и рыболовства. Однако с ростом населения появилась необходимость создания новых форм хозяйственной деятельности. Одной из таких форм стало земледелие, которое само по себе еще никак не вело к отмене равного доступа к земле, что могло бы повлечь за собой появление института частной собственности.

Мабли связывает рождение неравенства с невежеством, ленью и злоупотреблениями людей. Среди равных появлялись те, кто начинал уклоняться от работы и искать иные способы получения всего необходимого для жизни. В результате была создана частная собственность, которая исказила как законы природы, так и человеческое естество. Человек стал больше подвержен страстям, разрушающим его и способствующим еще большему углублению неравенства и образованию основ для классовой дифференциации общества.

Мабли не находит весомых аргументов в пользу развития частной собственности, но он также затрудняется предложить какие-нибудь практические меры, которые позволили бы преодолеть сложившуюся ситуацию и вернуть человечество к прежнему состоянию. Вся история видится ему в качестве регрессивного процесса, умаляющего законы природы.

Описанное коммунистическое прошлое оказывается своеобразным «золотым веком» человечества, о котором остается вспоминать как о навсегда утраченном времени. В настоящем идеальное состояние прошлого не суждено восстановить, потому что богачи достаточно эгоистичны и корыстолюбивы, чтобы что-то изменить, а бедные не в состоянии сопротивляться, так как уже свыклись с существующим в обществе неравенством. Если человек подавлен, унижен и невежественен, он не сможет найти в самом себе достаточно сил и способностей, чтобы обрести свободу: «С легкостью обретаю я познания, полезные для гражданина, и невольно сравниваю различные роды правления. Коль скоро мне доказали, что свобода и равенство возвышают душу и приближают нас к замыслам природы, то я должен признать, что правительство, которое изгоняет их, тем самым удаляет нас от этих замыслов и что оно будет снисходительно лишь к ложным добродетелям, предаваясь безрассудству до такой степени, что станет притеснять таланты, в коих само нуждается больше всего»[6].

В описаниях положения дел в современной ему Европе Мабли остается верен своему пессимизму. Европа находится в состоянии упадка, ничто в ее жизни не указывает на возможное возрождение, так как люди демонстрируют равнодушие к ценностям социальной жизни и не ориентируются в своих делах на ее качественное улучшение. Более того, Мабли полагал, что деградация человека ускорилась с XVI в. в связи с быстрым развитием торговых отношений, ростом потребления и стремлением жить в роскоши. В торговле заключен «вирус» разрушения, поэтому предотвратить его распространение возможно только в том случае, если государство не будет следовать логике обогащения. Несмотря на допущенные фактические неточности, этот вывод Мабли обосновывал историческими примерами побед бедных народов над богатыми.

Не видя никаких оснований для преодоления своего пессимизма, Мабли приходит к выводу, что современное общество может быть улучшено только за счет искоренения самых откровенных проявлений несправедливости. Например, он считал возможным улучшить общественную жизнь Франции через созыв фактически переставших существовать с 1614 г. Генеральных штатов, которые, являясь представительным органом разных сословий, помогали разрешать противоречия в обществе. В этом случае допущенное вновь к управлению государством третье сословие защищало бы общество от острых политических кризисов, порождаемых неравенством.

Подобные и другие практические предложения Мабли показывали, что он не выступал категорически против собственности, наоборот, считал, что с неизбежностью требуется ее охранять, для чего и необходимо было проводить буржуазные реформы. Если в теории он представал революционером, то в реальности – реформатором.

В 1783 г. Мабли публикует книгу «О способе писать историю», где кратко излагает свое понимание задач истории и того, как с ними должен справляться историк.

Мабли формулирует требования к историку:

1. Деятельность историка должна быть направлена не на демонстрацию своей эрудиции, а на построение правильных суждений о событиях прошлого.

2. У историка должно быть четкое и ясное понимание цели исторического повествования.

3. Историк должен знать и разбираться в базовых принципах существования государства, общества и человека – знать сущность и происхождение государственной власти, аспекты естественного права, содержательные отличия прав и обязанностей человека как гражданина и как должностного лица.

4. Историк должен знать политику, которая, согласно Мабли, была двух видов: а) политика, требующая своего изучения в первую очередь. Фундаментом этой политики являются неизменные законы, проистекающие из природы и данные человеку для достижения счастья.

В сущности, такая политика может быть признана моральной философией, благодаря которой мы узнаём, в чем состоит для человека счастье и какими способами оно достигается; б) политика второго порядка, которая знакомит нас с действиями, основу которых составляют страсти, замутняющие наш разум и искажающие формы управления государством. Изучение такой политики тоже приносит свою пользу, так как на исторических примерах мы можем убедиться в бесплодности и гибельности всевозможных пороков для жизни общества[7].

Наделив историю моральным смыслом, Мабли продемонстрировал свое отрицательное отношение к философским взглядам Вольтера, согласно которым всемирная история допускает безнравственность, более того, в истории аморальные действия в конечном итоге могут приводить к благим последствиям.

Мабли видит движение истории иначе. Он поддерживал морализирующий характер учения об истории Боссюэ. Правда, в отличие от последнего Мабли приходил к такому выводу, не прибегая к помощи Божественной инстанции. Смысл истории состоит в том, чтобы учить людей гражданской добродетели, чтобы вместе с просвещением разума в человеке пробуждалась любовь к добру, побуждая его творить общественное благо, служить отечеству и отстаивать справедливость. И польза углубленного погружения в историю как раз таки в том и заключается, что в трудах древних историков мы находим прекрасные иллюстрации морального поведения и тех достижений, которых человек добивался на его основе.

§ 4. Стадиальная типология социоисторических организмов А. Сен-Симона

Идеи утопического социализма были теоретически оформлены во многом благодаря Анри Сен-Симону (1760–1825). Заметным был его вклад и в философию истории, так как его размышления о социальном прогрессе, успешность которого будет осязаемой только при условии развития науки, во многом готовили почву для появления, с одной стороны, позитивизма, с другой – важнейших аспектов марксистского учения об обществе.

Сен-Симон полагал, что основополагающим фактором в социальном и политическом устройстве являются экономические отношения, и прежде всего отношение к собственности. Соответственно, прогресс в развитии общества зависит от:

1) изменения степени эксплуатации производителей;

2) уровня предоставленных производителям личных свобод;

3) производительности труда (крепостной труд производительнее рабского труда; а труд наемного рабочего – крепостного труда).

Изменение отношения к собственности означает переход к новой исторической стадии развития общества, которое направлено к неминуемому своему завершению на стадии его социалистической организации. При достижении этой стадии доминирующую роль получает индустриальный класс.

Эволюционная смена исторических стадий может прерываться различного рода социальными кризисами и катастрофами, включая революции, которые являются следствиями накопленных и нерешаемых противоречий между обществом и организующими его политическими формами. Таким образом, Сен-Симон отдавал себе отчет в том, что обществу в отличие от органического мира свойственно не только медленное поступательное движение. Однако это не означало, что в результате таких процессов будет утрачиваться единство исторического развития.

Возможность предсказаний, на которые решаются историки, обусловлена именно единством исторического движения, так же как и наличием у него закономерностей. Тем самым понимание настоящего достигается только в случае признания связности между собой прошлого, настоящего и будущего как единого смыслового целого.

«Свободное» согласие с подобного рода исторической необходимостью наделяет человека способностью определять направление развития общества, придавая своей деятельности целесообразный характер.

Но Сен-Симон подчеркивает, что единство человечества не означает унификацию: оно сочетает в себе и различные социальные формы, и национальное многообразие. В своей философии истории ему было важно раскрыть идею эволюции, которая не была бы определяющим образом зависима от «случая» и личного произвола. В противовес классической историографии он стремился обосновать мысль, что в основании событий лежит не волеизъявление частных лиц, а «сила вещей».

В понимании этой «силы вещей» Сен-Симон совпадал с романтиками. Она виделась ему не в качестве слепого фатума, а как выражение высшей закономерности, которая присуща природе людей и общества. Складывающиеся в различных областях социальной жизни системы взглядов и мнений формируют эпоху, дух которой подчиняет себе деятельность отдельно взятых индивидов. История начинает следовать по предначертанному обстоятельствами пути. И на таком основании Сен-Симон выдвигает методологический принцип, которым следует руководствоваться историку: больше обращаться к познанию идей, чем к прошедшим событиям, так как события определяются идеями, а не наоборот.

Сен-Симон признавал значение личности для истории, потому что крупные исторические личности выражали собой и массы. Великий человек ценен прежде всего тем, что он своим творением, учением или делом является выразителем идеи, которая образует и вдохновляет собой целую эпоху.

В плане же предложенной систематизации исторического знания Сен-Симон хорошо известен своей стадиальной периодизацией развития: 1) первобытная догосударственная стадия; 2) рабовладельческая стадия Античности (греко-римская стадия); 3) стадия крепостнического феодализма (средневековая стадия); 4) стадия «промышленного» общества (современная стадия).

§ 5. Классификация исторических источников по П. К. Ф. Дону

Наступившая в 1814 г. и просуществовавшая до 1830 г. реставрация монархической власти Бурбонов стимулировала развитие разноплановых процессов в интеллектуальной жизни Франции.

Одним из ярчайших представителей классической историографии этого периода был видный политический деятель Пьер Клод Франсуа Дону (1761–1839). Он был хранителем Государственного архива, а с 1819 г. – профессором истории в College de France.

Его философские воззрения тяготели к эмпирической философии Бэкона, Локка и Кондильяка, что сказалось на его негативном отношении прежде всего не только к средневековой культуре, но также и к поэзии, романтизму и немецкому идеализму. Это объясняет то, что критерием правильного подхода к познанию для него становится ориентация на факт, на разработку способов досконально точного его подтверждения и воспроизведения, а также на естественно-научные и математические методы.

История при таких условиях должна была строиться по аналогии с точными науками, но для Дону это не означало автоматического превращения истории в набор фатально необходимых фактов. Фатализм им исключается, потому что свершившиеся факты оказываются следствием проявления свободной воли государей и законодателей, правда, не без участия случая, игру которого наш несовершенный ум не в состоянии определить и предотвратить.

Помимо опоры на строго научные методы историк, согласно Дону, при описании исторических событий должен высказывать свои моральные суждения. Сам Дону это активно практиковал, что снижало уровень научности его исследований, так как он был склонен судить прошлое с точки зрения настоящего, а это не позволяло ему видеть прошлое объективно, т. е., несмотря на имеющиеся недостатки, замечать в нем движения, улучшающие жизнь. Тем не менее он считал, что в нравственной пользе истории коренится смысл исторической науки, поэтому история, которая не раскрывает нам практическую и моральную значимость происходящего, бессмысленна, бесполезна и не нужна.

В 1819 г. Дону приступил к чтению «Курса исторической науки», опубликованного впоследствии многотомным изданием. С теоретической точки зрения в нем можно выделить три существенных части: 1) исследование и отбор фактов (критика источников, сопоставление свидетельств, методы и цель истории); 2) классификация фактов (география, топография, хронология) и 3) изложение фактов.

В критической части преследовалась цель освободить историю от мифологических и религиозных представлений. Осуществляя критику источников в этом направлении, можно будет вычленить историю развития социальных институтов и представить их рациональное устройство, что и является основной задачей историка – объяснять общество через его институты.

Во многом этим умонастроением воодушевлялись авторы и законодатели конституций с 1789 по 1814 г. История должна следовать «законам природы», инвариантность которых позволяет историку редактировать или исключать все то, что этим законам противоречит. Коль скоро из этих законов могут быть извлечены и нравственные принципы, на которых строится общественная жизнь, историк должен больше уделять внимания не тому, как проявить свои литературные способности посредством исторического повествования, а выявлению своих гражданских добродетелей, с целью изложения преимущественно событий, имеющих нравственную ценность. Задача историка сугубо нравственная, потому что благодаря этому создаются условия для познания самих себя и других людей.

Исследование и проникновение в психологию исторических деятелей помогает историку увидеть в истории моральное поучение. Однако основой постижения психологии других выступает вовсе не историческое воображение, которое Дону игнорирует, как ненадежное средство для научного исследования, а догадка о добрых или злых намерениях этих деятелей, проистекающая из выявленных моральных качеств самого историка.

§ 6. Общественное развитие в позитивизме О. Конта

В 1832–1842 гг. Огюст Конт (1798–1857) публикует ключевую работу «Курс позитивной философии», с которой началось рождение позитивистского направления в философии, заложившего фундамент социологии, а в 50-е и особенно в 60-е годы оказавшей влияние на французскую историографию. С середины XIX в. позитивистские идеи начинают активно распространяться, становясь широко известными во всем мире, в том числе и среди представителей мировой историографии.

Конт задался целью создать «позитивную» науку об обществе как едином социальном организме. Для этого необходимо было отказаться от спекуляций на тему общественных отношений, которые строились на умозрительных посылках, и перейти к объяснению устройства общества на основании открытия социальных законов, проверяемых наблюдений и фактов, как это делалось в естественных науках.

Научные принципы, заимствованные из естественных наук, должны были применяться и по отношению к истории, что требовало от историка изменения его познавательных подходов – избегать мелочности в описании фактов и не использовать упрощенные схемы в объяснении исторических событий, когда, например, эти события объяснялись личными мотивами различных выдающихся людей. Придание реализма историческим воззрениям и отрицание явно выраженного идеализма четко определяли перспективу возможностей конкретных научных исследований.

Однако разрыв с философией на деле не позволил в полной мере реализовать грандиозный проект Конта – всесторонне и объективно постичь общество в его целостности и истории. Стремление позитивной наукой об обществе (социологией) превзойти метафизические спекуляции и убеждение, что, опираясь на конкретную данность опыта, можно будет возвыситься над материалистическими и идеалистическими предпочтениями в познании, так и не увенчались положительным решением поставленной задачи. Социология, используя историю, должна была сначала раскрыть все факты жизни человека, а затем, обобщив, представить их в виде научных законов. Но историческая наука, как и другие гуманитарные науки, не вписалась в выстраиваемую систему органичных связей создаваемой единой науки. Наоборот, сузив свои задачи, она смогла обеспечить себе особое, отдельное от других наук, место, в результате чего цели историка на новых основаниях вновь были сведены к подтверждению фактов и внешнему представлению исследуемых явлений. Конт подразумевал, что история будет играть вспомогательную для социологии роль, давая ей фактический материал для открытия социальных законов. Но эта роль обернулась для истории обретением научной самостоятельности.

В философии истории Конта объяснение истоков общественного развития было дано через описание истории человечества, последовательно сменяющего три формы коллективного сознания («закон трех стадий»): теологической, метафизической, позитивной, или «научной»[8]. Капиталистическое общество достигло третьей, научной, стадии, которая завершает социальную эволюцию и прогресс человечества. Именно эволюционное видение развития общества делало Конта яростным противником как революционных изменений общественной жизни, предполагаемых, например, диалектикой Гегеля, так и трансформации ее капиталистической формы в социалистическую, как это предлагалось Сен-Симоном.

§ 7. «Критические историки» Ш.-В. Ланглуа и Ш. Сеньобос о документе как краеугольном камне истории

Вторая половина XIX в. была богата на события не только в общественно-политической жизни Франции, но и в естественных науках, что в целом повлияло на изменения в общественных науках, в частности и в историографии.

Отличительной приметой времени стало повсеместное распространение позитивистских идей, которые потеснили собой романтические и либерально-философские настроения первой половины века.

Позитивизм французских историков характеризовался приверженностью научной методологии, фундаментом которой были изучение документов, точное установление фактов и категорическое неприятие попыток создания философии истории или комплексных обобщений полученных исторических данных. История мыслилась ими как эволюционный процесс, в ходе которого случающиеся социальные перевороты и потрясения представлялись как спонтанное стечение обстоятельств.

В конце XIX в. эти принципы позитивистской историографии нашли свое полное отражение в работе двух историков – Шарля-Виктора Ланглуа (1863–1920) и Шарля Сеньобоса (1854–1942): «Введение в историческую науку» (1898). Методологические разработки и методические рекомендации, которые были предложены в данной книге, определили дальнейшее развитие исторической науки во Франции, что сделало данную книгу своеобразным научным камертоном, по которому историки сверяли проводимые ими исследования. Впоследствии эту работу стали называть библией позитивистского подхода к истории.

Итак, Ланглуа и Сеньобос к основным моментам научного метода исторических наук отнесли следующие:

1) критический анализ документов;

2) на его основе – максимально точное описание фактов;

3) завершение исследования классификацией фактов;

4) исключение широких обобщений: любые оценочные или генерализующие суждения, которые в заключении может захотеть сделать историк, в научном плане являются избыточными, неоправданными за рамками самого описания событий и, соответственно, недопустимыми.

Для историка не должны иметь значения такие вопросы, как: чем является история? в чем состоят задачи истории? чему служит и должна служить история? Право делать обобщения и выводить социальные и исторические законы должно принадлежать социологам, а никак не историкам. Помимо всего прочего в таком разделении функций авторы видели защиту демократических ценностей от сил традиции. Установление фактов и последующее их социологическое понимание должно было способствовать формированию демократически ориентированных граждан, которым будут известны унаследованные ими из прошлого человеческие инстинкты, страсти, предрассудки и привычки.

Авторы «Введения в изучение истории», тщательно разрабатывая принципы исторического познания, хотели показать будущим поколениям историков необходимость размышлений над тем, с помощью каких средств достигается объективное знание истории.

Нередко такие средства используются автоматически, в то время как Ланглуа и Сеньобос хотели донести до читателей, что существуют возможности достигать осознанных суждений об исторических фактах, а также раскрыть способы передачи исторического материала посредством написания научных исторических сочинений. В контексте позитивистской установки самым важным для историка объявлялось наличие реального объекта, документа, «текста».

Согласно концепции Ланглуа и Сеньобоса, в историческом познании можно выделить три основных этапа:

1. Этап «предварительных сведений», который авторы также именуют термином эвристика. На этом этапе осуществляется поиск и сбор документов, которые необходимы историку. Здесь историк должен проявить свою техническую подготовленность и эрудицию – необходимый интеллектуальный багаж ученого, – отсутствие которого не может быть компенсировано ни его природными дарованиями, ни даже его знаниями методов.

2. Научно-исследовательский этап, который они называют аналитическим процессом. Этот этап включает в себя как внешнюю (подготовительную) критику источника, благодаря которой выясняются обстоятельства его происхождения и авторство, так и внутреннюю критику, которая подразумевает установление его достоверности и истолкование. Сама критика для ученых-позитивистов относилась именно к подготовительному этапу исторического исследования. Для них основным критерием, позволяющим устанавливать достоверность материала, становилось суждение о точности и искренности автора документа. Завершается этап анализа дифференциацией содержащихся в источнике данных, т. е. разделением заслуживающих и не заслуживающих (в силу недостаточной достоверности) доверия фактов. Этот подход показывал, что критика и интерпретация могут и должны обходиться без каких-либо оценок документа в целом.

3. Следующий и более сложный этап деятельности историка был назван синтетическим процессом. На этом, заключительном, этапе выделенные и различные факты систематизируются, производится их историческое упорядочивание, вырабатываются общие формулировки и, наконец, предлагается само историческое повествование. Здесь в полной мере проявилась позитивистская позиция, ориентированная на систематизацию имеющегося материала. Этапы исследовательского труда историка – интерпретация, исторический синтез и последовательность в процессе исторических построений – были представлены в книге через упорядочивающие схемы, в которых отдельные изолированные факты распределялись согласно хронологическим или тематическим принципам.

В выдвинутой методологической концепции Ланглуа и Сеньобоса содержался важный теоретический момент, обращающий внимание исследователей на наличие связи между личностными характеристиками создателя источника и той информацией, которую он мог и хотел сообщить.

Тем не менее, несмотря на крайне ценные и полезные для исторической науки методологические разработки, в практическом применении они не во всем оказались эффективными. Исследованию различных конструкций всемирной истории, многозначных и противоречивых по своему устройству, не помогали строгие методы, которые позволяли продуктивно познавать европейскую историю. Возникновение такой ситуации вынуждало искать новые теоретические подходы, которые в конце XIX – начале XX в. и были предложены рядом ведущих философских направлений – неокантианством, феноменологией, герменевтикой и др.

РЕКОМЕНДУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА

Бейль П. Исторический и критический словарь: в 2-х т. М.: Мысль, 1968.

Конт О. Дух позитивной философии. Слово о положительном мышлении. Ростов н/Д: Феникс, 2003.

Конт О. Общий обзор позитивизма. М.: Либроком, 2016.

Ланглуа Ш.-В., Сеньобос Ш. Введение в изучение истории. М.: Гос. публ. ист. б-ка России, 2004.

Мабли Г.-Б. де. Об изучении истории. О том, как писать историю. М.: Наука, 1993.

Сен-Симон А. Избранные сочинения. Т. 1–2. М., Л.: Академия наук СССР, 1948.

Сеньобос Ш. Исторический метод в применении к социальным наукам. М.: Либроком, 2011.

Daunou Pierre-Claude-François. Cours d’études historiques. Vol. I. Paris: Firmin Didot frères, 1842. URL: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k6536665h/f15. image (дата обращения: 22.10.2022).

Daunou Pierre-Claude-François. Cours d’études historiques. Vol. VII. Paris: Firmin Didot frères, 1844. URL: https://play.google.com/books/reader?id=POAGA AAAcAAJ&printsec=frontcover&output=reader&hl=es&pg=GBS.PP7 (дата обращения: 22.10.2022).

Глава 3

Романтическая школа философии истории во Франции

В Европе XIX в. получили значительное распространение романтические идеи, которые до середины века пользовались большой популярностью и во Франции.

Романтизм изменил подход к пониманию целей истории. Ее изучение полезно не с воспитательной точки зрения, а ради нее самой, ради познания событий прошлого и образуемых ими эпох, каждая из которых имеет свои самобытные и неповторимые черты. Знакомство с этими отличительными чертами, которые отражаются в языке, обычаях, быте, художественных практиках, образе мыслей и т. д., приводит к открытию и пониманию национальной специфики истории, к осознанию имеющихся у каждого народа особенных, присущих только ему свойств, которые и образуют уникальный национальный дух.

Историография романтизма была заинтересована в том, чтобы выявить все нюансы жизни, психологии и быта каждой эпохи, чтобы на основании полученных знаний можно было составить представление о современном состоянии каждого народа. Ведь актуальный характер любого народа, согласно романтикам, является следствием постепенного и многовекового развития, в ходе которого реализуется изначально заложенный в нем особенный «дух».

Такого рода интерес выводил историческое исследование из плоскости всемирной истории в область обращения к локальным, национальным историям. С этим направлением отчасти будет связано и становление национализма, который со временем оформится в популярную идеологию, используемую исторической наукой.

Для романтиков большое значение имело само повествование, потому что именно в нем содержится и передается «идея», выражающая дух народа и эпохи. Сама эта идея единична и может быть понята только в контексте того исторического пути, на котором она обнаруживается. Пребывая в определенной точке истории, идея складывается из суммы обстоятельств и процесса развития, в котором она находится. Она не очерчивается четким определением, не схватывается однозначной формулировкой и не ограничивается одним словом, что, в отличие от романтиков, пытались делать, например, Вико и Монтескьё.

Эпоха может быть определена и выражена только в конкретном ее воспроизведении повествованием. В таком случае «местный колорит» оказывается не какой-то малозначимой деталью, а неотъемлемой частью передачи существа дела, все абстрактное будет здесь согласовываться с абсолютной конкретикой, а общее выражаться в частном.

Осмысление происходящего как индивидуального и особенного приводит к пониманию, что внешне сходные явления не являются одинаковыми в разные исторические эпохи. В зависимости от эпохи они получают различный смысл, потому что находятся в иных обстоятельствах и детерминациях. Поэтому для романтиков предсказания, основанные на сравнительном анализе, ненаучны и бесперспективны. Но такой вывод вовсе не означал, что историки романтической школы не проводили сравнительных исследований. Однако делали они это больше для того, чтобы обучаться искусству перевоплощения, благодаря которому историк мог приближать прошлое и восстанавливать исчезнувшие представления.

Тем самым исследование становилось творческим процессом, в котором воображение обретало существенно иное значение, чем в классической историографии. Если раньше оно было всего лишь дополняющей способностью, посредством которой историческое произведение получало всевозможные художественные украшения, то теперь оно становилось исследовательской способностью, без которой одна лишь эрудиция была не в состоянии достичь исторической истины. Романтики привнесли новизну в понимание воображения, которое могло быть проинтерпретировано не как основа для вымысла и фантазий или как источник создания чего-то, никогда не бывшего, а как конструктивное основание для воспроизводства и восстановления живой некогда реальности.

Таким образом, если классическая историография в своем подходе к материалу исходила из того, что он будет обрабатываться посредством заранее данных и фиксированных для всех возможных случаев форм (метафизических, этических, психологических), то романтическая историография не видела необходимости перерабатывать материал, потому что сам материал и создает средства своего изображения. Подобная смена ракурса объясняет, почему романтическая историография с трудом поддается определению через набор признаков или через указание на некие присущие ей общие качества, которые бы позволили представить ее в качестве монолитной «школы».

Фактором, объединяющим романтиков Франции, стал не общий подход к осмыслению истории, а отношение к Хартии 1814 г., которая, с одной стороны, исключала возвращение к старому режиму, с другой – предотвращала революцию закреплением идей умеренного либерализма. Она была программой конституционной монархии. Защищая Хартию, романтики выражали свое неприятие крайностей как феодального строя, так и демократических настроений 1793 г.

В результате в романтизме сложилось два основных направления – консервативное и либеральное:

1. К развитию консервативной романтической историографии имели отношение англичанин Э. Бёрк, французы Ж. де Местр, Ф. Шатобриан, немцы Ф. Шлегель, К. Л. Галлер, А. Мюллер.

2. Либеральные идеи романтизма в основном разрабатывались как раз таки французскими историками эпохи Реставрации.

§ 1. Теория исторического прогресса М. Ж. А. Н. де Кондорсе

Мари Жан Антуан Никола де Кондорсе (1743–1794), как ученый, преимущественно занимался математикой и физикой и на этом поприще снискал заслуженный авторитет, заняв в 1773 г. почетное место секретаря Французской академии наук.

В идейно-политическом отношении он разделял идеологию буржуазных прав и свобод, считал необходимым отделить церковь от государства и боролся за уничтожение любых форм расового и национального угнетения.

В 1794 г. Кондорсе пишет прославившее его философско-историческое произведение «Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума», в котором подробно изложил буржуазную теорию прогресса.

Основная мысль сочинения состояла в том, что человек по своей природе предрасположен к бесконечному совершенствованию. Поэтому первейшей задачей людей и общества является содействие этому процессу. Важнейшим шагом в этом направлении должно стать упразднение феодально-монархического строя во Франции, благодаря чему откроются возможности для роста политических свобод и развития наук, которые являются главным содержанием прогресса. Ускорение движения вперед обеспечивается общением между людьми, расширением знаний и улучшением техники.

Итак, прогресс является сущностью истории, однако смысл его требуется в первую очередь связывать с развитием отдельно взятой личности. Общество будет идти по пути прогресса только в качестве суммы самостоятельно развивающихся личностей, которым для этого необходима политическая и умственная свобода. Таким образом, согласно Кондорсе, от интеллектуального прогресса зависит социальный прогресс.

Свою теорию Кондорсе создавал, подразумевая основную мысль Руссо, с которой он был не согласен и постоянно полемизировал. Руссо полагал, что культура, наука и знания являются свидетельством достигнутой человечеством старости, которая является неизбежным злом. Кондорсе, наоборот, стремился доказать, что от науки не исходит опасность уничтожения лучших свойств человеческой природы. Развитие наук как раз таки формирует эти свойства и становится основным двигателем истории человечества и его совершенствования. Именно обогащение человеческого ума знаниями создает основу для деления общества на классы, когда просвещенные люди справедливо и по праву природы получают возможность господствовать над другими.

Таким образом, смысл истории в основном раскрывается через историю просвещенной, мыслящей верхушки, которая и определяет прогресс социально-политической жизни. Но прогресс не является непрерывным, потому что его могут сдерживать и даже на короткое время поворачивать вспять предрассудки и заблуждения, которые во многом проистекают из массы, пассивно воспринимающей всякое просвещение.

Анализируя пройденную человечеством историю, Кондорсе предложил разделить ее на «девять больших эпох», а «в десятой… позволил себе изложить некоторые взгляды на будущность человеческого рода»[9].

Первая эпоха – объединение людей в племена. С этого начинается общество. Поскольку об этом периоде не сохранилось никаких сведений, о нем можно только строить догадки и конструировать гипотезы.

Вторая эпоха – период перехода к земледелию.

Третья эпоха – период развития земледелия и народов, существующих до изобретения алфавитного письма.

Четвертая эпоха – период развития человеческого разума в Греции до момента разделения наук, который наступает, как считает Кондорсе, в эпоху Александра Македонского.

Пятая эпоха – период от разделения наук в Древней Греции до их упадка. Здесь имелась в виду история античного мира до падения Римской империи. Для Кондорсе этот период был одновременно как временем признания знания, так и знаком торжества невежества, которое стало процветать в силу презрительного отношения к человеческим знаниям со стороны христианства.

Шестая эпоха – период от упадка Просвещения до его восстановления ко времени Крестовых походов. Крестовые походы имели большое значение для совершенствования ума европейских народов. Т. е. и в Средние века были отдельные этапы, которые способствовали зарождению прогресса и становились его проводниками. Например, внимательное изучение истории арабов позволило Кондорсе определить заслугу арабской культуры в деле совершенствования человечества – была сохранена свобода науки, что и было перенято Западом. В фигуре Мухаммеда Кондорсе увидел больше политика, нежели религиозного деятеля, что становилось указанием последующим поколениям на необходимость проведения реформ ради улучшения жизни общества. Также значительным событием этого периода стало искоренение рабства и замена его крепостничеством.

Седьмая эпоха – время от первых успехов наук, после их восстановления на Западе, до изобретения книгопечатания.

Восьмая эпоха – период от изобретения книгопечатания до того времени, когда наука и философия избавились от власти авторитета.

Освобождение образования от различных политических и религиозных давлений было важным достижением книгопечатания.

Девятая эпоха началась с научных преобразований Р. Декарта и продолжалась до Французской республики. В этот период уже отчетливо предстали результаты в деле избавления от предрассудков, что стимулировало распространение в обществе идей просвещения, согласно одной из которых, развивая самого себя, человек одновременно служит интересам целого.

Десятая эпоха начинается с создания нового учения – учения физиократов о беспредельном совершенствовании человеческого рода. Одним из первых физиократов был Тюрго, который, как и другие физиократы, считал обязательным разрушение в будущем неравенства между нациями и внутри них, что приведет к усовершенствованию всего человечества в целом.

Кондорсе не отождествлял подобные тезисы с идеей полного равенства между людьми. Неравенство будет стираться, но до известной степени и окончательно этого никогда не случится. Поэтому частную собственность требуется сохранить, но так, чтобы это не вело к резким различиям между людьми. Все человечество должно быть образовано в единую республику, во главе которой будут стоять ученые. При стирании границ между народами постепенно начнет изменяться природа человечества, причем не только психическая, но и физическая, человечество избавится от болезней, физических страданий и от дурных страстей, которые ведут к неустойчивости человеческую психику. В человеке останется одна всепоглощающая страсть – страсть к знанию.

§ 2. От пессимистического фатализма к эклектической теории спирали в размышлениях об истории Ф. Р. де Шатобриана

Франсуа Рене де Шатобриан (1768–1848) наиболее известен в качестве поэта и писателя, оказавшего серьезное влияние на развитие французской литературы. Однако он оказался вовлеченным и в политическую жизнь страны.

Шатобриан негативно относился к революционным событиям во Франции, признавал необходимость монархии, являясь сторонником легитимизма. Однако также считал, что ради возвращения (которое, по существу, и невозможно) к дореволюционному состоянию общества недопустимо использовать принцип: «Средства оправдывают цель». Такое видение ситуации привело его к принятию ряда идей буржуазного либерализма, сделав его приверженцем Хартии 1814 г. Умеренный консерватизм и способность к художественному восприятию человеческих дел позволили ему в конечном итоге отнестись к истории не как к року, машинообразно двигающему общество, а как к поэтическому действу, наделяющему жизнь неповторимостью и индивидуальностью.

В свое время историческим произведениям Шатобриана не было уделено должного внимания. Испытав влияние историков-романтиков, в 1797 г. он пишет «Опыты о революциях древних и новых», где постарался определить место Французской революции в ряду исторических событий, а также понять, почему она, имея свою специфическую сущность, стала закономерным явлением.

Для решения этой задачи Шатобриан использовал «сравнительный» метод, который позволил ему сопоставить «древние и новые» революции и выявить общие черты между самыми, казалось бы, несовпадающими явлениями.

Здесь уже было необходимо отойти от рассмотрения конкретных исторических событий и обратиться к отвлеченным формальным схемам, включающим психологические, «общечеловеческие» и «вечные» категории. На этом уровне Французская революция была представлена не как исключительное, а как исторически повторяющееся явление – оппозиционность («третьего сословия»), диктатура (якобинцев), террор и победа революционных сил.

Однако несогласие с произошедшей Французской революцией требовало от Шатобриана объяснения: в чем состоит существенное отличие Французской революции, как и ее последующего республиканского устройства, от таких же событий в древние времена. Так, революции в Греции и в Англии виделись ему естественными и неизбежными, в то время как в монархической Франции, где еще не сложилась традиция уважения к закону, революция была противоестественна и «незаконна», как следствие нравственной порчи.

На основе таких сравнений было продемонстрировано, что у одних и тех же форм и политических событий могут быть различные смыслы и нравственные содержания. От несчастий и социальных потрясений не застрахована ни одна форма правления, поэтому конституции и установленные законы ничего не гарантируют, так как в конечном счете все зависит от правительств, которые всегда являются узурпаторами власти. Но из этого не следует, что решать такую проблему надлежит простым уничтожением подобной власти с помощью революции. Такие действия ничего не изменят, если им не будут соответствовать нравы народа. Нравы же не зависят от воли отдельного человека, меняются они медленно, поэтому они влияют и определяют режимы, что необходимо учитывать ради формирования суммы счастья, на которое способен данный народ.

На этом этапе своих размышлений Шатобриан считал, что история творится случаем, точно так же как для переворота всего мира может быть достаточно отсечения одной лапки у насекомого. Здесь он вводит понятие рока, с которым и связывает случайность, являющуюся последней причиной всего происходящего и не зависящую от человеческой воли. История превращалась в «бессмысленную» цепь причин и следствий.

Таким образом, в истории действуют лишь малые причины, лежащие вне сознания людей, которые определяют не только политические события, но и жизнь ума. Человек постоянно вертится в одном и том же круге, из которого он тщетно пытается выйти. Этот пессимистический фатализм составляет основу исторических взглядов Шатобриана в 1796 г.

В 1802 г. издается наиболее популярная книга Шатобриана – «Гений христианства», в которой было представлено литературное видение истории. В книге отмечалось, что французам ближе мемуаристика, а не «хроникальный стиль», а также приводились аргументы в пользу того, что для истории как науки может быть полезно христианское учение. Обращение к христианству дает понимание причин произошедшей революции. Она и бедствия людей стали следствием того, что Божественный дух оставил народ из-за проявленной людьми нечестивости.

С середины 1820-х годов у Шатобриана меняется понимание истории.

Во-первых, в своей обстоятельной рецензии на «Историю герцогов Бургундских» П. де Баранта он отказывается от своей прежней категорической позиции, что «хроникальный стиль» не заслуживает внимания историков, признав в нем необычайную изобразительность. А любая апология старых хронистов всячески поддерживалась романтиками.

Во-вторых, вместо прежнего своего «ужасного» фатализма, критически им отвергнутого, он выдвигает идею общей закономерности, под которой подразумевается необходимость исторического развития. Это означало, что всевозможные исторические параллели являются весьма условными, к сравнениям надо относиться критично и, более того, надо избавляться от соблазна проецировать на современную историю события и характеристики древности.

В результате вместо представления о человечестве, движущемся по кругу, предлагается образ спирали. В теории спирали человеческие деяния не просто повторяются, а обладают силой привносить новизну, давать развитие и тем самым расширять историю. В этом измерении проявляют себя и социальная необходимость, и закон времени, и закон развития.

В согласии с идеями романтиков, Шатобриан призывает к «новому» стилю историописания, позволяющему передавать все, что характеризует «дух эпохи», т. е. присущие ему наивность и чудеса, варварство и идеалы, нравы и учения.

Так же как и романтики, он критично оценивал классическую историографию и философию истории просветителей, считая, что развитие общества влияет и на саму историческую науку, которая, соответственно, не может быть безразлична к правде проживаемых и переживаемых моментов жизни. Такого рода чуткость была свойственна античной историографии, побуждая также и к философской мысли, благодаря которой все многообразие исторического содержания могло быть объединено в целостную картину. При этом отказ от изображения частностей, т. е. чересчур «местного» человека, ради описания человека как такового, объединяющего собой все времена и заключающего в себе наибольшую истину, не означал сведения истории к философии. История – «картина», а не трактат философа, поэтому на ней герои должны передавать свои чувства, помыслы, эмоции и речи так, как это было свойственно представляемой ими эпохе. В этом и состоит собственно историческое рассмотрение событий, которые не следует мерить стандартами современных понятий (политических, культурных, эстетических и нравственных).

Тем самым для истории сохранялась индивидуальность и исключалась возможность превращения людей в безликий материал. Шатобриан не допускал такого подхода, когда личность можно было бы недооценивать и распылять в количественном обобщении множества единиц.

Таким образом, в философско-исторической концепции Шатобриана мы обнаруживаем совмещение философской, нарративной и «фатальной» истории, т. е. закономерности дополняются описаниями, детализация не исключает обобщений относительно развития цивилизации. В истории эта сочетаемость прослеживается в борьбе трех истин – религиозной, философской и политической. В разные эпохи они по-разному дают о себе знать: в первобытном обществе они слиты; в обществе, ищущем совершенства, они борются друг с другом; в обществе, основу которого составляет христианство, они обретают согласие. Это согласие также постигается через историческое развитие (просвещения и свободы), которое расширяло круг христианства посредством смены четырех эпох: 1) эпоха духовная, или евангельская; 2) эпоха метафизическая, или богословская; 3) эпоха политическая; 4) начавшаяся философская эпоха.

§ 3. Нарратив истории П. де Баранта

Проспер де Барант (1782–1866) разделял идеи Французской революции, был крупным дипломатическим деятелем, служившим также и в России, и являлся автором многочисленных литературных и научных трудов, среди которых наибольшую известность приобрела его книга «История герцогов Бургундских». Предисловие к этой книге содержало важные теоретические положения, которые стали манифестом нарративной школы.

В политико-философском плане эта работа представляла интересы Реставрации, выразителей которых прозвали «доктринёрами». Основу «доктринёрства» составляли: защита принципов свободы, поиск средств сочетания «прогресса» и «традиции», отказ как от ортодоксальности и догматизма роялистов, так и от строго рациональных построений левобуржуазных либералов.

Философско-исторический фундамент концепции Баранта, как и доктринёрских теорий в целом, образовывала идея исторической закономерности. Любые исторические события предстают через связь причин и следствий, образуют систему закономерностей, которая наделяет мир социальных явлений логическим единством. Все в общественной жизни неразрывно взаимосвязано, исключая тем самым всякую случайность, а каждый «элемент» социальной реальности, сохраняя свою специфику, становится симптомом общего исторического процесса.

Например, великие политики могут реализовывать свои мелкие частные интересы, подчиняться своим личным страстям и эмоциям, но при этом в результате этого могут быть решены грандиозные задачи, имеющие значение для всех граждан. Человек получает господство над временем, потому что благодаря этому оно будет удовлетворять его потребности. Но все это становится возможным благодаря тому, что сам человек является продуктом и символом своего времени. Малозначительные причины, частные случаи, индивидуальные капризы могут только ускорять или замедлять приход неизбежного, которое, невзирая ни на какие препятствия, все равно пробьется и утвердит себя. Случай предстает здесь покорным слугой необходимости, и задача истории в связи с этим заключается в том, чтобы продемонстрировать библейское положение о неведении людей творимого ими, хотя само содеянное оказывается осуществлением заранее предписанного.

Тем не менее Барант категорически не соглашался с обвинениями его в фатализме. Видеть в его теории фатализм, как полагал Барант, возможно только из-за его собственной устремленности ко всестороннему познанию существующей связи следствий с их причинами, частного с общим, благодаря чему может быть достигнуто понимание совместимости исторической необходимости и свободы воли.

Из признания существования Провидения не обязательно должно следовать отрицание свободы человека. Провидение определяет исключительно конечную цель и решающие этапы исторического развития, что позволяет человеку проявлять себя как свободное существо. Он сам решает, какими путями ему идти к цели. Один может сопровождаться кровавыми событиям и большими утратами, а другой – быть безболезненным и менее трагичным.

Барант различает Провидение и рок. Если бы Провидение было равнозначно року, человек не мог бы извлекать из истории уроки и на их основании становиться, в частности, и более нравственным. Провидение подразумевает свободу, чтобы у человека была такая возможность – действовать согласно своей воле. Окончательный замысел Провидения этой воле неизвестен, она оказывается его своеобразным слепым орудием. Поэтому более важными являются даже не столько совершенные людьми поступки, потому что нередко делается то, что не задумывалось делать, сколько сами намерения, цели, за которые и возлагается ответственность. Намерения, а не результаты, становятся критерием нравственности. Тем самым у Баранта мы находим обоснование возможности сочетания исторической закономерности (детерминизма) с нравственной ответственностью.

Правитель, берущий на себя ответственность перед народом и историей, тем самым содействует Провидению и помогает обществу быстрее решать стоящие перед ним задачи. В этом состоит его принципиальное отличие от авантюриста во власти, который своими интригами только множит проблемы, замедляющие социальное развитие. Хороший правитель должен отвечать не столько за определение целей, которые надо достичь (иначе для каждого исторического деятеля можно было бы подыскать оправдание), сколько за выбор направления и характер осуществления движения. Такое понимание позволяло Баранту провести границу между его идеями и фаталистическими представлениями:

1. Человек нравственно свободен и ответственен за свои действия. Существующая «сила вещей» не является жестким предписанием реализации тех или иных событий и поступков, потому что к ее сути относится обозначение только общего вектора развития, который может даваться в самых различных видах и их сочетаниях.

2. Провидение связано с разумностью (мира и истории), а фатум указывает на действие слепых и неразумных сил. Поскольку человек является разумным существом, то он может распознавать планы Провидения, открывать которые ему и помогает история. Установление законов истории позволяет прогнозировать ее будущее, что делает саму историю фактом предвидения. Поэтому ценность истории определяется не столько тем, что она представляет нам примеры поведения в схожих обстоятельствах, сколько возможностью открывать социальные закономерности, выявлять условия развития общества и требования времени, которые в связке с прошлым благоприятствуют наступлению будущего.

Барант призывал беречь традиции, потому что никакие изменения не могут сразу же преобразовать общество. Поэтому радикальное стремление революции быстро переустроить общественную жизнь ошибочно. Необходимо сохранять наследие прошлого, ставшее традицией, что дает возможность каждому народу иметь свой путь развития и быть самобытным, даже если в конечном итоге всем предначертано достижение единой цели. В силу справедливости факта многообразия исторических судеб формы государственного устройства должны находиться в согласии с нуждами, обычаями, традициями, нравами и историей конкретного народа. Благо любого народа зависит от его неразрывной связи с культурными и историческими корнями собственной страны.

В основе критики Барантом философии истории лежит как раз таки показанная им значимость традиции. Вместо того чтобы исследовать прошлое, философы предвзято начинают его осуждать. Исторические события и личности не могут оцениваться безотносительно к той эпохе, частью которой они являются, – их необходимо рассматривать и понимать исходя из господствующих в это время нравственных и культурных ценностей. Только благодаря такому погружению в исторический материал можно предотвращать поспешные как позитивные, так и негативные оценки прошлого, которые делаются через призму современного положения дел в обществе. Философско-обобщенные суждения историков о тех или иных исторических событиях и личностях как о преступных, безнравственных, бесчеловечных или, наоборот, попытки возвеличивать их в качестве образцовых по причине их соответствия гуманным представлениям современности всегда будут неточны и несправедливы по отношению к прошлому.

Барант предлагает «нарративный» метод изучения истории, благодаря которому можно будет предотвращать появление и распространение отмеченных предрассудков и искажений истории. «Безличный» характер этого метода позволит читателю пережить все те состояния, которые проживались людьми прошлого.

Для понимания истории важно пробудить в себе чувство эмпатии, насколько это возможно вжиться в человека прошлого, чтобы видеть мир его глазами и воспринимать обстоятельства жизни в контексте его жизни. Только такой подход обеспечивает правильное формирование знания о прошлом. Воздерживаться от суждений, избегать личных оценок – в этом состоит задача историка. История раскрывается историку только в том случае, когда он настраивается воспринимать прошлое в горизонте тех оценок, которые были присущи людям этого прошлого, а также через последовательное рассмотрение оценок, даваемых следующими за ними поколениями. Барант считает, что история не творится логикой, как поэзия не слагается правилами грамматики. В правду истории включены столкновения человеческих эмоций, чувств, интересов и представлений, которые как порождают исторические события, так и искаженно или непредсказуемо их воспроизводят. Поэтому для талантливого и захватывающего изложения правды истории, как и в творчестве, необходим дар воображения. История как наука невозможна без воображения, так как благодаря ему обретается объективность прошлого. Поэтому бесстрастность исторической науки XVIII в. лишает ее истинности, она не может быть образцом, потому что история представляет всю палитру человеческой жизни, включая страсти, надежды, иллюзии, ошибки и заблуждения.

Барант в нарративной истории видел возможность достижения объективности и непредвзятости при формальной организации исторического материала, благодаря чему можно выявлять и показывать его философское, нравственное и пророческое содержание.

§ 4. О. Тьерри об историческом становлении французской нации

В политический контекст истории Франции понятие «нация» входит через переименование в 1512 г. Священной Римской империи в Священную Римскую империю германской нации. Однако полноценную значимость в рамках исторического познания оно приобретает только в XIX в., чему во многом способствовали Огюстен Тьерри (1795–1856) и «школа историков периода Реставрации» (Ф. Гизо, Ф. Минье, А. Тьер, В. Кузен и др.). По существу, современное понимание нации формировалось именно в лоне французской культуры, прежде всего в результате Французской революции 1789 г. и учреждения Первой Французской республики (1792 г.), государственное оформление которой и привело к появлению такой ценности, фиксирующей единство народа и суверенный статус государства.

Обратившись к изучению истории Франции, Тьерри вступил в полемику с аристократической теорией Буленвилье, в которой закреплялся «германский миф» об истоках происхождения французов (от франков) и справедливость установления такого порядка. В противовес этому мифу он связывает создание первой «национальной династии» с выбором на престол Гуго Капета. С этого момента (с 987 г.) возникает французская государственность, фундамент которой был заложен Капетингами (условно галлами, т. е. уже королями Франции, а не королями франков).

Тьерри указывает на то, что французы являются наследниками вышедших из коммун галлов, которые составили третье сословие, завоеванное германцами. Согласно Тьерри, развитие истории под водительством Провидения продемонстрировало бесперспективность попыток закрепить такое господство франков. Французская революция как раз таки стала апогеем длившейся века (V–XVIII вв.) борьбы за свободу «народа побежденных», против его угнетателей – «народа победителей».

Рассматривая историю Франции под таким углом зрения, как противостояние франков и галлов, «народов», полярно представленных аристократией и крестьянами, Тьерри задается вопросом: что же лежит в основании столь несчастной для французов исторической судьбы, лишившей нацию свободы и благ, которые с нею приходят. Сами французы в этом не были повинны, потому что им всегда было присуще стремление к таким благам. Его реализации помешали внешние причины – вторжение германцев. В результате Тьерри существующий социальный конфликт объясняет не посредством выявления универсальных законов, которые обуславливают характер и динамику социальной истории, а через признание некоего стоящего над историей рока. Этот рок обрушил на Францию иноземное завоевание, которое стало ее своеобразным «первородным грехом».

Однако такой вывод не означал, что только высвобождающееся третье сословие исторически было предначертано в качестве судьбы Франции. Позиция Тьерри не была столь однобокой, она предполагала синтетический подход, показывающий историю Франции как результат смешения разных племен, а не только взаимодействия между собой франков и галлов. По мере роста государства в него входили другие этносы, становившиеся его неотъемлемым содержанием. Такой критический взгляд на «германский миф», претендующий быть для нации креационистской основой, определяющей ее генезис, указывал на то, что не существует универсального закона исторического развития.

Отрицание такого универсализма позволяло Тьерри подвергать критике просветителей с их философскими воззрениями на историю, согласно которым между эпохами французской истории не существует принципиальных различий. Тьерри, наоборот, полагал, что с V по XVIII в. эта история никогда не представляла собой развитие одного народа с общим для него истоком и языком, с одними и теми же нравами, социальными и политическими потребностями.

Вместе с тем самому ему не всегда удавалось удержаться от оценок истории Франции с точки зрения современности. К примеру, обращаясь к Средним векам, в своих описаниях он зачастую использует понятия, характерные для XIX в., такие как «гражданская война», «иностранное вторжение», «революция» и др., а также, несмотря на отказ представлять становление французской нации как однородный процесс, раскрывал его как «войну двух рас» – дворянской знати и третьего сословия.

§ 5. Взгляд на эволюцию в исторической концепции Ф. Гизо

Конституционализм, которого придерживался Франсуа Гизо (1787–1874), не позволял ему как-то существенно выделять значимость германцев для истории Франции. Тем не менее его историография не могла обойти стороной этот факт и не подчеркнуть ту огромную, положительную с его точки зрения, роль, которую оказали на развитие французской культуры и нации германские «завоеватели». Благодаря этому внешнему влиянию не только Франция смогла обрести свое лицо, но и Европа в целом стала своеобразной цивилизацией. Европейский человек через это влияние смог осознать, что его самобытность должна выражать идею свободы. Это позволило ему избавиться от тотальной подчиненности церкви или государства, которые поглощали человека в других цивилизациях, наделило его чувством самостоятельности, дало ему возможности для личного развития, подразумевающего не только заботу о себе, цели и права, но также и социальные обязательства и ответственность перед обществом и государством. Гизо представил древнегерманскую свободу как дикую, потому что в то время для германских племен еще не существовали религиозные или государственные авторитеты, которые бы они могли поставить выше силы воли человека: в полной власти самого человека принимать решение о том, что ему следует делать. Готовность рисковать и преодолевать свои страхи тогда ценилась выше готовности подчиняться.

Согласно Гизо, именно в этом бесстрашии и независимости германцев (а не в их традициях и способах организации) и состояла та сила, с помощью которой они смогли завоевать римский мир и распространить свое господство на людей, населявших обширные его территории.

В этой почти анархической свободе Гизо видел истоки более зрелой идеи свободы, которая начала проявляться уже на закате правления французских королей в высоких чиновничьих кругах. Свобода в этот период стала отождествляться с правом каждого человека действовать как он считает для себя нужным и возможным, вместе с тем учитывая интересы других, чтобы им не навредить.

Однако первоначально Гизо полагал, что буржуазные революции, несмотря на то, что они сопряжены с различного рода ущербами, должны приветствоваться, ибо они выполняют важнейшую историческую миссию – освобождают порабощенные классы. Тем самым в исторической науке Франции Гизо стал одним из родоначальников теории классовой борьбы. Но со временем, после оценки революционных событий 1848 г., он приходит к выводу, что, в отличие от революции 1789 г., революция рабочего класса несет опасность среднему классу – она уже направлена на борьбу с буржуазным устройством, сторонником которого был Гизо. Поэтому, чтобы упредить революционные настроения и сохранить власть в руках буржуазии, лучше совершать государственные перевороты. Теперь Гизо видит в революциях гибельный путь, никому не дающий выигрыша. С помощью же переворота можно решить назревшие проблемы, не привлекая для этого народ, успокоить который можно будет, предложив ему наиболее предпочтительную форму правления – конституционную монархию.

§ 6. Эклектическая философия истории В. Кузена

Виктор Кузен (1792–1867) смог посмотреть на философию и историю как на взаимосвязанные явления, по мере своего развития постоянно воздействующие друг на друга, поэтому в Сорбонне он вместе с курсом по истории философии читал лекции и по философии истории. В них он отдавал предпочтение вопросам философии истории, что позволяло ему обосновывать значимость для философии ее истории, связь с которой объясняет философии ее логику. Эти курсы пользовались огромной популярностью не у одного поколения студентов, влияя тем самым на интеллектуальную атмосферу Франции.

В истории философии за Кузеном закрепилось представление как об эклектичном философе, однако в данном случае не следует эклектику наделять отрицательным значением. Идею «эклектизма» здесь надо ассоциировать с идеей эволюции, с историческим развитием. Философия прошла множество периодов в своей истории, и эклектизм является своеобразным завершением и суммирующим обобщением становления мысли. Без знания истории и понимания того, что она относится к существу философии, было бы невозможно получить такой вывод. Эклектичная философия, по Кузену, подразумевает доскональное изучение множества истин, которые выявлялись в ходе истории, определение их различий и последующее их классифицирование, чтобы на таком основании постараться их объединить.

Исследование истории философии обещает нам достижение знания природы, человека и общества. Точно так же, если мы хотим постичь тот или иной исторический этап в жизни человечества, нам необходимо обратиться к философии, раскрывающей такой этап прежде всего как опыт сознания, благодаря которому история обретает связность и осмысленность. Благодаря этому опыту происходит раскрытие фундаментальных принципов существования. В частности, Кузен, рассматривая зарождение в философии Ксенофана принципа о невозможности возникновения бытия из небытия, отмечает, что «Ксенофан не изобретал этот принцип. Этот принцип присущ человеческому разуму, который обладает им, использует его и применяет его или, вернее, находится под его господством и управлением на всех этапах своего существования. Разум на разных этапах не ведает о таком принципе, ибо от разума больше всего ускользает то, что как раз и является для него самым сокровенным. Извлечь этот принцип из глубины и тьмы, где он действует стихийно и развивается конкретно, оживая и одушевляясь, вывести его на свет рефлексии и превратить в закон и абстрактную общую формулу, которые разум будет осознавать и в своем роде рассматривать их как внешние объекты: такова славная миссия философии»[10].

Именно философия как квинтэссенция человечества может раскрыть суть эпохи. Человечество же является высшим проявлением природы, поэтому история философии и ее знание ведут к познанию как человечества, так и природы. История оказывается содержательной стороной философии, через которую она может мыслиться как полноценная философская система.

В концепции Кузена философия истории, основу которой составляет «психологический анализ» – осмысление сознания, – имеет определяющее значение, потому что только она дает понимание эпох, проводит их упорядочивание и фиксирует присущие им способы видения мира.

Если ограничиваться только историографией, то понимание истории будет недостижимо, так как сугубо описательный подход историка будет замыкаться пределами рассматриваемой им эпохи, не замечая стоящие за их содержанием идеи, цели и движущие силы, благодаря которым становится возможна преемственность поколений. Общее устройство жизни человечества состоит из множества идей, носителями которых становятся отдельные страны и культуры. Поэтому представление о человеческом устроении может возникнуть только в случае погружения и собирания всего многообразия знаний об устройстве жизни различных народов. Подобную задачу могут решить философы, которые и предлагают новую науку, являющуюся базисом для исторической науки – философию истории, – способную дать целостный и осмысленный взгляд на историю человечества.

Со временем эта позиция Кузена претерпела изменения. Собирательный момент как бы уходит на второй план, в то время как больше уделяется внимания разработке «психологического метода», служащего постижению содержания сознания, отталкиваясь от которого возможно научное изучение истории. Таким образом, содержательные моменты истории могут познаваться только после прояснения элементов человеческой жизни и взаимоотношений между людьми.

Однако Кузен признавал, что этот метод таит в себе опасность абсолютного произвола, противостоять которому необходимо с помощью эмпирического метода, дополняющего философское исследование истории. Внутренние наблюдения с полученной на его основании субъективной достоверностью необходимо перепроверять в ходе конкретного исторического исследования, когда наблюдение за исторической фактурой подтверждает выявленный «психологический» элемент.

Здесь связь философии и истории, т. е. философия истории, получает свое рациональное оформление, потому что было предложено рациональное обоснование совместимости идеального и действительного. И все же в концепции Кузена сохраняет свою приоритетную силу «психологический метод», так как для Кузена человеческий дух в некотором роде изначальнее истории, в которой он о себе заявляет и понимание которой будет возможно только после обращения к самому этому духу. Даже отмеченный волюнтаризм в использовании этого метода не столь страшен – несмотря на допущенные ошибки, он задает общую рамку для понимания ушедших времен, приближения к тем страстям, переживаниям и мнениям, которые были характерны для народов прошлого.

В результате применения своего психологического метода Кузен:

А. Раскрывает обязательные черты научности истории:

1) открытие;

2) установление различий;

3) объяснение особенностей каждого данного явления.

Б. Обнаруживает в сознании человека три основные идеи:

1) бесконечности;

2) конечности;

3) отношения бесконечного и конечного.

В. Устанавливает соответствие трем идеям сознания трех эпох в истории человечества, которые последовательно сменяются:

1. Эпоха Востока – безмятежная, статичная, пребывающая в состоянии религиозного покоя, которая передает собою идею бесконечности.

2. Эпоха классической древности – быстрое и прогрессивное развитие индустрии, искусства и других областей жизни, наличие свободы, индивидуальных инициатив, торжество разнообразия и демократии. Все это в целом отражает идею конечного.

3. Эпоха Нового времени – время смешения первой и второй эпох.

Все эти элементы, как мысли, так и эпох, никогда не существуют в отрыве друг от друга, однако при таком сосуществовании всегда будет выделяться одна господствующая идея или эпоха, которые будут подчинять себе элементы двух других идей или эпох.

Изучая сознание, можно объяснить логику последовательной смены эпох в истории. Кузен определял это тем, что изначально, на своей первобытной стадии, сознание имело характер туманного синтетического восприятия, было всеохватной «инстинктивной мыслью». Со временем в сознании происходили изменения, оно все больше становилось способным к аналитической и рассудочной деятельности, которая постепенно рассеивала мрак первичного состояния. Этот процесс завершается появлением развитой личности.

С развитием рефлексии Кузен связывает и увеличение количества заблуждений, которые возникают по причине лишь частичного представления истины восприятия и явлений в результате проводимого анализа. Таким образом, история оказывается историей дифференциаций восприятия, приводящей на социальном уровне к установлению национальных различий. Такие различия в каком-то смысле являются заблуждениями, варьируемыми и сменяемыми в ходе человеческой истории, но они таковы в силу того, что неполно выражают истину, являются только ее частями.

Рефлексивные способности сознания – действовать последовательно и разделять – в истории проявляются в виде борьбы и войны. История показывает, что люди – частички всего человечества – указывают на необходимость видеть и уважать в них всеобщность человека и истину, объемлемую его сознанием. Требуется избегать любой ограниченности представлений, потому что иначе человек лишится данной ему возможности обозреть все стороны его сознания и обрести в себе человечность как таковую. В этом заключаются цель развития человека и план истории, сотканной из противоречий и борьбы частных идей. Войны и революции обеспечивают смену эпох, в результате чего улучшается человечество, а человеческая природа движется к полному своему свершению. Такие цели оправдывают использование данных средств при смене одной эпохи другой, которые все вместе и образуют этот поступательный процесс.

Время и чередующиеся его моменты ведут человека к осознанию, что такое устройство служит раскрытию смысла рефлексии и истории человечества – развить все его фундаментальные элементы.

Тем самым познание явлений истории возможно в том случае, если выявляется все, что в них скрывается, а также определяются все следствия, которые из них вытекают. Благодаря этому постигаются основания происходящего, а также выводится значимый принцип исторического исследования, получивший признание в исторической науке: причины следует объяснять через следствия.

В конечном счете, охватывая исследовательским взором весь ход становления человека, мы констатируем, что он наделен своей целесообразностью и логикой, расставляющей все по своим местам.

На этом основании Кузен заключает, что сама история доказывает свою разумность, не допускающую пренебрежительного отношения даже к самым непримечательным фактам. Более пристальное внимание к таким историческим событиям открывает содержащийся в них глубинный смысл, поиск и объяснения которого и являются подлинной задачей историка.

§ 7. Символическая философия истории Э. Кине

Концепция В. Кузена оказала сильное влияние на философское становление Эдгара Кине (1803–1875), что сказалось на его убежденности в существовании одной идеи, развитие которой представлено многообразием исторических фактов. Кроме того, Кине разделял положение философии Спинозы о том, что у божественной субстанции есть два проявления – пространственное и временное, – выраженные природой и историей. В истории, как и в природе, мы имеем дело с различными модификациями субстанции, поэтому история – наука о модификациях.

Согласно Кине, в мире господствует единый закон, и его проявление мы можем обнаруживать во всем многообразии идей и событий. Человек обладает способностями познать этот закон, к существу которого относятся силы разума, справедливости и свободы. Эти последние стоят выше текучести, изменчивости и индивидуальных форм жизни. Сменяющиеся цивилизации в своем развитии, как и судьбы народов, подчинены вечному порядку, который проясняется в историческом процессе.

Над индивидуальной жизнью царит нечто общее – жизнь всемирная, посредством которой только и возможна осмысленность индивидуального и общественного существования. Всемирная жизнь наполняется непродолжительными моментами жизни народов, человечество возрастает в своем качестве за счет индивидуальностей, поэтому отдельно взятые смерти оказываются фрагментами развития рода.

Кине, подобно Гердеру, формулирует идею всемирной истории, в которой находило свое выражение убеждение, присущее данной эпохе в целом, что человечество едино, как существует единство между индивидуумом и родом.

Вместе с тем такое убеждение не дается в качестве некоей очевидности. Наоборот, вся история крайне запутанна, в ней нет однозначных критериев, позволяющих достигать ясности о том, что было, а чего не было. Такое положение дел является следствием особенности существования исторического мира, законом которого является изменение, а сущностью – отсутствие какой бы то ни было сущности. Этот мир утверждает свое существование через утверждение своего небытия.

Коль скоро единый закон мира сам себя со всей ясностью не показывает, выявить его можно только в случае тщательной философской работы, благодаря которой во множестве исторических событий и в конкретных фактах начинают просвечивать высшие идеи. Сами идеи независимы от фактов, поэтому прекращение существования явлений никак не отражается на продолжающемся существовании идей. Наоборот, только благодаря тому, что существует такой единый и вечный порядок идей, он поочередно дает о себе знать в жизни отдельных народов и государств. История, согласно Кине, может состояться как наука только в том случае, если на уровне методологического принципа будет признан подобный порядок. Его воплощение происходит в виде восходящего к вершине прогресса, т. е. всякое развитие – естественное, индивидуальное и социальное – идет от низшего к высшему (от камня к растению, животному и т. д., вплоть до самой последней ступени – человека). Как у Вселенной есть свои физические законы, согласно которым она возникает и существует, так и у человечества есть свои высшие законы, которые образуют его историю.

Но действие этих законов Кине не склонен отождествлять с влиянием Бога на человека, так как считает человечество полностью самостоятельным и свободным как от Божественного могущества, так и от сил природы.

Вся история развития человека – это путь освобождения от доминирующего воздействия на него законов природы. Поэтому появлению в его жизни свободы и демократии человек обязан только совершенствованием своего разума. Но поскольку это единый процесс, который включает в себя и природное состояние человека, от которого он постепенно начинает удаляться, прошлое заслуживает своей благодарности, его не стоит представлять варварством и смехотворной дикостью и на этом основании спесиво отвергать.

Время выхода человека из естественного состояния знаменует его переход в революционное состояние. При этом обретаемой свободе сопутствует зло, которое обращает человека к необходимости осознать свою ответственность перед человечеством и приводит его к исполнению долга и справедливости. История человечества предстает историей катастроф, которые являются результатом не столько столкновения между собой государств и народов, сколько противостояния идей. Подобный взгляд на происходящее в истории будет давать человеку душевное спокойствие и равновесие, так как понимание того, что человек сопричастен Вселенной, не позволит страстям (как ненависти, так и любви) нарушать это единство.

Как частица вмещает в себя целое, так и человек начинает лучше представлять свои цели, задачи и путь, который необходимо пройти, тогда, когда он научается видеть самого себя в прошлом. Там он просто распределен по разным явлениям, которые ему и необходимо собрать в единство своей личности.

Таким образом, Кине выделяет три основные модификации человека: 1) личность; 2) народ; 3) человечество. Для них действителен один и тот же закон человечества, осознав и приняв который человек вступает в общемировую жизнь и начинает в полной мере испытывать удовлетворение от развития своей личности. Радость человеку начинает доставлять постепенное раскрытие заключенных в нем тайн, незнание которых оказывается не его слабостью, а могущественной силой для его становления.

Для Кине ход и логика истории более привлекательны, справедливы и совершенны, чем процессы и законы природы. Возможность обратиться к прошлому и найти в нем множество примеров улучшения человека и общества вселяла уверенность в том, что невзгоды настоящего временны и преодолимы. Прошлое спасает от отчаяния, давая силы видеть в настоящем не только негативные стороны жизни, которых в нем полно, но и необходимый момент развития, при котором разумное, нравственное и справедливое неизбежно побеждает.

Все катастрофы в конечном итоге играют положительную роль в истории, что подтверждается и примерами судеб разных стран, и анализом сменяющихся эпох. Отданные на алтарь истории жертвы не бесполезны, так как в этом трагическом процессе человек открывает для себя все заложенные в нем способности и возможности, совершенствуется и в результате улучшает себя и свою жизнь, восходя на этом пути к универсальной человечности и синтетической культуре будущего.

§ 8. Проект философии истории П.-С. Балланша

Пьер-Симон Балланш (1776–1847) свое творчество посвятил анализу Французской революции 1789 г. и вытекающих из этого события исторических и нравственных следствий.

Балланша можно признать традиционалистом, потому что он был убежден в сакральности традиций и социальных институтов, которые ведут свое начало с самой глубокой древности. Но в его позиции не было ничего фанатичного, потому что он считал приемлемой для общества революцию как событие, способствующее социальному развитию. Согласно Балланшу, в революции традиция не только не устраняется, а наоборот, только укрепляется, что показывает, как зло может оборачиваться благом. Под этим он понимал облагораживающую роль страдания, так как именно оно ведет к искуплению и, соответственно, следующему за ним улучшению жизни.

История представляет собой социальный прогресс, правит которым закон нравственного совершенствования человека. Однако сам этот исторический процесс протекает далеко не плавно, в нем наряду с продолжительным временем эволюции могут происходить резкие трансформации, в результате которых мир кардинально меняется.

Балланш ищет обоснование своей теории скачкообразного развития общества в геологической теории «катастроф», которым и соответствуют социальные революции. Революционным изменениям всегда сопутствуют великие беды и страдания, которые воспринимаются людьми не иначе как необъяснимая для них победа зла. Но эту оценку Балланш считает поверхностной, свидетельствующей о заблуждении, которому недоступно огромное значение страдания. А без него невозможно построение обновленного лучшего мира, ради которого и необходимы все приносимые жертвы, искупающие пороки человека.

В мире царит Провидение, выбирая в качестве орудия своего гнева простых смертных, которые вопреки своей воле могут совершать недостойные человека поступки и творить чудовищные преступления. Здесь мы имеем дело не только с трагедией страданий жертв преступлений, но и с трагедией и страданием самих преступников. Преступники тоже жертвы искупления. В качестве иллюстрации этого тезиса Балланш ссылается на Людовика XVI, видя в нем проводника революции, так как именно он призвал самые разные слои общества активно включаться в жизнь государства. Это был первый толчок к революции, и совершивший его был обречен на гибель в этом революционном водовороте борьбы с несправедливым старым миром, разрушение которого и произошло в результате первых действий короля.

Революцию Балланш превратил в евангельский миф, который обрел новое содержание в соответствии с историческим моментом, а король в нем предстал «отцом» современной Франции. Таким образом, в истории, превращенной Балланшем в миф, казнь короля может служить оправданием революции, потому что через это событие реализуется и доказывается закон революционного развития общества.

В итоге вина не является причиной страдания (возможно страдать без вины), потому что страдание предназначается в качестве пути к высшей духовности как целевой причины. В европейской культуре мы находим много примеров, когда избранные улучшить мир подвергаются пыткам, мучаются и страдают:

1) Прометей – приносит людям огонь;

2) Орфей – дает законы;

3) Иисус – учит высшей нравственности;

4) Людовик XVI – приводит к демократии.

История развивается катастрофами, благодаря которым человечество получает импульс к обновлению жизни. Индивидуальные и социальные страдания становятся не только очищающей платой за несправедливость и зло прежнего устройства, но и вкладом в будущее счастье.

Страдания ведут к благу, которое для общества связано не столько с материальным комфортом, сколько с обретением духовной свободы и моральной ответственности. Только в том случае, когда достигаются эти высшие совершенства, можно говорить о достижении состояния счастья. Содержательное наполнение истории заключается именно в осуществлении свободы и ответственности.

Действующая закономерность позволяет видеть, что прошлое оправдывается настоящим, т. е. история из бессмысленного собрания личных биографий преобразуется в единую историю человечества, пронизанную идеей развития. В этом случае невзгоды индивидуумов оказываются эпизодами жизни большого социального организма.

Благодаря подобной теоретической установке проясняется и концептуальная цель Балланша – дать политическое, историческое и нравственное оправдание революции.

Он проанализировал начальные стадии развития истории и пришел к заключению, что на этом этапе свое господство обнаруживает необходимость, которая склоняла человека подчиняться неумолимости судьбы, завладевающей и управляющей человеком посредством страха. Однако постепенно появляются люди, которые доходят до открытия и постижения идеи закона и нравственного долга, позволяющей избавиться от власти рока и достичь состояния свободы.

Понимая исторический процесс подобным образом, Балланш видит в окружающих его людях «людей судьбы» и «людей Провидения».

К первой категории относятся люди с фаталистичными и скептическими (в духе Просвещения) взглядами, делающие ставку на случай.

Ко второй он относит оптимистически настроенных людей, которым свойственно верить в положительную динамику развития истории, так как в ней содержится потенциал нравственного совершенствования человечества. Балланш относил себя именно к этому типу людей.

Вместе с тем Провидение обнаруживает себя не на какой-то определенной стадии человеческой истории, а управляет ею на всем ее протяжении. В ранние времена оно руководит с помощью страха, который внушается Божественной волей, в дальнейшем – через принуждение, впоследствии – пробудившимся нравственным сознанием. Основное различие между древним и новым проявлением Провидения в жизни человека состояло в том, что в первом случае человек мирился со своей судьбой, с ее насильственно-подчиняющей силой, во втором – человек обретал способность осознанно и добровольно совершать то, что диктует ему нравственный закон.

Тем самым история оказывается наставником человечества, чтобы в будущем оно могло стать лучше и совершеннее, более справедливым и нравственным. У Балланша содержательный смысл Провидения, по существу, совпадает с понятием исторической закономерности, определяющей размеренное социальное развитие.

Вместе с тем наличие преград, столкновение с ними и их преодоление являются сутью исторического процесса. Если человек и общество пасуют перед трудностями, не готовы справиться со своими страстями и преодолеть себя, то наступает регресс, откат к прошлым стадиям. Примером этого для Балланша становится Французская революция. Французы, добившиеся для себя свободы, не смогли правильно ею распорядиться; наоборот, злоупотребления ею и пренебрежение нравственными нормами привели их назад в царство необходимости, так как над ними установила свое господство деспотическая власть Наполеона.

Балланш полагает, что на историческом пути всем народам приходилось и предстоит пройти схожие этапы становления, что, вероятно, является свидетельством наличия у всех одинаковой цели, двигаясь к которой по отдельности в каждом из них кристаллизуется общность человечества. Какие бы ни происходили катаклизмы и революционные переходы, они не в состоянии воспрепятствовать выявлению скрытого, когда подлинная природа человека и общества в конце концов заявит о себе и осуществится.

Революционные события, так же как и память о человеческих достижениях, зафиксированных в языке, традициях, мифах, ритуалах и т. д., позволяют человеку реанимировать и раскрывать прошлое благодаря опоре на общий закон.

Историк, превращая его в методологический принцип, в символике мифа станет открывать ключевые социальные преобразования, за скрывающими мифическими одеяниями можно будет увидеть саму действительность, конкретные формы ее прошлого, исследователь обретет способность видеть события хронологически последовательными и логически связанными. Подобный метод исследования истории можно назвать герменевтикой мифа.

§ 9. Романтическая историография Ж. Мишле

Жюль Мишле (1798–1874) понимал историю как постепенный процесс, направленный к обретению человеком свободы. Такое понимание являлось следствием осознания жизни как борьбы человека с природой, духа – с материей, что в конечном итоге и могло быть передано как противостояние свободы и необходимости.

Мишле выделил ряд этапов, которые были пройдены человеком на этом историческом пути:

1. Полная подчиненность человека могущественной природе, как полагал Мишле, обнаруживала себя в Древней Индии. Это положение дел нашло свое отражение в индийской религии.

2. Начало процесса высвобождения человека Мишле связывает с восточными культурами Персии, Египта, Иудеи.

3. Большую роль для человечества сыграли события, происходившие в Древней Греции, что позволило Мишле представить их в качестве полноценного исторического этапа. Развитие греческой культуры предстало во всей своей сложности, благодаря чему социальная жизнь вышла на высокий уровень организованности, что отличало и высшие биологические организмы. Расцвет греческой культуры во всем ее разнообразии породил традицию ее восприятия как чуда.

4. Римская история продемонстрировала рост социальной организованности подобно тому, как правильно осуществляет себя жизнь в целом, т. е. в этом процессе происходила ассимиляция всего мира под себя. Переход на такую ступень развития был очередным вкладом в движение к свободе.

5. Следующим этапом в этом направлении становится христианство. Мишле относился к христианству с большим пиететом. Правда, с течением времени он существенно поменял свое отношение к христианству, отмечая, что его не следует идеализировать.

6. В периодизации Мишле Новое время становится заключительным этапом, приближающим человека к свободе. Здесь он отмечает различие в подходах к продвижению свободы у разных народов, так как у каждого из них разные принципы, опираясь на которые может и должна реализовываться свобода. К этому осмыслению прежде всего имеют отношение четыре великие нации – Франция, Италия, Германия и Англия. Признавая факт такого различия, Мишле стремится определить тот основополагающий принцип истории, который присущ каждой нации. Так, главным признаком германской нации является готовность к самопожертвованию; основная черта итальянцев – сила индивидуальной личности; англичане показывают нам свободу, но, согласно Мишле, дурную, потому что она оказывается соединена у них с идеей равенства. Этим и объясняется, что англичане предстают в качестве соединения жестокости, гордости и жадности. По мнению Мишле, наилучшие, а следовательно, и самые важные для всего мира качества принадлежат французам, потому что характерным их свойством является деятельный дух. Существенно здесь то, что этот дух показывает себя как дух демократический, который возводится автором в ранг благородного социального инстинкта.

В книге «Народ» (1844) Мишле выделил отличительный признак народа: в своей жизни он опирается на инстинкт. Если буржуазия и интеллигенция характеризуются преобладающим в них рассудком, то народу свойственно пребывать в первобытном состоянии невинности, которое по-своему совершенно. Причем в результате такая оценка позволила Мишле поставить интеллигенцию ниже народа, что было вполне логично, так как и в ребенке он видел больше совершенства, чем во взрослом, а дикаря он превозносил над окультуренным человеком. Добродетелями народа объявлялись здравый смысл, доброта, жизненная теплота и способность к самопожертвованию.

Во французском крестьянстве Мишле виделось столько здравого смысла, что, обладая таким даром, эти новые варвары смогут наполнить мир новым содержанием. Опираясь на инстинкт как на принцип действия, народ не болтает, что свойственно образованному слою общества, а действует. На основе такого понимания Мишле делал вывод о необходимости сближения с народом.

Фундаментом и душою Франции выступают, соответственно, земельная собственность и жизнь народа, поэтому Мишле отрицательно относился к идее учреждения социализма, при котором предполагалось бы введение общинной собственности. Оценивая революционное движение, Мишле считал, что революционные действия, совершаемые народом, несут добро, а вот все то, что инициируется интеллигентами, оказывается дурным, так как за этим скрывается исключительно борьба честолюбий, чем и отличались якобинцы.

Спасение же от социальной розни может быть достигнуто только с помощью любви к родине и готовности всех слоев общества к самопожертвованию ради нее. Достичь этого можно через воспитание, поэтому в школе прежде всего должен развиваться не разум, обогащающийся знаниями, а вера в Отечество, для которого все должны быть готовы пожертвовать собою. В таком пафосном патриотизме у Мишле порой появлялись черты национализма, когда он начинал представлять Францию в качестве общего отечества для всех народов, видеть историю Франции как историю всемирную и утверждать, что в законах Франции открывают себя законы разума. С этой точки зрения Франция становилась принципом всеобщего объединения, гарантом будущего братства.

Но наличие подобного ракурса меняло понимание существа истории. История переставала выполнять роль средства выявления социальных и политических проблем, она превращалась в эпопею нации. Отсюда менялась и задача историка, правдивость которого состояла теперь в том, чтобы пережить все страсти, интересы и увлечения, благодаря чему у него появляется возможность находить истинное и прекрасное во всех учениях, движениях, направлениях, партиях, которые с исторической необходимостью сменяли друг друга.

История оказывается не борьбой абстрактных политических принципов, а изображением всего многообразия жизни, столкновений живых человеческих страстей. Изображение жизни во всей ее полноте требует также смены прежних литературных манер. Исключительное значение приобретало дарование историка, которым обладал Мишле. Но ставка на такой подход создавала опасность снижения уровня научности в изложении.

Вера Мишле в то, что именно Франция будет играть первостепенную роль в улучшении народов, позволила ему высказать суждение о том, что точно так же, как отдельно взятый индивид способен к бесконечному самосовершенствованию, возможности прогресса человечества тоже являются безграничными.

РЕКОМЕНДУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА

Гизо Ф. История цивилизации в Европе. М.: Территория будущего, 2007.

Гизо Ф. История цивилизации во Франции. В 4 т. М.: Рубежи XXI, 2006.

Кондорсе Ж. Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума. М.: ГСЭИ, 1936.

Мишле Ж. Краткая история Франции до Французской революции. СПб.: Типография Департамента внешней торговли, 1838.

Мишле Ж. Народ. М.: Наука, 1965.

Тьерри О. Избранные сочинения. М.: Соцэкгиз, 1937.

Шатобриан Ф. Р. Опыт исторический, политический и нравственный о древних и новых переворотах. Ч. 1. СПб.: Тип. при Особенной канцелярии Министерства полиции, 1817.

Ballanche P.-S. Du sentiment considéré dans ses rapports avec la littérature et les Arts. Lyon, Paris, 1801. URL: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k15109779. image (дата обращения: 22.10.2022).

Ballanche P.-S. Essais de palingénésie sociale. Paris: Imprimerie De Jules Didot Ainé, 1829. URL: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k650410.texteImage (дата обращения: 22.10.2022).

Ballanche P.-S. Première sécession de la plèbe: première partie de la formule générale de l'histoire de tous les peuples, appliquée à l'histoire du peuple romain. Rennes: Pontcerq, 2017.

Barante Amable-Guillaume-Prosper Brugière, baron de. Histoire des ducs de Bourgogne de la maison de Valois, 1364–1477. Vol. I–XIII. Paris: Ladvocat, 1824–1826. URL: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k11622c.texteImage (дата обращения: 22.10.2022).

Chateaubriand F.-R. Génie du christianisme. Paris: Flammarion, 1966.

Cousin V. Fragmens philosophiques. 1826. Paris: Ladrange, Libraire, 1833. URL: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k6119413h/f6.image.texteImage (дата обращения: 22.10.2022).

Cousin V. Nouveaux fragments philosophiques. Cours de l’histoire de la philosophie. 1828. Paris: Ladrange, Libraire, 1833. URL: https://archive.org/stream/ nouveauxfragmen01cousgoog page/n11/mode/2up (дата обращения: 22.10.2022).

Michelet J. Introduction à l’Histoire universelle. Paris: Librairie Classique De L. Hachette, 1831.

Quinet E. Les tablettes du Juif Errant, ou ses récriminations contre le passé, sans préjudice du présent, écrites par lui-même. Paris: A. Beraud, 1823.

Quinet E. L’esprit nouveau. Geneve: Slatkine Reprints, 1973. URL: https://gallica. bnf.fr/ark:/12148/bpt6k5629s/f3.image (дата обращения: 22.10.2022).

Глава 4

Герменевтическая традиция и философия истории

§ 1. История как нарратив в философии П. Рикёра

Применяя феноменологический подход к исследованию существующих проблем методологии в исторической науке, Поль Рикёр (1913–2005) пришел к необходимости ответить на вопрос: что представляет собой бытие, которое обнаруживает способность к пониманию истории.

Историка во многом характеризует стремление постичь предмет своего изучения через подведение его к смысловому единству. Принимая во внимание данную особенность, можно заключить, что определение критериев истинности исторических теорий зависит от понимания той реальности, к которой принадлежит сам историк, взявшийся за освещение той или иной темы. Тем самым можно утверждать, что на всех теориях оставляют свой отпечаток реалии жизни историка и результаты накопленного им социального опыта, которые он имеет, приступая к своей исторической работе. Единство исторического процесса, который стремится найти историк, будет определяться тем, каким смыслом наполняет историк само понятие исторического процесса. И в этом понятии всегда будут отражаться те направления в восприятии мира обществом, к которому относится и сам историк. Можно сделать вывод, что теории, которые выдвигают историки, должны проверяться через отсылку к той исторической действительности, с которой неразрывно связан исследователь.

Историк формирует историческое прошлое по тем следам, которые от него сохранились. И осуществляет он эту процедуру именно с опорой на теоретические установки, которые являются господствующими в его эпоху. Это дает право сказать, что любое историческое произведение можно признать истинным, но лишь с учетом того реального контекста жизни и развития общества, в котором данное произведение создавалось.

На этом основании Рикёр выводит принцип – базовым для истории оказывается не столько документ, сколько вопрос, который адресуется историком из своего времени выбранному документу или событию. Данный принцип позволяет объяснить, почему все усилия историков написать историю так, «как было на самом деле», обречены. Каждое новое поколение начинает воспринимать исторические события прошлого по-другому, что и обуславливает как существование исторической памяти, так и процесс ее формирования. Данный принцип Рикёра получил название «возвратного вопрошания».

Создается ситуация, когда становится затруднительно достаточно четко отделить историческую реальность от вымысла, если опираться только на текст документа, чтобы реконструировать исторические события. Поэтому историк вынужден превращаться в следователя, который все время охотится за уликами. В этом смысле в работе историка решающую роль начинает играть «уликовая парадигма».

Принципиальное отличие истории от естественных наук заключается в том, что она не в состоянии давать предсказания. Ее вечной научной миссией будет рассказ о прошлом, потому что сравнение отдельных и по-своему всегда уникальных фактов не может достичь такого уровня обобщения, на основании которого можно было бы предложить единую для всех исторических событий закономерность.

Цель историка – представить по возможности наиболее целостный образ исследуемой эпохи. Достигается это посредством обращения к накопленному историческому опыту и повышению уровня теоретического осмысления комплекса причин, которые определяют изменения в обществе, и самого общества. Кроме того, еще одной из важнейших целей исторического исследования является установление различия между необходимым и случайным в истории.

Таким образом, существенной задачей для историка становится не открытие объективных универсальных законов истории, а выявление условий, которые ограничивают возможности человеческого воображения. Несмотря на то, что историки не в состоянии предсказывать будущее, им подвластно определение того, чего не следует делать в тех или иных ситуациях. Методологически данный результат обеспечивается соблюдением историком временной дистанции, удержанием контекста изучаемого события, что позволяет избегать гипнотического воздействия объекта, склоняющего тебя становиться его апологетом.

Этим объясняется то, что при работе с текстом историк должен следовать строгим правилам, которые позволяют ему, как настоящему профессионалу, ограничивать свое повседневное сознание, чтобы более адекватно воспроизвести историческую событийность.

Если же речь заходит о смысле истории, то в этом вопросе историк уступает место философу. Однако, имея такую прерогативу, философ не может выявить исторический смысл без обращения к эпистемологии и методологии исторических наук.

Различные направления исторической науки выступают в качестве посредников, благодаря чему реактивируются повествовательные основы научной историографии в трех планах:

1. План причинно-следственного объяснения. В этом плане заложен фундамент структуры перехода – от объяснения посредством законов к пониманию посредством интриги.

2. План модальностей соучаствующей принадлежности. Под этим понимается обеспечение связи между историческим объектом и персонажами рассказа.

3. План рассогласования ритма множественных временностей, которые переплетены в глобальном становлении обществ. На данном уровне подразумевается раскрытие глубинного родства между наименее точечными историческими изменениями и внезапными переменами фортуны, которые в рассказе считаются событиями.

Вместе с тем необходимое для философии обращение к научной составляющей постижения истории приводит к осознанию, что история не может полностью объясняться ни экономическими причинами, ни случайными пересечениями и столкновениями, ни ментальностями, проектами или идеями.

Интрига – вот то, что составляет суть истории. Понимать же ее следует как связь целей, материальных причин и случайностей, для которых не существует правила расположения их в определенном порядке. История как наука всегда устремлена к объективности, но именно благодаря этому она в состоянии поставить перед собой особую проблему – проблему границ объективности.

Сформулировав данную проблему, Рикёр предлагает ее решение. Объективность истории невозможно мыслить без субъективной стороны ее существования. Объективность истории состоит в ее субъективности. Человечество в своем развитии основано на субъективности, представляемой множеством исторических субъектов. И если одной из отличительных черт человека являются воображение и производимый на его основании выбор, то также и история в своем существовании и последующем ее описании определяется через воображение и выбор, с субъективно положенными в нем ценностями.

Историк не ставит своей целью спрогнозировать неизбежность развития какого-нибудь исторического события по тому или иному сценарию. К его задаче относится определение и описание тех границ, в пределах которых могут реализоваться те или иные условия для происходящего. Поэтому за признанием как свободы выбора, так и значимости человеческого воображения в созидании и понимании истории – следует понять, что у их реализации есть определенные границы, природа которых достаточно объективна. Познание и признание таких границ, которые зависят от исторического опыта, образуют фундамент для выстраивания интриги, которая обеспечивается сочетанием стратегии объяснения и стратегии понимания: «Больше объяснять, чтобы лучше понимать»[11].

§ 2. Критическая история Р. Арона

Почти с самого начала развития своей философской карьеры Раймону Арону (1905–1983) стало понятно, что поиск исторической закономерности бесперспективен, в силу чего необходимо было переопределить задачу, которую должен ставить перед собой историк. Исследование истории должно базироваться на осознании, что к истории никак не относится идея ее метафизического завершения. За этим признанием следовал отказ как от веры в предопределение лучшего будущего, так и от трансцендентально полагаемых теорий прогресса, обещающих достижение последней стадии исторического развития. Арон полагает, что в истории с необходимостью должны выдвигаться новые идеи и предлагаться новые решения, касающиеся определения истины и совершаемых индивидами выборов.

Философия истории должна начинаться с познания человека, потому что история прямо соотносится с сущностью человека. Познание включает в себя как познание другого через его понимание, так и самопознание человека. Аналогичным образом должно строиться и историческое познание, потому что все социальные феномены (различные институты и общественные системы) в конечном счете предстают в качестве психических событий, обусловленных деятельностью людей.

Отношения между людьми имеют противоречивый и непростой характер, поэтому при познании другого, как собственно и при самопознании, обнаруживаются разрывы между живым опытом и его познавательной реконструкцией. Это справедливо и применительно к историческому познанию, при осуществлении которого еще больше увеличивается разрыв между знанием и его объектом. Историк всегда оказывается в определенной ситуации своего мира, поэтому в зависимости от нее объект его интереса раскрывается лишь в одном из многих доступных ему смыслов. Тем самым суждения историка связаны с моментом его настоящего, что, в свою очередь, объясняет как незавершенность истории, так и оправданное множество ее интерпретаций. История оказывается неостановимым процессом творчества человека – понятая как незавершенность, указывает нам и на незавершенность прошлого, т. е. когда для каждого нового поколения оно будет меняться в перспективе того будущего, которое они спроецируют и будут творить. В результате и сама историческая наука является историчной, потому что ее развитие осуществляется в рамках становления реальной истории.

Для достижения целей, стоящих перед историческим познанием, Арон предлагает два основных метода:

1. Метод понимания. Понимание у Арона означает схватывание «значения» или «смысла» того или иного акта индивида или коллектива. Этот «смысл» выделяется без апелляции к причинно-следственным связям, стоящим за этим актом, которые могут быть выявлены при должном аналитическом разборе.

2. Метод установления каузальных связей. Здесь уже в дополнение к методу понимания истории подключается интеллектуальная процедура, когда понимание того или иного действия участника событий достигается через документальное восстановление объективных обстоятельств прошлого, т. е. через привлечение именно детерминистской стратегии, являющейся неотъемлемой частью позитивного исторического исследования.

Согласно Арону, детерминизм следует раскрывать через следующие его составляющие: а) через определение отношения регулярности в наблюдаемых событиях; б) через использование особого типа понятий, которые не будут аналогичны понятиям-обобщениям, которые мы видим в естественных науках. Такие понятия должны выступать в качестве «идеальных типов», в которых сконцентрированы характерные черты исследуемого явления.

Однако ориентация историка на идеальные типы не устраняет другого фактора в его познании прошлого: ограничений, которые налагает на него его собственная эпоха, – как ее ценности, так и ее предрассудки.

Арон отмечает, что понимание зависит от многозначности исторической действительности, поэтому историческое познание не может обходиться без многозначности истолкования. Выводом из этого становится признание того, что невозможно окончательное понимание истории, так как история принципиально не завершена, в ее течении с каждым новым моментом открываются все новые и новые стороны не только настоящего, но и прошлого, постоянно переосмысляемого.

В данном подходе Арона проясняется смысл идеальной типизации, вводимой им в процесс исторического познания. Благодаря типизации становится более очевидным то, что писаная история не соотнесена с абсолютной истиной, так как в такой истории открываются всегда частности и, следовательно, относительные истины. Тому или иному видению одного и того же события всегда можно противопоставить другое видение, в рамках которого расстановка акцентов может быть совершенно иной. За счет такой незавершенности истории детерминизму в ходе познания прививается вероятностный характер.

Это дает основание Арону сущностно различить человеческую историю и историю природы.

Познание природы основывается на другом, более строгом, типе детерминизма. Так, в случае рассмотрения истории видов животных становится ясно, что их развитие определяется либо внутризародышевыми мутациями, либо влиянием окружающей среды. Для понимания же развития человечества такой подход совершенно недостаточен.

К принципу человеческой истории относится самопознание человека, и история в этом случае мыслится в качестве необходимого сознанию механизма «сохранения прошлого в настоящем». Казалось бы, в простом перенимании опыта предков человек совершает движение к осознанию себя человеком. Тем самым человеческая история оказывается способом восхождения человека к самому себе посредством изучения путей, пройденных прошлыми поколениями.

Такие рассуждения Арона были результатом осмысления происходившей в то время, как считал сам мыслитель, девальвации ценностей. Периодически признавая свободу целью истории, он полагал, что разговоры о прогрессе в истории имеют достаточно условное значение. Чаще всего они являются результатом проекций на прошлое точек зрения и оценок, которые актуальны для современного состояния общества. Тем самым за отправную точку принимается настоящее, в свете которого устанавливается начало исторического процесса и предписывается его конечная цель.

Но подобное конструирование истории на самом деле позволяет убедиться в том, что о ходе истории мы можем высказывать всегда лишь временную и относительную истину. Позитивная сторона такого понимания состоит в преодолении чувства фатальности истории. Следовательно, попытки предугадать и представить целостное будущее можно объявить несостоятельными именно потому, что историческая каузальность характеризуется своей частичностью и фрагментарностью. В связи с этим прогресс может пониматься как интерпретация истории с позиций определенной цели, которую выбирают конкретные индивидуальности или коллективы. Из такой вполне определенной во времени проекции будущего на прошлое можно представлять прогресс как многообразный процесс, т. е. всегда являющийся частичным, релятивным, лишенным претензий на всеобщую тотальность, объемлющую и подчиняющую себе всё без исключения.

Сформулированный Ароном частичный детерминизм, который относится к существу истории, оставляет возможность человеку для проявления его воли. Правда, в этом заключена и опасность для людей, когда тот или иной исторический субъект, политический деятель или лидер общественного мнения заявит о допустимости для него не подчиняться общим нормам поведения ради воплощения своего дела и достижения своих целей. Совершаемые действия могут закономерно приобрести внеморальный статус, однако свободно выбранные цели и совершаемые ради них действия могут самой историей, оцениваемой в качестве самостоятельного субъекта, наполниться таким смыслом, о котором не думали и даже не догадывались люди. Таким образом, мы остаемся в неведении, какое в итоге значение обретут те или иные исторические действия, что и позволяет истории продолжаться дальше.

§ 3. Повествовательная история П. Вена

Поль Вен (род. 1930) выступил с претензией переосмыслить существо истории. Новизна подхода состояла в том, чтобы с учетом имеющихся в современной культуре и науке трансформаций отказаться от традиционного понимания истории через описание прошлого и представление его в виде совокупности научных знаний. Предложенная им критика существующих методов постижения истории, вполне соответствующая постмодернистскому духу, вместе с тем оказалась весьма академичной, что не позволило его идеям достичь концептуально нового уровня.

Подобно П. Рикёру, П. Вен считает, что стержнем истории является человек, поэтому в ходе повествования историк должен придавать истории черты романа. Ради этого можно сближать историю и литературу, историю и вымысел и снимать устоявшееся различие и даже противопоставление собственно истории и философии истории. «Научность» истории ставится им под сомнение, так как определяющим ее основанием выступает интрига. Поэтому для более продуктивного познания истории необходимо вновь сконцентрироваться на понятии «интрига».

В известной книге Вена «Как пишут историю. Опыт эпистемологии» дается анализ того, что и как изучает история.

В классической историографии дискутировался вопрос о «событийности» истории: в чем состоит природа исторических событий, какова их специфика и можно ли говорить о наличии у них смысла и ценности. Вен полагает, что сущность и телеология истории зависят от выбора ракурса. Однако из этого вовсе не следует, что мы получаем субъективистскую позицию, допущение произвола в осмыслении истории, так как этого не позволяет сделать сама история. Ведь основополагающим в постижении событий истории являются документы и свидетельства, т. е. оставленные «следы» – источники.

Изложение истории является нарративом, но рассказ при этом ведется не о похожих на правду (подобно роману) или о вовсе не существующих (подобно сказке), а о достоверных фактах. Историческая нарративность отрицает наличие у истории свойственного ей исторического метода, определенных правил исторического синтеза, с помощью которых мы могли бы утверждать, что представляли собой события прошлого «на самом деле». За исключением существования норм обращения с источниками, для историка не существует нормативного знания, поэтому история обречена быть «увечным знанием»[12]. Это означает, что у историка событийность прошлого выступает не таковой, какой она была, а такой, какой мы ее знаем или готовимся еще познать. Тем самым в концепции Поля Вена характерными признаками истории всегда будут оставаться ее непоследовательность, прерывистость и наличие в ней множества пробелов.

Из этого следует, что к сущности истории не относятся ни ее смысл, ни ее ценность. Такого рода рассуждения свидетельствуют либо о догматичности мышления историка, либо о его иллюзорных представлениях. В поле интереса истории находится повторяемость событий, всегда воспроизводимых в своей специфичности, в которой можно находить даже нечто типическое. Таким образом, историчное – это то, что предстает в особых событиях, имеющих человеческую размерность, которые одновременно не могут быть сведены ни к универсальности, ни к абсолютной неповторимости.

Это положение Вен проясняет посредством определения различия между «событийным полем» истории и историей как жанром, передающим разницу ее восприятия на протяжении веков.

«Событийное поле» истории – это поле допредикативных очевидностей. На фундаменте «событийного поля» становится возможным формирование исторического жанра и связанной с ним интриги. Вен считает, что напряжение между событийностью и не-событийностью истории может быть снято именно с помощью вводимого им понятия интриги.

Несобытийное – это та сфера истории, которая как таковая нами не воспринимается. Оно заполняет смутное поле истории и отличается от сферы интриги, в которой события предстают отчетливо и, будучи состоявшимися, становятся предметом исторического жанра.

В связи с этим понятие времени теряет свою обязательность для историка, так как более важным для него оказывается понятие процесса, существо которого как раз таки и задается интригой. История тем самым приобретает книжное, а не экзистенциальное значение, поэтому к любому историческому познанию следует относиться в первую очередь как к обретению знания, а не в свете того, что историческое знание – это интуиция.

Тем не менее доминирующая претензия истории быть объяснительной наукой не встречает у Вена поддержки. В своем подходе он придает иной смысл понятию «объяснение», видя в нем способность историка прояснять интриги и выявлять те значения, которыми историк наделяет свой рассказ. Привычное представление объяснения событий как установление между ними причинно-следственных связей кажется Вену малоубедительным. Невозможность вразумительности такого объяснения обусловлена тем, что объяснение одного историка никак не мешает другим предлагать иную связь причин и следствий, создавая новую последовательность событий и формируя другую повествовательную интригу. Из этого Вен делает вывод, что не существует законов самой истории, однако возможно создавать законы в истории.

В такой модели историческое объяснение может выстраиваться посредством соединения событий с помощью одной из схем:

1) случайность – через которую объяснение полагает историю в качестве театра, где судьба играет нашими планами, благоволя им или их разрушая;

2) объективные обстоятельства – при такой схеме история объясняется как комплекс «материальных причин», что наиболее полно было раскрыто в марксистской концепции исторического развития;

3) свободное движение мысли – в контексте такой схемы речь ведется о «конечных причинах», к которым могут быть отнесены абсолютная идея, нравственные, эстетические и другие принципы, благодаря которым прошлое может быть объяснено и понято. Эта схема обычно оказывается востребованной различными идеалистическими концепциями.

В результате в концепции Вена история лишается как онтологии, так и собственного метода. Все же существующие исторические теории и типологии являются лишь сжатыми пересказами интриги. Имеющиеся, а во многом и эпистемологически обязательные, понятия объяснительной истории не отражают всего многообразия конкретных вещей, потому что изменение вещей происходит быстрее, чем изменение слов.

Поэтому история – не научная дисциплина, а «произведение искусства», и ее методом может быть только опыт, который и будет определять наличие у истории специфической исторической объективности. Сама история не имеет ни законов, ни ценностей, так как все объяснения ее событий несут на себе отпечаток субъективности, которая передает нам сведения о тех или иных индивидуальных интересах и недостижимых для наблюдения целях, порой совершенно необъяснимых. Как следствие, одной из самых непростых проблем исторического синтеза становится проблема отношения между сознанием и поступком.

На основании этого делается заключение, что к истории неприложимо понятие прогресса. Если и возможно вести речь о каком-либо прогрессе в истории, то только в отношении поступательного освобождения истории от связывания ее с прогрессом. Кроме того, такая исключительная возможность появляется, если иметь в виду форму прогресса истории, а именно – способы описания истории, т. е. увеличения, их разнообразия в процессе движения истории, подобно тому, как это происходит при освоении искусства рисования.

§ 4. Невозможность «воскрешения» прошлого в исторической эпистемологии М. де Серто

Мишель де Серто (1925–1986) полагает, что для современной западной историографии характерно представлять историю через разрыв между прошлым и настоящим. На основе такого понимания он развивает и свои методологические принципы, которые могут быть рассмотрены в качестве герменевтической разновидности исторической эпистемологии.

Серто описывает ситуацию проблематичности и – более того – невозможности «воскрешения прошлого», так как в процессе исторических исследований ученый отмечает, что чем дольше он работает со своим объектом, с прошлым, тем больше этот объект становится неуловимым: «На первом этапе научные исследования напоминают работу вязальщика, который, извлекая из мусорного ведра тряпье или остатки одежды и давая всему этому вторую жизнь на конце своего крючка, погружается в мечту о доме, в который он никогда не войдет, о трапезе и интимном общении, которых он никогда не узнает. Усилия этнолога подобны воображению нищего – придумывать миры, в которые он никогда не попадет. То, что он воскрешает, – лишь его мечта»[13]. Поэтому историк-практик укрепляется в знании, что он скорее имеет дело с различиями, прерывностями и границами, нежели со сходствами, преемственностью и однозначной исторической определенностью. С этой точки зрения Серто проводит различие между историей и «памятью».

Эмпирика и коммеморативность памяти обеспечивают формирование умиротворяющей иллюзии – между прошлым и настоящим существует общность и непрерывность.

В случае с историей невозможно полагаться на свои интуитивные переживания, так как историку очевидно, что он лишен непосредственного доступа к прошлому опыту (у него нет живых воспоминаний). И отсюда делается неизбежный вывод о существовании «другой» истории, недосягаемой для понимания.

Однако именно в такой момент ускользания прошлого и происходит рождение историка. Отсутствие прошлого оказывается конституирующим основанием исторического дискурса. Для написания истории необходима констатация разрыва между прошлым и настоящим. Историк должен признать существование непознаваемых для него вещей, но такие пробелы и столкновения с подобной инаковостью мотивируют его создавать представления о таких вещах. Появляющаяся здесь временная дистанция заставляет устремляться не столько к воспроизведению прошлого в его первозданном виде, что является неразрешимой проблемой, сколько к установлению и налаживанию диалога с прошлым ради его реконструкции в той форме, которая была бы наиболее приемлема для настоящего.

Тем самым для реконструкции прошлого дистанцированность от него вовсе не является помехой.

Устремление историка состоит в том, чтобы вновь и вновь ставить вопросы своим «предкам», так как если мы можем не понимать их и не соглашаться с ними, то их жизнь как бы продолжается вместе с нашей. В этом смысле история прошлого всегда оказывается его интерпретацией: историчность события заключается не в том, что к нему нельзя прикоснуться стороннему субъекту, а, наоборот, в том, чтобы это событие было включено в различные времена, в творческий диалог с меняющимися во времени субъектами истории.

В результате в поле зрения Серто оказывается не столько само по себе изучение истории, сколько исследование ее «производства». Ему становится ясно, что самим актом написания истории, с самого его начала, историк отрывает произошедшее от настоящего, т. е. своим документирующим (письменным) действием превращает его в прошлое.

История – это не повторяемость, а постоянное творчество, через которое только и возможно рождение будущего. Серто исходит из невозможности теоретически объективного знания, так как оно было бы равнозначно представлению человека, существующего без свойств. Поэтому бессмысленно пытаться достигать объективности в своем собственном анализе и стремиться сводить все к структурам и иерархиям при работе с культурно-историческими моделями. Наоборот, собственные субъективные оценки должны рассматриваться как необходимая сторона проводимого историком исследования. А из этого следует, что производство ревизии является обязательным условием исторического исследования, так как определение дистанции между прошлым и настоящим невозможно без нововведений, без создания объектов исторического знания, о существовании которых не приходится говорить до тех пор, пока историк не покажет их нам.

Из понимания, что историк имеет дело с фиксацией разрыва между прошлым, которому адресованы его вопросы, и настоящим, пребывая в котором, историк пишет, возникает письмо. Серто посвящает этой проблеме свою работу «История как письмо» (1975). Прежде интерпретации «истории как письма» перед историком, занимающимся написанием истории, были факты и легенды, и историк должен был их отделить друг от друга. Сегодня же факт перестал быть знаком истины, поэтому задачи историка изменились – теперь ему необходимо представить читателю только связное повествование. В результате современная историография во многом превращается в речевую практику философии, лишенную осознания своей природы. Видя подобное положение дел, Серто нацеливается на то, чтобы отказаться от условности метаязыка, сводящего все к единому целому, и устремляется на выявление взаимосвязей между ограниченными операциями науки и тем, что они не замечают в «реальности», высказываясь о ней.

Письмо как историческая практика – способ смыслового воспроизводства области значимого для нынешнего дня. Этот опыт является символическим представлением двойного отсутствия – прошлого, которое отсутствует в настоящем, и историка, который, отсутствуя в прошлом, производит здесь и сейчас по отношению к нему свою работу.

Предметом исторического дискурса является уже ушедший мир, поэтому прошлому дается место именно на письме. Завладение историей происходит на письме благодаря свидетельствам, которые открываются через их отстранение от настоящего, что достигается за счет отдаленности настоящего от своего предмета. История ритуализирует форму погребения, т. е. «она изгоняет смерть, вводя ее в дискурс»; она «устраняет мертвых, чтобы было место для живых»; она «освобождает настоящее» и «вновь представляет мертвых, но уже на проложенном сюжетном маршруте»[14]. Этой отдаленностью от «реальности» (истории) является речь (письмо), которая и созидает историю: «Назвать отсутствующих в доме и ввести их посредством языка в пространство письма – значит освободить квартиру для живых через акт коммуникации, который объединяет отсутствие живых в языке с отсутствием мертвых в доме»[15].

Таким образом, письмо и история как письмо предстают в своей двойственной, парадоксальной функции: они воссоздают и воспроизводят прошлое («другого») через созидательное отстранение от него.

В итоге Серто формулирует методологию чтения текстов прошлого, которая основана на:

1) осознании существующей непреодолимой дистанции между прошлым и ученым-историком («путь очищения»);

2) определении логической структуры источников («путь озарения»);

3) герменевтическом истолковании «другого», который является объектом исследования («опыт соединения»).

Тем самым Серто создал концепцию «историографической операции», в которой были раскрыты три взаимосвязанные схемы:

1. История – это социальный продукт, так как доктрина превращается в абстракцию, если в ней отсутствует связь с обществом. Можно больше сказать: научное исследование, в котором не говорится об отношении к обществу, нельзя считать научным.

2. История – это практика, так как является соотношением между документом и его реконструкцией, между предполагаемой реальностью и способом ее интерпретации.

3. История – это письмо, так как представляет собой совмещение науки и вымысла, научности и повествования, науки и мифа.

Задача историка состоит в том, чтобы минимизировать ошибки текста, найти ложное, разоблачить фальсификацию, отдавая при этом себе отчет в том, что не бывает окончательной и бесповоротной истины в воспроизведении прошлого: «Какой бы она ни была, истина разыгрывается в межличностном пространстве, как пространстве, которое, благодаря языку, для каждого открыто как для возникновения, так и для исчезновения другого»[16].

РЕКОМЕНДУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА

Арон Р. Избранное: Введение в философию истории. М.: ПЕР СЭ; СПб.: Университетская книга, 2000.

Арон Р. Измерения исторического сознания // Философия и общество. 1999. № 2.

Вен П. Как пишут историю. Опыт эпистемологии. М.: Научный мир, 2003.

Рикёр П. Время и рассказ. Т. 1–2. М.; СПб.: ЦГНИИ ИНИОН РАН; Культурная инициатива; Университетская книга, 2000.

Рикёр П. История и истина. СПб.: Алетейя, 2002.

Рикёр П. Память, история, забвение. М.: Изд-во гуманитарной литературы, 2004.

Серто М. де. Изобретение повседневности. 1. Искусство делать. СПб.: Изд-во Европейского университета, СПб., 2013.

Серто М. Искаженный голос // Новое литературное обозрение. 1997. № 28.

Серто М. де. Историографическая процедура. Письмо // Неприкосновенный запас. 2014. № 3 (95).

Серто М. Общее место: обыденный язык. URL: // http://nlobooks.ru/sites/ default/files/old/nlobooks.ru/rus/nz-online/619/620/624/index.html (дата обращения: 22.10.2022).

Серто М. Письмо истории: Сотворение места // Сегодня. 1996. № 165.

Серто М. де. Разновидности письма, разновидности истории // Логос. 2001. № 4 (30).

Certeau M. de. L’Absent de l’histoire. Tours: Mame, 1973.

Certeau M. de. L’Ecriture de l’Histoire. Paris: Gallimard, 1975.

Глава 5

Социологическое направление в разработке философско-исторических идей

§ 1. Э. Дюркгейм о материалистическом понимании истории

Эмиль Дюркгейм (1858–1917) исследовал групповой разум, как если бы он был реальным феноменом, особым фактором, мыслящим и действующим. Это позволяло считать субъектом истории не индивидов, а группы. Мыслят и действуют, конечно, только индивиды, но, исследуя мысли и действия индивидов, историк обнаруживает, что некоторые индивиды в своих мыслях и действиях оказывают друг на друга более сильное влияние, чем в случае с другими индивидами.

Дюркгейм заметил, что среди одних индивидов сотрудничество и разделение труда существует в гораздо меньшей степени, чем среди других.

По мнению Э. Дюркгейма, необходимым условием материального и интеллектуального развития общества и источником цивилизации является разделение труда. Это является законом, который управляет обществами почти без их ведома.

Изучая разделение общественного труда, исследователь получает возможность сделать заключение: является ли конкретное общество в историческом смысле нормальным или патологическим, какова его мораль, в чем особенности коллективного сознания и коллективных представлений членов этого общества.

Разделение труда – это тот основополагающий фактор, который в конечном счете создает связи людей, которые воспроизводят и поддерживают социальную солидарность.

На основании проведенного анализа Дюркгейм выделил в истории человеческих обществ два типа разделения труда и, соответственно, два вида солидарности:

1. Механическая солидарность. Для этого типа солидарности характерно следующее: низкий уровень разделения труда (взаимозаменяемость индивидов в выполнении производственных и общественных функций); слабая дифференцированность социальных структур, наличие общей для всех морали, общих ценностей и норм, общей для всех религии или идеологии; одинаковость отношений индивидов к обществу, существующим структурам; полная подчиненность индивидуального сознания коллективному, что уподобляет людей молекулам, которые не имеют возможности для собственных движений.

2. Органическая солидарность. Этот тип предполагает качественно иное разделение труда, связанное с выполнением каждым индивидом специфических профессиональных и общественных функций, которые в силу сложности и специфичности не могут быть выполнены всеми. Это влечет за собой резкое увеличение количества социальных структур, люди больше отличаются друг от друга, имеют свою собственную сферу деятельности, сохраняют своеобразие своей индивидуальности и, следовательно, являются личностями. Влияние общества на индивида не утрачивается, но коллективное сознание оставляет открытым часть индивидуального сознания, которую оно не может регламентировать. Более того, такая дифференцированность общества способствует большему сплочению и согласованности действий индивидуальностей, которые острее чувствуют свою связь и невозможность существовать друг без друга в условиях такого разделения труда.

По Дюркгейму, фактором, обеспечивающим переход общества от механической солидарности к обществу органической солидарности, является динамичная плотность, которая предполагает радикальные и одновременные изменения двух параметров общества (наличие одного из них недостаточно для этих перемен): 1) резкого увеличения численности населения; 2) значительного увеличения взаимодействия между людьми.

Эти компоненты динамичной плотности, взятые вместе, приводят к утверждению более эффективных общественных отношений, позволяющих при сохранении дефицита ресурсов мирно сосуществовать все большему числу людей.

Также Дюркгейм считал, что любое общество в зависимости от состояния функционирования своих структур может находиться в нормальном или патологическом состоянии.

Основная причина патологии – анормальное разделение труда, что, в свою очередь, ведет к аномии.

Аномия – рассогласованность ценностного мира, расшатывание базовых ценностей, нравственных норм и идеалов, смешение законного и незаконного. Аномия проявляет себя в функциональной рассогласованности элементов социальной структуры, в конфликтах между поколениями и социальными группами, в девиантном поведении, утрате воли к жизни, стремлении убежать от реальности.

В политике аномия проявляет себя в смуте, политиканстве, диффузии власти, появлении множества «спасителей отечества». Дюркгейм прямо указывает на прямую связь аномии и анархии. Вместе с тем аномия в принципе поддается лечению.

Очевидно, что в обществе с органической солидарностью уже нельзя восстановить единую мораль, религию, общие коллективные представления. Но их функциональной альтернативой может стать углубляющееся структурное разделение труда.

Таким образом, в социологии Дюркгейм видел науку, которая может помогать отыскивать нам направления, в соответствии с которыми мы должны ориентировать наше поведение, чтобы происходил новый всплеск созидательной пассионарности и сохранялась обращенность к обществу с органической солидарностью. Благодаря этому личность будет иметь возможность опираться на закон и пользоваться реальными правами и свободами.

§ 2. Эволюционный расизм в концепции Г. Лебона как проявление предрассудка европоцентризма

Во Франции доктрина неравенства рас, которая стала логическим следствием полемики начала XVIII в. между «германистами» и «романистами», получила свое переосмысление и концептуальное оформление в последней трети XIX в. в рамках идеологии эволюционизма.

Гюстав Лебон (1841–1931) был одним из самых умелых популяризаторов эволюционного расизма. Его книги переводились на многие языки, а работа «Психология народов и масс» (1895) оказала большое влияние как на академическую среду, так и на политическую и военную сферы.

Лебон придерживался мысли, что историческое развитие осуществляется исходя из иррациональных посылок, т. е. на основании факторов бессознательного, производных от «расовой» или «национальной» души, которая замкнута в соответствующей ей биолого-культурной природе. Таким образом, мы имеем дело с антропологической реальностью, в которой неравенство проистекает из-за неустранимого различия между «расами» и «народами».

На этом основании Лебон предлагает психологическую классификацию (иерархию) рас с неравными умственными и цивилизационными способностями:

1. Примитивные расы – те, у которых не обнаруживается ни одного следа культуры, это близкие к периоду развития животного мира.

2. Низшие расы – стоящие по развитию выше примитивных рас, и они представлены преимущественно неграми. У примитивных и низших рас отмечается большая или меньшая неспособность к логическому мышлению, отсутствие критического ума, неспособность предвидеть отдаленные последствия своих действий, так как они не способны подавить свои рефлекторные импульсы.

3. Средние расы – китайцы, монголы и семитские народы, которые уже смогли создать высокие типы цивилизации.

4. Высшие расы, среди которых особенно следует упомянуть индоевропейские народы, – это те, благодаря которым современная цивилизация находится на высоком уровне своего развития.

Критерием цивилизационного превосходства Лебон делает научно-технический прогресс, великие открытия в искусстве, науке и промышленности. Но в этом тезисе налицо ложная посылка: поскольку цивилизации отличаются друг от друга, стоят на разных уровнях, следовательно, они неравны. Разница определенного исторического состояния проецируется на природу народов, их «характер», и делается вывод о том, что способности у различных народов неодинаковы: «…Если различные элементы, из которых образуется цивилизация, являются верным выражением души создавшего их народа, то некоторые из них воспроизводят душу этого народа гораздо лучше, чем другие. Но так как природа этих элементов разнообразится от одного народа к другому, от одной эпохи к другой, то очевидно, что невозможно найти среди них хотя бы один, которым можно было бы пользоваться как общим мерилом для различных цивилизаций»[17].

Разделенность и несовместимость человеческих рас обуславливают войны, которые расы ведут между собой на протяжении столетий. История только подтверждает, что народы всегда враждовали между собой и что с начала мира право самого сильного было единственным вершителем их судеб. Таким образом, «раса» составляет «невидимый субстрат истории». Она олицетворяет скрытые силы, направляющие ход истории.

Вместе с тем Лебон отмечает ошибочность претензии какой-то одной современной нации править миром, потому что цивилизованные народы исторически уже перестали принадлежать к чистым расам. В Европе отныне существуют лишь исторические расы, поэтому, например, у немцев нет права на гегемонию, так как оно имеется у всех европейских народов в целом.

Таким образом, Лебон вводит понятие исторических рас, отличных от естественных рас. Этим понятием он обозначает расы, созданные случайно, в результате завоеваний, переселений народов, политических действий и пр. Исторические расы сформировались благодаря смешению индивидов с разным происхождением. И значительное число исторических рас в Европе еще продолжает формироваться.

У цивилизованных народов, исторических рас, не встречаются более естественные расы. «Чистота» расы встречается теперь только в дикости. Но это вовсе не означает, что необходимо ехать к настоящим дикарям, потому что наиболее низкие слои европейского общества аналогичны примитивным существам. Тем самым Лебон порывает с аристократическим расизмом, так как в каждом народе уже имеется огромное число «низших элементов», не умеющих приспособиться к цивилизации, чересчур для них высокой. И внутри одной и той же расы неравенство только нарастает, и оно является тем значительнее, чем выше стоит эта раса. Отсюда делался вывод, что народы идут не к равенству, а ко все большему неравенству.

Раса для Лебона является ключом к истории, а расовый детерминизм – главным фактором, объясняющим социальное развитие. Психологические законы развития народов позволяют объяснять ход истории и социальную эволюцию. Причем Лебон настаивает на иррациональной причинности, определяющей историю мира, которая действует как судьба: «раса» несет в себе то, что должно произойти, она содержит в себе неизбежность. Отсюда теория истории выступает как герменевтика судьбы. Только в книгах можно увидеть, что историей правит рациональное, в то время как сами психологические силы стоят выше любого рассудка. На народы рассудок воздействует в малой степени, и они управляются преимущественно свойствами их рас, т. е. наследственной совокупностью чувств, потребностей, привычек, традиций, надежд, составляющих основы души наций. Эта национальная душа дает народам долговременную устойчивость против превратностей и случайностей. Скрытый порядок хода истории может быть понят, только если познана неизменная душа расы.

Таким образом, история как знание прошлого, основанное на принципе расового детерминизма, представляет собой изложение результатов, порождаемых психологической конституцией рас.

§ 3. К. Леви-Стросс об истории как о культурном пространстве взаимодействия через оптимум разнообразия

Крупнейший французский культурный антрополог Клод Леви-Стросс (1908–2009), будучи структуралистом, прежде всего интересовался отличиями, потому что благодаря им осуществляется отбор элементов, между которыми формируются связи, а идентичность мыслима лишь между совокупностями связей, т. е. как раз между структурами. История в этом случае привлекает к себе внимание Леви-Стросса тем, что она является генератором различий, так как под историей он понимает и культурное различие и появление различий в одной и той же культуре.

Но, как и антропологу, историку необходимо учиться выявлять не связанные между собой совокупности, т. е. иметь дело не с категориями взаимосвязанности и казуальности, а с гомологиями и изоморфностью.

Объединяющим все общества, повсюду и в любую эпоху, по Леви-Строссу, является «человеческий ум», способность к самообъ-яснению. Леви-Стросс считает, что общества располагают двумя основными возможностями самообъяснения:

1. Самообъяснение через приведение мира в порядок посредством «законченных групп». Под этим подразумевается порядок, который устанавливается в человеческом мире через помещение его в ситуацию гомологии с природой: мир людей постоянно ищет референта в природе, где он и находит принцип и образ этого порядка. Время, история здесь исключаются, так как они будут нарушать постоянную и неизменную связь этих двух гомологических рядов (структуру). Жизнь для такого мышления (неприрученного мышления), конечно, полна удивительными событиями, но они оказываются интегрированными в систему наличествующих представлений, чтобы сократить угрозу беспорядка, которую несет с собой событие.

2. Самообъяснение путем введения хронологии. Здесь общество определяет себя через историю, т. е. возможность понимания человеческого мира обеспечивается разделением временного континуума на отрезки. История возникает тогда, когда некоторые внешние элементы всё же изменяют систему, т. е. история всегда является знаком нарушения равновесия системы, вмешательства в нее. Историческое мышление делает ставку на то, что в последовательности событий есть некий смысл, что заставляет его предположить (каузальный континуум). Хронологическая кодировка позволяет представить время не как естественное (время биологических ритмов, смены времен года, космическое время) – неприрученное время, а как время организованное и окультуренное. В этом случае событие берет верх над структурой, потому что оно оказывается тем, что устанавливает традицию, наполняет ее содержанием. И тогда история оказывается основным средством, утверждающим единство и идентичность общества, т. е. становится структурой, вызывающей событие.

На основании отмеченных двух основных возможностей само-объяснения Леви-Стросс различает два типа общества, в которых по-разному видится история:

1. «Холодные» общества стремятся с помощью специально создаваемых институтов автоматически уничтожить влияние, которое могли бы иметь исторические факторы на их равновесие и устойчивость. Такие общества считаются обладателями некой мудрости, которая заставляет сопротивляться любому допускаемому историей изменению их структуры. «Холодные» культуры живут не в забвении чего-то, а в такой памяти, которая позволяет препятствовать вторжению истории.

2. «Горячие» общества, наоборот, характеризуются жадной потребностью в изменении, для них история превращается в движущую силу их развития[18].

Для Леви-Стросса различение «холодного» и «горячего» коррелирует с различением первобытного и цивилизованного, бесписьменного и литературного, безначального и организованного в государство. «Холодное» и «горячее» – это идеально-типические полюсы процесса цивилизации, который с необходимостью ведет от «холодного» к «горячему».

Вместе с тем у двух этих объяснений и типов общества имеется точка пересечения, позволяющая применять к примитивным обществам исторический подход, если это позволят документы, и выявлять структурные инварианты в историческом опыте.

В такой ситуации Леви-Стросс предлагает культивировать открытость и терпимость по отношению к обществам, отличающимся от западной культуры, так как все культуры равно заслуживают уважения и каждая в своем роде совершенна.

Цивилизации, называемые первобытными, отличаются от других не умственным устройством, но лишь тем, что никакое умственное устройство не обязано раскрывать свои ресурсы в определенный момент и использовать их так, а не иначе. Поэтому является произволом превращать историческую случайность, означающую лишь то, что она произошла в данном месте и в данное время, в доказательство, подтверждающее отныне повсеместную, всевременную востребованность эволюции.

Тем самым структурная антропология позволила увидеть историю как состоящую из множества времен, из рядов со своей собственной генеалогией и заставила признать, что если некоторые общества (те, что мы называем примитивными) – кроме исключительных обстоятельств – становятся объектом исторического анализа, то это не должно приводить к тому, чтобы располагать их до нашей истории или же выводить некую эволюцию, завершением которой будут выступать наши общества.

§ 4. Анализ традиционных и современных обществ в теориях А. Турена и М. Вевьёрки

Социологи Ален Турен (род. 1925) и Мишель Вевьёрка (род. 1946) произвели переосмысление Просвещения как исторического проекта цивилизации Нового времени (модерности), в аспекте формирования культуры многообразия.

Турену главная проблема современности видится не в том, чтобы сильнее интегрировать или ассимилировать меньшинства, а в том, чтобы предоставить всем индивидам, принадлежат ли они к большинству или к меньшинству, возможность стать самостоятельными.

На первый план выходят современные проблемы иммиграции и интеграции во Франции, которые рассматриваются как часть всемирно-исторических процессов, сформировавших цивилизацию Нового времени (модерность).

Чтобы решить эти проблемы, Турен и Вевьёрка показывают, что у проекта модерности существует две фазы:

1. «Первая модерность» при столкновении с проблемой иммиграции предлагала в условиях не аграрного, а индустриального и национального общества «производить» нового человека. Это предприятие должно было осуществляться на пути «ассимиляции».

2. В отличие от первой фазы «вторая модерность», которую как раз и продвигают Турен и Вевьёрка, отражается в политике культурного многообразия.

Здесь возникает своеобразный парадокс смешения в политике мультикультурализма одновременно и традиционализма фундаменталистского толка, и культурного релятивизма постмодерна.

С одной стороны, мультикультурализм оспаривает культурное наследие, связанное с господством одной культуры, одного языка, одной религии. В этом он отказывается от универсальных ценностей, как бы ликвидируя наследие Просвещения.

С другой стороны, многообразие является реальностью, что обнаруживается в подъеме всевозможных «партикуляризмов», находящих выражение в активно обсуждаемой тематике «возврата» к этноконфессиональной идентичности, «этническому возрождению», возрождению религиозности («реванш Бога»), что позволяет говорить о присутствии традиционализма в политике мультикультурализма.

Вевьёрка отмечает, что может показаться, будто в конфликте с универсальными ценностями модерности побеждают различные виды партикуляристского традиционализма, так как вместо прогресса обнаруживается архаизация. Однако такой «возврат» свидетельствует не столько о неудаче Просвещения, сколько о неудачном применении этого проекта.

В традиционном обществе группа во имя традиций подчиняла каждого своему диктату, и индивид неизменно оказывался простой частичкой социума. Теперь же люди хотят иметь возможность выбирать свою идентичность, в том числе принадлежность к тому или иному коллективу. Таким образом, заключает Вевьёрка, современный индивидуализм не исключает коллективизма, а напротив, питает коллективные идентичности.

Турен настаивает на совместимости и даже взаимодополняемости принципа равенства и принципа различий, оспаривая долгое время господствовавшую точку зрения, что различие предполагает приниженность одной из сторон. Действительно, принцип равенства рождался в революционной борьбе против сословной иерархии, поскольку различие как неравенство могло подразумевать отсутствие человеческих характеристик у тех, кто находился в приниженном положении.

Однако сегодня положение радикальным образом изменилось: на смену внешнему равенству при реальных различиях, что было характерно для эпохи Просвещения, приходит тенденция к реальному равенству при очевидности различий. Глобализация привела к циркуляции самых различных групп во всех частях света, упразднив влияние авторитарной концепции развития, жестко указывающей, кто является носителем модерности. Политика мультикультурализма провозглашает отказ от этой концепции, отказ от европоцентризма, отождествлявшегося с универсализмом, который ставил все другие группы в зависимость от себя. Мультикультурализм требует продолжать отстаивать различия и противостоять идее «мондиализации» (установления мирового правительства), с помощью которой под видимостью признания разнообразия культур на самом деле ведется их примитивизация.

Суть разногласий между сторонниками и противниками политики многообразия в том, что последние склонны игнорировать культурную идентичность новых иммигрантов и проблемы колониального наследия. Для них мультикультурализм допустим лишь на уровне интеграции в общество отдельных индивидов, но не групп. Основу такой интеграции составляет отказ от доминирования в государстве какого-либо социокультурного образования (в первую очередь это касается упразднения влияния религии в различных сферах общества).

Вевьёрка принимает во внимание трудности совмещения универсальных ценностей (права и разума) с политикой многообразия, но считает необходимым продолжить решать непростую задачу по включению иммиграции (т. е. групп, а не только отдельных индивидов) в национальную хронику.

§ 5. «Теория моментов» А. Лефевра и ситуационизм Г. Дебора

Французский социолог Анри Лефевр (1901–1991) констатирует, что если центральным вопросом Античности было бытие, основным вопросом модернизма – смерть Бога, то сегодня центральной проблемой является жизнь. В качестве решения данной проблемы он разрабатывает теорию моментов, в которой постарался выделить в повседневной реальности ключевые и наиболее характерные элементы, оживляющие мир.

Обратившись к изучению повседневной жизни, он охарактеризовал ее как сферу повторяемости, мелочности, угнетения и скуки. Однако повседневная жизнь прерывается мимолетными мгновениями желаний героизма, приключения, побега, мести и свободы. Подобные моменты являются мерилом качества и полноты жизни человека.

«Моменты» он определяет как преодоление отчужденности повседневной жизни. Значимость моментов в том, что в них человек устремлен достичь полной реализации собственных возможностей. Точно задокументировать подобные «моменты» невозможно, поэтому их крайне важно изучать в социальной перспективе. Момент входит не по мановению волшебной палочки в историю нашей жизни, а зреет с нашей помощью или без нее. Он строит себя, собирая свои элементы и материал, где только возможно: в удовольствии и страдании, в дружбе и одиночестве, в жизни в семейной группе и в жизни вне группы.

Вариацией концепции Лефевра стала теория ситуационизма французского философа, кинорежиссера по профессии, Ги Дебора (1931–1994). Он предложил понятие «ситуации», определявшейся как специально созданный «момент». Создание «ситуаций» представлялось Дебору своеобразной социальной игрой нового типа, поэтому он создал и возглавил организацию «ситуационистов» (с 1957 по 1972 г.), пытавшихся использовать «ситуации» как оружие классовой борьбы.

Для Лефевра жизнь не мыслится как неизменная нематериальная сущность, общая всем моментам. Жизнь – время, т. е. утверждение и отрицание, движение и изменение, избыток и недостаток, нужда и желание. Она не сводима ни к биологическому, ни к теологическому способам постижения, потому что жизнь есть праксис.

Праксис означает приход к бытию через столкновение с чем-то другим. Праксис – это борьба за преодоление нужды, но также и игра создания и удовлетворения желаний, «схлопывания» желаний обратно в нужду и т. д. Повседневность обрисовывается Лефевром как серия моментов, знание которых выступает стратегией обнаружения и преобразования возможностей, скрытых в повседневности. Повседневность – это уровень тактики, история – уровень стратегии. И Лефевр убежден в том, что история все еще таит в себе множество вызовов, которые составляют основу современных обществ.

Каждый момент нацелен на абсолютную реализацию определенной возможности, поэтому понятия момента и праксиса дополняют друг друга (например, созидательная деятельность искусства является моментом; рассматриваемое судьей дело и вынесение по нему приговора – тоже момент). Но момент, преобразованный в абсолют, делает нас отчужденными, уничтожающими тем самым праксис.

Лефевр приводит в качестве примера такого отчуждения момент игры. Изначально игра – это момент, но, когда игрок излишне отдается ей, когда он продает все, что имеет, лишь бы играть, это становится отчуждением, т. е. игра – прекращается, момент – исчезает.

Лефевр наглядно показывает напряжение, которое действует во время создания момента. Например, любовь – это момент, т. е. постоянное искушение абсолюта, стремление к абсолюту. Если такого стремления нет, то нет и любви. Момент колеблется между невозможным абсолютом и внедрением в повседневность, которое делает его невозможным.

Современную повседневность отличает алеаторный опыт (опыт случая). Отсюда и убеждение Лефевра, что современность является эпохой расцвета игры. И именно в этом факте ему видится возможность истории, которая может спутать порядок и обнаружить непредвиденное. История здесь предстает в качестве игры, правила которой никогда не ясны и в любом случае постоянно меняются. Группы изображают друг друга с большим или меньшим пониманием местных правил игры, однако не имеют ни малейшего понятия о том, как совокупность всех этих ходов влияет на их исторические ставки.

В игре задействованы иллюзии и видимости, которые – в какой-то непостижимый момент – становятся более реальными, чем сама реальность. Праксис – одновременно повторение и создание чего-то нового. Поэтому повседневность насущна не в отношении того, чем она является, а в отношении того, чем она может быть.

Момент включается в повседневность и выпадает из нее. Он стремится к тотальной реализации определенной возможности и исчерпывается, окончательно осуществив собственную цель.

Однако с увеличением проникновения в повседневную жизнь технологий возникает опасность утраты критического агента, ответственного за трансформацию. Праксис может оказаться исключенным, а вместе с этим мы получим современность, которую Дебор назвал зрелищем. В зрелище тотальность становится видимой, однако исключительно в виде фрагментов и только в пространстве приватного.

Стратегический ход Лефевра состоял в том, чтобы посредством ухода в область символического сопротивляться нарастающей в рамках зрелища редукции коммуникации к уровню сигналов и знаков. На социальном уровне это сопротивление должно проявиться в необходимости формирования внутри повседневности множественных форм группового действия, целого ряд вздорных мелких групп, разыгрывающих друг друга, играющих одна против другой, бросающих друг другу вызов.

РЕКОМЕНДУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА

Вевьёрка М. Формирование различий // Социологические исследования. 2005. № 8. С. 13–24.

Дебор Ги. Ситуационисты и новые формы действия в политике и искусстве: Статьи и декларации 1952–1985. М.: Гилея, 2018.

Дюркгейм Э. О. Материалистическое понимание истории. Социология и социальные науки // Дюркгейм Э. Социология. Ее предмет, метод, предназначение. М.: Канон, 1995.

Дюркгейм Э. О. О разделении общественного труда. М.: Наука, 1991.

Лебон Г. Психология народов и масс. СПб.: Макет, 1995.

Леви-Стросс К. Глава 1. Введение: история и этнология // Леви-Стросс К. Структурная антропология. М.: Эксмо-Пресс, 2001.

Леви-Стросс К. Женская сексуальность и происхождение общества // Философско-культурологический журнал. Московский государственный университет. Философский факультет. 2000. № 1–2.

Леви-Стросс К. Первобытное мышление. М.: Республика, 1994.

Леви-Стросс К. Раса и история // Леви-Стросс К. Путь масок. М.: Республика, 2000.

Лефевр А. Введение в современность. Прелюдия первая. Об иронии, майевтике и истории // Неприкосновенный запас. 2012. № 2 (82).

Лефевр А. Производство пространства. М.: Strelka Press, 2015.

Турен А. Возвращение человека действующего. Очерк социологии. М.: Научный мир, 1998.

Турен А. Идея революции // Социологическое обозрение. 2014. Т. 13, № 1.

Lefebvre H. Introduction à la modernité. Paris: Minuit, 1962.

Touraine A. Critique de la modernité. Paris: Librairie Arthème Fayard, 1992.

Touraine A. Le voix et le regard: Sociologie des mouvements sociaux. Paris: Les Éditions du Seuil, 1978. URL: https://psychaanalyse.com/pdf/la_voix_et_le_re-gard_alain%20_touraine_1978_317pages.pdf (дата обращения: 22.10.2022).

Wieviorka M. La Diféf rence. Paris: Balland, 2001. URL: http://classiques.uqac.ca/ contemporains/wieviorka_michel/la_difef rence/la_difef rence.html (дата обращения: 22.10.2022).

Wieviorka M. (dir.). Racisme et modernité. Paris: La Découverte, 1993.

Глава 6

История повседневности в теориях представителей школы «анналов»

Возникновение в 1920-е годы школы «Анналов» связывают с возросшей ролью исторической науки во Франции. Также школа «Анналов» была ответом на вызов марксизма, сводящего все разнообразие общественного развития к смене способов производства. Также для нее характерно было несогласие с кредо позитивистской методологии, согласно которому на первое место выдвигался объект познания. Если основная формула позитивизма состояла в том, что история невозможна без изучения объектов познания (исторических источников), что история создается только по источникам, то антипозитивистский дух школы придавал принципиальное значение субъекту, постигающему реальность прошлого прежде всего благодаря интерпретационным способностям к сопереживанию и интуитивному восприятию мира прошлого.

Главной задачей этой школы был уход от спекулятивности, догматичности, нормативности цивилизационных концепций, за которые они резко критиковали О. Шпенглера и А. Тойнби.

Школа «Анналов» стремилась превратить цивилизационную теорию в метод конкретно-исторического исследования, устранив представления о заданности структур и иерархий. В центре ее внимания – человек и многообразные способы восприятия и репрезентации им мира, история ментальностей как взаимодействия интеллектуального и эмоционального, сознательного и бессознательного, традиционного и изменчивого.

Отцы-основатели «Анналов» (Л. Февр и М. Блок) на словах выступили как противники теоретических изысканий, но на деле предлагали изучать историю, начиная с них. Выпад против теоретизации истории был обусловлен всего лишь желанием уйти от идеологизированности исторической науки. Они стремились создать единую теоретическую модель, потому что считали, что даже сам отбор фактов неосуществим без теории, так как невозможно что-либо искать, если не знаешь, что, собственно говоря, надо искать.

В самом начале интерес историков был прикован к вопросам, связанным с нацией и общенациональными институтами; после окончательной победы республиканских идей во Франции он сместился в сторону исследования экономических и социальных вопросов; к 1970-м годам в связи с кризисом марксизма, расколом рабочего движения, ростом индивидуализма, освобождением женщины, появлением структурализма и т. д. в поле зрения истории оказываются такие вопросы, как пол, смерть, праздник; с конца 1980-х годов пробуждается интерес к методологии и теории исторических исследований.

Традиционно история школы «Анналов» периодизируется по четырем поколениям:

1. Люсьен Февр и Марк Блок.

2. Фернана Бродель, Эрнест Лабрусс, Робер Мандру и др.

3. Жорж Дюби, Филлипп Арьес, Пьер Шоню, Жак Ле Гофф, Мишель Вовель, Эммануэль Ладюри, Франсуа Фюре, Марк Ферро и др.

4. Бернар Лепти, Жан-Ив Гренье, Жак Ревель, Жан-Клод Шмитт, Андре Бюргьер, Алэн Буро, Роже Шартье.

§ 1. Понятие ментальности в исторических трудах Л. Февра

В научном употреблении понятие «ментальность» стало означать глубинные структуры национального характера, фундаментальные характеристики народного духа, проявления массовой психологии, представляя собой некое «коллективное бессознательное», играющее значимую роль в мироощущении и поведении людей. Ментальность в понимании Люсьена Февра (1878–1956) постигается в результате исследования разнообразных источников, свидетельствующих о человеческой деятельности, т. е. исследования не только писаных текстов, но и орудий труда, ритуалов, верований и т. п.

История ментальностей выступила антитезой традиционной истории, которая изучала жизнь лишь великих людей и мало что знала о скрытых движениях безымянных человеческих масс. Благодаря изучению ментальности историческая наука получила возможность обратиться к исследованиям массового сознания (представлениям о жизни, смерти, окружающем мире, о чудесном и сакральном) и чувств людей прошлого (страх, предрассудки, фобии, смех), чем существенно расширила свою предметную область.

Ментальность для Февра выступает в двух проявлениях:

1) гносеологическом – ментальность является инструментом для более всестороннего и полного изучения истории, благодаря чему мы можем выявить коллективное в индивидуальном;

2) онтологическом – ментальность предстает как объективная реальность, которая играет существенную роль в жизни общества и индивида.

К основным характеристикам ментальности Февр отнес следующие:

1. Ментальность – уровень общественного сознания, на котором «мысль не отделена от эмоций», она принадлежит плану содержания, а не плану выражения. При этом ментальность не идентична идеологии.

2. Ментальность статична. Ее изменения настолько медленны и незначительны, что даже в современном человеке можно обнаружить наследие прошлых веков.

3. Ментальность и материальная социокультурная среда взаимообусловлены.

4. Различия между культурами и цивилизациями носят ментальный характер.

Исследуя исторические типы ментальностей, Февр установил вертикаль психологической взаимосвязи представителей разных эпох. Эта вертикаль в своем содержании имеет два элемента:

1. В сознании современного человека сохранены архетипы сознания всего множества предшествующих поколений, которые каждый человек, сам того не зная, наследует в момент своего рождения.

2. Нижняя и верхняя точки этой вертикали имеют разное наполнение. Верхняя точка определяется за счет того времени и тех событий, свидетелем которых стал индивид. Нижняя точка представляет собой то восприятие мира, которое человек наследует от предков. Благодаря наличию такой вертикальной связи, оказывается возможным лучше понять не только психические реакции человека прошлого, но и психологию нашего современника.

Главным научным пристрастием Февра была интеллектуальная биография известных исторических личностей, что и повлияло на его понимание ментальности.

Февр полагал, что выявление уникальности в отдельном историческом событии или в выдающейся личности невозможно без обращения к психологии.

Важнейшим недостатком при анализе деяний великих исторических личностей в традиционной историографии Февр считал приписывание мыслей и чувств современного человека людям прошлого. Чтобы избежать этого недостатка, необходимо выявлять архетипы сознания, которые неосознанно были присущи людям изучаемой эпохи и автоматически ими воплощались. Личность, таким образом, определяется запросами общества, которые являются необходимым дополнением ее внутренних потребностей.

Например, общество, к которому принадлежал Ф. Рабле, было средневековым и религиозным, поэтому критика церкви со стороны Ф. Рабле вовсе не делала его атеистом и не означала его отказа от веры в Бога. Ф. Рабле, таким образом, с точки зрения своего века являлся свободомыслящим человеком, поскольку критиковал церковь и ее служителей, но не является таковым для XX в., так как он оставался глубоко верующим человеком.

Ментальность общества служит глубинной основой, из которой и формируются важнейшие убеждения личности. Она определяет несвободу личности от общества, пределы мысли исторического деятеля. Это означало, что личность такова, какой ее делают эпоха и общественная среда. Коллективная психология также формируется под воздействием материальной, социальной, культурной среды, но, в свою очередь, и ментальность общества формирует эту среду.

Личность интуитивно чувствует или осознанно улавливает и оформляет словесно идеи, уже существующие в обществе. Однако общество обычно вносит свой вклад в существующий процесс обмена между ним и личностью, перерабатывая идеи личности для более удобного социального пользования. Февр иллюстрирует этот процесс анализом восприятия идей М. Лютера немецкой буржуазией XVI в., которая испытывала глубокий конфликт своих экономических интересов с церковными установлениями, осуждающими дух наживы.

М. Лютер негативно относился к нарождающемуся капитализму, однако ему не менее ненавистны были и злоупотребления служителей церкви. В результате он предложил учение, согласно которому отношения человека с Богом – это его личные отношения, личный опыт, а подтверждением установленного диалога оказывалась успешность его жизни. Эта идея Лютера была весьма своевременна для самооправдания буржуазии. Возник непредвиденный Лютером обмен: те, кого Лютер ненавидел, нашли в его идеях соответствие их личным чаяниям. Отныне труд буржуазии был оправдан перед Богом и становился теперь не только средством обретения материального благополучия, богатства, но стал частью служения Богу: если ты избран Богом, то твое дело процветает, и наоборот. Критика церкви М. Лютером совпала с ментальными установками буржуазии. Обмен между личностью и обществом состоялся.

Зачастую личность не готова к такому преобразованию своих идей. Ей остается либо соглашаться и идти вперед вместе с обществом, либо протестовать, как это делал М. Лютер. Но в любом случае личность становится исторической, т. е. способствует изменению хода исторического развития.

§ 2. Человеческое как ритмически организованные сгустки исторических событий в концепции М. Блока

Заслуга Марка Блока (1868–1944) состояла в том, что он встал на защиту исторической науки от пессимистических настроений французских историков относительно возможности объективного постижения истории. Блок признавал объективную реальность и познаваемость исторического прошлого, хотя прекрасно предвидел трудности такого познания. Он считал, что прошлое само по себе неизменно, а неопределенность прошлого обусловлена нашей памятью, а вовсе не самими вещами.

Вместе с тем Блок был непримиримым противником эмпиризма, сводящего историю к простому описанию единичных фактов и не смеющему подняться до научных обобщений. Без ясных и определенных теоретических установок историк перестает быть ученым и подсознательно начинает руководствоваться своими привычными предрассудками.

История является наукой, которая позволяет видеть социальный мир не в статике, а в динамике его эволюции. Это дает ей первенство среди гуманитарных наук, используя лучшие инструменты которых историк критически оценивает источники и стремится их «разговорить» с целью понимания ментальности и антропологических практик изучаемых культур.

Основным предметом истории является индивидуальное сознание, через которое созидается общество: «…Материальные свидетельства – далеко не единственные, обладающие привилегией непосредственной доступности. И кремень, обточенный ремесленником каменного века, и особенность языка, и включенная в текст правовая норма, и зафиксированный в ритуальной книге или изображенный на стеле обряд – все это реальности, которые мы воспринимаем сами и толкуем с помощью чисто индивидуального умственного усилия. Здесь нет надобности призывать в качестве толмача ум другого. …Вовсе неверно, будто историк обречен узнавать о том, что делается в его лаборатории, только с чужих слов. Да, он является уже тогда, когда опыт завершен. Но, если условия благоприятствуют, в результате опыта наверняка получился осадок, который вполне можно увидеть собственными глазами. …Общество, как его ни рассматривай, в конечном счете пусть и не сумма (это, несомненно, было бы слишком грубо), но по меньшей мере продукт индивидуальных сознаний, и мы не удивимся, обнаружив в нем такую же непрестанную игру взаимодействий»[19]. В связи с этим историк должен прежде всего интересоваться мотивами человеческих поступков и установлением множества взаимодействий, образующих общество. Исторические факты по преимуществу имеют психическую природу, поэтому под всемирной (тотальной) историей Блок понимал не рассказ о жизни всех цивилизаций от начала их зарождения до наших дней, а комплексный подход к историческому исследованию, т. е. подход, объединяющий все гуманитарные науки.

По существу, это означало предотвращение разрыва между изучением прошлого и настоящего. Историк не должен превращаться в антиквара, коллекционирующего осколки давно прошедших времен, пренебрегая исследованиями современности, которые проводят экономисты, социологи и т. д., но одновременно он не должен модернизировать историю, т. е. переносить черты сегодняшнего дня на день вчерашний. Он должен стремиться к беспристрастному анализу явлений прошлого, ограничиваться объяснением того, как именно произошло событие, избегая роли судьи и выбора чьей-то стороны.

Для Блока был характерен отказ от формулирования законов, так как в этом он видел неизбежное обеднение действительности, приводящее нас к отвлечению от всего случайного, особенного, неповторимого, что сообщает явлению его индивидуальность. Это делало его горячим сторонником сравнительно-исторического метода и конкретно-исторического анализа явлений, чем и объясняется наличие в его работах как богатого фактического материала, так и многих интересных обобщений.

Методология исторического исследования должна заключаться в установлении причинно-следственных связей, в ходе которого будут отыскиваться не столько постоянные, сколько наиболее исключительные в общем порядке вещей предпосылки свершения события. Блок указывает следующие значимые предпосылки:

1. Наиболее общие и постоянные предпосылки, которые вообще не интересуют историка и остаются лишь подразумеваемыми. К ним относятся, например, неизменные условия географической среды, биологические свойства человеческого организма и т. д.

2. Более частные, но обладающие все же известным постоянством предпосылки – условия. К этой группе предпосылок можно отнести социально-экономические отношения, общественные учреждения и т. п.

3. Специфический элемент, который является последним в связке производящих сил, – причина. Эта предпосылка события связана с поступками и действиями людей.

Блок отмечал «условность» такого деления, так как объяснение события все же не может быть ограничено каким-то единственным фактором, потому что причины надо не постулировать, а отыскивать.

Если историческая наука – это не наука о прошлом, а наука о человеке, то за любыми документами и цифрами, событиями и политическими процессами всегда необходимо видеть мировосприятие и культуру человека. Но, говоря о человеке, Блок предпочитает рассматривать не биографии, а общество в лице группы индивидов. В этом состояло его отличие от Февра, в центре исследований которого были выдающиеся личности раннего Нового времени (Ф. Рабле, М. Лютер, гуманисты и пр.). Февр изучал индивидуальную психологию и ее влияние на общество, Блок – коллективные представления. Оперируя этим понятием, а не понятием «ментальность», он описывал многие труднообъяснимые явления жизни разных сообществ.

Например, он объяснял инерционность средневекового общества проявлением коллективной установки – «страх перед новым». Глубинное изменение коллективных представлений (отношение к труду, праву, богатству, религии, предпринимательству и т. д.) – это медленный процесс, который может длиться века, а порой и тысячелетия. Поэтому коллективное представление (ментальность) не успевает за изменениями в природно-географических условиях жизни, в технике, производстве и экономических отношениях.

Для понимания такого коллективного представления историк должен использовать не только «говорящие», но и «немые» источники, поэтому архитектура, живопись, скульптура, предметы быта являются молчаливыми источниками, раскрывающими картину жизни общества и человека в разные исторические периоды. Для историка важно уметь их допросить, умело сформулировав круг вопросов, и в результате именно понять их, а не подогнать информацию под свои теории или взгляды.

Таким образом, методология реконструкции исторической эпохи (коллективных представлений) заключается в том, что ее необходимо проводить с разных сторон – социальной, экономической, демографической, культурной, религиозной, научной. Многообразные события, тенденции, идеи, ценности переплетаются в сознании людей, образуя картину мира, их мировоззрение. И Блок искал единство истории и находил его в разнообразии исторических событий, явлений и процессов.

§ 3. Ф. Бродель о времени большой длительности

Для Фернана Броделя (1902–1956) ключевой задачей было переопределить социальную реальность. Ее понимание должно было достигаться через осмысление основных форм коллективной жизни – экономики, социальных структур и институтов и, прежде всего, – самих цивилизаций. Размышляя о решении этой задачи, он разрабатывал теорию структур и конъюнктур длительного времени в рамках цивилизации и общества, т. е. он создал теорию времени большой длительности и экономических конъюнктур, указав на то, что глубинные структуры общества находятся в «темницах большого времени».

Согласно этой теории, существуют разные уровни исторического времени: «время общества» часто движется с ускорением или запаздывает, т. е. его ритм не совпадает с размеренным ходом времени «день за днем» в хрониках. В глубинах «социального времени», согласно Броделю, покоится история, еще более медленная, чем история цивилизации. Практически бездвижная, она отражает изменение отношений, возникающих у человека с землей, которая определяет его существование. Тем самым делается вывод, что влияние истории определяется природно-географическими и социально-экономическими факторами, которые даже в большей степени влияют на людей, чем они на них и на ход истории.

Подобная «новая история» является анонимной и работает в глубине и тишине, поэтому она противоположна надуманной истории «героев-полубогов», которые вершат судьбы. Благодаря такому видению и подходу к реальностям прошлого первостепенными в историческом исследовании становятся работа с различными экономическими данными и анализ истории техники. Бродель вводит в научный оборот термин «мир-экономика» и посвящает свои изыскания изучению упомянутых факторов, порою упуская главное – самого человека, т. е. он нередко преувеличивает влияние социально-экономических и географических факторов, равно как и политики, на жизнь человека.

Однако это не означало, что он отрицал роль личности. В свое время Л. Февр призвал вернуться к «сократической» потребности «познать себя», свое человеческое существо, которое является субстанцией, а не суммой внешних проявлений. Бродель разделял эту позицию, потому что считал, что предыдущая история редуцировала для историков множественность, сложность и противоречивость человеческого опыта к неким доминирующим факторам и привела к тому, что истинно индивидуальное стало абстракцией. Поэтому он призывал очистить историю от трансцендентализма с целью вернуть человеческое (индивидуальное) измерение в историю. Необходимость сохранения такого измерения объяснялась также тем, что «несчастные люди» прошлого очень похожи на современников.

§ 4. Повторяемое, а не случайное как принцип исторического познания в квантитативной истории Э. К. Лабрусса

Оригинальный подход к изучению истории Эрнеста Камиля Лабрусса (1895–1988) не сразу был по достоинству оценен основателями школы «Анналов». Вначале Лабрусс занимался экономикой. И его заслуга перед исторической наукой состояла в том, что он, когда уже серьезно ею занялся, стал более активно, а со временем и успешно, продвигать идею продуктивного применения в исследовании истории статистического подхода.

Распространение такой стратегии на изучение истории вызывало ожесточенное сопротивление у историков, потому что на тот момент история воспринималась как герменевтическая наука, требующая исследования прошлого по оставленным следам с учетом контекста. Невозможность использования статистических методов объяснялась тем, что в истории с ее долговременной перспективой случайность обстоятельств доминирует над экономической жизнью.

Тем не менее Лабрусс взялся за то, чтобы продемонстрировать оправданность использования квантитативных, статических методов при изучении прошлого. Благодаря этому он показал, что существует неразрывная связь экономических фактов и их социального и политического контекста, и применение таких методов подтверждает знаменитую «броделевскую» градацию времен: в движения «большой длительности» многолетнего подъема зарплат и цен вписываются движения «средней длительности» (фазы процветания и спада, которые образуют двадцатилетние циклы) и конъюнктурные элементы (короткое время).

Основание для применения статистического метода к истории Лабрусс видел в том, что именно повторяемое имеет больше человеческой ценности, чем случайное. Поэтому в его программе и выделяются повторяемые феномены, чтобы находить в них причинно-следственные связи.

Принятию метода Лабрусса среди историков способствовал его тематический выбор: Французская революция занимала центральное место в его исследованиях. Его целью было связать события в долгосрочной перспективе, исследовать структуры в их эволюции и найти революционному разрыву времен научное объяснение.

Исследования Лабрусса с выбранной им методологией внесли значительный вклад в определение причин Французской революции, а применение его модели оказалось действенным для более чем двух поколений молодых историков.

Квинтэссенция его метода, по сути, совпадала с подзаголовком «Анналов»: «Экономики – общества – цивилизации». Это означало, что объектом новой истории, помимо изучения социальных групп и их связей, должно стать исследование взаимодействий между тремя основными уровнями человеческого бытия: экономическим, социальным и ментальным.

У Лабрусса это взаимодействие раскрывалось следующим образом:

1. Импульс к развитию чаще всего возникает в экономике и передается в сферу социального, хотя изредка наблюдается и противоположный эффект.

2. Движение обновления, как правило, приходящее из экономики, вызывает сопротивление у социального уровня бытия.

3. Далее реакция передается в ментальную сферу, где процессы «торможения» инновации наиболее сильны, поскольку ментальность среды меняется медленнее, чем сама среда. Ментальность наиболее консервативна.

Лабрусс предлагает историкам от «движений» повернуться лицом к «сопротивлениям», от инфраструктуры к суперструктуре, или, согласно марксистскому экономическому подходу, который Лабрусс защищал, от базиса к надстройке. Последовательное и совокупное изучение всех трех уровней человеческого бытия и есть Лабруссова матрица, она же – матрица «Анналов».

Лабрусс много внимания уделял рефлексии метода экспериментальной истории. Благодаря этому стало возможно изменение понятия исторического факта. Экспериментальная история предполагает его скрупулезную конструкцию. Там, где позитивистская история искала «истинный» факт, само условие провозглашаемой объективности, экспериментальная количественная история выделила факт «чистый», который: 1) позволяет конструкцию объекта – исторический факт, 2) разрешает воспроизводство себя – экспериментальный факт, 3) выделяет разыскиваемый объяснительный фактор.

В результате объединения «чистых» фактов, очищенных от шелухи случайных обстоятельств и адаптированных к объекту эксперимента, устанавливается стабильная серия, нейтрализуются все факторы, которые могут поколебать ее однородность.

Именно эта особенность «деиндивидуализации» истории дала основу для критики модели Лабрусса, когда она была уже многократно использована. Однако именно он предостерегал против опасности редукций в историческом исследовании и настаивал на тщательной контекстуализации каждой серии, проявляя гибкость в обработке источника информации, потому что цифры не говорят (или говорят плохо) без их контекста. Лабрусс подчеркивал, что качественное зависит от количественного и наоборот, что позволяет снимать довольно жесткое противостояние, которым иногда характеризуются эпистемологические дебаты о прошлом.

§ 5. Традиция как основа исторического исследования в концепции Ф. Арьеса

Филипп Арьес (1914–1984) сформировал популярный образец истории ментальностей, использующий в качестве основных источников памятники литературы и искусства.

В основе всех его научных разысканий лежал интерес к природе традиции. Исследовать традицию, согласно Арьесу, означало приблизиться к механизмам коллективной памяти, поскольку традиции держатся на стереотипах мышления, передаваемых от одного поколения к следующему через огромные промежутки времени.

Арьес изображает традиции так, словно они наслаиваются на субстрат коллективной памяти, скрытый под топографией исторической интерпретации. Традиции определяются мнемоническими местами, которые историк обязан уметь обнаружить. С точки зрения Арьеса, история может быть названа искусством памяти, искусством, являющимся способностью историка раскрыть содержащиеся в традиции воспоминания.

Стремление найти место для древних традиций в современной историографии стало его призванием как историка. И оно же привело к глубокой двойственности его исторической концепции:

1. С одной стороны, история разрушает традицию, потому что она изменяет коллективную память в направлении обслуживания интерпретации более общего характера для более широкого круга публики. В этом смысле история разрывает личные связи, благодаря которым традиция процветает.

2. С другой – значение традиционалистской концепции истории сохраняется в том смысле, что у истории есть субстанциальная сторона, которая освещает инерционную силу традиции, ее способность сопротивляться импровизации.

Можно сказать, что для Арьеса существуют две истории:

1. Одна делает прошлое универсальным и гомогенным, оставаясь в границах одного единственного образца интерпретации.

2. Другая – вносит в прошлое разнообразие и разделяет его на мириады обособленных традиций.

Арьес допускает, что в его дни история в первом значении этого слова угрожает вытеснить второе. Поэтому он понимал историческое исследование как погоню за удаляющимся горизонтом коллективной памяти. Для него прошлое всегда будет окутано тайной памяти, так как коллективная память является той средой стереотипов мышления, в которой и рождается история. В этом смысле память является основанием истории. Это внутреннее состояние сознания, из которого выводится внешняя система координат истории.

Для Арьеса движение от традиции в историю означает движение из прошлого, сохранившегося в живой памяти, к прошлому, критически оцениваемому с точки зрения хронологической концепции времени. Но при всей своей профессиональной объективности научные исследования по истории подкрепляются произвольным политическим взглядом на прошлое.

В силу этого Арьес не принимает ни левых, ни правых историков за их ограниченность, потому что исход любых дебатов между этими историками предопределен их идеологической позицией. Социальные группы изменяют память так, чтобы она соответствовала их представлениям.

Чтобы понять традиционный мир старого режима, следует, как он утверждал, понять его особую чувственность, скорее его образы, чем события. В мире традиции линия между публичной и частной жизнью еще не была проведена. Понятие суверенитета еще не сосредоточивалось вокруг одной только власти, но было разбросано среди неразберихи пересекающихся и часто конфликтующих друг с другом связей личной зависимости. Для Арьеса эта плюралистическая культура, упущенная из виду современными историками, все же сохранилась в коллективной памяти, и к ней еще смогут обратиться историки будущего.

Так, в Средние века история основывалась на хронологиях исключительно личного характера. Монахи, так же как короли и графы, записывали свои собственные версии прошлого, и каждая группа формировала свое представление по-разному. Получались некие острова исторического времени в море коллективной памяти, несовместимые друг с другом линии времени, поскольку служители церкви соперничали с королями за то, чтобы выдвинуть именно свою формулу разметки прошлого.

Как только в XVII столетии короли Франции консолидировали свою власть, они свели эти несоизмеримые традиции в рамках одной единственной роялистской историографии. Начиная с этого времени политика стала основой современных исторических сочинений. В XVIII в. заветным желанием историков становится стремление свести тотальность прошлого к одной единственной хронологии. Тем самым возникающая тогда современная историография разорвала свои связи с коллективной памятью, передаваемой от эпохи к эпохе множеством живых народных традиций. Прошлое, пробуждаемое мнемоническими местами, сменилось прошлым, размеченным событиями на абстрактной линии времени. Идеал общительности сменился в наши дни идеалом общественной дисциплины, поддерживаемой ради планов на будущее, что сильно способствовало углублению потребности в индивидуальной идентичности и автономии. Это нашло свое отражение и в сравнительно недавнем появлении потребности хранить память о личности простых людей. Чрезмерное выражение горя об утрате любимого и потребность сохранить память о его жизни выдвинулась на первый план в западной культуре только в XIX столетии.

Однако старые способы мышления не исчезли полностью, а продолжают существовать вместе с новыми, хотя их значение постоянно уменьшается. Поэтому возврат, как утверждает Арьес, к коллективной памяти по-прежнему возможен, так как для большинства публичный мир политики всегда находился на втором плане, а высокоиндивидуализированный кодекс современной жизни не может не возбуждать желания вновь открыть потерянный мир общительности, оставшийся в прошлом.

Арьес был одним из первых, кто высказал тревожное предположение, что наша способность запоминать прошлое зависит от тех, кто в настоящее время определяет официальную память нашей культуры. Но это же обращает нас к пониманию необходимости сохранять почтительность к тем особым традициям, в которых все же формируется человек.

§ 6. Развенчание Ф. Фюре нарративной истории

Франсуа Фюре (1927–1997) ставил перед собой задачу показать, что историческое событие больше зависит от образов, через которые это событие репрезентируется, чем от тех или иных реальных фактов, например социальных переворотов (как в случае с революциями).

Более значимы не столько сами события, сколько риторические утверждения об их смысле. Именно образы, которые привносятся в политические дискуссии, устанавливают лингвистический код, которым начинают пользоваться при воспоминаниях о событии. Таким образом, согласно Фюре, то, что остается доступным из представлений о Французской революции, связывается не с реконструкцией направления ее замысла, а с описанием образов, изобретенных ее участниками и увековеченных историками. Фюре, можно сказать, подготовил путь для деконструкции мнемонических мест французской нации, которую предпринял через несколько лет П. Нора.

По утверждению Фюре, то, что историки левых взглядов представляли в качестве социальной революции, было на самом деле революцией в риторике. Якобинцы оказались теми, кто смог начать формировать общественное мнение посредством своего образа речи, поэтому якобинство стало самым важным наследием революции, т. е. его влияние обусловлено не столько представленностью партией, сколько тем образом речи, который установил конвенцию революционного дискурса. Якобинский дискурс был больше чем идеологией, так как он стал конституционным модусом новой политической культуры. Поэтому, как и Фуко, Фюре выдвигает предположение, что дискурс является первичным элементом новой исторической реальности.

Созданный якобинцами словарь под видом нравственных проблем кодировал политические дискуссии о будущем, перенеся тем самым аспект нравственного авторитета и идеологии на второй план. С точки зрения Фюре, революция стала важнейшим событием скорее вследствие изобретенного ею символического политического языка, чем в силу тех социальных преобразований, которые ей обычно приписываются. Если у Мишле история была связана с поддержкой традиции, то у Фюре, наоборот, она требовала деконструкции коммеморативных форм.

Он считал, что одержимость прежних историков поиском оригинальных документов, их ориентация только на текст показывали историю не в виде событий, а как комплекс политических документов, что вело к упрощенным моделям интерпретации.

Фюре, восхищаясь солидной фактической базой исследований, умением правильно разбираться в сложных ситуациях, видит во всем этом ограниченность, т. е. реализацию лишь одной идеи – сохранения памяти (в частности, о революции), реконструированной для того, чтобы соответствовать планам на будущее (сначала якобинским, а позже и коммунистическим). За реализацией этой цели оказывался проигнорированным целый ряд вопросов, которые были оставлены без ответов. В частности, отмеченная однобокость предшествующей историографии не позволяет проинтерпретировать и понять власть как воображаемый дискурс. Видение же истории через такую призму уничтожает традицию, поэтому можно смело утверждать об исчерпанности духа Французской революции и что якобинская традиция также завершила свой путь.

Призыв Фюре к интерпретации данных при помощи воображения был с восторгом подхвачен академическими историками, так как благодаря этому историк может достигать близости к самым разным традициям, создавая фундамент для интеллектуальной рефлексии и раздумий о потомках.

§ 7. Р. Шартье о роли текста в историческом анализе

Роже Шартье (род. 1945) предложил программу преодоления эпистемологических трудностей исторической науки, включающей в себя отказ от трех идей:

1) от проекта глобальной истории (Ф. Бродель);

2) от территориального определения объекта исследования;

3) от понимания социальных дифференциаций как «логически первых», в силу того, что существуют некие культурные дифференциации, не сводимые к социальным.

Шартье включился в полемику по поводу способности исторической науки давать объективное, верифицируемое знание о прошлом, в результате чего заключил, что история не столько изучает некие внеположные ей объекты, сколько создает их, так как деятельность самого историка состоит в порождении новых текстов повествовательного характера, подчиняющихся тем же риторическим нормам, что и тексты литературные, вымышленные.

Однако, в отличие от литератора, историк зависим от источников, критериев научности и технических операций. К таким основным специфическим дисциплинарным процедурам исторической деятельности Шартье отнес:

1) конструирование и обработку данных;

2) производство гипотез;

3) критику и верификацию результатов;

4) проверку адекватности между дискурсом знания и его объектом.

Тем самым Шартье отверг и литературную, и естественно-научную модели истории. История является научной практикой, которая в своем производстве знания зависит от вариаций технических процедур и принуждений, которые налагают социальная среда и правила письма.

Поскольку риторические нормы играют существенную роль в построении исторического дискурса, Шартье большое внимание уделял роли текста в историческом анализе.

Для него тексты как таковые не имеют устойчивого, универсального смысла. Разные читатели в разных обстоятельствах понимают их по-разному. Возможности «единства интерпретации» ограничены множественностью культурных расслоений. Поэтому понимание текста напрямую зависит от форм, «с помощью которых читатель и достигает определенного понимания», и едва меняются эти формы, как текст изменяет свой статус и значение: «…Главное для нас – понять, каким образом можно было по-разному воспринимать, использовать, понимать одни и те же тексты. Далее следует реконструировать системы практик, которыми обусловлены исторически и социально дифференцированные способы доступа к текстам. Чтение – это не только абстрактная умственная операция: в него вовлечено и тело, читатель вписывается в некое пространство, вступает в некие отношения с самим собой и с другими. Поэтому особого внимания заслуживают способы чтения, исчезнувшие из нашего, современного мира»[20].

Например, способ чтения молча, одними глазами, – это всего лишь современная форма чтения, но были и другие формы. Поэтому необходимо всегда иметь в виду существование множественности пониманий.

Шартье закладывает фундамент для нового направления в историко-культурных исследованиях – истории чтения, – цель которого состояла в изучении параметров, определяющих восприятие письменных текстов в различные эпохи, в различных культурных средах и «читательских сообществах».

Подобный подход предполагал радикальный сдвиг традиционной историографической перспективы: историк должен был опираться не только на какие-либо документальные свидетельства (они могли и отсутствовать), но и на формальные характеристики самих текстов, печатных или рукописных, т. е. всегда следует учитывать, что любые формы производят смысл и что при изменении носителей, делающих текст доступным для чтения, меняется и значение, и статус этого текста.

Семантика произведения является исторически подвижной, и в каждой конкретной исторической ситуации она складывается заново под действием трех равноправных факторов:

1) авторской интенции, с которой естественным образом связывалось представление об «истинном смысле»;

2) навыков и обычаев данной читательской среды или группы, способной «вчитывать» в текст свои, порой неожиданные, смыслы;

3) материальных параметров носителя текста – от формы книги, шрифта и титульного листа, расположения страниц, способа рецитации и т. д., указывающих на вероятную аудиторию произведения и исторические координаты его восприятия.

Вместе с тем, несмотря на то, что ученый-историк, подобно литератору, генерирует тексты, риторические приемы которых не позволяют отличить их от вымышленного рассказа, Шартье выступает против научного релятивизма. По его мнению, применение риторических приемов вовсе не доказывает, что мир социальных и культурных практик тождествен своей дискурсивной (риторической) модели. Он полагает, что именно «зазор» между реальностью прошлых эпох и репрезентациями этой реальности, с которыми имеет дело историк, и обуславливает новые методы исторического исследования.

Способ чтения, задаваемый читателю нормами историографического письма, отличается от литературного тем, что он подразумевает привлечение таких элементов, которые воплощают установку на правдивость и верифицируемость, характерную для научного дискурса. Читателю об этом сигнализируется, например, посредством цитат и библиографических ссылок.

Стратегия Шартье позволила обозначить границу между историей чтения и герменевтикой. Если герменевтика стремится выявить универсальные законы восприятия текстов, то история чтения настаивает именно на их историческом, подвижном характере, а ее задачей является проследить семантические трансформации, которые претерпевает текст на разных временных этапах своего существования, в различных социальных слоях.

Такой подход к историческому тексту приводит Шартье к заключению о том, что история не дает нам никаких уроков, потому что знание о прошлом никогда не позволяло ни управлять настоящим, ни тем более предсказывать будущее. Поэтому это и не относится к задачам историка. Его задача – создавать понятийные структуры, позволяющие нам осмыслять хаотическую россыпь привычных и странных, загадочных и банальных, великих и мелких фактов; проще говоря, если история чему-то и учит, то пониманию, которое никогда не бывает результатом, а только процессом.

РЕКОМЕНДУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА

Арьес Ф. Человек перед лицом смерти. М.: Прогресс, Прогресс-Академия, 1992.

Арьес Ф. Время истории. М.: ОГИ, 2011.

Блок М. Апология истории, или Ремесло историка. М.: Наука, 1986.

Бродель Ф. Грамматика цивилизаций. М.: Весь мир, 2008.

Бродель Ф. Очерки истории. Исторические технологии. М.: Академический проект; Альма Матер, 2015.

Бурдье П., Шартье Р. Люди с историями, люди без историй // НЛО. 2003, № 60.

Февр Л. Бои за историю. М.: Наука, 1991.

Фюре Ф. Постижение Французской революции. СПб.: Инапресс, 1998.

Шартье Р. Интеллектуальная история и история ментальностей: двойная переоценка? // НЛО. 2004. № 66.

Шартье Р. История и литература // Одиссей. 2001. М.: Наука, 2001.

Шартье Р. Новая культурная история // Homo historicus. К 80-летию со дня рождения Ю. Л. Бессмертного. М.: Наука, 2003. Кн. 1.

Шартье Р. Письменная культура и общество. М.: Новое издательство, 2006.

Furet F. L’atelier de l’histoire. Paris: Flammarion, 1982.

Chartier R. Au bord de la falaise. L’histoire entre certitudes et inquiétude. Paris: Albin Michel, 1998.

Chartier R. Le sociologue et l’historien. Marseille: Agone & Raisons d’Agir, 2010.

Labrousse E. La Crise de l’économie française à la fin de l’Ancien Régime et au début de la Révolution. Paris: P. U. F., 1944.

Глава 7

Религиозные концепции философии истории

§ 1. Вертикальная концепция истории Ш. Пеги

Отличительная черта творческой личности Шарля Пеги – умение видеть в конкретном факте и историческом событии проявление глобальных и универсальных законов истории.

Ш. Пеги (1873–1914) был убежден в существовании всеобщих исторических законов и закономерностей, однако видел историю не как хронологически поступательный процесс, подразумевающий эволюцию общества и человека, а как некое спиралевидное движение, внутри которого, удивительно повторяя друг друга, смыкаются разные эпохи.

Не принимая позитивистского подхода к истории, он разрабатывал метафизическое и антирационалистическое понимание истории. Он разуверился в методах современной ему исторической науки и пришел к пониманию сомнительности идеи материального прогресса. Объяснялся этот скепсис осознанием того, что историческая память является функцией власти, определяющей, как следует представлять прошлое. Его критика была обращена на официальных историков Сорбонны и Высшей нормальной школы, в результате чего вырабатывался его собственный стиль написания истории, в основе которого была приверженность художественным методам.

Развенчивая политику и идеологию, он все же находит альтернативу и оправдание истории. Она предстает у него как некий текст, создаваемый творцом, которого он интерпретирует двояко: и как Творца-Бога, и как творца-художника. Особую роль здесь играет момент присутствия: как Бог присутствует в каждом своем творении в каждый момент человеческой истории, так и творец-художник присутствует внутри своего произведения, являясь правдивым свидетелем описываемых людей и событий.

Несмотря на то, что современный мир, как считает Пеги, изменил христианству, что выражается в стремлении к наживе, манипулировании массовым сознанием, некоммуникабельности, засильем рекламы, дегуманизации науки и литературы, он сохраняет надежду на грядущую моральную революцию. Именно понятиями надежды и веры обосновывается исторический оптимизм Пеги. Если перевести земную историю в плоскость вечного и духовного, то она обретает универсальный, общечеловеческий смысл.

Тем самым Пеги подходит к созданию своей вертикальной концепции истории, которая основана не на процессе последовательного накопления духовных ценностей, а на стремлении человека (христианина) приблизиться к идеалу, персонифицированному в образах святых и Христа, которому те подражают, т. е. на стремлении вписать свою жизнь в историю вечную и небесную. Связующим звеном между земной и небесной историей для него становится таинство инкарнации.

Не доверяя практике официальной историографии, он требует возврата к изначальному, к тому, что он называл «простой историей». Самым главным в «простой истории» является:

1) отказ от историцизма, который Пеги ассоциирует с детерминизмом, академизмом и официозом, изнашивающими непосредственное, свежее восприятие;

2) интерес не к великим именам и датам, а к простой жизни простых людей, оказавшихся свидетелями тех глубинных исторических процессов, которые приводят к качественным (вертикальным) скачкам в истории.

По существу, Пеги возвращается к древней библейской мудрости Екклесиаста, представлявшего историю человечества как смену эпох подъема и спада, которые у Пеги называются «эпохами» и «периодами», т. е. понимание духовной истории предстает едва ли не как замкнутый циклический процесс.

Таким образом, главной составляющей исторической концепции Пеги становится мистическое мировосприятие, согласно которому историческое событие не является фактом с фиксированной датой, а представляет собой место встречи прошлого и настоящего, определяемого Божественным провидением. Таким образом, Пеги интересовался не столько фактом смены эпох, сколько возможностью уловить и почувствовать момент качественного перехода, того, что он называл «перерождением мистики в политику». Тем самым универсальным инструментом этического исторического анализа эпохи является присутствие в ней мистики, которая становится духовным двигателем и обязательным условием оправдания эпохи в глазах истории.

§ 2. Тематизация борьбы в персонализме Э. Мунье

Эммануэль Мунье (1905–1950) считается одним из основоположников персонализма, центральным положением которого было утверждение, что суть истории – это существование свободных творческих личностей, что история предполагает наличие в своих структурах принципа непредсказуемости, а это, в свою очередь, ограждает ее от жесткой систематизации.

В связи с этим Мунье подвергает критике дух утопии, который вырабатывает схему общества и правила действия, согласующиеся с принципами, которые не учитывают сами события и действующие в истории силы. Ошибкой такого рода утопии является игнорирование смысла конкретной этики, согласно которой ценности открываются не вневременному сознанию, чуждому современной борьбе, а борцу, который определяет свое место в условиях кризиса. Человек обретает ценности, чтобы действовать, и действует, чтобы их обрести.

Мунье делает вывод о том, что всемирная история свидетельствует о возникновении творческой личности в результате борьбы двух противоположных тенденций:

1) постоянной тенденции к деперсонализации, отведения жизненных потоков в безопасные зоны;

2) движения к персонализации, отдельных бросков к вершине, открывающих путь массовому восхождению.

Человека нельзя рассматривать как объект, потому что он единственный, кто обособляется от природы и преобразует ее. И сколько бы жестких детерминизмов ни воздействовало на него, каждый новый из них, открываемый учеными, вводит вместе с тем в нашу жизнь еще одну степень свободы. Поэтому понятие закономерности применимо лишь к материальным явлениям.

Вместе с тем Мунье убежден в том, что между вечным смыслом и частным «материальным» смыслом существует «глубокое родство»: «Моя личность воплощена. Следовательно, она никогда не может полностью избавиться от материальных зависимостей, от тех условий, в которых она пребывает. Более того, она может превосходить себя, только опираясь на материю. Стремление уклониться от этого закона заранее обрекает ее на поражение: тот, кто хочет быть ангелом, становится грубым животным. Проблема состоит не в том, чтобы отказаться от чувственной жизни, от жизни среди вещей, внутри ограниченных обществ, в гуще событий, а в том, чтобы преобразовать саму жизнь»[21].

Присутствующее у него восхваление материи в рамках «духовного» не является сугубо умозрительным. Такое соотнесение духовного и телесного, вечного и исторического имеет практическое значение, потому что создает основу для критики пессимизма и «демистификации» катастрофизма, к которому склонялись многие современные ему представители «духовности». Он считал, что присущий им первобытный страх является фобией творцов, каковыми мы являемся по предназначению. Некогда этот страх был связан с неукротимой природой, теперь он переживается перед лицом мира людей.

Критикуя чрезмерный пессимизм, Мунье прежде всего хотел выявить и объяснить антитехницистский миф, показывая, что опасность для человеческого мира идет не столько от машины, сколько от всех абстрактных механизмов, от всех «посредников», которых человек ставит как между собой и вещами, так и между собой и другими людьми, – право, государство, институты, науки, языки и т. п. Движение к искусственному миру свидетельствует о том, что человек имеет не только свою «природу», но и свою «историю», которая все больше приближает человека к смыслу христианской трансценденции.

Такое понимание означало, что идея прогресса и идея регресса не исключают из истории двойственной возможности – окостенения и освобождения, шанса и опасности. Задача человека заключается в том, чтобы использовать предоставленный ему шанс, потому что у множества личностей нет общей истории, так как каждая из них – сама себе история.

Тем не менее все же существует и единая история, ибо есть единое человечество. Но если на историю накладывать некую схему, то она будет становиться объектом, переставая быть ценностью, т. е. она станет фатальной, ее нельзя будет выбирать и, следовательно, она будет лишать нас свободы. Для личности такая перспектива неприемлема, поэтому историю следует мыслить как сотворчество свободных людей.

Первым условием любого творчества является согласие с реальным существованием вещей, потому что сам объект не является частью воспринимающего сознания. Такое согласие является лишь первым шагом к со-творчеству истории, потому что если мы сверх меры будем приспосабливаться к вещам, то мы будем попадать к ним в рабство. Человек, сведенный к своей производственной или социальной функции, – всего лишь винтик в системе, что лишает возможности свершаться будущему, которое не наступает автоматически. Будущее зависит от личного выбора каждого из нас.

Мунье вопреки «трагическому оптимизму», хочет возбудить в душе человека чувство «активного пессимизма», т. е. чувство уверенности, опирающееся на опыт борьбы, иногда омрачаемый поражением. В результате, с одной стороны, имеется тяготение к оптимизму как конечному результату исторической драмы; с другой – признание того, что история многозначна и что в ней уживаются наилучшее и наихудшее.

Но в любом случае свобода должна взять в свои руки структуры истории, что не происходит мгновенно. Пространство между наличной историей и историей творимой становится местом действия исторического детерминизма. Творчество истории оказывается человеческим делом, осуществляемым в довольно неопределенных обстоятельствах, поэтому никто не может от имени истории предписывать ему возможное будущее. Люди – сами творцы своей судьбы, поэтому суть истории – это деятельность людей, которая направлена на познание и изменение окружающего мира.

§ 3. Г. Фессар о смысле истории

С 1940 г. христианский богослов Гастон Фессар (1897–1978) был одним из первых и самых активных людей, вставших в духовную оппозицию нацизму. Сопротивление логике неоязыческой и тоталитарной идеологии неизбежно привело его к размышлению о том, что такое история.

Фессар не отделял чтение Гегеля, Кьеркегора или Маркса от распознавания конкретных исторических ситуаций – экзистенциальных ситуаций, порожденных нацизмом и коммунизмом, поставивших по-новому вопросы войны и мира, власти и подчинения.

Он выделил три типа истории, организованных иерархически, по возрастающей шкале:

1) история естественная (история природы);

2) история человеческая;

3) история сверхъестественная (священная история, история божественных вмешательств в жизнь тварного мира).

Однако такое разграничение носит исключительно условный, дидактический характер, так как ограничение горизонта только одним из уровней неизбежно приводит к искажению существования. Ограничение истории лишь вторым уровнем – историей человечества – без его сакрального измерения делает неизбежным низведение истории до естественного состояния, поскольку человеческими усилиями удержать масштаб всемирной истории оказывается невозможно. В таком случае человечество принимает ложных богов – прогресс, расу и класс (соответственно, либерализм – фашизм – коммунизм), тогда как существенные моменты драмы человеческой истории не ограничиваются только человеческими обстоятельствами.

Поэтому Фессара больше всего занимал вопрос о возможности размышлять и говорить о сверхъестественной истории, позволяющей в какой-то мере проникнуть в тайну истории.

Двигаясь в этом направлении, он выявил три диалектические пары, расположенные на разных уровнях, но при этом взаимосвязанные друг с другом: 1) мужчина – женщина, 2) хозяин – раб, 3) иудей – язычник.

Для Фессара история вообще и история церкви в частности направлены на разрешение этой тройной диалектики, причем диалектические антиномии разрешаются во Христе, который судит и примиряет все разделения человека с самим собой, с другими и с Богом. Осуществление этого произойдет лишь тогда, когда Бог станет всем во всём.

К примеру, антагонизм иудея и язычника является одним из ключей к прочтению истории. Это не этнический антагонизм, а религиозное отношение, своего рода судьба, которую принимает на себя каждый человек или община, т. е. мы пребываем в истории или как иудеи, или как язычники. Такая же оппозиция обнаруживается и в нашем отношении к Богу.

После капитуляции Французской республики перед нацистами Фессар напрямую связал поражение Франции с утратой христианского идеала в политических кругах страны и ограничением исторического горизонта великой страны требованиями настоящего момента.

Но моменты трансцендентного не исчезают бесследно в веренице исторических событий и чисто человеческих рассказов, потому что они составляют умопостигаемую ткань, которая вбирает в себя полноту всеобщей истории. Эти сакральные моменты обладают таинственной привилегией становиться временными и повторяться, соответствуя при этом своему вечному ритму.

Как только достигается понимание различных моментов этой священной истории в их внутренней связи, то такое понимание оказывается своего рода решеткой, которая может накладываться на переживаемые нами события, выявлять в них прочитываемые шифры и раскрывать их глубинные и подлинные смыслы. Эта решетка закрывает все второстепенное и, наоборот, выявляет существенное, окончательно освобождая скрытое содержание послания. Тем самым в вере хаос событий утрачивает свой случайный характер и дается возможность проявиться тайной структуре, которая указывает на окончательную развязку.

Вывод, к которому приходит Фессар, состоит в том, что, как и в иудейской традиции, действия Бога в истории утверждаются в акте веры, литургические таинства являются продолжением деяний Бога в истории, а сама история имеет существенно эсхатологический характер – направленность к явлению последнего Дня, когда история обретет свое завершение.

§ 4. Философия истории Ж. Маритена

Жак Маритен (1882–1973) полагал, что саморазвитие человека в сфере культуры обеспечивает свершение реальной истории. Поэтому предметом исторического познания является постижение уникальных по своей природе актов человеческой деятельности, ориентированных ценностями-целями, «трансценденталиями бытия». Отсюда делается вывод о том, что история не является наукой и должна отказаться от претензий на постижение универсального и необходимого.

Для Маритена первичным элементом познания является данность, что дает онтологический примат единичному. История как раз таки и базируется на конститутивной категории данности, поэтому она обладает первичностью и преимуществом по отношению к естественным наукам, которые основываются на вторичной по значимости категории закона.

Однако любая научная дисциплина невозможна без теоретических обобщений, а историку доступны лишь единичные факты, поэтому Маритен отказывает истории в праве считаться наукой и указывает на невозможность адекватного познания событий прошлого.

Согласно его воззрениям, историческое объяснение постоянно связано с целостным восприятием истории и само исторично по своей природе. История, с его точки зрения, должна опираться на целостное теоретическое видение всемирно-исторического процесса, предлагаемое спекулятивной философией истории.

Поскольку историк не в состоянии выявить «универсальные основания» событий прошлого, ему предписывается лишь «понимание» смысла индивидуального действия. Цель историка – включить анализируемый феномен в историческое целое и соотнести его с ценностями.

Для Маритена ценность той или иной концепции прошлого обусловлена жизненным опытом историка, аксиологическими параметрами, а также принимаемыми им философскими взглядами, в результате чего историческая истина лишается права именоваться объективной. При этом открыто подразумевается, что философский компонент мировоззрения историка должен обязательно иметь религиозную окраску.

Философия истории мыслится им как «критика исторического познания», которая должна как-то быть совмещена с религиозно-философским взглядом на историю. Для этого он строит спекулятивную теорию исторического процесса, в котором определяющей силой, движущей всеми изменениями, является трансформация стереотипов мысли.

Основной задачей философия истории является утверждение «интегрально-гуманистической» цели истории, показывающей, как нравственно должное становится необходимым в истории. При этом Маритен приходит к парадоксальному заключению, что существуют законы, не обладающие статусом необходимых. Под законами понимаются определенные, в достаточной мере устойчивые духовные структуры.

Маритен усматривает в процессе исторического развития два ряда законов:

1. Аксиоматические формулы, или функциональные законы. Под «функциональными законами» понимаются универсальные формулы или суждения, демонстрирующие стабильность в ходе истории определенных базовых взаимосвязей или фундаментальных характеристик.

2. Типологические формулы, или векторные законы. «Векторные законы» отражают специфическое в истории какого-либо периода, которому можно также до определенной степени приписать статус универсальности.

К числу так называемых функциональных законов Маритен относит следующие следствия экстраполяции философии морали на сферу истории:

1) добро в истории исходит от Бога и всегда находится в антагонизме со злом, порождаемым материей;

2) последовательная реализация доброго начала связана с деятельностью Католической церкви;

3) добро всегда торжествует над злом на длительном отрезке истории;

4) наличие творящих историю событий, глобальные повороты в общественной жизни;

5) определенный прогресс в общественном сознании, связанный с реализацией идеи добра;

6) ненасильственные действия в достижении идеала добра предпочтительнее и эффективнее.

«Векторные законы» раскрывают более детально понимание сути каждого из периодов мировой истории:

1. Закон перехода от магического к рациональному состоянию истории человеческой культуры. Маритен превозносит умиротворяющую роль мифологического сознания, благодаря которому мир может преодолеть свою «расколотость» на субъект и объект.

2. В истории имеется прогресс в осознании «естественного закона».

3. Неизбежность перехода в Новое время от «сакральной» к «мирской» цивилизации.

4. Грядущее наступление «эпохи людей», ведущей к идеалу «интегрального гуманизма», предвещающего эру «персоналистической демократии» как будущего человечества.

§ 5. Прошлое как мыслительная конструкция в исследованиях А.-И. Марру

Методолог и историк средневековой культуры Анри-Ирене Марру (1904–1977) считал, что историческая наука, как и любая наука вообще, требует неустанных методологических рефлексий, поэтому он придавал важное значение личным качествам историка, и прежде всего его способности воспроизводить в своем сознании «психологические состояния (или переживания) людей иной эпохи»: «…Нам необходимо задуматься о субъективных условиях, которые делают возможным – и ограничивают… понимание. Историк предстает перед нами как человек, который, благодаря феноменологической процедуре эпохе, знает, как выйти за пределы себя, чтобы встретиться с другими. Мы можем дать имя этой добродетели: она называется симпатией. …Термин “симпатия” здесь даже недостаточен: между историком и его объектом должна быть установлена дружба, если историк хочет его понять, потому что, согласно прекрасной формуле святого Августина, “нельзя никого узнать иначе, как через дружбу”. И не то чтобы такая концепция устраняла критический дух. Здесь обозначается тенденция к симпатии, которая актуализируется как дружба и становится фундаментальной категорией. Она заставляет нас определять историю как знание, как завоевание подлинного знания – правды о прошлом. Я хочу знать, я хочу понять прошлое, и прежде всего его документы в бытии их настоящего. Я хочу любить этого друга, с которым я встречаюсь как с существующим Другим, а не всего лишь с именем, данным моему рассудку, не с призраком, питаемым моим самодовольным воображением»[22].

Тем самым Марру, указав на особое значение исследования проблем методологии и теории исторического знания, стремился придать им антипозитивистский дух. Он подчеркнул ценность субъекта, постигающего реальность прошлого, прежде всего благодаря интерпретационным способностям к сопереживанию и интуитивному восприятию мира прошлого. Марру негативно оценивал возможности истории как науки об объективном знании. Он предложил руководствоваться сопереживанием и симпатией как единственными способами познания реальности прошлого. Тем самым он отрицал существование исторической реальности, независимой от историка.

Также Марру видел необходимым богословское вмешательство в историческое познание. Начало секуляризации христианского богословия истории он находит уже у церковных авторов. Этот процесс породил философию истории и предопределил ее неминуемый упадок. Более того, он отмечает, что ответственны за этот упадок прежде всего христианские мыслители (такие, например, комментаторы и толкователи, как Орозий или Боссюэ).

Истинная невидимая история находится над видимыми фактами исторического материала: над экономикой, политикой, искусствами, внешними проявлениями религиозной жизни. Поэтому в работе профессионального историка полноценный результат может быть получен лишь в случае вольного принятия Божественного Откровения.

В конечном итоге Марру разделяет исходное христианское утверждение о смысле истории как деле спасения, так как вне этого смысла история бессмысленна.

РЕКОМЕНДУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА

Маритен Ж. Человек и государство. М.: Идея-пресс. 2000.

Марру А.-И. Бергсон и история // Логос. 2009. № 3.

Мунье. Э. Персоналистская и общностная революция // Мунье Э. Манифест персонализма. М.: Республика, 1999.

Мунье Э. Страх в XX веке // Мунье Э. Манифест персонализма. М.: Республика, 1999.

Пеги Ш. Вероника, или Диалог истории и плотской души; Клио, или Диалог истории и языческой души // Пеги Ш. Избранное. Проза. Мистерии. Поэзия. М.: Русский путь, 2006.

Пеги Ш. Наша юность // Пеги Ш. Наша юность. Мистерия о милосердии Жанны д’Арк. СПб.: Наука, 2001.

Fessard G. De l’actualité historique. Paris: Desclée de Brouwer, 1960.

Fessard G. Hegel, le christianisme et l’histoire. Paris: Presses Universitaires de France, 1990.

Maritain J. On the Philosophy of History. New York: Scribner, 1957.

Marrou H.-I. Christiana tempora: mélanges d’histoire, d’archéologie, d’épigraphie et de patristique. Rome: École française de Rome, 1978.

Marrou H.-I. De la connaissance historique. Paris: Le Seuil, 1954.

Marrou H.-I. Téh ologie de l’histoire, Paris: Le Seuil, 1968.

Глава 8

Экзистенциально-феноменологический ракурс постижения истории

§ 1. Изменчивость реальности и стоящая за ней истина в философии длительности А. Бергсона

Основы своего теоретического подхода к истории Анри Бергсон (1859–1941) высказал на страницах книги «Творческая эволюция».

Согласно Бергсону, весь опыт изучения и естественных, и социогуманитарных наук – опыт постижения трансформативности природного и человеческого миров – так или иначе ведет нас от видимого к невидимому, от повторов – к единству, от хронологического – к логическому, от фактов – к сквозным смыслам, от фактологии – к философствованию.

Иное дело, замечает французский философ, что мысль не вправе сбрасывать со счетов мир фактуальный, а вместе с ним – и не сводимую к философской абстракции живую жизнь.

Так что труды познания, антиномии познания, болевые усилия познания приоткрывают нам – однако всегда лишь в самом общем и условном приближении – и постигающую силу человеческого духа, и богатство материального содержания вещей и событий.

Бергсон писал, что идея большого и текучего временнóго контекста и человека, и истории требует обращения к качественно новым и, по существу, толком еще не изведанным научным понятиям, выходящим за привычные рамки как теоретической античной статики, так и атомарности, характерной для научного мышления Нового времени.

В своей работе «Два источника морали и религии» Бергсон высказывает идею – не только историческое время вбирает в себя и трансформирует в себе человеческую личность, но и личность вбирает в себя и преобразует в себе историческое время. История, таким образом, предстает нашему теоретическому взору как процесс, исполненный человеческих смыслов, – т. е. перманентной (с подъемами, срывами, регрессами и вольными или невольными восстановлениями преемственных связей) работой человека над осмыслением мира, времени и самого себя. Это делает историю процессом не только рациональным, но и творческим и мистическим.

Базовая историологическая идея французского мыслителя состояла в том, что реальность изменчива, но стоящая за ней истина носит неупразднимый и сквозной характер. Регулярности жизни могут быть чреваты унизительными для человеческого духа стремлениями к механическому воспроизведению былых и, стало быть, исчерпавших себя исторических прецедентов и, соответственно, – стремлениями к натурализации и деградации. Но они не отменяют духовности и свободы в истории.

Бергсон стремился сделать многоликость истории открытой для нашего проницающего интеллектуального и духовного взора.

К бергсоновским философско-историческим идеям следует отнести и то, что случайность, произвол, беспорядок, хаос – понятия не бесполезные, а эвристически важные, хотя и не абсолютные. Однако, не имея самодовлеющей ценности, они помогают отыскивать важнейшие динамические моменты и смыслы, конституирующие собой судьбы Вселенной и человека.

§ 2. Свобода и эк-статическая структура истории в экзистенциализме Ж.-П. Сартра

В философских идеях Жан-Поля Сартра (1905–1980) можно обнаружить эк-статическую структуру истории, которая получает свое осмысление в работе «Бытие и ничто».

Сартровское понимание временности позволяет содержательно наполнить как саму тему истории, так проблему конфликта, выступающего основой развития как такового.

Раскрывая свой подход к понятию времени, Сартр отказывается как от бергсонианского взгляда, так и гуссерлианского – и тот, и другой разрывали связь прошлого с настоящим. Чтобы избежать этого, требуется уяснить: чем определение прошлого, как объединенного с настоящим, не является тем же самым определением, которое дает Бергсон.

Сартр утверждает, что постоянство возможно только при условии предположения времени, поэтому прошлое не является чем-то универсально утраченным, а продолжает свое бытие через конкретную связь с существующим. Время есть то, что позволяет понять основной тезис Сартра, что мы не есть то, чем являемся, и то, чем мы являемся, – это не то, что мы есть: «Речь идет о том, чтобы конституировать человеческую реальность в качестве бытия, которое есть то, чем оно не является, и которое не есть то, чем оно является»[23].

Сознание бытие-для-себя появляется в первоначальном действии, которое есть аннигиляция вещи бытия-в-себе. Мое прошлое бытие выступает для меня как бытие-в-себе, которое не есть я. Бытие-для-себя не является своим бытием, но благодаря ему существует целостность бытия вещей. Поэтому основной характеристикой человека будет то, что он есть трансцендированная-трансцендентность[24].

Для установления сосуществования вещей необходимо свидетельство сознания, внутренняя связь которого с бытием является негативной, так как сознание постоянно отмежевывается от того, что оно фиксирует как бытие (вещь). Поэтому настоящее сознание – это не мгновение, которое все же есть, а бегство от бытия, что и позволяет раскрываться сознанию через категорию будущего, т. е. когда свое бытие может осмысляться только через свое вне себя. Сознание описывается Сартром через нехватку, недостаток, что и позволяет ему быть присутствием к бытию.

Я, согласно Сартру, является своим собственным ничто, но не должно им быть. Тем самым сознание есть проект самого себя, это чистая возможность, а раз так, то возникает возможность силы, толкающей к необходимости утверждаться в бытии. Сознание является своим будущим в постоянной перспективе возможности не быть им, что рождает тревогу. Таким образом, будущее – непрерывное становление возможностей как смысл сознания в настоящем.

В § 4 первой главы третьей части книги «Бытие и ничто» Сартром приводится экзистенциальная развертка эк-статического бытия сознания и его борьбы за бытие с «другим». Сознание сталкивается с опытом утраты освоенного им мира через взгляд «другого», что ставит под сомнение его собственное бытие. Однако от этого же «другого» зависит признание и учреждение его бытия.

В диалектике Сартра свобода дается через другого, но свобода «другого», являясь условием моего бытия, делает меня рабом, объектом, благодаря чему я возвращаюсь к своему бытию-для-себя. Является ли данное взаимодействие двух субъектов, борющихся за право быть признанными таковыми, абсолютным событием, которое Сартр называет предысторической историзацией?

Сартр обнаруживает три фундаментальных эк-стаза сознания: 1) конституирующий эк-стаз – ничтожение всего; 2) рефлексивный эк-стаз – ничтожение ничтожения; 3) непостижимо целостный экстаз – бытие-для-другого. Блестящей иллюстрацией третьего экстаза является третья глава третьей части («Бытие и ничто»), где описывается историческая драма сознания, безуспешно ищущего признания и любви. В этой главе раскрываются существо соблазнения и его связанность с языком, особенности формирования желания, и диалектически показана безуспешность проекта любви в отличие от оптимистичного решения коллизии Гегелем.

И здесь, конечно, можно задаться вопросом: насколько подобный сартровский взгляд является убедительным, так как его анализ во многом оказывается безупречным только в случае ограничения нашей позиции рамками субъект-объектной парадигмы.

§ 3. Отношение с другим как основание и свершение времени в философии Э. Левинаса

Философское-историческое звучание имеет прочитанный Эммануэлем Левинасом курс лекций, озаглавленный «Время и Другой». Основной мотив всего курса состоит в том, чтобы показать, как отношение с Другим становится основанием времени.

Согласно Левинасу (1906–1995), основанием, конституирующим время, не может быть ни единственный и неотвязный акт-существования (бытие), ни самотождественное мышление, ни интенциональность сознания, ни бытие-к-смерти. Этими основаниями становятся:

1) решимость существующего порвать со своим одиночеством;

2) Другой, с которым существующий может встретиться.

Предварительными моментами для встречи с Другим выступают:

1) акт существования;

2) взятие существующим на себя акта существования, которое обозначено как событие гипостазиса. Событие гипостазиса не устраняет одиночества существующего. Оно является приходом существующего к сознанию себя, характеризуется как эффект настоящего, которое еще вне времени, хотя и является началом.

Господство начала – это чистое настоящее, это эффект в акте-существования, то, что проводит в акте-существования предел и границу. Настоящее гипостазиса – это эффект, функция, а не модус темпоральной длительности. У эффекта может быть история в «построенном» (прошлое – настоящее – будущее) времени, но сам он не есть история. Пробуждение к будущему определено только Другим. Однако здесь возможен вопрос: насколько выделение существующего из акта-существования является чистой случайностью?

Значимость гипостазиса в том, что он является актом собирания субъекта, устремленного к тому, чтобы не быть захваченным одиночеством. Бытие (акт-существования) для Я (гипостазиса настоящего) выступает как нечто прошлое, но этим двум вводимым модусам темпоральности не хватает третьего модуса – будущего, поэтому в собственном смысле времени на этом уровне становления еще нет.

Бытие как прошлое таковым как бы становится, получая эту темпоральную модальность от Я-настоящего, которому предшествует акт-существования, хотя само по себе оно вне времени. Но и Я-настоящее тоже вне времени, так как оно есть только настаивание на себе, чистое начало, не имеющее позади себя прошлого, т. е. сам акт-существования никак не определяет существующего в его начале, к тому, чтобы он стал гипостазисом, потому что акт-существования абсолютно безразличен к существующему.

Если же акт-существования не определяет, то он и не может быть в полном смысле предшествующим. Сознание (гипостазис) лишь может стать историчным. Оно есть процесс овладевания, то, что возможно для существующего. Держание ответа за каждое мгновение моего существования еще не приводит существующего к темпоральности его существования. Существующий в этих мгновениях есть лишь настоящее как одновременность разрывания и устранения разрыва.

В работе по самоотождествлению, в связывании себя с самим собой существующий уплотняется и нагружается собой, становясь телом. Одиночество существующего, таким образом, имеет две стороны:

1) сознание, которое есть порыв вовне, – прочь от своей обременительной связи с актом-существования (благодаря чему и находится выход к миру, но к миру всего лишь как пище);

2) материальность, которая есть оседание сознания в себе, свидетельствующее о неудаче его порыва, что находит свое выражение в формуле равенства самому себе (т. е. материальности) во всех своих внешне-ориентированных действиях.

Мое собственное существование, свободно взятое мною на себя, оборачивается для меня бременем и страданием. За опытом страдания следует смерть, которая и представляет именно другое по сравнению со всем тем, что до сих пор описывалось и что было только моим.

Смерть – это другое, то, что принципиально ускользает от предполагаемого вездесущего господства существующего над актом-существования. Для Левинаса опыт страдания свидетельствует о том, что у существующего недостаточно собственных сил, чтобы распоряжаться всеми возможностями. Смерть есть концентрированное выражение такой невозможности, поэтому она не может быть жизнеутверждающим началом и источником бытия, каким у Хайдеггера выступает бытие-к-смерти.

Смерть как другое я не могу поглотить, как я могу поглощать объекты моего мира в силу моей власти над ним. Смерть – это то, что отвергает акт-существования, отчуждая меня от него, свидетельствуя о возможности такого отделения в бытии, хотя пока что с потерей себя.

Встреча с другим (именуемым Левинасом «женским»: «соотносимым членом пары, т. е. противоположность, оставляющая встреченного тобою совершенно другим, – есть женское»[25]) является тем, что не уничтожает субъекта, как это делает последующая встреча со смертью (другое).

Другой – тайна, не уничтожающая, а дающая жизнь и спасающая. В конечном итоге спасение возможно, если ты не прошел мимо и признал Другого, не объективировал его и не превратил в себя.

Левинас также вводит категорию «отцовства», посредством которой он хочет показать, как преодолеваются прикованность к себе и смерть. Чадородием окончательно устанавливается Другое как другое, но не как абсолютно чуждое мне: «Я начал с понятия смерти и понятия женского, а пришел к понятию сына. …Мысль развивалась диалектически последовательно, отправляясь от тождества гипостазиса, от прикованности к Самому Себе, к сохранению этого тождества, сохранению существующего субъекта, но в освобожденности Я от Самого Себя»[26].

Таким образом, мы имеем дело с двумя свободами: свобода начала (начала себя как гипостазиса) и свобода выбора.

В итоге приходящее «изнутри» субъекта другое дано в двух видах: 1) как смерть; 2) как способность порождать.

Другой нежданно-негаданно встречается существующему, он не естественен, поэтому он и Другой, т. е. всегда событие, а не данность естественного опыта. Другой как событие – это мое (несмертельное) будущее, благодаря чему время обретает свою модальную завершенность, становится оформленной темпоральностью. Время оказывается не фактом одинокого субъекта, а обретением в развитии отношений между людьми, т. е. в истории.

§ 4. Философия истории философии в исследованиях А. Гуйе

В своих теоретических работах Анри Гуйе (1898–1994) ставил задачу показать, что понятия «история» и «философия истории» обозначают две различные позиции.

Понятие философии истории он толкует как рефлексию, открывающую в истории некий план или смысл, выявляющую в ней направления или ритмы. Тем самым история ретроспективно обретает рациональный характер. Понимаемая в таком смысле, философия истории явно противостоит собственно историческому подходу, который должен максимально сохранять свою близость к «жизненному времени» исторической реальности, которую описывает историк.

В деятельности историка выделяются две интенции:

1. Интенция репрезентировать прошлое. В этом случае историк стремится приблизить прошлое к нам, дать его понимание в свете сегодняшнего дня.

2. Интенция делать прошлое настоящим. Здесь историк нацелен на приближение к прошлому ради постижения его таким, каким оно было, когда являлось настоящим.

На основании этих двух задач, которые стоят перед историком, формулируются два способа написания истории:

1. Первый способ основан на том, что историк «пользуется своим положением», когда он смотрит на прошлое «из будущего», т. е. из ситуации, когда все уже свершилось и разрешилось. Прошлое описывается историком так, как если бы ход событий имел определенное направление, которое можно выявить задним числом, при последующем изучении. Ход истории обретает таким образом свое значение. Пусть сам по себе такой подход еще и не говорит об отрицании случайности в истории, но он означает, по Гуйе, определенное ее забвение.

2. Второй способ подразумевает попытку историка стать причастным тому процессу становления, который увлекал когда-то героев его исторического повествования. В случае данного подхода уже не будут работать те схемы, в частности логические, которые применяются, когда используется первый способ. Здесь торжествует уже не континуальность, чреватая забвением случайности и превращением ее в необходимость, а прерывность и случайность, которые и являются условиями подлинной новизны. Именно в них видит Гуйе важнейшие характеристики самой истории, исторического существования.

Историк, полагает Гуйе, может выбирать разные подходы, к тому же в реальной его деятельности они могут переплетаться и смешиваться, нередко выступая в виде различных интенций.

Сам Гуйе являлся сторонником второго подхода, который представлялся ему единственным подлинно историческим, так как позволяет постичь историческую реальность в ее настоящем, избежать, насколько это возможно, перенесения на прошлое объяснений, которые могут быть заимствованы из более поздних времен.

Однако, согласно Гуйе, при доведении этих подходов до логического конца в них обнаруживаются следующие опасности:

1. Сторонники первого подхода рискуют подменить историю философией истории (в смысле, указанном выше). Здесь логика берет верх над историей, т. е. в фактах будут открывать то, что недоступно наблюдению. Философские концепции истории приносят свою пользу, потому что они дают пищу уму исследователям, заставляют задуматься о принципах и методах их деятельности, благодаря чему можно отстаивать и обосновывать специфику и независимость своей работы. Историк должен уметь показывать своим современникам, что ситуации никогда не бывают одинаковыми.

2. Сторонники второго подхода рискуют оказаться в ситуации, вообще исключающей историю. Желание вновь пережить историю-реальность в том, что было когда-то ее настоящим, в пределе вело бы, отмечает Гуйе, скорее к позиции хроникера, чем историка. Вместе с тем практически этот предел никогда не может быть достигнут.

Гуйе также интересовали проблемы, с которыми сталкивается историк, когда он описывает современные ему события. В том случае, когда историк имеет дело с давно прошедшими событиями, у него есть ориентиры, выявленные столетиями, с помощью которых можно утверждать масштаб и значимость того или иного события, той или иной личности (правда, и здесь представления об этом, конечно, могут меняться). Когда же историк обращается к современности, то у него еще нет никаких сложившихся устойчивых иерархий, не вынесены окончательные оценки и не найдены последние слова. Тем не менее историку необходимо выявить то, что в его настоящем имеет подлинную важность, что значимо в сфере литературы, искусства, идей.

Гуйе констатирует, что это сложная, но все же решаемая задача. Для этого историк должен суметь занять соответствующую позицию: живя в современности, одновременно взглянуть на нее со стороны, не сливаться полностью с потоком событий, т. е. наблюдать настоящее, не поддаваясь искушению сделать себя жертвой актуальности и злободневности. Историк должен быть сосредоточенным и отрешенным. Благодаря такой позиции он сможет одновременно утратить время и обрести его: отдаляясь от времени проживаемой жизни, от времени повседневности, он входит в соприкосновение с историческим временем. Историк современности не останавливает мгновение – его дисциплина остается историей, а значит, всегда рассказом о прошлом, каким бы близким оно ни было.

От истории не требуется быть судьей о том, что живо и что мертво. Призвание истории – воскрешать то, что было живым. Это означает, что историк призван интерпретировать опыты истории, а не обобщать ее уроки.

Вместе с тем Гуйе подчеркивает, что необходимо ограничивать себя от крайности, желания заменить системный или логически непрерывный подход к истории пониманием событий как прерывности. На самом деле существует сочетание того и другого, т. е. одновременно существуют прерывное и непрерывное.

Противоречие между историей и философией разрешается в практической работе историка, который может ориентироваться на какое-то философское учение, дающее, на его взгляд, хороший методологический инструментарий и понятийный аппарат, но при этом не становиться сторонником самого этого учения.

РЕКОМЕНДУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА

Бергсон А. Два источника морали и религии. М.: Канон, 1994.

Бергсон А. Творческая эволюция. М.: Канон-пресс, Кучково поле, 1998.

Левинас Э. Время и Другой. Гуманизм другого человека. СПб.: Высш. религиоз. – филос. шк., 1998.

Сартр Ж.-П. Бытие и ничто: опыт феноменологической онтологии. М.: Республика, 2000.

Gouhier A. L’Histoire et sa philosophie. Paris: Vrin, 1952.

Глава 9

Субъект и оценка исторического события в политической философии

§ 1. Концепт идеологии в контексте структурного антиисторизма Л. Альтюссера

Луи Альтюссер (1918–1990) полагал, что поскольку разум исторически развивается, то его можно познать только путем изучения метода наук, развивающихся в этой истории (такова была, как известно, программа «Курса позитивной философии» Конта). И Альтюссер взялся объяснить, в чем состоит суть метода Маркса (его «логику» или также его «диалектику»), делающая его научным. Для него философия Маркса – это логика «Капитала», но никто так и не объяснил, почему «Капитал» является научным трудом.

Альтюссер решает называть Маркса основателем науки об истории, потому что постулируемый Марксом диалектический материализм является эпистемологией его исторического материализма.

Исторический материализм – наука, которая имеет свой объект изучения: социальные формации, их трансформации, и – как всякий вид практической деятельности – создает специфический для нее продукт.

До Маркса были открыты два научных континента: математика и физика, «первый» открыли греки, второй – Галилей. Маркс открывает в научном знании третий континент – историю.

История – это не «раскрытая книга», предоставляющая непосредственному читательскому восприятию свои заранее заготовленные смыслы и сущности, понимание о которых было основано на «религиозной» вере в тождество логоса и бытия, непосредственного чтения и познающего постижения. На место вневременной сопричастности читаемым смыслам, которая на поверку всегда оборачивается ретроспективно-телеологической подгонкой старого под современное, должна встать, по мысли Альтюссера, новая практика – «симптомное чтение»: «Теория, позволяющая ясно увидеть суть мысли Маркса, отделить науку от идеологии, помыслить их отличие в их историческом отношении, дисконтинуальность эпистемологического разрыва в континуальности исторического процесса, теория, позволяющая отделить слово от понятия, определить, действительно ли за словом скрывается понятие, выявить существование понятия на основе функции слова в теоретическом дискурсе, определить природу понятия на основе его функции в проблематике, а значит, на основе места, занимаемого им в системе “теории”, эта теория, являющаяся единственной, которая позволяет осуществить прочтение текстов Маркса, прочтение одновременно и эпистемологическое, и историческое, – эта теория на деле есть не что иное, как сама марксистская философия»[27]. Симптомное чтение является опосредованным вычитыванием, познавательной реконструкцией того, что непосредственно не самоочевидно.

Материалистическая концепция истории видит движущие силы истории в массах или, точнее, в классовой борьбе, осуществляемой массами. История – это необъятная природно-человеческая система движений, побудительный фактор которых есть классовая борьба. История – это процесс, и процесс без субъекта. Поэтому вопрос о познании того, как человек делает историю, должен быть отброшен, так как он порожден буржуазной идеологией.

Это вовсе не означает, по Альтюссеру, что Маркс теряет из виду реальных людей, напротив, он хочет видеть их такими, какими они по сути своей являются, чтобы иметь возможность освободить их от эксплуатации. Альтюссер полагал, что в своем объяснении исторического процесса и социальной реальности Маркс исходил не из прирожденных свойств человеческой личности (например, «свободы» или «труда»), а из социальной структуры того или иного периода, представленной прежде всего в экономике. Это позволяет утверждать, что в марксистской системе нет места «просто индивиду», так как в ней мы всегда находим человека, исторически и социально детерминированного.

Следовательно, Альтюссер считает проблему роли индивида в истории ложной проблемой, паралогизмом, поэтому следует говорить лишь о формах исторического существования индивидуальности.

§ 2. «Новая философия» истории Б.-А. Леви

Во Франции в 70–80-х гг. XX в. начинает складываться направление, названное «новая философия», объединившее молодых литераторов и философов (Ж.-М. Бенуа, М. Герен, А. Глюксман, Ж.‐П. Долле, К. Жамбе, Г. Лардро, Ф. Левин, Ф. Немо). Самим именем это объединение было обязано своему единомышленнику Бернару-Анри Леви (род. 1948).

Бывшие леворадикалы, смыкающиеся с консервативными кругами, притязали на создание новейшего варианта утверждения бессмысленности истории и проповедовали тщетность попыток революционного изменения мира, хотя и не оставляли его либеральной критики. В этом смысле для них характерны полемическая направленность против марксистского понимания смысла истории, а также особое заострение темы «репрессивности разума» как «патологии власти» в истории.

Б.-А. Леви выстраивает свое понимание истории через указание на связь философии и политики. Он считает, что необходимо сменить прежнее обращение философии к выяснению соотношения бытия и сознания на анализ «патологии власти» в истории. Стремление к власти Леви провозглашает основой всего, что происходит в истории.

Власть для «новых философов» не есть какое-то единое, субстанциальное начало, последовательно, поступательно развертывающееся в истории. «Господин» для них не что иное, как сам мир в различных проявлениях. Постструктуралисты и «новые философы» возвещают о неискоренимости «патологии власти» в истории. Поэтому «новые философы», как франкфуртские теоретики, понимают историю как «царство зла».

По Леви, присущее человеку желание всегда приводит к рождению власти; таким образом, желание совечно власти. И такой немыслимый без желаний человек в силу своей природы становится извечным носителем отчуждения. История – это царство отчуждения, которому нельзя положить конец. Но дело, однако, не в том, чтобы провозгласить отчуждение вечным спутником человека, важно постигнуть его социальные корни, конкретно-исторические проявления.

Вслед за М. Фуко Леви констатирует «смерть человека». Индивид, согласно его рассуждениям, прекращает свое существование тогда, когда начинается история. Он утверждает, что индивида не существует, так как он растворился в чередующихся и одинаково враждебных ему структурах власти. Власть уничтожает индивидуальность в ее уникальности, поэтому она является «радикальным злом», совечным истории.

Из этого можно сделать вывод: не может быть и речи о каком-либо гуманистическом смысле истории. Индивид умер, еще и не родившись в истории. А всякое восстание против существующего положения дел, закрепленного в той или иной структуре власти и языка, оборачивается новыми узами рабства.

XX в. породил новые общечеловеческие формы отчуждения, например научно-техническую и военную. Следовательно, формы отчуждения только множатся в истории и их преодоление невозможно в силу существующего извечного источника зла в самом человеке.

Но тогда возможно ли говорить о существующем в истории прогрессивном развитии общества? И можем ли мы сформировать понятие о единой истории человечества?

Леви отвечает, что:

1) у нас нет никаких объективных критериев для того, чтобы утверждать о единстве истории. О ее единстве можно говорить лишь как о своеобразной «пульсации» стремлений к власти, получающих различное закрепление в государственных образованиях и языке;

2) история как измерение «патологии власти» не предполагает поступательного прогрессивного развития общества. Ее удел – нарастающее зло. Поэтому все, что казалось в свое время представителям классической западноевропейской философии движением человечества к лучшему будущему, радикально переоценивается и предстает углубляющейся деградацией.

Крушение революционных надежд связано с завершением истории, которое знаменуется установлением капитализма. Капитализм есть та стадия «радикального зла», которую современному Западу превзойти не дано. И вся история, по Леви, стремится именно к этому заранее запрограммированному финалу.

Фашистская диктатура стала наиболее ужасным детищем современного капитала, хотя сам капитализм не прибегает к прямой диктатуре, выступая как наиболее «мягкое» из проявлений «радикального зла». Леви также не верит и в возможность существования общества, основанного на принципах демократического социализма. Более того, капитализм для него все же более приемлемое «необходимое зло», в то время как наибольшая степень угрозы человечеству исходит от социализма, техники и желания, т. е. больше всего необходимо остерегаться тоталитаризма с лицом технократии, секса и революции.

В результате Леви приходит к идее бессмысленности истории, провозглашает несуществование самой исторической реальности как объективного процесса, а знание о ней всецело производным от «патологии власти». Стало быть, истории как науки тоже не существует.

Однако понимая, что тотальная критика не может постоянно оставаться самоцелью, возникает ностальгия по интерпретации истории в свете традиции, религиозного мировоззрения и абсолютных ценностей. Поэтому, придя к такой трактовке истории, Леви считает, что остается лишь призывать каждого к индивидуальному спасению от гнета «патологии власти» и допустить веру как основание непрекращающегося сопротивления индивида несправедливости и насилию, царящим в мире. Отвергнув коллективный бунт леворадикального толка, Леви принял мессианизм индивидуального протеста.

§ 3. Интерпретация М. Гоше процессов модернизации

Марсель Гоше (род. 1946) предпринял амбициозную попытку проследить историю современного западного мира в свете политической истории христианства, которое в его глазах предстает «религией конца религии».

С точки зрения Гоше, история Запада представляет собой отдаление от существования общества на религиозных основаниях, которое началось в период ветхозаветных пророчеств иудаизма и обрело свой поворотный пункт в рождении христианства, что в конечном счете привело к появлению политического государства современного типа.

История западной цивилизации представляет собой постепенные наслоения одну на другую различных традиций, религиозных и светских, а государство, как центр цивилизации, становится результатом этих наслоений. Автономия, прогресс, индивидуализм против традиционных ценностей (гетерономии, традиции и холизма) – создают оппозицию, которая оказывается тотальной. Таким образом, человеческая история предстает как великое напряжение и долгое и мучительное пробуждение на пути к истинным ценностям.

Подтверждение этого Гоше видит в существовании индоамериканских племен, отсутствие у которых «государства» вовсе не свидетельствует об их отсталости. В своем анализе философ хочет дать обоснование этому факту, объясняя, что здесь мы имеем дело с выражением «общественного решения», состоящего в нежелании допускать сосредоточения власти в руках одного или нескольких членов сообщества.

Большое значение в философской концепции Гоше имеет сформулированная им теория «выхода из религии». В контексте этой теории религиозность не может мыслиться вне субъективности, а понятие «Я» не может обходиться без понятия универсальности. Данная теория явилась политической и культурной характеристикой времени, но с ее помощью был найден подход к старой философской проблеме генезиса субъективности.

Субъективность автономного индивида выражает себя в процессе «выхода из религии», в ходе которого выявляются психологического особенности индивида – внутреннее противоречие между тем, чем индивид уже является, и тем, кем он хотел бы быть. Внутренний конфликт, который характеризует современного индивида, является структурообразующим для его личности.

Исследование различных периодов становления западного общества позволило Гоше выделить «три возраста» личности, соответствующих этим периодам:

1. Традиционная личность характеризует доиндивидуалистические общества. Ее определяющими свойствами были дисциплинированность, строгое соблюдение социальной иерархии, включенность в незыблемый нормированный общественный порядок. Последнее подразумевало символическое определение, согласно совокупности общепризнанных норм, возрастного, полового и рангового статусов.

2. Буржуазная личность, рождение которой связано с эпохой Нового времени, формировалась во время развития европейского общества – примерно с 1700-х по 1900-е годы. Новоевропейская личность выражала собой определенный компромисс между принадлежностью к сообществу и внутренним ощущением независимости и свободы выбора. Можно утверждать, что в этот исторический период началась индивидуализация коллектива. Этот период Гоше назвал «золотой эпохой сознания и ответственности».

3. Современная личность появляется в конце предыдущей эпохи, и отправным моментом ее рождения можно считать появление теории бессознательного. Открытие бессознательного позволило обратиться к сфере действия символического, которая выводила человека из существования функционирования коллектива в индивидуальное существование.

В коллективе теория и техника права замещали авторитет богов и обычаи, формировалось понятие долга, которое было символом компромисса между индивидуальным и коллективным.

В современной личности происходит фундаментальное изменение – ее отличительной чертой становится автономность, право не разделять общественных привязанностей вплоть до игнорирования того факта, что она вообще существует в обществе. Личность оказывается в конечном счете свободной и мобильной, но при этом неустойчивой и одинокой. Жизнь такого индивида превращается в нарциссическое, а нередко и в депрессивное существование. Такая жизнь включает в себя разрыв между индивидуальным и коллективным, который может доводить человека до отчуждения всего того, что связывало его с общественным и с властью в различных ее проявлениях.

§ 4. Философская аналитика Э. Балибара о самосознающем субъекте как факторе трансформации политической философии в философию истории

Исследуя корни современного гражданского неравенства, Этьен Балибар (род. 1942) устанавливает, что возникновение европейской субъективности в форме самосознающей субстанции соотносится с провозглашенной Просвещением программой институционализации права каждого человека на свободу и равенство.

Он отметил, что субъект, конституированный как философская категория, институализируется в конкретных социальных, юридических и политических практиках посредством универсализации права. И этот процесс, закрепленный провозглашением Декларации прав человека 1793 г., вновь привел к неравенству – к неравному распределению прав на равенство.

Возник определенный парадокс: Просвещение упразднило все прежние общественные и социальные различия, но тем же самым действием ввело новые: дискриминация членов общества стала происходить не по иерархическому принципу, как в традиционалистских обществах, а по принципу пола, здоровья, умственного развития, нравственности, расовой или классовой идентичности, гражданской активности или пассивности. Суть парадокса заключалась в том, что насаждаемое равенство всех перед законом не снимало, а продолжало и выражало фактическое неравенство людей в государстве.

Посредством акта суверенизации субъекта и осуществленной политической революции в эпоху Просвещения стало возможно установить народ в качестве народа (нации). Это означало, что на основании общественного договора народ превращался в собрание индивидуальных воль в качестве одного субъекта, т. е. превращался в одно надындивидуальное «я», с которым мог бы отождествиться каждый индивидуум, становящийся тем самым гражданином[28]. Однако изменившееся положение вещей привело к противоречию между «правами человека» и «правами гражданина», так как граждане, лишенные собственности и властных полномочий, хотя и имея при этом все права согласно закону, оказываются в подчиненном положении, что наносит ущерб их гражданственности.

В этих обстоятельствах политическая философия трансформировалась в философию истории, которая ввела в философскую теорию две основные категории:

1) категорию исторического субъекта, т. е. субъекта, конституированного историей;

2) категорию субъекта истории, т. е. субъекта, для которого исторический процесс стал основой для конституирования самого себя[29].

Эта двойственность субъекта, а также выбранная оптика марксистской философии позволили Балибару провести новаторское исследование феномена расизма, что нашло свое отражение в книге «Раса, нация, класс. Двусмысленные идентичности», написанной совместно с Иммануилом Валлерстайном.

В этой книге Балибар предложил скрупулезное прочтение истории расизма в ее связи с классовой борьбой и внутренними противоречиями универсализма. Первая коллизия между расой и философией заключалась в том, что сам термин «раса» не был порождением расистской, партикуляристской или биологически ориентированной философии, но был сформулирован внутри философии немецкого Просвещения И. Кантом.

Антропоцентрическая страсть философии Просвещения с ее желанием все классифицировать в капиталистической системе, в которой все сводится к товару и его денежному эквиваленту, породила расы как иное, как противоположность универсальной капиталистической системе белых – как нечто, препятствующее свободному обращению капитала. Капиталистическая система смотрит на расы как на необходимое и натурализованное иное, создаваемое с целью подчинения для эксплуатации и производства.

Таким образом, расовая классификация становится симптомом классовой борьбы подчиненных и угнетенных рас, отличных от господствующей белой расы. Раса становится не только продуктом расистского воображаемого, но и результатом развития западной философии в эпоху капитализма и колониализма. При этом у понятия расы нет иного содержания, кроме исторического набора идентичностных отсылок – религиозных, лингвистических и генеалогических.

Историческая и политическая стороны вопроса о расе касаются симметрии и инвариантности противостоящих друг другу «теологического» и «биологического» обоснований дискурса о расе. Эти дискурсы образуют видимую связь между досовременными типами дискриминации и современным расизмом, распространившимся в эпоху европейского национализма и европоцентричного колониального захвата мира.

Однако, как полагает Балибар, нам уже невозможно опираться на стандартное гегелевско-марксистское представление о «преобразовании» насилия в инструмент исторического разума, т. е. в необходимую силу, которая порождает новую общественную формацию. Катастрофы XX в. показали, что такая инструментальная рационализация является этически неприемлемой и теоретически ошибочной.

Тем самым Балибар различил колебание между телеологической «теорией преобразования» насилия и понятием истории как нескончаемого процесса антагонистической борьбы, финальный «позитивный» исход которой не гарантирован никакой всеобъемлющей исторической необходимостью.

Это означает, что современность открыла пространство для новых свобод, но одновременно и для новых опасностей, показывающих нам, что не существует четких телеологических гарантий относительно того, чем все закончится.

РЕКОМЕНДУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА

Альтюссер Л. За Маркса. М.: Праксис, 2006.

Альтюссер Л. О связи между Марксом и Гегелем. Лекция, прочитанная на семинаре Жана Ипполита в феврале 1968 г. // Альтюссер Л. Ленин и философия. М.: Ad Marginem, 2005.

Уэльбек М., Леви Б.-А. Враги общества. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2011.

Гоше М. Задачи политической философии // Неприкосновенный запас. 2012. № 6 (86).

Балибар Э. Что в войне? Политика как война, война как политика // Прогнозис. 2008. № 4 (16).

Балибар Э. Волнения в Banlieues // Прогнозис. 2008. № 2 (14).

Балибар Э. Избранность/Отбор // НЛО. 2011. № 111.

Балибар Э. О диктатуре пролетариата / пер. А. Репа, Д. Колесник, Л. Ивашкевич. Часопис соціальної критики contr.info, 2008. URL: https://web. archive.org/web/20180127202917/http://theory.red/lib/Etienne_Balibar-Dictatura_Proletariata.pdf (дата обращения: 22.10.2022).

Балибар Э., Валлерстайн И. Раса, нация, класс. Двусмысленные идентичности. М.: Логос-Альтера, Ессе Homo, 2003.

Gauchet M. La condition historique. Paris: Stock, 2003.

Gauchet M. Le Désenchantement du monde. Une histoire politique de la religion. Paris: Gallimard, 1985.

Lévy Bernard-Henri. La barbarie à visage humain. Paris: Grasset, 1977.

Lévy Bernard-Henri. Réflexions sur la guerre, le mal et la fin de l’histoire. Paris: Grasset, 2001.

Lévy Bernard-Henri. L’Empire et les cinq rois. Paris: Grasset, 2018.

Глава10

Различие в понимании истории и памяти

§ 1. Социальные рамки памяти в философии М. Хальбвакса

Социолог Морис Хальбвакс (1877–1945) писал о природе коллективной памяти задолго до того, как эта тема привлекла внимание историков.

Основная идея Хальбвакса заключалась в том, что память способна выдержать испытание временем, лишь опираясь на социальный контекст. Индивидуальные образы прошлого недолговечны. О них помнят только тогда, когда они размещаются в концептуальных структурах, определенных неким сообществом. Без систематической поддержки группы индивидуальные воспоминания исчезают, так как они имеют свое социальное измерение.

Мнемонические места представляют собой не хранилища индивидуальных образов, ожидающих своего обнаружения, но точки конвергенции, где индивидуальные воспоминания восстанавливаются благодаря их связи с системой координат социальной памяти. Способ, которым мы вызываем индивидуальную память, зависит от социального контекста, к которому мы обращаемся. Поэтому проблема памяти является проблемой социальной власти.

Глубина и форма нашей коллективной памяти отражают конфигурацию социальных сил, соперничающих за наше внимание. Коммеморативные мнемонические места укрепляют стереотипы нашего сознания, пробуждая специфические воспоминания о прошлом. Поэтому коммеморация столь значима политически.

Таким образом, память имеет социальную природу, а коллективная память представляет собой сложную сеть общественных нравов, ценностей и идеалов, посредством которой отмечаются границы нашего воображения в соответствии с позициями тех социальных групп, к которым мы относимся. Именно через взаимосвязь этих отдельных образов формируются социальные рамки коллективной памяти, и только внутри этой системы координат может быть расположена индивидуальная память, если ей суждено выжить. И коллективная память постоянно подвергается ревизии, чтобы соответствовать задачам настоящего.

Поскольку прошлое постоянно пересматривается в нашей живой памяти, то знания историков о прошлом полностью зависят от его коммеморативных останков. Только когда воспоминания увековечены в материальных формах, историки могут узнать о них. Задача историков заключается не в том, чтобы воскресить прошлое, восстановив в коллективной памяти некую идею, как полагал Фрейд. Их задача – описать образы, в которых когда-то жила коллективная память.

Хальбвакс также провел различие между памятью и историей:

1. Память утверждает сходство между прошлым и настоящим. Образы, восстанавливаемые памятью, изменчивы и неуловимы, но, воздействуя на эмоции, память передает прошлое так, словно оно опять стало живым. Образы памяти только репрезентируют прошлое, т. е. они выражают собой сегодняшнее представление о том, на что было похоже прошлое. Поэтому образы памяти всегда фрагментарны и условны, не обладают целостным или связным значением, пока мы не проецируем их в конкретные обстоятельства.

2. История, напротив, устанавливает различия между прошлым и настоящим. Она восстанавливает прошлое с критической дистанции и стремится передать его так, чтобы его связи с настоящим были лишены эмоционального участия, поэтому исторические данные представляются надежными и достоверными.

Память имеет дело с обычными событиями, которые происходят всегда. История связывает себя с исключительными событиями, которые случаются раз и навсегда. История имеет дело с прошлым, очищенным от живой памяти, с прошлым, которое может быть восстановлено по достоверным свидетельствам, но ментальность которого, т. е. субъективное состояние духа, уже воскресить нельзя.

История начинается там, где живая память заканчивается: «…История обычно начинается в тот момент, когда заканчивается традиция, когда затухает или распадается социальная память. Пока воспоминание продолжает существовать, нет необходимости фиксировать его письменно, да и вообще как-либо фиксировать. Поэтому потребность написать историю того или иного периода, общества и даже человека возникает только тогда, когда они уже ушли так далеко в прошлое, что у нас мало шансов найти вокруг себя многих свидетелей, сохраняющих о них какое-либо воспоминание»[30]. Главной целью Хальбвакса как историка было стремление показать, как ненадежна память в качестве проводника к реальностям прошлого.

Описываемые памятные места – это только воображаемые репрезентации, проецируемые на ландшафт коммеморации в рамках живой традиции, чем можно манипулировать, например, в политических интересах.

Напротив, история – это наука, документальные свидетельства которой, собранные в течение столетий, воплощают более объективный образ прошлого.

§ 2. История как архив и память как жизнь в историософии П. Нора

Метод, выдвинутый Хальбваксом, реализовал в своем проекте Пьер Нора (род. 1931). Его проект многотомной истории коллективной памяти Франции «Места памяти» (1984–1992), в котором приняли участие 45 самых известных французских историков, является самым амбициозным проектом новой истории в области политики памяти.

В этом исследовании было показано различие в подходах к истории в XIX в. и с наступлением XX в., а также было проведено разделение понятий истории и памяти.

Если XIX в. был эпохой коммеморации, когда историки пытались сохранить чувство непрерывности, близости и идентичности с прошлым, т. е. места памяти еще прочно связывали настоящее с прошлым, то в XX в. начинают понимать ограниченность представления об истории как осознанном способе сохранения мудрости прошлого, которой общество когда-то доверяло. Практики прошлых эпох теперь разбираются с бесстрастной отчужденностью, еще невозможной в XIX в.

Поэтому Нора и его коллеги стремятся исследовать те места, где когда-то размещались живые традиции. Они обращаются к «местам памяти», так как живой памяти больше нет. И их критическая позиция позволяет увидеть, что живая память обитает в гораздо большем количестве мест, чем раньше могли представить себе историки.

То же, что называют историей, является не более чем официальной памятью, которую общество предпочитает прославлять. В Новое время эта память на практике связывалась с политической историей государства, что, в частности, проявилось во времена Французской революции.

Теперь французская идентичность уже не так прочно основывается на революционной традиции, революция уже больше не воспринимается как центральное событие в формировании идентичности современной Франции, так как французы обратились к будущему. Они свободно перестраивают свою национальную идентичность таким образом, чтобы оценка их прошлого была вовлечена в другие контексты, в большей степени ориентированные на будущее. Однако потребность материализовать свою память любым возможным способом остается.

Нора и его коллеги ставят перед собой задачу представить места памяти, которые сегодня только намекают на то, чем когда-то были традиции, о которых свидетельствуют эти места. Нора и его коллеги составляют опись формальных проявлений национальной памяти – коммеморативных монументов и святынь, национальных исторических хроник, гражданских справочников и учебников по истории, публичных архивов и музеев, – созданных во имя идентичности Франции еще во времена Средневековья.

Для историка эпохи постмодерна в местах памяти мы имеем дело только с останками памяти, служащими ему основанием для проникновения в прошлое, которое уже предстает не как события и факты, а скорее как их репрезентации и образы. При этом у Нора мы обнаруживаем тонкую ностальгию, но не по какому-то особому периоду прошлого, а по временам невинности, когда были еще возможны нерефлексируемые связи с традицией.

Под «истинной памятью» он понимает ее традиционное понимание – то, что связано с привычками, обычаями и народной мудростью, которые неосознанно передавались от поколения к поколению. Это память устной традиции.

В одеяниях же истории не столько слушали голос памяти, сколько созерцали ее наглядные формы, дошедшие до наших дней, и, овладев памятью, история материализовала ее. Документ стал привилегированной формой исторического источника, что изменило способ, при помощи которого следовало запоминать прошлое. Однако факты не позволяют обнаружить объективное знание, они скорее содержат в себе намек на отдельные воспоминания.

В современном мире театр памяти, т. е. архив, стал осязаемой реальностью, в которой историки воплощали то прошлое, которое желали запомнить. Это было хранилище не обычаев, ценностей и мечтаний, а инертных артефактов, место, где они хранили воспоминания, редко требующиеся им в реальности, но которые они все равно стремились сохранить.

Однако тенденция к экстериоризации памяти в ее формальных репрезентациях вызывает и углубляющуюся интериоризацию. Когда коллективные идентичности традиционного общества, особенно семья, церковь и нация, разлагаются, индивид чувствует потребность найти свою собственную память с целью получить более твердое ощущение своей личной идентичности.

Так же, как общество материализует свою память, так и индивид, утверждает Нора, чувствует потребность в ее интериоризации. Когда коллективная память экстериоризована, индивиды чувствуют, что их внутренняя жизнь становится менее ценной. С этого времени интериоризация становится более обособленным, частным делом. Это средство защиты личной идентичности, и в его появлении общество играет менее важную роль. Индивидуальные воспоминания, как полагает Нора, закрывают трещины разорванной коллективной памяти.

Каждый из нас оказывается своим собственным историком, так как каждый обрабатывает свои личные воспоминания. Для Нора, нация, утратившая контакт со своим прошлым, должна вернуться к своим местам памяти, чтобы снова найти свою идентичность, потому что места памяти являются источниками вдохновения. А историографии, упускающие из виду значение традиции для постижения прошлого, суждено потерять свое влияние на потомков.

§ 3. Ф. Артог о типологии «режимов историчности»

Как и ряд других мыслителей, Франсуа Артог (род. 1946) отказывается от идей непрерывности и поступательного развития истории в пользу представлений о ее прерывистом, изломанном ходе, наличия в ней сломов и лакун.

Он ввел в науку понятие «режим историчности», обозначая им опыт времени, определяющий наши способы проговаривать и проживать свое собственное время.

Режимы историчности – это способы сочленения категорий прошлого, настоящего и будущего, когда порядок времени меняется в зависимости от того, на каком из модусов был поставлен акцент. Режимы историчности – это типы исторического мышления, когда векторность исторического сознания непосредственно связана с существованием разных типов общественного идеала:

1) ретроспективного (пассеизм) – когда идеал находится в утраченном прошлом, в «золотом веке»;

2) актуального (презентизм) – когда в конце XX в. возникает культ настоящего;

3) перспективного (футуризм) – когда идеал видится в ожидаемом и желанном будущем.

В эпоху устремленности к будущему или настоящему противоречивыми будут выглядеть попытки вернуть «героическое» время прошлого.

Когда оптимистический прогрессизм стратегии будущего сменяется пессимизмом, разочарованием в идеалах, то утверждается презентизм. И на этом фоне интерес к памяти, согласно Артогу, не свидетельствует о возвращении ориентиров прошлого. Скорее, это является защитной реакцией общества, которому угрожает полная потеря ориентиров идентичности. Для презентизма прошлое и будущее выступают как средства освятить собственную сегодняшнюю идентичность.

Повествование о «местах памяти», представленное П. Нора, согласно Артог, является стратегией формирования национальных символов с точки зрения и в интересах настоящего. Оно ведется ради того, чтобы лучше понять и объяснить это настоящее, обеспечить его идентичностью. Здесь происходит активный процесс превращения памятника в место памяти, в мемориал, в котором память должна оживать, где можно жить, вступая, например, с экспонатами музея в непосредственный и активный контакт. Это и есть тот процесс, который Артог называет «презентистским использованием прошлого». Презентизм – восприятие времени людьми, ответственными за прошлое и будущее, а социальной функцией истории в таком контексте становится организация прошлого с целью помешать ему слишком сильно давить на плечи людей, т. е. организовывать прошлое в зависимости от настоящего.

Презентизм, футуризм, пассеизм – различные формы восприятия времени и отношения к нему, которые рождают различные типы исторического мышления:

1. Эсхатологическое время – время христианских мыслителей.

2. Оптимистическое время – время совершенствования и прогресса, получившее свой расцвет в XІX в.

3. Пессимистическое время – время переживания смерти цивилизаций в первой половине ХХ в.

4. «Вневременное» время – время осознания того, что не существует ни единого времени, ни единой культуры. Понимание этого наступает во второй половине ХХ в. В качестве примера возможности такого времени делается ссылка на представления полинезийцев, согласно которым разделения на прошлое и настоящее вообще не существует, в то время как для западного мышления оно является важным. У полинезийцев весь народ «собран» в своем правителе, а настоящее для них целиком определяется мифологическим прошлым.

ХХ в. Артог описывает как эпоху не только футуризма, но и презентизма. Но этот тип презентизма, который утверждается в конце ХХ в., не схож ни со стоицизмом, ни с мессианством, ни с экзистенциализмом, так как в его основе лежит разочарование во всех иллюзиях и идеалах: там, где не остается веры ни в революционную идею, ни в социалистическое государство, ни в лучшее будущее, – ценность приобретают только сиюминутные ощущения. Артог перечисляет самые разные виды и проявления этого «бытового» презентизма: от мироощущения безработного клошара до психологии туриста, от косметических средств против старения до интернет-технологий.

Однако это самое «обожествленное» настоящее ведет себя очень своеобразно: ему недостаточно быть просто настоящим, оно хочет немедленно заручиться местом в истории, запечатлеть себя в ней. Поэтому в дело вступают эксперты – историки и социологи, которые основывают свои суждения на социологических опросах за определенный период. Таким образом, прошлое (хотя бы ближайшее) постепенно обретает вроде бы утраченную ценность.

С помощью понятий «память», «наследие» и «юбилейные торжества» нация, исповедующая презентизм, пытается освятить собственную сегодняшнюю идентичность.

Таким образом, современный презентизм дает такое ощущение времени, при котором настоящее перестает восприниматься как «лакуна», «брешь» между прошлым и будущим. Он предполагает, что настоящее должно быть детерминировано только им самим и что настоящее определяет, детерминирует как прошлое (что именно мы вспоминаем и сохраняем), так и будущее (что именно мы строим и какую участь готовим человечеству).

§ 4. Память как биологический факт и история как человекоразмерное пространство настоящего в философии Ж.-Л. Нанси

В книге Жана-Люка Нанси (1940–2021) «Непроизводимое сообщество» историческое определяется через конечность, которая выявляется в существе сообщества, т. е. особого рода существования, которое называется Нанси «бытием-вместе», предшествующим любым политическим стратегиям.

Сообщество случается, и его можно понимать как опыт, не принадлежащий никому по отдельности и сразу обнаруживающий общность: опыт как «бездонная основа» любой коммуникации, как ускользание за пределы субъективности, как это имеет место в дружбе, смерти другого, любви и жертвоприношении.

Можно предположить, что в создании подобного концепта могли сказаться переживание упадка коммунитарной близости и ностальгия по утраченным формам общинной жизни, по идентификации себя с живым телом сообщества. Однако не исключено, что сообщество является древнейшим мифом Запада, которое никогда не имело места, но было изобретено в Новое время как реакция на смерть Бога. Если же сообщества не было и если это то, что случается начиная с общества, то связь сообщества и общества не является ни генетической, ни исторической. Мы получаем идею, отрицающую собственный исток.

Этот тип мышления о сообществе предполагает отказ от категорий индивида и субъекта в качестве опорных точек философского и социологического подходов к проблеме. Мысль о сообществе – это мысль на пределе, определяющая само по себе сообщество негативно, хотя это и не род апофатики, восстанавливающий в правах сущность путем ее неназывания.

Здесь речь идет о недостаточности любого существа, которая не определяется через достаточность. Она может только воспроизводиться, причем по нарастающей. И сообщество в интерпретации Нанси понимается как лишенное сущности, а стало быть, и идентичности. А это означает мыслить «конечность».

Сообщество разделяет опыт конечности, опыт смерти другого, еще точнее – других. Сообщество видит в своих членах не метафизические субъекты, но конечные существа, от которых смерть, их собственная смерть, неотчуждаема. Но если Я исчезает в своей смерти и если сообщество раскрывается в смерти других, то это значит, что только сообщество способно показать мне мою смерть, куда для меня не может быть перехода, равно как и мое рождение, которое заново я не могу пережить.

Тот, кто рождается и умирает, не является субъектом. Термином, дополняющим сообщество по линии его конечности, у Нанси является «сингулярность». Если метафорой индивидуальности может послужить атом, атомарная структура, т. е. набор опознаваемых, а то и попросту тождественных друг другу единиц, то сингулярность скорее совпадает с сlinamen’ом – спонтанным отклонением атомов от предзаданной траектории движения. Сlinamen – не только знак непредсказуемости и воплощенная возможность перемены, это сама событийность, внедренная в порядок вещей.

Сингулярное существо, в отличие от индивида, – существо конечное. Сингулярность в буквальном смысле лишена истока, она не извлекается и не производится. Наоборот, она сама есть мера всякого начала, при условии – что под началом понимается рождение конечности. Выражаясь по-другому, сингулярность безосновна, она есть пространство распределения и разделения ее (с) другими. Вместо основы или фона имеется переплетение сингулярностей, их разветвленная сеть.

Для Нанси коммуникация и есть синоним «бытия-вместе» (совместного бытия). Конечность показывает, предъявляет и являет себя только совместно. Таков способ существования множественных, рассеянных, смертельно расколотых тел. Иными словами, конечность всегда со-является, и в этом состоит ее неповторимая феноменальность.

Момент разрыва акцентируется раскрытостью сингулярного существования навстречу внешнему, которое оказывается лишь новой сингулярностью, настолько же разомкнутой вовне.

Такой неисторический подход является способом критического осмысления того, что происходит в демократических обществах. Несмотря на грандиозный крах, какой еще сравнительно недавно потерпел коммунизм, этот подход объясняет нам его привлекательность как выражения первичной или онтологической «социальности», которая позволяет сообщать и сообщаться.

РЕКОМЕНДУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА

Артог Ф. Время и история // Анналы на рубеже веков: антология. М.: XXI век: Согласие, 2002.

Артог Ф. Первые историки Греции: историчность и история // Вестник древней истории. 1999. № 1.

Артог Ф. Порядок времени, режимы историчности // Неприкосновенный запас. 2008. № 3 (59).

Артог Ф. Слезы Одиссея // Homo historicus. К 80-летию со дня рождения Ю. Л. Бессмертного. М.: Наука, 2003. Кн. 1.

Нанси Ж.-Л. Часть V. Конечная история // Нанси Ж.-Л. Непроизводимое сообщество. М.: Водолей, 2009.

Нора П. Всемирное торжество памяти // Неприкосновенный запас. 2005. № 2 (40–41). URL: https://magazines.gorky.media/nz/2005/2/vsemirnoe-torzhestvo-pamyati.html (дата обращения: 22.10.2022).

Нора П. Между памятью и историей: проблематика мест памяти // Франция-память / пер. c фр. и послесл.: Д. Хапаева. [Сборник.] СПб.: Изд‐во СПбГУ, 1999. (Новая петербургская библиотека. Коллекция «Память века».)

Нора П. Эра коммемораций // Франция-память / пер. c фр. и послесл.: Д. Хапаева. [Сборник.] СПб.: Изд-во СПбГУ, 1999. (Новая петербургская библиотека. Коллекция «Память века».)

Нора П. Поколение как место памяти // НЛО. 1998. № 30.

Хальбвакс М. Коллективная и историческая память // Неприкосновенный запас. 2005. № 2 (40–41). URL: https://magazines.gorky.media/nz/2005/2/ kollektivnaya-i-istoricheskaya-pamyat.html (дата обращения: 22.10.2022).

Хальбвакс М. Социальные рамки памяти. М.: Новое издательство, 2007.

Hartog F. Anciens, modernes, sauvages. Paris: Galaade, 2005.

Hartog F. Croire en l’histoire. Paris: Flammarion, 2013.

Hartog F. Évidence de l’histoire. Ce que voient les historiens. Paris: EHESS, 2005.

Hartog F. Regimes d’historicite. Presentisme et experiences du temps. Paris: Editions du Seuil, 2003.

Глава11

Трансформация отчуждения в симуляцию

Для западных мыслителей конца 1950-х – начала 1960-х годов с наступлением благоденствия общества изобилия более важным объектом рассмотрения становится повседневность, или сфера частной жизни, а не всемирная история, не история свершения великих идей, не история как метанарратив. Раньше основу их анализа составляли экономические, политические, духовные и т. п. макросоциальные процессы. Проникновение фактора регулирования в повседневную жизнь превратило данную тему в еще более актуальную, так как в сферу повседневности тем самым вошли и основные социальные противоречия.

Смещение интереса к этому направлению логически было связано с тем, что в 1930-х годах такие мыслители, как Александр Койре, Александр Кожев, Жан Валь, Жорж Батай и Жан-Поль Сартр и др., критиковали идею, согласно которой человек, и в частности ученый, является как бы привилегированным наблюдателем, занимающим определенную дистанцию по отношению к реальности.

§ 1. «Конец истории» в размышлениях А. Кожева

Для Александра Кожева (1902–1968) было существенным утверждение о невозможности существования целостного самодостаточного сознания. Он прочитывает диалектику Гегеля таким образом, что природное бытие остается статичным, в то время как бытие человека, взаимодействующего с природой, отождествляется с диалектикой, с историей.

В ходе борьбы за признание одерживающий победу господин открывает человеческую историю посредством запуска механизма чистого отрицания. Осознав свою конечность и рискуя жизнью, чтобы победить желание другого, господин отрицает в себе животное и становится человеком. Человек конца истории (Наполеон или даже Сталин) завершает историю, достигнув удовлетворения и успешно продемонстрировав свою силу, основанную на повторяющемся приложении негативной силы первого богочеловека, т. е. Христа.

Кожев критикует представление о человеческой истории как пути к совершенству, потому что становление человека богом оборачивается его смертью, концом человечества и свободы и отказом от любой утопии. У человека нет ни сущности, ни природы, ни сознания, ни способности к созиданию. Он есть лишь отрицание, и, будучи всегда устойчив, он тем не менее всегда в движении – движении, отрицающем основы.

Он объясняет конец истории как момент, когда человек осознает свою конечность, свою свободу, свой статус исторического существа, отрицающего налично данное бытие. И здесь нам открывается парадокс, потому что этот момент оказывается потерей человеком своей природы чистого отрицания, той единственной черты, которая позволяла его определять как человека.

Конец истории высвечивает настоящее, которое невозможно представить как эпоху свободы или успешного завершения проекта человека. Кожев противопоставляет гомогенизации современного общества одинокую фигуру человека, сопротивляющуюся современной жизни, – Богочеловека.

Он идеален в познании самого себя и своей конечности, у него достаточно сил, чтобы приблизить конец истории и признать его. Эта концепция современного человека, основанная на подражании Христу, не имеет отношения к практическо-этической составляющей учения Христа, каким его видит Кожев, но описывает последние стадии становления и завершения свободной исторической личности.

В интерпретации Кожева человек у Гегеля современен, ибо является свободной исторической личностью, которой удалось стать равной Богу. Человек есть бог вне всякой трансценденции. Человек конечен, смертен, но при этом он остается свободным и совершенным благодаря своей способности отрицать природу, мир и налично данное бытие.

Концепция Кожева обращена на выявление оснований для совершенствования человеческого самосознания, для появления свободной исторической личности, способной преодолеть груз и насилие истории и создать свободный мир. Таким образом, Христос, подобно человеку эпохи конца истории, воплощает в себе мировой дух.

В таком контексте антропология должна достичь полноты за счет обещаний будущего тождества человека и Бога. Можно сказать, что его концепция «демифологизирует» христианство, т. е. лишает его каких-либо религиозных смыслов и обещаний, одновременно радикализируя его. Кожев парадоксальным образом усиливал позиции подражания Христу как основной силы, ведущей человека к пониманию мира и к власти над ним, а также к будущему искуплению. И при этом получался проект атеизма, утрачивающего связь с гуманизмом и этикой. В этом состоит судьба свободной исторической личности.

Современность описывается им как процесс гомогенизации, т. е. человек в конце истории остается человеком только благодаря существованию всеобщего гомогенного государства. Необходимое преодоление этого процесса требует искоренения индивидуальности. Однако наступление богочеловечества означает конец отрицания, погружение в Бытие и гибель человека. Люди же конца истории неспособны к преодолению однообразия своей реальности и отрицанию природы, а следовательно, – и к освобождению из-под власти последней. По ту сторону представления о самовластном суверене люди воспринимают друг друга «равно бессильными»: у них нет желаний, нет силы отрицания, они удовлетворены одной лишь своей способностью подниматься по властной лестнице. Удовлетворение, которое обретает человек, подчиняясь принципу гомогенности, ведет его к гибели.

Согласно Кожеву, Гегель понял, что трансценденция немыслима, поэтому единственно возможный мир, в котором человек может найти себя, – это мир, окружающий человека, т. е. обожествление человека невозможно, но возможно очеловечивание Бога. Это осознание помогает человеку наконец-то поставить знак равенства между человеческим идеалом и человеческой реальностью. Сознательное очеловечение Бога означает гомогенизацию человека, т. е. принятие того факта, что человек неспособен более к радикальным изменениям и, смирившись с окружающей реальностью, он приближает свой собственный конец.

Поскольку человечество достигает «абсолютной полноты», человеческая реальность стала свободной, индивидуальной и исторической, христианство было достигнуто и воплощено, появляется возможность утверждать, что человек теперь неотличим от реальности, понимаемой как сущее. Следовательно, человек больше не существует как отрицание сущего и не отличает себя от последнего. Человек истощается собственным триумфом.

Конец истории наступает, как только человек вживается в природу, достигает состояния богочеловека и не может более отрицать сущее и отличать себя от него. Богочеловек конца истории находит истину и становится бытием, т. е. частью природы и живым подтверждением конца онтологического дуализма, концом отрицания, концом человека.

Человек теряется, с одной стороны, в вечности бытия, с другой – в животном начале, обеспокоенном лишь пропитанием и сексуальностью, лишенном духа и времени.

§ 2. Историческая эпистемология Г. Башляра

Идеи Гастона Башляра (1884–1962) можно считать образцом ранней структуралистской мысли в методологии науки. Это прежде всего эпистемология разрывов. Разрыв мыслится Башляром как «переворачивание перспективы», когда когнитивная система поставлена под вопрос и поэтому нуждается в замене ее новой.

Понятие эпистемологического разрыва вырабатывалось Башляром в споре с «континуалистами культуры», считающими историю непрерывной как процесс развития практики и теории. Такое представление было результатом, как полагал Башляр, переноса на объективную историю непрерывности субъективного рассказа о ее событиях и веры в существование событий в непрерывности времени. Тем самым незаметным образом всей истории приписывались единство и непрерывность. Непрерывность исторического рассказа переносилась на саму историческую реальность.

Эта иллюзия способствовала формированию представления, что имеющиеся лакуны в исторических описаниях связаны лишь с тем, что историку просто не хватило места и времени, чтобы дополнительно «увеличить» любую деталь и вставить в нее новый рассказ с новыми деталями, демонстрируя тем самым непрерывность культуры.

Для Башляра история характеризуется и определяется, напротив, разрывоподобными движениями рационального мышления, сменой научных программ и методов, разрывающих квазинепрерывность научного знания.

Он также резко критикует расхожее представление о влиянии, которое не позволяет понять специфику передачи истин и открытий в современной науке. В то время как знание на основе влияния содержит в себе момент недоосознанного воздействия, у Башляра новые знания осознаются учеными максимальным образом.

Концепция разрывного характера истории знаний у Башляра опирается на представление о прерывности времени, которое, в свою очередь, зависит от прерывности микромира, вскрытой квантовой физикой. Сохранение же устойчивости континуалистской концепции истории объясняется, по Башляру, прежде всего психологическими факторами – традиционными установками, педагогическими привычками и т. п., т. е. когда существует психологическая потребность сводить новое знание к старым элементам, переводить неизвестное на язык знакомых нам понятий.

Противовесом такой привычки выступает творческое движение разума, немыслимое без разрывов, так как сам ум, согласно Башляру, – начало прерывности, в то время как душа – стихия непрерывности.

Вместе с тем характерный для историко-научного структурализма Башляра дисконтинуализм не отрицает значимости категории непрерывности для анализа истории. Связь разрывов и непрерывности нельзя отрицать. И эта связь раскрывается на трех стадиях исторического исследования:

1. В начале исторического исследования знание предстает как смешанная, спутанная непрерывность – как бы аналог первородного хаоса.

2. Анализ историка, ставящего эпистемологические вопросы, обрабатывает этот «хаос» таким образом, что при этом фиксируются четкие линии неорганизованных разрывов.

3. За констатацией разрывов следует их упорядочивание, иерархизация, выстраивание в ряды и последовательности. Благодаря этому возникает результирующая связность, т. е. непрерывность, построенная на базе самих разрывов.

Порядок в разрывах говорит нам о магистральных линиях движения знания, о сквозных проблемах и т. п., т. е. происходит синтез непрерывности и прерывности, хотя ведущая роль при этом принадлежит разрывам. Поэтому историк должен научиться работать с историческими разрывами, включив в свой методологический багаж идею дискретности.

§ 3. Концепция исторических «эпистем» М. Фуко

В своих работах Мишель Фуко (1926–1984) стремился показать, что исторический факт, поданный как факт реального прошлого, оказывается инструментом власти, средством манипулирования людьми, препятствующим развитию их субъективности. Деятельность Фуко была борьбой против такого манипулирования и навязывания обществом того или иного образа истории.

Как и у постструктуралистов, у Фуко не было особого уважения ни к историческому источнику, ни к построенной им исторической схеме. Он отказывался признать возможность выявления того, что люди действительно думали и делали в прошлом. Выявляемая историком истина ассоциировалась у него не с обязательностью, а со свободой. Он не отделял истину от вымысла, считая ее инструментом, созданным для того, чтобы сформировать свою субъективность.

Фуко преобразовал разграничение между идеями и образами в различие между историей идей и историей дискурса:

1. История идей ищет преемственность между прошлым и настоящим, показывая, как исходная идея проявляется в новом историческом контексте.

2. История дискурса обнаруживает разрывы в истории, когда образы постоянно присваиваются и используются заново, чтобы передать не имеющие к ним отношения идеи.

В рамках истории дискурса традиция, с ее претензией поддерживать непрерывную связь с доступным памяти прошлым, оказывается фальсификацией, потому что под воспоминаниями, канонизированными в официально одобренной традиции, скрывается множество воспоминаний противоположного содержания. Таким образом, мысль Фуко заключалась в том, что каждая эпоха не столько отбирает образ прошлого из сохранившихся воспоминаний, сколько реконструирует его в соответствии с текущими потребностями. Поэтому история дискурса позволяет историкам разбираться во множестве форм, в которых может храниться память о прошлом.

Фуко разрабатывал историографический метод, который имеет дело скорее с риторическими формами, оправдывающими институциализацию, чем с развитием самих институтов. Историческое прошлое является риторическим конструктом настоящего, а стиль исторического исследования, так же как и количество собранных фактов, определяет способ представления прошлого.

Выбор такого подхода к истории объяснялся тем, что философским предметом исследований Фуко было не стремление к истине, а изобретение способов поиска истины, не видение автора, а место его сочинений в более широкой системе координат дискурса. С его точки зрения, тексты не отражают, а скорее создают идентичность автора, которая берет свое начало не в самом тексте, а в его связях с другими текстами.

Тексты, как события или личности, обладают историчностью, т. е. предоставляют самые первые свидетельства того, каким образом наше знание о прошлом было конституировано. Это происходит в диалоге, поэтому дискурс является исторической конструкцией, развивающимся диалогом, а не некоей данностью авторских идей представлению. Дискурс – это передача и создание знаний через паутину интертекстуальности. И способ, которым мы кодируем знания, определяет способ, каким мы постигаем мир.

Поэтому историку следует не возвращаться к какому-то мифическому началу и от него двигаться вперед, а идти от настоящего назад – к прошлому. Любое событие на этом пути можно оценивать как знак нового уникального направления, а не как некую общую тенденцию прошлого, которую это событие, по общему мнению, подтверждает. В этом состоит суть методологического принципа Фуко. Дискурс создает свои собственные цепи интеллектуальной преемственности, не обращая внимания на намерения автора.

Можно сказать, что метод Фуко является антигерменевтическим, так как отвергает представление о том, что задача историков состоит в расширении горизонтов интеллектуальных традиций, внутри которых они себя обнаруживают. Дискурс, как утверждает Фуко, создает полностью новый порядок понимания. Каждый дискурс открывает новую интеллектуальную перспективу, отодвигая тем самым в тень старые. Благодаря дискурсивным практикам память вечно изменяется. Архив истории, объясняет он, является не хранилищем фактов, лежащих в основе интеллектуальных традиций, а скорее описью бесчисленных дискурсивных практик, через которые эти традиции изменялись со временем. Под термином «архив» Фуко понимает «не сумму всех текстов, сохраненных культурой как документы своего прошлого и свидетельство поддерживаемой тождественности, и не институции, которые в данном обществе позволяют регистрировать и сохранять дискурсы, память о которых желательно хранить, а свободный доступ к которым поддерживать; но, скорее, причину того, что столько вещей, сказанных столькими людьми на протяжении стольких тысячелетий, появились не только посредством законов мысли, не только благодаря стечению обстоятельств, не просто как знаки на уровне словесных перформансов того, что смогло развертываться в порядке разума или в порядке вещей, но того, что они появились благодаря всей игре отношений, характеризующих собственно дискурсивный уровень; что вместо того, чтобы быть случайными фигурами, как будто привитыми почти случайно к безмолвным процессам, они рождаются согласно частным закономерностям; одним словом, что если есть сказанные вещи, то непосредственную причину нужно искать не в вещах, являющихся сказанными, и не в людях, которые их сказали, но в системе дискурсивности, в устанавливаемых ею возможностях и невозможностях высказываний»[31].

Каноны литературы, как и поворотные пункты истории, представляют собой объекты веры, формирующие ту традицию, которую они призваны утверждать. Поэтому в ранних исторических исследованиях Фуко так много занимается изучением дискурсов, используемых для оправдания отклоняющегося от нормы поведения.

Фуко показал историкам, как дискурс приобретает форму и как эта форма, в свою очередь, ограничивает наше понимание прошлого. Личности, события, даже социальные и экономические тенденции отступают перед властью риторики, превращающей их в абстракции, а это означало, что историческое полотно можно анализировать анонимно и «позиционно», не прибегая ни к индивидуальной психологии, ни вообще к личностям и именам как самоактивным центрам истории, генерализирующим исторические события при помощи классических философских категорий.

Подобное безличностное описание истории обогатило возможности науки, расширило ее горизонт, потому что все это позволило писать истории «позиций» и «структур» и их трансформаций, а не истории «людей» в прежнем смысле традиционной историографии.

§ 4. Становление симуляционного общества и конец общественного в концепции Ж. Бодрийяра

Жан Бодрийяр (1929–2007) в своих работах хотел постичь современность и природу человека развитых индустриальных обществ. Он развил темы конца истории, конца трансцендентного, конца социального, политического и т. п.

Бодрийяр соотносит две существующие гипотезы относительно конца истории:

1. Первая гипотеза утверждает, что ускорение движения модерна во всех планах (техническом, событийном, коммуникационном, экономическом, политическом и пр.) привело к тому, что мы перестали соотноситься со сферой реального и истории.

2. Вторая гипотеза противоположна первой, поскольку полагает, что конец истории связан не с ускорением, а с изменением социальных процессов. В нынешних обществах господствуют массовые процессы, которые приводят к инерционному существованию, лишенному желания освобождаться.

Сам Бодрийяр выдвигает другую гипотезу, но для лучшего ее понимания предлагает описание двух типов времен:

1. Время ритуальных обществ – завершенное время, – где все уже было достигнуто в момент порождения бытия. Церемониал (ритуал) восстанавливал совершенство этого изначального события.

2. В противоположность такому завершенному времени существует реальное время истории – путь от одной точки к другой, от одного события к другому, т. е. прямая линия прогресса и демократии.

Его собственная гипотеза связана как раз таки с третьим типом времени – временем вторичной переработки, которое наступает где-то с 80-х годов ХХ столетия. Это время развертывается в обратном направлении и знаменует собой конец линейности. В такой перспективе будущее уже не существует. Но если нет будущего, то нет и конца. И это означает, что мы имеем дело не с концом истории, а с парадоксальным процессом обращения времени вспять, достигнув предела которого, мы обнаруживаем простые элементы. Мы как бы продолжаем производить историю, нагромождая знаки социальности, политики, знаки прогресса и изменения, но все это оказывается подпитыванием конца истории.

Вторичная переработка форм прошлого, их превознесение, усиленное внимание к явлениям прошлого, реабилитация прошлого через его имитацию являются признаками постмодерна, когда мы оказываемся по ту сторону истории и открываем иллюзию мира. Недоверие к иллюзиям «подлинности» и «естественности» стало главным мотивом введения термина «симулякр», под которым понималась не вырожденная копия, а нечто, отрицающее и оригинал, и копию.

В книге «Символический обмен и смерть» (1976) Бодрийяром впервые имплицитно была намечена трехчленная стадиальная схема развития человечества, в которой и выявляется место для постмодерна:

1) стадия первобытного общества – фактически докапиталистические общества, включая рабовладельческие и феодальные типы обществ, где основным объектом обмена выступал прибавочный материальный продукт;

2) стадия политической экономии – буржуазно-капиталистическая цивилизация – вместе с ее экономическими и культурными атрибутами, включая соответствующую ей социально-критическую теорию (марксизм): на этой стадии обмен осуществлялся в отношении любых товаров промышленного производства;

3) стадия современности, основанная на универсальном распространении «симулякров», в безграничном обмене которыми растворяются ценности второй стадии. Это стадия конца диалектической борьбы противоположностей, конца социального.

На последней стадии возникает манипуляционная деятельность, которая больше уже не связана со страстями, вызовом и риском, а смысл ни в чем не заключается. Например, манипулирование потребительскими вещами, запущенный механизм современной моды или совершенствование мер по обеспечению и сохранению безопасности жизни, что приводит к призрачности самой жизни, с интуитивным протестом против чего мы сталкиваемся во всевозможных увлечениях людей экстримом или в сознательном игнорировании техник безопасности.

Жизнь теряет свою реальность, оставаясь в прошлом и делаясь симулякром. Симулякр у Бодрийяра – то, что предъявляет нам вместо реальностей их призрачные, уже отработанные копии, формы без смыслов, отсроченные смерти. Коллекционер живет отсроченным предметом, т. е. обязательно должно недоставать какого-то предмета, чтобы не произошла «смерть» коллекционирования; церковь живет отсроченной вечностью, государство – отсроченным общественным состоянием, революционные партии – отсроченной революцией и т. д.

Таким образом, большинство людей живут не в своем времени, но во времени обобщенно-незначимом. Получается, что западная цивилизация последних десятилетий XX в. живет симулятивными формами апокалипсиса. Состояние постмодерна, по Бодрийяру, – это танатическая реальность, когда умирают привычные исторические институты, уходящие в небытие не насильственно, а незаметно, трансформируясь в свои подобия. Такие симуляции с высокой степенью точности воспроизводят физический порядок их существования (в пространстве и во времени), но при этом оказываются совершенно пустыми, т. е. потерявшими свою содержательную значимость и влиятельность (это иллюстрируется трансляциями массмедиа о торжествах и судах, связанных с прошлым, о социальных и природных катаклизмах, об успехах и поражениях и т. п.): «Все сущее продолжает функционировать, тогда как смысл существования давно исчез. Оно продолжает функционировать при полном безразличии к собственному содержанию. И парадокс в том, что такое функционирование нисколько не страдает от этого, а, напротив, становится все более совершенным»[32].

В такой реальности исчезает представление о возможности катастрофы и ответственности за нее. В современности реальный мир уступил свое место реальности различных моделей симулякров. И о такой реальности можно говорить лишь как о пустыне и мире прозрачности зла.

§ 5. «Отвращение» к истории Э. М. Чорана

Одной из интереснейших концепций Эмиля Мишеля Чорана (1911–1995) можно признать идею «выпадения из времени», рассматриваемую одновременно в антропологической, космологической и историософской проекциях.

Он выделил три важнейшие сферы:

1) вечность;

2) зону времени, или истории;

3) зону выпадения из времени, зону безвременья, которая, завершая историю, оказывается противоположностью вечности. Она хаотична и нерасчленима, бедна и скудна, это зона повторения одного и того же – закостенения и смерти, где невозможно создание чего-то нового.

Чоран описывает движение человечества от премодерна, или мира традиции, к модерну и далее – в постмодерн, к последней точке космической деградации.

Человек, выпав из вечности во время, приспосабливается жить в исковерканном настоящем, что и называется историей. Но за этим следует падение в безвременье, в мир дурной бесконечности, в безумие расколдованного мира, когда все уже объяснено. Современный мир постмодерна Чораном описывается как открытие ада, где царят неподвижное настоящее и монотонность, где человек впервые оказывается тождественным с самим собой, что означает его исчезновение.

Принцип «падения» является основным для понимания человека, потому что умирают все существа, но только человек призван пасть, соответственно, только человеку даровано сверхъестественное. Падение – это не случайность, а неотъемлемое свойство человека, его суть, существующее в нем с самого начала как зияющая трещина.

Падение в историю и падение в истории – выполняют очень важную функцию; находясь в процессе постоянного падения, человек никогда не является тождественным самому себе, в каждое мгновение – он уже что-то другое, хоть и спустившееся на одну ступеньку ниже.

Падение составляет содержание истории. И для ее понимания Чоран вводит деление истины на два типа:

1. Абсолютная истина, подлинная истина – достояние освободившихся душ, достояние тех, кто сознательно устранился из сферы действий.

2. «Замутненная», ошибочная, истина – истина мира, находящегося в потоке становления, когда оказывается возможным вопрос о смысле истории.

После завершения истории разговор об истине теряет смысл, как и любое философствование об истории в том виде, в котором оно существовало ранее. Оказавшись в постистории, вопреки ожиданиям на то, что в конце откроются все тайны, мы находим лишь бессмыслицу: «Чтобы уяснить, в чем смысл исторического процесса, или, вернее, уяснить, как мало в нем смысла, нужно согласиться с той очевидностью, что все выдвигаемые им истины ошибочны, а ошибочны они потому, что приписывают содержательность пустоте, выдают мнимое за вещественное»[33].

Это побуждает обратиться к началу, чтобы понять, зачем и что это за падение, названное человеком.

История начинается с сомнения, а ее исполнением становится занятие определенной позиции, принятие решения, преодоление сомнения и чисто созерцательной установки. Решение не гарантировано, и его надо принимать на свой страх и риск. Это есть абсолютный волюнтаризм, но только такая воля может называться пост-сакральной, когда не гарантирован исход относительно того, какую сторону ты займешь в результате всего.

Однако сделанный выбор позволяет пробудить ангела (как светлого, так и темного) в человеке. В выборе, в принятии решения человеческое кончается, но важно, что открывается другое, даже если оно оказывается с отрицательным знаком, потому что именно в падении проявляется тайна человека. Лицом «новой метафизики» может быть именно не-человек, открытие которого невозможно без явления и крушения человека, того, кто принимает решение. Именно к не-человеку стянута воронка истории – к выходу в экстатические состояния.

В мире постмодерна человек лишь конвенция, призванная исчезнуть. Как только человек осознает, что дальше падать некуда, он исчезает. Человечество, сделав выбор в пользу животной самотождественности, приняло решение самоликвидироваться.

Несмотря на всю опасность, спасти современный мир может лишь метод агонии и трансгрессии – доведение до края и переход за него.

РЕКОМЕНДУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА

Башляр Г. Интуиция мгновения // Башляр Г. Избранное. Поэтика грезы. М.: РОССПЭН, 2009.

Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. М.: Добросвет, 2000.

Бодрийяр Ж. История как ретросценарий // Бодрийяр Ж. Симулякры и симуляция. М.: Постум, 2016.

Бодрийяр Ж. В тени молчаливого большинства, или Конец социального. Екатеринбург: Изд-во Уральского университета, 2000.

Кожев А. В. Атеизм и другие работы. М.: Праксис, 2007.

Кожев А. Гегель, Маркс и христианство // Вопросы философии. 2010. № 10.

Кожев А. В. Идея смерти в философии Гегеля. М.: Логос; Прогресс-Традиция, 1998.

Сиоран [Чоран Э. М.]. О разложении основ // Сиоран. Искушение существованием / пер. с фр., предисл. В. А. Никитина, ред. примеч. И. С. Вдовиной. М.: Республика, Палимпсест, 2003. (Мыслители XX века.)

Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. СПб.: А-cad, 1994.

Фуко М. Археология знания. СПб.: ИЦ «Гуманитарная академия»; Университетская книга, 2004.

Фуко М. Расстояние, сторона, исток // Эстетический логос: Сборник статей. М.: Институт философии АН СССР, 1990.

Фуко M. О трансгрессии // Танатография Эроса. Жорж Батай и французская мысль середины XX в. СПб.: Мифрил, 1994.

Фуко M. Что такое Просвещение // Вопросы методологии. 1996. № 1–2.

Фуко М. Ницше, генеалогия, история // Ступени. 2000. № 1 (11).

Чоран Э. М. Механика утопии // Иностранная литература. 1996. № 4.

Чоран Э.-М. Портрет цивилизованного человека. Выпасть из времени // Апокалипсис смысла. Философский бестселлер: сборник работ западных философов XX–XXI вв. М.: Алгоритм, 2007.

Чоран Э.-М. После конца истории: философская эссеистика. СПб.: Симпозиум, 2002.

Bachelard G. La dialectique de la durée. Paris: Les Presses universitaires de France, 1963.

Kojève A. Le concept, le temps et le discours. Paris: Gallimard, 1990.

Глава12

Ниспровержение истории как метанарратива

Историография начала XX в. была основана на представлении о том, что история – это процесс закономерной смены эпох. Со второй половины XX в. в так называемом постмодернизме, апеллирующем к наступившей эпохе «гиперконформизма», уничтожаются отсылки к законам, принципам и априорным схемам истории. История предстает как мягкая, несубстанциональная, межструктурная реальность с доминированием коммуникативного фактора. Новая эпоха ничем не обязана предыдущей и ничего не передаст последующей, поскольку основана на «радикальной прерывности».

Важными объявляются не факты, а связи между ними, воссоздаваемые рассказчиком. Поэтому сколько рассказчиков, столько и «историй». История и реальность разъединяются, история растворяется в информационных потоках, бесконечно умножаясь в отражениях виртуальной реальности. Прогресс критикуется за техногенность, эмансипация – за совмещение индивидуальной свободы и общественного порядка, демократия – за императив совести.

Социальная доктрина постмодернизма обретает свою основу в следующих тезисах: а) общество являет собой «моментальный снимок», противостоящий сфере принципиальной координации (целостности); б) по сути, в обществе отсутствует целеполагание; в) общество утратило системность и целостность; г) в информационном обществе изменилась сущность социализации: девиации (отклонения) важнее, чем классическая «спокойная» социальность.

Основной лейтмотив постмодернизма – освобождение от гнета власти, традиционных ценностных регулятивов, привычных норм, правил и социальных зависимостей.

Социальная парадигма постмодернизма – либеральный плюрализм, означающий переход от эпохи «индивидуалистического атомизма» к «плюралистическому молекуляризму». Особое значение имеют здесь рост толерантности, демассификация, значимость «единицы» (отдельного человека), его права и свободы. Либеральные свободы, отказ от политизированности, уникальность – вот те акценты, которые делают постмодернизм привлекательным для интеллектуалов.

§ 1. Критика Р. Барта противопоставления художественных и исторических нарративов

Одним из основоположников нарратологии является Ролан Барт (1915–1980), который считал, что текст – это не устойчивый, зафиксированный знак, а особого рода пространство, которое не имеет нарративной структуры, оно без конца и без начала, где происходит свободная встреча для «игры» в гетерогенные культурные коды.

Для Барта исторический дискурс без учета содержания представлял собой продукт идеологии или, точнее, воображения. Такой подход позволял объяснить, почему понятие исторического «факта» у разных мыслителей вызывало к себе недоверие. Факт, по Барту, обладает лишь языковым существованием (как элемент дискурса), поэтому исторический дискурс может претендовать на то, чтобы оперировать только двумя терминами – означаемым и означающим.

В отличие от классической историографии у Барта исторический дискурс не следует реальности, а всего лишь обозначает ее, утверждая: «это было». Возникающий эффект реальности (референциальная иллюзия) замещает собой реальность. И в конце концов Барт приходит к выводу, что знаком истории отныне служит не столько реальность, сколько интеллигибельность, потому что историку труднодостижимо создать точное изображение прошлого.

Поэтому историческую наррацию Барт переводит в акт воображения, в литературный прием, видит в ней художественное произведение.

«Истина» же произведения, по Барту, не во внешних обстоятельствах, а в нем самом, в его смысле, прежде всего – в его «историческом» смысле, который является результатом замысла произведения. Этот замысел как бы напрягает текст изнутри, создает его устойчивую смысловую структуру, закрепляемую в системе персонажей, парадигматике и синтагматике сюжета и т. п. Поэтому «понять» исторический смысл произведения – значит вжиться в эту структуру, увидеть мир глазами произведения, заговорить на его языке, подчинить себя заложенному в нем чувству жизни.

Задачей исторической науки, полагает Барт, является реконструкция исторических смыслов литературы, своего рода воскрешение забытых языков, на которых написаны произведения ушедших эпох.

Между тем наряду с устойчивым историческим смыслом произведение несет в себе множество подвижных, изменчивых «транс-исторических» смыслов, которые подлежат уже не реконструкции, а, говоря словами Барта, «производству» со стороны читателей.

Причина в том, что любой читатель находится в ситуации своеобразного «диалога» по отношению к произведению: он обладает определенным культурным кругозором, системой культурных координат, в которые произведение включается как в свой контекст и в зависимости от контекста позволяет выявлять многие не соотнесенные друг с другом аспекты смысла.

Позиция читателя по отношению к произведению всегда двойственна:

1) он должен уметь видеть действительность глазами произведения (только в этом случае цель художественной коммуникации может считаться достигнутой) и в то же время

2) он видит само произведение как объект, находящийся в окружении других аналогичных объектов, он видит его культурное окружение, исторический фон, видит то, чего зачастую не способно заметить само произведение, знает о нем то, чего оно само о себе не знает, что стоит за спиной его замысла.

Ясно, что, поскольку культурные кругозоры читателей индивидуально варьируются, постольку смыслы одного и того же произведения «производятся» по-разному даже ближайшими его современниками.

Уже в силу самого факта движения истории каждому новому поколению, новой эпохе, культурному образованию произведение является в совершенно специфическом ракурсе, которого никогда не было раньше и не будет позже, причем сам этот ракурс есть продукт заинтересованного отношения к произведению, стремления включить его в духовную работу современности. Вот почему, будучи порождено своим временем, произведение отнюдь не замыкается в нем, но активно вовлекается в свою орбиту, присваивается всеми последующими временами. Поэтому задачей «критики» является эксплицирование скрытых означаемых произведения, которыми как раз и являются смыслы, не входящие в структуру замысла этого произведения.

Произведение исторично, но в то же время для читателя оно выступает одновременно и как текст-удовольствие, и как текст-наслаждение: «Текст-удовольствие – это текст, приносящий удовлетворение, заполняющий нас без остатка, вызывающий эйфорию; он идет от культуры, не порывает с ней и связан с практикой комфортабельного чтения. Текст-наслаждение – это текст, вызывающий чувство потерянности, дискомфорта (порой доходящее до тоскливости); он расшатывает исторические, культурные, психологические устои читателя, его привычные вкусы, ценности, воспоминания, вызывает кризис в его отношениях с языком.

Вот почему анахроничен читатель, пытающийся враз удержать оба эти текста в поле своего зрения, а у себя в руках – и бразды удовольствия, и бразды наслаждения; ведь тем самым он одновременно (и не без внутреннего противоречия) оказывается причастен и к культуре с ее глубочайшим гедонизмом (свободно проникающим в него под маской “искусства жить”, которому, в частности, учили старинные книги), и к ее разрушению: он испытывает радость от устойчивости собственного я (в этом его удовольствие) и в то же время стремится к своей погибели (в этом его наслаждение). Это дважды расколотый, дважды извращенный субъект»[34].

Таким образом, читатель разрывает историческую устойчивость, начиная свое бесконечное движение сквозь историю. Произведение для него обретает символическое значение, так как никакая история не в состоянии исчерпать его бесконечную смысловую полноту.

§ 2. Критика метанарратива в философии Ж.-Ф. Лиотара

В своей книге «Состояние постмодерна» Жан-Франсуа Лиотар (1924–1998) утверждает, что теперь философский дискурс современности исторически бесполезен, потому что социальная, политическая и культурная сферы давно обогнали его в своем развитии. Вера в просвещенческие ценности – истину, прогресс, всеобщую справедливость, вечный мир, «всеобщее чувство» и т. д. – создала «великий нарратив» (или метанарратив), который исторически принимал разные формы, однако сегодня он уже в прошлом, как полагает Лиотар.

Метанарратив (кантианский, гегельянский или марксистский) – это повествование, претендующее на всезнание, которое может указать конечную точку развития человека и общества. Для Лиотара это все утешительные иллюзии, которые следует забыть. Вера в ценности Просвещения разрушена, потому что сегодня все свидетельствует против них – войны, погромы, кровавые революции, террор, этнические конфликты и т. п. Дальнейшее поддержание этой веры может свидетельствовать либо о невежестве, либо о злонамеренности. Теперь, считает Лиотар, мы должны оставить это убеждение и занять толерантную постмодернистски-плюралистическую позицию, согласно которой существует сколько угодно много общих прагматических нарративов знания, каждый из которых имеет право выражать свои ценности, систему убеждений и критерии «истинности» или «обоснованности» суждений. Эти нарративы несоизмеримы, поэтому мы не должны покушаться на то, чтобы судить их с точки зрения справедливости или истины: «Параллельное сравнение науки и ненаучного (нарративного) знания дает понять или, по крайней мере, почувствовать, что в существовании первого необходимости не больше, чем во втором, хотя и не меньше. Одно и другое сформированы совокупностями высказываний; высказывания являются “приемами”, направленными на игроков в рамках общих правил; эти правила являются специфическими для каждого знания, и “прием”, который считается хорошим здесь, не может быть таким же там, за исключением каких-то совпадений»[35].

Лиотар предлагает принять «состояние постмодерна», т. е. тот факт, что сегодня мы должны осмыслять свою жизнь в контексте множественных, незавершенных и множащихся нарративов и языковых игр. Надо уважать распрю нарративов и не совершать ошибку (типичную ошибку Просвещения): верить, будто одно из таких повествований обладает высшей гарантией истинности.

Этот же подход следует распространить и на этические проблемы, т. е. отказаться от универсализирующего подхода (в духе кантовского категорического императива), так как существует разрыв между правилом и его применением, между общим и частным, между моральным суждением, выведенным из абстрактных предписаний, и моральным суждением, осуществляемым в ситуациях, часто более сложных и трудных, чем что-либо, доступное универсалистской оптике.

Тем самым все сводилось к утверждению, что смысл моральных суждений появляется только в определенных контекстах (культурах, традициях, коллективных формах жизни, языковых играх, разделяемых социальных практиках и т. д.).

Глубокий скептицизм по поводу возможности познания и истины у Лиотара приобретает форму разнообразных несоизмеримых языковых игр, нарративных «распрей», конфликтующих идеологий, соперничающих концепций и т. д. Единственно работающим здесь принципом справедливости объявляется максимизация многообразия допустимых нарративов, которые по возможности не должны никак оцениваться.

В такой антипросвещенческой риторике, этически и политически реакционной, есть ряд сомнительных философских аргументов, пренебрегающих деталями работы самого историка, который все же устанавливает некоторые факты как имевшие место, а не являющиеся всего лишь продуктом его воображения и интерпретации. С другой стороны, за идеей Лиотара скрывается вполне либеральный плюралистический принцип: мы должны быть толерантными, не должны навязывать своих взглядов другим людям, и потому нам следует всегда быть готовыми признать, что наши убеждения не являются единственной состоятельной или морально оправданной точкой зрения.

§ 3. Ответственность перед прошлым в грамматологии Ж. Деррида

Развиваемая Жаком Деррида (1930–2004) наука о письме (грамматология, впоследствии превратившаяся в деконструкцию) раскрывается в неразрывной связанности с началом истории как опыта и как знания. Деррида показывает, что в ходе долгой эволюции линейное фонетическое письмо одержало верх над всеми другими видами письма:

1. Ранее существовала мифограмма, в которой все аспекты письма (искусство, религия, экономика, техника) сливались в неразрывное единство.

2. Линейное фонетическое письмо вытеснило мифограмму, став основой линейного (по прямой или же по кругу) понимания истории, которое и поныне преобладает в европейском сознании.

3. В современном мире эпоха господства линейного письма и соответствующей ему модели мысли заканчивается, что предполагает новую организацию пространства и времени, которая передается неметафизическим письмом, связанным с опытом отсутствия и различия.

Деррида призывает учиться думать так, чтобы не убивались шансы будущего, чтобы оставались возможности нарушения привычного хода истории, вещей, времени, что неотделимо от утверждения инаковости и тем самым – справедливости, превосходящей право (закон, правосудие).

Справедливость здесь предстает как неподчиненность никакому расчету. Справедливость – это приход непредсказуемого как дара и открытости «другому».

Поэтому деконструкция не является чистой негативностью. Она лишь стремится вырваться за рамки старой оппозиции «европоцентризм – антиевропоцентризм», чтобы избавиться от предсказуемости, которая задавалась платоновским эйдосом или кантовской регулятивной идеей.

Деконструкция сталкивает нас с пределом, с краем, с невозможным как не деконструируемым, с тем, чего нет, с тем, что, как уже говорилось, может наступить, а может и не наступить. Тем самым она делается во имя чего-то, а не просто ради самой себя, – в конечном счете для того, чтобы утверждать существование чего-то недеконструируемого. И в этом смысле, как полагает Деррида, она имеет дело со справедливостью, которая является опытом того, относительно чего опыт невозможен. Опыт как бы изначально апоритичен: он одновременно и невероятен, призрачен, и необходим. Призраков не следует изгонять, к ним необходимо проявить гостеприимство нашей памяти, делая это ради заботы о справедливости. Дать «место» недеконструируемому – таков смысл справедливости.

Ключ к пониманию справедливости именно в том, чтобы не считать ее эйдосом, регулятивной идеей, идеалом, моделью или парадигмой, применимой как универсальное к частному, но видеть в ней язык, который требует контекстуального конкретного использования. Она может возникнуть только там, где есть апория, где путь заблокирован, где приходится биться в каменную стену. Таково условие историчности, морали, этики и прогресса, в том числе и усовершенствования закона. Но справедливость не есть закон. Справедливость есть то, что дает нам импульс, толчок, побуждение к усовершенствованию закона, т. е. к его деконструкции.

В деконструкции Деррида видит концепцию ответственности перед другим и за другого. Ему не нравятся ни либерализм, ни коммунитаризм, ни эссенциализм, ни конвенционализм. Философ должен подвергать себя опыту невыносимых апорий, через которые открывается справедливость.

Деррида убежден, что, с одной стороны, мы не можем адекватно выразить и спроецировать на будущее то, что мы реально хотим изменить в настоящем, и, одновременно с другой стороны, мы не должны приносить настоящее в жертву некоему воображаемому идеальному будущему.

«Не можем, не должны», однако мы делаем это, так как склонны гипостазировать наши желания. Поэтому соотнесение этих взаимоисключающих ограничений в единой формуле возможно только в реальности события, конкретно «здесь и теперь».

Нам кажется, что в нашем настоящем мы как бы пребываем, относя будущее к особой сфере нашей деятельности, где, как мы полагаем, мы и творим историю. Однако в настоящем нам дано (объективировано) то, что когда-то было будущим. И в этом ракурсе наши действия в контексте реализовавшегося прошлого предстают как история. Настоящее и есть история. Так у Деррида складывается особая форма историзации настоящего.

Будучи захваченными глобализирующимися процессами, растворяясь в них и противодействуя им, мы стремимся нащупать измерение, которое будет связано с открытостью к будущему, невидимому из того контекста и того места, в котором мы находимся в данный момент. Однако опорой движений и побуждений в нас самих является парадоксальное осознание того, что мы уже находимся в будущем – только не утопическом и не телеологическом, но в том будущем, которое когда-то в истории было будущим из прошлого (и для прошлого). Здесь перед нами предстает то, что история невозможна без повтора и трансформации. Именно такая повторяемость и воспроизводимость являются условием историзации без привязки к начальному контексту.

§ 4. Ж. Делёз о вариативности исторического бытия

Жиль Делёз (1925–1995) выступил против подчинения принципу тождества, учрежденного еще Платоном с помощью теории идей, согласно которой копии должны оцениваться идеальным образцом. На этой основе в европейской культуре сформировалось понятие о представлении, предъявляющем существующее в его тождестве.

Согласно Делёзу, в современном мире переживается крушение системы представления, иллюзия тождества рассеивается и на первый план выходит различие. В этом контексте всемирную историю он предлагает рассматривать как движение кодирования и раскодирования потоков желания.

Всемирная история оценивается им ретроспективно, т. е. с точки зрения капитализма, который представляет собой в наиболее явной форме систему, оперирующую раскодированными потоками. В свете такого подхода история предстает как смена трех систем:

1) первобытная территориальная машина – «в первобытных обществах… никакого сверх-Я, никакой вины. Никакого отождествления специфического эго с целостными лицами, личностями – вместо этого всегда частичные и групповые отождествления, соблюдающие правило компактной склеенной серии предков, фрагментированной серии товарищей и кузенов»[36];

2) варварская деспотическая машина – в этом случае «на месте территориальной машины появилась мегамашина государства, функциональная пирамида с деспотом как неподвижным двигателем на вершине, с бюрократией как боковой поверхностью и передаточным органом, с жителями деревень у основания, исполняющими роль рабочих элементов»[37];

3) цивилизованная капиталистическая машина – она определяется «раскодированием и детерриторизацией потоков в капиталистическом производстве. Для обеспечения этого универсального раскодирования все средства хороши… …Буржуазное поле имманентности, определенное конъюнкцией раскодированных потоков, отрицанием любой трансценденции или внешнего предела, излиянием антипроизводства в само производство, устанавливает несравнимое рабство, задает беспрецедентное порабощение – больше нет даже господина, остались только рабы, командующие рабами, больше не нужно нагружать вьючное животное, оно само взвалит на себя ношу»[38].

Строятся такие исторические системы на основе управления различными потоками – желанием, долгом, деньгами, рабочей силой.

Первобытные люди всеми силами препятствовали образованию государства, стремясь удерживать баланс между различными сегментами власти. В условиях первобытного существования особую важность имела земля, на которой социум записывал свои отношения. Первобытная машина существовала до появления государства, поэтому функционировала посредством управления двумя элементами:

1) управлением происхождения, которое было связано с линиями родства, определяемыми опосредованно – через экономику, поэтому они не были системой матримониальных классов;

2) управлением союзом, единицей которого выступал долг, записываемый посредством специальных мет на теле или инициации.

Линии родства должны были совпадать с союзами, выполняющими экономическую функцию. Опосредованная определяемость системы родства лишала первобытную машину устойчивости, потому что кодировка потоков желания происходила через меняющиеся союзы. В связи с этим появлялась необходимость контроля над потоками обмена и производства, что осуществлялось, например, посредством церемонии потлача, запрета на инцест и другими ограничениями зародышевого потока.

С появлением денег три типа потоков – предметы потребления, предметы престижа и женщины – могли быть закодированы только как предметы престижа. Однако торговцы начинают использовать деньги для завладения секторами предметов потребления, традиционно принадлежавшими женщинам. В результате коды подверглись ревизии и первобытная машина стала разрушаться.

На ее месте начала выстраиваться варварская деспотическая машина. Ее основными элементами стали:

1) новый союз – мгновенное, а не в результате долгого процесса формирование, образование государства, которое становится собственником земель небольших первобытных племен и строится пирамидальным образом с деспотом на вершине, которому напрямую от бога даруется легитимность;

2) прямое происхождение, т. е. система матримониальных классов.

Варварская деспотическая машина придает особое значение письменности, и теперь социум ведет запись на пергаменте или монетах. Государство поглощает все элементы: землю, линии происхождения, производство и обмен. Все это включается в его систему кодирования. Один из главных элементов такого кодирования – торговля и роль денег. Отсюда возникает государственная монополия, сознательное торможение развития торговли, потому что деспотическая машина испытывает страх раскодирования потоков. Усиление и централизация государственного аппарата были связаны со стремлением знати противостоять укреплению нарождающейся буржуазии. Но абсолютистские государства не смогли удержать новые раскодированные потоки (деньги, рабочая сила, средства производства).

Богатство с помощью денежной абстракции превращается в капитал, крестьяне, освободившиеся от феодальной зависимости, становятся потоком рабочей силы. Соединение капитала и свободного работника создало капитализм. Так возникает цивилизованная капиталистическая машина.

Теперь не государство, а капитал становится главным оператором кодировки различных потоков. Капитализм – система, функционирующая на максимально раскодированных потоках. Но и капитализм не способен выдержать полное раскодирование потоков, поэтому он создает новые искусственные инструменты контроля, которые отличаются безмерной жестокостью, которая оказывается хуже первобытной жесткости и террора деспота. Капитализм – это не просто декодированные потоки, а обобщенное декодирование потоков, новая массивная детерриториализация, конъюнкция детерриториализованных потоков. Именно особенности этой конъюнкции делают капитализм чем-то всеобщим. Если варварская деспотическая машина основывалась на дизъюнкции записи, то капиталистическая машина – на конъюнкции: все декодированные потоки обрушиваются на производство, на производство ради производства. Капитал становится новым полностью детерриториализованным телом. Это уже не эпоха жестокости или террора, но эпоха цинизма, сопровождающегося странной набожностью (таковы две составные части гуманизма: цинизм – это физическая имманентность социального поля, а набожность – поддержание спиритуализованного прагосударства). Эпоха цинизма – это эпоха накопления капитала. Это уже не жестокость жизни или террор одной жизни против другой, но деспотизм после смерти.

На периферии в колониях и зависимых от капитала странах часть потоков постоянно ускользает от кодирования, что приводит к революциям.

Если для Гегеля бытие есть понятие, то для Делёза бытие – суть конкретного различия. Бытие является самодифференциацией сущего в его становлении. Благодаря такому анализу Делёз делает заключение: как таковой, априорной, личности не существует. Существует индивидуальность, или сингулярность, какого-то события, под которой понимается некий распространяющийся элемент, вплоть до соседнего, что обеспечивает возможность их соединения. Фактически выходило, что речь идет о случайной точке, которую невозможно вписать в механизм линейного становления, организованного триадой тезиса, антитезиса и синтеза. Субъективность, таким образом, имеет радикально случайный характер – субъект рождается и перерождается из состояний, которые он потребляет. Это есть то, что Делёз именует оксюмороном – «трансцендентальным эмпиризмом (телом без органов)», – состояние нестабильное, пребывающее в процессе перманентной трансформации.

§ 5. Дромосфера и распад темпоральности: скорость как категория современного мира в теории П. Вирильо

В своей работе «Скорость и политика: эссе о дромологии» Поль Вирильо (1932–2018) сформулировал оригинальную концепцию, объясняющую социальные и культурные трансформации современности. Ключевым пунктом этой концепции стало понятие «скорость», которое было предложено в качестве базового принципа понимания западной цивилизации.

Вирильо назвал свою теорию скорости дромологией, используя греческий корень dromo, основным значением которого являются различные аспекты скорости и движения.

Вирильо выдвигает тезис о том, что политическая жизнь детерминирована физической (пространственной) мобильностью масс, что наиболее наглядно предстает в период революций. При эволюционном развитии происходит ограничение мобильности, это хорошо видно на примере буржуазной системы власти XVII–XVIII вв., которая базировалась не столько на производстве и коммерции, сколько на способности власти фиксировать и привязывать к месту всю социальную структуру. Закрепление такого положения вещей происходит посредством милитаризации. Тем самым интересы военных и буржуазии исторически совпадают, поэтому государственная власть, как механизм подавления одного класса другим (в ее марксистском понимании), является вторичным образованием, следующим за альянсом буржуазии и военных.

В итоге общая линия политического генезиса государственной власти получает следующий вид: 1) сначала революционная мобильность, а затем 2) консервация мобильности в военно-экономической машине.

Так, например, нацистский режим консервирует политическую мобильность в массовом развитии автотранспорта (идея «народного автомобиля»), лишая тем самым массы возможности вернуться на улицы и одновременно решая задачи подготовки населения к моторизации армии. Именно тоталитарные режимы, но не только они, преуспевают в «массовой военной пролетаризации», превращая рабочее тело в источник энергии и движущий механизм производства.

Но ситуация меняется с развитием военных технологий, увеличивающих скорость боевых действий и истребляющую мощь оружия. Теперь скорость – это время, выигранное у смерти (если атакующий успевает достичь позиций противника в интервале между перезарядкой орудий). Поэтому значение немобильных крепостей уменьшается, что требует изменения стратегии городского строительства, а с ним – и стратегии власти.

Теперь важен сам принцип подвижности – желательно незаметное передвижение, исключающее прямое военное столкновение за счет устрашающей неопределенности местонахождения оружия.

Произошедшая революция скорости (дромократическая) все более истощает ресурсы, однако создает фундаментальные преимущества и предпосылки превосходства западной цивилизации (быть быстрым – значит суметь выжить – аксиома колониальной политики). Морская стратегия Запада (прежде всего, создание подводного флота) сделала полем битвы весь земной шар и переросла в перманентный экспорт войны (что равнозначно капитализму) в различные регионы планеты.

Вирильо считает, что уже в XIX в. война превращается в тотальную войну, а дромологический прогресс неизбежно ведет к исчезновению социального разнообразия, деля население на «счастливое» (имеющее доступ к скорости) и «отчаявшееся» (заблокированное ограниченными скоростями): «Западный человек стал превосходящим и доминирующим, несмотря на небольшое население, потому что он действовал быстрее. В колониальном геноциде или этноциде он выживает, потому что его фактичность – быть живым. Во французском слове «живой» сконцентрировано по крайней мере три значения: быстрота, скорость, приравниваемая к насилию (да здравствует сила, живи на острие и т. д.), и сама жизнь (быть живым – значит быть живым!).

Прогресс дромократического типа лишает человечество разнообразия. В ходе достижения данного положения дел намечается тенденция к расколу человечества на устремленные и имеющие надежду на будущее народы (которые могут рассчитывать на будущее, имеют доступ к будущему, потому что их основой является скорость, которую они могут капитализировать в возможности, т. е. проектировать, решать и находиться в бесконечном движении ради реализации этих возможностей; таким образом, скорость – дух Запада) и на отчаявшиеся народы, заблокированные неполноценностью своих технических средств, живущие и остающиеся в конечном мире.

Таким образом, недавняя логика “Знание – сила” устраняется в пользу логики “Сила – движение”, т. е. изучения тенденций и потоков»[39].

Особое значение приобретают экономические войны – продовольственные, валютно-финансовые, технологические, торговые, – возможность ведения которых напрямую связана с ростом военного могущества страны (например, господство доллара в мире). Суть дромологических процессов в том, что социокультурная динамика движима одним базовым законом: статика есть смерть. Максима «Остановка – это смерть» (le stationnement c’est la mort) – характеризует существо всей западной жизни и вообще является «общим законом мира»[40]и истории – «навязать миру завтрашний день» (imposera demain au monde)[41].

Поэтому дромократический режим всегда будет подавлять стабильность и устойчивость (статичность), к которой тяготеет демократия, как это и было в Античности, в Европе при нацистах или при «новом курсе» Ф. Д. Рузвельта в США.

Железный закон скорости требует движения по направлению к тотальной войне, на которую мобилизуются и моральные средства борьбы. Боевые действия, разворачивающиеся на духовном фронте, нацелены на уничтожение чести, рассеивание душевных сил врага и в конечном счете превращение его в безвольного раба.

Мир делится тем самым на: 1) безвольные тела (побежденных, зомби, живых мертвецов, «скот», превращенный в индустриальную рабочую силу); и 2) войну, движимую волей к скорости и производству безвольных тел.

Для Вирильо скорость теперь и есть война (если в 1940-х Париж был в часе лёта от границы, то в 1970-х он в пяти минутах от полного уничтожения). Скорости оружия стали таковыми, что время как бы схлопнулось, так как «бомба» уже доставлена и закрепилась в самом сознании людей в виде ожидания создания нового сверхскоростного и точного оружия. Война перешла со стадии действия на стадию концепции: «Скорость – надежда Запада, именно она поддерживает боевой дух армий и “делает войну удобной для использования”…»[42].

Война характеризует общую культурную тенденцию Запада уничтожать «другого», оппонента, соперника. Внутри самой военной машины роль такого безвольного изгоя исполняет милитаризованный пролетариат – дешевая рабочая сила, являющаяся проводником скорости. Специфической тенденцией с середины XX в. становится постепенное нивелирование милитаризованного пролетариата, т. е. растворение его в социальной среде, когда, например, армия активно вовлекается в различные гражданские акции: помощь детям, уборка мусора, проведение телекоммуникаций, благотворительные дела и т. д. Но от того, что армия стремится стать ближе к народу, тотальная война не прекращается.

Перманентная искусственная нужда в безопасности становится универсальным инструментом власти для манипулирования обществом. Определить гражданина, его свободу и ответственность – значит определить уровень его потребления безопасности/защиты. Социальная активность концентрируется вокруг «объектов защиты» и развития средств безопасности.

Вместе с тем Вирильо последовательно пытается продемонстрировать, что любая власть есть дромократическая власть и она базируется отнюдь не на правах и свободах граждан. Власть стоит на исключении и вытеснении части населения в группы маргинального пролетариата и на его безвольном подчинении, покорности к принуждению, на культе готовности к войне. Власть рушится, как только она отказывается от насилия, похищений, подавления.

Вирильо полагает, что даже в самом возвышенном порыве к войне заложен фашизм, который радикально отрицает гуманность. Фашизм заложен в самой концепции истории, поскольку она есть не что иное, как темпоральная проекция плана военных действий.

РЕКОМЕНДУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА

Барт Р. Дискурс истории // Система моды. Статьи по семиотике культуры. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2003.

Барт Р. Эффект реальности // Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М.: Прогресс, Универс, 1994.

Вирильо П. Тирания настоящего времени // Искусство кино. 1996. № 1.

Делез Ж. Логика смысла. М.: Изд. центр «Академия», 1995.

Делёз Ж. Различие и повторение. СПб.: Петрополис, 1998.

Делёз Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип: капитализм и шизофрения. Екатеринбург: У-Фактория, 2007.

Делёз Ж., Гваттари Ф. Тысяча плато: капитализм и шизофрения. Екатеринбург, М.: У-Фактория, Астрель, 2010.

Деррида Ж. Дар смерти (ч. 1–4) // Вісник Харківського національного університету ім. В. Н. Каразіна. Серія: Теорія культури і філософія науки. 2002. № 552/1, № 552/2; 2003. № 579/1, № 587.

Деррида Ж. Призраки Маркса. М.: Logos altera, 2006.

Деррида Ж. Les fin’s de l’homme // Вісник Харківського національного технічного університету «ХПІ». Серія: Філософія. 2004. № 6.

Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя,1998.

Lyotard J.-F. Économie libidinale. Paris: Minuit, 1974.

Lyotard J.-F. La Confession d’Augustin. Paris: Galilée, 1998.

Lyotard J.-F. L’Inhumain: Causeries sur le temps. Paris: Galilée, 1988.

Virilio P. Vitesse et Politique: essai de dromologie. Paris: Éditions Galilée, 1977.

Дополнительная литература

Автономова Н. С. Философский язык Деррида. М.: Российская политическая энциклопедия, 2011.

Автономова Н. С. Этапы идейной эволюции А. Альтюссера // Современные зарубежные концепции диалектики (Критические очерки). М.: Наука, 1987.

Александров О. А. Марк Блок: тотальная история против «истории без человека и общества». URL https://www.proza.ru/2017/08/23/2292 (дата обращения: 22.10.2022).

Ассман Я. Культурная память: письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности. М.: Языки славянской культуры, 2004.

Бедуэлл Ги. История церкви. М.: Христианская Россия, 1996.

Благова А. Условности жанра // Русский журнал. Ежедневное российское общественно-политическое интернет-издание. 25.02.2004. URL: http://old. russ.ru/culture/literature/20040225_ab.html (дата обращения: 22.10.2022).

Блауберг И. И. История философии и философия истории в концепции Анри Гуйе // История философии. 2012. № 17.

Бовдунов А. Больше не быть человеком: Эмиль Чоран и путь к новой метафизике // Традиция (вып. 4): материалы Международной конференции по традиционализму «Against Post-Modern World». Ч. 2 / под ред. А. Г. Дугина. М.: Евразийское движение, 2012.

Визгин В. П. Постструктуралистская методология истории: достижения и пределы // Одиссей. М.: Наука, 1996.

Галкин Д. В. Скорость и политика. Эссе о дромологии // Социология: энциклопедия; под ред. А. А. Грицанова и др. Минск: Интерпрессервис; Книжный дом, 2003.

Геруланос С. Александр Кожев: Происхождение «антигуманизма», или «конец истории» // Новое литературное обозрение. 2012. № 116 (4).

Гордон А. В. Историческая традиция Франции. М.: Контент-Пресс, 2013.

Губман Б. Л. Неотомистская критика исторического разума // Философские проблемы исторической науки. Тарту: Тартуский государственный университет, 1982.

Губман Б. Л. Смысл истории: Очерки современных западных концепций. М.: Наука, 1991.

Декомб В. Современная французская философия. М.: Весь мир, 2000.

Дёмин И. В. Философия истории в постметафизическом контексте. Самара: Самарская гуманитарная академия, 2015.

Дубин Б. «Еретик настоящего»: историк глазами Мишеля де Серто // Неприкосновенный запас. 2014, № 95 (3).

Дубин Б. Мишель де Серто, летописец вычеркнутого // Логос. 2001. № 4.

Жижек С. Против прав человека. М.: Свободное марксистское изд-во, 2010.

Зенкин С. Н. Жан Бодрийяр. Символический обмен и смерть. Время симулякров. Предисловие переводчика // Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. М.: Добросвет, 2000.

Ионов И. Н. Судьба генерализирующего подхода к истории // Литературно-публицистический журнал «Одиссей». 1996. М.: Наука, 1996.

Историография истории Нового времени стран Европы и Америки: учеб. пособие / под ред. И. П. Дементьева. М.: Высшая школа, 1990.

Источниковедение: теория. История. Методические источники российской истории: учеб. пособие / под ред. И. Н. Данилевского и др. М.: Российск. гос. гуманит. ун-т, 1998.

Калимонов И. К. Концепция исторического повествования Поля Рикёра // Ученые записки Казанского государственного университета. Гуманитарные науки. Т. 147, кн. 2, 2005.

Калимонов И. К. Эволюция теоретических представлений об историческом процессе во французской историографии XX в. URL: https://refdb.ru/ look/3132515.html (дата обращения: 22.10.2022).

Карр Д. История, художественная литература и человеческое время // Философия и общество. 2011. Вып. № 1 (61).

Кассирер Э. Философия Просвещения. М.: РОССПЭН, 2004.

Кимелев Ю. А. Жан Бодрияр. Иллюзия конца, или прекращение событий // Социологическое обозрение. 2001. Т. 1, № 1.

Кон И. С., Люблинская А. Д. Труды французского историка Марка Блока // Вопросы истории. 1995. № 8.

Косиков Г. К. Ролан Барт – семиолог, литературовед // Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика / Составление, общ. ред., вступит. статья Г. К. Косикова. М.: Прогресс, 1989.

Косминский Е. А. Историография Средних веков (V – середина XIX века): лекции. М.: Изд-во МГУ, 1963.

Кротов А. А. Философия истории философии во Франции (проблема закономерностей в развитии интеллектуальной культуры). М.: Изд-во МГУ, 2018.

Кукарцева М. А. Лингвистический поворот в историописании: эволюция, сущность и основные принципы // Вопросы философии. 2006. № 4.

Кукарцева М. А., Мегилл А. Философия истории и историология: грани совпадения // История и современность. 2006. Вып. № 2.

Кукарцева М. А. Предисловие переводчика // Мегилл А. Историческая эпистемология. М.: Канон+, 2007.

Куюнджич Д. Раса, деконструкция, критическая теория // НЛО. 2011. № 111.

Мильчина В. Ф. Артог. Типы исторического мышления: презентизм и формы восприятия времени // Отечественные записки. 2004. № 5 (19).

Михайлов А. Д. От Франсуа Вийона до Марселя Пруста. Страницы истории французской литературы Нового времени (XVI–XIX вв.). Т. 1. М.: Языки славянских культур, 2010.

Мегилл А. Историческая эпистемология. М.: Канон+, 2007.

Мизес Л. фон. Теория и история: интерпретация социально-экономической эволюции. Челябинск: Социум, 2007.

Михайлов П. Б. История как предмет богословия // Вестник ПСТГУ I. Богословие. Философия. 2012. Вып. 6 (44).

Михайленко С. Б. В поисках микроуровня повседневности: «момент» А. Лефевра, «исключительное нормальное» Э. Гренди и «казус» Ю. Л. Бессмертного // Научно-теоретический журнал «Научные проблемы гуманитарных исследований». Пятигорск, 2010. Вып. 5.

Норрис К. Деконструкция versus постмодернизм: эпистемология, этика, эстетика // Неприкосновенный запас. 2014. № 6 (98).

Петровская Е. Сообщество: идея без истории // Интеллектуальный язык эпохи. История идей, история слов. М.: НЛО, 2011.

Про А. Двенадцать уроков по истории. М.: Российск. гос. гуманит. ун-т, 2000.

Рашковский Е. Бергсон и Тойнби, или О «материи» исторического знания // Логос. 2009. № 3 (71).

Реизов Б. Г. Французская романтическая историография. 1815–1830. Л.: Изд-во ЛГУ, 1956.

Реми Х. 25 ключевых книг по философии. Челябинск: Урал ЛТД, 1999.

Репина Л. П., Зверева В. В., Парамонова М. Ю. История исторического знания: учеб. пособие. М.: Дрофа, 2004.

Репина Л. П. Историческая наука на рубеже XX–XXI вв. М.: Кругъ, 2011.

Рикёр П. Эмманюэль Мунье: персоналистская философия // Рикёр П. История и истина. СПб.: Алетейя, 2002.

Рубцова М. В., Гашков С. А. Активность управляемого субъекта: взгляд французской социальной мысли (Э. Балибар, Ж. П. Сартр, М. Фуко) // Социодинамика. 2017. № 4.

Руднев Ю. В. Возникновение идеи «новой истории» в текстах Люсьена Февра и Фернана Броделя // Genesis: исторические исследования. 2016. № 5.

Савельева И. М. Исторические исследования в XXI в. Теоретический фронтир // Интернет-журнал «Гефтер». URL: http://gefet r.ru/archive/8482 (дата обращения: 22.10.2022).

Самарская Е. А. Жан Бодрийяр. Общество потребления. Послесловие переводчика. Жан Бодрийяр и его вселенная знаков // Бодрийяр Ж. Общество потребления. Его мифы и структуры. М.: Республика, 2006.

Самарская Е. А. Незавершенность истории как философский принцип (по ранним работам Р. Арона) // Философский журнал. 2015. Т. 8, № 3.

Самойлова Е. О., Шаев Ю. М. Виртуальная реальность как нарратив: линейность и нелинейность // Фундаментальные исследования. 2015. № 2 (ч. 9).

Самойлович К. Ю. «Письмо о занятиях Французской академии» Фенелона (1714). Еще раз о «Споре древних и новых» // Мировая культура XVIIXVIII вв. как метатекст: дискурсы, жанры, стили: материалы Международного научного симпозиума «Восьмые Лафонтеновские чтения». Серия «Symposium». Вып. 26. СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2002.

Самотовинский Д. В. История человеческой цивилизации в представлении французского гуманиста XVI в. Луи Леруа: дис. … канд. истор. наук. Иваново, Ивановский государственный университет, 2002.

Сарпова О. В. Философия исторического познания в трудах школы «Анналов»: Франция, 1929–1994: дис. … канд. филос. наук, Екатеринбург, Уральский государственный университет им. А. М. Горького, 2004.

Семёнов Ю. И. Философия истории (Общая теория, основные проблемы, идеи и концепции от древности до наших дней). М.: Современные тетради, 2003.

Стаф И. Роже Шартье: уроки истории чтения // Шартье Р. Письменная культура и общество. М.: Новое издательство, 2006.

Тагиефф П.-А. Цвет и кровь: французские теории расизма. М.: Ладомир, 2009.

Тайманова Т. С. Шарль Пеги: философия истории и литература. СПб.: Филологический факультет СПбГУ; Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2006.

Теория и методология истории: учебник для вузов / отв. ред. В. В. Алексеев, Н. Н. Крадин, А. В. Коротаев, Л. Е. Гринин. Волгоград: Учитель, 2014.

Томин Л. В. Ж. Делёз и Ф. Гваттари. Желание и история // Гуманитарные научные исследования. 2015. № 7. Ч. 1.

Трубникова Н. В. Социальная история рубежа XX–XXI вв.: дискуссии и перспективы развития // Вестник науки Сибири. 2011. Вып. 1 (1).

Трубникова Н. В. К. Э. Лабрусс как основоположник французской квантитативной истории // Известия Томского политехнического университета. Инжиниринг георесурсов. 2008. Т. 312, № 6.

Уорк М. Вещь вещей // Неприкосновенный запас. 2012. № 2 (82).

Хаттон П. История как искусство памяти. СПб.: Владимир Даль, 2003.

Чеканцева З. А. Дисциплинарная матрица новой историографии: заметки об историзме, историчности и современном историописании // Cogito. Альманах истории идей. Вып. 3. Ростов н/Д: НМС «Логос», 2008.

Шалагинов Д. Жиль Делёз: история или становление // Топос. Литературно-философский журнал. 05.02.2014. URL: https://www.topos.ru/article/ontologicheskie-progulki/zhil-delez-istoriya-ili-stanovlenie (дата обращения: 22.10.2022).

Шапиро А. Л. Историография с древнейших времен по XVIII век: курс лекций. Л.: Изд-во ЛГУ, 1982.

Шенкао М. А. Изучение ментальностей во французской школе «Анналов» // Общество. Среда. Развитие (Terra Humana). 2009. Вып. 1.

Шихардин Н. В. Луи Альтюссер: критика, реконструкция и защита марксизма // Вестник СамГУ. 2009. № 1 (67).

Энафф М. Клод Леви-Стросс и структурная антропология. СПб.: ИЦ «Гуманитарная академия», 2010.

Энговатова А. В. Этика «автономии». Французский вариант решения проблемы // Вестник Московского университета. Сер.: Философия. 2007. № 1.

Примечания

1

По мнению Леруа, египтянам принадлежит первенство в обретении выдающихся успехов в военной и культурной сферах.

2

К этой эпохе он относил европейские народы и народы Азии, дополняя их также турками, мамлюками и персами.

3

Наставления Ментора об идеальном устроении государства и описание салентской утопии, см.: Фенелон Ф. Телемах. М.: Римис, 2011. С. 163–183.

4

Фенелон Ф. Телемах. М.: Римис, 2011. С. 310.

5

Фюстель де-Куланж. История общественного строя древней Франции: в 6 т. Т. 1. Римская Галлия. СПб.: Типолитография Альтшулера, 1901. С. 180–206.

6

Мабли Г.-Б. де. Об изучении истории. О том, как писать историю. М.: Наука, 1993. С. 157.

7

Мабли Г.-Б. де. Об изучении истории. О том, как писать историю. М.: Наука, 1993. С. 155.

8

Конт О. Дух позитивной философии. Слово о положительном мышлении. Ростов н/Д: Феникс, 2003. С. 54–84.

9

Кондорсе Ж. Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума. М.: ГСЭИ, 1936. С. 16.

10

Cousin V. Nouveaux fragments philosophiques. Cours de l’histoire de la philosophie. 1828. Paris: Ladrange, Libraire, 1833. P. 65.

11

Рикёр П. Герменевтика и метод социальных наук // Рикёр П. Герменевтика. Этика. Политика. М.: Academia, 1995. С. 18.

12

Вен П. Как пишут историю. Опыт эпистемологии. М.: Научный мир, 2003. Приложение: Фуко совершает переворот в истории. С. 19.

13

Certeau M. de. Histoire et psychanalyse entre science et fiction. Paris: Gallimard, 1986. P. 189.

14

Certeau M. de. L’Ecriture de l’Histoire. Paris: Gallimard, 1975. P. 139.

15

Там же. P. 141.

16

Там же. P. 34.

17

Лебон Г. Психология народов и масс. СПб.: Макет, 1995. С. 75.

18

Леви-Строс К. Первобытное мышление. М.: Республика, 1994. С. 298.

19

Блок М. Апология истории, или Ремесло историка. М.: Наука, 1986. С. 33, 87.

20

Шартье Р. Письменная культура и общество. М.: Новое издательство, 2006. С. 131.

21

Мунье. Э. Персоналистская и общностная революция // Мунье Э. Манифест персонализма. М.: Республика, 1999. С. 59–60.

22

Marrou H.-I. De la connaissance historique. Paris: Le Seuil, 1954. P. 92, 97.

23

Сартр Ж. П. Бытие и ничто: Опыт феноменологической онтологии. Пер. с фр., предисл., примеч. В. И. Колядко. М.: Республика, 2004. С. 92.

24

Там же. С. 316.

25

Левинас Э. Время и Другой. Гуманизм другого человека. СПб.: Высш. религиоз. – филос. шк., 1998. С. 93.

26

Там же. С. 101.

27

Альтюссер Л. За Маркса. М.: Праксис, 2006. С. 59.

28

Balibar E. Ce qui fait qu’un peuple est un peuple. Rousseau et Kant // Revue de synthèse, t. 110, № 34, Juillet – Décembre 1989. P. 393.

29

Там же. P. 391.

30

Хальбвакс М. Коллективная и историческая память // Неприкосновенный запас. 2005. № 2 (40–41). URL: https://magazines.gorky.media/nz/2005/2/kollektivna-ya-i-istoricheskaya-pamyat.html (дата обращения: 22.10.2022).

31

Фуко М. Археология знания. К.: Ника-Центр, 1996. С. 129–130.

32

Бодрийяр Ж. Прозрачность Зла. М.: Добросвет, 2000. С. 12.

33

Чоран Э.-М. После конца истории: философская эссеистика. СПб.: Симпозиум, 2002. С. 138.

34

Барт Р. Удовольствие от текста // Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М.: Прогресс, 1989. С. 471–472.

35

Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя, 1998. С. 69.

36

Делёз Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип: капитализм и шизофрения. Екатеринбург: У-Фактория, 2007. С. 226.

37

Там же. С. 307.

38

Делёз Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип: капитализм и шизофрения. Екатеринбург: У-Фактория, 2007. С. 400.

39

Virilio P. Vitesse et politique. Essai de dromologie. Paris: Éditions Galilée, 1977. P. 54.

40

Там же. P. 73.

41

Там же. P. 108.

42

Virilio P. Vitesse et politique. Essai de dromologie. Paris: Éditions Galilée, 1977. P. 62.

Content

Иван Владиленович Кузин
Философия истории во Франции

Предисловие

Введение

Глава 1 Формирование метафизических оснований философии истории во Франции в эпоху нового времени

§ 1. Циклическая периодизация цивилизаций в философии Л. Леруа

§ 2. Стадиальный подход к истории Ж. Бодена

§ 3. Провиденциалистское понимание истории Ж.-Б. Боссюэ

§ 4. Проект истории на основе утопии в творчестве Ф. Фенелона

§ 5. Полемика между «германистами» и «романистами» (А. де Буленвилье и аббат Ж.-Б. Дюбо)

§ 6. Идея преемственности в историософии Н.-Д. Фюстель де Куланжа

Глава 2 Критико-позитивистские основания философии истории во Франции

§ 1. Разработка методологии познания истории с картезианских позиций в философии П. Бейля

§ 2. Французское просвещение об истории

§ 3. Г. Б. де Мабли о том, как писать историю

§ 4. Стадиальная типология социоисторических организмов А. Сен-Симона

§ 5. Классификация исторических источников по П. К. Ф. Дону

§ 6. Общественное развитие в позитивизме О. Конта

§ 7. «Критические историки» Ш.-В. Ланглуа и Ш. Сеньобос о документе как краеугольном камне истории

Глава 3 Романтическая школа философии истории во Франции

§ 1. Теория исторического прогресса М. Ж. А. Н. де Кондорсе

§ 2. От пессимистического фатализма к эклектической теории спирали в размышлениях об истории Ф. Р. де Шатобриана

§ 3. Нарратив истории П. де Баранта

§ 4. О. Тьерри об историческом становлении французской нации

§ 5. Взгляд на эволюцию в исторической концепции Ф. Гизо

§ 6. Эклектическая философия истории В. Кузена

§ 7. Символическая философия истории Э. Кине

§ 8. Проект философии истории П.-С. Балланша

§ 9. Романтическая историография Ж. Мишле

Глава 4 Герменевтическая традиция и философия истории

§ 1. История как нарратив в философии П. Рикёра

§ 2. Критическая история Р. Арона

§ 3. Повествовательная история П. Вена

§ 4. Невозможность «воскрешения» прошлого в исторической эпистемологии М. де Серто

Глава 5 Социологическое направление в разработке философско-исторических идей

§ 1. Э. Дюркгейм о материалистическом понимании истории

§ 2. Эволюционный расизм в концепции Г. Лебона как проявление предрассудка европоцентризма

§ 3. К. Леви-Стросс об истории как о культурном пространстве взаимодействия через оптимум разнообразия

§ 4. Анализ традиционных и современных обществ в теориях А. Турена и М. Вевьёрки

§ 5. «Теория моментов» А. Лефевра и ситуационизм Г. Дебора

Глава 6 История повседневности в теориях представителей школы «анналов»

§ 1. Понятие ментальности в исторических трудах Л. Февра

§ 2. Человеческое как ритмически организованные сгустки исторических событий в концепции М. Блока

§ 3. Ф. Бродель о времени большой длительности

§ 4. Повторяемое, а не случайное как принцип исторического познания в квантитативной истории Э. К. Лабрусса

§ 5. Традиция как основа исторического исследования в концепции Ф. Арьеса

§ 6. Развенчание Ф. Фюре нарративной истории

§ 7. Р. Шартье о роли текста в историческом анализе

Глава 7 Религиозные концепции философии истории

§ 1. Вертикальная концепция истории Ш. Пеги

§ 2. Тематизация борьбы в персонализме Э. Мунье

§ 3. Г. Фессар о смысле истории

§ 4. Философия истории Ж. Маритена

§ 5. Прошлое как мыслительная конструкция в исследованиях А.-И. Марру

Глава 8 Экзистенциально-феноменологический ракурс постижения истории

§ 1. Изменчивость реальности и стоящая за ней истина в философии длительности А. Бергсона

§ 2. Свобода и эк-статическая структура истории в экзистенциализме Ж.-П. Сартра

§ 3. Отношение с другим как основание и свершение времени в философии Э. Левинаса

§ 4. Философия истории философии в исследованиях А. Гуйе

Глава 9 Субъект и оценка исторического события в политической философии

§ 1. Концепт идеологии в контексте структурного антиисторизма Л. Альтюссера

§ 2. «Новая философия» истории Б.-А. Леви

§ 3. Интерпретация М. Гоше процессов модернизации

§ 4. Философская аналитика Э. Балибара о самосознающем субъекте как факторе трансформации политической философии в философию истории

Глава10 Различие в понимании истории и памяти

§ 1. Социальные рамки памяти в философии М. Хальбвакса

§ 2. История как архив и память как жизнь в историософии П. Нора

§ 3. Ф. Артог о типологии «режимов историчности»

§ 4. Память как биологический факт и история как человекоразмерное пространство настоящего в философии Ж.-Л. Нанси

Глава11 Трансформация отчуждения в симуляцию

§ 1. «Конец истории» в размышлениях А. Кожева

§ 2. Историческая эпистемология Г. Башляра

§ 3. Концепция исторических «эпистем» М. Фуко

§ 4. Становление симуляционного общества и конец общественного в концепции Ж. Бодрийяра

§ 5. «Отвращение» к истории Э. М. Чорана

Глава12 Ниспровержение истории как метанарратива

§ 1. Критика Р. Барта противопоставления художественных и исторических нарративов

§ 2. Критика метанарратива в философии Ж.-Ф. Лиотара

§ 3. Ответственность перед прошлым в грамматологии Ж. Деррида

§ 4. Ж. Делёз о вариативности исторического бытия

§ 5. Дромосфера и распад темпоральности: скорость как категория современного мира в теории П. Вирильо

Дополнительная литература

Примечания