Стефан Толти

Черная рука

В память о моем отце, иммигранте

Non so come si può vivere in questo fuoco!

(Не понимаю, как можно жить в этом огне!)

– Итальянский иммигрант, впервые увидевший Нью-Йорк

Пролог

Великий всепоглощающий ужас

Днем 21 сентября 1906 года мальчик по имени Вилли Лабарбера[1] весело играл перед принадлежащим его семье фруктовым магазинчиком в двух кварталах от бликующих вод нью-йоркского пролива Ист-Ривер. Пятилетний Вилли носился с друзьями, кричал во всю глотку, катал по тротуару обручи и смеялся, когда деревянные кольца падали на булыжную мостовую. Дети прятались друг от друга за спинами прохожих – банкиров, работяг или молодых женщин в шляпках со страусиными перьями, – направлявшихся домой или в какой-нибудь из местных итальянских ресторанов. С каждым стихийным наплывом людей Вилли и другие дети исчезали из поля зрения друг друга на секунду или две, но затем появлялись вновь, когда людей становилось меньше. В тот день такое повторялось не один десяток раз.

Люди продолжали идти мимо, сотни людей. Близился вечер, серебро реки уже начало тускнеть, и вот опять: Вилли поворачивается, бросается вприпрыжку по улице и скрывается за очередной группой рабочих. Только в этот раз толпа рассеялась, а мальчик не появился. Место на тротуаре, где он должен был находиться, осталось тревожно пустым в угасающем свете дня.

Друзья заметили его пропажу не сразу. Лишь когда их настигли первые приступы голода, они вернулись и неспешно осмотрели небольшой участок тротуара, на котором провели целый день. Затем принялись усерднее искать Вилли в заметно удлиняющихся тенях. Безрезультатно.

Вилли слыл непослушным и как-то раз хвастался перед друзьями, что любит удирать от родителей шутки ради, поэтому, возможно, мальчишки колебались, прежде чем войти в магазин и сообщить о его исчезновении. Но в конце концов им пришлось сказать об этом взрослым. Через несколько секунд родители мальчика, Уильям и Катерина, выбежали из своего магазина и принялись обыскивать близлежащие улицы в поисках каких-либо следов ребенка, перекрикиваясь с владельцами кондитерских киосков и небольших бакалейных лавок, видели ли они мальчика. Никто не видел. Вилли исчез.

Именно в этот момент произошло нечто странное, сродни телепатии. Еще до того, как вызвали полицию или была найдена хоть какая-нибудь зацепка, вся семья и все друзья Вилли, не обменявшись друг с другом ни единым словом, одновременно пришли к понимаю, что именно произошло. И удивительно, но жители Чикаго, Сент-Луиса, Нового Орлеана, Питтсбурга и всех крошечных городков, раскиданных между ними, матери и отцы пропавших детей, количество которых осенью 1906 года резко увеличилось, приходили к такому же выводу. Кто похищал детей? La Mano Nera, как называли их итальянцы. «Общество Черной руки».

«Черная рука» была печально известной преступной организацией – «сей дьявольской и зловещей бандой»[2], которая с большим размахом занималась вымогательствами, заказными убийствами, похищением детей и подкладыванием бомб. За два года до этого организация приобрела известность в масштабе целой страны благодаря письму, брошенному в малопримечательном районе Бруклина в почтовый ящик у дома подрядчика, разбогатевшего в Америке. С тех пор угрожающие записки Общества, украшенные рисунками гробов, крестов и кинжалов, стали находить во всех частях города, после чего последовала серия ужасных событий, которые, по словам одного свидетеля, «побили все рекорды преступности за последние десять лет, что стало беспрецедентным случаем в истории цивилизованной страны в мирное время»[3]. Только Ку-клукс-клан мог сравниться с «Черной рукой» по масштабу массового террора в начале двадцатого века. Как выразился один журналист об итальянских эмигрантах: «в глубине души они действительно испытывают великий всепоглощающий ужас»[4]. То же самое было бы уместным сказать и о многих других американцах, заставших осень 1906 года.

Несколько дней спустя семье Лабарбера стали приходить письма, их опасения подтвердились. Похитители потребовали пять тысяч долларов за возвращение Вилли – сумму для его семьи совершенно неподъемную. Точные слова, использованные преступниками, до нас не дошли, но в подобных письмах часто содержались фразы вроде «Ваш сын теперь среди нас»[5] или «Не показывайте это письмо полиции, или иначе, клянусь Мадонной, ваш ребенок будет убит». Серьезность сообщения подкрепляли изображения внизу страницы: чернилами на бумаге были выведены три грубых черных креста, а также череп и скрещенные кости. Отличительные знаки «Черной руки».

Некоторые считали, что данная преступная группа и другие ей подобные не только подняли уровень убийств и вымогательств в Америке – в ее темный век демонстративного насилия – на совершенно иную высоту, но и в тот момент проявили себя как пятая колонна, развращающая правительство ради достижения собственных целей. Эта идея висела дамокловым мечом над новыми иммигрантами из Италии по меньшей мере десятилетие. «Широко бытовало мнение, – говорил сенатор от Массачусетса Генри Кэбот Лодж[6] о предполагаемом итальянском тайном обществе, – что оно расширяет свою деятельность, начинает контролировать присяжных с помощью террора и собирается постепенно взять под контроль правительство города и штата»[7]. Скептики, включая итальянского посла, щетинившегося при одном только упоминании об Обществе, утверждали, что этой группы не существует, что это миф[8], созданный «белыми» американцами против проклинаемых ими итальянцев, которых они ненавидели и мечтали изгнать со своих берегов. Один итальянский острослов сказал как-то об Обществе: «Единственное доказательство его существования, по сути, ограничивается литературной фразой»[9].

Но если Общество являлось фикцией, то кто похитил Вилли?

Лабарбера сообщили об исчезновении сына в полицию, и вскоре в дверь их квартиры по адресу Вторая авеню, 837, постучал детектив. Джозеф Петрозино – невысокий, плотно сбитый мужчина с бочкообразной грудью, больше похожий на грузчика, – возглавлял знаменитый Итальянский отряд полиции Нью-Йорка. Его глаза, которые одни описывали как темно-серые, а другие как угольно-черные[10], смотрели холодно и оценивающе. Плечи его были широки, а «мускулы похожи на стальные канаты»[11]. Но он не был дикарем, скорее наоборот. Ему нравилось поговорить об эстетике, он любил оперу, особенно итальянских композиторов, сам хорошо играл на скрипке. «Джо Петрозино, – писала газета New York Sun, – мог заставить инструмент заговорить»[12]. Но его истинное призвание – раскрывать преступления. Петрозино, по утверждению New York Times, «величайший итальянский детектив в мире»[13] и «итальянский Шерлок Холмс»[14], согласно популярной на его родине легенде. К сорока шести годам у него уже сложилась «карьера, столь же захватывающая, как у какого-нибудь Жавера[15] в лабиринтах парижского преступного мира или у инспектора Скотленд-Ярда, – словом, жизнь, полная таких приключений и достижений, которые могли взбудоражить воображение самого Конан Дойла»[16]. Петрозино был осторожен с незнакомцами, неподкупен, обладал тихим голосом и почти безрассудной храбростью, он мог вспылить, если его спровоцировать, и настолько овладел искусством маскировки[17], что, когда находился в образе, даже собственные друзья могли пройти мимо него на улице. Его образование ограничилось шестью классами, однако он обладал фотографической памятью и был способен мгновенно вспомнить информацию, отпечатанную на листе бумаги, на который он мимолетно глянул много лет назад[18]. Не успев завести ни жены, ни детей, он всю свою жизнь посвящал избавлению Америки от «Общества Черной руки», угрожавшего, по его мнению, стране, которую он любил. А еще во время ходьбы он имел обыкновение напевать оперетты[19].

Петрозино был одет в свой обычный черный костюм, черные туфли и черную шляпу-котелок[20], когда Уильям Лабарбера открыл ему и проводил внутрь. Отец пропавшего мальчика вручил детективу полученные письма, но рассказать что-то большее об этом деле не мог. «Черная рука» была повсюду и одновременно нигде; почти сверхъестественная в своей вездесущности, она отличалась невероятной жестокостью. Оба мужчины знали это точно. Петрозино видел: родители Вилли «практически обезумели от горя»[21].

Детектив вернулся на улицы города и немедленно приступил к работе, выкачивая все, что можно, из своих информаторов и контактных лиц. У него имелась обширная сеть[22] из шпионов и осведомителей – или nfami[23], – раскинутая по всему мегаполису: бармены, врачи, уличные торговцы, адвокаты, оперные певцы, уборщики улиц (из-за цвета спецодежды их называли «белокрылыми»), банкиры, музыканты, сицилийские головорезы со шрамами на лицах. Словесное описание Вилли вскоре появилось в десятках городских газет.

Однако никто не видел мальчика и ничего не слышал о нем. Наконец пришло четвертое письмо, в котором от семьи потребовали продать их скромный дом, чтобы собрать деньги на выкуп. Эта недвижимость была единственной собственностью Лабарбера в Америке, на него они зарабатывали всю свою жизнь. Продажа обрекла бы родителей и детей на ужасную нищету, от которой они могли спаслись разве что покинув Медзоджорно[24]. Это убило бы в них американскую мечту по меньшей мере на целое поколение.

Каким-то образом Общество предвидело реакцию семьи. В четвертом письме содержался стимул, возможно, адресованный лично миссис Лабарбера. Когда бумагу развернули до конца, из нее что-то выпало на пол. Темная прядь волос Вилли.

* * *

Проходили дни. И не происходило ничего. Мальчик будто испарился.

Наконец на третью неделю один из nfami дал ценную подсказку. Этот человек услышал любопытную историю в Кенилворте, штат Нью-Джерси[25]. Одна женщина прогуливалась по рабочему району и встретила мужчину, несущего большой сверток. В тот момент, когда женщина проходила мимо, изнутри свертка раздался пронзительный крик. Мужчина поспешил в стоявший неподалеку обшарпанный ветхий дом (свидетельница употребила слово «халабуда») и закрыл за собою дверь. Однако женщина, пораженная услышанным, осталась ждать снаружи, пристально наблюдая за дверью. Несколько минут спустя тот же мужчина вышел из дома с тем же свертком – теперь молчавшим, – положил его в крытый фургон и уехал.

Услышав этот рассказ, Петрозино немедленно поспешил на 23-ю Западную улицу, чтобы подняться на борт одного из паромов, идущих до Джерси-сити в Нью-Джерси. Наблюдая удаляющиеся доки Вест-Сайда, где подобно далеким кострам светились в сумерках фонари, свисающие с тележек разносчиков, детектив оперся о поручень и стал прислушиваться к всплескам и вздохам Гудзона, бьющегося за бортом. В голове проносились имена и лица вероятных подозреваемых, осевшие в памяти месяцами и годами ранее и теперь призванные к ответу. Возможно, он выпил стакан пахты, купленной у торговца-разносчика (два цента за нестерилизованный вариант, три – за стерилизованный[26]). Поездка на пароме обычно занимает около четверти часа, что дало Петрозино некоторое время на раздумья.

«Черная рука» с каждым месяцем становилась все более дерзкой и безжалостной. Масштабы того, что творилось в Нью-Йорке, не поддавались осмыслению. В итальянских колониях, как назывались иммигрантские кварталы, мужчины патрулировали улицы перед своими домами с заряженными дробовиками[27]; детей прятали в забаррикадированных комнатах, запрещали ходить в школу; многие здания стояли беззащитными перед непогодой, поскольку их фасады были разрушены бомбами, заложенными организацией. Некоторые кварталы Нью-Йорка – одного из самых процветающих и космополитичных городов мира – оказались так сильно разрушены, что можно было подумать, будто метрополис подвергся бомбардировке с дредноута, вставшего на якорь в бухте Аппер-Нью-Йорк-Бей. «Общество тьмы»[28] убило многих людей, немалое количество покалечило и теперь держало в страхе десятки, возможно, сотни тысяч граждан. Паника достигла таких масштабов, что стоило какой-нибудь семье вернуться вечером домой и заметить на своей двери черный угольный отпечаток руки – знак визита Общества, – чтобы тут же поспешно собрать вещи и сесть на ближайший корабль, следующий обратно в Италию.

И такое происходило не только в Нью-Йорке. Как давно предсказал Петрозино, страх начал распространяться от города к городу, охватывая всю страну подобно пожару в прериях. «Черная рука» проявила себя в Кливленде, Чикаго, Лос-Анджелесе, Детройте, Новом Орлеане, Сан-Франциско, Ньюпорте, Бостоне, в сотнях небольших городов и поселков, в лагерях старателей, на карьерах и в сельских общинах между ними. Во многих из этих поселений были убиты мужчины и женщины, взорваны здания, спровоцированы линчевания – все это усиливало недоверие белых американцев к своим итальянским соседям. Бесчисленное множество американских граждан, не только итальянские иммигранты, были похищены Обществом, пополнив вскоре список жертв: в их число входили миллионеры, судьи, губернаторы, мэры, члены семейства Рокфеллеров, юристы, бейсболисты клуба «Чикаго Кабс», шерифы, окружные прокуроры, светские дамы и даже главари преступных группировок. В январе прошлого, 1905-го, года члены Конгресса получили серию писем с угрозами от Общества, и, хотя эта история закончилась уникальным и довольно причудливым финалом, в итоге несколько представителей от разных штатов сделались жертвами «нервного истощения»[29].

Несколько городов в Пенсильванском угольном бассейне были захвачены Обществом практически путем вооруженных переворотов, предводители которых приобрели власть над жизнью и смертью местных жителей. После шокирующего убийства, осуществленного «Черной рукой» в Бакингхеме, жители округа отправили губернатору Пенсильвании петицию, больше похожую на обращение поселенцев раннего Запада, окруженных апачами: «Условия здесь невыносимые. Банда убийц прочно окопалась в пяти километрах. Одного гражданина застрелили в спину, другие подверглись угрозам. Власти округа бездействуют»[30]. Авторы петиции просили прислать «детективов с гончими собаками». В попытке даже не остановить, а хотя бы замедлить волну террора срочно писались и принимались новые законы. Юг восстал против итальянских иммигрантов – в основном из-за безобразий, совершаемых Обществом. Президент Тедди Рузвельт – друг Петрозино со времен работы комиссаром полиции Нью-Йорка, – по слухам, внимательно следил за развитием событий из Белого дома[31]. Даже тщедушный Виктор Эммануил III, король Италии, нашел время оторваться от своей огромной коллекции монет, ставшей его навязчивой идеей, чтобы написать Петрозино об этой важной проблеме, терзавшей его королевское сердце, не забыв присовокупить к письму дорогие золотые часы[32]. Граждане многих стран – от Франции и Англии до Индии – были увлечены этим состязанием между силами цивилизации и темной анархией и, возможно, даже испытывали злорадство по поводу трудностей, с которыми пришлось столкнуться молодому сельскому выскочке[33], вынужденному наводить порядок среди темноглазых иммигрантов.

Петрозино был прекрасно осведомлен о прикованном к происходящему внимании, и на то имелись веские причины. Он был не простым наемным служащим Департамента полиции Нью-Йорка. Он был знаменитостью – возможно, самым известным итало-американцем в стране. А со славой, по крайней мере по мнению самого Петрозино, пришла и ответственность. Вместе с небольшим отрядом итальянцев-единомышленников – адвокатом, окружным прокурором и основателем земляческого клуба, детектив намеревался инициировать создание общественного движения, которое покончило бы с двусмысленным положением итальянцев в Америке. Ведь их соотечественников заклеймили как диких необузданных людей, совершенно непригодных для американского гражданства. Петрозино яростно протестовал.

«Итальянец от природы свободолюбив, – заявил он газете New York Times. – Ему приходится ожесточенно бороться за просвещение в собственной стране, и то, чем является сегодня Италия, было достигнуто в героической борьбе»[34].

Но его собственная борьба за превращение итальянцев в полноправных американских граждан дала сбой перед лицом непрекращающейся войны с Обществом, в результате чего даже Times присоединилась к призывам положить конец иммиграции из Южной Италии. Как поменять отношение общества к соотечественникам, пока «вампиры»[35] из «Черной руки» взрывают бомбы, калечат и убивают людей по всей стране?

Петрозино осознал: это решительно невозможно. Два явления слишком тесно переплетены между собой. Писатель Г. Ф. Лавкрафт позже дал пример неприязни, которую белые американцы питали к новоприбывшим. В письме к другу он описывал иммигрантов из Италии, столпившихся в Нижнем Ист-Сайде, как существ, которых «сколько ни напрягай воображение, нельзя назвать людьми»[36]. Вместо человеческих образов «они являли собой чудовищные и бесформенные воплощения питекантропоидов и амеб, вылепленных из некой вонючей вязкой жижи разложившейся земли, которая скользит и сочится по грязным улицам, снуя через дверные проемы и обратно, и их невозможно сравнить ни с чем, кроме с кишащими червями или глубоководными безымянными тварями».

Если бы Петрозино побеждал в битве с «Черной рукой», его крестовый поход шел бы куда более гладко. Но 1906 год сложился хуже некуда: пролилось немало крови, оказались потеряны союзники и территории. Тень, отбрасываемая Обществом, распростерлась уже на всю приемную родину Петрозино – от каменных особняков Лонг-Айленда до скалистых бухт Сиэтла. Петрозино одолевали дурные предчувствия.

Но этим конкретным вечером он заставил их замолчать. Нужно было найти Вилли Лабарбера.

Сойдя на берег, Петрозино нанял экипаж. Кучер присвистнул на лошадей, и те помчали детектива в сторону Кенилворта, расположенного примерно в двадцати милях западнее. Пирс очистился от пассажиров, и тогда наполненная углем конная повозка вкатилась на борт парома, разгрузила в машинное отделение свежее топливо и отбыла. Паром отправился в обратный путь на Манхэттен. На пристани звенела тишина. Несколько часов спустя у причала показался экипаж, из которого выбрался Петрозино. Дождавшись прибытия парома, он поднялся на борт. Судно отошло от пирса в Нью-Джерси и заскользило по темной, покрытой рябью воде к газовым фонарям, мерцавшим на другом берегу Гудзона. Петрозино возвращался один. Мальчика с ним не было.

Когда Петрозино доводилось переживать из-за каких-нибудь особенно трудных случаев, он искал убежище в операх Верди[37], своего любимого композитора. В такие моменты он брал скрипку и смычок и начинал играть, как правило, одну и ту же мелодию из «Травиаты» – «Di Provenza il mar», арию Жермона. В ней отец утешает сына в связи с потерей им любимой, напоминая молодому человеку о доме в Провансе, где он провел детство, об ослепительном солнце и сладких воспоминаниях:

Oh, rammenta pur nel duol ch’ivi gioia a te brillò; e che pace colà sol

su te splendere ancor può.

(Горем здесь измучен ты,

Сгибли все твои мечты,

Там же нет борьбы с судьбой,

Там воскреснешь ты душой.)

Сидя в своей холостяцкой квартире, Петрозино играл арию «без умолку». Сильные руки его медленно двигали смычком, извлекая лирические первые ноты, прежде чем перейти к более сложным частям. Ария Жермона – произведение прекрасное, но чрезвычайно скорбное. Оно выражает тоску по тому, что прошло и, скорее всего, никогда не вернется.

Можем себе только представить, сколько раз соседи Петрозино прослушали ее в тот вечер.

1

Столица половины мира

3 января 1855 года. На насыпном берегу реки недалеко от Нового Орлеана лежит мертвец[38]. Миссисипи несет свои воды на юг, в сторону Мексиканского залива всего в нескольких футах от его вытянутой руки. Даже беглого взгляда хватило бы любому наблюдателю, чтобы понять: смерть этого человека постигла насильственная. Испачканная алым рубашка пропорота в нескольких местах: не менее дюжины ударов ножом. В довершение горло перерезано от уха до уха, и рану окружает густо запекшаяся на жаре кровь. Это Франсиско Доминго – первая известная жертва «Черной руки» в Америке.

Джозеф Петрозино появится на свет только через пять лет. «Общество Черной руки» опередило его на континенте почти на два десятилетия.

В отличие и от Доминго, и от большинства будущих своих врагов, Петрозино не был сицилийцем. Его родина – провинция Салерно области Кампания, внизу передней части голенища итальянского сапога. 30 августа 1860 года в коммуне Падула, где расположен знаменитый картезианский монастырь[39], в семье портного Просперо и его жены Марии[40] появился на свет первый ребенок, Джузеппе Микеле Паскуале. По итальянским меркам семья Петрозино оставалась небольшой – у Петрозино были всего один младший брат и одна младшая сестра. Когда сам Джузеппе был совсем маленьким, скромный дом портного потрясли сразу две трагедии: по причинам, в источниках не указанным, умерла мать, а сам будущий детектив заболел оспой, что в 1860-х годах частенько становилось смертным приговором. Джузеппе выжил, однако рубцы на его коже остались на всю жизнь.

Первая трагедия, вероятно, наиболее остро повлияла на маленького ребенка. Петрозино никогда не рассказывал о матери – он вообще редко говорил о личном – и из-за этого был печально известен молчаливостью и замкнутостью, которые отмечали многие, выдвигая разнообразные теории, наиболее популярные из них: отсутствие нормального образования и особенности профессии. «Он никогда не улыбается»[41], – так часто писали в статьях, заполонивших газетные страницы в начале XX века, когда Джо Петрозино приобрел общенациональную известность. Только все это неправда. Ему не были чужды яркие эмоции, он был способен не менее искренне проявлять радость и нежность, чем лютую свирепость. Несколько особо близких к нему людей даже клялись, что пару раз им удавалось уговорить его продемонстрировать на вечеринке знаменитую способность к маскировке и перевоплощению. Однако, безусловно, потеря матери оставила в его душе глубокий и скорбный след.

Годы его детства стали судьбоносными для Италии. Джузеппе Гарибальди возглавил войну за объединение государств полуострова, включая Королевство обеих Сицилий[42] и Папскую область[43], чтобы создать современное итальянское государство. Однако бедность и беззаконие, особенно в южных регионах, никуда не делись, и в 1873 году, когда Петрозино исполнилось тринадцать лет, его отец решил попытать счастья в Америке. Просперо купил для всей семьи билеты на парусно-паровое судно, следовавшее до Нью-Йорка.

Тринадцать лет считается важным возрастом в Медзоджорно: время мальчику оставить позади детские шалости и начать познавать устройство мира и как в нем следует вести себя мужчине. По общепринятому мнению, это возраст, когда начинается взросление. К тому моменту Петрозино наверняка усвоил многие правила итальянской жизни и чести, наиболее важными из которых считались ordine della famiglia (семейный порядок), то есть главные ценности и обычаи, диктовавшие основы правильной жизни в городах Южной Италии. Важнейшие принципы ordine гласили: никто и никогда не должен ставить себя выше семьи, нельзя позволять личным амбициям брать верх над долгом. Суровые природные условия Медзоджорно, где вся жизнь была, по сути, битвой, требовали повиновения старшим.

Двадцать пять дней длилось путешествие четырех Петрозино в Нью-Йорк, где они влились в раннюю волну итальянской иммиграции, состоявшую в основном из квалифицированных рабочих и людей с образованием. Семья поселилась на Манхэттене, и Петрозино, поступив в государственную школу, начал изучать английский язык. Как италоговорящему, ему пришлось начинать учебу с младших классов. В те времена эпоха массовой итальянской иммиграции в Америку еще не началась. К 1875 году насчитывалось всего 25 000 итальянцев, прибывших из Старого Света, и они относительно легко ассимилировались в таких городах, как Нью-Йорк или Чикаго. Но в 1880-х на Восточное побережье стали в огромном количестве прибывать отчаянно бедные мигранты из Италии, и это вызвало нарастающую напряженность в отношениях с местным населением. В 1888 году одна из новоорлеанских газет напечатала серию карикатур под общим заголовком «Что касается итальянского населения»[44]. На одной из них, например, художник изобразил клетку, битком набитую итальянцами, которую опускали в реку. Подпись гласила: «Вот способ от них избавиться». Однако еще в 1873 году молодой теперь уже Джозеф сталкивался с ненавистью на улицах Нижнего Манхэттена.

Итальянцы заселялись в районах, по меньшей мере пару поколений принадлежавших ирландцам. Новоприбывшие со своим странным, плавно звучащим языком, буйными празднествами, смуглой кожей и вызывающей недоумение едой оказались в меньшинстве и часто подвергались жесточайшей травле. Иногда, стоило итальянской семье въехать в многоквартирный дом, ирландцы тут же съезжали с него в знак протеста. В одном из наиболее взрывоопасных районов полицейские ежедневно выстраивались вдоль улиц к моменту окончания уроков в местной школе[45]. Когда итальянские дети выходили из здания, ото всех близлежащих многоквартирных домов несся вой, эхом отражавшийся от булыжников мостовой. Одна ирландская мать за другой поднимали створки на окнах, высовывались наружу и кричали своим сыновьям: «Смерть макаронникам!» И светлокожие мальчики поднимали с мостовой камни и кидали их в головы итальянских ребятишек, стайками выбегавших из школы. Небольшие банды бросались на темноволосых детей и пытались отсечь отстающих. Если они загоняли кого-нибудь из мальчиков или девочек в угол, то били до тех пор, пока не начинала течь кровь. «Это был сущий ад», – вспоминал один итальянец, проходивший в детстве через этот ежедневный ритуал.

Страх перед нападениями, приводившими к выбитым зубам и треснувшим костям, побудил одну из групп итальянских учеников обратиться к новичку, который, казалось, излучал собою силу. Молодой Джо Петрозино никогда не избегал сражений с ирландцами[46]. Напротив – судя по всему, он ими наслаждался. Как только раздавался последний звонок, Джо выводил своих собратьев-иммигрантов на улицу и начинал пристально высматривать врагов. Если какому-нибудь ирландскому ребенку удавалось проскользнуть мимо полицейского оцепления и швырнуть камень в одного из итальянских детей, сгрудившихся за спиной Джо, он мгновенно бросался в атаку. Начинал он всегда с града ошеломительных ударов, обрушиваемых на голову напавшего, после чего пытался разбить череп светлокожего о булыжники. Очень часто Петрозино возвращался домой в рубашке, заляпанной кровью. Со временем его имя среди местных стало в какой-то степени легендарным.

Несмотря на довольно жесткое вступление в манхэттенскую жизнь, Петрозино быстро проявил признаки типичного «нового» американца: начал выискивать способы «подняться». Он и еще один итальянский паренек, Энтони Маррия, затеяли продажу газет и организовали пункт чистки обуви прямо напротив дома номер 300 по Малберри-стрит – в районе, который вскоре приобретет известность как Маленькая Италия. Здание оказалось штаб-квартирой Департамента полиции Нью-Йорка, и Петрозино если не продавал газет World и Herald, то начищал ботинки патрульным полицейским, носившим темно-синюю суконную форму с блестящими золотыми пуговицами. Некоторые полицейские относились к мальчикам по-доброму, другие обзывали их «макаронниками», «итальяшками» или даже «гвинеей» – особенно ненавистным оскорблением, напрямую связывающим итальянцев с рабством, поскольку первоначально этот термин применялся к людям, похищаемым из Гвинеи, с западного побережья Африки.

Юный иммигрант не придавал значения грубому обращению. «Он был большим, рослым мальчиком, – вспоминал его друг Энтони, – и ужасно амбициозным»[47]. Большинство итальянских детей рано бросали учебу и шли работать в появлявшиеся по всей Маленькой Италии швейные мастерские, собирали тряпки, становились помощниками старьевщиков или же торговали чем-нибудь с тележек. Джо продержался в школе дольше, чем большинство мальчишек-иммигрантов, не прекращая тратить все свободное от школы время на чистку обуви. Но стремление к образованию в конечном счете уступило потребности в деньгах. После шестого класса Петрозино бросил учебу в государственной школе № 24, что расположена на углу улиц Баярд и Малберри.

И тогда Джо окончательно присоединился к тысячам итальянских мальчишек, заполонивших улицы в качестве чистильщиков обуви. К ребятам, многие из которых сами не носили обуви даже в морозные нью-йоркские зимы, наперебой кричавшим прохожим: «Хотите начистить ботинки?»[48] Получив согласие, Петрозино привычно бросал на мостовую старый кусок ковра, чтобы не повредить колени, брал щетку из своего ящика и начинал счищать грязь с грубых башмаков работяг или со шнурованных по щиколотку ботинок толпившихся вокруг полицейского управления адвокатов и журналистов, а затем наводил блеск с помощью ткани.

Чистильщики сапог, зарабатывающие до двадцати пяти центов в день, располагались у самого подножия социально-экономической лестницы Манхэттена 1870-х годов. Эта работа познакомила молодого итальянца с наиболее неприглядной стороной нью-йоркской капиталистической действительности, то есть с Таммани-холлом[49]. При правивших городом ирландских политиках итальянские чистильщики сапог были вынуждены не только отстегивать наличные за привилегию работать в определенных местах, но и в качестве бонуса бесплатно чистили обувь полицейских[50]. Любой рискнувший взбунтоваться против сложившегося порядка мог накликать визит к себе домой какого-нибудь отбитого на всю голову сына Голуэя[51].

У Петрозино имелись веские причины проявлять напористость: портняжный бизнес его отца потерпел полный крах, в то время как третий трудоспособный мужчина в семье – младший сын по имени Винченцо – вырос полнейшим ничтожеством. «Он был безответственным, – рассказывал Винсент Петрозино, внучатый племянник Джо и Винченцо. – Менял одну профессию за другой. Так и не нашел себя в Америке»[52]. Честно говоря, всей семье Джо недоставало его жгучих амбиций: все они, по словам внучатого племянника Винсента, были «кучкой бездельников», которые очень быстро сели на шею подростку, и даже их выживание стало зависеть от его заработка. Отец Джо, Просперо, мечтал лишь о том, чтобы вернуться в Италию, купить участок земли и дожить последние годы среди цитрусовых рощ Кампании. Но его старший сын был не таков. «Он был сосредоточен, деятелен и полон решимости добиться успеха в Нью-Йорке»[53], – вспоминал его друг Энтони Маррия.

Наряду с решимостью и грубой силой, Джо уже подростком начал проявлять признаки того, что итальянцы называют словом pazienza. Если переводить буквально – «терпение», однако в культуре Южной Италии этот термин имеет особый оттенок: держать все самые сокровенные чувства при себе, ожидая подходящего момента для их высвобождения. Pazienza являлась частью мужского кодекса поведения в Медзоджорно, защитой от угнетения и нищеты. «Pazienza не подразумевает подавление жизненных сил, – пишет Ричард Гамбино[54]. – Кодекс сдержанности, терпения, ожидания момента, тщательного планирования последующих решительных пылких действий важен для выживания… в то время как импульсивное, плохо контролируемое поведение приводит к катастрофе»[55]. Одно из проявлений pazienza – оставаться хладнокровным, почти отрешенным от всего, пока не возникнет необходимость в действии. И только в этот момент дать волю неистовым страстям.

Как-то раз Энтони и Джозеф чистили обувь перед салуном на углу Брум-стрит и Кросби-стрит[56]. Петрозино опустился на колени на свой старый коврик, начистил кожаные ботинки клиента, после чего встал, чтобы забрать причитающиеся ему пенни. Одна часть заработка пойдет на оплату жилья его семьи, другая – на еду, уголь и одежду. И почти ничего не останется для него самого и для исполнения его мечты вырваться за границы итальянской колонии.

В тот день внутри Петрозино что-то треснуло. Изумленный Энтони наблюдал, как Джозеф оторвал от тротуара свой тяжеленный ящик чистильщика обуви, с усилием поднял над головой, напрягая мощные руки, и резко бросил на камни мостовой. Ящик хрястнул и разлетелся на куски. Прохожие равнодушно обходили деревянные обломки, а Энтони уставился на напарника. «Тони, – спокойно сказал Петрозино, – я больше не буду чистить обувь. Я хочу стать кем-то».

История эта настолько каноничная в своей «американскости», что можно заподозрить, будто Энтони позаимствовал ее из какого-нибудь романа Горацио Олджера[57], в которых часто фигурируют чистильщики обуви с блеском в глазах. Но Энтони клялся, что все это произошло на самом деле. Юный Джо глубоко проникся американским идеалом. И раз уж ящик оказался безнадежно испорчен и не подлежал ремонту, Петрозино пришлось искать другие способы зарабатывать на жизнь. Но он совершенно точно больше никогда не чистил обувь ни в Нью-Йорке, ни где-либо еще.

Вспышка гнева, произошедшая на глазах у Энтони, кое-что рассказала ему о друге: за спокойным лицом скрывались сильные эмоции.

* * *

Петрозино отправился на поиски работы получше. Бродил по всему Манхэттену, наводя справки в магазинах и лавочках. Джо перепробовал несколько профессий[58]: помощника мясника, хронометриста железнодорожной бригады, продавца в шляпном магазине, биржевого маклера. Даже гастролировал по Америке в качестве странствующего музыканта, играл на скрипке далеко на Юге, прежде чем вернуться обратно на Манхэттен[59]. Но ни одно из этих занятий не дало Петрозино возможности подняться и вырваться из унизительной нищеты, которую он только и видел вокруг себя.

Наконец, когда ему исполнилось то ли семнадцать, то ли восемнадцать лет, Петрозино получил работу «белокрылого» – уборщика нью-йоркских улиц. Возможно, это не производит впечатления великого достижения, однако в те времена городское санитарное управление находилось в ведении Департамента полиции Нью-Йорка, а значит, такая работа для трудолюбивого мигранта вполне могла стать ступенькой к большим свершениям.

Петрозино посчастливилось обрести покровительство жесткого и невероятно коррумпированного инспектора Алека «Дубинщика» Уильямса, известного как Царь Вырезки[60]. Уильямс был ирландцем до мозга костей – чрезвычайно устрашающий внешний вид сочетался в нем с пугающей общительностью. Горожане мгновенно узнавали его массивную фигуру, когда он вышагивал по Седьмой авеню, патрулируя свой участок. Это был именно его участок: здесь не мог работать ни один салун, и ни один преступник не имел возможности бегать на свободе хоть сколько-нибудь долго без личного разрешения Уильямса. «Я настолько известен в Нью-Йорке, – однажды похвастался он, – что даже лошади конок кивают мне по утрам»[61]. Как-то раз, желая произвести впечатление на газетчиков, пришедших взять у него интервью, он повесил свои часы с цепочкой на фонарный столб на пересечении 35-й улицы и Третьей авеню, в самом сердце дикого, криминального района Газохранилищ, после чего неторопливо прогулялся по кварталу в компании репортеров. Когда группа вернулась к столбу, часы по-прежнему висели там, где их оставил Уильямс. Ни один из сотен преступников, обитавших в окрестности, не рискнул прикоснуться к его ценным вещам[62].

Отдельным предметом зависти сотрудников Департамента был талант Уильямса к коррупции. Он владел просторным семнадцатикомнатным особняком в коннектикутском Кос-Кобе, а также 53-футовой яхтой, и все это было якобы приобретено на скромную зарплату инспектора. На вопрос, каким образом он заработал свое состояние, у полицейского нашелся великолепный в своей бессмысленности ответ: «На японской недвижимости»[63].

Новая должность заставляла Петрозино много работать. Нью-Йорк был печально знаменит своей неопрятностью – в то время в нем было намного грязнее, чем в Лондоне или Париже. В обязанности новичка-«белокрылого» входило катать по улицам трехколесную тележку и очищать булыжники от чудовищного количества грязи, скопившейся за ночь. Особую проблему создавал конский навоз. 150 000 лошадей[64], обитавших и работавших в Нью-Йорке и Бруклине (бывшем до 1898 года независимым городом), производили от полутора до двух тысяч тонн навоза ежедневно, а сами животные жили в среднем по два с половиной года, прежде чем упасть замертво от переутомления. Свежие туши весили более четырехсот килограммов – слишком тяжело для «белокрылых», им приходилось ждать частичного разложения трупа, прежде чем грузить его по частям на тележки. Петрозино день за днем подметал кучи золы, собирал корки от фруктов, старые газеты и сломанную мебель, перетаскивал дохлых свиней, коз и лошадей.

И это дало старт его карьерному росту. Вскоре Петрозино командовал баржей, волочившей городской мусор далеко в Атлантику и сбрасывающей зловонные отходы в морские буруны. Каждый день Петрозино шел на барже по волнам, и вода била по носу судна, отбрасывая соленые брызги на рулевую рубку. Когда он бросал взгляды влево или вправо, то, возможно, замечал проносившиеся мимо прекрасные прогулочные паровые катера, управляемые богатыми парнями с Мэдисон-авеню[65]. Не исключено, что порой его обгонял даже Джей Гулд[66], небезызвестный Барон-Разбойник, возвращавшийся из своего дома в Тарритауне[67] на шикарной 230-футовой яхте «Аталанта»[68] – «самом великолепном частном судне, находящемся на плаву»[69], с интерьерами, украшенными не менее роскошно, чем дворец любого раджи. Мужчина, не слишком уверенный в себе, возможно, испытывал бы неловкость в компании таких шикарных попутчиков, командуя корытом, доверху набитым банановыми шкурками и разлагающимися лошадиными головами. Вот тебе и сверкающий «корабль мечты» для уроженца Кампании! Но Петрозино не смущался. Он никогда не страдал комплексом неполноценности.

По мере того, как молодой итальянец продвигался по службе, город вокруг становился все выше, ярче и стремительней. В 1868 году вдоль Девятой авеню пролегла первая эстакадная линия метро. Электрическое освещение начало заменять старые газовые фонари в 1880-м[70]. С 1882-го прокладывались подземные магистрали парового отопления. Перекинул свой великолепный, фантастический каркас через Ист-Ривер Бруклинский мост, чье строительство завершилось в 1883-м. Страна жаждала новой рабочей силы; промышленность росла слишком быстрыми темпами, и не хватало сильных спин, чтобы пробивать шахты, разрабатывать карьеры, ковать, строить и рыть. Нью-Йорк стал центром этих преобразований. Восемьдесят из ста крупнейших компаний страны разместили свои штаб-квартиры на Манхэттене. «Уолл-стрит обеспечивала страну капиталами, – писал историк Майк Дэш. – Остров Эллис[71] направлял трудовые ресурсы в нужное русло. Пятая авеню определяла социальные тенденции. Бродвей (наряду с Таймс-сквер и Кони-Айлендом) развлекал»[72]. Каждые четыре года население города прирастало числом жителей, эквивалентным популяции Бостона. Нью-Йорк уже стал крупнейшим еврейским и крупнейшим итальянским городом в мире, один писатель с любовью назвал Манхэттен «столицей половины мира»[73]. И многие из новых граждан были приезжими из Южной Италии – contadini, бедными крестьянами Медзоджорно.

Число итальянцев, проживавших в городе, увеличилось с 833 человек в 1850 году до полумиллиона к 1910-му.

Многим «коренным» американцам кишащие толпы, темные лица и незнакомые языки казались признаком не прогресса, а анархии. Один из них – Генри Адамс[74], написавший:

«Очертания города стали суматошно меняться в попытках объять необъятное. Энергия, казалось, вырвалась из подневольного состояния и утвердила свою свободу. Цилиндр машины взорвался и выбросил в небо огромные массы камня и пара. В городе воцарилась атмосфера и динамика истерии, и горожане стали кричать со всеми оттенками гнева и тревоги, что новые силы должны быть обузданы любой ценой. Невиданное до сих пор процветание, власть, которой никогда еще не обладал человек, скорость, которой не достигало ничто, кроме метеорита, сделали мир легко возбудимым, нервным, ворчливым, безрассудным и напуганным…

Путешественник по дорогам истории разглядывал из окна клуба суматоху Пятой авеню и чувствовал себя римлянином времен Диоклетиана – свидетелем анархии, сознающим неудержимый порыв, жаждущим срочных решений, но неспособным понять, откуда придет следующий удар и какое воздействие он окажет»[75].

Но для других перемены стали возможностью заработать деньги и утвердиться у власти. Таммани-холл, пожинавший миллионы за счет нового богатства, хлынувшего на Манхэттен, обратил внимание на многочисленных иммигрантов, пробивавших туннели метро и трудившихся на швейных фабриках. Ирландцам понадобились люди, которые могли бы стать своими среди сицилийцев и калабрийцев[76] и в день выборов привести их на избирательные участки. Поэтому, когда Дубинщик Уильямс увидел баржу, ловко снующую вдоль портовых причалов, и услышал отдающий приказы командный голос, он не мог не обратить на молодого итальянца внимание. Что-то особенное в манерах Петрозино – возможно, написанное на лице полное спокойствие – привлекло взор инспектора.

Уильямс крикнул, заглушая шум волн:

– Эй, почему бы тебе не вступить в полицию?[77]

Быстро глянув на кричавшего, Петрозино тут же направил судно к берегу, спрыгнул на причал и подошел к Уильямсу. Тот немедленно понял, что возникла проблема. При росте метр шестьдесят с небольшим юноша был слишком мелким для службы в полиции – минимально допустимым стандартом тогда считался рост на десять сантиметров выше. Но поскольку ирландскому копу доводилось решать куда более серьезные проблемы, чем низкорослость кандидата, он немедленно начал «пробивать» зачисление Петрозино в ряды полиции. И уже совсем скоро, 19 октября 1883 года, двадцатитрехлетний парень был приведен к присяге.

Для бывшего чистильщика обуви этот жизненный поворот являлся судьбоносным. Петрозино – один из первых итальянцев, принятых на службу в полицию Нью-Йорка, которая состояла тогда в подавляющем большинстве из ирландцев, только-только разбавленных считаными копами немецкого и еврейского происхождения. Его прием на работу стал важной вехой и для итало-американской диаспоры, которой до этого удавалось закрепиться лишь на крошечных позициях в структурах власти их новой страны. Но если Петрозино думал, что его прорыв будет высоко оценен соотечественниками, если ему казалось, что жетон с номером 285 подарит ему аплодисменты неаполитанцев и сицилийцев, обитающих на Малберри-стрит, то его ждало глубокое разочарование.

В свой первый рабочий день новоиспеченный полицейский надел синюю суконную форму и фетровый шлем с куполом, продел в кожаную петлю на боку дубинку из белой акации и вышел из здания, где снимал квартиру, на улицы Маленькой Италии. Смена форменной одежды стала лишь внешним признаком его переосмысления себя как американца. С первых же шагов его сопровождали крики итальянцев, однако звучали не поздравления, а «оскорбления, перемежаемые непристойностями»[78]. Уличные торговцы, завидев приближение Джо, объявляли: «Продается свежая петрушка!» (на сицилийском диалекте petrosino означает «петрушка»), предупреждая тем самым местных уголовников о приближении представителя закона. Вскоре Петрозино получил по почте первые угрозы убийства.

Как он без сомнения знал, в изнуренных солнцем местах, откуда происходили южные итальянцы, любой человек в форме считался врагом. «Правительство для них – это огромное чудище в лицах конкретных людей, – писал чиновник из сицилийского городка Партинико в 1885 году, – от государственного служащего до того привилегированного существа, которое называет себя королем. Оно жаждет все отнять, не стесняясь ворует, распоряжается имуществом и жизнями в интересах тех немногих, кого поддерживает масса прихвостней и штыков»[79]. Даже церковь относилась к исполняющим закон людям с презрением[80]. В тексте Taxae cancellariae et poenitentiarieae romanae, опубликованном между 1477 и 1533 годами, архиепископ Палермо отпустил грехи лжесвидетелям, а также подкупающим судей и препятствующим правосудию любыми другими способами – при условии, что обвиняемый вышел на свободу. По мнению церкви, преступники вполне могли искупить вину, сделав пожертвование в местный приход. Им даже разрешалось, в соответствии с этим особым толкованием церковного права, хранить у себя украденные вещи. Но вот полицейский, birro? Он мог быть только гниющим куском падали.

В ирландском или немецком кварталах города принятый в полицию новичок часто становился поводом для праздника, но в Маленькой Италии было совсем не так. Петрозино, как считали многие, присоединился к тиранам их новой земли. Он «стал выродком своей семьи», – как скажет позже один американец сицилийского происхождения. Примкнуть к иностранцам и добровольно стать полицейским означало совершить «крайнее и преднамеренное оскорбление» своих, которое нелегко было простить. «Поведение Петрозино явилось примером оскорбительной безнравственности – не чем иным, как позором, который требовал безусловного наказания. По мнению [сицилийцев], Петрозино нарушил ordine della famiglia в ее расширенном толковании, публично приняв сторону чужих против себе подобных и проявив таким образом крайний индивидуализм»[81]. Некоторые южные итальянцы заявляли, что Петрозино продал свою честь белым.

Даже прибыв в Америку последними и беднейшими из западных европейцев, уроженцы «сапога» в избытке сохранили доверие и любовь к своей родине. Как ни крути, но они верили, что культура, которую они несли, на голову превосходила культуру американцев. И почитать свои корни считалось долгом любого итальянца.

Однако Петрозино проделал путь, на который мало кто из них отваживался: он всем сердцем впитал надежды своей новой страны. Он принял ее ценности как свои собственные. Взгляды соотечественников, полные ненависти, вероятно, шокировали его. Прослыть «стукачом», стать в глазах обитателей Маленькой Италии информатором и чужим шпионом – наверняка это было болезненно. «Петрушка сделает американскую полицию вкуснее, – пошло гулять остроумное замечание, – но неудобоваримой она будет всегда»[82].

Разумеется, нашлось достаточно итальянцев, считавших иначе, знавших, что полицейские итальянского происхождения крайне полезны для колонии, и гордившихся достижениями Петрозино. Но поток писем с угрозами не иссякал, и содержание их становилось настолько тревожным, что Петрозино был вынужден сменить место жительства. Он перевез свои скудные пожитки в маленькую квартирку в ирландском районе. Почти немыслимое дело для итало-американской культуры – одинокий мужчина покидает колонию и живет среди иностранцев. Это определило Петрозино как straniero, то есть как чужака, живущего среди бледнокожих и малопонятных ирландцев. Остаться одному, без семьи, означало почти закончить существование, стать, по определению сицилийцев, un saccu vacante (пустым мешком) или un nùddu miscàto cu niènti (никем напополам ни с чем). Но на заре карьеры Петрозино явил решительную готовность порвать с традициями, веками управлявшими жизнью в Медзоджорно. Чтобы «подняться», ему пришлось уйти.

* * *

Изначально местом службы Петрозино стала Вырезка – территория между 23-й и 42-й улицами, с Пятой по Седьмую авеню, то есть самый беспокойный участок в городе. Первый произведенный им арест, зафиксированный в New York Times, связан с чрезмерно трудолюбивым актером, так страстно желавшим практиковаться в ремесле, что он ухитрился нарушить запрет на воскресные театральные представления[83]. По мере того как Петрозино набирался опыта, его ставили на патрулирование и других районов. Однажды вечером он отважился дойти до пирсов у начала Канал-стрит – гнойной адской дыры, заполненной матросскими барами и борделями. Ступая своим обычным энергичным шагом, Петрозино услышал настойчивые крики и заметил впереди суету. Группа белых мужчин, склонившись над лежавшим на тротуаре человеком, злобно его пинали. Жертву звали Уильям Фаррадей[84], и он был чернокожим.

Отношение к афроамериканцам со стороны сотрудников полиции Нью-Йорка не отличалось благостностью. Более того – многие копы были отъявленными расистами. Даже человек, которому вскоре предстояло стать комиссаром полиции, имел самое невысокое мнение о чернокожих жителях города. «Негр из Вырезки, – сказал однажды Уильям Мак-Эду, – это чрезмерно расфуфыренный, обвешанный украшениями бездельник и во многих случаях – заурядный уголовник»[85]. Однако услышав крики Фаррадея, представитель закона Петрозино колебаться не стал. Он немедленно бросился вперед, на бегу выдергивая дубинку из кожаного кольца, и, влетев в центр группы, тут же ударил спецсредством из акации по голове белого человека, с которым столкнулся. Несколько дополнительных ударов, и нападавшие сбежали.

«Меня пытались убить четверо белых, – вспоминал потом потерпевший. – Джо появился и спас меня в самый последний момент».

Фаррадей запомнил этот случай на всю жизнь.

Прирожденный полицейский, Петрозино демонстрировал еще и неплохие способности к языкам: он владел не только говором своей родной Кампании, но и большинством других региональных диалектов, на которых общаются итальянцы Нью-Йорка: абруццким, неаполитанским, сицилийским, апулийским[86]. Джо отличался неподкупностью: ни единого раза его не поймали на получении взятки. Он был исключительно жестким. Если он и проиграл хотя бы одну драку за свою долгую карьеру, то никто об этом так и не сообщил. Однако в первые годы службы его достоинства оставались в основном незамеченными. Петрозино вступил в ирландское братство, состоявшее из тех же людей, которые в школьные годы пытались оторвать ему голову в уличных стычках. Надеяться на продвижение по службе в Департаменте полиции Нью-Йорка итальянцу в те годы не приходилось. В отдел по расследованию убийств или детективное бюро, считавшиеся элитой департамента, принимали исключительно ирландцев и немцев. До конца века во всем управлении нельзя было найти ни одного детектива-сержанта итальянского происхождения – да и во всей стране, если уж на то пошло. Ирландцы считали службу в полиции Нью-Йорка своим неотъемлемым правом. Копы-ветераны часто дарили маленьким сыновьям на день рождения игрушечные дубинки, чтобы чада не расставались с ними до тех пор, пока не подрастут и не вступят в ряды полиции[87]. Один ирландец писал: «Невозможно было пройти и двух городских кварталов, чтобы не наткнуться на человека в синей форме по имени О’Брайен, Салливан, Бёрнс, О’Рейли, Мерфи или Макдермотт… По большому счету желанием отца сделать из меня полицейского руководила его ирландская кровь – еще с тех пор, когда я лежал в колыбели».

Даже с таким наставником, как Дубинщик Уильямс, Петрозино оставался аутсайдером. Дежурные пункты полиции, где ему частенько приходилось ночевать в ту первую зиму, а его форма, нагреваемая топящейся в центре комнаты пузатой печкой, исходила паром на подвешенной к стене веревке, были довольно прохладны для любого сына Италии, тем более что ирландские копы поглядывали на него с отвращением или плохо скрываемой ненавистью. Некоторые отказывались с ним общаться, а если и заговаривали, то называли в лицо «гвинеей». «Со всех сторон в департаменте он сталкивался с неприятием, – писал журналист об этом периоде в жизни Петрозино. – Молча и с достоинством он выдерживал насмешки, пренебрежительные обращения и оскорбления, которыми его осыпа́ли представители разных национальностей»[88]. Поскольку интенсивность итальянской иммиграции увеличивалась год от года, а на улицах по-прежнему царили предрассудки, то от любого вновь прибывшего, желающего «стать кем-то», требовалось в первую очередь покорное молчание. Но, как вскоре узнал Петрозино, это была далеко не полная цена, которую ему предстояло заплатить.

2

Ловец человеков

В начале 1895 года Тедди Рузвельт, не знавший, чем себя занять после того, как жена запретила ему баллотироваться на пост мэра Нью-Йорка, засел в своем поместье Сагамор-Хилл[89] на северном побережье Лонг-Айленда, в сорока километрах от Манхэттена. Он пребывал в подавленном, раздражительном настроении, чувствуя, что упустил свой «единственный золотой шанс, который никогда больше не повторится»[90]. Однажды от нечего делать он открыл альбом социального реформатора Якоба Рииса[91]. Фотографический труд «Как живут другие: исследования в многоквартирных домах Нью-Йорка» демонстрировал отчаяние, произрастающее в тени нового Манхэттена. Дикая бедность, безысходность и алкоголизм – вот главные темы творчества Рииса. Применяя новую технологию фотосъемки со вспышкой, он делал в многоквартирных домах на Малберри-стрит и в других районах нижнего Манхэттена снимки, например, босоногих детей, спящих на сливных решетках, или мужчин и женщин, теснящихся в крошечных комнатках подобно чумазым кроликам в клетках.

Фотографии шокировали Рузвельта, как и многих других представителей высшего общества Нью-Йорка, которые редко ступали ниже 14-й улицы – границы между энергично модернизирующимся Нью-Йорком и миром иммигрантов. Тедди немедленно перешел к активным действиям. «Ни один человек ни разу не помогал мне так, как он, – вспоминал Риис. – На следующие два года мы стали братьями по Малберри-стрит»[92]. Рузвельт стал главой Совета комиссаров полиции Нью-Йорка и с головой ушел в реформирование нью-йоркского полицейского департамента, печально известного своей коррумпированностью. «О воспой, небесная муза, горькое уныние наших полисменов, – злорадствовала газета New York World, флагман газетной империи Джозефа Пулитцера[93]. – У нас теперь есть настоящий комиссар полиции. И имя его – Теодор Рузвельт… Его чрезвычайно белые зубы почти так же велики, как у жеребенка. Они как бы говорят: „Скажи правду своему комиссару, или он откусит тебе голову!“»[94] Рузвельт набирал полицейских на основании способностей, а не партийной принадлежности, установил в полицейских участках телефоны, назначил проверки огнестрельного оружия и ежегодные медицинские осмотры, а также самолично ходил от участка к участку, желая убедиться, что его подчиненные серьезно относятся к своим обязанностям. Плохих детективов переводили на другие должности и даже увольняли. Открылись вакансии, и Рузвельт, понимая, что иммигрантские колонии нуждаются в охране порядка, приступил к поискам подходящего для такой службы итальянца. И вот Джозеф Петрозино 20 июля 1895 года, спустя каких-то двенадцать лет работы в полиции, стал первым в стране детективом-сержантом итальянского происхождения.

Встреча с Теодором Рузвельтом была равносильна хлопку по плечу рукой принца крови. Двое мужчин, столь похожих в своем бульдожьем упорстве, стали в некотором роде друзьями. «Он не знал, что такое страх»[95], – скажет позже Рузвельт о Петрозино словами, которые могли бы описать и его собственный характер. Со своей стороны, Петрозино быстро смекнул, насколько важную роль для карьеры может сыграть наличие такого покровителя, как Рузвельт. Новоиспеченный сержант принялся расхваливать комиссара перед журналистами и коллегами-копами при каждом удобном случае.

В должности детектива Петрозино развернулся по полной. Казалось, он почти не спал. Он вводил разнообразные новшества. Например, вовсю использовал маскировку, над чем другие детективы только посмеивались. Поговаривали, что гардеробная его холостяцкой квартиры превратилась в нечто вроде гримерки Метрополитен-оперы. Впечатляющий набор костюмов[96] мог превратить его в любую из дюжины личностей: чернорабочего, бандита, ортодоксального еврея, слепого нищего, чиновника из Управления здравоохранения, католического священника. Войдя в квартиру самим собой, Петрозино выходил кем-то другим. Он надевал рваный комбинезон, брал в руки кирку и устраивался на уличные строительные работы, ничем не отличаясь от любого сицилийца. И возвращался в штаб-квартиру после нескольких недель скрытного расследования с руками, покрытыми мозолями, – ведь детектив не изображал чернорабочего, он им становился, – и его записная книжка полнилась новыми зацепками. Он дошел даже до воплощения в жизнь стереотипа об итальянцах – шарманщика с обезьянкой.

Молодой детектив, чье образование ограничилось шестью классами, жаждал знаний. «Одним из главных его удовольствий были споры об эстетике с интеллектуальными людьми, – писал один журналист. – Чувствительный и эмоциональный, он умел дружить и был не чужд светским развлечениям»[97]. Джо мог казаться глупым, но лишь тогда, когда это необходимо было для работы. Он научился подражать повадкам grignono – новичка, впервые сошедшего с парохода из Генуи. Эта роль особенно хорошо удавалась Петрозино. «Он мастер в искусстве изображать робкую наивность, – сказал один итальянский писатель. – Но не один грабитель и убийца на собственном опыте убедились, до чего скор его ум и как ловки руки»[98]. Этот комментарий в некотором смысле апеллировал к невысокому уважению, питаемому большинством американцев к итальянцам: что может быть лучше и надежнее, чем сделаться невидимкой, спрятаться под маской тупого макаронника? Многие ирландские полицейские проходили мимо переодетого детектива, не замечая его.

Талант Петрозино засиял. Вместо того чтобы вести картотеки, как это было принято среди детективов, он носил все свои дела «в шляпе»[99], то есть помнил каждую деталь, включая имена тысяч итальянских преступников, их портреты, антропометрические данные, регионы происхождения, привычки и преступления, в которых они подозревались. Как-то вечером он поднимался по лестнице многоквартирного дома номер 2428 на Первой авеню, чтобы повидаться с жившими на верхнем этаже друзьями. Проходя мимо открытой двери одной из квартир, Петрозино увидел сидевшего за кухонным столом человека. Поднявшись еще на несколько ступенек, Петрозино замер на мгновение, затем спустился назад. Войдя в открытую дверь и приблизившись к мужчине, детектив велел ему встать, сообщил, что узнал в нем Синени, разыскиваемого по обвинению в убийстве бритвой четыре года назад в Чикаго Оскара Кварнстрома, и что это преступление карается смертной казнью. За два года до того Петрозино мельком глянул на ориентировку, разосланную чикагскими коллегами, и что-то в лице этого человека, попавшего в поле зрения на долю секунды, пробудило давнее воспоминание. Подозреваемый во всем сознался и был отправлен в Чикаго для судебного разбирательства[100].

Вскоре Петрозино стал опережать старших коллег. Он выследил и привлек к ответственности шайку «страхователей воскрешения»[101], члены которой покупали полисы страхования жизни, объявляли себя мертвыми, после чего жили на вырученные средства. Он раскрыл преступную схему: бандиты входили в доверие к невинным итальянцам, притворяясь, будто знали их в прежней стране, затем уговаривали оформить страховые полисы на их имя и после этого потчевали смертельной дозой яда[102]. За один год Петрозино добился рекордных для Департамента полиции Нью-Йорка семнадцати обвинительных приговоров за убийства[103]. К концу карьеры он отправил около сотни убийц на электрический стул или на долгие годы в тюрьму Синг-Синг.

Жители Манхэттена, и не только итальянцы, заговорили об этом новом неистовом детективе. Петрозино стал настолько знаменитым, что преступники, прибывавшие из Южной Италии, первым делом просили им его показать[104]. Они вставали на другой стороне улицы Малберри-стрит, напротив дома 300, и молча наблюдали, как люди в синей форме и детективы в штатском выходили, собирались на ступеньках или заходили в здание. Иногда преступники ждали часами, прежде чем их знакомый не наклонялся и не шептал им: «Это он». И вновь прибывшие всматривались в темноглазого человека с бычьей шеей, одетого во все черное, включая характерную шляпу-котелок. Они запоминали черты его лица, рост (иногда детектив носил специальную обувь, чтобы казаться выше), размашистую походку. Для любопытства существовала вполне конкретная причина: желание знать, как выглядит Петрозино, чтобы по возможности избегать его общества во время преступной деятельности. Однако безусловно, тут присутствовал и момент благоговения. Еще бы – приезжий итальянец, приятельствующий с самим Тедди Рузвельтом! Конечно, любопытствующие были ворами и убийцами, но они все еще оставались иммигрантами. «Петрозино, казалось, для многих олицетворял американскую историю успеха, – писал исследователь преступности Гумберт Нелли, – как внутри итальянской колонии, так и за ее пределами»[105].

Некоторым из этих людей суждено было вступить в «Общество Черной руки», распространявшееся в последние дни столетия подобно тифу по многоквартирным домам на Малберри-стрит.

То, что в конце XIX века самым известным итало-американцем страны стал человек, кого власть имущие уполномочили выслеживать и сажать в тюрьму своих соотечественников, многое говорит о положении общества того времени. Среди мигрантов из Старого Света попадались работники искусства и интеллектуалы – преподаватели классической литературы, писатели, оперные певцы и каменщики, создававшие великолепные произведения, – но таких страна почти не замечала. Зато Петрозино, «ловец человеков», очаровавший старую породу ньюйоркцев – потомков первых голландских поселенцев и англо-саксонских протестантов, был принят так, как ни один другой итало-американец его времени. Очевидно, представление страны об итальянцах было настолько узким и зашоренным, что могло вместить только две фигуры из тысяч, въезжавших через «ворота» острова Эллис: убийцу, наводившего ужас на законопослушных американцев, и его зеркальную противоположность – служителя закона. Их Спасителя.

* * *

Петрозино обладал особым качеством, которое объясняло, почему детектива уважали, даже боготворили на Мотт-стрит[106], по крайней мере те граждане, которые не питали к нему предубежденной неприязни. Это качество особенно ярко проявилось в деле Анджело Карбоне.

В один из вечеров 1897 года этот молодой итальянец выпивал в кафе под названием «Тринакрия»[107] и поцапался там с сорокадвухлетним Наттали Броно. Во время потасовки Броно получил удар ножом в спину. Карбон клялся в своей невиновности, однако после восьмичасового судебного разбирательства (одного из самых быстрых в истории Нью-Йорка на тот момент) суд присяжных Манхэттена признал юношу виновным в убийстве. Ирландский судья, будучи по совместительству великим сахемом[108] Таммани-холла, приговорил Карбоне к смертной казни, объявив, что приговор – это предупреждение всем итальянцам, «которые слишком склонны к преступлениям подобного рода». Сбитого с толку подсудимого спросили, хочет ли он сказать что-нибудь напоследок. «Ваша честь, – пробормотал Карбон, – почему я, невиновный человек, должен умирать в назидание другим?»[109] Молодого человека отвезли в Синг-Синг (печально известную тюрьму, название которой происходит от индейских слов «синт синкс», что означает «камень на камне») дожидаться свидания со Старым Искрилой[110] – деревянным электрическим стулом, который сконструировал дантист, почерпнувший вдохновение из рассказа о пьянице, погибшем от удара током после прикосновения к линии электропередачи.

Петрозино не имел отношения к этому делу, однако вскоре после вынесения приговора на Мотт-стрит зашелестели слухи о том, что Карбоне человек трудолюбивый и пользуется уважением; что его нельзя отнести к marmaglia, то есть к тому сброду, который обычно устраивает поножовщину. К тому же улики указывали совсем на другого участника событий. Петрозино не имел особых причин беспокоиться о судьбе Анджело Карбоне: дело не вызвало никаких возмущений в прессе, не раздавалось призывов к повторному разбирательству, и полиция Нью-Йорка была совершенно уверена, что взяла нужного человека. Наоборот, возобновление расследования вызвало бы ропот среди его коллег-копов. Однако история Карбоне не давала детективу покоя все последние дни 1897 года. Наконец, он решил к ней присмотреться.

Детектив сел на поезд и поехал на север штата в Синг-Синг, выстроенный на восточном берегу реки Гудзон, в почти пятидесяти километрах к северу от Нью-Йорка. Приехав, он вошел в тюрьму, стены которой были сложены из добытого в близлежащем карьере серого мрамора. Внутренний двор бдительно охраняли вооруженные снайперы, дежурившие в конических сторожевых башнях. Охранники препроводили Петрозино в Дом смерти, где содержались приговоренные к смертной казни, затем в сырую промерзшую камеру размером метр на два с половиной. Содержавшийся в ней заключенный Карбоне рассказал детективу всю свою историю по-итальянски. «Io non l’ho ucciso», – сказал он в конце. «Я его не убивал»[111]. Петрозино согласился заново расследовать преступление.

Детектив начал с того, что изучил жизненный путь жертвы и обнаружил у Броно несколько известных врагов. Один из них выделялся особо: Сальваторе Чиарамелло, шестидесяти двух лет, судимый за насилие, находился в том кафе именно в ночь смерти Броно. Один факт показался Петрозино особенно интересным: Чиарамелло исчез на следующий день после убийства, и с тех пор в Маленькой Италии его не видели.

Петрозино отправился на поиски пропавшего и для начала посетил Джерси-Сити и Филадельфию. Ничего не обнаружив, он поехал дальше на север, побывав в итальянских кварталах Монреаля, где поиски снова ни к чему не привели[112]. Затем детектив сел на корабль, отплывающий в Новую Шотландию[113]. В своем дорожном чемодане он возил множество костюмов для прикрытия, которые регулярно менял: рабочий, врач, бизнесмен. Однако поездка в Новую Шотландию закончилась еще одним тупиком. Чиарамелло нигде не засветился. Раздосадованный Петрозино вернулся в Нью-Йорк и продолжил трясти своих nfami на предмет новой информации. Свидание Карбоне с электрическим стулом, когда в традиционное время (одиннадцать часов вечера в четверг) семь охранников и капеллан поведут его в камеру смерти, неумолимо приближалось.

Через несколько дней после возвращения Петрозино получил подсказку от информатора: Чиарамелло живет в частном доме в пригороде Балтимора. Детектив немедленно сел на поезд, идущий на юг, и добрался до улицы, на которой был замечен Чиарамелло. Джо установил наблюдение из дома по соседству, ведя слежку и днем, и ночью. Он внимательно разглядывал мужчин и женщин, входивших в предполагаемое убежище преступника и выходивших из него, но никого подходящего под описание Чиарамелло так и не увидел.

Время поджимало. Петрозино пора было возвращаться к своим делам на Манхэттене, и, что еще важнее, до казни Карбоне оставалось всего несколько дней. Детектив не мог больше ждать.

Прилепив фальшивую бороду, Петрозино постучался в дом. Ему открыла женщина, которая уставилась на Петрозино с нескрываемым подозрением. «Я из Санитарного управления, – представился ей детектив. – Мне сообщили, что здесь был зарегистрирован случай оспы». Хозяйка все поняла. Внезапно она ухватилась за ручку и попыталась захлопнуть дверь перед лицом посетителя. Однако он шагнул вперед и грубо оттолкнул дверь. Женщина отскочила назад, проклиная Петрозино, и он вошел в дом. Детектив повернулся, чтобы осмотреть комнату, в которой оказался, и взгляд его упал на старика, сидевшего на стуле с топором в руке. Старик располовинивал дрова, чтобы они поместились в печке. Петрозино спросил, как его зовут, и получил ответ:

– Фиони.

Джо отрицательно покачал головой.

– Ты наверняка хотел сказать Чиарамелло.

Старик уставился на незнакомца и спросил, кто он такой.

Детектив произнес:

– Меня зовут Петрозино.

Чьярамелло был вооружен. Но услышав имя, он, казалось, пал духом. И сдался без боя. Петрозино вывел старика из дома, и они вдвоем направились к ближайшей телеграфной станции. Через несколько минут до Малберри, 300 долетела депеша: «БАЛТИМОР – ЧЬЯРАМЕЛЛО АРЕСТОВАН. ПОЛНОЕ ПРИЗНАНИЕ ПОЛУЧЕНО. ИЗЪЯТ НОЖ, КОТОРЫМ ОН УБИЛ НАТТАЛИ БРОНО. ВОЗВРАЩАЮСЬ СЕГОДНЯ. ПЕТРОЗИНО»[114].

В тот вечер к камере Анджело Карбоне в Синг-Синге подошел охранник и просунул сквозь решетку бумажный листок. Заключенный развернул бумагу. Телеграмма. Карбоне непонимающе уставился на буквы; сообщение было составлено на английском, читать на котором он не умел. Пришлось вызвать переводчика, и тот сообщил, что телеграмму прислал Николо, брат Карбоне. «Можешь расслабиться, – прочел переводчик, – Чиарамелло арестован». Юноша постоял немного в ошеломленном молчании, после чего разрыдался и закричал: «Я спасен!»[115]

Менее чем за неделю до запланированной казни Анджело Карбоне покинул Синг-Синг свободным человеком, немедленно очутившись в объятиях своей семьи. Чиарамелло занял место в камере смертников и в итоге был казнен.

Однако Карбоне так и не удалось в полной мере насладиться чудом приобретенной свободой[116]. Через нескольких месяцев после освобождения он начал вести себя странно, проявляя признаки чрезвычайной нервозности. В конце концов он сделал или сказал нечто настолько тревожное (детали в источниках не зафиксированы), что семье пришлось вести его на обследование к ряду врачей, которые в конце концов диагностировали сумасшествие. Карбоне стал одержим мыслью, что его обязательно вернут в Синг-Синг и он умрет там на электрическом стуле. Эта навязчивая идея помутила его разум.

Многие соотечественники понимали страх Карбоне. Бесчисленное множество итальянских мужчин томились в нью-йоркских тюрьмах, будучи осужденными за то, что случайно оказались возле места преступления, или просто из-за того, что их считали жестокими от природы. «При каждом преступлении, какого бы рода оно ни было, – писал Артур Трейн, работавший в аппарате окружного прокурора Нью-Йорка, – общественность считала, что итальянцы „не способны ни на что, кроме разбоя“»[117].

Быть итальянцем в Америке означало быть заранее виноватым.

Вот и тайная причина, по которой Петрозино любили в итальянской колонии: в условиях, где итальянцу невозможно занять высокую должность, он стал для них и братом, и защитником. Убедившись в вашей вине, он преследует вас до самого края земли. Но если вы стали в его глазах невинной жертвой, то он не успокоится, пока не вернет вам свободу.

* * *

Детектив заводил друзей среди сильных мира сего: прокуроров, адвокатов, судей и журналистов. Эти люди обнаружили, что под суровым обликом Петрозино скрывается живая общительность, подобная роднику, журчащему под твердым известняковым ландшафтом. «Петрозино не был похож на нервного темпераментного латиноамериканца, – напишет позже журналист The Evening World[118]. – Он был отзывчивым другом и веселым затейником, всегда имевшим в запасе песни, интересные истории и пародии»[119]. Один прокурор, выпускник Гарварда самых голубых кровей, как-то раз пригласил Петрозино поговорить о деле, которому собирался дать ход на следующий день, – об убийстве в Ван-Кортландт-парке в Бронксе, блестяще раскрытом Петрозино. Изначально сугубо деловое приглашение в итоге превратилось в нечто совершенно иное: «Это был самый захватывающий вечер в моей жизни», – вспоминал потом прокурор. Петрозино сидел, выпрямившись в кресле, и «его широкое некрасивое лунообразное лицо не выражало никаких эмоций, за исключением редких искорок в черных глазах». Прокурор и его жена слушали у потрескивавшего камина пространное повествование детектива. «Рассказ Петрозино о своих трудах оказался настолько ярким, – признавался прокурор, – что, представляя на следующий день дело присяжным, я только повторил историю, которую услышал накануне вечером»[120]. Убийца был незамедлительно осужден.

Журналисты искали встречи с Джо Петрозино, подозревая, что он владеет ключом к таинственной сути итальянцев. И всякий раз за ужином он показывал себя на редкость очаровательным собеседником. «Крупный, дюжий мужчина с горящими угольно-черными глазами и мелодичным голосом, – таким запомнил его один репортер, – очень находчивый и с живым умом»[121]. Дети увязывались за Петрозино, когда он совершал обход Маленькой Италии и «его темные бдительные глаза изучали лица всех, кто проходил мимо»[122]. А когда он шел кого-нибудь арестовывать в одну из городских подвальных распивочных, то чаще всего даже не показывал значок и не доставал служебное оружие, «Смит и Вессон» 38-го калибра. Услышав: «Меня зовут Петрозино»[123], преступник почти всегда вставал и выходил вместе с Джо. Казалось, будто одно слово «Петрозино» перевешивало авторитет всего десятитысячного полицейского департамента Нью-Йорка.

Детектив проводил целые дни с полицейскими, журналистами и судьями; он жил в основном в мужском мире. В отличие от многих коллег, он не обзавелся женой или девушкой и утверждал, что ограничивает себя совершенно сознательно. «Полицейский департамент – единственная жена, на которую я имею право, – сказал он однажды. – В этой профессии слишком много внезапных смертей. Мужчина не имеет права втягивать сюда женщину»[124]. Но у него были друзья по всему городу, отношения с которыми часто складывались вокруг его главной любви – оперы. «Пожелай он поговорить с вами о музыке, – писал журналист из New York Sun, – то вы бы узнали, что „Лючия“ – его любимая опера, „Риголетто“ – на втором месте и что об „Эрнани“ и „Аиде“ он весьма высокого мнения. Вагнер, по его признанию, не особо приятен для слуха, хотя „Тангейзер“ ему очень нравится»[125]. Майкл Фиаскетти[126] вспоминал, как знаменитый детектив захаживал к ним в гости по воскресеньям, чтобы поболтать с родителями и послушать, как отец Майкла играет их общие любимые произведения на пианино. Кто такой Петрозино, Фиаскетти понимал уже тогда. «Его репутация гремела на весь город, – рассказывал он. – Пообщаться с ним было все равно что поклониться королю». В перерывах между ариями молодой человек расспрашивал детектива о том или ином аресте, и Петрозино развлекал его рассказами о своих последних приключениях. Восемнадцатилетнего парня взволновало общение с этим полубогом, но одновременно он испытал удивление, обнаружив, что Петрозино отличается от того человека, которого он себе навоображал: «Мужчина средних лет, абсолютно спокойный… Вряд ли вы приняли бы его за героя, чьи рискованные авантюры и рукопашные схватки… стали легендой». Майкл, мускулистый юноша с блестящими черными волосами, сравнил себя с Петрозино и сильно удивился, обнаружив, что даже он «больше похож на крутого детектива». Но когда Фиаскетти стал беседовать с Петрозино в те долгие воскресные дни и услышал истории о том, как тот разыскивал преступников, убивших десять-пятнадцать человек в Италии, или о том, как арестовывал того или иного бандита безо всякого подкрепления, то впечатление стало меняться. «В его спокойной и непреклонной манере было нечто такое, – вспоминал Майкл, – что удерживало человека от того, чтобы повышать голос»[127].

По мере того, как распространялась слава Петрозино, множились и окружавшие его мифы. Точный источник одной из таких выдумок обнаружить невозможно, но она остается частью легенды о нем и сегодня. Рассказывали, что, будучи маленьким мальчиком, Петрозино эмигрировал раньше остальных членов семьи и стал жить со своим дедушкой на Манхэттене. В этой версии его биографии дедушка погиб в трамвайной аварии, после чего Петрозино и его юный двоюродный брат Антонио остались одни. В конце концов они оказались в Суде по делам о наследстве и опеке. Добрый ирландский судья сжалился над двумя мальчиками и вместо того, чтобы отправить их в сиротский приют, поселил у себя дома и заботился о них, пока остальные члены семьи Петрозино не прибыли в Америку. «В результате, – повествует легенда, – Джозеф Петрозино и его двоюродный брат Энтони Пупполо некоторое время прожили в ирландской семье с „политическими связями“, что открыло им возможности для получения образования и трудоустройства, не всегда доступные более поздним иммигрантам, особенно итальянского происхождения»[128].

Чистейший вымысел. Не было ни дедушки в Америке, ни трамвайной аварии, ни ирландского судьи. Петрозино вырос в итальянской семье и перенял все моральные принципы у своих собратьев-иммигрантов. Он целиком и полностью продукт своей родной культуры и жесткого воспитания в условиях американской жизни.

Подобная история – оскорбление бедных итальянцев, из чьей среды, как считалось, не мог появиться такой человек, как Джозеф Петрозино. Это еще одно – более тонкое, но все же предубеждение, которое сопровождало детектива всю его карьеру; предубеждение, с которым столкнулось большинство итальянцев на рубеже веков и которое станет омрачать каждый шаг войны, которую вскоре будет вынужден развязать Петрозино.

* * *

Петрозино к тому моменту уже окрестили итальянским Шерлоком Холмсом, но пока он не встретил никого, похожего на Мориарти. Все изменилось с событиями, началом которых можно считать 14 апреля 1903 года.

Ранним утром Фрэнсис Коннорс, уборщица, шла по 11-й улице, приближаясь к авеню D, когда наткнулась на стоявшую посреди тротуара бочку, накрытую пальто. Сгорая от любопытства, женщина приподняла сукно и заглянула внутрь. И тут же громко закричала. Ибо увидела лицо мертвеца, чья голова была зажата между коленями. Труп был полностью обнажен, а голова почти отрублена жестоким ударом ножа по горлу. Выяснив, что жертва – сицилиец, ведущий дело следователь приказал своим людям: «Зовите макаронника». Так он обратился за помощью к Петрозино[129].

Детектив вместе с агентами Секретной службы[130], которые считали, что убийство связано с группой фальшивомонетчиков, вышли на след предполагаемых убийц: это была банда, возглавляемая сицилийцем из города Корлеоне Джузеппе Морелло, известного в Маленькой Италии как Цепкая Рука или Старый Лис. Первое прозвище он приобрел благодаря деформированной правой кисти, напоминавшей клешню омара, которую он поддерживал перекинутой через шею белой веревкой. Черноглазый и чрезвычайно изворотливый Морелло носил за поясом пистолет 45-го калибра, а к левой ноге привязывал нож, на острие которого была надета маленькая пробка, чтобы не резаться при ходьбе. При аресте Джузеппе схватили и оказавшегося вместе с ним звероподобного здоровяка. Томассо «Бык» Петто – «грозный мускулистый громила с яйцеобразным лицом» – был знаменит не только огромной силой, но и ничтожным интеллектом. Петрозино подозревал, что именно Бык перерезал горло человеку из бочки. Члены банды Морелло были схвачены и доставлены в суд для предъявления обвинения – все, кроме одного: высокого сицилийца с пронзительным взглядом по имени Вито Кашо Ферро, у которого, очевидно, информаторы были лучше, чем у его соотечественников, поскольку он покинул город до того, как нагрянула полиция.

Судья уже начал рассматривать дело, когда человек, зарегистрированный как Томассо Петто, вдруг выкрикнул со скамьи подсудимых нечто сердитое на итальянском языке. Судья попытался продолжить, но подозреваемый не унимался. Наконец переводчик объяснил, что подсудимый кричал: «Я не Томассо Петто!»

Зрители стали перешептываться и смеяться. Мужчина выглядел точь-в-точь как Петто. Какую игру он затеял?

– Тогда кто вы такой? – спросил судья.

– Меня зовут Джованни Пекораро![131] – выкрикнул подозреваемый. – Я могу это доказать.

С этими словами мужчина предъявил несколько документов, удостоверяющих личность, – все с одним и тем же именем: Джованни Пекораро. У окружного прокурора не осталось другого варианта, кроме как снять с него обвинения. Это означало катастрофу для правовой системы и публичный позор для полиции. Но как же такое могло случиться? Дело в том, что подозреваемый – особенно на взгляд неитальянца – был невероятно похож на Быка.

Выяснилось, что пропавший подозреваемый, Вито Кашо Ферро, придумал хитроумный план, способный разрушить обвинение: он уговорил настоящего преступника исчезнуть и поставил на его место двойника. Схема сработала идеально. Прокуроры, не сумев предъявить обвинение в убийстве, были вынуждены освободить всех. Пекораро и другие, к громкому ликованию преступного мира Маленькой Италии, вышли на свободу, и виновные в смерти человека из бочки так и не были привлечены к ответственности.

Петрозино годами обыгрывал итальянский преступный мир, и вот появился человек, способный мыслить на его уровне. Замена на двойника была произведена удивительно аккуратно – не говоря уже о том, что чрезвычайно нагло. «Что-то поменялось в мире американской преступности»[132], – написал по этому поводу один автор.

В 1903 году Петрозино понятия не имел, насколько влиятелен Вито Кашо Ферро. Сицилиец оказался своего рода гением-организатором, благодаря чему вскоре сделался сверхбоссом палермской мафии – человеком, который, как говорили, заново изобрел преступность для урбанистической эпохи. Он был искусным стратегом, «безгранично уважаемым»[133] более заурядными уголовниками – даже главарями банд, такими как Морелло. Однако на эффектном трюке в зале манхэттенского суда американские приключения Вито Кашо Ферро завершились. Подозреваемый бежал в Италию через Новый Орлеан, и Петрозино, заваленный другими делами и преступниками, требовавшими его внимания, вычеркнул имя Кашо Ферро из памяти и двинулся дальше. Однако сицилиец не ответил ему тем же.

Вернувшись в Италию, Кашо Ферро принялся преобразовывать мафию из небольших шаек бандитов и вымогателей в организацию куда более дальновидную и прибыльную. У него были огромные амбиции и острый, не знавший отдыха ум. Говорили, что именно он изобрел схему так называемой «защиты», которая вскоре распространилась из Маленькой Италии по всей стране. Но годы его великих свершений пока что оставались делом будущего. На момент описываемых событий он был бедняком, неохотно возвращающимся в родную страну. В порту Нового Орлеана Кашо Ферро поднялся по трапу на пароход, отправлявшийся в Италию, с одним чемоданом, вместившим в себя одежду и скудные пожитки, и с глубокой и непреходящей неприязнью, питаемой к Джозефу Петрозино. По его мнению, жизнь в Америке ему испортил только этот straniero, этот снискавший дурную славу мужчина в шляпе-котелке. В кармане Кашо Ферро лежала фотография Петрозино, которую он будет носить с собой всю жизнь. Рассказывали, что, вернувшись в Италию, он часто вынимал ее и разглядывал, говоря своим друзьям: «Я, которого никто и никогда не сумел обвинить ни в одном преступлении, клянусь, что убью этого человека собственными руками!»[134] Возможно, это лишь легенда преступного мира, выдуманная после смерти Кашо Ферро, но нет никаких сомнений, что он сохранял к детективу нездоровый интерес.

Петрозино вновь услышит его имя и даже занесет однажды, шесть лет спустя, в кожаную записную книжку, которую он всегда носил с собой; возможно, детектив даже встретится с capo[135] лицом к лицу, при загадочных обстоятельствах, на этот раз в чужой стране, где преимущество окажется полностью на стороне сицилийца. Но эта встреча подытожит долгую изматывающую кампанию Петрозино, которая пока еще даже не началась: военную кампанию, которая разразится как его война с тем, что некоторые американцы назовут «сицилийскими волками»[136], а другие – «таинственной и странно неуловимой организацией»[137], официально известной под названием «Общество Черной руки».

3

В смертельном страхе

Петрозино услышал об Обществе раньше, чем столкнулся с результатами его деятельности. Где-то в первые годы века – нельзя сказать точно, когда именно – он получил информацию о скрывавшейся в итальянской колонии теневой преступной группе. Вначале это казалось городской легендой: La Mano Nera[138] вселяет ужас в сердца иммигрантов, требуя с них денег под угрозой смерти. «Черная рука» забирает детей, взрывает дома, поджигает жилища; неохотно исполнявших ее требования она подкарауливает на улицах с ножами и пистолетами. Мало кто в итальянской колонии был готов рассказать, чем являлась «Черная рука» и чем она занималась; женщины крестились при одном только ее упоминании. Страх, который проявляли друзья и информаторы Петрозино, поражал. Рассказывали о трупах, обезглавленных телах, о детях, засунутых в дымоходы и оставленных там гнить. Но что это за Общество? Откуда оно взялось? Как действовало? Было ли оно вообще реальным?

В первые годы века Петрозино завел дневник и начал записывать свои мысли об Обществе. «Десятки итальянских убийц скрываются в нижней части города, занимаясь вымогательством под вывеской „Черной руки“. Если немедленно их не обуздать, то они настолько расширят свою деятельность, что полиции придется приложить немало усилий, чтобы все это остановить»[139]. Очевидно, что-то (труп? письмо?) убедило его, что проблема Общества вполне реальна.

Америка еще не осознала угрозу, зреющую в ее городах. Разрозненные сообщения о действиях «Черной руки» поступали с начала века, но паники пока не было. Все изменилось знойным утром августа 1903 года. Именно тогда Общество вырвалось на свободу. И с того момента мир перестал быть прежним для всех: для итало-американцев, для их новой родины, для самого Петрозино.

Все началось с Бруклина. В почтовый ящик строительного подрядчика Николо Каппьелло, живущего в процветавшем, но довольно невзрачном итальянском районе Бэй-Ридж, кто-то опустил письмо[140]. Внутри конверта обнаружилась инструкция: «Если вы не встретитесь с нами в Бруклине, на углу 72-й улицы и 13-й авеню, то завтра днем ваш дом будет взорван и ваша семья убита. Та же участь постигнет вас, если вы расскажете о нас полиции»[141]. На письме стояла подпись «La Mano Nera», а под ней – изображения черных крестов и кинжалов.

Каппьелло был родом из Неаполя и никогда не слыхал о «Черной руке», название которой, по всей видимости, позаимствовано у групп анархистов и протестующих, пышно расцветших в конце XIX века в сельской местности Испании. Поэтому он проигнорировал письмо. Два дня спустя пришло другое: «Вы не встретились с нами, как было cказано в нашем первом послании. Если вы по-прежнему отказываетесь принять наши условия, но хотите спасти свою семью, то вы можете сделать это ценой собственной жизни. Прогуляйтесь по 16-й улице, недалеко от Седьмой авеню, между четырьмя и пятью часами вечера». Каппьелло снова не предпринял никаких действий, и через несколько дней у его дома появились мужчины, некоторые из них были друзьями, а другие утверждали, что являются членами этой самой организации «Черная рука». Пришедшие заявили, что за его голову назначена награда в размере десяти тысяч долларов, но если он отдаст тысячу долларов им лично, то проблема будет решена.

Его друзей – некоторых он знал не менее десятка лет – сопровождал «таинственный незнакомец»[142], рассказывал Каппьелло, и этот незнакомец «внушил ему… невыразимый ужас».

Теперь подрядчик поверил, что «Черная рука» убьет его, если он не подчинится. Он заплатил этим людям тысячу долларов.

Письма прекратились. Однако через несколько дней мужчины вернулись с угрозами более настойчивыми и безобразными, потребовав дать им еще три тысячи долларов. Семья Каппьелло перестала выходить на улицу под страхом смерти. Когда к ним домой пришел репортер, дверь приоткрылась, и к голове его был тотчас приставлен револьвер. Визитер, заикаясь, назвал себя, и лишь после этого ему было позволено войти. Как только он оказался внутри, жена Каппьелло извинилась. «Мы жутко боимся, – призналась она ему, – и уже больше месяца живем в постоянном ожидании смерти. Мы не знаем, кому можно доверять»[143].

Каппьелло решил, что с него достаточно, и обратился в полицию. Пятеро мужчин были арестованы, осуждены и отправлены в тюрьму.

«Черная рука» могла остаться малоизвестным всплеском криминальной моды, касающимся лишь итальянских кварталов нескольких американских городов, если бы не одно обстоятельство: жесткая конкуренция внутри нью-йоркской бульварной прессы. Репортер из газеты Herald Tribune, известной своими сенсационными криминальными репортажами, узнал о письме с попытками вымогательства и написал о нем. Редакторы отнеслись к этому серьезно, так что вскоре и другие газеты отметились статьями о новом ужасающем явлении. «ТРЕПЕЩУЩИЙ ОТ СТРАХА ПЕРЕД ЧЕРНОЙ РУКОЙ», – кричал заголовок из The Evening World. «ЗДЕСЬ ОРУДУЕТ ЧЕРНАЯ РУКА», – предупреждала Tribune. Вот так Общество, знакомое лишь собственным итальянским жертвам и их друзьям, за считаные дни обрело известность среди миллионов семей по всей Америке.

А потом стали исчезать дети.

2 августа восьмилетний Антонио Маннино, сын преуспевающего строительного подрядчика, зашел в кондитерский магазин на углу улиц Эмити и Эммета в Бруклине. Оглядев ассортимент конфет и газировки, он выбрал несколько любимых сортов для друзей. Заплатил он «блестящей пятидесятицентовой монетой». Возле магазина на тротуаре его ждал восемнадцатилетний Анджело Кукоцца, работавший на отца мальчика. Когда Антонио вышел, юноша окликнул его: «Пойдем, Тони, нам пора». Оба «исчезли в темноте улицы, и это был последний раз, когда видели мальчика»[144].

Как только Винченцо, отец Тони, начал получать письма, подписанные «Черной рукой», похищение превратилось в сенсацию. Газеты Ньюарка и Балтимора подхватили эту историю и поместили ее на первых полосах, затем о ней написали в Чикаго, далее подключился Лос-Анджелес и другие города. «ВЕСЬ НЬЮ-ЙОРК ВЗБУДОРАЖЕН ПОСЛЕДНИМ БЕЗЗАКОНИЕМ», – гласил заголовок газеты St. Louis Dispatch. Когда один из репортеров попытался заснять Винченцо Маннино возле его же дома, мужчина взорвался от гнева. «Моей фотографии не должно быть в газете! – крикнул он. – Иначе я стану мишенью. Меня все узна́ют, и любой сможет убить!» После этого инцидента Маннино слег и проболел неделю, а жена ухаживала за ним. Страх несчастной семьи и растущий ужас общественности, казалось, подпитывали друг друга. Когда полицейские обратились к американскому судье ирландского происхождения по фамилии Тай с просьбой выдать ордера на арест двух подозреваемых, судья не только удовлетворил их просьбу, но и сказал им: «Идите и арестуйте – живыми, если получится, или мертвыми, если придется»[145].

Как почти при каждом преступлении с участием итальянцев, в какой-то момент прозвучал призыв: «Зовите макаронника!». Дело поручили Джозефу Петрозино. Он немедленно проверил сообщения о двух подозрительных мужчинах, замеченных на пароме в Нью-Джерси, и организовал поиск в нескольких городах, но безрезультатно. Информация поступала также из населенных пунктов, расположенных дальше к западу и югу. «Очевидно, – писал один журналист, – по стране бродят десятки пар итальянцев, и каждую из них сопровождает мальчишка, похожий на Тони Маннино»[146]. Пронесся слух о некой секретной пещере, обнаруженной на Манхэттене, для осмотра которой отправили детективов. Было организовано постоянное наблюдение за пирсами. Если где-нибудь в Астории Куинса замечали прогуливающегося мальчика, похожего по описанию на Тони, полицейские устраивали ночную облаву по окрестным домам, принимаясь стучать в двери и «выволакивать маленьких итальянских мальчиков из постелей, где бы их ни находили»[147]. Фотография Тони подносилась к лицам детей для сравнения, в то время как их родители подвергались допросу. Однако ребенка нигде не было.

«Черная рука» отреагировала на давление полиции письмом, отправленным в бруклинский участок. Оно было адресовано капитану, ответственному за расследование. «Прекратите преследовать нас, – гласил текст, – или будете убиты»[148]. Газеты по всей стране освещали каждый новый поворот дела, и каждое утро читатели просыпались с желанием поскорее узнать, не найден ли Тони. Американцы стали смотреть на своих соседей-иммигрантов с усилившимся недоверием. «Дело о похищении Маннино, – писала одна газета, – заразило общественность настолько отчетливым ощущением опасности, исходящей от итальянского населения, что стали расползаться самые дикие байки о шантаже, похищении людей и аналогичных преступных сообществах, каждая из которых уже не казалась такой уж неправдоподобной»[149].

Манхэттен оказался на грани паники. В октябре по Восточному Гарлему пронесся слух, что «Черная рука» угрожает взорвать государственную школу номер 172, если не будет выплачен выкуп. Родители учеников выбежали из близлежащих многоквартирных домов и помчались к зданию. «Полтысячи обезумевших мужчин и женщин принялись ломиться в двери, – писал журналист, – с требованием немедленно освободить школьников»[150]. Тяжелые деревянные створки чуть не прогнулись, когда люди прорвались внутрь, выкрикивая имена своих детей. Директор школы вышел из кабинета и в последний момент сумел успокоить толпу, не дав разгореться бунту.

Репортер газеты Times обратился к Петрозино с вопросами об этом новом тайном обществе, которое появилось будто из ниоткуда. «Банда „Черной руки“, несомненно, орудует в нашем городе, – признал Петрозино, прежде чем попытаться успокоить разбушевавшуюся стихию, – однако есть мужчина, который утверждает, что получил четыре таких письма и не отдал никаких денег. Он по-прежнему жив, и смертью ему больше никто не грозит»[151]. Детектив призвал всех итальянцев, получивших письма от «Черной руки», оставить деньги при себе и сообщить об этом в полицию. Петрозино заявил, что если бы такие люди, как отец Тони, были смелее, то с бедствием «Черной руки» можно было бы покончить в зародыше.

Однако на Общество слова Петрозино впечатления не произвели. Оно отправило Маннино еще одно письмо. «Мы не станем убивать мальчика, поскольку он вел себя тихо», – было в нем написано. Однако похитители объявили, что подумывают о продаже ребенка. «Бездетная семья пообещала нам две тысячи долларов, если мы отправим им мальчика. И будьте уверены, мы это сделаем, если мистер Маннино не придет к соглашению с нами. Мы не какие-нибудь грубые преступники. Мы такие же джентльмены, как вы, просто большая страна Америка не оправдала наши ожидания, и нам нужны деньги, чтобы вернуться в прекрасную, живописную Италию». Подпись гласила: «С глубоким уважением к вам, капитан из…» – и далее контур черной руки[152].

Однако 19 августа, через неделю после исчезновения, ситуация разрешилась. Примерно в полночь кузен Тони гулял около дома и увидел маленькую фигурку, приближавшуюся с другого конца улицы. Подбежав, он понял, что это пропавший мальчик. Брат обнял и отвел его домой. Семья Маннино отказалась сообщить, заплатили ли они выкуп, после чего прервала все контакты с Петрозино и полицией. Детектив не сомневался, что деньги были отданы. Винченцо Маннино не послушал его. Он рассудил, что «Общество Черной руки» сильнее полиции Нью-Йорка.

Это было первое публичное поражение, которое понес Петрозино от Общества, и последствия оказались удручающими. Каждый выплаченный выкуп укреплял «Черную руку», подпитывал растущую вокруг нее легенду и привлекал в ее ряды новых членов. Детектив стал подозревать, что в Нью-Йорке существуют уже тысячи преступников «Черной руки», сгруппированных в небольшие банды численностью от трех до нескольких десятков человек, которые пользуются общей тактикой и сотрудничают друг с другом.

Число случаев, связанных с Обществом, стало расти. Мужчины – а это всегда были мужчины, – желавшие повидаться с Петрозино, стали приходить по адресу Малберри, 300 и совать ему в руки письма с посланиями, угрожавшими существованию их семей. В некоторые дни ему приносили штук по тридцать пять писем[153]. Он понимал, их слишком много, чтобы он смог расследовать все.

Все лето напряжение, подпитываемое тревожными газетными заголовками, росло. «Черная рука» сожгла в Бруклине конфетный киоск вместе с его владельцем, Эрнестом Курчи[154]. На 151-й улице взорвалась бомба, разметав по воздуху деревянные обломки и осколки стекла, в результате чего пострадали двадцать человек[155]. В Восточном Гарлеме похитили пять девочек, чьи семьи были так напуганы, что даже не стали заявлять об этом в полицию[156]. Ходили слухи – хотя и не подтвердившиеся, – что одна из девочек была найдена мертвой в дымоходе[157]. Родители похищенных так и не объявились, а значит, и Петрозино был лишен возможности узнать правду.

Но было еще нечто такое, что наверняка не давало покоя Петрозино: истории, рассказанные освобожденными детьми. Шестилетнего мальчика по имени Николо Томосо, украденного с улицы недалеко от его дома в Восточном Хьюстоне, похитители продержали два месяца. Наконец, после уплаты выкупа, мальчика удалось вернуть домой – очень бледным и потрясенным. Николо рассказал Петрозино, что мужчина подманивал его, обещая пенни и конфету. Когда мальчик отказался идти с незнакомым ему человеком, тот поднял его на руки и отнес к своему экипажу. Ребенка отвезли в какой-то дом в Бруклине и держали там.

Во время заключения с маленьким Николо обращались довольно сносно: кормили котлетами с макаронами, правда, не разрешали снимать обувь, даже во время сна. Если мальчик начинал плакать, один из похитителей угрожал отрезать ему язык. Когда семья наскребла наконец достаточно денег, чтобы хватило на выкуп, Николо подняли с кровати, отнесли к крыльцу школы неподалеку от дома его семьи и оставили там.

Но самой тревожной новостью стало то, что Николо сидел в своей маленькой тюрьме не один. После относительно благополучного возвращения к семье он рассказал детективу, что в одной комнате с ним держали мальчика по имени Тони (не Тони Маннино) и двух маленьких девочек. Все они остались там после того, как освободили Николо. В течение долгих дней девочки в основном молчали, однако Тони «большую часть времени плакал и говорил, что хочет домой»[158].

Даже с помощью своей разветвленной сети информаторов Петрозино не удалось ничего узнать о похищении другого мальчика по имени Тони или о двух пропавших девочках. Теперь, когда Петрозино шел по улицам, он не мог не представлять себе интерьеры окружающих зданий и не думать о сценах, разворачивающихся внутри – за кирпичами, скрепленными известковым раствором. Томятся ли на душных чердаках дети с кожей, исполосованной рубцами, и связанными руками? Захоронены ли маленькие трупики под мусором, сваленным в кучу в углах подвалов? Манхэттен для Петрозино в тот сезон похищений, должно быть, стал городом привидений.

* * *

Еще год общественная активность тихо тлела в итальянских гетто Северо-востока, вынуждая Петрозино расследовать одно дело за другим. Но затем, летом 1904 года, вспыхнуло то, что впоследствии назвали «Лихорадкой Черной руки». 22 августа в многоквартирном доме в Нью-Рошелле[159] был убит Джозеф Граффи. Его сердце было разрезано надвое ударом ножа[160].

В Манхэттене, на Элизабет-стрит, в продуктовом магазине, принадлежавшем Поджореале Чиро, была взорвана бомба, ранившая жену хозяина[161].

Богатый подрядчик из Бронкса по имени Антонио Баррончини пришел домой на Ван-Бюрен-стрит, 81, и обнаружил, что миссис Баррончини пропала. Он обыскал каждую комнату, после чего вышел на улицы и стал расспрашивать друзей и родственников. Шесть дней безостановочно Баррончини бродил по городу, прежде чем вернуться на Ван-Бюрен-стрит измученным и с разбитым сердцем. Несколько дней спустя, в полночь, он услышал стук во входную дверь. Бросившись вниз и повернув ручку, он обнаружил на крыльце двух итальянцев; они сказали Баррончини, что его жена у них и что ему придется заплатить выкуп, чтобы ее вернуть. Баррончини быстро собрал деньги и отдал этим двоим. Когда морально травмированную женщину вернули домой, она рассказала мужу, что средь бела дня в их дверь постучали люди из «Черной руки» и ворвались в дом прежде, чем она успела отреагировать. Они связали ее, заткнули рот кляпом и выволокли из дома[162].

Появились первые намеки на негативные последствия, вызванные деятельностью «Черной руки». Brooklyn Eagle[163], Washington Times, New York Times и другие газеты официально выступили в поддержку ограничения числа сицилийцев, получающих разрешение на въезд в страну. Одна газета даже посоветовала итальянцам «не забывать о том, что случилось с их соотечественниками в Новом Орлеане несколько лет назад»[164], намекая на линчевание в 1891 году одиннадцати итальянцев после убийства начальника полиции города – чудовищное событие, запечатлевшееся в памяти многих американцев итальянского происхождения. «Общество Черной руки» получило так много внимания прессы, а гнев против иммигрантов из Италии возрос до такой степени, что представитель Рима был вынужден выступить с публичным заявлением: «Похищение юного Маннино – безусловно, серьезнейший инцидент, – сказал посол, барон Эдмондо Мэйор де Планш, – но оно не имеет никакого отношения к итальянскому правительству… Когда итальянцы покидают Италию и приезжают в эту страну, мы ожидаем, что они станут хорошими гражданами… Я осуждаю тех итальянцев, которые вовлечены в похищения людей или другие преступления… и надеюсь, что они понесут наказание в полной мере»[165]. Римское правительство, возглавляемое безвольным королем Виктором Эммануилом III, фактически умыло руки, отстранившись от дела «Черной руки».

Однако многие американцы встали на защиту новых жителей страны. Газета New York Evening Mail перечислила достоинства иммигрантов и призвала к «здравой американской доктрине равного подхода»[166]. Газета New York Evening Journal[167], принадлежавшая Уильяму Рэндольфу Херсту[168], 14 октября 1904 года опубликовала полную резких выражений передовицу, которая жестко контрастировала с кипящей в других газетах ненавистью: «Слова о том, что итальянцы преступная раса, – абсолютная ложь. Среди них бывают свои преступники, как и среди других рас. Однако подавляющее большинство из них… законопослушны, честны, трудолюбивы и преданы своим семьям».

Газета Nashville American[169], один из редких южных голосов, выступивших в поддержку итальянцев, осудила издателей, позволивших публиковать огульные обвинения. «Газеты, – говорилось в статье, – особенно которыми владеют или которые редактируют те, кто сам в прошлом был иммигрантом, должны воздерживаться от обращения к глупым расовым предрассудкам толпы с ложными и нелепыми обвинениями во врожденной склонности к преступлениям»[170]. Изначальный выпад, скорее всего, был нацелен на главного конкурента Херста в Нью-Йорке – Джозефа Пулитцера, самого влиятельного газетчика в стране, эмигрировавшего из Венгрии в 1864 году за счет военных вербовщиков, набиравших людей для участия в Гражданской войне на стороне северян. Дополнительно Nashville American выразила мнение, что если люди на Сицилии и вправду безудержно жестокие, то в Кентукки еще хуже.

Несмотря на панику и газетные заголовки, Петрозино, к своему удивлению и ужасу, обнаружил, что его начальство к преступлениям «Черной руки» осталось в значительной степени равнодушным. Раз за разом Петрозино уговаривал Департамент полиции Нью-Йорка серьезно заняться Обществом и начать методичное уголовное преследование. «Над ним посмеялись, – сообщала Washington Post, – сказав, что „Черная рука“ – это лишь термин, который придумал какой-то гоняющийся за сенсацией писака и подхватили паникеры. „Иди займись своей работой на набережной“, – дали ему совет»[171]. Будто итальянцы с их omertà[172] и стилетами были недостойны того, чтобы их защищать.

Сам Петрозино возражал против любого ограничения иммиграции из Южной Италии, прекрасно осознавая, что всякий раз, когда итальянской семье отказывали во въезде, это больно било по мужчинам и женщинам, отчаянно нуждавшимся в хлебе насущном и защите достоинства. Но он также понимал, что каждое громкое преступление «Черной руки» все больше склоняло чашу весов американских настроений в сторону неприкрытой ненависти. Победа над Обществом требовалась не только для того, чтобы остановить волну убийств. От нее зависела судьба его народа на новой земле.

* * *

Летом 1904 года Петрозино стал разрабатывать план по обузданию «Черной руки». Закончив продумывать детали, он позвонил другу-журналисту, и они встретились для интервью. После публикации получившейся статьи стало ясно, что мнение детектива об Обществе радикально изменилось, сделавшись более мрачным. «Последствия деятельности этой конфедерации преступников, – заявил он репортеру, – докатываются до самых отдаленных уголков земли»[173]. Взрывной рост насилия и похищений людей явно его потряс. Но он верил, что подобрался к правильному решению. Петрозино призвал Департамент полиции Нью-Йорка создать бюро из специально набранных детективов под названием «Итальянский отряд», которое возьмет на себя труд по выслеживанию и уничтожению Общества. «Дайте двадцать активных амбициозных мужчин из моего народа, чтобы я мог обучить их детективной службе, – объявил он, – и самое большее через несколько месяцев я уничтожу все проявления треклятых гильдий в этой свободной стране с корнем». Не теряя времени даром, Петрозино представил свою идею на Малберри-стрит, 300, комиссару Уильяму Мак-Эду.

Вежливый Мак-Эду и сам был иммигрантом, уроженцем графства Донегол, которого привезли в Америку двенадцатилетним мальчиком в разгар Гражданской войны. Ныне лысеющий, энергичный красавец-мужчина в юности окончил юридическую школу, совмещая учебу с работой репортером в Джерси-Сити, затем много лет избирался в Конгресс от Демократической партии по округу Нью-Джерси. Помимо прочего, оказалось, что он еще и замечательно владеет пером. Его описание того, как он управлял департаментом полиции в задыхающемся от преступности Манхэттене в начале XX века, невозможно сделать лучше: «Представьте себе капитана, стоящего на мостике парохода посреди океана. Судно борется с ураганом. Дуют свирепые ветры, поднимаются циклопические волны, гремят раскаты грома, вспыхивают молнии; фальшборта разрушены, якоря сорваны; заливаемые водой машины работают с перебоями; изодранные паруса трещат от ветра»[174]. Мнение Мак-Эду о должности комиссара, на которой его попросили угодить Таммани-холлу, не дав жителям Нью-Йорка перебить друг друга, было еще мрачнее: «Его чиновничья доля – являть собой игрушку стихии, властвующей в моменте. Он король молчаливого согласия… Чем он будет оригинальнее, радикальнее, искреннее и ревностнее, тем меньше вероятность, что он удержится на своей должности».

Мак-Эду, по общему мнению, был честным человеком; ни разу его не коснулись коррупционные скандалы, регулярно сотрясавшие департамент. Однако он совершенно не хотел создавать Итальянский отряд: в этом вопросе у него не было ни малейшего желания проявлять себя «оригинальным» или «радикальным». Если никогда не существовало ни немецкого, ни ирландского отряда, так почему же должен быть итальянский? Будучи коренным ирландцем, Мак-Эду понимал, сколько негодования вызовет подобная идея среди его подчиненных кельтского происхождения. Новое подразделение превратилось бы в мощное бюро, возглавляемое крайне непопулярной группой, которая имела бы власть в полиции Нью-Йорка; а наличие отряда, в числе служащих которого могли быть только носители итальянского языка, способно было лишить ирландцев работы и возможности продвижения по службе. Более того, каждый детектив, приписанный исключительно к итальянской колонии, перестанет защищать других жителей Нью-Йорка. Взвесив все «за» и «против», Мак-Эду не увидел причин рисковать своей карьерой ради борьбы с кучкой неисправимых злодеев.

С точки зрения людей, контролировавших полицию Нью-Йорка, то есть ирландского истеблишмента Таммани-холла, защита итальянцев была заведомо проигрышной идеей. Копы должны были оберегать избирателей, которые, в свою очередь, удерживали Таммани у власти. А итальянцы были печально известны тем, что голосовали неохотно, цепляясь за воспоминания о садах и городских площадях Италии в ущерб интеграции в новую страну. На рубеже веков 90% ирландских иммигрантов стали американскими гражданами, однако среди их итальянских коллег даже к 1912 году натурализовались менее половины[175]. Если посмотреть на список законодателей штата, поддерживаемых Таммани-холлом примерно в 1900 году, то можно заметить, насколько успешно организация принимала в свои ряды волны новых иммигрантов: да, здесь есть Долан с Макманусом, но также Литтхауэр, Голдсмит и Розен с тех самых улиц, на которых жили тогда итальянцы. Но где же Дзангары, Томасино, Фенди? Их в списке нет. Во вселенной Таммани итальянцы обитали на отдельной планете.

Поэтому, как только Петрозино изложил комиссару свою идею, разгорелся спор. Когда детектив указал на очевидное – что для недоверия итальянцев к ирландским копам существуют веские причины, – Мак-Эду выдал заранее продуманный ответ: полиция на Сицилии часто имеет дело с итальянцами, которые им не доверяют, однако как-то все же умудряется возбуждать дела. Почему не справляется Джо? Так что проблема вовсе не в Департаменте полиции. «Проблема в том, что любой итальянский преступник тут же ищет убежище в расовом и национальном сочувствии, – доложил Мак-Эду прессе. – Полицейская работа с итальянцами, даже в самых прекрасных ее проявлениях, не даст хороших результатов, если за ней не последует моральный отклик со стороны лучшей части итальянцев»[176]. Перевод витиеватой фразы: причина раковой опухоли таится в итальянской душе.

Это был типичный ответ на «итальянскую проблему» в 1904 году. Считалось, что отделить итальянца от насилия так же невозможно, как ирландца от любви матери или немца от кровно заработанных денег. А если итальянцы действительно неисправимы, какой смысл вести среди них полицейскую работу? Дело усугублялось тем, что сицилийцы в самом деле плохо реагировали на полицейских. «Вид полицейской формы, – комментировал журналист того времени, – означает для них либо налоговые сборы, либо обязательный призыв в армию, либо арест, и завидев ее, мужчины обращаются в бегство, а женщины и дети каменеют»[177].

Петрозино отказался принять этот аргумент. Он ответил, что это не вопрос генетики или культуры, а скорее вопрос денег, тактики, внимания и серьезности, с которой американцы отнесутся к проблеме «Черной руки».

– Знаете ли вы, как говорят мои соотечественники об Америке? – спросил он комиссара. – Они говорят: «Америку открыл итальянец, а управляют ею евреи и ирландцы». Дайте итальянцам хоть немного власти – и за этим, возможно, последуют изменения[178].

Надо отметить, что эта цитата, позаимствованная у Арриго Петтако[179], итальянского биографа Петрозино, не является подтвержденной. Петтако не указал источник этой замечательной фразы, и ее не удалось отыскать ни в одной газете того времени. Цитата вполне может считаться примером принятия желаемого за действительное со стороны итальянского писателя, возмущенного плохим обращением с его народом. Но даже если Петтако не смог удержаться от того, чтобы не выдумать цитату целиком, то дух его рассказа вполне точен. Это был важный спор о власти в Нью-Йорке, о том, кому она принадлежит, и заслуживают ли американцы итальянского происхождения части ее – хотя бы ради спасения себя от насильственной смерти.

Но Мак-Эду твердо стоял на своем. Он категорически отверг идею создания Итальянского отряда. И городская Палата олдерменов[180] поддержала его решение.

Петрозино впал в отчаяние. Представителей его народа похищали и убивали, но правителям Манхэттена не было до этого никакого дела. И это касалось не только полиции. Петрозино считал, что и суды редко воспринимают преступления «Черной руки» всерьез. Максимальное наказание за попытку вымогательства составляло два с половиной года, а первые преступники получили еще более мягкие сроки. Во Франклин-Парке, штат Нью-Джерси, успешный вымогатель, подписывавший свои письма «Президент Черной руки», был приговорен всего на восемь месяцев заключения в работном доме[181]. «Из всех других преступлений, кроме убийств, совершаемых итальянскими злодеями, – писал журналист Фрэнк Маршалл Уайт, самый въедливый в Нью-Йорке обозреватель по теме „Черной руки“, – лишь немногие доходят до суда или о них когда-либо слышат за пределами итальянских колоний»[182].

Поскольку Рузвельт обосновался в Белом доме, Петрозино остался в департаменте в одиночестве. В сотнях статей о его карьере нет упоминаний, чтобы его первый наставник Дубинщик Уильямс хоть как-то защищал его интересы. Итальянских политиков, к которым можно было бы обратиться за поддержкой, не существовало. Несмотря на то что итальянцы являлись самой быстрорастущей частью популяции города, они были едва представлены в городском правительстве или правительстве штата. И дело не только в том, что Петрозино решил обходиться своими силами. Начни он жаловаться, то, вероятно, потерял бы единственную поддержку, которую имел: поддержку общественности. «Петрозино не от кого было ждать одолжений, – писал журналист, – и, как следствие, он никого ни о чем не просил»[183].

С кем у него складывались хорошие отношения, так это с прессой. Петрозино, как неподкупный новатор, стал любимой темой ежедневных газет мегаполиса. The Evening World Пулитцера, Evening Journal Херста, а также New York Times Адольфа Окса[184] разглядели в дородном интеллектуальном детективе небезразличие к людям. «Когда в воздухе витает запах убийств и шантажа, – писала Times, – когда бледнеют мужчины, а женщины начинают читать литании[185] Пресвятой Богородице… вся Маленькая Италия надеется, что итальянский детектив обережет ее и защитит»[186]. Да, пресса не могла преисполниться любовью к итальянцам, зато она была готова всецело любить Петрозино.

Детектив продолжал настаивать на своем. Он опасался, что в отсутствие Итальянского отряда «Общество Черной руки» сделается еще более могущественным и жестоким; что оно распространится по всей стране и лишит представителей его народа малейшего шанса стать признанными в качестве истинных американцев. Вооруженный ножом итальянец уже стал типичным героем на театральных сценах Бродвея и Чикаго. И пока «Черная рука» продолжает править бал в газетных заголовках, итальянец будет оставаться чем-то особенным. Чем-то чудовищным.

Петрозино как мог боролся с бюрократами на Малберри, 300. «Он пытался доказать им, – писал один журналист, – крайнюю необходимость решительных мер для устранения непрерывно растущей опасности»[187]. Иногда они удостаивали Петрозино встречи. «В других случаях ему просто отказывали с минимальной вежливостью, хотя даже самые высокопоставленные лица хорошо знали, что послужной список этого полицейского безупречен и что он не из числа паникеров». Детектив продолжал общаться с журналистами и раз за разом повторял предупреждения об Обществе. Ему даже удалось заручиться поддержкой могущественного союзника – Эллиота Нортона, президента Общества защиты итальянских иммигрантов, который лично позвонил Мак-Эду и попробовал убедить его одобрить создание Итальянского отряда. Однако Мак-Эду снова отказал Петрозино, и детектив впал в депрессию.

Его мысли обратились к людям, которых он пытался защитить. Он чувствовал себя преданным многими сотнями жертв «Черной руки», которые отказывались давать показания против Общества, финансировали преступные бесчинства, вдыхали в них жизнь. «Проблема с моими соотечественниками, – сказал он одному журналисту, – заключается в том, что… они боязливы и не желают делиться информацией о своих соплеменниках. Если бы они могли собраться в Комитет бдительности, который передавал бы в руки полиции итальянских злоумышленников, то жили бы в такой же безопасности, как любая другая диаспора, и не было бы нужды выплачивать никчемным сволочам большие суммы в качестве наказания за свое трудолюбие и процветание»[188]. Такова была его публичная позиция – тихое сожаление. Но случались моменты, когда Петрозино терял терпение по отношению к собственному народу и начинал ненавидеть жертв «Черной руки» даже больше, чем самих преступников. Он «назвал пострадавших овцами, – рассказал итальянский журналист и писатель Луиджи Барзини, – и осыпа́л их яростными оскорблениями»[189]. Петрозино жил в подавленном состоянии, переполненный отчаянием. Почему его народ отказывается объединяться против этих варваров?

Однако город, в который он уже успел влюбиться, город, строившийся за счет изнурительного труда итальянцев, также не выполнил своего долга. Он давал возможность членам «Черной руки» убивать и похищать снова и снова. «Бесконечное разочарование, – писал итальянский биограф, – от того, что суды быстро освобождают людей, за которыми он охотится с таким трудом, сделало его жестким и безжалостным»[190]. Столкнувшись с безразличием города, Петрозино выступил с предупреждением. «Общество “Черной руки”, – заявил он журналистам, – только начинает свою деятельность. Если его не остановить, чума расползется дальше. В настоящее время головорезы „Черной руки“ нападают только на своих соотечественников, но если не дать им отпор, то они осмелеют и начнут нападать на американцев»[191]. И это не было тактическим ходом: Петрозино действительно верил в свои слова и при любом удобном случае повторял эту мысль.

Детектив чувствовал, что будущее итало-американцев мрачнеет на глазах, и предвидел грядущую катастрофу. Вера в себя и в свою новую страну, которая много лет назад побудила его разбить ящик чистильщика обуви, оказалась близка к истощению. «Он чувствовал себя брошенным, – рассказывал Барзини, – оставшимся в одиночестве посреди огромной битвы»[192].

4

Таинственная шестерка

Борьба не прекращалась все лето 1904 года. Петрозино продолжал лоббировать создание Итальянского отряда, а Мак-Эду выдавал отказ за отказом. Баланс нарушила серия ужасных преступлений «Черной руки». Стало ясно, что Общество не исчезает, а, наоборот, становится сильнее, и что журналисты с Парк-Роу[193] будут продолжать раздувать истерию. Газетные заголовки трубили о возрастании влияния Общества.

14 сентября Мак-Эду вызвал Петрозино в свой кабинет. «Ваша просьба, наконец, удовлетворена, – неохотно сообщил он детективу. – Теперь вы уполномочены создать Итальянский отряд. Подбирать его состав будете сами»[194]. Это был неожиданный поворот. Команда Петрозино стала бы первым отделом такого рода в истории страны. Но Мак-Эду поступил хитро. Петрозино просил «немного власти» для итальянцев, и комиссар дал ему именно это – немного власти. Петрозино говорил об отряде в двадцать человек, но вместо этого получил пятерых – бюджет был соответствующий.

Когда Мак-Эду объявлял прессе о создании нового подразделения, он обозначил довольно скромную цель деятельности: «Честный итальянец должен прийти к выводу, что полицейские для него не враги, а друзья»[195]. Однако Петрозино понимал, что это лишь вторая ступень: вначале надо как следует ударить по «Черной руке» и вбить в нее страх. Только после этого можно обрести доверие людей.

Озаботившись поиском пятерых соратников, детектив принялся обходить участковые пункты полиции Манхэттена. Однако, учитывая особые требования к членам отряда, большого выбора у детектива не было. В 1904 году в полиции Нью-Йорка служили около десяти тысяч полицейских, но менее двадцати человек из них знали итальянский, и, возможно, четверо или пятеро могли разговаривать по-сицилийски. Первыми членами Итальянского отряда стали детективы из разных районов города, с которыми Петрозино или уже работал лично, или хорошо знал их репутацию.

Для начала его выбор пал на Мориса Бонноила, сына франко-ирландских родителей, выросшего в Маленькой Италии. Бонноил прославился тем, что умел бегло говорить на нескольких языках: его сицилийский был едва ли не лучше, чем английский. Морис уже работал с Петрозино в течение многих лет и находился на пике весьма успешной карьеры, в ходе которой чего только не совершил: от спасения молодой женщины, попавшей в лапы хозяев опиумного притона, до ареста так называемых Прекрасных близнецов – братьев-трансвеститов, обожавших прогуливаться по Бродвею в «шуршащих юбках и больших нарядных шляпках». Следующим кандидатом в Отряд стал Питер Дондеро – двадцатисемилетний парень с хорошо поставленной речью, который, проработав в полиции три года, уже успел прослыть эстетом. «Это самый великолепно украшенный город, который я когда-либо имел удовольствие посещать, – поделился он с корреспондентом газеты Los Angeles Herald, когда приехал в Калифорнию забирать заключенного. – А яркое солнце и прохладный бриз делают его просто идеальным». Наличие тонкого вкуса в области урбанистики не мешало Дондеро быть крутым полицейским. Немного позже, после победы в битве с бродягой по имени Гарри «Пусси» Майерс, он станет обладателем неровного шрама через все лицо. Во время другого задержания итальянский преступник прижмет револьвер ко рту Дондеро и взведет курок. Полицейский успеет отвести оружие от лица за мгновение до того, как грянет выстрел.

Джордж Силва, Джон Лагомарсини и Уго Кэссиди завершили формирование отряда. Последний просил своих новых коллег называть его Хью[196] Кэссиди – в память о его любимом стрелке с Дикого Запада Бутче Кэссиди[197]. Самым известным делом Уго до прихода в отряд стало возвращение шести тысяч долларов, украденных из шифоньера, принадлежавшего сыну любимого массажиста короля Бельгии. Чтобы добраться до денег, злоумышленники спустились через люк в крыше здания на 113-й Восточной улице. В общем-то, и в самом Кэссиди было что-то от преступника: в 1895 году, когда он еще служил патрульным, его обвинили в попытке вымогательства у подозреваемого крупной суммы наличных. Обвинил его бывший землемер, утверждавший, что Кэссиди угрожал ему ложным арестом, после чего, в ответ на отказ землемера, напал. Детектив упорно настаивал на своей невиновности, и два года спустя обвинения были сняты. Петрозино, сам отличавшийся добродетельностью и непорочностью священника, по-прежнему был готов рискнуть и поработать с людьми далеко не безупречными.

Как только отряд был укомплектован, Петрозино проявил себя, став своеобразным начальником, чрезвычайно трудолюбивым и ярким, но при этом не вполне открытым. Феноменальная память и многолетний опыт самостоятельной работы сделали его самодостаточным. У него никогда не было напарников-копов, на которых он мог бы положиться, а постоянные оскорбления со стороны сплоченного братства ирландских полицейских превратили его в параноика. Одному из членов Итальянского отряда, которому не терпелось приступить к исполнению своих обязанностей в первый рабочий день, Петрозино приказал следить за подозреваемыми, но при этом отказался даже в общих чертах сообщить, в чем именно подозреваются эти люди. Подобное продолжалось неделями. Петрозино усвоил горькие уроки, полученные в те годы, когда итальянцы поносили его на улицах или раскрывали мафиози его замыслы. Откуда ему было знать, что на уме у новых детективов?

Однако, несмотря на разный жизненный опыт, существовала сила, сплачивающая Петрозино и его команду (прозванную в The Evening World «таинственной шестеркой»[198]), а именно – враждебность со стороны коллег-копов. Детективное бюро, в котором преобладали ирландцы, не принимало ни новичков, ни даже их командира. «Им не дали своего кабинета, – отмечала одна газета. – У них не было ни двери с золотыми буквами, ни лакированных столов, ни отдельного телефона, ни стенографистки, ни посыльного»[199]. Не было даже шкафов для хранения папок. Поначалу Петрозино держал все дела отряда в голове, как привык за много лет. Его квартира превратилась во временное место дислокации Итальянского отряда. По утрам они являлись на ежедневное построение на Малберри, 300. Затем, когда сотрудники отдела по расследованию убийств и детективы бюро расходились по своим кабинетам, итальянцы уединялись в маленькой нише оживленного коридора и начинали вполголоса планировать рабочий день. Ирландские копы с удовольствием наблюдали за ними, наслаждаясь «потерянными»[200] выражениями лиц итальянских неудачников.

Отряду предписывалось «разобраться со специфическими проблемами, постоянно возникающими в итальянских кварталах»[201]. По сути, Мак-Эду возложил ответственность за несколько сотен тысяч итальянцев, разбросанных по территории в десяток квадратных километров, на шестерых мужчин. Для сравнения, за гражданами Рима, которых в 1904 году насчитывалось примерно столько же, присматривали тысячи полицейских и карабинеров при полном содействии судов, прокуроров и полицейских чиновников. Ожидалось, что Итальянский отряд Манхэттена справится с таким же объемом работы, ограничившись смехотворными ресурсами.

И ведь упавшее на «таинственную шестерку» бремя увеличивалось с каждым днем. Итальянская иммиграция в Нью-Йорк продолжалась с бешеной скоростью с первых дней существования отряда. В 1904-м, в год основания отряда, в Соединенные Штаты въехали 193 296 итальянских мужчин, женщин и детей. К 1905 году число иммигрантов подскочило до 221 479, а цифры за следующие два года оказались еще выше: 273 120 и 285 731 соответственно[202]. Совершенно неизбежно, что многие из вновь прибывших были преступниками. «В Нью-Йорке и Бруклине появились тысячи грабителей и убийц „Черной руки“, – признавался Петрозино газете Times в октябре 1905 года, – и они представляют собой быстро растущую угрозу»[203]. Позже он подсчитал, что число итальянских преступников, активно промышлявших на Манхэттене, составляло от 35 до 40 тысяч человек[204], причем без сомнения каждый день оно увеличивалось.

Альберто Пекорини – редактор газеты, изучавший Общество, – согласился с оценкой Петрозино. Он пришел к выводу, что 95% мелких бизнесменов, владельцев магазинов, шарманщиков, рыбаков и неквалифицированных рабочих из итальянских колоний платили Обществу еженедельный сбор за страховку от вымогательства – ради обеспечения безопасности своих бизнесов и семей[205]. Если эта цифра хоть сколько-то верна, то это значит, что только в Нью-Йорке насчитывались сотни тысяч жертв «Черной руки». Но даже это число нельзя считать полным, поскольку в него не включены иммигранты, вынужденные бежать из страны в страхе за свою жизнь. «Черная рука», – писал журналист Фрэнк Маршалл Уайт, – разорила и изгнала из Соединенных Штатов тысячи честных, трудолюбивых итальянцев, которые вполне могли стать отличными гражданами»[206].

Возможно, эти цифры – преувеличение. Несомненно то, что о большинстве преступлений «Черной руки» не сообщалось полиции, затрудняло оценку их истинного числа даже таким проницательным людям, как Петрозино или Пекорини. Но из других источников поступало множество свидетельств – конфискованные у членов «Черной руки» списки жертв, репортажи журналистов Сент-Луиса, Чикаго и других городов, – что число пострадавших оставалось высоким, и, безусловно, в одном только Нью-Йорке ежегодно исчислялось тысячами. Особая опасность грозила мелким бизнесменам, сумевшим накопить хоть какое-то состояние за годы, проведенные в Америке.

Словом, демография играла против Петрозино. Итальянский отряд можно представить как тонкий разреженный строй людей, вставших на атлантическом побережье лицом на восток, чтобы дать отпор волне, которая еще даже не набрала полной силы и поднималась все выше. Многие обозреватели полагали, что Полицейский департамент Нью-Йорка ограничился символическим жестом, создав подразделение и одновременно отказав ему в необходимой организационной поддержке. «Многим это показалось пустой победой, – писал один историк, – не более чем пиар-трюком»[207].

Обучая своих людей тонкостям работы с Обществом, Петрозино одновременно добивался выделения средств на нормальное служебное помещение для их отряда. Наконец Мак-Эду согласился. Детективу не разрешили разместить свое подразделение на Малберри, 300 (а возможно, Петрозино сам захотел штаб подальше от ирландцев), однако позволили арендовать офис на Уэверли-Плейс[208], 175 – в том самом месте на Манхэттене, где теперь находится Вест-Виллидж[209]. Петрозино раздобыл какую-то офисную мелочевку, несколько старых столов и повесил на окне табличку с надписью «Недвижимость». Гражданам, которые стучали в дверь и интересовались покупкой или продажей собственности, здесь вежливо отказывали. Этот простой «бизнес» стал прикрытием для реальной работы Итальянского отряда.

Как только «шестерка» надежно обосновалась в своем новом доме, New York Times выслала репортера взять подробное интервью у шефа этого экзотического нового подразделения. Репортер описал ожидавшего его человека такими словами:

«Глаза его – умные глаза студента. Из них в основном лучится добрый свет – свет, заставляющий почувствовать легкость на душе. Эти глаза как бы приглашают вас к откровенности, и когда прямая линия губ расплывается в улыбке, вы легко можете себе представить, что беседуете с мягким, вдумчивым человеком, принимающим ваши интересы близко к сердцу».

Петрозино начал интервью с экскурсии по офису. На стенах висели фотографии итальянских преступников, на деревянном столе была разложена коллекция оружия, конфискованного отрядом: стилеты, револьверы, дубинки. Детектив поднял что-то похожее на безобидный перочинный ножичек. «Вы только взгляните», – сказал он. На деле это оказался нож, отнятый у вымогателя.

Когда короткая экскурсия завершилась, они сели за интервью, и репортер спросил, как Петрозино планирует уничтожить «Общество Черной руки». Ответ, возможно, показался репортеру неожиданным, поскольку исходил от легендарного крутого детектива. «С помощью просвещения», – сказал тот. А затем пояснил:

«В итальянских кварталах Нью-Йорка нам нужен скорее миссионер, а не детектив. Тот, кто ходил бы среди новоприбывших и рассказывал о нашем государственном устройстве. Именно отсутствие знаний о тех благах, которыми он мог бы насладиться в этой стране, подводит итало-американского гражданина. Они не подозревают о наличии своих конституционных прав. Им даже не знакома славная история Республики».

Даже в самом начале этого нового эксперимента в области правоохранительной работы Петрозино утверждал, что полицейского надзора будет недостаточно. Итальянцы не ощущали себя частью Америки – им нужны были учителя, представители, социальные работники. Детектив старался подчеркнуть, что его соотечественники любили свободу не меньше американцев, но их обескураживал механизм работы политической системы Америки и они сомневались, следует ли ей вообще доверять. Петрозино призывал американцев проявить терпение к его народу. Среднестатистический итальянец, по его словам, «много работает, довольствуется простыми радостями, любит красоту и устраивает своих детей учиться в государственные школы. Он достоин того, чтобы его просвещать»[210].

Когда журналист опубликовал свою статью, выпускающий редактор сопроводил ее следующим заголовком:

«ПЕТРОЗИНО – ДЕТЕКТИВ И СОЦИОЛОГ».

* * *

Каждое утро сотрудники Итальянского отряда прибывали в дом 175 по Уэверли-Плейс, одетые в рабочие комбинезоны и широкополые фетровые шляпы, которые тогда только-только входили в моду среди contadini[211]. Шеф отряда просматривал сотни зацепок, полученных от nfami, и распределял их между детективами. Затем мужчины по одному или по двое покидали помещение и неторопливо направлялись по Уэверли выполнять задания, переодетые в строителей, якобы высланных на ремонт сдаваемой в аренду недвижимости.

Насилие со стороны Общества нарастало пугающими темпами. Бомбы рвались в Маленькой Италии, Бруклине и Ист-Сайде. В Уильямсберге, районе на севере Бруклина, трое полицейских охраняли магазин, когда его кирпичный фасад вдруг обрушился с оглушительным грохотом. Заряд динамита был установлен внутри без ведома хозяев. Магазин практически разорвало на куски. Никто не видел бомбиста, и полиция так и не смогла установить, как удалось пронести взрывчатку в помещение[212]. Письма другим предпринимателям сулили то же самое. «Если ты не заплатишь, великий трус, – гласило один из них, – то тебя ожидают страдания. Сопротивляться бесполезно. Теперь смерть будет смотреть тебе в лицо»[213].

Серрино Низзарри был пекарем, державшим магазинчик в доме 98 по Баярд-стрит, на территории нынешнего Чайнатауна. Как-то раз Энтони Фазиа из «Черной руки» совершил покушение на его жизнь, выманив из парикмахерского кресла и попытавшись ударить ножом в грудь, однако Низзарри сумел увернуться и сбежать. Ему пришло письмо, уточняющее, с кем он имеет дело: «В нашем Обществе, помимо итальянцев, состоят и полицейские с юристами. Если вы „сольете“ куда-нибудь содержание письма, то мы узнаем об этом сразу»[214]. В послании также говорилось, что как только он будет готов заплатить деньги, то должен вывесить в своем окне красный носовой платок.

Но красный платок так и не появился. Низзарри решил сопротивляться.

Однажды вечером он выпекал хлеб в подвале своего магазинчика, рядом с ним находились его дочь и ее ребенок. Ощутив чье-то присутствие, Низзарри поднял глаза и увидел медленно спускавшегося по лестнице в подвал мужчину. Это был Фазиа. Бандит из «Черной руки» заметил пекаря и, вытащив пистолет, направил его в грудь хозяина. В замкнутом пространстве подвала два выстрела бахнули оглушительно. Пули не попали в пекаря, но дочь его в волнении опрокинула кастрюлю с кипятком прямо на своего ребенка, издавшего ужасный крик. Малыша ошпарило насмерть[215].

Итальянский отряд выследил Фазиа, арестовал и доставил в городскую тюрьму временного содержания, известную под прозвищем Гробницы. Фазиа отказался от адвоката. Явившись в суд, он вызывающе заявил с трибуны: «Я сяду в тюрьму, но он [Низзарри] за все заплатит. Мои друзья о нем позаботятся на славу. Прочтите письмо. В нем все написано»[216]. Фазиа вел себя нагло, но Итальянский отряд ощутил удовлетворение от маленькой победы: Низзарри встал и решительно дал показания против своего преследователя, после чего бандиту ничего не оставалось, кроме как провести лучшие годы жизни в Синг-Синге. Будь таких исходов больше, Общество понесло бы ощутимый урон.

Битва между «Черной рукой» и Итальянским отрядом стала популярным предметом разговоров в городе. Даже дизайнеры бижутерии не остались в стороне. Одна из газет сообщила, что «”Черная рука” сейчас в моде», и далее поведала, что «после недавнего заявления детектива Петрозино из полиции Нью-Йорка о том, что никакого „Общества Черной руки“ не существует [это была перевранная цитата: Петрозино сказал только, что никакой общенациональной организации не существует], все это стало восприниматься как шутка». Далее шел рассказ о том, как уличные торговцы начали продавать маленькие металлические сувениры в виде черных рук – в качестве брелоков для часов или нагрудных значков. Спрос, сообщала газета, намного превосходил предложение. В магазинах на Манхэттене даже стали предлагать специальную писчую бумагу с эмблемой «Черной руки» и соответствующие конверты, чтобы можно было отправить любимой девушке или двоюродной бабушке в Рочестер письмо, подписанное „Черной рукой“». Символы смерти и ужаса были подхвачены светским обществом, все это «превратилось в настоящую моду»[217].

Однако среди людей попроще продолжало бушевать настоящее насилие. В соседнем Уэстфилде, штат Нью-Джерси, возвращавшегося домой в час ночи Джона Клируотера, «белого» (в смысле, не итальянца) владельца ресторана, подкараулила банда «Черной руки», незадолго до этого угрожавшая его жизни. Преступники наставили на него оружие, однако Клируотер выхватил свой пистолет и принялся отстреливаться. Ресторатор упал на землю, задетый двумя пулями. Члены Общества тут же набросились на него с кинжалами и стали наносить удары в шею и лицо. Клируотер истек кровью на месте[218].

Ни одна деятельность не гарантировала отсутствие внимания со стороны «Черной руки». Когда пароход «Сибирь» с грузом фруктов из Вест-Индии вошел в гавань Нью-Йорка и пришвартовался к пирсу № 1, его сицилийскую команду уже ожидала пухлая пачка корреспонденции. Один из моряков вскрыл адресованное ему письмо и обнаружил в нем записку от Общества. «Если команда не заплатит „Черной руке“ по пятьдесят долларов с каждого, – гласил текст, – то моряки будут убиты один за другим». Капитан приказал передать это сообщение в Итальянский отряд. «Нет! – категорически отказались мужчины. – Ради бога, нет! Мы ни в коем случае не должны этого делать! Иначе нас убьют тут же!» Отказавшись покидать судно, сицилийцы отсиживались в своих каютах, «сбившись в кучу, как овцы, не выпуская из рук револьверы, в основном одолженные, а у кого-то были только дубинки». Матросы внимательно присматривались к каждому грузчику, поднимавшемуся на борт, пока фрукты выгружались из трюма. Команда так и не успокоилась, пока судно не отчалило из Нью-Йорка[219].

Итальянцы Нью-Йорка откровенно паниковали. Тони Марендино, младший сын подрядчика, исчез с одной из улиц Бруклина средь бела дня. Итальянский отряд обратился к отцу мальчика, однако тот отказался с ними разговаривать. Но даже без помощи семьи отряд сумел вычислить похитителей, коими оказались Сальваторе Пекони и Вито Ладука. Первый давно был связан с «Черной рукой» и ранее уже задерживался за похищение ребенка. Обоих арестовали и поместили в тюрьму в ожидании решения большой коллегии присяжных. Но как только об этом стало известно отцу жертвы, тот немедленно бросился в суд и стал пытаться внести залог за похитителей. Он дошел даже до того, что заявил, будто Пекони его лучший друг и на этом основании должен быть немедленно освобожден. Марендино не сомневался, что если Пекони осудят за похищение Тони, это сделает жизнь его семьи невыносимой. Подрядчик отказался давать показания против преступников, и Итальянскому отряду пришлось закрыть дело.

Запугивание процветало повсеместно: когда во время процесса по делу «Черной руки» одна из главных свидетельниц появилась в суде, детективы стали наблюдать за толпой, пытаясь заметить любого, кто подал бы ей «знак смерти». И вот в тот момент, когда она собиралась назвать имя главы Общества, она увидела в толпе нечто такое, что заставило ее резко прерваться. Она чуть не упала в обморок, но нашла в себе силы продолжить. Однако после еще одного сигнала она поднялась и закричала: «Клянусь Богом на небесах! Клянусь могилой моей дорогой матери! Клянусь, я ничего не знаю! Я ничего не могу сказать! Я больше ничего не скажу!»[220] После таких инцидентов судья в Балтиморе приказал переставить скамью присяжных и свидетельскую трибуну так, чтобы люди в зале не могли видеть тех, кто давал показания[221].

В офис на Уэверли потекли донесения. В дверях появлялись мужчины, которые отдавали письма или лично рассказывали об исчезнувших детях, таинственных пожарах, ночных взрывах. К Петрозино только начинало приходить понимание масштабов стоящей перед ним задачи. Он подсчитал, что на каждого итальянца, решившегося встретиться с ним, приходилось двести пятьдесят хранивших молчание. Скверна «Черной руки» уже достигла масштабов эпидемии.

5

Всеобщее восстание

Летом и осенью 1905 года по всему Манхэттену развернулась довольно опасная игра в «казаки-разбойники». На больших проспектах, в подъездах многоквартирных домов, в зловонных, освещенных газом переулках, в погребках кьянти, где, по слухам, люди Общества замышляли свои преступления, «Черная рука» и полиция сталкивались раз за разом. Это было испытание на прочность Общества в Америке, проверка, можно ли его вообще хоть как-то остановить.

Некоторые дела Итальянского отряда были довольно просты. Однажды вымогатели выбрали своей целью мясника на Бликер-стрит, 211. И вот рано утром, пока улица не наполнилась прохожими, в мясную лавку зашли сотрудники отряда. Они спрятались в морозильной камере и пробыли в ней несколько часов, попивая горячее какао и приплясывая, чтобы не замерзнуть. Присев на ледяные плиты, они рассказывали друг другу байки о своем детстве или об опасных головорезах, с которыми им приходилось сталкиваться в Вырезке. Наконец, ближе к вечеру мужчина, чье имя в Washington Post обозначено как Джоккино Наполи, зашел в магазин и получил от хозяина пятьдесят долларов мечеными купюрами. Полузамерзшие детективы, пошатываясь на одеревенелых ногах, выбрались один за другим из морозильника и надели на Наполи наручники[222].

В другом случае, произошедшем позже, детективы стояли за прилавком аптеки на углу Второй авеню и 12-й улицы, переодевшись в продавцов, и даже отпускали клиентам настойку опия и таблетки от нервного расстройства, не забывая бдительно поглядывать через окна на родственника жертвы «Черной руки», нервно расхаживающегося по тротуару в ожидании появления рэкетира. Сотрудники отряда наблюдали, как родственник заговорил с молодым итальянцем, которого сопровождали еще двое. Родственник протянул что-то незнакомцу, затем достал носовой платок и быстро вытер им губы. Это был сигнал. Детективы быстро выскочили из аптеки, но бандиты «Черной руки» уже бежали к трамваю, летевшему по Второй авеню со скоростью почти тридцать километров в час. Троице удалось вскочить в салон. Один из полицейских добежал до трамвая и сумел в него запрыгнуть, однако бандит по имени Паоло Кастеллано, заметив детектива, тут же нырнул в открытое окно головой вперед на булыжную мостовую. Ловко приземлившись, он поднялся и побежал.

Детектив и патрульный полицейский, случайно оказавшийся в трамвае, вынули пистолеты и открыли по Кастеллано огонь. «В трамвае поднялся переполох, – сообщала Times, – мужчины, женщины и дети кричали и старались укрыться, чтобы случайно не попасть под выстрелы». Одна из пуль задела бедро шантажиста, развернув его и бросив на тротуар. Полицейские спрыгнули с трамвая и потащили Кастеллано вместе с двумя его подельниками в ближайший участок[223].

Петрозино заставлял своих людей внимательно изучать письма «Черной руки», он учил обращать внимание на определенные обороты речи и диалектные словечки, помогающие раскрыть личность автора. Угроз поступало слишком много, чтобы относиться ко всем с одинаковой серьезностью, поэтому детективам приходилось учиться отличать подлинные письма от поддельных. В некоторых угрозах отсутствовали правильные оттенки, как, например, в письме, полученном мистером Нуссбаумом с Манхэттена осенью 1905 года. «В общем, так, – начиналось послание. – Мы больше не будем нянчиться с тобой. Если ты не дашь нам пятьдесят долларов 30 сентября до 11 утра, то мы убьем тебя и твою девчонку. Я наш босс и могу писать проще, чем другие»[224]. Подпись гласила «Черная рука», однако злоумышленницей оказалась Нелли – пятнадцатилетняя дочь самого мистера Нуссбаума. Она, видите ли, написала записку «просто ради веселья».

Другое письмо, отправленное манхэттенскому парикмахеру, чей салон был разрушен бомбой, указывало на более высокий уровень опасности. «Теперь вы знаете, на что мы способны, – гласило письмо. – И это только начало… Вы обречены, поскольку не подчиняетесь… Мы – люди, которые посетили Палибино на 116-й улице и бакалейщика Чиро на Элизабет-стрит»[225]. Такого рода сообщение требовало немедленного реагирования. Позже житель Чикаго получил письмо от похитителей своего сына, написанное самим мальчиком. «Пожалуйста, папа, – умолял он, – заплати деньги, или ты меня больше никогда не увидишь». Бандиты «Черной руки» добавили постскриптум: «Вы узна́ете голову своего мальчика, когда ее увидите?»[226]

Петрозино подсчитал, что «Черная рука» вымогала деньги у десятков тысяч жителей Нью-Йорка. Это были люди, рывшие туннели метро, отстраивавшие городские водохранилища, создававшие город. Сколько их загнано под пяту банд «Черной руки»? И как, хотел бы знать Петрозино, Общество узнавало имя каждого человека, работавшего на гигантских городских стройках?

Потребовались месяцы работы, прежде чем Петрозино и его люди вроде бы разгадали схему. Когда объявлялся новый строительный проект – железнодорожная линия или очередной акведук, – одному из членов «Черной руки» поручалось устроиться туда. Бандит появлялся на стройплощадке под видом обычного рабочего – точно так же, как это делал сам Петрозино в ходе своих расследований – и подавал заявку на одно из вакантных мест. После оформления он отправлялся в городок строителей и начинал общаться с новыми товарищами по работе. Обосновавшись и осмотревшись, в какой-то момент он делал вид, будто нашел письмо от «Черной руки» (принесенное заблаговременно именно для этой цели). «Он рассказывает по секрету одному или двум, притворяясь, будто до смерти напуган, – объяснял Петрозино. – Слухи быстро расходятся, пока каждый человек в этом строительном городке не начинает бояться всех подряд, не зная, кто конкретно и сколько всего строителей являются членами Mano Nera». Рабочие перестают разговаривать друг с другом, опасаясь, что их сосед может принадлежать к Обществу. Как только мужчины оказываются полностью деморализованы и разобщены, еще одному члену «Черной руки» дается указание явиться в лагерь строителей в день зарплаты и приступить к сбору дани[227].

Правда, другие преступные схемы Общества намного превзошли эту. Вскоре Петрозино обнаружил, что члены банд «Черной руки» устраиваются кассирами в сберегательные банки по всем итальянским колониям и начинают вести собственный учет вкладов мелких торговцев[228]. По сути, они действовали как внедренные агенты, собирая информацию о финансовых сбережениях потенциальных жертв. И в совокупности эти активы были довольно значительны. К концу первого десятилетия XX века итальянцы в Нью-Йорке владели недвижимостью на 120 миллионов долларов, 100 миллионов долларов было вложено в различные предприятия и 20 миллионов долларов лежали на банковских депозитах[229]. Общество высматривало тех, кто процветал, чтобы начать их терроризировать. Члены «Черной руки» проводили время в парикмахерских, ресторанах, барах и других местах, излюбленных иммигрантами, собирая сплетни о том, кто недавно женился (свадебные подарки не становились исключением для жажды наживы Общества), чей дядя или отец недавно умер (оставив наследство) или кто продал семейную ферму на родине в Калабрии или на Сицилии.

Потом настал черед лавочников. Беседуя с жертвами Общества, Петрозино выявил следующую закономерность: многие из них вели дела с оптовыми магазинами, принадлежавшими определенным торговцам. Стало всплывать одно и то же имя: Джузеппе Морелло, противник Петрозино по делу об «убийстве в бочке». Морелло и его партнер Игнацио «Волк» Лупо основали огромный оптовый продуктовый магазин на Элизабет-стрит, филиалы которого вскоре открылись по всему городу. Немалая часть прибыльных операций сводилась к вымогательству денег у бизнесменов, имевших неосторожность наведаться в какой-либо из филиалов. Заказав в магазине Морелло и Лупо большое количество товара, розничный продавец вскоре прямо по месту своей деятельности получал письмо от «Черной руки». Отказ платить приводил к подрыву бомбы в магазинчике бизнесмена и к угрозам в адрес его детей.

Едва ли можно было подобрать более непохожих друг на друга людей, чем эти два бандита: Морелло, напоминавший тролля, и Лупо – стильный вежливый молодой человек в сшитом на заказ костюме и «лихо сдвинутой набок»[230] шляпе, разъезжавший по Мотт-стрит в коляске, запряженной лоснящейся белой лошадью. Лупо вырос в богатой палермской семье, но однажды убил конкурента по бизнесу и бежал из Италии. У него были лунообразное лицо с широко раскрытыми глазами, пристальный взгляд, и высокий, дребезжащий голос, придававший его речи какую-то певучую жутковатость. В мире итальянской преступности – как правило, жестоком и богатом тестостероном – Лупо казался аномалией. «Могу уверить, – сказал Уильям Флинн[231], глава нью-йоркского отделения Секретной службы, – после единственного прикосновения Лупо у вас возникнет ощущение, будто вас отравили».

Два партнера устроили охоту на честных бизнесменов в районе Малберри-стрит. Один из таких торговцев, Сальваторе Манселла, закупал на Элизабет-стрит вино и итальянские продукты для своего магазина. Лупо явился в офис Сальваторе и под угрозой убийства заставил того заплатить десять тысяч долларов за дальнейшую возможность дышать. Постепенно Манселла лишился всех своих денег, и его некогда процветавшая фирма обанкротилась. Как и в случаях с другими жертвами Общества, о беде стало известно лишь тогда, когда жизнь Сальваторе подошла к своему разрушительному итогу[232].

Изощренность рэкета опиралась на огромные финансовые возможности Общества, которые намного превосходили все, на что мог рассчитывать Петрозино с его командой. «Их секретное информбюро куда более всеобъемлющее и точное, чем любое… нами созданное, – рассказывал Петрозино об Обществе одному журналисту. – Точное финансовое положение каждого жителя любой итальянской колонии… становится известно силам, которые на них охотятся»[233]. «Черная рука» собирала досье на каждого заметного торговца в городе. Фиксировалось всё: размер капитала, домашние адреса, члены семей и дальние родственники. Общество, формировавшееся на глазах детектива, напоминало не столько преступную организацию, сколько теневое правительство: оно облагало налогами подданных, следило за ними и ликвидировало своих врагов.

* * *

По мере того, как шли месяцы, Петрозино мог с уверенностью сказать, что Общество развивалось. Казалось, оно стало чуять присутствие Итальянского отряда на улицах, предвосхищать его замыслы.

Как только Петрозино начал арестовывать курьеров «Черной руки», Общество стало нанимать простачков, используемых втемную, многие из которых вербовались прямо на судах, приходящих с Сицилии.

Когда отряд стал использовать маскировку, Общество отреагировало своей собственной. Однажды сотрудникам «таинственной шестерки» было поручено следить за пакетом-приманкой, который оставили на назначенном бандитами месте на улице Манхэттена. Детективы старались вести себя непринужденно, наблюдая за потоками пешеходов, снующих мимо свертка. Проходил час за часом. Бизнесмены, уличные торговцы, домохозяйки, текстильщики – никто даже не взглянул на пакет. Когда дневной свет померк и начали сгущаться тени, на улице показался горбун. Его нос был сильно переломан, что было видно даже издали, и шел он странной шатающейся походкой. Детективы разглядывали его, медленно приближавшегося к свертку, и были немало удивлены, когда он вдруг резко бросился вперед, наклонился и ухватил пакет. Горбун побежал по улице с удивительной ловкостью и, не снижая скорости, завернул за угол. Застигнутые врасплох детективы выскочили из укрытия и через несколько секунд повернули за тот же угол. Но горбуна не обнаружили: все мужчины, шедшие по улице, держали спины прямо и выглядели совершенно обычными людьми. Осмотрев тротуар, детективы нашли небольшой кусочек оконной замазки – кривой нос «горбуна». Курьер, кем бы он ни был, уходил спокойно, выпрямив спину и спрятав деньги под пальто. Его, кстати, так и не нашли[234].

Когда Петрозино начал метить купюры, некоторые банды стали заставлять жертв платить золотыми и серебряными монетами. Когда он идентифицировал некоторые фразы или элементы почерка как принадлежавшие определенным бандам Общества, они стали пользоваться единым шаблоном – по факту это была одна и та же записка, рассылаемая сотням, если не тысячам жертв, так что отряд лишился возможности идентифицировать какую-либо конкретную банду по использованным ею выражениям. Когда Петрозино стал ловить слишком много курьеров, определяя места их обитания, одна из банд арендовала почтовый ящик[235].

Сотрудникам Итальянского отряда пришлось превратиться в экспертов-почерковедов, и теперь они могли определять банды по рассылаемым ими письмам. Когда полиция обнаружила на месте взрыва клочок бумажки (часть разорвавшейся бомбы), а на нем несколько нацарапанных слов, детективы со всего города собрали подозреваемых в связях с «Черной рукой» (а к тому времени список вырос до тысяч имен), доставили их в местные полицейские участки и заставили расписаться в регистрационных журналах. Почерк одного из подозреваемых совпал с тем, которым была исписана бумажка, использованная для бомбы, и бандита тут же арестовали[236].

Общество стало пользоваться пишущими машинками. Хотя применяло и другие методы. Например, в полицейский участок на бруклинской Либерти-авеню доставили записку, адресованную капитану Каллену, в которой содержались угрозы жизням руководителей полицейского департамента. Текст был составлен из букв, вырезанных из газет[237].

Иногда послание принимало совершенно иную форму. Одна жертва, получившая несколько писем, отнесла их в Итальянский отряд. Петрозино заверил явившегося, что детективы обязательно займутся расследованием этого дела, как только у них появится время; сотрудники Джо буквально засыпали за рабочими столами, так что далеко не на все имелась возможность реагировать немедленно. Несколько часов спустя перед магазином жертвы взорвалась бомба. Его разорили только за то, что он осмелился приблизиться к Петрозино.

Город пребывал на грани. В конце сентября 1905 года пятидесятикилограммовый валун проломил двери табачного магазина в доме 230 по 30-й Западной улице, разбил вентилятор и разломал внутреннюю деревянную отделку, чуть не ранив посетителя. «Крики „Черная рука!“ сотрясли воздух»[238], – сообщила Times, и по окрестностям быстро разлетелись слухи о том, что Общество приобрело огромную катапульту, способную закидывать валунами целые городские кварталы. Правда оказалась куда более прозаичной: камень выбросило из земли взрывом в трех кварталах к северу, где строительные бригады рыли котлован для нового Пенсильванского вокзала[239], после чего валун прокатился на огромной скорости по Седьмой авеню и врезался в табачный магазин. Горожане возблагодарили бога за то, что Общество, по крайней мере, пока еще не обзавелось супероружием.

Опасное напряжение порой перемежалось мрачным юмором. Преступлений, совершаемых Обществом, было так много, что иногда это приводило к случайным ошибкам. Адольфу Горовицу, директору компании «Американские рамы и картины на Манхэттене» стали приходить угрозы с требованиями заплатить Обществу. Однажды утром он подошел к своему магазину и обнаружил, что ночью здание по соседству было взорвано бомбой. В тот же день в его почтовый ящик опустили письмо. «Одного нашего человека послали исполнить угрозу, но он допустил ошибку, взорвав не тот магазин», – объяснялось в письме. Оно должно было убедить Горовица в том, что ошибка никоим образом не повлияет на его обязанность выплатить «Черной руке» деньги[240].

Газетные остряки оживились. Washington Post командировала корреспондента посетить зеленые пригороды к северу от Нью-Йорка, где нападения Общества шли по нарастающей. «В округе Уэстчестер теперь есть место, где можно лицезреть стрельбу по людям, – написал репортер после возвращения с экскурсии. – Если вы… жаждете новых ощущений, просто сядьте на поезд из Нью-Йорка и высадитесь в Катоне или любом другом пасторальном месте в „поясе надгробий“, чтобы тут же ощутить протянутую в знак приветствия Черную руку волнения». Репортер обнаружил, что в лесах поднялось «всеобщее восстание», изменившее ситуацию для высшего класса и их слуг. От дворецкого в изысканном доме «теперь требовалось быть берейтором, буром и борцом, а также проявлять ловкость в обращении с хозяйским ружьем, чтобы суметь пристрелить бандита «Черной руки» прямо посреди семейного бедлама на лужайке, не допустив попадания пули в аристократических особ или их юную поросль». Детей, по его словам, для их собственной защиты привязывали к столбам, вбитым в лужайки перед особняками, а с полок местных магазинов сметали «сигнализаторы о похищении людей» (разумеется, подобных устройств не существовало). Кроме такого вот бреда репортеру все же удалось преподнести читателям некоторые реальные факты: пятьдесят депутатов из городков по всему округу сформировали альянс против Общества, и, вооруженные до зубов, они теперь патрулировали тенистые переулки Уэстчестера. Свой очерк автор закончил характерной мерзостью: «Уэстчестер с энтузиазмом ожидает, когда проблемы решатся сами собой – после того, как итальянцы поубивают всех негров, а негры поубивают всех итальянцев»[241].

Сатира играла на натянутых нервах города. Но в отличие от жителей других пострадавших поселений, манхэттенцы могли утешать себя мыслью, что на их стороне Петрозино и его пятеро верных людей. И действительно, Итальянский отряд, несмотря на перегруженность и недостаток финансирования, поймал, так сказать, кураж, арестовав сотни самых отъявленных бандитов «Черной руки» уже за первый год своей работы. Количество преступлений, совершенных Обществом, сократилось наполовину[242]. Times сообщала о наступлении «спокойствия, что, безусловно, любопытно и плохо поддается объяснению»[243]. Однако оно, на самом деле, было довольно простым: Петрозино установил большую цену за террор «Черной руки», и все меньше преступников были готовы ее платить.

Итальянский отряд превратился из «бездомной, кочующей группки аутсайдеров»[244] в подразделение с крепко налаженной работой, которое вполне заслуживало восхищения Манхэттена. «Таинственная шестерка» стала новым явлением в американском мегаполисе: принявшие присягу служители закона рисковали жизнями ради того, чтобы остановить волну надвигающегося террора, и они были итальянцами! Для жителей Нью-Йорка Петрозино и его отряд стали одними из первых иммигрантов, которые ничем не отличались от укорененных американцев. «Это маленькая банда фанатиков»[245], – позже назовет их с восхищением газета Washington Post.

* * *

Отряд зарекомендовал себя с самой лучшей стороны. И в конце концов комиссар Мак-Эду, ранее сопротивлявшийся его созданию, разрешил Петрозино нанять больше детективов.

Джо отправился на поиски новобранцев. У него был широкий круг друзей в Маленькой Италии: музыканты, владельцы магазинов, отцы и матери семейств, которым он помог, когда они подверглись атаке Общества. Среди этих людей были Кавоне – семья, эмигрировавшая из Италии несколько лет назад с маленьким сыном Рокко. Тот вырос смышленым парнем. «Он демонстрировал и природный ум, и навыки управленца, и понимание животной сущности людей, – писал один репортер, – особенно тех людей, которые родились с итальянским темпераментом и в соответствующих традициях». Кроме того, он, как и молодой Петрозино, был крайне амбициозен. В десять лет Рокко устроился работать мальчиком на побегушках в одну фирму, занимавшуюся оптовой торговлей фруктами. Как и многие итальянские дети, Кавоне рано бросил школу, чтобы помогать семье. К шестнадцати годам он стал менеджером магазина, а вскоре после этого устроился на должность управляющего производством на фабрике в Манхэттене – совершенно головокружительная карьера для подростка-иммигранта[246].

Петрозино навестил Рокко прямо на его работе.

– Ты нужен нам в полиции, – сказал он. – Ты нужен мне.

Это была не та просьба, которую можно просто проигнорировать. Кавоне уже встал на путь, ведущий к большим высотам в мире бизнеса, что редкость в столь юном возрасте, особенно для того, чье имя заканчивалось на гласную. Да, Итальянский отряд манил – они превратились в кумиров большей части диаспоры. Но вступление в их ряды навлекло бы на Кавоне ненависть многих соотечественников, и жизнь его отныне была бы сопряжена с постоянной опасностью.

И все же даже просто визит Джозефа Петрозино уже был большой честью. А жалованье полицейского, хотя и весьма скромное, было выше того, что владелец фабрики платил Кавоне (итальянцы, даже управляющие производством, часто зарабатывали меньше, чем их сверстники-американцы). Поразмыслив, Кавоне принял предложение Петрозино.

Он уволился с работы и стал обычным патрульным департамента. Однако десять дней спустя Кавоне внезапно и довольно загадочно исчез. Никто не знал, что случилось, – неужели он решил сбежать? Может, пал духом? Через день или два кто-то заметил юношу в рваной одежде, слонявшегося по распивочным Маленькой Италии. Внешне он походил на Кавоне, однако имя, которым представлялся молодой человек, было совсем другим. Вскоре новоприбывший итальянец приобщился ко всем порокам, в изобилии представленным в колонии. «Он стал завсегдатаем подвальных “кабачков”, – сообщает The Evening World, – стал игроком, стал трусливым, неуверенным в себе учеником шантажистов и похитителей». Рокко Кавоне произвел то, что позже станут называть глубоким внедрением.

Юноша перестал ночевать в семейном доме. Теперь каждый вечер он клал голову на грязные, кишащие блохами подушки в одной из ночлежек на Малберри-Бенд[247]. Подобные заведения были похожи на предельно изношенные армейские казармы, в которых рабочие, измученные после целого дня, проведенного на строительстве туннелей метро (проходимых в то время взрывами), ложились рядом с преступниками, надеющимися сделать карьеру в Обществе. Кавоне завел дружбу с барменами, вышибалами и убийцами. Сленг бывшего менеджера уступил место особому жаргону преступного мира. Теперь от него можно было услышать фразы вроде: «Сотрись с Бродвея и не отсвечивай».

Спустя пару месяцев такой жизни Кавоне начал поставлять Петрозино информацию о зарождающихся бандах «Черной руки»: о том, кто в них главный и на кого они нацеливались. Петрозино не давал этой информации ход. Он хотел узнать о деятельности банд как можно больше, прежде чем предпринимать какие-либо действия. Так что Рокко Кавоне пришлось погрузиться в притонную жизнь итальянской колонии еще на несколько месяцев.

И лишь после того, как все заведенные папки наполнились донесениями Кавоне, Петрозино нанес удар. Десятки преступников, с которыми водил «дружбу» внедренный коп, были одновременно арестованы. Кому-то удалось в спешке покинуть город. «А те немногие, что остались, – подытоживала The Evening World, – объявили войну команде Петрозино».

Возникло впечатление, что с такими людьми, как Кавоне, да под руководством Петрозино, Итальянский отряд способен не только противостоять Обществу, но и победить. И правда, после первого раунда появилась уверенность, что силы правопорядка в самом деле могут одержать в этом бою верх.

* * *

Тем не менее, несмотря на растущую славу Петрозино и успехи его отряда, по-прежнему оставалось место, где к детективу относились с пренебрежением: Департамент полиции Нью-Йорка. Коллеги-копы постоянно саботировали работу подразделения Петрозино. «На его пути чинились всевозможные препятствия, – сообщала Washington Post. – Он ни в коем случае не мог рассчитывать на сотрудничество ни со стороны руководства, ни младших чинов. Все вели себя одинаково презрительно по отношению к Итальянскому отряду и при любой возможности изо всех сил вредили [его] работе»[248]. Вскоре после того, как был сформирован отряд, Петрозино понял, что за ним шпионят даже сотрудники его же департамента. «В городе имелись определенные политики, – сообщала Post, – которые были категорически против формирования Итальянского отряда и оказывали достаточное влияние на рядовых полицейских, чтобы вынудить их отчитываться непосредственно перед ними». Наличие внутренних осведомителей настолько беспокоило Петрозино в те времена, что при начале расследования он использовал телеграф, назначая встречи своим детективам. Он не хотел, чтобы за его сотрудниками следили люди, подосланные с Малберри-стрит, 300, и не доверял телефонам.

Одним из важнейших детективных инструментов для расследования убийств в таком городе, как Нью-Йорк, где десятки тысяч новых иммигрантов каждый год прибывали на улицы, являлись фотографические снимки с мест преступления. Подозреваемых доставляли на Малберри-стрит, 300, где их «фиксировали», то есть фотографировали, и эти снимки потом включались в обширный архив департамента. Но когда Петрозино привел своих подозреваемых в штаб-квартиру, ответственные офицеры отказались делать снимки[249]. Детектив был вынужден просить кого-нибудь из отряда завязывать разговор с подозреваемыми на улицах, а сам тем временем направлял на них камеру в надежде получить приличный снимок. А бесполезными те оказывались часто: Петрозино был ужасным фотографом. Кроме того, подобные трюки выдавали его подозреваемым, за которыми, вообще-то, надо было следить тайно.

Однажды офис их отряда на Уэверли-плейс привлек излишнее внимание. Поведение итальянских мужчин в широкополых шляпах стало вызывать подозрение у соседей. Что это за темноволосые незнакомцы, входившие и выходившие из помещения в любое время дня и ночи? «Молодой и амбициозный» патрульный, ответственный за квартал, принялся изучать смуглых приезжих, которые, как ему казалось, действовали «самым подозрительным образом». Понаблюдав некоторое время за итальянцами, полицейский побежал в штаб-квартиру департамента и доложил, что в доме 175 по Уэверли-плейс поселилась банда, вероятно, работающая на «Черную руку»[250].

Капитан Джон «Рыжий Джек»[251] О’Брайен получил приказ проверить адрес. По иронии судьбы Петрозино когда-то работал под началом О’Брайена. Капитан собрал полицейский отряд, с которым поспешил в Уэверли, где обнаружил дверь офиса с надписью «Недвижимость» запертой. О’Брайен приказал одному из своих подчиненных вскрыть дверь. Мужчина навалился на нее всем весом, после чего она с треском распахнулась. Копы медленно прошли по комнатам, обращая особое внимание на разнообразное оружие, разложенное на одном из столов, и на фотографии итальянских мужчин угрожающего вида, прикрепленные к стенам. Люди О’Брайена принялись обыскивать комнаты в поисках фальшивой валюты или других улик. (Кроме похищений и убийств, Общество, как полагали, имело отношение и к фальшивомонетничеству.) Полицейские повытряхивали содержимое ящиков стола на пол и порвали ковер, чтобы осмотреть половицы.

В этот момент ничего не подозревавший Петрозино, переодетый в итальянского рабочего, вернулся в свой офис после удачного обретения новой зацепки по текущему делу. У входной двери его встретила паникующая хозяйка дома, «умоляя немедленно скрыться, так как за ним пришла полиция». Пока детектив пытался ее успокоить, один из полицейских заметил их и доложил Рыжему Джеку, что прибыл главарь банды. О’Брайен бросился вниз в фойе и, не узнав Петрозино, попытался повалить его на пол. Однако детектив был слишком силен для такого обращения. Он нанес капитану «удар назад пяткой в бедро», заставивший О’Брайена врезаться в стену и рухнуть на пол. Капитан, пошатываясь, поднялся на ноги, вытащил служебное оружие и нетороплво пошел вперед, направив ствол на лицо Петрозино.

– Ты поедешь в отделение на катафалке или сам? – спросил он.

Петрозино замер. Он знал слишком многих итальянцев, которых полицейские убили за сопротивление. Очень медленно он потянулся к лацкану куртки и оттянул ее дюйм за дюймом. Наконец блеснул значок детектива, приколотый к рубашке.

О’Брайен выронил пистолет.

На следующий день история попала в газеты, и капитана О’Брайена быстро сняли с его участка. Позже сообщили, что он «удалился прозябать в Гринпойнте»[252], что означало понижение в должности до простого патрульного и перевод в самые отдаленные районы Бруклина. Однако Петрозино не держал зла на коллег. Он даже рекомендовал повысить полицейского, обнаружившего его «банду», до детектива-сержанта. Петрозино нравились неравнодушные копы.

Был во всем этом и еще один момент, принесший некоторое удовлетворение. Детектив итальянского происхождения одержал верх над рыжеволосым капитаном по фамилии О’Брайен в Департаменте полиции Нью-Йорка в 1905 году. «Макаронник стал суперзвездой, – писал один историк той эпохи. – Его начальство, отчаянно нуждавшееся в его профессиональных умениях для раскрытия дел, не посмело заставить его молчать»[253]. Петрозино добился, наконец, настоящего признания.

6

Взрыв

Днем 16 октября 1905 года Джозеф Петрозино стоял в дверном проеме и наблюдал за входом в небольшую итальянскую бакалейную лавку по адресу Стэнтон-стрит, 13. Магазин принадлежал братьям Джимавальво. Кто-то из них приехал с Сицилии в одиночестве и стал работать, пока не накопил достаточно денег на проезд брату. Цикл стал повторяться до тех пор, пока на Манхэттене не воссоединилась вся семья – только благодаря выручке, получаемой от их маленького магазина.

Затем стали приходить письма от «Черной руки». Джимавальво немедленно позвонили Петрозино. Их положение в Америке и без того было шатким. Не мог бы он спасти их американские судьбы, сметя зверей с их порога?[254]

Письмо другой жертвы «Черной руки», присланное в New York Times, перекликалось с ужасом, выпавшим на долю братьев Джимавальво. Оно пришло от человека, который мог бы высказаться от имени каждого пострадавшего от «Черной руки». «Меня зовут Сальваторе Спинелла, – начиналось письмо. – Мои родители были честными гражданами Италии. Я приехал сюда восемнадцать лет назад и стал работать маляром, как мой отец. Женился. Вырастил семью. Я являюсь американским гражданином уже пятнадцать лет».

Преуспевший маляр Спинелла вложил деньги в два доходных дома на 11-й Восточной улице – под номерами 314 и 316. «Вся моя семья была счастлива», – писал он. Затем пришло письмо от «Черной руки» с требованием передать им семь тысяч долларов.

«Я сказал, чтобы они шли к черту. Они попытались взорвать мой дом. Я пошел в полицию, боролся с ними как мог. Они взорвали еще бомбу. Две, три, четыре, пять бомб. Теперь мой бизнес разрушен. Мои арендаторы уезжают – все, кроме шести из тридцати шести семей… Я разорен. Семья живет в кошмаре и днем, и ночью. Перед домом дежурит полицейский, но какой с него толк? Только мой брат Франсиско и я можем присматривать за моей женой и детьми, которые боятся выходить на улицу. Как долго это будет продолжаться?»

Спинелла и его брат купили дробовики и стали круглосуточно охранять свои дома. Волосы Спинеллы сделались седыми за несколько дней, он приобрел известность в Маленькой Италии как l’Uomo Che Non Dorme – «Человек, который не спит». В одном из полученных им писем, называвшем его «куском падали», «шпионом» и «предателем», говорилось, что «весь Департамент полиции Нью-Йорка не сможет вас спасти». Автор письма оказался прав. После нескольких месяцев мучений Спинелла потерял оба дома и был вынужден искать место чернорабочего[255].[256], каждый из которых держал в страхе какую-нибудь итальянскую семью? А может, ему следует наведаться в магазин Кармелло де Джаконо на 3-й Западной улице? Магазин недавно посетил незнакомец, объяснивший, что он и его коллеги из «Черной руки» проголосовали за судьбу де Джаконо и что «было принято единогласное решение его убить». Незнакомец сказал де Джаконо: «Мы даже поспорили, какой смертью ты умрешь. Некоторые хотели тебя заколоть, другие застрелить, но большинство выступили за то, чтобы взорвать тебя и твой магазин динамитом»[257].

У Петрозино было слишком мало ресурсов, чтобы помочь всем этим отчаявшимся людям. В течение многих лет Маленькой Италии хронически недоставало политического представительства. Газета New York Journal, владельцем которой был мультимиллионер Уильям Рэндольф Херст, выразила эту мысль в статье от редакции. «Итальянцы платят и налоги, и арендную плату, – утверждала газета, – Они выполняют много тяжелой работы. Они имеют право на полицейскую защиту, но ЕЕ У НИХ НЕТ»[258]. Полиция не только игнорировала призывы к усилению патрулирования улиц и более активному привлечению к ответственности преступников, но и фактически запретила многим законопослушным итальянцам приобретать оружие. «Даже если бы полиции платили за то, чтобы она ничего не видела, – писал журналист Сидни Рид, – вряд ли бы она справлялась с этим лучше, чем справляется сейчас»[259].

Ситуация заставляла Петрозино делать выбор: кого спасать, а кого обрекать на смерть.

Наблюдая в тот день за витриной магазина братьев Джимавальво, в который покупатели входили с пустыми руками, а покидали с бумажными пакетами, наполненными баклажанами и лимонами, Петрозино принял решение: прежде всего он займется делом торговца фруктами. Всем остальным придется подождать. Когда приблизилось время встречи на Бруклинском мосту, он приметил некоего сержанта Фанстона, чей участок обхода включал в себя Стэнтон-стрит, и подозвал его к себе. Петрозино сообщил полицейскому о необходимости бдительно охранять магазин, пока он не вернется. Фанстон написал записку некоему капитану Мёрте, ирландскому офицеру, в которой изложил инструкции Петрозино о том, что к магазину следует приставить хотя бы одного охранника, и немедленно заверил детектива, что за магазином будет вестись круглосуточное наблюдение.

Удовлетворенный Петрозино направился к Бруклинскому мосту. Там он встретился с торговцем фруктами, притворившись его помощником. Вдвоем они установили скромную тележку посреди одного из пролетов, разложили фрукты по ящичкам и принялись отдыхать, наблюдая за толпой в ожидании появления вымогателей.

Почти тут же возникла загвоздка: к повозке подошел постовой полицейский и стал требовать, чтобы Петрозино и торговец убирались отсюда подальше. Петрозино объяснил, кто он такой – как детектив он, по сути, превосходил полицейского по званию, – однако постовой поднял такой гвалт, что шансы на рандеву были сведены на нет. Петрозино пришел в ярость. Похоже, постовой видел перед собой только двух «негодяев», способных доставить ему неприятности. В конце концов Петрозино плюнул, поговорил с продавцом фруктов и отправился домой спать.

Той же ночью, примерно в три часа, в многоквартирном доме Джимавальво прогремел «ужасный взрыв»[260], пробивший кирпичные стены и сорвавший с петель дубовую входную дверь. Члены семьи попадали с кроватей и были обсыпаны осколками стекла и дерева. Окна повылетали по всему кварталу. Когда прибыли копы, итальянские жители всего многоквартирного дома уже стояли на коленях и молились о защите. «Тринадцатидюймовый снаряд не нанес бы большего ущерба», – сообщала Times. Лицо случайно проходившего мимо пешехода порезало осколками стекла. Просто чудо, что никто не погиб.

Узнавший о взрыве Петрозино долго не мог понять, что произошло. Где был человек капитана Мёрты? Где была полиция Нью-Йорка? Он помчался в участок Мёрты и только там узнал правду. Когда на Стэнтон-стрит посреди ночи прибыли взрывотехники, они не заметили ни одного полицейского. Капитан Мёрта и не собирался охранять Джимавальво.

В этот момент знаменитая pazienza Петрозино дала трещину. Ярость, копившаяся месяцами, если не годами, подпитываемая оскорблениями, пренебрежением и клеветой в адрес его национальности и семьи, вырвалась наружу. Петрозино взорвался. Он нашел репортера Times и велел опубликовать его слова: «Когда я узнал о взрыве на Стэнтон-стрит, – сказал он, – мне захотелось ударить себя по голове обеими руками. Я наговорил о капитане Мёрте такие вещи, о которых до сих пор жалею». Однако было ясно, что он не жалел. Итальянский отряд решительно защищал эту семью, и в тот момент, когда пришлось довериться ирландскому полицейскому, Джимавальво подверглись нападению. Петрозино не мог сдержать ни ярости, ни ощущения беспомощности. «Мы работали так усердно и долго, чтобы справиться с бандитами. Мы жертвовали сном и едой – и что в итоге? Нас унизили!» Петрозино редко, если вообще когда-либо, выступал публично с настолько неприкрытыми эмоциями. Но он больше не был готов прикрывать полицию Нью-Йорка, позволявшую взрывать итальянцев.

Мысль, которую детектив пытался донести до Times и ее читателей: в войне с Обществом каждая битва имела значение. Петрозино знал, что удачное нападение станет для «Черной руки» хорошим инструментом вербовки. В этот самый момент рассказы об успешном подрыве, скорее всего, повторялись по всей Маленькой Италии, влетая в «уши пылких сицилийских пацанов». Даже неробкие итальянцы теперь станут испуганно молчать. Убийцы «злорадствуют над нашей неудачей». И уже ищут новых жертв.

Департамент полиции Нью-Йорка терял доверие итало-американцев. «На мой взгляд, разогнать когда-либо эти тайные банды надежды практически нет», – признавался один капитан полиции. Всякий раз, когда итальянец становился жертвой и никто не нес за это наказание, Петрозино начинал выглядеть в глазах соотечественников как nfami или spia – шпион-информатор, находящийся на жалованье у угнетателей.

Никогда прежде детектив не выражал публично своего гнева по поводу Департамента полиции Нью-Йорка и его ирландского руководства. Но этот момент настал. Он хотел, чтобы до всех жителей Нью-Йорка – а по факту, до всех американцев – дошло, наконец, что они могут стать следующими. «Они наглеют, – сказал он журналистам, имея в виду приспешников Общества. – И со временем найдут способы охотиться на всех. Я не сомневаюсь, что они достаточно умны, чтобы сообразить, как это сделать»[261]. Петрозино повторял это уже в течение нескольких месяцев, но теперь решил добавить свежую мысль: «Их Обществом руководит Исполнительный комитет со штаб-квартирами в разных городах Соединённых Штатов. Членов комитета называют вождями, и все им безоговорочно повинуются».

Это была чушь, о чем Петрозино прекрасно знал. Его расследования не выявили ни разветвленной сети членов Общества, ни «Исполнительного комитета», ни штаб-квартиры, ни чего-либо подобного. Но он сознательно объявлял о существовании всего этого. Возможно, он верил, что только игра на страхах страны, подтверждение ее худших кошмаров об огромном заговоре «Черной руки», внедренной в самое сердце государства, поможет достучаться до американцев и вывести их из апатии.

Даже в разгар вспышки гнева Петрозино не забывал о цели. Итальянский отряд находился в меньшинстве. Им нужны были могущественные союзники для победы над Обществом, и у Петрозино был один такой на примете. «Возможно, мы сможем остановить их вовремя, – сказал он, – но существует только один способ избавиться от террора – с помощью федерального правительства».

О чем конкретно попросил Петрозино? О трех вещах: федеральное правительство должно потребовать, чтобы Италия штрафовала любого чиновника, выдававшего паспорт общеизвестному преступнику. Чтобы Конгресс принял законы, позволяющие депортировать обратно в Италию любого человека с уголовным прошлым. (Почти каждый бандит «Черной руки», арестованный в Нью-Йорке, был судим за совершение преступлений на родине.) И, наконец, чтобы Секретная служба присоединилась к войне против «Черной руки».

Никто никогда не предлагал правительству США вступить в войну против Общества. Но Петрозино ясно понимал, что без этого все его усилия пойдут прахом. Просьба также имела личный смысл для Петрозино. Он прошел через болезненную, даже трагическую историю с Секретной службой, последствия которой ощущались и в нынешнем кризисе. Чтобы пролить свет на эту страницу биографии Джозефа Петрозино, нам придется вернуться на пять лет назад.

* * *

Летом 1900 года Гаэтано Бреши, худой усатый ткач, оставив штат Нью-Джерси, работу на фабрике в Патерсоне и основанную им анархистскую газету, сел на корабль до французского порта Гавр. Сойдя на берег, он немедленно отправился в столицу и провел несколько часов, прогуливаясь по территории Парижской выставки[262]; он купил там для жены шелковый носовой платок с вышитым малиновой ниткой в углу собственным именем. Со стороны он казался обычным туристом, осматривавшим достопримечательности великолепной ярмарки. Вечером Бреши сел на поезд и отправился в итальянский городок Кастель-Сан-Пьетро, что расположен недалеко от Болоньи. Там он поселился в одной комнате с родственником, купил пятизарядный револьвер 32-го калибра и стал практиковаться в стрельбе по мишеням во дворе. Бреши готовился к поступку, который считал делом всей своей жизни: к убийству короля Умберто I в качестве мести за хладнокровный расстрел девяноста итальянских радикалов во время беспорядков в Милане двумя годами ранее. 29 июля, когда энергичный молодящийся король покидал Монцу после вручения медалей группе спортсменов, Бреши подбежал к королевской карете и, произведя четыре выстрела в монарха, убил его.

Итальянское правительство пребывало в убеждении, что Бреши действовал не в одиночку и что ключи к истинным мотивам убийства Умберто I лежат в Патерсоне – практически общепризнанном гнезде анархистов. «Этот городок, – заметил автор журнала The Outlook, – является, без сомнения, центром и штаб-квартирой новоявленного итальянского анархического движения, которое гораздо опаснее любого из своих предшественников»[263]. Итальянское правительство попросило президента Мак-Кинли распорядиться провести расследование в отношении Бреши и его сообщников, однако Секретная служба ограничилась лишь самой поверхностной проверкой, после чего и вовсе отказалась от дела. Причина отказа была несколько курьезной. «Вашингтон обуяла паника, – сообщила газета Washington Post, – когда выяснилось, что среди оперативников нет человека достаточной квалификации для того, чтобы суметь внедриться в среду анархистов этого городка и выведать у них внутренние клановые секреты»[264]. Более того, в штате Секретной службы не состояло ни одного агента, владеющего итальянским языком. Однако Рим продолжил давить на Мак-Кинли, требуя конкретных результатов. В конце концов президент упомянул об этом своему вице-президенту Тедди Рузвельту, в памяти которого тут же всплыли бурные времена, когда он занимал пост комиссара полиции Нью-Йорка. «У меня как раз есть подходящий человек для такого рода работы, – ответил Рузвельт Мак-Кинли. – Его зовут Джо Петрозино, и он один из лучших детективов Нью-Йорка»[265]. Немедленно был сделан звонок на Малберри, 300, и Петрозино тут же согласился. Он отправится в Патерсон, внедрится в анархистскую шайку, к которой принадлежал Бреши, и разузнает как можно больше о ней и ее планах. Он выполнит задание в условиях полнейшей секретности, после чего доложит о своих выводах непосредственно президенту.

Это был тот момент, о котором Петрозино мог только мечтать. Появился шанс одним махом доказать свой патриотизм, детективные способности и дружественное отношение к Рузвельту.

Вернувшись в квартиру, Петрозино устремился прямиком к своему знаменитому шкафу. Для командировки в Патерсон он выбрал старомодный костюм, типичный для grignoni – мужчин, как правило, приезжавших в Америку в одежде устаревшего фасона, неопровержимо выдававшей в них новичков. В чемодан вместе с нижним бельем он положил несколько простых рубах и рабочих штанов, превратившись таким образом в Пьетро Моретти – малограмотного разнорабочего средних лет, недавно прибывшего из Италии, то есть в человека, который легко смешается с текстильщиками и мастеровыми идеалистами, составлявшими круг общения Бреши. Приняв новый образ, Петрозино покинул квартиру и сел на поезд до Патерсона.

По прибытии детектив заселился в отель «Бертольди», в котором, как уже было известно, собирались местные анархистские общества. Бреши, убивший короля, останавливался в отеле и даже встречался там с женой. Верный своему обычаю, Петрозино принялся искать работу и в конце концов нашел место на стройке. Днем он трудился на солнце, а вечерами притворялся начинающим революционером.

Детектив прожил в Патерсоне несколько недель, принимая пищу совместно с работавшими на текстильных фабриках анархистами и вступая с ними в споры. Он выслушивал их дикие монологи о мировом капитализме и зачитывал вместе с ними статьи из La Questione Sociale[266] – анархистского журнала, издававшегося прямо там, в Нью-Джерси. В журнале осуждалась жадность правящего класса и его прихлебателей, захвативших власть во дворцах и зданиях парламентов по всей Европе и Америке. Вернувшись в свою комнату, Петрозино тщательно записывал услышанное, затем падал на потертое одеяло и засыпал. Через три месяца он решил, что узнал все, что нужно было узнать. Поэтому однажды ночью Пьетро Моретти загадочно исчез из Патерсона, и больше его там никто не видел[267]. Несколько часов спустя Джозеф Петрозино, одетый в свой обычный черный костюм и шляпу-котелок, снова появился в Нью-Йорке и быстро договорился о встрече с Рузвельтом и Мак-Кинли в Белом доме.

Встретившись с президентом и вице-президентом в Вашингтоне, Петрозино взволнованно поделился добытыми сведениями. То, что он узнал в Нью-Джерси, шокировало: группа, из которой вышел Бреши, состояла из убежденных революционеров, разыгравших в лотерею имя того, кто убьет короля Умберто. Однако это еще не все. По словам Петрозино, работа группы еще не закончена. Планируются новые убийства мировых лидеров. И во главе списка будущих жертв анархистов значился сам президент Мак-Кинли.

Петрозино, вероятно, ожидал, что его новость вызовет тревогу, по крайней мере, у двух влиятельных мужчин, сидевших перед ним. Но Мак-Кинли лишь мягко улыбнулся и ничего не ответил. Обладавший доверчивым и добродушным нравом президент искренне верил, что врагов у него быть не может. Разговоры об убийстве с его точки зрения были лишь досужими сплетнями. На Рузвельта новость, казалось, также не произвела впечатления. Он небрежно заметил, что не хотел бы, чтобы анархист сделал его президентом, после чего двое мужчин поблагодарили Петрозино за тяжелый труд и отправили восвояси.

Детектив сел на поезд до Нью-Йорка, полный горького разочарования. Он пробыл три месяца на чрезвычайно опасном задании, в ходе которого среди прочего раскрыл заговор с целью убийства американского президента. Но Мак-Кинли и друг Петрозино Рузвельт отнеслись к нему как к впечатлительному любителю, занятому не своим делом. Было ясно, что и Мак-Кинли, и агенты Секретной службы, в чьи обязанности входила охрана президента, не отнеслись к его отчету серьезно. Скорее всего, они просто искали возможность сообщить своим коллегам в Риме, что тщательное расследование завершилось и в ходе его ничего серьезного выявлено не было.

Несколько месяцев спустя, 6 сентября 1901 года, президент Мак-Кинли пожимал руки в концертном зале, возведенном на обширной территории Панамериканской выставки в Буффало, штат Нью-Йорк. В этот момент человек с безумными глазами и сильно забинтованной правой рукой приблизился к президенту и практически в упор произвел два выстрела ему в живот. Восемь дней спустя Мак-Кинли умер от развившейся вокруг раны гангрены. Его убийца, Леон Чолгош, был анархистом.

Через несколько мгновений после выстрелов в нижнем Манхэттене на Парк-Роу (он же Газетный ряд) зазвонили телефоны. Узнавшие об убийстве редакторы стали немедленно звонить своим репортерам на Малберри, 301 – то есть в здание, расположенное напротив полицейского управления. Репортеры бросились через улицу, чтобы узнать реакцию Департамента полиции Нью-Йорка. Наткнувшись на Петрозино, несколько журналистов наперебой рассказали ему об этой новости. Детектив выслушал их в ошеломленном молчании. Затем, к удивлению репортеров, он зарыдал. Он плакал «обильно и истерично, как женщина»[268], – написал один журналист. Его публичное проявление горя «стало откровением для его товарищей», а также для собравшихся газетчиков. Репортеры не могли поверить, что легендарный «ловец человеков» способен проявлять такие глубокие эмоции. Возможно, кого-то даже шокировало, что представитель презираемого национального меньшинства может так сильно переживать из-за покушения на американского президента.

Однако Петрозино любил Америку безрассудной любовью иммигранта. «Ни один коренной американец не был более ярым патриотом, чем он, – писал Фрэнк Маршалл Уайт. – Он считал себя в вечном и безграничном долгу перед своей приемной страной за те возможности, которые она предоставила и ему, и многим другим представителям его расы»[269]. Петрозино отнесся к необходимости защитить лидера страны с глубокой ответственностью, но не уберег Мак-Кинли.

Несколько мгновений спустя Петрозино взял себя в руки. «Я предупреждал его! – сказал он собравшимся журналистам. – Я говорил, что преступники-анархисты собираются его убить. Но президент был слишком добросердечен и слишком верил в доброту людей»[270]. Побежавшие обратно в свои офисы репортеры принялись строчить длинные репортажи с заголовками «ПЕТРОЗИНО ЕГО ПРЕДУПРЕЖДАЛ!» или «ИТАЛЬЯНСКИЙ ДЕТЕКТИВ ПЫТАЛСЯ СПАСТИ МАК-КИНЛИ».

После трагедии с Мак-Кинли Петрозино еще много лет тесно сотрудничал с Секретной службой по ряду дел, включая дело об «убийстве в бочке». Итальянские преступники часто оказывались причастны к фальшивомонетничеству, а иногда и сами банды «Черной руки» баловались этим делом. За несколько лет Петрозино пришел к убеждению, что начальство нью-йоркской Секретной службы знало имена «почти каждого человека», вовлеченного в деятельность «Черной руки». На первый взгляд это утверждение могло показаться абсурдным. Возможно ли, чтобы Секретная служба располагала именами членов Общества, но отказывалась действовать? Однако у Петрозино был надежный источник для подозрений: поведение самой службы.

Жарким августовским днем 1904 года в офис Джоэла М. Маркса, помощника окружного прокурора Нью-Йорка, доставили заказное письмо. Маркс слыл суровым законником и преследовал итальянцев, продававших фальшивые документы о гражданстве. Теперь десятки их томились в тюрьме. В письме было написано: «Мистер Маркс, я ждал вас у входа вчера вечером. Я видел вас, но решил дать еще один шанс: если вы не прекратите этим заниматься, то мы убьем вас… и итальянских детективов. Отпустите несчастных… Если вы не остановитесь, то мы убьем вас и ваших детей. Это месть». Вместо подписи на письме в окружении двух крестов красовалось сердце, пронзенное стрелой, – хорошо известный символ «Черной руки».

К офису Маркса приставили несколько агентов Секретной службы, и их немедленно подключили к делу. «Это первый случай, когда „Черная рука“ должным образом попала под юрисдикцию Секретной службы, – пояснил Маркс газете Tribune в статье на первой полосе. – Мои люди уже идут по горячим следам банды и рассчитывают покончить с ней в ближайшее время».

С вопросом юрисдикции помощник прокурора лукавил. Согласно уставу Секретной службы, она не имела полномочий преследовать преступников, угрожавших государственным служащим. Маркс просто-напросто поручил своим людям расследовать угрозу, поступившую важному должностному лицу: ему самому.

Петрозино, должно быть, поразила эта новость. Он и его подчиненные получали сотни угроз от «Черной руки», но ни разу Секретная служба не вызывалась добровольно выслеживать преступников. Но за этим последовало еще более интригующее признание: Маркс сказал, что Секретная служба собирает подробное досье на Общество. «У нас есть описание, – сказал он журналистам, – практически каждого члена „Черной руки“»[271].

Почти наверняка это было бахвальством. В одном Нью-Йорке орудовали тысячи бандитов «Черной руки», к которым ежедневно добавлялись новые рекруты, и Секретная служба при всем желании не смогла бы отследить всех. Единственное более-менее полное досье на преступников «Черной руки» хранилось в голове Петрозино, и оно постоянно пополнялось. Но при этом очевидно, что Секретная служба следила за деятельностью «Черной руки» и вполне возможно, владела информацией о наиболее крупных игроках. Эти сведения могли бы стать бесценными для Итальянского отряда.

* * *

Теперь, в октябре 1905 года, после попытки убийства братьев Джимавальво, Петрозино публично обратился к Секретной службе, которая когда-то в трудную минуту призвала его присоединиться к борьбе. Он напомнил, что рисковал жизнью, пытаясь помочь им защитить президента, однако истинная суть его претензии была гораздо глубже, и касалась она массового ввоза итальянцев для строительства американской инфраструктуры. Каждый год итальянцы вносили миллионы долларов в растущую экономику. В массе своей они были порядочными, набожными, трудолюбивыми гражданами. И в условиях, когда на них охотились чрезвычайно жестокие преступники, правительство не оказывало практически никакой помощи. Заслуживали ли американцы итальянского происхождения такой же защиты со стороны закона, какую имел любой другой гражданин? Петрозино верил, что да. На следующий день после своего интервью газете New York Times он повысил ставки, ответив на вопросы корреспондента еще одного издания: «Можете считать меня глупцом, но если федеральные власти в ближайшее время не придут нам на помощь, то однажды Нью-Йорк содрогнется от самой большой катастрофы, с какой он когда-либо сталкивался»[272].

После того, как обращение Петрозино было опубликовано, он стал терпеливо ждать ответа. И ответ этот не замедлил появиться в номере Times от 21 октября. Пожелавший остаться неизвестным чиновник из Министерства финансов, курировавшего Секретную службу, официально ответил на запрос Петрозино. «Если детектив Прозини, – сказал чиновник, исковеркав имя детектива, – желает получить помощь управления Секретной службы в своей борьбе с „Черной рукой“ или даже мафией, то он сможет сделать это, заплатив нашим людям столько же, сколько пришлось бы заплатить сотрудникам частного детективного агентства». “Общество Черной руки” «ограничивает свои операции отдельными лицами», и до тех пор, пока они не выступили против самого правительства, Секретная служба “не имеет права вмешиваться”»[273].

Для такого ответа были свои причины. В нью-йоркском отделении Секретной службы трудилось всего двадцать агентов, полный рабочий день занятых лишь ловлей фальшивомонетчиков. Это была важная работа, отнимавшая значительное количество как времени, так и денег. Уделить внимание «Черной руке» означало для них взять на себя огромную дополнительную нагрузку. К тому же формально Секретной службе не разрешалось расследовать преступления, подобные тем, что совершала «Черная рука», хотя Рузвельт и его администрация к 1905 году лишили это ограничение смысла. Они расширили полномочия Секретной службы в расследовании многих видов преступлений (например, коррупционных или связанных с земельным мошенничеством), в которые ее агенты по закону не имели права вмешиваться. Более того, Секретная служба уже принимала меры против Общества – как в случае с помощником окружного прокурора Марксом. Реальность была такова, что если бы Секретная служба захотела прийти на помощь Петрозино и его людям, она вполне могла это сделать.

Однако этого не произошло. И заявление безликого бюрократа было не просто отказом. Оно выглядело как оскорбление. Если американцы итальянского происхождения хотят защиты от убийств и вымогательств, сообщил он Петрозино, то им придется за это платить.

Почему же представитель правительственного учреждения решил публично унизить через New York Times полицейского, пытавшегося предотвратить убийства американских граждан? У нас нет объяснения, и мы не знаем, что скрывалось за резким ответом Секретной службы. К сожалению, в архивах по этому поводу ничего не зафиксировано. Возможно, это было не более чем предубеждение против итальянцев; возможно, таким образом государственный чиновник выразил досаду на то, что какой-то там «макаронник» публично предъявляет претензии Секретной службе. Но чем бы ни было мотивировано это заявление, суть его была ясна: итальянские иммигранты не получат никакой помощи в своей борьбе с «Черной рукой». Борьбе не на жизнь, а на смерть. Американские они граждане или нет, их бросили на растерзание волкам.

7

Волна

Когда обычным летним утром Петрозино проезжал по Маленькой Италии, на улицах кипела жизнь. Торговцы продавали прошутто, свежие бананы и яркие портреты короля и королевы Италии, написанные от руки[274]. Фургоны доставщиков еды катились по узким улочкам, заставляя пешеходов жаться к стенам. За фургонами бежали стайки маленьких детей, надеющихся, что из них выпадет что-нибудь съедобное – такое, что можно подобрать и отнести домой матери[275]. Петрозино проходил мимо традиционных итальянских кукольных театров и мимо многоквартирных домов, из открытых окон которых неслись обезьяньи вопли и уханье, как из зоопарков. В них целые этажи сдавались шарманщикам, дрессирующим животных, чтобы питомцы потом составляли им компанию в походах по городу. Петрозино обходил конторы брачных агентов, суливших добропорядочных девственниц со «Старой Родины», и похоронные бюро, чьи вывески рекламировали стоимость доставки тел для захоронения в итальянской земле. В переулках, мимо которых он шел, играли в кости, выстраивались в религиозные процессии со статуями святых, к которым приколоты долларовые купюры – пожертвование смертельно больным родственникам или друзьям. Черный котелок продвигался сквозь толпу под веревками с бельем, привязанным к пожарным лестницам. На крышах кое-где были расстелены простыни, на которых сушились на солнце измельченные помидоры, чтобы превратиться потом в томатный соус для домашней вечерней пасты. На ветру развевались мужские соломенные шляпы, украденные мальчишками с голов владельцев и подвешенные за прищепки к веревкам, натянутым через улицы.

Детектив замечал новичков, прибывших всего несколько дней назад (или даже часов) на пароходе из Генуи. Итальянские иммигранты высаживались в Нью-Йорке и затем зачастую направлялись вглубь страны – на работы в Кентукки, Мичиган или Пенсильванию, чтобы внести свой вклад в промышленную революцию, преображавшую страну. Петрозино мог с одного взгляда воспроизвести их историю. Проживая в Маиде, Падуе или Неаполе, они замечали на городской площади рекламный щит, обещавший “Buoni Lavori!” (хорошую работу!), высокую зарплату и дешевые билеты на пароход[276]. Был даже один плакат, на котором изобразили текстильную фабрику с банком через дорогу и рабочих, несущих от одного учреждения к другому мешки денег[277]. Мужчины покидали свои итальянские дома и поднимались на борт судна. Некоторые помещали в багаж моток пряжи, конец которой оставался в руках двоюродного брата или подруги на пирсе. Когда раздавался сигнал и пароход отходил от причала, пряжа медленно разматывалась, растягиваясь тонкой шерстяной нитью до последнего оборота мотка, после чего зависала в воздухе, поддерживаемая морским бризом[278].

Высадившись в Нью-Йорке и пройдя через бюрократические процедуры на острове Эллис, мужчины растекались по всей стране в поисках работы. Итальянцы трудились в литейных цехах и на фабриках Чикаго. На железных дорогах, протянувшихся по всему Среднему Западу, итальянцы клали рельсы. В Западной Вирджинии они добывали уголь. Мужчины, остававшиеся в Нью-Йорке, взрывали и рыли туннели метро, а женщины работали на швейных фабриках. В Бруклине иммигранты клепали корпуса кораблей. На севере штата Нью-Йорк копали котлованы и заделывали выходы водоносных пластов бетоном. В Мичигане разрабатывали железную руду. В Новой Англии добывали камень и гранит. В Канзас-Сити забивали скот на скотных дворах. В Сент-Луисе штамповали кирпичи (в этом городе в то время было сто кирпичных заводов). В Делавэре приезжие собирали персики. Во Флориде – хлопок. В Луизиане – рис и сахар. Повсюду они строили дороги и каналы, истекая по́том под палящим солнцем. Итальянцы, которых часто нанимали на самую опасную работу, страдали от четверти всех несчастных случаев на производстве, которые происходили в стране, причем каждый пятый мужчина, приехавший в Америку, получал увечье или погибал на рабочем месте. «Ваши железные дороги, ваши административные здания и ваш уголь насквозь пропитаны итальянским по́том и кровью»[279], – сказал писатель Энрико Сарторио.

А иногда итальянцев избивали и обращали в рабство. Один калабриец, проживавший в лагере сезонных рабочих, вспоминал потом, как пытался помочь беглому собрату:

«Я обратил внимание на противоположную сторону ручья, где итальянец, обращаясь к нам как к соотечественникам, звал на помощь. Потом его сбил с ног удар тяжелой палки охранника. Мой друг Черви и я попытались перейти ручей, чтобы помочь, но наш начальник отогнал нас назад под дулом пистолета. Все, что я осмелился сделать, – это только крикнуть беглому итальянцу, чтобы тот вернулся без сопротивления, иначе его убьют. Охранник поднял беглеца на ноги, дернув за куртку, и стал толкать вперед, избивая всякий раз, когда тот спотыкался или начинал падать от усталости»[280].

«Я пригвожден к кресту, – писал один иммигрант из какой-то неидентифицированной местности в глубине Америки. – Из сотни paesani[281], которые устроились сюда, выжили только сорок. Кто нас тут защитит? У нас нет ни священников, ни carabinieri[282], которые могли бы обеспечить нам безопасность». Даже смерть сицилийца или калабрийца стоила меньше, чем смерть рабочего другой национальности. Когда в 1910 году на шахте Лоусон в Блэк Даймонде, Калифорния, прогремел огненный взрыв, отбросивший двухмеровые бревна почти на километр от шахтного ствола, погибло двенадцать шахтеров, причем все иностранцы. Семьям ирландцев (и не только) выплатили по 1200 долларов за каждого из погибших, а близкие итальянцев получили лишь по 150 долларов[283].

Но они все равно прибывали, привлеченные обещаниями, щедро раздаваемыми Америкой. А вместе с ними как в повозках, так и в железнодорожных вагонах неизбежно оказывались один-два человека, несшие с собой заразу «Черной руки». К 1906 году Общество, казалось, уже распространилось повсюду.

Бомбы разнесли дома в Сент-Луисе. На склонах холмов Аппалачского каменноугольного бассейна были найдены тела итальянцев с десятками ножевых ранений. В Детройте без вести пропали дети, которых так и не нашли. Несколько семей в Лос-Анджелесе бросили все нажитое и бежали на пароходах обратно в Италию. В штате Коннектикут в октябре 1906 года во время ужина в дом Джузеппе Вазанини вошел бандит «Черной руки», приставил пистолет к его груди и хладнокровно застрелил[284]. В Пенсильвании в шахтерском городке Уолстон вспыхнули ожесточенные перестрелки между людьми Общества и законопослушными итальянцами, в результате которых убили троих человек, а дюжину серьезно ранили[285]. В соседнем шахтерском лагере бандит «Черной руки» бросил динамитную шашку во времянку с шахтерами, которые, как считало Общество, на них донесли. Взрыв разорвал в клочья троих мужчин[286].

Губернатора Пенсильвании Сэмюэля У. Пеннипакера настолько встревожили беспорядки, что он приказал задействовать военно-полицейские силы штата (созданные им же годом ранее) и за одну неделю был вынужден применить их не менее трех раз[287]. «Убийственный дух „Черной руки“, – заметила местная газета, – начинает проявлять себя по всему штату»[288]. Арестованные в одном городке члены Общества «насмехались над полицейскими», после чего «заявили, что Общество настолько могущественно, что его невозможно разогнать, и что в конце концов оно будет править страной»[289]. В округе Уэстчестер, штат Нью-Йорк, в рабочих стреляли, их закалывали ножами или избивали до смерти. В ответ местные шерифы привели к присяге вооруженные отряды мужчин, и те отправились патрулировать в сельской местности с приказом убивать любого «отчаянного», покушавшегося на рабочих. «МАССОВЫЕ УБИЙСТВА В РАЙОНЕ ВОДОРАЗДЕЛА, – сообщала в августе Times. – ПОЕЗДА ПЕРЕПОЛНЕНЫ ИТАЛЬЯНЦАМИ, БЕГУЩИМИ ОТ „ЧЕРНОЙ РУКИ“»[290].

Американцев охватил страх. Жительница Чикаго ударила ножом итальянского детектива, который вел наблюдение за местом встречи с «Черной рукой». Она приняла полицейского за бандита. Житель Пенсильвании выстрелил в мужчину, пробегавшего мимо него в тот момент, когда он ждал появления члена Общества. Раненый оказался невинным пешеходом, он просто догонял трамвай.

К весне 1906 года стало совершенно ясно: предупреждение Петрозино о том, что Общество не оставит в покое и неитальянцев, быстро обретает реальность. В отдаленных городах и поселках, где до этих пор Общество казалось не более чем «страшилкой» из репортажа местной газеты, жители стали получать письма. Некоторые из них были написаны не на итальянском или английском языках. Встречались послания на немецком, греческом (подписанные Maupa Xepi, что переводится как «Черная рука»), идише и иврите, а позже даже одно послание, составленное на латыни[291]. И угрозы получали не только поденщики или другие работники. Неизбежно, по мере того как область деятельности «Черной руки» расширялась географически, ее аппетиты росли, и в конце концов в поле зрения Общества стали попадать и вполне богатые и могущественные граждане. К первым месяцам 1906 года фактически оказалось, что эта зараза распространилась вплоть до Палаты представителей.

Все началось с открыток, переданных по почте некоторым членам законодательного органа. На одной стороне была изображена черная рука. Ниже написаны слова: «Осталось четыре дня». Появление открыток наделало переполох в Конгрессе. «Избранные представители принялись ломать головы, – сообщала газета Cleveland Plain Dealer[292], – пытаясь вспомнить, что они совершили такого, что могло вызвать враждебность „Черной руки“».

Два дня спустя пришла еще одна партия открыток. И на них снова был набросок черного отпечатка ладони вместе со словами «У вас осталось всего два дня». Обратный отсчет вызвал «неврастению» среди законодателей, после чего безопасность внутри и снаружи Палат была усилена. На следующий день пришли еще письма, в которых говорилось: «У вас остался только один день».

На следующее утро, пока Капитолий ждал, прижимаемый страхом, в почтовые ящики Конгресса закинули последнюю партию писем. Тайна наконец раскрылась. «Больше никаких черных рук, – гласило сообщение. – Пользуйтесь мылом „Бланка“». Оказалось, это была рекламная кампания[293].

Паника в Конгрессе вызвала смех, но гораздо более показательная история разыгралась той же зимой севернее – в тихом городке Спрингфилд, штат Массачусетс. «Черная рука» прислала письмо Дэниелу Б. Вессону, Револьверному Королю фирмы «Смит и Вессон»[294]. Созданное им оружие помогло переломить ход Гражданской войны и завоевать Дикий Запад, и в зрелом возрасте, в восемьдесят один год, Король с большим вкусом наслаждался заработанными деньгами. Состояние оружейного магната составляло около тридцати миллионов долларов, изрядную часть которых он потратил на свой знаменитый исполинский дом – «великолепное сооружение, сложенное из камней», которое многие ошибочно принимали за большой отель.

Угрозы привели пожилого оружейника в ужас. В особняк прибыли полицейские и частные детективы, которые принялись допрашивать всех, кто приближался к парадному входу. «Полдюжины наиболее опытных сотрудников полицейского департамента укрылись в ближайшем подлеске»[295], – сообщила газета Washington Post. Особенно выразительную роль в этом деле сыграл патрульный Саймон Дж. Коннери. Однажды вечером он зашел в особняк, надел фальшивую бороду и один из деловых костюмов Вессона и провел несколько минут, тренируясь в воспроизведении «повелительного тона» миллионера. Когда к парадной двери подкатили коляску хозяина, запряженную двумя прекрасными лошадьми, Коннери вышел из дома и с актерским апломбом пропел: «К углу Библиотечной и Кэрью-стрит!» Однако никаких вымогателей или убийц так и не появилось.

Тем не менее промышленник, парализованный страхом, отказался выходить из дома. Шли недели, и «его нервная система постепенно расшатывалась от напряжения». 4 августа Вессон внезапно скончался. Судмедэксперт сообщил, что причиной кончины стала сердечная недостаточность, «вызванная невротическим расстройством», однако многие его соседи считали, что смерти старика поспособствовало напряжение, вызванное угрозой со стороны «Черной руки». Вессона похоронили в Спрингфилде, в стальном склепе, чтобы Общество не смогло осквернить его останки[296].

Но самой интересной особенностью дела Вессона стало государственное учреждение, мобилизованное на его защиту, а именно Секретная служба США.

Как оказалось, несмотря на уверения в том, что преступления «Черной руки» не подпадают под юрисдикцию Секретной службы, ее агенты прибыли в Спрингфилд вскоре после того, как письмо злоумышленников было извлечено из почтового ящика Вессонов. Почему тогда они отклоняли многочисленные просьбы Петрозино? «Автор писем „Черной руки“, – сообщила газета Boston Daily Globe[297], – подпадает под юрисдикцию США в силу того, что отправил письма мистеру Вессону по почте»[298].

«Но как же так? – мог бы воскликнуть Петрозино. – Ведь точно так же „Черная рука“ рассылает угрозы бедным итальянцам!»

Дело Вессона ярко продемонстрировало то, что Петрозино и так уже понял к 1906 году: Секретная служба готова бросить все на защиту американцев от «Черной руки», но только в том случае, если эти американцы богаты.

Когда пропал без вести четырехлетний Гораций Марвин, светловолосый голубоглазый сын видного врача из Делавэра (по-видимому, его украли со стога сена на семейной ферме площадью 217 гектаров недалеко от залива Делавэр), президент Рузвельт собственноручно написал отцу мальчика соболезнования:

«Мой дорогой доктор Марвин,

я получил вашу телеграмму от двадцать второго числа. Все, что может сделать правительство, чтобы помочь вам, разумеется, будет сделано, ибо, за исключением только преступлений, связанных с нападением на женщин, нет ничего более ужасного, чем то, что принесло душераздирающее горе вашей семье. Я немедленно связался с Почтовым департаментом и попросил, чтобы вся помощь, которая в наших силах, была оказана в соответствии с вашими просьбами или в любых других формах, которые могут оказаться практически осуществимыми.

Искренне ваш, Тео Рузвельт»[299]

Вскоре после этого в Делавэр была направлена группа агентов Секретной службы во главе с генеральным суперинтендантом, которые сразу приступили к опросу свидетелей.

Реакция на пропажу голубоглазого мальчика радикально отличалась от того, что предпринималось по поводу десятков темноглазых мальчиков и девочек, вырванных из семей «Черной рукой». Ни разу Рузвельт не посылал агентов на поиски итальянского ребенка, никогда не писал писем с соболезнованиями ему или его родителям, никогда не высказывал возмущений, никогда не действовал. Эти два типа детей существовали в разных измерениях американской жизни.

Какой пустой, должно быть, казалась Петрозино в такие моменты обычная риторика президента!

* * *

Усилившийся натиск не пощадил никого. Губернаторы, мэры, судьи и даже наследник компании Coca-Cola, владелец огромного состояния Эйза Г. Кэндлер[300], навлекли на себя ярость Общества. (Правда, потом оказалось, что Кэндлера преследовал его же собрат по Методистской церкви, которого незамедлительно арестовала Секретная служба.) Мировой судья из города Патерсон, штат Нью-Джерси, отказавшийся помочь полиции в выслеживании членов Общества, получил по почте «адскую машинку». Когда он неосторожно вскрыл посылку, она взорвалась, разнеся получателя на куски[301]. Бедствие перекинулось даже через Атлантику. Граф Иштван Тиса[302], бывший премьер-министр Австро-Венгрии, стал получать из Америки письма от «Черной руки», в которых его родственникам угрожали смертью, если он не заплатит две тысячи долларов. Газеты по всему миру изумились такой наглости. Секретная служба отследила путь писем. Их источник оказался в городе Ливан, штат Пенсильвания, где подозрение вскоре пало на Игнация Венцлера – формовщика чугуна, работавшего на одном из местных сталелитейных заводов. Агент Секретной службы подружился с Венцлером и как-то раз попросил его написать письмо на немецком языке своему другу. Венцлер согласился. Взяв письмо, агент поблагодарил формовщика и помчался во временную штаб-квартиру Секретной службы, где положил свежую записку возле двух посланий, написанных «Черной рукой».

Почерк совпал. Венцлера немедленно арестовали[303].

Несмотря на привлечение отрядов «Пинкертона»[304], начальников полиции, почтальонов и агентов Секретной службы, посвятивших себя защите богатых, ни одного миллионера ни разу не попытались застрелить, взорвать бомбой, заколоть стилетом или подвергнуть любому другому физическому воздействию со стороны «Черной руки», хотя немало «шишек» напугались до смерти. Злодеи, преследовавшие богатых людей, часто оказывались самозванцами, мимикрировавшими под «Черную руку», то есть простыми обывателями (часто неитальянского происхождения), которые увидели легкий шанс заполучить лишний доллар. В то время как итало-американцы умирали или видели, как их дома сгорают в огне, пока их мучители спокойно разгуливали на свободе, богатые куда чаще получали удовлетворение от того, что их преследователей ловили, осуждали и сажали в тюрьмы.

К концу 1906 года «Черная рука» стала господствовать во многих городах между побережьями двух океанов, и многие граждане испытывали тревогу, предчувствуя, что самые мрачные дни еще впереди. «Родилось царство убийств и террора, вред от которого неуклонно усугубляется»[305], – провозгласила New York Tribune. И легких способов справиться с этой напастью не наблюдалось. Не существовало ни одного государственного правоохранительного органа, горевшего желанием одолеть Общество или хотя бы способного это сделать (ФБР будет основано только через два года – в 1908-м).

Словно эпидемия или стихийное бедствие, Общество породило новую категорию внутренних иммигрантов в Америке: пустившихся в бега жертв «Черной руки». «С того момента, как он ступил на американскую землю, – отмечает Cincinnati Enquirer[306] об одном таком беженце, – его гнали из города в город, из дома в дом негодяи, жаждущие мести. Он переезжал, но повсюду видел новых таинственных и опасных людей, подстерегавших его в темных углах и переулках»[307]. Однажды этот человек покинул новый город в то же утро, когда туда прибыл. Вид лица, которое он слишком часто наблюдал в слишком многих местах, заставил его бежать обратно на поезд, чтобы переехать на следующую станцию.

Из крошечного пенсильванского городка Хиллсвилл в течение полугода обратно в Италию выехали двести итальянцев. «Намного больше людей» бежало из более крупного города Ньюкасл, не оставив ни объяснений, ни будущих адресов[308]. Превратить свою жизнь в кошмар было легко: например, случайно подслушать разговор. Иммигрировавший в Филадельфию Бенджамин де Гильда[309].

Были и другие жертвы, которые кончали с собой, вместо того чтобы бежать. 23 июня 1906 года житель Пенсильвании приставил пистолет к голове и нажал на спусковой крючок после того, как получил целую серию угроз от «Черной руки». Он оставил жену и шестерых детей разбираться с последствиями[310]. В Западном Маунт-Верноне, штат Нью-Йорк, владелец салуна Макс Бонавентура закрыл свое заведение за неделю до Рождества, повесив на двери объявление: «Салун закрыт в связи со смертью члена семьи». Затем он прошел в подсобное помещение, перекинул веревку через балку и повесился. Люди из Общества потребовали с него 500 долларов, или, как они уверяли, он не доживет до рождественского утра. У Бонавентуры не было денег. Сын Макса, который наткнулся на висевшее тело, нашел рядом записку: «Прощай, моя дорогая Лина. Чарли, Лина, Анна и Фрэнк, я любил вас всю свою жизнь. До свидания»[311].

Многие были запуганы до такой степени, что в любой ситуации упорно молчали. Несколько месяцев спустя после возвращения в Нью-Йорк Петрозино вел одно из дел, касавшихся «Черной руки». Судебное разбирательство обратилось в хаос, когда миссис Фиандини, чей муж был убит Обществом, поднялась в зале суда Манхэттена и заявила, что ее мужа никто не убивал. Фактически она отказалась признать даже то, что мистер Фиандини, лежавший в тот момент на каменной плите городского морга, действительно мертв. Суд пришел в замешательство. Ни одному прокурору никогда еще не доводилось иметь дело с главным свидетелем по делу об убийстве, который отрицает, что близкий человек скончался. В репортажах о том слушании не упоминается, рассматривал ли прокурор возможность доставки трупа в зал суда для изучения присяжными, однако в конце концов дело было прекращено. Миссис Фиандини явно понимала, чего ей будет стоить выпад против Общества, и отказалась эту цену платить[312].

* * *

В отличие от Италии, в Америке благодаря огромным размерам страны жертвам «Черной руки» было проще скрыться – вернее, так казалось на первый взгляд. Джон Бентерегна, парикмахер из Нью-Йорка, примкнувший к банде «Черной руки», попытался из нее выйти – то ли в результате возникших разногласий, то ли из-за неприязни к ее методам. Когда один из бывших сообщников попытался убить его на улице, Джон бежал в Чикаго, но и там «Общество сделало его жизнь невыносимой». Тогда он бежал в Сент-Луис, затем в Омаху, после чего в Денвер, а потом – полностью отказавшись от идеи спрятаться в городе – на удаленное ранчо на западе, где в надежде обрести покой стал работать батраком. Но везде его обнаруживали, везде его жизни угрожала опасность. Наконец он добрался до противоположной стороны континента – в Лос-Анджелес, который благодаря солнцу, открытости и отсутствию итальянских гетто, должно быть, показался ему своего рода оазисом.

Но вскоре после прибытия в Калифорнию он обнаружил под дверью письма с почтовым штемпелем «Манхэттен». «Уезжай отсюда, – гласило одно письмо, украшенное черепом и скрещенными костями. – Это твой последний шанс». Бентерегна порвал письмо. Когда пришло другое, он передал его полиции, но та ничего не предприняла. И вот однажды, когда он шел по улице, по нему открыли стрельбу. Бентерегна увернулся от пяти пуль и сумел сбежать. Разорившись почти окончательно, он потратил часть оставшихся денег на аренду кресла в парикмахерской.

Los Angeles Times сообщила о том, что произошло дальше. Однажды возле салона, в котором работал Бентерегна, появился мужчина. «Его убийца постучал по стеклу витрины, чтобы привлечь внимание. Когда Бентерегна обернулся, он выстрелил через витрину. Пуля вошла в левый бок Бентерегны, пробив ему кишечник». Некоторое время оставаясь в сознании, Бентерегна отказался назвать нападавшего, хотя и признал, что тот из «Черной руки», так упорно преследовавшей его из города в город[313].

Бывали случаи, когда людям сообщали, в какой час и минуту они умрут, и приговоры приводились в исполнение с точностью до последнего тика часов. А один мужчина, давший показания в суде против Общества, в нескольких преступлениях которого был замешан, попросил судью приговорить его к двадцати годам тюремного заключения, «поскольку это означает двадцать лет жизни»[314]. Пекарь из Ньюарка, после того как ему пригрозили перерезать горло, продал свой бизнес за бесценок и бежал, как многие другие до него, обратно в Италию – в свой родной город, который он покинул много лет назад почти без гроша в кармане. Через три дня после возвращения пекаря его тело было найдено на дороге возле его же дома. В него сначала выстрелили, а потом точно и аккуратно перерезали горло от уха до уха[315].

Американцы XX века – по крайней мере горожане – были, мягко говоря, далеки от наивности. Они привыкли жить с коррумпированными сверху донизу властями, грязными улицами, новостями о чудовищных промышленных авариях или глобальных эпидемиях, в атмосфере больших и малых скандалов. Они и раньше сталкивались с волнами преступности, включая политически мотивированное насилие «Молли Магуайерс»[316] или массовые убийства сумасшедших членов ирландских банд другими, еще более сумасшедшими членами ирландских банд[317]. Однако «Черная рука» стала совсем другим явлением. В ней ощущалось нечто почти оккультное – дыхание какой-то более темной, порочной концепции жизни, чем та, которую представляли себе отцы-основатели США. Это было похоже на древнюю болезнь, занесенную в молодую страну.

Рассказы о долгих выслеживаниях, заканчивающихся убийствами, завораживали американцев и приводили их в ужас. «Не имеющее границ влияние и беспощадная мстительность Mano Nera превосходят все, что бывало прежде в истории преступности»[318], – констатировалось в статье Washington Post. «Через пустыни, реки и моря, – писал другой журналист, – протягивается длинная “Черная рука”. В любом штате США может проявить себя ее сокрушительная хватка, и даже в Европе она способна нанести смертельный удар своим врагам»[319].

Как молодая нация могла разобраться в таких шокирующих, вызывающих недоумение действиях? Одним из способов осмыслить происходящее, к которым она пыталась прибегнуть, стала набирающая силу поп-культура. К 1905 году Общество все чаще упоминалось в фильмах и романах, на страницах бульварных журналов, в поэзии и театральных постановках. В театре «Бижу» на Манхэттене состоялась премьера мелодрамы «Похищенная в Нью-Йорке». Зрители имели удовольствие наблюдать, как ирландский журналист и детектив-любитель Джек Дули ищет девочку, похищенную (предположительно) ее гувернанткой Мэри, белой расисткой. После нескольких головокружительных сюжетных поворотов Джек раскрывает заговор «Черной руки», спасает девчонку и женится на гувернантке[320]. Сюжет пьесы «Полуночный побег», ставившейся, по меньшей мере, до Хартфорда, штат Коннектикут, развивался в схожем духе: герой и его невеста «оказываются связанными в темной комнате „Общества Черной руки“» и понимают, что им придется противостоять расстрельной команде из восьми человек с винтовками. «Вчера собрали целых два аншлага, – сообщала газета Hartford Courant[321], – и на обоих представлениях кричали нервные женщины»[322]. Сюжеты были, конечно, так себе, но в каждом из них Общество терпело поражение.

Уильям «Бэт» Мастерсон, прославленный страж закона на Диком Западе и друг Уайетта Эрпа[323], стал знаменитостью в Америке XX века. Слава Мастерсона взлетела до таких высот, что он стал прототипом персонажа литературного сериала «Библиотека Бэта Мастерсона», который печатался в крупных газетах начиная с марта 1905 года. Первый выпуск под названием «Бэт Мастерсон в Нью-Йорке, или По следу „Черной руки“» начинается со слов «Ты негодяй. Ты ударил меня ножом!», которые произносит судебный маршал. По сюжету он работал один в своем кабинете, когда на пороге возник Вито ла Дука, «грозная твердыня „Черной руки“», и заявил представителю закона: «На этот раз тебе от меня не сбежать». Злодей трижды вонзает кинжал в грудь законника и уже собирается его добить, когда внезапно появляется незнакомец, звенящий шпорами (и неважно, что действие происходит в самом центре Манхэттена!). «Назад, – вскричал незнакомец, – или Мэри Джейн, надежный револьвер, который никогда не промахивается мимо цели, поразит твои жизненно важные органы!» Затем незнакомец и головорез из Общества бросаются в драку, в ходе которой незнакомец демонстрирует несколько приемов джиу-джитсу, прежде чем перекинуть негодяя через плечо. «„Кто вы такой?“ – спросил маршал у неузнанного мужчины. „Бэт Мастерсон, обагренный кровью мститель из Бьютта!“ – воскликнул последний (ибо это был он!) и стал срывать фальшивые бакенбарды со своего красивого лица»[324].

В отсутствие реального решения проблемы «Общества Черной руки» авторы сериала «призвали» увядающую легенду Дикого Запада одержать победу хотя бы на страницах книг.

* * *

Наблюдая, как волна террора катится все дальше и дальше, американцы стали испытывать беспокойство, что Общество перестанет ограничиваться отдельными лицами, а предпримет попытки проникнуть в правительства штатов, чтобы начать их контролировать. Вдруг конечной целью Общества были не деньги, а власть? Возможно, предположил автор журнала Collier’s[325], отдельные группы не только поддерживают связь друг с другом и координируют атаки, но и ожидают теперь «мобилизующего прикосновения управляющей воли от alta [высшей] мафии, чтобы наступил ад»[326]. Этот страх не ослабевал. Даже комиссар полиции верил, что такое возможно. Если бы какая-нибудь «умелая рука» объединила банды, сказал он, «то с каким же монстром нам пришлось бы столкнуться! Успешно бороться с этим стало бы просто невозможно»[327].

Де-факто Общество уже захватывало власть в Соединённых Штатах. Любой посетивший Хиллсвилл, штат Пенсильвания, в 1906 году обнаружил бы город, которым полностью управляет в своих интересах «Черная рука». Иммигранты прибывали в Хиллсвилл, чтобы работать на огромных карьерах компании «Каменноугольные известняки», считавшихся в то время крупнейшими в мире. На первый взгляд, в маленьком городке существовали все обычные институты: мэр, полиция (позаимствованная у соседнего округа Клинтон), а также законы и уставы, положенные для любого населенного пункта Америки. Однако Хиллсвиллом, прозванным его жителями Хеллтауном, то есть «Адским городком», на деле управлял некто Джо Баньято, лидер местной «Черной руки». В каждый платежный день Баньято ждал в нескольких футах от кассы, к которой подходили шахтеры за конвертами с зарплатой. Каждый рабочий был обязан открыть свой конверт и вручить Баньято «дань уважения». «Отданные деньги, – сообщала газета New York Times, – понимались как плата за жизнь и свободу до следующего дня зарплаты». Рабочие, которым удавалось скопить какие-то сбережения в местных банках, регулярно пропадали. Через несколько дней после исчезновения в банки приносили чеки на суммы, хранившиеся на их сберегательных счетах – вплоть до последнего пенни[328].

Когда дети Хеллтауна отправлялись собирать малину на возвышенностях возле карьеров, они знали, что не следует слишком близко подходить к усеивавшим склоны холмикам. Они указывали на могилы тех, кто не смог заплатить Обществу[329]. «Здесь захоронено много людей, но никто не знает точно, где именно, – рассказывал один горняк. – „Черная рука“ заправляла тут всем»[330]. Находившаяся в меньшинстве полиция была морально раздавлена. Когда полицейские находили жертву «убийства макаронников», они просто оставляли тело на обочине дороги, чтобы его могли забрать семья или друзья покойного. Часто расследования даже не начинались. В результате террора сотни эмигрантов покинули городок и бежали обратно в Италию. «Я жил в страхе, – поведал один житель. – Мы все были напуганы до смерти»[331].[332]. Внутри уединенно стоявшего дома изумленные стражи закона увидели группу из семнадцати итальянцев, сидевших перед учителем. Они внимательно разглядывали резиновый манекен и были «весьма увлечены уроком, на котором им рассказывали о точных местах на человеческом теле, в которое следует вонзать стилет, чтобы обеспечить мгновенную смерть». «Учебное заведение» действовало под видом школы «фехтования» и управлялось человеком по имени Джон Джотти, опытным преступником из города Санто-Стефано-ин-Аспромонте, что расположен в Кампании – родном регионе Петрозино. Помимо резинового манекена с отметками в местах, наиболее уязвимых для клинка, в помещении был обнаружен сундук с бланками и письмами за подписью «Черной руки», а также кинжалы и револьверы. В одном из писем содержались смертельные угрозы в адрес детективов Балтимора. «Не бейте этих полицейских дубинками, а убивайте»[333], – гласил текст. По сути, этот дом стал профессионально-техническим колледжем для членов Общества.

Власти Пенсильвании знали, что печально известный Хеллтаун – не более чем один из множества населенных пунктов, управляемых Обществом. В мае 1907 года они упросили итальянцев со всего штата, которые «набрались достаточно смелости»[334], поведать истории о своей жизни. Чиновники обнаружили, что агенты Общества имелись почти в каждой шахтерской деревне или городке на угольных месторождениях. Хеллтаун стал столицей пенсильванской «Черной руки», но вряд ли его можно было назвать уникальным.

Если Общество сумело захватить такое место, как Хиллсвилл, рассуждали американские чиновники и сотрудники правоохранительных органов, то не исключено, что в конечном итоге они смогут подчинить себе Скрантон, Цинциннати или даже Нью-Йорк. Полиция уже видела связь между Обществом и итальянскими анархистами, которые совершенно открыто заявляли о своем желании свергнуть правительство. Иногда два термина, «Черная рука» и «анархисты», использовались как синонимы. Выслеживая одного бандита «Черной руки», подозреваемого в убийстве местного выдающегося итальянца, власти Пенсильвании наткнулись на группу анархистов, которые регулярно встречались в лачуге недалеко от города Бэрд[335]. В помещении были найдены письма от коллег-радикалов, призывавших тридцать одного члена организации убить губернаторов Пеннипакера из Пенсильвании и Джона М. Паттисона из Огайо. При аресте у заговорщиков были изъяты значки с изображением Гаэтано Бреши – человека, убившего короля Умберто I.

Все больше и больше редакторов газет, начальников полиции и политиков приходили к убеждению, что террор, практикуемый обществом, являл собой прелюдию к чему-то более глубокому и долговременному. Истерия вокруг образа итальянского иммигранта нарастала. В сознании некоторых американцев криминальный разгул Общества превратил его из дьявольской банды головорезов в нечто такое, что могло представлять угрозу будущему республики.

8

Генерал

Вернувшись в Нью-Йорк, Петрозино отметил второй год работы Итальянского отряда тем, что укрепил его ряды. В 1906 году подразделение выросло до сорока человек плюс добавилось бруклинское отделение, которое возглавил сержант Энтони Вахрис, впоследствии ставший близким другом детектива. Когда зверские преступления «Черной руки» сделались темой заголовков газет, усиливая влияние Общества и сея страх в души граждан, недавно расширенный Итальянский отряд нанес ответный удар в виде нескольких крупных публичных побед. Даже случай с Вилли Лабарбера, похищенным на улице во время игры с друзьями, закончился счастливо.

В один из понедельников, через несколько недель после исчезновения мальчика, Петрозино работал допоздна. Он читал полицейские сводки со всего города, пытаясь найти хоть какую-нибудь зацепку, которая подскажет местонахождение Вилли, как вдруг среди сотен рапортов наткнулся на сообщение из Бруклина: на улице был найден плачущий мальчик, бормотавший что-то о «Барбаре». Ребенка доставили в ближайшее отделение полиции, а затем в местный филиал Общества по предотвращению жестокого обращения с детьми.

Перечитав словесное описание мальчика, Петрозино помчался в Бруклин. Он спросил матрон приюта о ребенке, который не может назвать своего имени, и они сразу вывели ему сонного мальчика, которым оказался Вилли. На часах было три часа ночи. Петрозино принес Вилли немного еды и отвез его в Маленькую Италию – в полицейское управление на Малберри-стрит, 300. В трамвае мальчик заснул у Петрозино на плече. Доставив Вилли в штаб-квартиру, детектив направился к дому Лабарбера.

Когда открылась дверь, перед его носом появился какой-то предмет. Дуло револьвера.

– Metti via la pistola, – сказал Петрозино. – Убери пистолет.

«Черная рука» запугала общественность до такой степени, что теперь итальянцев можно было арестовывать за одно только владение пистолетом.

– Это Петрозино, – продолжил детектив по-итальянски.

Уильям Лабарбера открыл дверь пошире, вглядываясь в фигуру, освещенную бледным лунным светом.

– Мой мальчик у тебя? – спросил он.

– Я его нашел.

Уильям опустил пистолет и стал кричать в дом на скорострельном итальянском. Через несколько секунд в дверном проеме показалась фигура Катерины Лабарбера. Она упала на колени прямо на пороге и пыталась целовать ноги Петрозино, затем воздела руки, будто обращаясь ко всем святым, к которым взывала о помощи в поисках ее мальчика.

Петрозино успокоил пару, велел им одеться, а затем повел на Малберри-стрит, 300. Едва увидев сына, Катерина схватила его в охапку и принялась неистово обнимать. «Я думал, она съест маленького Вилли», – сказал позже довольный Петрозино. Правда, Вилли немного разочаровал мать, сказав, что хочет видеть только сестру Рози[336].

Большинство детей, похищенных «Черной рукой», уже никогда не забывали, через что им пришлось пройти. Некоторые из вернувшихся молчали, поскольку бандиты «Черной руки» обещали, что если дети расскажут хоть что-нибудь, то их семьи жить не будут. Других просто убили. Бывало, у детей оставались шрамы от ремней или веревок, которыми связывали их запястья, а у одного (как минимум) на теле обнаружили следы ожогов. Одного спасенного в Чикаго мальчика описали так: «У него затравленный взгляд испуганного ребенка, а маленькое тельце его невероятно исхудало»[337].

Однако мальчик Лабарбера в ночь на 9 октября оказался в безопасности в своей постели, и Петрозино, как набожный католик, был чрезвычайно благодарен. По крайней мере, в тот раз он и его люди победили.

Даже Энрико Карузо, великий итальянский тенор, обратился к услугам отряда. Когда Карузо, находившийся тогда на пике славы, приехал выступать в Нью-Йорк, «Черная рука» пригрозила убить его, если он не заплатит им две тысячи долларов за защиту. Он заплатил. Почти тут же стали приходить новые письма, пока оперная звезда не собрала стопку «высотой в фут»[338]. За помощью Карузо обратился в Департамент полиции Нью-Йорка. Толпа копов и репортеров собралась вокруг стола, за которым записывал показания офицер, и стала слушать, как Карузо рассказывает свою историю: об угрозах; о трех итальянских телохранителях, которых он нанял, чтобы они сопровождали его повсюду; о заточенном клинке, готовом к извлечению из черной трости, с которой он не расставался; о пистолете, спрятанном за пазухой под пальто. Даже находясь в мрачном полицейском участке в центре Манхэттена, склонный к эпатажу Карузо не смог удержаться от того, чтобы не устроить представление. «Эти шантажисты не добьются от меня ничего, кроме холодного лезвия и пуль! – заявил он «зрителям». – Пусть идут подальше. Я готов ко всему. Они – сборище трусов»[339]. Американские полицейские, даже ирландские, лучезарно улыбались тщедушному певцу. Наконец-то нашелся итальянец, который был готов не только дать отпор «Черной руке», но и ответить им пулей на пулю. «На его лице расцвела радостная улыбка ребенка, – писал один журналист, – который чувствует, что совершил нечто достойное аплодисментов, и видит, как все американцы ему улыбаются». Но среди зрителей нашелся один человек – как оказалось, итальянец, образованный чиновник, оказывавший помощь полиции в пресечении преступлений, – который хмуро глядел на знаменитого тенора. «Дурак! – заметил он репортеру. – Он создает итальянцам дурную славу. Держать бы ему по-хорошему… рот на замке!»

Но угрозы со стороны Общества продолжились, и мужество Карузо потухло. Певец все больше и больше нервничал в моменты выхода к публике. Примерно в это время его познакомили с Петрозино, и они подружились. В конце концов Карузо признался детективу, что с него потребовали еще пять тысяч и он намерен эти деньги отдать. Карузо был не только сказочно зарабатывающим человеком – один лишь контракт со звукозаписывающей компанией Victor принес ему более двух миллионов, – но и удачливым инвестором. К моменту начала Первой мировой войны только уплаченный им годовой налог составил 154 тысячи[340]. Требуемая «Рукой» сумма была для него пустяком.

Однако Петрозино пришел в ужас: Карузо, его герой, элита итальянской оперы, певец, чей чистейший голос позволял ему выступать на больших стадионах без усиливающих звук приспособлений, собирается склонить голову перед этими животными?! В городе Петрозино? Детектив понимал, что требования будут только возрастать, пока не поглотят все состояние Карузо. «Это бездонная яма», – сказал он певцу. Он умолял Карузо передумать и предложил альтернативный план. Тенор, тщательно обдумав, согласился.

Карузо отправил ответ вымогателям. Он выплатит пять тысяч. Однако с одним условием: место для передачи денег он назначит сам, в Манхэттене. Стоит ли пояснять, что тенора должен был изображать Петрозино? Общество согласилось на условия Карузо. В назначенный день Петрозино облачился в накидку и костюм, напоминающий одежду певца, и поспешил в условленное место. Встретившись с головорезами, он сумел одолеть и арестовать их, после чего вернул наличные испытавшему облегчение Карузо. История об оперативном гамбите Петрозино потом годами ходила по Маленькой Италии.

Триумф детектива получился воодушевляющим, однако волна террора продолжала захлестывать улицы нижнего Манхэттена, и возмущенное негодование нью-йоркских газет перешло в набат. Таммани-холл, с его чуткими антеннами, трепетно реагирующими на все, что могло нарушить гладкий ход его правления, понял, что проблема преступности требует уже самого пристального внимания. Мэр Нью-Йорка Джордж Макклеллан-младший, сын генерала Гражданской войны Джорджа Б. Макклеллана, начал подыскивать нового комиссара полиции вместо Уильяма Мак-Эду. Наконец мэр остановил свой выбор на грубом, колоритном и в целом типичном представителе американской военщины по имени Теодор А. Бингем по прозвищу Генерал.

Импозантный янки Бингем был армейцем до мозга костей. Высокий и поджарый, с телом, которое напомнило одному репортеру «изголодавшуюся пантеру»[341], он постоянно пребывал в движении. «Он солдат во всех отношениях, – отмечала газета Los Angeles Times, – воплощение энергии, грубой грации и отваги»[342]. Родословную Генерала наполняли священники и воины – среди предков его были и солдаты Войны за независимость, и священнослужители Коннектикута. Он стал лучшим выпускником Йельского университета, прежде чем проследовать по стопам своих предков в Вест-Пойнт[343], откуда вышел в звании младшего лейтенанта. Но так сложилось, что Бингем ни разу не увидел поле боя. Поскольку его военной специальностью было инженерное дело, в 1897 году в звании полковника он приехал в Вашингтон, округ Колумбия, чтобы осуществлять надзор за общественными зданиями столицы. Великолепно показав себя на этом посту, он удостоился приглашения в Белый дом, где, по выражению одной газеты, стал служить президенту Мак-Кинли в качестве «мажордома, старшего барабанщика, секретаря по социальным вопросам или чего-то в этом роде»[344]. Трудно представить этого бесцеремонного и вспыльчивого человека в качестве общественного арбитра Белого дома, однако он обладал организаторским складом ума, и Мак-Кинли был вполне доволен его работой.

Но после того, как президентом стал Тедди Рузвельт, дела пошли не так гладко. Между мужчинами возникли «огненные трения»[345]. «Белый дом оказался недостаточно большим, чтобы вместить в себя двух Теодоров»[346], – написал один журналист после того, как некая загадочная ссора за ужином в Белом доме (подробности которой так и не были разглашены) закончилась полным разрывом. Бингема повысили в звании до бригадного генерала и отправили осуществлять инженерный проект в северной части штата Нью-Йорк, где во время исполнения им служебных обязанностей на его ногу упал трехсоткилограммовый буровой станок. Врачам пришлось ампутировать ему конечность, и с тех пор Генерал стал пользоваться толстой тростью, которой часто размахивал, как боевой дубиной. На этом его военная карьера завершилась. Назначение комиссаром полиции Нью-Йорка выпало на трудные времена его жизни.

Обладавший торчащими усами и ярко-голубыми глазами Бингем производил впечатление настоящей динамо-машины, выдающей безграничные запасы энергии. Что касается особенностей его личности, то казалось, только Ивлин Во[347] мог бы вполне отдать ему должное. Генерал был прямолинеен, эпатажен, политически наивен и обладал одним из самых оригинальных словарных запасов среди деятелей американской политической сцены. Все, что он произносил, он изрекал с небывалой экспрессией. «Говорят, – писал один репортер, – что, когда он собирается выразить решительное мнение или твердую решимость, его челюсти щелкают так, что просыпается министерская кошка»[348]. Для придания своим словам убедительности Бингем лупил тростью по кафедре или любой другой удобной поверхности. Он был известен тем, что ругался, как морской пехотинец, говорил «эй ты» (привычка, приобретенная за время инженерной деятельности на прибрежных равнинах) и тем, что яростно ненавидел дураков.

Когда ему предложили занять должность комиссара Департамента полиции Нью-Йорка, Бингем удивился, но с готовностью согласился. Его знакомство с подчиненными и представителями городской прессы запомнилось надолго. Журналисты публично сокрушались, что не могут точно воспроизвести приветственную речь нового комиссара для своих читателей, поскольку в ней содержалось слишком много слов, «делающих ее непригодной для публикации в любом крупном богобоязненном журнале»[349], однако один репортер сумел воссоздать фрагмент, удалив оттуда все ругательства:

«Мужчины, я рад познакомиться с вами. Вы выглядите как мужественные офицеры. Я люблю мужественных. Я и сам стараюсь быть мужественным. Меня прислали сюда, чтобы выполнить определенную работу, и я собираюсь ее выполнить, если смогу и если у меня хватит сил… Мы пока не знакомы, но я явился сюда, не имея ничего против вас, не питая никаких подозрений… Но, клянусь девятью богами войны, вы будете иметь дело со мной, если не дай бог… Это прямой совет. Следите за тем, как вы исполняете свой долг, и не отказывайтесь от руки помощи, которую я вам протяну».

Копам это понравилось. Прессе понравилось еще больше. Речь, по меткому выражению одного из журналистов, «взорвалась шрапнелью: пиф, бах, бинг – Бингем!» Когда нового комиссара спросили, какие политические взгляды он исповедует, он ответил: «Знаете, американский военный – это просто американский гражданин, черт возьми!», что прозвучало необычайно остро в городе, который был прискорбно разделен между республиканцами и демократами. Воодушевленные газеты даже изобрели новый глагол «бингемить», что означало «говорить то, что думаешь».

Бингем многим напоминал Тедди Рузвельта, но без политической хитринки. Безусловно, он работал так же усердно, как Рузвельт (в том числе, к неудовольствию «синих мундиров», и по субботам), и у него были свои четкие требования: он стал добиваться, чтобы подчиненные встречали его громким военным приветствием, ввел в департаменте современную на тот момент систему карточного учета и усовершенствовал методы рекрутирования сотрудников полиции. Он завел досье на всех полицейских, хранившиеся в отдельных папках, и поклялся пресекать любые превышения должностных полномочий[350]. «Это будет либо правильное дело, – сказал он несколько загадочно, – либо пытка»[351]. Любой полицейский, который пренебрежет обязанностями или попадется на взятке, будет штрафоваться за первые два нарушения, «а потом за топор возьмусь я».

Он честно признался, что не доверяет никому – даже самому себе. Он открыто провозглашал, что должность комиссара – это коррупционная кормушка, и все, что он мог пообещать от себя, это попытаться противостоять соблазнам города. «Я буду следить за собой, – сказал он газете Los Angeles Times. – До сегодняшнего дня я вел себя удовлетворительно. Однако ничего не могу сказать о дне завтрашнем – как любой другой порядочный человек. Мне грозит единственная опасность – это деньги. Я могу быть охвачен, как вы понимаете, общим безумием. „Возьми миллион“, – прошепчет мне дьявол. И здравствуй, срам – с лошадьми, автомобилями, джерсейскими коровами и домом за городом, что закончится в итоге сумасшедшим домом или тюрьмой»[352]. В целом именно безжалостные амбиции, а не коррупция, изглодали организационную работу Бингема и его отношения с Петрозино. Но вначале, по крайней мере, казалось, что он полон решимости справиться с собой и своими недостатками.

Бингем с первого дня стал пользоваться успехом у публики. Жители Нью-Йорка давно хотели видеть на этой должности кого-то, кто проявил бы жестокость в борьбе с преступностью, и Бингем всецело соответствовал их ожиданиям. Грубоватая речь Генерала и воинственные метафоры указывали на то, что он готов вступить в войну с Обществом. «Жители Нью-Йорка, – писал один очевидец, – ожидают, что „Черная рука“ будет довольно жестко „забингемлена“, прежде чем сменится полицейское руководство»[353].

Петрозино был очарован новым комиссаром. Мак-Эду проявил себя искусным политиком, и именно он одобрил создание Итальянского отряда, но его сердце, казалось, никогда не лежало к борьбе. Зато Бингему не терпелось вступить в бой. Он приказал организовать непрерывное наблюдение в отношении предполагаемых лидеров крупнейших банд «Черной руки» и предложил любому полицейскому, который сможет обнаружить улики, позволяющие их осудить, повышение до детектива первого класса. «Наконец-то, – объявил Петрозино, – мы обрели комиссара, который нас понимает»[354]. «Мы» могло относиться к копам, к отряду, к итальянцам или ко всем сразу.

Для организации работы в своей новой «епархии» Бингем взял на должность заместителя комиссара полиции Артура Вудса. Вудс был еще одним янки – высоким, представительного вида, образованным. Он вырос в Бостоне, родившись в известной и богатой семье, учился в латинской школе, затем поступил в Гарвард. Молодой выпускник стал преподавать в Гротоне[355], где одним из его учеников был сам Франклин Делано Рузвельт, однако идиллический кампус подготовительной школы показался Вудсу слишком скучным. Вдохновленный набирающей ход Эпохой прогрессивизма[356], он уехал в Нью-Йорк и стал репортером газеты Evening Sun, зарабатывая ничтожные 15 долларов в неделю. Он снял комнаты в Гарвардском клубе[357] и вступил в Рэкетс-клуб[358], чтобы поддерживать форму[359].

Прежде чем согласиться на должность заместителя комиссара, Вудс попросил время на поездку в Европу за свой счет для изучения методов работы заокеанской полиции. Подробно вникнув в деятельность Скотленд-Ярда, он вернулся в Нью-Йорк[360]. Приступив к службе, Вудс проявил себя творчески мыслящим человеком, который гораздо лучше своего начальника умел проявлять простые человеческие качества. Один репортер, бравший у него интервью, заявил, что Вудс «производил сильное впечатление человека, которому свойственны энтузиазм, доброта, острое чувство юмора, умение получать радость от своей работы, любовь к честности и горячая симпатия к людям»[361]. Одной из задач Вудса на новой работе стало присматривать за Итальянским отрядом.

Если какое-либо облако и омрачило первые дни Генерала, то принесло его со стороны Таммани-холла. Политическая машина, возглавляемая Большим Тимом Салливаном и его скрытным миниатюрным двоюродным братом Маленьким Тимом Салливаном, отнеслась к назначению на пост комиссара этого вояки и откровенного реформатора весьма прохладно. Большой Тим Салливан являлся бесспорным правителем Манхэттена ниже 14-й улицы. Он был красив, высок, общителен и имел острый, как нож, язык – «величайший владыка, какого когда-либо знала политическая жизнь Нью-Йорка»[362]. Само собой, он был коррумпированным, но при этом и высокоэффективным политиком, действительно заботившимся о своих избирателях. Когда ирландская банда принялась «кошмарить» ортодоксальных евреев в районе Таммани, весть об этом вскоре дошла до Большого Тима. Он немедленно приказал Департаменту полиции Нью-Йорка захватить здание клуба, в котором гнездилась шайка, и прогнать хулиганов оттуда вон. Как только банда была изгнана и помещение очистилось, Салливан самостоятельно подписал договор аренды, раздобыл Тору и превратил клуб в синагогу, в которую пригласил ортодоксальных евреев, лично встретив их у дверей рукопожатием. Подобные жесты сделали из Салливана легенду, а его жизнь на широкую ногу только добавила ей блеска: в своем персональном номере в сказочном отеле «Оксидентал» он пять лет подряд без перерыва вел игру в покер. Варьете, игорный бизнес и нескрываемое взяточничество превратили его в миллионера, и для ирландцев он стал полубогом – живым символом того, чего могли добиться в Америке такие как они.

Его двоюродный брат, Маленький Тим, казался тенью, отбрасываемой ярким светом от Большого Тима. Кузен и правда был мелким, крепко сбитым и ершистым. Он прошел не менее тяжкий путь, чем Петрозино. Точно так же начищал он чужие ботинки на Брум-стрит, прежде чем стать рассыльным при журналистах на Парк-Роу и получить диплом юриста специальным актом законодательного собрания штата. Его острые локти и склонный к подозрительности склад ума превращали его в грозного противника. Однако он искренне верил в ирландский стиль ведения дел. «Человек из Таммани, – сказал однажды Маленький Тим газете New York Times, – обязан кормить голодных, одевать голых, хоронить нищих и поддерживать добрые отношения со всеми»[363].

У этой странной парочки, казалось, никогда не возникало серьезных политических разногласий. «Их привязанность друг к другу более чем братская, – отмечала газета Albany Evening Journal. – Она почти женственна в своей нежности»[364]. Однако Салливаны не терпели ренегатов. Рассказывали, как Большой Тим надушил бюллетени в день выборов, чтобы потом нюхать руки избирателей, убеждаясь, действительно ли они проголосовали[365]. За годы деятельности кузены загасили несколько волн, поднятых ярыми реформаторами. Братья кусали за лодыжки всех ступавших на территорию Салливанов, заставляя их сбега́ть обратно в свои особняки на Пятой авеню с завываниями об «ирландцах с лунообразными лицами» и смерти демократии. Для Салливанов комиссар Бингем олицетворял хорошо знакомый им тип человека с протестантской голубой кровью, который жаждет отобрать то, что ирландцы заработали тяжким трудом и честным взяточничеством. Разумеется, они не собирались этого допустить.

Кузены осуществляли финансовую власть в городе посредством Палаты олдерменов, финансировавшей широкий спектр городских учреждений, включая Департамент полиции Нью-Йорка. Как только Бингем переступил порог управления на Малберри, 300, Салливаны и их союзники в Палате принялись атаковать его через прессу, называя безнадежным неуклюжим аутсайдером, угодившим не в свою тарелку. «Он так мало знает о городе, что даже не сможет описать хотя бы три его улицы, – заметил Большой Тим. – На мой взгляд, Палата не должна обращать никакого внимания на такого некомпетентного и высокомерного человека, как генерал Бингем»[366].

Первое открытое столкновение произошло из-за предложенного Бингемом бюджета Департамента полиции Нью-Йорка, от которого глаза олдерменов полезли на лоб. Генерал запросил деньги на увеличение штата сотрудников на две тысячи новых патрульных и сотню детективов, а также на модернизацию полицейских участков, что в совокупности обошлось бы в 1,6 миллиона долларов. С дополнительными полицейскими силами департамент смог бы справиться с «Черной рукой» – одним из приоритетов Бингема – с куда большей эффективностью. Однако усиление полиции Нью-Йорка, мягко говоря, негативно сказалось бы на азартных играх Салливанов и других незаконных делишках к югу от 14-й улицы, поэтому на предложение об увеличении полицейского штата кузены наложили решительное вето и, для пущей убедительности, фактически урезали прежний бюджет Генерала. Если верить Бингему, они вдобавок внедрили своих людей на Малберри, 300, причем с единственной целью – шпионаж. «Мое управление, – заявил Генерал журналистам, – просто… кишит шпионами»[367].

Несмотря на подобные злоключения комиссара, появление в полиции Нью-Йорка нового, решительного лидера дало Петрозино повод для оптимизма. Он работал практически без отдыха. Он набирал новых людей в Итальянский отряд, поскольку кто-то переходил в другие подразделения, а кто-то просто увольнялся, не выдержав заданного Петрозино темпа работы. Возможно, поддержка «огнедышащего» генерала и осознание опасности распространения «Черной руки» помогут городу выставить, наконец, против Общества ту силу, которую оно заслуживает.

* * *

Часто вечером, после окончания рабочего дня Петрозино, так, видимо, и не научившийся готовить, отправлялся в Маленькую Италию – в небольшой ресторанчик под названием Saulino’s. Это было непритязательное заведение, где официанты разговаривали на диалекте, а владелец, ветеран итальянской войны Винченцо Саулино, любил посидеть и поболтать с посетителями под звон наполненных вином бокалов и звуки итальянских народных мелодий. Саулино эмигрировал из маленького городка Аньоне, расположенного в полутора сотнях километров к востоку от Рима. Аньоне и его знаменитый завод по отливу колоколов окружали холмы, усеянные монастырями и скитами отшельников. Сотни лет назад этот город являлся важным центром торговли и ремесел, во времена Королевства обеих Сицилий стал одним из пятидесяти шести «королевских», подчинявшихся непосредственно монарху, однако ко времени детства Саулино уже погрузился в застой. Налоги здесь оставались высокими, а голодающих крестьян сажали в тюрьму за кражу пшеницы у дворян – galantuomini (буквально «галантные люди»), правивших городом. Практически безальтернативно Саулино вступил в Итальянский легион и во время Крымской войны принял участие в осаде Севастополя, в ходе которой две тысячи солдат Легиона сразились с русскими. Уже в юном возрасте Саулино повидал достаточно крови и горя.

После окончания Крымской войны солдат вернулся домой и попал на Войну за объединение Италии. Когда в 1871 году военные действия наконец закончились, Саулино, очевидно, понял, что даже объединенная Италия мало что может ему предложить. Они с женой-француженкой переехали в Америку и обрели свою судьбу в виде ресторана в Маленькой Италии, где жена стала готовить, а он – управлять.

В Saulino’s Петрозино привлекали приличная еда и добродушное общение. Ресторан специализировался на любимых детективом блюдах средиземноморской кухни Южной Италии. Он часто звонил туда, чтобы сделать заказ до своего приезда, поскольку знал: каждая лишняя минута в любом общественном месте может стоить ему жизни. К тому же у него вечно не хватало времени ждать, пока приготовят еду. Он всегда выбирал столик у стены, чтобы ни один убийца не смог подкрасться к нему сзади. В тех редких случаях, когда свободное время все же появлялось, Петрозино играл с Саулино в карты и, если проигрывал, доходил до такого исступления, что брал колоду в свои мясистые сильные руки и рвал ее. Это настолько изумляло Саулино, что он частенько просил детектива порвать карты просто так. Для некоторых итальянцев принять Петрозино у себя в ресторане, посидеть с ним за одним столом уже само по себе было честью.

Но была и другая причина, почему Петрозино выбрал Saulino’s для своих ужинов, поначалу известная только ему одному. У владельца была дочь Аделина, часто обслуживавшая столик Петрозино, лет на одиннадцать младше самого детектива. Девушка была скорее привлекательная, чем хорошенькая, с волевым носом и подбородком, с опущенными вниз уголками глаз. На сохранившихся фотографиях ее каштановые волосы уложены локонами. Английским языком Аделина владела на зачаточном уровне, и пока она раскладывала перед детективом столовые приборы и подавала чашку минестроне или тарелку фарфалле с морепродуктами, они общались по-итальянски. «Она была общительным человеком, – рассказывает ее внучка. – Любила читать светскую хронику, ей нравилось петь. Она обожала приключения – ездила на лодке одна в Бостон и обратно, а это для женщины того времени было довольно необычно».

Не признаваясь в этом никому, Петрозино безнадежно влюбился в Аделину. «Он был буквально сражен», – говорит внучка. Аделина вышла замуж за жителя Массачусетса, но, овдовев, вернулась в семейный ресторан. Вначале, по словам ее внучки, Аделина «стала жить одна в Бостоне, но отец сказал ей: „Это неправильно, когда женщина живет одна. Возвращайся в Нью-Йорк“. И она послушалась». И вот, вечер за вечером, под звуки бесед и народной музыки, официантка и детектив постепенно сблизились.

В конце концов Петрозино признался Аделине в своих чувствах, а потом сообщил о намерениях и ее отцу. Пара могла выйти хорошая: детектив имел постоянную работу, был известен как честный труженик и являлся героем в глазах многих колонистов Маленькой Италии. Следует учесть, что в Америке начала XX века для итальянской вдовы возрастом за тридцать вариантов было немного. Однако Петрозино ждало потрясение: Саулино отверг предложение руки и сердца детектива в отношении его дочери. В чем же причина? Детектив «подвергался постоянному риску и покушениям», и, помня, как дочь страдала от потери одного мужа, Саулино, очевидно, хотел избавить ее от боли потери другого. К тому же он, возможно, беспокоился, что бомбы «Черной руки» когда-нибудь будут заложены под дом детектива и убьют всех, кто окажется внутри, включая Аделину.

Петрозино отказался сдаваться. Влюбленный, он был готов ждать Аделину столько, сколько потребуется. Возможно, он считал, что после многих ужинов и бесед Саулино все-таки уступит. День за днем Петрозино ближе к сумеркам заходил в ресторан, вешал шляпу-котелок на крючок и садился за стол, покрытый скатертью в красно-белую клетку. Аделина подходила к нему, чтобы принять заказ. Судя по всему, эти двое никогда не встречались за пределами ресторана. Ритуалы ухаживания на Мотт-стрит оставались такими же строгими и непреклонными, как в самом консервативном калабрийском городке.

Год за годом Петрозино приходил в ресторан. Однако Саулино упорно игнорировал его уговоры рассмотреть вопрос о браке[368].

И Петрозино приходилось просто кивать Аделине, садясь за стол, чтобы съесть пасту и выпить кьянти. «Ожидание заказа заставляло его чрезвычайно нервничать»[369], – писал один биограф о пребывании Петрозино в ресторане. Друзья предполагали, что переживал он из-за опасности быть узнанным в общественном месте, но, вполне возможно, детективу просто-напросто было больно находиться рядом с кареглазой официанткой, которую он страстно желал назвать своей женой. Если гнев, охватывавший его в те моменты, когда он проигрывал Винченцо в карты, подпитывался и дополнительной причиной, то Петрозино держал это при себе. Разве не сам он сказал много лет назад, что в его профессии слишком много смертей и что «мужчина не имеет права втягивать в это женщину»? Он так и продолжал придерживаться этого правила.

Если Джо и Аделина мечтали когда-либо вместе о том, чтобы совершить нечто опрометчивое – сбежать, например, вдвоем, как это делали порой американцы, чтобы пожениться и обзавестись домом, – то только в частной беседе, которая никогда не стала достоянием общественности и даже не сохранилась в виде шепота внутри семейной легенды Петрозино. Судя по всему, детектив никогда не думал о том, чтобы покинуть Нью-Йорк. Именно здесь находилась работа его жизни, и эта работа была еще не закончена. Во многих отношениях он до мозга костей оставался итальянцем с соответствующими традиционными ценностями. Сбежать с Аделиной стало бы проявлением немыслимого неуважения к ее отцу. Поэтому он молчал.

Множество семей по всему Нью-Йорку страдали. От кражи детей, неотвратимого крушения своих мечт, банкротств, насильственных смертей и потери веры в Америку. Но, возможно, Петрозино был единственным врагом Общества, чьим наказанием стало лишение права жениться на женщине, которую он любил.

9

Кошмар злых людей

Спустя год после реализации своих сокровенных амбиций – того, что позволило ему стать «Верховным Преподобием» итальянской общины в Америке с мечтой избавить свой народ от ощутимого презрения, испытываемого на себе итальянцами в этой стране, – доктор Винченцо Селларо ощутил страх. В самом сердце Маленькой Италии, в красивом здании из красного кирпича по адресу Гранд-стрит, 203, где Селларо владел квартирой и рабочими кабинетами, взорвалась огромная бомба. Он спал наверху, когда здание сотряс разбудивший его взрыв. Соседи заметались по коридорам, стали сбегать по лестнице в ночных рубашках и выскакивать на улицу, повсюду висела кирпичная пыль. «Мужчины, женщины и дети спускались по пожарным лестницам, – говорилось в одном сообщении о взрыве, – с криками, что внутри пожар и что требуется помощь». Окна домов на сотню метров во все стороны улицы оказались разбитыми.

Селларо знал, что бомба – это предупреждение. Ему лично[370].

Письма с требованием 500 долларов и подписью «ЗАЩИТНИКИ ЧЕРНОЙ РУКИ»[371] приходили ему в течение нескольких месяцев. Общество приказывало отправить им деньги в запечатанном конверте, иначе дом на Гранд-стрит разнесут взрывом. К письму прилагалась еще одна инструкция: он должен отправить деньги «абсолютно тайно… чтобы ни в коем случае не прознал Петрозино… или он [Селларо] подвергнет себя еще большей опасности». Такие предупреждения не являлись редкостью. Бандиты «Черной руки» часто давали своим жертвам указание не связываться с детективом и даже разрабатывали собственные схемы, как его обмануть. «Одной из характерных черт преступной интриги, – сообщает газета Baltimore Sun, – стало найти способ сбить Петрозино со следа»[372].

Селларо отказался платить откуп. Уж кто-кто, а он точно не имел права прогибаться перед этими убийцами, которые пятнали грязью итальянскую честь. Годом ранее Селларо предпринял шаг, который, как он надеялся, избавит его народ от скверны вырождения, олицетворяемой «Черной рукой», и навсегда изменит ход итало-американской истории.

В ослепительно солнечный июньский день лета 1905 года доктор ожидал в своей прекрасно обставленной квартире посетителей. Грядущее событие станет кульминацией многолетних мечтаний и планов Селларо, но одет он был в своей повседневной манере – в добротный темный костюм, подчеркивавший блеск его карих глаз. Его нельзя было назвать красивым мужчиной в традиционном смысле: линия темных волос довольно высоко поднималась над большим лбом, глаза всегда были прищурены и казались задумчивыми. Во внешности доброго доктора было что-то от бассет-хаунда, но мягкость черт его лица скрывала твердую волю.

Селларо был сицилийцем, родившимся в Палермо и получившим медицинское образование в Неаполитанском университете. В 1897 году он отплыл на корабле в Америку и поступил в медицинский колледж Корнеллского университета[373]. К 1904 году он скопил достаточно денег, чтобы открыть собственную практику в кабинетах на Гранд-стрит, 203, что возле перекрестка с Мотт-стрит. Дело быстро начало процветать. Многие пациенты приходили к нему после того, как чуть не расставались с жизнью в нью-йоркских больницах, где врачи и медсестры не умели изъясняться по-итальянски, а найти переводчика удавалось редко. Как женщине, страдающей туберкулезом или тромбоэмболией легочной артерии, поведать о своих симптомах на языке жестов? Позже Селларо станет одним из основателей итальянской больницы Колумбуса, где врачи обязаны были говорить как по-итальянски, так и по-английски.

К 1905 году Селларо преуспел и стал пользоваться большим уважением, однако его амбиции простирались еще дальше: он хотел «освободить итальянцев от всех предрассудков». (Спустя некоторое время он присоединится к масонам, но не потому, что ему этого особо хотелось, а просто чтобы доказать, что туда может вступить и сицилиец.)

Итак, в упомянутый летний день он пригласил некоторых выдающихся личностей нью-йоркской итальянской колонии в свою уютную квартиру на Гранд-Авеню, чтобы основать орден, который положил бы начало восхождению итало-американцев к вершинам американской жизни.

Приглашенные мужчины прибывали один за другим: фармацевт Людовико Феррари, родом из Пьемонта; адвокат Антонио Марзулло из Кампании – из ставшего притчей во языцех города Неаполя; выдающийся скульптор Джузеппе Карлино из центральной области Лацио[374]; и два непоименованных парикмахера (которые в итальянских колониях часто пользовались большим уважением) с родины Селларо – с Сицилии. Хотя речь этим вечером должна была идти об итальянской гордости и единстве, собравшиеся мужчины были в основном из южных, измученных солнцем и часто презираемых регионов, которые обеспечивали 90% массовой иммиграции в Америку. Гости до боли хорошо знали репутацию своих compatrioti[375] и пришли сюда, чтобы попробовать ее исправить.

Селларо поприветствовал мужчин и, как можно предположить, вручил им бокалы с вином. День был жаркий, к тому же это была не просто встреча, а в каком-то смысле праздник. Затем Селларо встал и обратился к своим друзьям. «Всемогущий собрал нас здесь вместе с определенной целью», – объявил он. Цель собрания, по его словам, заключалась в основании нового общества Figli d’Italia, то есть «Сыновья Италии». В тот вечер Селларо признал перед своими соотечественниками, что итальянцы – самые бедные и наименее образованные из европейцев. В своей прежней жизни они были простыми чернорабочими, фермерами-арендаторами, полевыми работниками, пастухами, садовниками и рыбаками. Через четыреста лет после того, как Колумб отплыл из испанского порта Палос, итальянцы наконец последовали за ним, чтобы «прибыть в Америку последними». Но они явились сюда по собственной воле, желая работать и процветать, желая освободить себя от коррупции Рима. «Именно поэтому у меня появилась мечта, – признался Селларо пятерым слушавшим его мужчинам. – Я надеюсь, что когда-нибудь, даже если на это уйдет еще сто лет, нас полностью примут, и наши дети и дети наших детей… смогут с гордостью чтить наши традиции, нашу культуру и наш язык… Я хочу верить, что когда-нибудь мы станем очень важной частью американской истории». Мужчины синхронно подняли бокалы и провозгласили тост за Селларо и их новое начинание.

С того знаменательного летнего дня Орден Сыновей Италии изрядно преуспел: он уже находился на пути к тому, чтобы стать крупнейшим и наиболее могущественным из итальянских братских обществ в Америке. В одном только Нью-Йорке действовало восемь лож, и по всей стране планировалось открытие множества других. Селларо, которого стали называть Верховным Преподобием Ордена, намеревался открыть школы для преподавания английского языка иммигрантам из Неаполя, Палермо и Милана, а также центры, где они узнавали бы, как поскорее стать американскими гражданами. В планах также было открытие сиротских приютов и домов для престарелых. Селларо мечтал и о многом другом: например, о сборе средств на похороны тех несчастных, кто погибал, прокладывая туннели метро. Всего за несколько лет до этого девять рабочих, преимущественно итальянцев, попали в ловушку под 195-й улицей после взрыва динамита и погибли. Поскольку имена их и семьи были неизвестны, городу пришлось погрузить их на «лодку мертвецов» и похоронить в безымянных могилах на острове Харт[376].

Запланировано было и создание обществ взаимного кредита, систем социального обеспечения, стипендиальных фондов и многое другое.

Однако теперь «Черная рука» стала угрожать убить Селларо. Как он сможет возвысить свой народ, если эти убийцы насмехаются над всем, что он мечтал построить?

Селларо и его друг Джозеф Петрозино находились в авангарде группы людей, стремившихся восстановить добрую репутацию итальянцев. В Нью-Йорке нашлись и другие идеалисты, соратники в их борьбе. Молодой адвокат по имени Джино Сперанца в 1901 году основал Общество защиты итальянских иммигрантов, чтобы не только помогать вновь прибывшим, но и противостоять негативной реакции на их прибытие, которую он наблюдал повсюду. «Сегодня мы много слышим о „проблеме интеграции“, – писал Сперанца. – Ораторы и государственные деятели, газеты и журналы не упускают ни единого шанса, чтобы поговорить об „иноземной пагубе“, то есть об опасности, исходящей, по их мнению, от притока иммигрантов, которым нелегко ассимилироваться с гражданами и политическими институтами Республики»[377].

Сперанца и его волонтеры встречали новичков на острове Эллис и предостерегали их от так называемых «агентов», которые непрерывно дежурили на острове, чтобы сдавать иммигрантам жилье втридорога или вербовать на работу с чудовищными условиями труда. Он отваживался объезжать сезонные трудовые лагеря Западной Вирджинии, где итальянские рабочие шепотом рассказывали ему свои истории об избиениях и порке. В эти поездки он всегда надевал хороший костюм – не только для того, чтобы произвести впечатление на рабочих, но и чтобы избежать грубых нападений со стороны их надсмотрщиков. «Я бывал в некоторых трудовых лагерях на юге, где моих соотечественников заставляли работать под присмотром вооруженной охраны, – писал он. – Я разговаривал с некоторыми, кого привязывали к мулам и гнали на работу, как рабов. Я встречал других, на ком видел следы жестоких издевательств, совершённых безжалостными начальниками с разрешения их хозяев». И ведь именно этих людей обвиняли в неблагодарности за свободу, которую они обрели на новой земле! «Какое представление об американской свободе, – писал Сперанца, – могут получить эти приезжие?»[378]

Наконец, был еще Фрэнсис Коррао из Бруклина – дерзкий молодой прокурор, пробивавший себе путь в местную машину Демократической партии. Самый молодой итальянский юрист, когда-либо практиковавший в этом районе, пламенный и боевитый Коррао стал первопроходцем, жаждавшим добиться признания и власти как для своего народа, так и для себя лично. Но он понимал, что прежде всего должна быть побеждена «Черная рука». Брат Коррао по прозвищу Чарли, служивший в Итальянском отряде, славился великолепным умением менять внешний вид.

Коррао публично призывал, чтобы окружной прокурор Бруклина нанял итальянца на должность лица, осуществляющего уголовное преследование. Кто лучше, чем человек, владеющий итальянским языком и знакомый с итальянской культурой, сможет преследовать бандитов «Черной руки»? Наконец 2 апреля 1907 года эту должность с солидной зарплатой в пять тысяч долларов в год получил сам Коррао. Это также было «впервые» для итальянцев. Фрэнсис уже видел, как они с братом становятся членами большой команды и сажают отбросы Сицилии на длительные сроки, чтобы избавить свой народ от проклятия. Петрозино и его люди будут арестовывать нарушителей закона, Коррао станет привлекать их к ответственности[379].

Петрозино был самым заметным и, возможно, самым влиятельным из метающих о том же людей, все они жили в Нью-Йорке и вращались в одних и тех же кругах. Однако детектив понимал, что даже его возможности чрезвычайно ограничены. Он арестовывал орды бандитов «Черной руки», но не мог заставить власти Манхэттена или Вашингтона полноценно включиться в его войну, как не мог заставить итальянцев давать показания в достаточном количестве. Как могли итало-американцы улучшить свою жизнь, когда даже такой человек, как Винченцо Селларо, оказался заложником их мучителей? Детектив задавал себе этот вопрос снова и снова.

Как же подтолкнуть людей к сопротивлению?

* * *

В марте 1907 года пароход «Калифорния» торил свой путь через воды Атлантики, направляясь на запад. Несколько недель назад судно покинуло порт Гавр, Франция, взяв курс на Нью-Йорк. На борту находились сотни иммигрантов; их дешевые чемоданы, перевязанные пеньковой веревкой, были сложены в помещении для пассажиров третьего класса.

В качестве топлива на пароходе использовали уголь. Днем и ночью в недрах судна кочегары загребали антрацит лопатами и швыряли в четыре топки. С ног до головы покрытые сажей, с белеющими в отблесках пламени глазами и зубами, мужчины работали сменами по четыре часа при экстремальных температурах, которые достигали иногда семидесяти градусов Цельсия. В перерывах между взмахами лопатой кочегары бросались к металлической трубе, поднимавшейся до самой верхней палубы корабля, и жадно глотали засасываемый трубой холодный атлантический воздух. Именно работа таких кочегаров, производивших кипящий пар, позволила миллионам итальянцев и иммигрантов других национальностей добраться до острова Эллис.

Если бы пассажиры «Калифорнии» обратили пристальное внимание на экипаж, они бы заметили нечто странное. Среди кочегаров был один человек, не испачканный в угольной пыли, – не похоже, чтобы он вообще когда-либо работал. Это был худой мужчина с загорелой кожей, «пронизывающими» глазами и выразительным шрамом, тянувшимся от левого уха до уголка рта. Мужчина был молчаливым и целеустремленным, в нем проявлялось то качество, которое итальянцы называют pazienza. Этот кочегар был «человеком, который много размышляет и мало говорит, пока не придет время. В последнем случае фразы начинали сыпаться стремительной лавиной, доказывающей, что все его идеи тщательно обдумываются, а сам он отнюдь не из тех, кто поддается эмоциям». Незнакомцам он представлялся как Джузеппе Бальстьери.

Но если среди пассажиров и нашлись уроженцы Неаполя, которые уже пересекались с этим человеком, то они, скорее всего, старались не попадаться ему на глаза на протяжении всего плавания. Потому что он не был ни кочегаром, ни заурядным безбилетником, и звали его отнюдь не Джузеппе Бальстьери. Его настоящее имя было Энрико (часто произносимое как Эрриконе) Альфано, и он считался королем неаполитанской Каморры[380].

В Италии Альфано слыл человеком с ужасающей репутацией. В прошлом его обвиняли сразу в нескольких убийствах, что, в общем-то, являлось обязательным квалификационным требованием для любого мафиозо. «Население считало Альфано кем-то вроде полубога, – писала New York Tribune, имея в виду тех, кого он оставил на родине. – Ходила молва, что он неуязвим для пуль и способен в любой момент ускользнуть от каких угодно преследователей». Альфано якобы имел достаточно влияния, чтобы добиться избрания нужных ему людей в парламент Италии, и даже взимал с энергетической компании Неаполя ежемесячную дань за то, что его люди не будут срезать электрические провода.

Ошибочно полагать, что такие фигуры, как Альфано и другие крупные мафиози, не внушали своим соотечественникам ничего, кроме страха. Средний сицилиец на таких, как он, имел куда более глубокий, богатый и сложный взгляд. Альфано был uomo di rispetto, «уважаемым человеком», который, сделавшись бандитом, бросил вызов судьбе, уготованной ему с детства – жизни, полной miseria[381], страданий и бесконечного физического труда. Все же это больше, чем бандитизм. «Северный итальянец из любого общественного класса… непрерывно занят накоплением богатства, – писал историк Геннер Гесс. – Однако южный итальянец… прежде всего хочет, чтобы ему повиновались, им восхищались, его уважали, боялись и ему завидовали»[382].

Над дверью одной сицилийской деревенской церкви выгравирована надпись с данью уважения к одному из самых знаменитых местных uomini di rispetto – человеку, который сумел, несмотря на скромное происхождение, стать могущественным мафиозо. Надпись гласит:

«Обладая способностями гения, он увеличил состояние благородной семьи. Дальновидный, энергичный, неутомимый, он обеспечивал процветание сельским работникам и добытчикам серы, беспрестанно трудился на благо людям и сделал свое имя весьма уважаемым как в Италии, так и за ее пределами. Великий в своих начинаниях, еще более великий в несчастьях, он никогда не прекращал улыбаться, и сегодня, будучи в мире Христовом воссоединенным с величием смерти, он заслуживает от всех друзей и даже врагов самую прекрасную оценку: он был galuntuomo»[383].

То есть доблестным человеком. Альфано тоже считал себя galantuomo – человеком, преодолевшим свое начало. Состоявшимся мужчиной в сицилийском понимании.

Альфано взял билет на «Калифорнию», поскольку счел необходимым бежать в Америку – как и многие подобные до него, оказавшиеся в схожем положении. Его обвинили в организации двух громких убийств, которые произошли на площади Сан-Фердинандо, в аристократическом квартале Неаполя. Это был район, полный дворцов, «в которых все еще проживали семьи, поднявшиеся до высот власти при испанских вице-королях», в шестнадцатом и семнадцатом веках. Однако далеко не каждый житель Сан-Фердинандо имел таких прославленных предков. На самом деле у многих было гораздо более мрачное прошлое. Но они могли позволить себе платить за аренду.

В семь часов утра 6 июня 1906 года служанка позвонила в дверь квартиры на пятом этаже дома номер 95 по Виа Нардонз, в которой жила одна такая пара. Не дождавшись ответа, девушка рассказала об этом владельцу дома, который, немного зная, что представляли собой снимавшие квартиру люди, тут же побежал через улицу в полицейский участок района Сан-Фердинандо. Там он поделился своими опасениями с оперуполномоченным Симонетти, который согласился пройти с хозяином в дом и разобраться в странном происшествии. Симонетти попросил и тут же получил универсальный ключ, которым можно было открыть квартиру, после чего двое мужчин перешли через улицу и поднялись по лестнице на пятый этаж. Открыв дверь и пройдя внутрь, Симонетти оказался в тихой и безмятежной в утреннем свете квартире, заполненной дорогой мебелью и роскошными портьерами, и там, по всей видимости, не было ни единой живой души. Войдя в столовую, он увидел неубранные остатки вчерашнего ужина, включая несколько недоеденных пирожных из соседней кондитерской. Из столовой Симонетти перешел в ближайшую спальню, представлявшую собой элегантное помещение с новой мебелью из орехового дерева, обитой красной тканью, но теперь заваленной одеждой и содержимым шкатулок для драгоценностей. Ставни защищали комнату от яркого итальянского солнца, на столе горел ночник. В его свете Симонетти разглядел лежавшую на кровати фигуру. Это была женщина, чьи темные волосы разметались по белой шелковой ночной рубашке. Приподняв ткань, Симонетти увидел, что тело женщины вплоть до шеи покрыто тринадцатью колотыми ранами. «Кровь, – вспоминал он позже, – была повсюду»[384].

Женщину звали Мария Кутинелли. При жизни она была овеянной недоброй славой красавицей, «которая вела авантюрнейшую жизнь среди самых интеллигентных и аристократических слоев mala vita», то есть неаполитанского преступного мира. В тридцать девять лет она вышла замуж за сына уважаемого торговца кожей Дженнаро Куоколу, попавшего в «дурную компанию» в квартале Виколо ди Санта Лючия в Неаполе, знаменитом своей преступностью и жизнью на широкую ногу. Куокола стал членом Каморры и поднялся до basista, криминального стратега. А его жена стала adescatrice, полицейской осведомительницей. И то, и другое было опасным занятием, но деятельность Марии в насквозь коррумпированном и кишащем сплетнями Неаполе была намного более рискованной.

Симонетти доложил о том, что обнаружил, своему руководству, и кто-то из начальников написал отчет, в котором смерть Марии квалифицировалась как классическое uxoricidio, то есть убийство жены ее же мужем. Полицейский чиновник уже подписывал отчет, собираясь отдать приказ об аресте Дженнаро Куоколы, когда к нему в кабинет ворвался офицер со свежими новостями: возчик, прогуливавшийся по Купа Каластро – красивому участку берега Неаполитанского залива, известному как место, где летними вечерами встречались и гуляли влюбленные, – наткнулся на другой труп. Тело было истыкано еще более тщательно, чем тело Марии, – на нем обнаружили сорок семь ножевых ранений, треугольная форма которых совпала с оставленными на теле жертвы на Виа Нардонз, 95. Мужчину опознали как Дженнаро Куоколу. Полицейский чиновник молча отложил отчет в сторону.

Убийство красавицы Марии и ее беспутного мужа произвело сенсацию в итальянских газетах. Виктор Эммануил III, король Италии, искавший возможность зачистить выгребную яму, в которую превратился Неаполь, отдал приказ о расследовании преступления военному министру – с привлечением carabinieri reali, то есть военной полиции, известной своей дисциплиной и эффективностью, – поскольку король опасался, что местные полицейские слишком коррумпированы для успешного решения подобной задачи. Карабинеры прочесали все известные логовища Каморры и надавили на своих информаторов. Так они узнали, что Энрико Альфано, super-capo Каморры, заподозрил, что убитая пара сливала полиции информацию о деятельности его организации. Энрико немедленно арестовали.

Многочисленные друзья и благожелатели Альфано приложили все усилия, чтобы его освободить. (Однако вопрос, сколько именно понадобилось усилий, остался дискуссионным: звезда Альфано высоко сияла на итальянском небосклоне.) Его крестный отец, влиятельный священник, в конце концов смог добиться освобождения подозреваемого из узилища, но обвинения по-прежнему оставались в силе. Альфано понял, что буря усиливается, и поспешил покинуть Неаполь, переезжая «из деревни в деревню в различных образах в стремлении избежать вторичного ареста». Полиция городка Сан-Леучо прознала, что подозреваемый остановился в одном из домов, и быстро его окружила. Однако Альфано удалось сбежать и сесть на поезд до Рима. В столице он решил, что его единственная надежда – Америка. У него имелся фальшивый паспорт, сделанный одним из его подельников, позволивший забронировать билет на борт «Калифорнии». Нью-Йорк, этот спасательный круг для стольких преступников итальянского юга, так и манил к себе! То, что Петрозино осуждал в течение долгих лет, а именно легкое перемещение убийц из Италии в Америку, – теперь вылилось в самый вопиющий пример. Могущественный, повсеместно внушающий страх Энрико Альфано, глава «наиболее чудовищной преступной организации, которую когда-либо видел мир», и, возможно, самый разыскиваемый беглец в мире, взял курс на Манхэттен.

* * *

Петрозино узнал о прибытии Альфано почти сразу, как только тот сошел с корабля. Информаторы детектива сообщили, что Альфано прошел иммиграционный контроль 21 марта, что он путешествовал под именем Джузеппе Бальстьери и что, по слухам, привез с собой семьдесят тысяч франков во французской валюте. Также ходили слухи, что члены неаполитанской Каморры, обосновавшиеся на Манхэттене (многие из которых были вовлечены в деятельность «Общества Черной руки»), намеревались спрятать своего capo dei capi, чтобы предотвратить его экстрадицию[385]. Однако ничего сверх этого Петрозино сообщить не смогли.

Как только Альфано сошел с пирса, он исчез.

Петрозино кинул клич среди своих информаторов и nfami: найдите Альфано. Быстро!

Почти месяц поисков – и ничего. Альфано скрылся где-то в итальянской колонии, скорее всего, в районе Малберри-стрит, но его никто не видел. Однако 17 апреля два сотрудника Итальянского отряда, детективы Кархиполо и Бонанно, зашли в итальянский ресторан, находившийся в подвале дома на Мотт-стрит, 108, недалеко от пересечения с Хестер-стрит, и заняли столик. Почему они оказались в этом конкретном месте в этот конкретный час, остается загадкой. Получили ли они сообщение о том, что там происходит нечто необычное? Спустились ли по ступенькам в темную таверну, следуя за подозреваемым? Или просто решили пообедать в первом попавшемся месте и случайно наткнулись на то, что там происходило? Как бы то ни было, но они оказались свидетелями сборища, казавшегося невозможным: в трех метрах от того места, где сели два детектива, шестеро мужчин оживленно чествовали седьмого, внешним видом напоминавшего (насколько могли судить полицейские) самого Энрико Альфано[386].

Но точно ли это он? Два детектива не были в этом уверены: у них не имелось фотографий, на которые они могли бы ориентироваться. Для чего главе Каморры демонстрировать свое присутствие в Маленькой Италии, появляясь в оживленном общественном месте? Детективы бросили последний взгляд на мужчину, затем вышли из ресторана и отправились на поиски своего начальника. О том, что случилось потом, поведала газета The Evening World.

По словам ее репортера, в тот день он встретил Петрозино на Малберри-стрит. Некоторое время они шли по многолюдной улице вместе, пока Петрозино не остановился перед рестораном на Мотт-стрит, 108. «Я хочу тут пообедать, давайте зайдем», – сказал детектив, и они вдвоем с репортером спустились по лестнице в одну из закусочных подвального типа, каковых здесь было немало. Петрозино сел за столик у двери и стал непринужденно изучать меню, украдкой поглядывая на шестерых «мужчин злодейского вида», которые кучковались вокруг столика напротив середины бара, тянувшегося вдоль одной из стен ресторана. Некоторые стояли, другие сидели, но все демонстрировали «почти благоговейное почтение по отношению к худощавому итальянцу с дерзкими глазами», по лицу которого от левого уха до уголка рта тянулся глубокий шрам. Мужчины говорили только по-итальянски, угождая своему почетному гостю, и тот купался в их восхвалениях.

Репортер не обращал внимания на происходящее. Он проголодался и изучал меню, ведя светскую беседу с Петрозино. Просмотрев ассортимент блюд, Петрозино мягко положил ладонь на руку репортера, как положил бы на руку другу, поглощенному афишей, в момент поднятия театрального занавеса. Репортер поднял глаза. Детектив уже стоял, глядя в сторону оживленной группы. Внезапно он выкрикнул «Альфано!» таким громким голосом, «каким можно было бы позвать трусливую собаку». В зале зазвенела тишина.

Capo dei capi, не привыкший, чтобы к нему обращались настолько неуважительным тоном, встал из-за стола и повернулся лицом к Петрозино. Все прочие каморристы, которые, должно быть, немедленно узнали Петрозино, остались на своих местах.

Пока репортер разевал от удивления рот, Петрозино проследовал через зал прямо к Альфано и «отвесил ему сильную пощечину». Пошатнувшийся Альфано привалился к стене, где и остался сидеть спиной к кирпичам, будто грустная марионетка. Не сбавляя напора, Петрозино протиснулся мимо людей Каморры и, наклонившись к Альфано, резко ударил его по лицу, затем повторил. Потом он протянул руку за спину убийцы, ухватил его за воротник и, на глазах у застывшего в ошеломленном молчании репортера, проволок capo по полу ресторана «на кончиках пальцев ног». Когда один из каморристов отважился сделать шаг, Петрозино сказал ему: «Уйди прочь с дороги, иначе я засуну тебя в тюрьму вместе с этой трусливой псиной». Бандит отступил – даже несмотря на то, что, как позже выяснил репортер, все спутники Альфано были вооружены (и у него самого за поясом имелся нож) и «каждый из них был убийцей – либо уже состоявшимся, либо в перспективе».

Новость об аресте облетела все газеты – от Солт-Лейк-Сити до Лос-Анджелеса, и даже маленький городок Падука в штате Кентукки не остался в стороне («СТРАННАЯ ИСТОРИЯ ГЛАВАРЯ БАНДИТОВ, ПРИЕХАВШЕГО В АМЕРИКУ ПОД ВИДОМ КОЧЕГАРА»). Несколько дней спустя Петрозино посадил своего пленника на корабль, следовавший в Гавр, где Альфано арестовали и доставили в Неаполь. Судебное разбирательство (в итоге все-таки завершившееся, хотя с момента его начала прошло пять лет) существенно расширилось, охватив все руководство Каморры: сорок семь подсудимых, включая двадцать семь боссов Каморры, предстали перед судьей, обвиненные в убийствах, коррупции, вооруженных нападениях и других тяжких преступлениях. Италия испытала шок. «Со времен дела Дрейфуса[387], – сообщил один журналист, – ни один уголовный процесс так не волновал нацию». После семнадцати месяцев дачи показаний, собранных в шестьдесят три тома стенограмм, подсудимые были признаны виновными и приговорены совокупно к 354 годам тюремного заключения[388]. Арест Альфано сломил неаполитанскую Каморру. Этот судебный процесс стал важной вехой в борьбе с мафией – своего рода предшественником итальянских «макси-процессов» 1980-х годов. И началось все с пощечины Петрозино.

Тем не менее игра детектива (а это был именно спектакль, тщательно продуманный и с поставленной хореографией, как и в его любимой «Травиате») остается любопытной. Зачем было идти на риск поймать пулю, задерживая Альфано лично, когда он мог просто привести дюжину вооруженных копов и спокойно взять его? Ведь Петрозино даже не потрудился вытащить револьвер. Зачем публично становиться, как выразилась позже Times, «кошмаром злых людей»[389]?

Зачем? Да по той же причине, по которой «Черная рука» иногда предпочитала калечить своих жертв, а однажды назначила встречу на кладбище перед свежевырытой могилой: все это работало как отличная реклама. Петрозино хотел продемонстрировать итало-американцам, что им никого не стоит бояться, даже главу ужасной Каморры. Он хотел укрепить их дух, одновременно развенчав миф о всемогуществе итальянского преступника. Детектив знал и то, как работает публичность. Он со своими людьми находился в меньшинстве перед «Черной рукой» – примерно один к тысяче. Арест такого capo, как Альфано, помог Итальянскому отряду выглядеть сильнее, чем он был на самом деле.

* * *

Случай с Альфано не стал единичным инцидентом. В отсутствие заинтересованных свидетелей и надежного уголовного преследования (при действительно плохо работающей системе правосудия) грубое обращение с задерживаемыми стало неофициальным руководящим принципом работы Итальянского отряда. Петрозино «кошмарил» бандитов «Черной руки» любыми доступными ему средствами. «Если суды выпускают преступников обратно на улицы, – сказал он репортеру, – то мы сделаем их жизнь настолько невыносимой, что им придется убираться отсюда любым возможным образом»[390].

Так Петрозино объявил свою собственную – частную и полулегальную войну против Общества. И война эта не могла не стать грязной.

Сотрудники Итальянского отряда начали «подбадривать» самых известных подозреваемых: они приставали к ним на улицах, прижимали к стенам, угрожали арестом или чем похуже, если те не покинут город. Они обыскивали их квартиры. Они познакомили их с тем, что называли «выписать лечение дубиной»[391]. Они вычисляли их подельников и начинали «бодрить» их тоже. А однажды Петрозино замаскировался под обычного преступника и велел своим коллегам-копам доставить его в наручниках прямо в «Гробницы», где его заперли в камере с подозреваемыми из Общества. Там он сидел, приняв вид удрученный и вялый, но на самом деле внимательно слушал, как его сокамерники обсуждают свои злодеяния и преступные планы. Петрозино «освободили», и Итальянский отряд сразу же произвел ряд арестов среди бандитов «Черной руки»[392].

Со своей добычей Итальянский отряд обращался исключительно грубо. Сотрудники Петрозино швыряли людей на мостовую, ломали им носы, челюсти, ключицы. «Бандиты, которым не повезло столкнуться с ними, потом месяцами носили на себе следы „допросов“»[393], – отметил один писатель. Понимая, что большинству преступников, даже заведомо виновных, будут вынесены легкие приговоры или арестованных и вовсе освободят без предъявления обвинений, Петрозино иногда избивал их во время допросов или вызывал на кулачный бой на улице. Если им удавалось продержаться на ногах до того момента, как Петрозино уставал, то они получали свободу. Он часто заканчивал сеансы «воспитания» словами: «Теперь ты запомнишь, каков Петрозино»[394].

Эта практика распространялась на всех итальянских преступников, которые не обязательно были из «Черной руки». В рамках одной особенно мерзкой преступной схемы негодяи прочесывали маленькие итальянские городки в поисках женщин, отчаянно желавших уехать или выйти замуж. С таким количеством молодых людей, эмигрировавших в Америку, молодым женщинам было непросто найти себе мужей. Преступники рассказывали девушкам историю об одиноком американском холостяке, желающем обрести жену с хорошими нравами, способную вести хозяйство, полюбить доброго человека и выйти за него замуж. Если девушка соглашалась, сводник покупал ей билет на пароход и отправлял в Нью-Йорк. Там ее встречал, конечно же, не жених, а владелец борделя с сообщниками, принуждавшие женщину к образу жизни, полному деградации и невообразимого ужаса.

Когда Петрозино разрушил одну такую сеть борделей, он отправил в тюрьму и добился осуждения всей банды и ее главаря, за исключением лишь одного человека – двадцатисемилетнего Паоло Палаццотто из Палермо. По неизвестным причинам тот избежал судебного преследования, однако было доподлинно установлено, что в Италии он осужден за преступления, а значит, подлежит депортации. Прежде чем подозреваемого выпустили из тюрьмы, Петрозино решил немного отомстить за женщин, чьи жизни тот разрушил, и внушить торговцу белыми рабынями мысль, что возвращаться на Манхэттен ему не стоит. Детектив вошел в камеру, в которой содержался Палаццотто, крепко сжимая в правом кулаке связку ключей. К тому времени, как Петрозино его покинул, Палаццотто потерял значительное число зубов[395].

Репутация отряда распространялась все шире. Полицейская жестокость, чем ее можно было по праву назвать, в 1907 году еще не вошла в общественное сознание как понятие и была настолько распространена в полиции Нью-Йорка, что на нее редко обращали внимание. Более того, она пользовалась изрядной общественной поддержкой. «Сверкнули выстрелы, ударили дубинки, и люди попа́дали»[396], – вот одно из описаний типичной стычки между преступниками и манхэттенскими копами. Дубинщик Уильямс, бывший наставник Петрозино, сказал однажды, что «на конце полицейской дубинки больше закона, чем во всех решениях Верховного суда», и многие жители Нью-Йорка согласились бы с его утверждением. Даже Тедди Рузвельту пришлась по нраву суровость полицейских. Во времена его пребывания на посту комиссара полиции один легендарный полисмен наткнулся на негодяев, подключившихся к линии телефонной связи, и мгновенно «набросился на них, сбил с ног и пинками прогнал с территории полицейского участка – через тротуар на улицу». Реакцией Рузвельта было только искреннее «Какой молодец!»[397]

Петрозино был неумолим. Детектив, жаловался один из бруклинских олдерменов, «вышиб больше зубов, чем выдергивает профессиональный дантист»[398]. Однако успех сражений был не односторонним – во всяком случае, не всегда. Один журналист рассказал, что после многих лет уличных боев с членами Общества Петрозино «был покрыт шрамами с ног до головы»[399]. Существовало еще одно отличие между тем, что делал он, и действиями обычного полицейского: Петрозино применял физическое насилие только к тем подозреваемым, в виновности которых был убежден и которые, по его мнению, могли избежать наказания. Конечно, эти меры нельзя было назвать конституционными, и вполне возможно, что под горячую руку Петрозино, даже с учетом его превосходных источников информации, попадали и вполне невинные люди. Но следует учесть, что детектив отчаянно пытался остановить растущее Общество и спасти как можно больше итальянцев.

Эта стратегия дарила и некоторые моменты веселья. Подозреваемый по имени Джамио, которого полиция заподозрила в организации похищения, был доставлен в штаб-квартиру для допроса. Детективы завели Джамио в комнату для фотосъемки и усадили на деревянный стул. Над головой итальянца с жужжанием зажегся яркий свет, отчего мужчина страшно перепугался. Возможно, из-за шума, а может, из-за мрачного выражения лица Петрозино, но Джамио, который, без сомнения, был наслышан о беспредельном могуществе Итальянского отряда, подумал вдруг, что Петрозино решил пропустить судебное разбирательство и сразу посадить его на печально знаменитый «электрический стул». По мнению Джамио, подтрунивания, которые он слышал в свой адрес, могли быть лишь началом его казни. Не в силах совладать с собой, подозреваемый вскочил с криками, что не хочет умирать, и стал громко умолять всех святых ему помочь. Затем он неуклюже «плюхнулся на пол» подобно рыбе.

Наблюдавшие за ним Петрозино и остальные стали хохотать до тошноты над этим grignono – новичком, выставившим себя ослом. Отсмеявшись, они подняли Джамио с пола и объяснили, что, по крайней мере сегодня, стул – это просто стул[400].

Тем не менее многие странные исчезновения бандитов и потенциальных убийц случались именно после визита детектива. Игнацио «Волк» Лупо, стильный криминальный авторитет с певучим высоким голосом, который объединился с Джузеппе Морелло, чтобы обманывать и терроризировать десятки честных торговцев Маленькой Италии, к октябрю 1908 года стал богатым криминальным боссом. Свою роль в Маленькой Италии он маскировал под образом негоцианта, занимающегося оптовой торговлей. Великолепный главный магазин Лупо на Мотт-стрит, 210–214, представлял собой семиэтажное здание, чьи витрины ломились от пармской ветчины, длинных косичек моцареллы и экзотических специй. Согласно статье в New York Times, это было «без сомнения, наиболее претенциозное торговое заведение этой части города», «с ассортиментом товаров, которым восхищались все соседи»[401].

Однако гладколицый преступник обнаружил однажды, что Петрозино портит его бизнес. Детектив упорно не давал ему прохода за то, что тот обеспечил «Черную руку» разведывательной сетью в Нью-Йорке, а еще не упускал возможности предупреждать итальянцев, чтобы те не имели никаких дел с сицилийцем и его другом Морелло. Он «гасил их репутацию везде, где только мог»[402]. Это так разозлило Лупо и его сообщников, что он прислал в контору детектива своего адвоката, уведомившего Петрозино об уголовном деле о клевете, которое на него заведут, если он не прекратит очернять имя клиентов адвоката.

Но Петрозино, уверенный в надежности своих источников информации, не унимался. Он задался целью изгнать Лупо и его банду из Нью-Йорка. Наконец уголовник-бонвиван нанес ответный удар. Он сообщил друзьям и подельникам, что если Петрозино не прекратит свою агитацию, то он, Лупо, жестоко его накажет. Вскоре весть об угрозе разлетелась повсюду.

Однажды днем, когда Волк, одетый, как обычно, в дорогой, сшитый на заказ костюм, проводил время в своем магазине, наблюдая за работой персонала, внезапно открылась входная дверь и в сверкающий первый этаж зашел Джозеф Петрозино. Детектив с интересом осмотрел груды пармской ветчины и сыра Азиаго[403], после чего подозвал к себе Лупо. Волк подошел. Петрозино наклонился и тихо сказал ему несколько слов. Но прежде чем Лупо успел ответить, правый кулак Петрозино ударил Волка в лицо, повалив тем самым на пол. На глазах у сотрудников и посетителей магазина Петрозино стал жестоко избивать Волка прямо на полу его великолепного заведения[404].

В ближайший месяц коляску Лупо (и ее владельца, щелкающего кнутом над безупречно белой лошадью) больше не видели на Мотт-стрит. Петрозино выгнал Волка из города. Год спустя торговец подал заявление о банкротстве.

Мало кто, столкнувшись с начальником Итальянского отряда, мог забыть этот опыт. Некий видный политик из Палермо по имени Раффаэле Палиццоло объявил однажды, что приедет в Нью-Йорк, чтобы помочь своим соотечественникам в борьбе с «Черной рукой». Двадцать тысяч сицилийцев, многие из которых носили нагрудные значки с изображением Палиццоло, встретили его корабль у причала и бурно приветствовали, когда тот спускался по трапу. Но Петрозино выяснил, что Палиццоло имел довольно сомнительную репутацию на Сицилии, где его знали как «короля мафии». Однажды его даже приговорили к тюремному заключению за убийство. Его противостояние «Черной руке» было не более чем фарсом. Детектив неотступно следовал за Палиццоло от мероприятия к мероприятию, срывая его выступления и объявляя ошеломленным толпам иммигрантов истинную историю этого человека. Однажды ночью он даже постучал в дверь гостиничного номера политика, чем «вселил в того некоторый страх»[405].

После нескольких недель противоборства политик прервал свой визит и сел на корабль обратно в Европу. Палиццоло подошел к борту отходящего судна и скорбно посмотрел сверху на пирс – на родственников и доброжелателей, махавших отъезжающим пассажирам. Осмотрев горизонт, затем толпу, Палиццоло пришел в изумление, разглядев среди толкавшихся внизу людей знакомую фигуру: Джозеф Петрозино стоял среди толпы, будто политик был его любимым племянником, отправляющимся в обратное путешествие в Старый Свет. Палиццоло уставился на детектива с закипающей яростью. Прежде чем корабль направился к океанским течениям, он поднял кулак и помахал им Петрозино, крикнув удаляющейся фигуре: «Если ты когда-нибудь окажешься в Палермо… да поможет тебе Бог!»

10

Однажды родиться, однажды умереть

В интервью, уличных стычках и столкновениях с Обществом Петрозино задавал тон в общении с «Черной рукой» – и это был тон неповиновения. Глава Итальянского отряда настаивал, чтобы его соотечественники сопротивлялись убийцам, чего бы это им ни стоило. К тем, кто платил, он относился с почти беспощадным презрением. Бывали времена, рассказывал итальянский журналист, когда детектив испытывал «больше ярости по отношению к жертвам, чем к преступникам»[406]. И дело было не в том, что Петрозино не умел сочувствовать, – он очень хорошо понимал ужас, который охватывает человека, когда тот вскрывает письмо от «Черной руки». Он и сам испытал это чувство. Но относясь к собственной смерти как к чему-то почти неизбежному и на самом деле давно назревавшему, он отказывался понимать людей, которые пытались спастись, поступая, по его мнению, безответственно. Возможно, он считал так потому, что у него не было своих детей. Однако недоумевал он искренне.

Стоит отметить, что сдавались не все. Вдохновленные детективом или под влиянием собственного чувства праведного возмущения, многие итальянцы на Манхэттене и по всей стране говорили Обществу «нет». Среди людей, последовавших примеру Петрозино, был и Джон Боцзуффи. Его история – одна из сотен подобных.

Боцзуффи «сделал себя сам», став видным банкиром в маленькой итальянской колонии в Верхнем Ист-Сайде[407]. Однажды к нему пришли трое мужчин. Первый, мистер Кристина, был сапожником, владеющим процветающей мастерской и зарабатывающим достаточно, чтобы нанять трех помощников. Он получил написанное красными чернилами письмо, обещавшее, что «Черная рука» выпьет его кровь, если он не отдаст им определенную сумму наличными. Второго, мистера Кампизи, владельца продуктового магазина рядом с мастерской сапожника, предупредили, что его порежут на мелкие куски и утрамбуют в бочку, если он не покинет город. Недалеко, на Первой авеню располагалась парикмахерская третьего мужчины – мистера Фашиетты, которую незадолго до этого частично разрушила бомба. Все трое дружили с Боцзуффи и пришли в его банк на Седьмой авеню с просьбами о помощи. Жертвы подумывали заплатить или сбежать из города. Им казалось, что иного выбора нет. «Клянусь Божьей Матерью, – воскликнул мистер Кампизи, – я уберусь отсюда до того, как они убьют меня или похитят кого-нибудь из моих детей!»

Банкир понимал их панику. У него был бизнес (он обслуживал итальянских клиентов), и он был отцом семерых детей, старшего из которых, Антонио, назвали в честь деда, который перевез семью в Америку, «и работал чернорабочим в котлованах на улицах Нью-Йорка в 1872 году, чтобы дать старшему сыну шанс получить образование в государственной школе». Сам Джон начинал с билетера в надземном метро и пробился в люди, подрабатывая на стороне нотариусом. Накопив денег, он купил небольшой продуктовый магазин, затем перешел к страхованию и банковскому делу. Путь наверх был труден, но Боцзуффи добился уважения своей неизменной честностью. Он гордился возвышением своей семьи, будучи при этом итальянским патриотом и горячим поклонником Америки. «Я не стыжусь ни своего народа, ни семьи, ни страны, – подчеркивал он. – Но я американец благодаря поту своего отца».

Вскоре письма от Общества стал получать и он сам. Но уступить было немыслимо. Если бы Боцзуффи капитулировал, резко упало бы качество жизни его семьи, им пришлось бы переселиться в один из вонючих многоквартирных домов, настолько пораженных инфекциями, что один журналист того времени написал, что благодаря им «Нью-Йорку вполне можно было бы присвоить титул Города живой мертвечины». Тогда Антонио и другим детям пришлось бы повторить судьбу их дедушки. Во всем этом было и нечто большее: это стало бы оскорблением для его расы. «Ради порядочных, честных, трудолюбивых итальянских граждан, – заявил банкир, – я готов пожертвовать всем, что у меня есть». Поэтому, когда трое мужчин явились к нему, Боцзуффи мог посоветовать только одно – сопротивляться: «Держитесь! Не ради вас самих, а ради честных итальянцев, которые с трудом прокладывают себе путь в этом мире и станут легкими жертвами бандитов, если вы или я отдадим скотам дань».

Ему удалось успокоить друзей и отправить их обратно по домам. Однако в магазины и мастерские троицы стало приходить еще больше писем, и запуганные люди вернулись несколько недель спустя, чтобы снова встретиться с Боцзуффи. «Не платите шантажистам, – продолжал настаивать он, – крепитесь до последнего». Стоит дать слабину, и «Черная рука» уже не отпустит.

Каждый будний день мистер Фашиетта открывал ставни своей парикмахерской и начинал стричь волосы и брить бороды. Клиентов было так много, что они выстраивались в очередь. Он знал, что в ней вполне могли находиться и его мучители, но упорно держался. Тем временем мистер Кристина придумал способ успокаивать нервы. Всякий раз, услышав о «Черной руке» или получив письмо, он беззвучно шептал самое важное слово: «Петрозино!» Имя детектива стало для сапожника своего рода талисманом.

Так продолжалось несколько месяцев. И вот однажды старший сын мистера Боцзуффи, Антонио, вышел из аптеки Дилмера, находившейся рядом с их домом. Четырнадцатилетний юноша подавал надежды – банкир «надеялся, что [сын] когда-нибудь успешно закончит Гарвард или Йель». В этот день к подростку подошел незнакомый мужчина и спросил: «Привет, Тони, можешь помочь? Мы получили несколько писем с родины, тебя не затруднит их нам перевести?»

Подросток согласился. Они прошли по Второй авеню до 59-й улицы, и мужчина указал на дверь. Ничего не подозревающий Антонио открыл ее и поднялся по лестнице в квартиру на втором этаже. Внутри его ждали трое мужчин в черных масках. Человек, заманивший мальчика, закрыл за ним дверь.

Антонио услышал поворот ключа в замке.

Один из мужчин вытащил револьвер и прицелился прямо в лицо подростка со словами: «Тони, если не будешь кричать и станешь делать все, что мы тебе скажем, то мы не причиним вреда. Но если ты заорешь и не станешь делать то, что мы скажем, мы убьем тебя». Второй мужчина извлек топор. Блестящий, недавно купленный в магазине инструмент ладно лег в его руку.

Бандиты усадили пленника за стол, и оказалось, что письмо придется не читать, а написать. Один из мужчин диктовал: банкир Боцзуффи заплатит двадцать тысяч или получит Антонио в виде трупа. Когда Антонио услышал сумму – это было практически все состояние его семьи, – он сломался. Его затрясло так сильно, что он утратил способность писать.

Мужчины закричали и стали проклинать его семью. Но Антонио никак не мог успокоиться, пока не почувствовал холодный металл у своего виска: дуло револьвера.

Постепенно подросток взял себя в руки. Ручка перестала дрожать, и он сумел закончить послание. Если Боцзуффи свяжется с полицией или с самим Петрозино, велели написать мужчины, то за этим немедленно последует смерть его сына.

Похитители связали Антонио веревками по рукам и ногам и сунули ему в рот носовой платок. Подросток был в ужасе, но пытался думать, подмечать детали. Например, по звукам, доносившимся сквозь тонкие стекла, Антонио предположил: под ними находится салун. Тем временем на 62-й улице Боцзуффи получил первое письмо с требованием выкупа. С самого начала он и не думал питать особых надежд. «Он уже считал своего сына мертвым, – подчеркивала газета New York Times. – Подростка похитили точно такие же сицилийцы, какие обещали выпить кровь сапожника, замариновать бакалейщика в бочке и разрушить прекрасную парикмахерскую Фашиетты».

Боцзуффи проигнорировал угрозу, изложенную в письме, и связался с Петрозино. Прибыв в дом Боцзуффи, детектив начал искать зацепки, и отец похищенного «следовал за ним по пятам». Для начала Петрозино обзвонил все больницы в округе, чтобы убедиться, что Антонио не попал туда с ранением. Никакого результата. Тогда начался опрос соседей.

Слухи о содержании письма быстро распространились по тесно переплетенной связями итальянской колонии. Мелкие бизнесмены Ист-Сайда предпочитали хранить деньги в банке Боцзуффи, и вполне закономерно среди них пошел слушок: банкир собирается заплатить выкуп «Черной руке» деньгами вкладчиков. Разве кто-то поступил бы иначе? Люди сбежались в банк, держа в руках сберегательные книжки с вписанными от руки скромными числами остатков. Многие снимали все. Боцзуффи только и оставалось, что наблюдать из своего кабинета, как дело его жизни растаскивают по крупицам.

Ко вторнику из банковского хранилища было изъято семь тысяч долларов, а паника даже не начинала стихать. Пришло еще одно письмо. «Черная рука» изложила условия капитуляции: если отец Антонио готов рассчитаться 7 марта, то ему следует вывесить в окне своего банка табличку с надписью «РАЗЫСКИВАЮТСЯ СЕМЬ ЧЕЛОВЕК». Если он предпочитает 8 марта, то «РАЗЫСКИВАЮТСЯ ВОСЕМЬ ЧЕЛОВЕК», и так далее. В указанный день похитители или их сообщники прибудут за своими деньгами.

Боцзуффи задумался. Потом обыскал свой кабинет, пока не нашел кусок картона. Обмакнув перьевую ручку в чернильницу, он написал фразу на итальянском. Затем проделал в верхних углах картона два отверстия, пропустил через них кусок бечевки и пошел к окну, выходящему на Первую авеню, тротуар которой любое время дня заполняли итальянцы. Забив гвоздь в деревянную раму, банкир повесил табличку текстом к стеклу. «ДЕНЬГИ ЭТОГО БАНКА ПРИНАДЛЕЖАТ ВКЛАДЧИКАМ, И ОНИ БУДУТ ВЫПЛАЧЕНЫ ИМ, ДАЖЕ ЕСЛИ Я НИКОГДА БОЛЬШЕ НЕ УВИЖУ СВОЕГО СЫНА», – гласила надпись.

Семья и друзья умоляли Боцзуффи передумать, но банкир, призывавший сапожника и бакалейщика к сопротивлению, не мог пойти на попятную. «У меня есть еще шестеро детей, – сказал он. – Они могут красть их по одному, но не получат от меня ни цента». Заплатить означало стать соучастником преступления и очернить свое имя для потомков.

На третий день противостояния Антонио сбежал. Дождавшись, когда в квартире останется только один из похитителей, мальчик стянул с себя путы, выбежал за дверь и помчался на Первую авеню. Многие в городе посчитали случившееся просто-напросто ошибкой, допущенной бандитами. Другие предположили иное: похитители поняли, что Боцзуффи никогда не уступит, и придумали наименее унизительный для себя выход. Как бы то ни было, Боцзуффи обнял сына и тут же позвонил Петрозино, чтобы сообщить ему радостную весть.

История итальянца, бросившего вызов «Черной руке», обошла заголовки газет от Лос-Анджелеса до Сент-Луиса, от Уилмингтона до Миннеаполиса и Уоллы-Уоллы, штат Вашингтон. Боцзуффи пошел против главного правила итальянской культуры: он рискнул жизнью своего ребенка, фактически жизнью первенца (а это имеет большое значение) – из принципиальных соображений. Американцы преисполнились восхищением. «Я считаю, что во мне столько же родительского инстинкта, сколько и у любого другого человека, – объяснял Боцзуффи свой поступок собравшимся в его банке журналистам, – но у меня есть еще кое-что: я никогда не перестану любить свою родину и свой народ… Я отдам все, что у меня есть – деньги и детей, дом и богатство, саму жизнь, – но не позволю превратить себя в средство, препятствующее честному процветанию моего народа в Америке». Так мог бы сказать про себя и сам Петрозино.

Тем не менее угроза вовсе не исчезла. Боцзуффи отвел детей в студию местного фотографа и сфотографировал каждого на случай похищения – чтобы можно было распространить по всей колонии листовки с их изображениями. Однако у этой истории был счастливый конец. К Боцзуффи не только вернулся сын Антонио, но также иссяк и поток угроз в адрес его семьи, а твердость его духа даже привлекла к нему новых вкладчиков. «Теперь, – сообщила Times, – банкир стоит в глазах жителей колонии так высоко, как никогда прежде».

Именно ради таких итальянцев Петрозино рисковал своей жизнью.

* * *

Но не всякая история заканчивалась так же мирно. Однажды в район Бруклина под названием Восточный Нью-Йорк, где жила и здравствовала процветающая итальянская община, переехал двадцатичетырехлетний парень по имени Франческо Абатэ[408]. Никто в Восточном Нью-Йорке прежде не сталкивался с угрозами «Черной руки». В этом смысле это была абсолютно девственная территория, и Абатэ преисполнился решимостью заявить на нее свои права. Он снял квартиру на Сакман-стрит, 136 и, укрывшись от посторонних глаз, приступил к вдумчивым исследованиям. Он купил книги и брошюрки о том, как делать бомбы, часть из которых была написана на итальянском языке, а часть на французском. Он нашел (где конкретно, так и не определили, но явно где-то поблизости) издание с подробным описанием того, что банды вымогателей творили в Аргентинской Республике. Он собрал образцы писем «Черной руки» и сделал «сотни вырезок» о деятельности банд Общества в Нью-Йорке и Чикаго. Он нашел трактат о динамите, изучил способы его изготовления и нашел ответ на важный вопрос, где раздобыть ингредиенты. «Полиция нашего города, – писал один журналист после обыска, учиненного в „убежище Абатэ“, – никогда не находила настолько обширной библиотеки, состоящей из того, что можно было бы назвать литературой о «Черной руке».

Ознакомившись с предметом, так сказать, «академически», Абатэ приступил к применению полученных знаний на практике. На объекты местного бизнеса посыпались письма с требованием уплаты дани. Торговцы, наслышанные об ужасах, творившихся в итальянских колониях нижнего Манхэттена и Гарлема, понятия не имели, на что способен вымогатель. Опасаясь за свои семьи и находясь под впечатлением от жесткого слога записок Абатэ, они сочли за лучшее заплатить.

Это было в чистом виде американским поступком. Объявив себя членом «Черной руки», Абатэ стал членом «Черной руки».

Вскоре образ жизни молодого человека заметно изменился к лучшему. Он «расцвел как прекрасный цветок»[409], начав появляться на бруклинской Пенсильвания-авеню в красивых костюмах. В одно мгновение он приобрел репутацию сердцееда. Местных красавиц не смущало, что Абатэ, по-видимому, нигде не работал, – главное, у него не переводились наличные и он не стеснялся их тратить. Абатэ обнаружил в себе талант к аферам. «Он окружил себя, – писал один журналист, – атмосферой загадочной таинственности, которая делала его особу интересней вдвойне». Он разошелся так, что не только вымогал деньги у торговцев Восточного Нью-Йорка, но и наносил по вечерам этим же торговцам светские визиты. «Молодой выскочка, – сообщала газета The Evening World, – имел неописуемую наглость приходить в их дома и флиртовать с их женами и дочерьми, осыпая подарками». Деньги на подарки, разумеется, поступали от отцов девушек, за которыми он ухаживал.

Вскоре Абатэ обнаружил, что крутить романы с женщинами Восточного Нью-Йорка в желаемом им масштабе очень дорого, поэтому решил повысить денежные требования. Бизнесмены устроили собрание, и затем послали Абатэ сообщение с согласием на новые поборы. Встречу для передачи «обновленной» дани назначили у ворот кладбища Акация в Озон-Парке. Ночью, при яркой луне, Абатэ появился у входа. Как позже выяснил Итальянский отряд, поздоровавшись с вымогателем, торговцы немедленно извлекли целую коллекцию ножей, топоры и даже одну кирку вроде тех, что использовались для проходки туннелей манхэттенского метро. Не произнеся худого слова, мужчины набросились на красиво одетого молодого человека. Порубив Абатэ на куски, они бросили то, что от него осталось, у ворот кладбища. Любопытный эксперимент по внедрению «законов» Общества в Восточном Нью-Йорке потерпел кровавое фиаско.

Тому, кто лично знал местных членов «Черной руки», сопротивляться было значительно проще. Один иммигрант, «известный всему итальянскому сообществу как крепкий, сильный и бесстрашный мужчина», сразу после получения первого письма приобрел пистолет. Затем иммигрант обошел нескольких знакомых, подозреваемых в связях с «Черной рукой», и предупредил, что если ему или его семье причинят малейший вред, то он их убьет. Больше писем ему не приходило. Другой мужчина, о силе которого в районе ходили легенды (например, он мог поднять человека на улице и пронести его несколько кварталов на вытянутых руках – просто ради развлечения), узнал, что очередной мишенью для Общества стал бизнес его брата. Мужчина собрал все оружие, которое у него имелось дома, спрятал под одеждой и пошел охранять заведение брата. В течение трех дней он не отходил от витрины магазина, всматриваясь в лица прохожих. И за семьдесят два часа не увидел ничего необычного. На четвертый день он узнал проходившего мимо члена Общества. Тогда он схватил мужчину за воротник, поднял в воздух и принялся бешено трясти. Когда бандит «Черной руки» в ужасе посмотрел вниз, здоровяк спросил, почему банда до сих пор не пришла бомбить магазин его брата. А ведь он ждал, и это стоило ему трех бессонных ночей. После этого он поставил члена «Черной руки» обратно на ноги и сказал: если хоть что-нибудь случится с его братом или его магазином, то он лично выследит и уничтожит каждого члена банды[410].

И опять-таки – больше никаких писем не приходило.

Джованни Барберри, зажиточного пекаря из Маунт-Вернона, что в округе Вестчестер (внутреннем пригороде Нью-Йорка), стали донимать письма с вымогательствами: бандиты требовали с него 500 долларов под страхом смерти. Когда пекарь отказался отдавать деньги, человек по имени Антонио Фотти сел на поезд в городе и вышел на станции Маунт-Вернон. Затем он зашел в лавку Барберри, вытащил из-под пальто два револьвера и направил их на хозяина. Барберри опрометью бросился на улицу, стрелок последовал за ним. Две проходившие мимо соседки увидели Фотти и ухватили его за руки с оружием. Бандит вскрикнул, и две пули ушли в землю. Узрев свой шанс, пекарь забежал обратно в лавку и вышел оттуда с охотничьим ружьем, заряженным патронами с мелкой дробью. Спокойным голосом он велел женщинам отпустить Фотти и отойти. Как только они это сделали, Барберри навел ружье на бандита и выстрелил одновременно из обоих стволов. Полиции оставалось только пройти по кровавому следу до больницы в Йонкерсе[411] и там арестовать Фотти[412].

Двумя днями позже на окраине Мамаронека, еще одного пригорода Вестчестера, в бар отеля Пьетро Капуто, который уже некоторое время получал угрозы от Общества, вошли трое мужчин во главе с уголовником, известным как Большой Пьетро. Незнакомцы заказали выпивку, и когда Капуто начал их обслуживать, Большой Пьетро перегнулся через стойку бара и блеснувшим в свете газового фонаря ножом нанес удар в голову владельца салуна, после чего яростно полоснул его по горлу. Капуто отстранился и рухнул на пол. Уже будучи смертельно раненным, мужчина схватил дробовик, хранившийся под стойкой, и встал. Поток крови, хлещущий из раны на голове, застилал ему зрение, однако, сумев различить очертания Большого Пьетро, он навел на него ружье и нажал на оба спусковых крючка. Картечь срезала с черепа Большого Пьетро скальп и снесла верхнюю половину его головы, забрызгав двух его сообщников разлетевшимися мозгами. Капуто смог выстрелить еще дважды, прежде чем потерял сознание и истек кровью. Его соседи-итальянцы собрали отряд и вышли в окрестные леса охотиться на оставшихся в живых подельников Большого Пьетро[413].

Однако «Черную руку» боялись так, что мало кто отваживался давать им решительный отпор – порой даже мафиози. В истории Общества известен случай, когда чикагская группировка решила «наехать» на Большого Джима Колозимо[414] – главного уголовного авторитета, контролировавшего азартные игры и проституцию в Ближнем Саут-Сайде[415]. Банда Колозимо, известная под названием «Чикагский синдикат», доминировала над преступностью Города Ветров[416], что позволяло Большому Джиму, всегда одетому в безупречно белые костюмы и питавшему слабость к украшениям с бриллиантами, с большим шиком наслаждаться прибылью. Благодаря удивительно тесным связям с коррумпированными политиками Чикаго, начиная с Майкла «Хинки Динки» Кенны[417], Колозимо считался таким же неприкасаемым, как любой другой уважаемый человек в штате Иллинойс. На своей сети публичных домов (войти в этот бизнес ему помогла жена – знаменитая «мадам» Виктория Мореско[418]) Большой Джим зарабатывал шестьсот тысяч долларов в год и в конечном счете расширил бизнес до двухсот заведений.

Начав получать письма, украшенные кинжалами и черными ладонями, Колозимо отнесся к ним достаточно серьезно и даже заплатил Обществу в общей сложности пять тысяч долларов, пока не понял, как и многие торговцы и невинные жертвы до него, что такими темпами он скоро разорится. Колозимо, очевидно, решил, что никто из его собственной банды не сможет справиться с «Черной рукой», поскольку обратил взор на Бруклин. Там он познакомился с Джоном Террио по прозвищу Неуязвимый.

Террио иммигрировал в Нью-Йорк в детстве, а повзрослев, стал работать вышибалой, перейдя потом к другим бандитским занятиям. Решительный и жесткий от природы, он заинтересовал нью-йоркского бандита Пола Келли, который изменил имидж Террио (порекомендовав носить консервативные костюмы), улучшил его манеры и снабдил профессиональными советами. Вскоре Террио уже управлял несколькими прибыльными бизнесами. Став мишенью «Черной руки», он выбрал самое простое решение: убивать на месте всех, кто имел хоть какое-то отношение к вымогательству его денег.

Когда ему позвонил Большой Джим, Террио понял, что столкнется со знакомой проблемой, но в куда бо́льших масштабах: Колозимо был гораздо известнее и намного богаче него. Террио приехал на поезде в Чикаго и быстро договорился о встречах с различными бандами, сосавшими деньги из Колозимо.

Каждый раз, когда бандиты являлись на встречу, Террио и его люди открывали по ним огонь из автоматов, оставляя тела на улицах в качестве послания другим вымогателям. Количество угроз резко сократилось. Подход Террио оказался настолько эффективным, что Колозимо сделал его своей правой рукой. Позже именно Террио принял в команду в качестве собственного телохранителя другую восходящую «звезду» бандитизма – уродливого, умного и чудовищно злобного бывшего вышибалу по имени Аль Капоне. Одним из итогов теневой войны с «Черной рукой» стало то, что печально известного чикагского бандита привезли в место, где впоследствии зародится его империя.

* * *

Подобные акты сопротивления показывали, что врожденное мужество покинуло еще не всех итало-американцев. Но это были единичные случаи, происходившие то тут, то там по всей стране и отделявшиеся друг от друга порой многими месяцами. Они не бросали вызова самому существованию «Черной руки». Все-таки среди жертв Общества было не так много тех, кто имел моральную готовность убивать – даже ради спасения собственной жизни.

Петрозино вынашивал другую идею: организованное сопротивление. Он призывал к созданию групп самообороны, в которые могли бы объединяться итальянцы для систематической борьбы с Обществом хотя бы в течение пары лет. «Если бы они сформировали Лигу бдительности, – сказал он Times 22 сентября 1905 года, – которая передавала бы в руки полиции итальянских злоумышленников, то обрели бы такую же безопасность, как все остальные американцы, и им больше не пришлось бы в качестве кары за свое трудолюбие и процветание передавать крупные суммы в руки праздных ничтожеств». Теперь он обратился к лидерам итальянской общины, умоляя их объединиться. Но всепроникающий страх перед Обществом заставил мужчин в очередной раз отвернуться от Петрозино.

К началу 1907 года стало ясно, что Итальянский отряд, даже разросшийся до сорока человек, неспособен самостоятельно победить «Черную руку». Секретная служба отклонила его запрос. Единственная надежда, по мнению Петрозино, была на то, что простые итало-американцы сами восстанут против своих угнетателей.

Однако времени на это оставалось не так уж много. Тревога, порождаемая Обществом, уже просачивалась в американскую политику и популярную культуру. Вскоре она перерастет в полномасштабную панику.

11

Война без пощады

Работа в Отряде становилась все более опасной. 28 декабря 1907 года Рокко Кавоне медленно поднимался по лестнице жилого дома в Кингсленде, штат Нью-Джерси, к квартире, в которой, как имелись основания полагать, скрывался молодой человек по имени Николо Бананно. Он стал главным подозреваемым в убийстве молодого итальянского парикмахера на Манхэттене в Рождество: ничего не подозревавший мужчина открыл входную дверь, ожидая увидеть гостя, но вместо этого получил выстрел из пистолета в грудь.

Кавоне наблюдал за домом в Кингсленде в течение двух дней. Теперь он приблизился к задержанию негодяя[419].

Не так давно вступившего в отряд Кавоне на тот момент уже произвели в лейтенанты. Сравнительно недавно он женился на молодой женщине, которая достаточно быстро родила ему ребенка. Втроем они переселились в отдельную квартиру на Томпсон-стрит, 77, в Нижнем Манхэттене.

Задержание Бананно стало бы несомненным успехом детектива, чья карьера находилась на подъеме.

Через ведущее на крышу грязное окно на лестничную клетку сочились мутные лучи солнца. Свет застилал Кавоне глаза, когда он пытался разглядеть вышележащие этажи. Пахло готовкой: луком, прошутто, перцем, свежим чесноком.

Кавоне остановился и прислушался. Он поставил ногу на очередную ступеньку и уже начал переносить на нее свой вес, как вдруг раздались два выстрела. Не замеченный им Бананно сидел на корточках в тени выше по лестничной клетке и с револьвером в руках ждал приближающегося детектива. Кавоне откинул голову назад и закричал. Пуля попала ему в лицо.

Услышав выстрелы, другие члены Отряда тут же бросились вверх по лестнице, снявшись со своих позиций. Звуки их торопливых шагов смешались с топотом, который будто эхом отдавался сверху: Бананно быстро поднимался к световому люку. Добравшись до него, стрелок распахнул застекленные рамы, подтянулся, выбрался на крышу, после чего пробежал по ней к пожарной лестнице и слез по трясущейся конструкции вниз на улицу.

Добежавшие до Кавоне копы обнаружили, что у него кровоточат лицо и левая рука (одна из пуль Бананно попала в лоб лейтенанту под очень косым углом и, прочертив глубокую борозду, срикошетила в ладонь). «Забудьте про меня, – крикнул Кавоне своим товарищам по Отряду. – Лучше схватите того парня, который меня подстрелил».

Детективы бросились в погоню. Кавоне медленно спустился по лестнице многоквартирного дома и вышел на улицу. Затем он добрался до железнодорожного вокзала, и его увезли обратно в Нью-Йорк. Петрозино лично встретил его у поезда и в срочном порядке доставил в ближайшую больницу Святого Винсента. Можно представить, какие чувства в тот момент испытывал Петрозино, – как он будет сообщать родителям и молодой жене Рокко, что человек, которого он лично уговорил поступить на службу, убит? Однако Кавоне повезло. Да, часть нервов левой руки пуля повредила безвозвратно и врачи сказали, что чувствительность пальцев, скорее всего, не восстановится полностью, однако рана головы оказалась поверхностной.

Бананно, загнанный в пригородный лесок, решил застрелиться. Когда копы начали приближаться, он приставил пистолет к щеке и спустил курок. Но покончить с собой ему не удалось, и Итальянский отряд взял его под стражу.

Аресты преступников, подобных Бананно, укрепляли репутацию отряда, однако Петрозино знал, что этого недостаточно. К 1907 году детектив и его люди пересмотрели и расширили стоявшие перед ними задачи. Теперь они не просто арестовывали главарей «Черной руки» и разгоняли их банды; теперь они стремились понять саму суть Общества, раскрыть природу его деятельности в Америке.

На четвертый год работы Петрозино обнаружил, что Общество представляло собой нечто вроде террористической «франшизы», различные отделения которой руководствовались собственными понятиями о членстве и инициации, о том, как входить в контакт с жертвой, в какой момент переходить к насилию и как защищать недоброе имя Общества. Каждая преступная ветвь, какой бы крошечной или малоизвестной она ни была, пользовалась репутацией «Черной руки». Один журналист метко процитировал рассуждения Роберта Льюиса Стивенсона о парижских бандах шестнадцатого века: «независимые злоумышленники, социально близкие и время от времени объединяющиеся для какого-нибудь серьезного дела – точно так же, как современные биржевые мошенники объединяются в синдикат для получения значительного займа»[420]. Вполне красноречивое описание.

Итальянский отряд обнаружил доказательства сотрудничества «франшиз» друг с другом. Для убийства намеченной жертвы часто подвозили «специалистов» из других городов, чтобы затруднить опознание стрелявшего, а значит, и идентификацию банды, ответственной за преступление[421]. Если «Черную руку» пытались высмеивать, то местный «филиал» Общества немедленно предпринимал действия, направленные на защиту главной своей ценности – дурной славы. Донато Зарилло, живший в западной части Нью-Рошелла, штат Нью-Йорк, однажды вечером в местном салуне «насмешливо отозвался»[422] о «Черной руке», назвав ее членов сборищем трусов. Зарилло поклялся, что если они хоть раз посмеют угрожать ему, то он убьет их всех до единого. Слух о его бахвальстве разлетелся по окрестностям, и достаточно скоро Зарилло подстрелили на улице Нью-Рошелла, оставив умирать рядом с тяжелораненым братом.

«Черная рука» превратилась в классическое тайное общество: его члены клялись никогда не раскрывать свои сокровенные секреты перед посторонними. И в самом деле, раскрывали их очень немногие. Клятвы верности приносились на церемонии, прозываемой picciotto[423],[424]. Один из членов Общества, прошедший через ритуал, описывал его так: мужчины собрались в тайном месте, оставив все свое оружие под присмотром одного из собратьев. Затем, соединив руки, они образовали круг. Новобранцу сказали, что центр круга представляет собой пропасть, «в которой все сказанное должно быть похоронено навсегда». Главарь стал выкрикивать на странном языке нечто вроде песнопений или призывов, после чего мужчины поцеловали друг друга в щеки. Если новичка вводили в качестве cameristo, то есть полноправного члена, в середину круга клали пять ножей остриями наружу. На оружие накидывали носовой платок так, чтобы он не закрывал собою острия. Затем мужчины бросали жребий, и участник, вытащивший самую короткую палочку, закатывал рукав, обнажая руку. После произнесения «каббалистических заклинаний» руку мужчины перереза́ли поперек, и новообращенному приходилось пить хлещущую кровь.

Петрозино научился различать банды по стилю убийств[425]. Одни оставляли на теле жертвы синий шарф; другие наносили ровно тринадцать ударов ножом; третьи – двадцать один удар; четвертые пронзали туловище в определенном, неизменном порядке. Похищение родственника жертвы стало привычной тактикой, к которой Итальянский отряд относился весьма серьезно, оно называлось sequestrazione, или «секвестирование» – юридический термин, означающий наложение ареста на имущество до момента выплаты долга. Другой распространенной практикой стала так называемая «вахта смерти», то есть наблюдение, возложенное на тех, кого Общество выбрало для осуществления ликвидации. Весь процесс был строго регламентирован, что иногда позволяло отряду предугадывать следующий шаг Общества.

Затем стали появляться знаки, которые читались как урбанистические иероглифы. Freggio, то есть рассекающий порез на лице, выдавал информатора. Тело, найденное без ушей, говорило о том, что человек подслушал нечто такое, о чем ему не следовало знать[426]. Если жертву находили с отрезанным языком, это значило, что он обращался в полицию[427]. Отсутствующий нос? Петрозино выяснил, что это признак случая под названием troppa bircca – когда человек совал свой нос не в свое дело[428]. Одна манхэттенская банда разреза́ла жертве лицо от рта до уха докерским крюком – острым изогнутым инструментом, изначально использовавшимся для складирования сена. Когда детектив Итальянского отряда поймал убийцу и попросил его жертву подписать заявление, тот указал на шрам в виде полумесяца у себя на щеке и сказал: «В этот раз они порезали меня здесь. Если я сделаю то, что ты просишь, они порежут меня здесь». Мужчина провел пальцем по своему горлу. Он так и не подписал заявление[429].

Отмечались и современные штрихи. В Бруклине одна банда Общества получила доступ к печи пекаря. Зная, что отсутствие тела осложняет расследование убийства, они засовывали трупы жертв в печь и жгли их, пока не оставались только пепел и кости[430]. «Далеко не один раз, – рассказал член Итальянского отряда, – утренний хлеб в Бруклине выпекался на погребальном костре». Всякий раз, когда эта банда совершала преступление, бруклинский Итальянский отряд понимал, что надо найти тела до того, как члены банды от них избавятся.

Кроме того, отряд расшифровал значение писем, которые почти всегда следовали определенному шаблону. В своем первом послании Общество инструктировало жертву о том, как доставить выкуп в определенное место. Члены банды следили за человеком, но на встречу не являлись. Сообщая во втором письме, куда именно он ходил и что при этом делал, Общество внушало жертве впечатление, что за ним непрерывно наблюдают, усиливая этим страх. В этом письме Общество обычно советовало своей жертве обратиться за помощью к «другу», который смог бы вести переговоры вместо него. Петрозино обнаружил, что почти всегда так называемый «друг» на самом деле был сообщником «Черной руки», выступавшим в качестве «прикрытия» банды, что защищало ее членов от судебного преследования. Детектив информировал сотрудников полиции по всей стране об обнаруженных им методах, и те использовали эту информацию для корректировки тактики в непрекращающейся борьбе.

Знания Петрозино об Обществе распространялись от побережья к побережью благодаря широкой сети его контактов в полиции и газетным статьям. Он был настолько востребован, что журналисты порой придумывали липовые интервью с ним и не стеснялись их публиковать. Однажды Петрозино наткнулся на длинную статью о себе, автор которой даже не потрудился с ним связаться. У детектива просто не было столько времени, чтобы раскрывать внутренние тайны «Черной руки» каждому американскому писаке.

* * *

Несмотря на его громкую славу, сияние ранних побед Петрозино к началу 1907 года стало блекнуть. Даже расширенный Итальянский отряд был не в силах справиться с преступниками, прибывающими с хлынувшим в город огромным потоком иммигрантов. В тот год Нью-Йорк оказался обильно залит кровью. «Сегодня вечером на Первой авеню произошло убийство, – сообщала газета Washington Post 26 января 1907 года, – каким мог бы гордиться любой дикий городок на фронтире»[431]. Жертва «Черной руки» и его палач несколько раз обменялись выстрелами из пистолетов, а затем принялись орудовать бритвами. На углу 48-й улицы и Второй авеню жертва заметила своего преследователя и выстрелила в него с расстояния шестидесяти метров. Пуля попала бандиту «Черной руки» в бедро, отбросив его на тротуар. Изумленные прохожие наблюдали, как двое истекавших кровью мужчин бежали на север по Первой авеню. На следующем повороте преследуемый оглянулся через плечо, сбавив скорость, чем дал стрелку шанс завершить дело пулей в голову. И такие сцены стали не редкостью.

В августе детективам главного управления было приказано надевать маски во время процедуры опознания подозреваемых, чтобы те не могли их запомнить[432]. В октябре в Бруклине был найден зарезанным член банды «Черной руки», под пальто у которого обнаружили динамитную бомбу, чьей мощности хватило бы, чтобы разрушить полквартала. В декабре «Черная рука» спалила дотла многоквартирный дом на Ривингтон-стрит, 5. Шестнадцать проживавших внутри семей едва спаслись[433]. Группа обеспокоенных граждан в Чикаго отправила начальнику полицейского управления телеграмму: «Нью-Йорк переживает беспрецедентную волну преступлений, многие из которых представляют собой организованные приезжими членами тайных обществ убийства, шантаж и вопиющие нападения на женщин и маленьких девочек – главным образом со стороны иммигрантов… Не могли бы вы поделиться своими идеями о том, как лучше справиться с ситуацией, которая, по общему мнению, уже выходит из-под контроля полиции?»[434]

Самому Итальянскому отряду пришлось несколько раз менять адрес своей базы, когда обнаруживались подозрительные итальянцы, явно наблюдавшие за штаб-квартирой Петрозино. Жизнь самого начальника Итальянского отряда находилась под постоянной угрозой. Почти ежедневно он получал письма, в которых говорилось, что из-за его деятельности он скоро умрет. Один журналист того времени подсчитал, что детектив за свою карьеру получил тысячи угрожающих записок и стал целью сотен заговоров об убийстве. «У них нет воображения, – сказал Петрозино другу, прочитав одно письмо. – Все шлют одно и то же»[435]. Он никогда не хранил подобные послания, а сразу выбрасывал, лишь бегло просмотрев содержание.

Иногда случались довольно подозрительные встречи. Петрозино вспоминал, как однажды на улице Манхэттена на него несколько раз наткнулся один и тот же незнакомец. Когда странный мужчина снова бросил на него взгляд и прошел мимо, детектива охватило жуткое ощущение, что человек этот – убийца, у которого в последний момент сдали нервы. Когда Петрозино ходил по улицам, он держал револьвер «Смит и Вессон» 38-го калибра в кармане с указательным пальцем на спусковом крючке, чтобы в любой момент можно было его выхватить и применить.

Один репортер зашел в многоквартирный дом Петрозино на Чарльз-стрит, чтобы выспросить у него подробности для статьи, над которой работал. Был уже поздний вечер, и журналист ожидал возвращения детектива домой в затемненном коридоре на втором этаже. Спустя несколько минут через парадную дверь в освещенный вестибюль зашла массивная фигура, в которой репортер узнал Петрозино. Журналист не отошел от стены, а когда Петрозино вышел в коридор и повернул к лестнице, репортер громко произнес его имя, «не думая о тех мерах безопасности, которых обязан был придерживаться человек, в течение долгих лет копивший против себя всю мстительность, на которую способна преступная итальянская натура». Как вспоминал потом репортер, Петрозино тут же прыгнул, но не в сторону, а прямо к нему, передвигаясь так быстро, что газетчик не успел ничего сообразить. Детектив прижал его к стене с невероятной силой, выбив из легких воздух. Когда репортер отдышался и сумел выкрикнуть свое имя, детектив мгновенно его отпустил.

«Петрозино не смеялся, – вспоминал репортер. – Он просто кивнул и сказал: „Я подумал, что, наверное, пришло мое время. Когда-нибудь они до меня доберутся“»[436].

* * *

Давление на Петрозино и комиссара Бингема усиливалось в течение всего того неспокойного года. Tribune призывала к «скорейшей депортации итальянцев»[437], утверждая, что, поскольку все прочие меры потерпели неудачу, теперь это «единственная надежда». Итальянский отряд по-прежнему по всему городу ловил и арестовывал одних бандитов Общества и изгонял других с помощью запугивания, но возникало ощущение, будто на каждого пойманного члена «Черной руки» в Общество тут же вступали трое новых.

И вот 20 августа, после очередной вспышки насилия со стороны Общества, генерал Бингем принял меры. Он шокировал Нью-Йорк тем, что понизил в звании двух детективов Итальянского отряда – Фрэнка Бонанно и Феликса де Мартини, – урезав их зарплаты с двух тысяч до тысячи четырехсот долларов в год. «Я хочу, чтобы полиция как можно скорее разбиралась с этими делами о «Черных руках», – заявил генерал прессе, – и, если я обнаружу, что расследования ведутся из рук вон плохо, с полицейских полетят погоны»[438]. Бонанно и де Мартини перевели служить в Бронкс – полицейскими в штатском. Эти двое были лучшими сотрудниками Петрозино.

Публично Бингем изо всех сил подчеркивал поддержку, оказываемую своему союзнику. «Не стоит думать, будто я недоволен своими людьми, – сказал он однажды журналистам. – Лейтенант Петрозино с его Итальянским отрядом проделали отличную работу»[439]. Но при всем том он признал, что успехи отряда обернулись проблемами. Люди Петрозино обрели такую известность в итальянских колониях, что их стали узнавать, и это сильно мешало следственной деятельности. Однако районы, в которых процветала «Черная рука», по-прежнему оставались «странными и непроницаемыми» для полицейских неитальянского происхождения, превратившись в своего рода «слепые зоны» для Департамента полиции Нью-Йорка.

Скверна вторглась даже в святая святых – в царство американского бейсбола. 18 августа 1907 года Фрэнк Шанс, менеджер и капитан «Чикаго Кабс», прибыл в «Поло Граундс[440] в Верхнем Манхэттене на игру с «Нью-Йорк Джайентс». Там он обнаружил ожидавшее его письмо с нарисованной внизу костлявой рукой и «когтистыми пальцами»[441]. «Дорогой сэр, – гласило письмо. – Ваш клуб не должен в 1907 году снова отнять вымпел у Нью-Йорка… Если вы не дадите „Джайентс“ занять первое место в этом году, то „Банда Черных Рук“ увидится с вами потом… Мы используем бомбы против ваших игроков. Мы устроим крушение поезда… Мы расстроены из-за „Джайентс“. Искренне ваша „Черная Рука“». Полиция предположила, что плохой слог выдавал фаната «Джайентс», пытавшегося притвориться полуграмотным итальянцем. Письмо, к сожалению для болельщиков нью-йоркской команды, не повлияло ни на что: «Джайентс» бесславно закончили турнир на четвертом месте в Национальной лиге, отстав от «Кабс» на двадцать пять с половиной игр[442]. Несколько месяцев спустя Джордж Наполеон «Нэп» Ракер, звездный питчер команды «Бруклин Супербас» (позже «Бруклин Доджерс»), получил письмо, обвинявшее его в том, что он своими бросками подыгрывает другим командам Национальной лиги, за что скоро будет убит. «Обвинение полностью абсурдно, – прокомментировал его менеджер, – Тем не менее вряд ли это хорошо скажется на игре питчера».

Менеджер как в воду глядел. В первой же игре, в которой участвовал после получения письма Ракер – 17 августа против «Цинциннати Редс», – его отстранили на пять раундов при двенадцати попаданиях. Бруклин проиграл со счетом 0:5.

* * *

Непрекращающийся ужас ввергал итальянцев в уныние. Иммигранты, сообщал один священник из Детройта, «испытывали ощущение, что американцы презирают их»[443]. На этом фоне обострились разногласия между иммигрантами с юга и севера Италии, имевшие место, в общем-то, всегда. «Сицилиец кровожаден, – гласила петиция, подписанная двумя сотнями „североитальянских“ женщин и отправленная коронеру[444] Манхэттена. – Сицилиец вероломен. Он вор, он заносчив и мстителен, он лжец и фальшивомонетчик. Он служит „Черной руке“. Он прибегает к шантажу. Он закладывает динамит, а по крови трус. Поэтому, если Правительство хочет мира, если Правительство ищет спокойствия в Америке, то следует запретить иммиграцию с Сицилии»[445].

Если существовал хотя бы призрак надежды, то искать его следовало в том, на что давно рассчитывал Петрозино. Долгие годы он призывал американцев итальянского происхождения набраться храбрости и объединиться для борьбы с Обществом. Теперь это действительно стало происходить, и началось все с Чикаго. Наиболее уважаемые из проживавших в этом городе итало-американцев созвали 17 ноября в «Роти-холл» большую встречу. Более тысячи человек пришли и столпились в здании, чтобы стать свидетелями основания «Общества Белой руки».

В назначенный час чикагец Стивен Малато поднялся на кафедру под гул мужских голосов, переговаривающихся на множестве диалектов. Оглядев аудиторию, состоявшую из миланцев, сицилийцев, калабрийцев и кампанцев, Малато жестом призвал толпу к тишине. «Мы избавимся от „Черной руки“ в течение месяца! – начал он. – Мы найдем достаточно доказательств, чтобы осудить этих шантажистов, и тогда все прекратится»[446]. Малато зачитал декларацию «Общества Белой руки», в которой говорилось о страхах и надеждах итальянской общины. Присутствовавшие в зале люди обязались «снять бремя тайны и ужаса», созданное «Черной рукой», и «избавить общественное мнение в Америке от предвзятых представлений и предрассудков». «Белая рука» должна была стать не только организацией по борьбе с преступностью, но и правозащитной лигой, которая восстановит доброе имя итальянцев. «Война без перемирий! – таков был призыв, который услышали в тот вечер участники собрания. – Война без пощады!»[447]

Итальянские юристы, торговцы, врачи и банкиры выстроились в очередь, чтобы вписать свои имена в список членов нового Общества. Тут же на месте родились грандиозные планы: было намечено создать целевой фонд в пятьдесят тысяч долларов, десять тысяч из которых внесли люди, собравшиеся в тот день в зале. «Белая рука» приняла решение нанять, обучить и оплатить услуги не менее тысячи детективов, задачей которых стало бы выслеживание злоумышленников в Чикаго. И в течение нескольких дней лига получила пятьсот заявлений от желающих занять вакансии этих так называемых «секретных агентов». Исполнительный комитет составил список из одиннадцати известных главарей «Черной руки», чтобы передать его детективам, как только кандидаты пройдут отбор. А до тех пор, пока против этих людей не будут выдвинуты обвинения, «Белая рука» обязалась вести круглосуточное наблюдение за их домами.

Двадцать человек были приведены к присяге в качестве депутатов, пополнив довольно запутанный список разнообразных уполномоченных представителей, которые станут преследовать членов «Общества Черной руки». Их нельзя было назвать типичными борцами с преступностью – среди них были лоточник, клерк и даже чернорабочий, – но все горели желанием с чего-то начать. Начальник действующего Департамента полиции Чикаго горячо поддержал эту попытку, заявив, что «Белая рука» сможет выслеживать шантажистов лучше, чем его собственные подчиненные. Чикагские газеты опубликовали восторженные передовицы, перепечатанные затем по всей стране. Результатом, писал один автор, стало то, что итальянское сообщество больше не чувствовало, что с ним обращаются как со «сборищем преступников, трусов и противников правосудия, недостойных того, чтобы укрываться в цивилизованном государстве»[448].

Почти сразу по всей стране, и в больших, и в малых городах начали появляться подражатели нового общества. 22 января 1908 года итальянцы города Нью-Касл, штат Пенсильвания, объединились в Католическое общество защиты. Аналогичные организации были созданы или заявлены в Карбондейле и Рединге, штат Пенсильвания, в Кларксвилле, Западная Вирджиния, в Броктоне, Массачусетс, в Новом Орлеане, в Балтиморе и многих других городах.

Как только «Белая рука» была основана в Питтсбурге, ее члены выступили против врага с оружием. Две стороны встретились на железнодорожной станции среди извивавшихся стальных путей, где приходилось уворачиваться от товарняков и паровозов, коптящих черным дымом небо. Завязалась перестрелка. «Чернорукие» и «Белорукие» прятались друг от друга за железнодорожными вагонами и осторожно высовывались, чтобы разглядеть врагов, прежде чем открывать огонь. Бой разразился на площади размером в три городских квартала, и в ходе него были выпущены сотни пуль. Один член «Белой руки» был ранен выстрелом и упал, двое других стали преследовать стрелка, поскальзываясь и спотыкаясь о камни полотна железнодорожных путей. Наконец они догнали и застрелили бандита «Черной руки», которого впоследствии опознали как некоего Филиппа Ри[449].

* * *

Последовали и другие победы. В Хеллтауне, как прозвали некогда процветавший шахтерский поселок Хиллсвилл, в котором «Черная рука» фактически захватила власть, местная полиция признала наконец, что не может справиться с Обществом самостоятельно, поэтому на помощь им был отправлен Фрэнк Димайо из детективного агентства «Пинкертон»[450]. Агент встретился с сотрудниками службы безопасности компании U.S. Steel Corporation[451] и решил пойти тем же путем, какой проделал Петрозино, когда внедрялся в анархистские общества Патерсона в штате Нью-Джерси. Агент и еще несколько детективов переоделись в итальянских иммигрантов, после чего поднялись на борт корабля за пределами Нью-Йоркской гавани. Вместе с общей массой они высадились на острове Эллис и, пройдя иммиграционные процедуры, направились в Хиллсвилл, где вскоре Димайо вступил в контакт с «Черной рукой». Бесстрашный и дерзкий, он присоединился к Обществу и даже занял в нем одну из лидирующих позиций. После нескольких месяцев, проведенных среди бандитов, ловушка была расставлена. Однажды днем, когда шахтеры подходили к небольшому зданию, в котором раздавали конверты с зарплатой, они обнаружили незнакомца, стоявшего возле окошка кассы. Как только входил кто-то из «Черной руки», мужчина сообщал ему, что у того проблемы с зарплатой, и просил пройти внутрь здания. Там на подозреваемого тут же набрасывались агенты и мгновенно надевали на него наручники.

Процесс шел гладко, пока одна связанная с Обществом женщина не обратила внимания, что мужчины заходят в офис и почему-то там пропадают. С неприятным известием она побежала в штаб-квартиру банды, но как только вошла в дом, дверь товарного вагона, стоявшего на запасном пути неподалеку, распахнулась, и оттуда высыпали полицейские. Быстро окружив здание, стражи закона одного за другим вытащили оттуда девятерых подозреваемых.

Дерзкая атака нейтрализовала весь кадровый состав «Черной руки» за одно утро. Забрезжила надежда, что альянс частных агентов, полиции, прокуроров и свидетелей-итальянцев способен победить даже глубоко укоренившиеся банды. Хиллсвилл, конечно, далеко не Манхэттен, однако формула показалась рабочей.

В том же году федеральное правительство предоставило, наконец, инструменты, необходимые для борьбы с Обществом. В Закон об иммиграции 1907 года был включен пункт, допускающий арест и депортацию любого иммигранта, имевшего судимость в родной стране и находящегося на территории Соединенных Штатов менее трех лет.

Наконец, в новом 1908 году к общему делу примкнули итальянцы Нью-Йорка. На «большой зажигательной» встрече, состоявшейся в манхэттенском Боллетино-холле на Парк-Роу, 178 и действительно собравшей весьма внушительное количество народа, было сделано объявление. Собрание провозгласило создание Итальянской ассоциации по защите бдительности[452]. В течение всего шумного вечера на сцену выходили ораторы, призывая собравшихся мужчин к оружию «страстными громогласными речами и яркой жестикуляцией, на которую способны только представители латинской расы». «Черная рука» была единодушно осуждена, слава итальянского народа воспета. Чистильщики обуви, сапожники и торговцы стояли плечом к плечу, пока ораторы бомбили их обжигающими речами, соревнуясь друг с другом в криках «Viva!»[453] и «Bene!»[454] В тот вечер триста человек вписали свои имена в списки членов лиги.

Казалось, итальянское сообщество наконец-то настроилось «открыть огонь по бандитизму»[455], как выразилась газета Tribune. К 11 марта того же года число членов организации возросло до нескольких тысяч. Впервые добропорядочные итало-американцы города собрали значительную армию, способную сразиться с «Черной Рукой». Простые итальянцы Нью-Йорка наконец-то откликнулись на призыв Петрозино.

12

Ответный удар

Самый конец 1907 года ознаменовался еще одной новостью – одновременно и печальной, и по-своему замечательной, – радикально изменившей жизнь детектива. Незадолго до Нового года Винченцо Саулино, друг Петрозино и отец его возлюбленной, неожиданно скончался. Дочь ресторатора Аделина никогда не раскрывала своих чувств по поводу смерти отца, но она была верной и любящей дочерью, и это событие наверняка глубоко ее ранило. Однако кончина Саулино раскрыла одну обнадеживающую перспективу. Она означала, что Аделина наконец обрела свободу и теперь вольна была выйти замуж за мужчину, которого любила.

Никто не знает, когда Петрозино впервые сделал ей предложение руки и сердца. Некоторые утверждали, что в ноябре 1906 года – когда стал первым итальянским лейтенантом в американском полицейском департаменте и зашел к Саулино, чтобы отпраздновать это событие. Другие говорили, что это случилось куда раньше, а одна газета утверждала, что его ухаживания длились целое десятилетие. Но все источники сходятся во мнении о форме, в которую Петрозино облек свое предложение. «Тебе, должно быть, тоже очень одиноко, – сказал Петрозино Аделине. – Мы могли бы неплохо поладить вместе»[456]. Это удивительно прозаичные слова, однако Петрозино уже исполнилось сорок семь лет, и он говорил искренне. Они с Аделиной оба были одинокими приезжими в этом городе.

В связи со смертью отца Аделина отказалась от тщательно продуманных планов, которые она втайне лелеяла по поводу свадьбы. Вместо шумных гуляний они с Петрозино устроили небольшую тихую церемонию в старом соборе Святого Патрика на Мотт-стрит. Привычка детектива к конспирации по-прежнему правила бал: он не рассказывал о событии почти никому, однако слухи о его бракосочетании все равно просочились наружу. Итальянская колония пришла в ажиотаж. «МАЛБЕРРИ-СТРИТ ВСЯ В ВОЛНЕНИИ», – сообщила газета Evening Sun. «В течение нескольких недель ходили слухи среди друзей мистера и миссис Петрозино, – отмечала газета, – однако и она, и Джо упорно все отрицали»[457]. И вот в понедельник, 6 января 1908 года, выскользнув из полицейского управления, Петрозино совершил короткую прогулку к собору Святого Патрика. Там его уже ждали невеста, ее брат с женой, а также еще несколько родственников и доброжелателей. Свадебную мессу возглавил монсеньор[458] Майкл Дж. Лавелл – человек в годах, достаточных для того, чтобы помнить времена, когда улицы вокруг Мотт-стрит были сплошь заселены ирландцами.

Комиссар Бингем тоже был там – лысый, пытающийся скрыть улыбку под усами, – а также все сотрудники Итальянского отряда. Детектив с железными кулаками впервые раскрыл более нежную сторону своей натуры, и мало кого это удивило и обрадовало так, как его коллег-копов.

В течение многих лет казалось, что у Петрозино нет и не может быть никакой личной жизни, и все же прямо у них под носом он занимался длительными ухаживаниями – несмотря на очевидные препятствия. Новость быстро разлетелась по штаб-квартире на Малберри, 300, и уже на следующее утро детективы и патрульные в синих мундирах с нетерпением ждали прибытия героя дня. Когда Петрозино вошел – как всегда, с серьезным лицом, – все мужчины поднялись с мест и разразились бурными овациями. «Джо завалили поздравлениями», – сообщала газета Sun. Заместитель комиссара Вудс, инспекторы и даже новички хлопали его по спине. «[Он] пришел в полное замешательство и краснел, как юный мальчик»[459].

Петрозино обрел свое счастье. И друзья были за него рады.

Пара поселилась на Лафайет-стрит, 233, на расстоянии около двух километров от места его службы, что было совсем недалеко. Аделина взяла на себя ведение хозяйства, ее брат и невестка поселились этажом выше. Всех это вполне устраивало. Однако шаг за шагом Аделина узнавала, что значит быть замужем за «самым известным, но и самым ненавидимым полицейским» Нью-Йорка. Петрозино мягко посоветовал ей никогда не открывать штор, чтобы убийцы не увидели ее силуэт в окне. Когда она вскрывала почту, приходившую ежедневно, то почти всякий раз обнаруживала, наряду со счетами и приглашениями, угрозы смерти, помеченные кинжалами и гробами. Петрозино, должно быть, успокаивал жену тем, что получал такие письма много лет, однако ничего плохого с ним не случилось. Какие бы опасения ни тревожили ее душу, Петрозино, вернувшегося домой после утомительного дня, всегда ждал приготовленный Аделиной ужин.

Хотя и поздновато, но у Петрозино появилась, наконец, та семейная жизнь, о которой он мечтал.

* * *

Если личные дела детектива шли более-менее гладко, то о войне с Обществом такого сказать было нельзя. Пятый официальный год борьбы грозил превратиться в annus horribilis[460], в котором Общество превзошло бы даже худшие свои злодейства предыдущих месяцев. И если 1905 год печально запомнился многочисленными похищениями людей, то 1908-й можно было назвать годом бомб.

Теперь в Манхэттене эхо взрывов раздавалась еженедельно, а иногда и каждый день. В итальянском квартале, на участке, ограниченном 11-й улицей на юге и 14-й на севере, между Второй авеню и Ист-Ривер, взрывов было так много, что Итальянский отряд окрестил его «Зоной бомбежки»[461]. Но на самом деле ни одну из прочих частей квартала проживания итало-американцев нельзя было считать безопасной. После взрыва, прогремевшего в одном продуктовом магазине Бруклина, репортер, отважившийся обойти окрестности, обнаружил, что «большинство итальянцев так напуганы, что едва могут говорить»[462].

Многие дома вокруг штаб-квартиры Департамента полиции Нью-Йорка на Малберри-стрит, 300 были повреждены взрывами, и полицейские, работавшие внутри элегантного здания, регулярно ощущали сотрясение стен и полов. Бингем растил на крыше управления «служебное дерево»[463]. 2 марта ударная волна с соседней Элизабет-стрит чуть не вырвала его из горшка с землей.

Тяжелый урон наносился месяц за месяцем:

5 февраля: мощное взрывное устройство, заложенное в доме 254 по Элизабет-стрит, пробило перекрытия на два этажа вверх и еще повредило люстру[464].

20 февраля: бомба в Фэрвью, штат Нью-Джерси, подбросила целый дом и опрокинула его во двор по соседству. Новому жильцу на верхнем этаже снесло полголовы, и он умер на месте[465].

1 марта: огромная бомба разнесла офисы импортера сыра в Маленькую Италию, разрушив витрину магазина «от порога до потолка»[466].

23 мая: «адская машина» взорвалась в мусорном баке на Мотт-стрит, убив маленького мальчика и тяжело ранив еще пятерых детей[467].

9 декабря: бандит «Черной руки» взобрался на четырехэтажный жилой дом по адресу 63-я Восточная улица, 320, открыл окно на крыше, поджег фитиль и бросил бомбу в вентиляционную шахту. Устройство взорвалось, не долетев до низу, разрушив стены и тяжело ранив девять человек. Целью покушения был банкир Джованни Козусси, чьего сына похитили тремя годами ранее. С тех пор Козусси пришлось пережить целый ряд тяжелых испытаний: из принадлежавших ему многоквартирных домов похищались дети, а многие проживавшие там мужчины были найдены убитыми. Его недвижимость охватывали пожары, после которых «пожарные докладывали, что коридоры домов были залиты керосином»[468].

Чтобы остановить волну подрывов, Петрозино создал при Департаменте полиции Нью-Йорка первый в стране Саперный полицейский отряд, которому на протяжении его будущей долгой истории предстояло сразиться с анархистами, немецкими диверсантами и палестинскими террористами. Джозеф научил своих людей распознавать в банках из-под оливкового масла бомбы, наполненные черным порохом и поджигаемые полотняными фитилями. Он отследил пути хищений динамитных шашек (известных под названием «итальянские сосиски») со строительных площадок – шашки тайком уносили рабочие и продавали бандитам «Черной руки» буквально за гроши. Он обнаружил новые конструкции таймеров, которые позволяли бомбистам уходить задолго до того, как взрыв разнесет на куски очередной гастроном или многоквартирный дом. Он наткнулся где-то на записную книжку, оказавшуюся настоящей библией химической вакханалии, в которой подробно описывалось, как изготовить те или иные бомбы и, что особенно важно, как их безопасно обезвредить. Департамент полиции даже нанял в штат «инспектора по горючим веществам»[469], который в предоставленном ему отдельном помещении на 76-й Восточной улице мог изучать различные устройства, попадавшие к Сапёрному отряду.

А Петрозино открыл охоту на изготовителей бомб. Он выследил человека с говорящим прозвищем Пеллегрино Мул[470] – «большого мрачного сицилийца», которого подозревали в организации взрыва, в результате которого пострадали двадцать детей[471]. Когда заместитель комиссара Вудс отправился в Италию, чтобы выяснить, разыскивается ли там подозреваемый, то узнал, что Мул приговорен на родине к пожизненному заключению: в качестве предупреждения для всех, кто будет лезть в его дела, он обезглавил осведомителя и прибил его голову гвоздями к столбу возле деревни Кальтабеллотта. К сожалению, до суда Пеллегрино сумел сбежать в Нью-Йорк.

Обыскивая дом Мула, Петрозино обнаружил отрывной блокнот. Верхний лист был чистым, но когда детектив повернул его наискось к свету, то увидел отпечаток записи. Техники поместили лист под микроскоп и сумели прочитать слова: «Дорогой Друг, это будет нашим последним ответом, так что береги себя… Свинья Мадонны, ты знаешь, что в этот раз…» – отпечаток записки с вымогательством от «Черной руки», написанной на странице сверху, потом оторванной. Почерк соответствовал серии писем, разосланных предпринимателям Манхэттена. Вудс воспринял открытие на ура. «Это самый важный арест члена „Черной руки“ с начала недавних беспорядков в итальянской колонии», – объявил он. Мула стали готовить к депортации, а его банда прекратила существование.

В июле Петрозино напал на след еще более крупной дичи – человека по имени Пронзола Бонавентура, которого он считал главным изготовителем бомб манхэттенской «Черной руки»[472]. В течение нескольких дней детектив следил за ним по всей Маленькой Италии, пытаясь поймать на месте создания или закладки одной из его «адских машин». Наконец он заметил, как Бонавентура входит в дом домовладельца, чьи доходные дома уже подвергались нападению «Черной руки». Ворвавшись следом, Петрозино и его детективы обнаружили, что Бонавентура уже поджигает фитиль динамитной бомбы. Детективы сбили пламя и после жестокой кровопролитной драки потащили изготовителя бомбы в тюрьму.

В подобные моменты казалось, что Петрозино борется не только с «Черной рукой», но и с непредвиденными последствиями прогресса как такового. Ведь именно промышленная революция привела миллионы итальянцев на Манхэттен, именно строительство современных транспортных систем и все более крупных высотных зданий в американских городах обеспечивало бомбистов динамитом. Газеты, печатавшиеся на быстрых современных типографских машинах, не только помогли создать «Черную руку», но и обеспечили ее потоком бесплатной рекламы. Общество часто рассматривалось как возврат к насилию из прошлого, артефактом Темных веков, но на самом деле являлось абсолютно современным изобретением, которым владели и управляли преступные дельцы. Оно могло процветать только в современном на тот момент городе, подпитываясь одинокой неприкаянностью иммигрантов, часто приезжавших без друзей и семьи; в городе, где они ощущали себя крошечными теплыми песчинками среди холодных, мечущихся масс. Таким образом, Общество было чистейшим продуктом своего времени, и оттого его было чрезвычайно трудно остановить.

* * *

Со всей страны приходили все более мрачные вести о преступлениях Общества. 5 февраля бомбы разрушили половину городка Экспорт, штат Пенсильвания, включая частный дом, магазин, общежитие и приходской флигель священника церкви Святой Марии[473],[474]. В Пирмонте (округ Рокленд, штат Нью-Йорк), в живописной деревне на берегу реки Гудзон, известной своим подъемным пешеходным мостом с ручным приводом, «Черная рука» отправила письмо некоему Артуру Симэну. Восьмилетняя дочь Симэна Грейс случайно вскрыла конверт и прочитала содержавшееся в нем послание. «Страшные угрозы привели ее в такой ужас, – писала газета Tribune, – что ее никак не удавалось успокоить». В течение нескольких дней девочка отказывалась есть и не могла спать. Обеспокоенные родители переехали в соседний городок Спаркхилл, надеясь восстановить здоровье Грейс, но оно продолжило ухудшаться. Спустя восемь дней после прочтения письма Грейс скончалась[475].

В Гринсбурге, штат Пенсильвания, двое членов «Черной руки» постучали в дверь местного жителя и потребовали наличные. Когда тот ответил, что ему нечего дать, бандиты кивнули и вручили ему небольшой пакет со словами: «Ладно, если не можешь дать нам денег, то мы сделаем тебе подарок. Тут коробка конфет для твоих детей». Когда вымогатели ушли, мужчина дернул за шнурок, желая узнать, что лежит внутри коробки. Та взорвалась, разрушив полдома и оторвав хозяину правую руку[476].

Хирург, работавший на банду из Западной Вирджинии, ампутировал подозреваемому в стукачестве обе руки чуть ниже локтей, после чего другие члены банды пообещали отрезать несчастному еще и ноги. Он должен был стать «живым примером мести „Черной руки“ предателю», своего рода ходячей рекламой животного ужаса. Культи рук мужчины зажили успешно, однако от потрясения он так и не оправился. «Малейший шум пугает его, – написал один репортер, которому дали возможность пообщаться с иммигрантом в полицейском участке. – Он очень нервный»[477].

Но как же обстояли дела с недавно возникшими обществами «Белой руки», олицетворявшими Великое Сопротивление? Они почти сразу пошли ко дну. Доктор Карло Волини, президент Чикагской организации, в феврале того же года получил мрачное послание, звучавшее весьма по-католически. «Высший совет „Черной руки“ проголосовал за то, чтобы ты умер, – так начиналось письмо. – Твое убийство предопределено, исполнитель уже ждет. Готовься к смерти. Мы убьем твое тело, но не хотим уничтожать твою душу»[478]. Волини сразу купил пистолет и прекратил посещать своих пациентов по вечерам.

Внесение взносов в «Белую руку» замедлилось. «Тысяча детективов»[479], которых планировали нанять, так и не материализовались; вместо этого организационный комитет нанял одного-единственного сыщика по имени Годфри Тривисонно, с изрядной помпой привезенного «Белой рукой» из Рима. Тривисонно назначили «военным министром» лиги, но вместо того, чтобы заняться разгоном банд и арестами главарей Общества, Тривисонно проводил большую часть времени, разъезжая по Чикаго с лекциями на темы: «Как определить кодовые слова „Черной руки“ или „Как раскрыть «Белой руке» тайну, которой вы владеете, не подвергнув себя и свою семью ненужному риску”»[480]. Тривисонно отметился во многих клубах, но нет ни единой записи о том, что он произвел хотя бы один арест. «Белую руку» эффективно заткнули. «Никогда прежде в истории Чикаго, – утверждала городская газета Daily Tribune, – „Черная рука“… не источала такой угрозы. Почти каждый итальянец, владеющий хотя бы небольшой недвижимостью, живет теперь в постоянном душевном расстройстве»[481].

Другие группы прекращали существование. В декабре Джеймс Тассарелли, вице-президент Итальянского общества святого Иосифа по борьбе с «Черной рукой» в городе Скрантон, штат Пенсильвания, был загнан в переулок и «буквально порезан на части» неустановленными лицами. Однако и так было ясно, что нападение осуществило Общество. Позже на теле Тассарелли насчитали двадцать один ножевой порез, а вот причиной смерти стала единственная проникающая рана груди. После этого о лиге Скрантона почти никто ничего не слышал[482].

Развалилось даже нью-йоркское отделение «Белой руки». На самом деле, если бы кто-то внимательно прислушивался к речам, произнесенным в тот вечер, когда создавалась лига, то совершенно точно понял бы, что ее лидерам не очень-то и хотелось привлекать убийц к ответственности. Ведь сформированная тогда лига клялась лишь защитить итальянцев «от всеобщего позора»[483], вызванного преступлениями «Черной руки». Она никогда не обещала бороться с Обществом как таковым, а скорее намеревалась оказать сопротивление чему-то более эфемерному: предрассудкам. Пафосное собрание оказалось грандиозным и фундаментальным обманом.

Через месяц после образования лиги газета New York Tribune опубликовала редакционную статью под заголовком «Где же Белая рука?». После нескольких недель взрывов и похищений «все более встревоженные граждане стали шептаться: „О, где же ты, великая Итальянская лига защиты, которая месяц назад отправилась на войну с сицилийскими головорезами?“» Редакторы отметили, что с момента создания лиги не был пойман ни один вымогатель, никаких средств так и не было собрано и не опубликовано никаких отчетов. «Подобный крах честных обещаний, – утверждала газета, – убедительно доказывает следующее: либо итальянцам не хватает силы духа бороться со злом, угрожающим их жизням и имуществу, либо они полностью лишены способности к самоорганизации и лидерству»[484].

Полиция Нью-Йорка умыла руки. Секретная служба интересовалась только защитой богатых и влиятельных. Итальянские лидеры, на словах один храбрее другого, стали уступать в борьбе… кому?

* * *

Охваченные страхом и яростью, американцы стали выходить из себя. В середине января 1908 года группа вымогателей напала на шестерых лесорубов в крошечном Элламоре, Западная Вирджиния, и убила двоих из них. Коллеги лесорубов немедленно отложили рабочие инструменты, вооружились винтовками с револьверами и отправились на поиски убийц. «Если отряду удастся поймать сбежавших шантажистов, – писал обозреватель, – линчевание почти неизбежно»[485]. Когда член «Черной руки» похитил девятилетнюю девочку в Филадельфии, за ним гнались одновременно «воющая толпа» итальянцев, подразделение конных полицейских и отряд морской пехоты – вплоть до берегов реки Делавэр, где негодяй прыгнул в воду. Пока преследователи разглядывали поверхность воды с берега, девочку нашли под кучей мусора – живой, связанной и с кляпом во рту. Однако бандит «Черной руки», вероятно, зная, что его ждет, если он сдастся, перестал бороться с течением и ушел под воду[486].

Десять дней спустя на станции Рид, штат Кентукки, местные жители пришли в такую ярость из-за преступлений, совершаемых Обществом, что стали нападать на иммигрантов. «Итальянцы подверглись террору, – сообщила газета Washington Post. – Несколько их домов сожжены, некоторым отдан приказ покинуть городок под страхом смертной казни»[487]. Губернатор штата начал расследование – правда, по делу «Черной руки», а не по факту травли итальянцев. Еще одно нападение на смуглых иммигрантов случилось в Иллинойсе, в городе Клинтон – в том самом, где Авраам Линкольн якобы произнес знаменитые слова: «Вы можете дурачить всех людей некоторое время…»[488] В середине апреля тридцать итальянцев, работавших на Центральной железной дороге Иллинойса, были «изгнаны из города толпой, запугавшей их пальбой из ружей и револьверов»[489]. Протестующие буйствовали в городе полночи, стреляя по окнам домов иммигрантов, в то время как «полиция стояла в стороне, не предпринимая никаких действий». Репортаж United Press Association с места событий вышел под заголовком «РАСОВАЯ ВОЙНА: БЕЛЫЕ АТАКУЮТ ИТАЛЬЯНСКИХ РАБОЧИХ НА ВОСТОКЕ».

Джон Д. Рокфеллер, соучредитель компании Standard Oil[490] и один из богатейших людей в мире, вызвал гнев страны, прибыв с семьей на Манхэттен в апреле 1908 года в окружении пятнадцати детективов. Его внучке в Чикаго поступали угрозы, отчего его дочь Эдит, миссис Гарольд Маккормик, как утверждали, оказалась «на грани нервного срыва»[491]. Ей потребовалась смена обстановки. Однако сам Рокфеллер был сделан из более прочного материала. «Я не боюсь ни „Черной руки“, ни динамитчиков, ни анархистов, ни похитителей и вообще – никого из живых людей»[492], – разглагольствовал он перед толпой репортеров, следовавшей по Пятой авеню за прогуливающимся с внуками миллионером, в то время как охранявшие Рокфеллеров детективы внимательно приглядывались к каждому доброхоту, подходившему пожать магнату руку.

Честно говоря, у Рокфеллера имелись вполне веские причины для опасений. Его великолепное поместье в Покантико-Хиллз, штат Нью-Йорк, превратилось в очаг насилия «Черной руки»: двое его рабочих уже подверглись нападению; кроме того, совсем недалеко был исколот ножами и забит дубинами заместитель шерифа, а один дорожный строитель погиб от пули в голову. В конце концов Рокфеллер уволил всех итальянцев, работавших в его поместье, и нанял взамен местных – то есть неитальянцев. По словам Рокфеллера, он лишь хотел дать честным людям шанс обрести хорошую работу, однако повсюду вокруг него властвовали предрассудки и страхи, и невозможно поверить, что они не сыграли роль в массовых увольнениях. Решение Рокфеллера с восторгом подхватила пресса. «Похвалы мистеру Рокфеллеру раздаются со всех сторон»[493], – заявила Times, отметив, что магнат даже разрешил нанятому им персоналу посещать его леса и рубить дрова для топки печей в тот сезон, когда температура регулярно опускается ниже нуля. В то же время сотни слуг, садовников и чернорабочих из числа иммигрантов покинули Покантико-Хиллз, не представляя, где теперь искать новую работу и как прокормить своих детей.

В попытке прекратить безобразия штаты пытались принимать новые законы. Законодатели Западной Вирджинии предложили законопроект, запрещающий въезд итальянским иммигрантам. В Нью-Джерси за вымогательство стали карать двадцатью годами тюремного заключения. В Нью-Йорке к тому времени уже был принят закон, увеличивающий наказание за похищение людей до пятидесяти лет тюрьмы, что явилось прямым следствием страха перед «Черной рукой». Популярный священник из Детройта, проводивший службы для итальянских иммигрантов, призвал казнить за простое написание писем с вымогательством. «Не может быть и речи о милосердии, – сказал он, – когда свирепствует эпидемия!»[494] В июле «Черная рука» приобрела и международную «славу»: Lloyds Bank[495] объявил, что теперь будет страховать предприятия и частных лиц от нападений со стороны Общества. Террор даже стал влиять на демографию страны. В начале XX века фермеры в таких штатах, как Джорджия, Алабама и Миссисипи, остро нуждались в рабочей силе для вспашки полей и сбора урожая. Федеральные чиновники подсчитали, что регион теряет до одного миллиона долларов в день из-за того, что некому обрабатывать сельхозугодья, пока афроамериканцы массово мигрируют на север, спасаясь от законов Джима Кроу[496] и остервенелого расизма. Кем заполнять образовавшуюся пустоту? Итальянцы выглядели надежными кандидатами – они бережливы, трудолюбивы и привыкли к жаркому климату.

Однако по всему региону раздавались голоса против. «Иногда разумнее терпеть то зло, которое уже есть, – утверждала статья в Nashville American в 1906 году, – чем призывать другое, пока нам не знакомое»[497]. Штаты, расположенные южнее линии Мэйсона-Диксона[498], обратились к центральным иммиграционным властям с петицией на тему приема большего числа иммигрантов из Северной Европы – с недвусмысленным намеком на то, что итальянцев к ним отправлять не надо. Во время сессии 1908 года сенат штата Вирджиния принял постановление, в котором призвал своих представителей в Конгрессе «всячески противодействовать притоку в Вирджинию иммигрантов из Южной Европы, с их мафией и обществами убийц, прозываемых „Черной рукой“»[499].

Тема «Общества Черной руки» даже оказалась в 1907 году в центре предвыборной гонки за пост губернатора Миссисипи. «Кампания… которая сейчас ведется, – сообщала газета Pittsburgh Post, – похоже, будет посвящена расовому вопросу, но такому, к которому мало отношения имеют негры… Судя по всему, выборы превращаются в референдум о том, нужны нам итальянцы или нет»[500]. Кандидаты разъезжали от одного маленького городка к другому, громогласно порицая разрушения, которые непременно нанесут англосаксонской Миссисипи орды южных итальянцев с загорелой кожей. Некоторые зашли так далеко, что готовили «альбомы с вырезками из газет»[501], заполненные статьями, в которых описывались взрывы и похищения людей в Северных штатах. Кандидаты раздавали альбомы на своих предвыборных митингах избирателям, которые с увлечением изучали их, впервые узнавая о таких вещах, как freggio, omertà и «клятва на крови».

Как только в 1915 году возродится Ку-клукс-клан[502], его члены станут нападать на итальянцев, сжигать кресты на их газонах в Миссисипи и выгонять их с семьями из Бирмингема под угрозой расправы. Лица, которые сегодня можно лицезреть на улицах Эшвилла, имена общественных деятелей Таскалусы или Билокси, список выпускников Миссисипского университета – все это могло быть совершенно другим. Общество взрастило страх там, где прежде отмечалось лишь своеобразие.

* * *

За четыре года страна перепробовала множество комбинаций между полицейским давлением, новыми законами, жестокими самосудами и созданием «Обществ Белой руки». Не помогало ничего. «Черная рука» оставалась сильнее. Ее больше не считали модой – Общество угрожало стать постоянным элементом национальной политической сцены. «Если „Черная рука“ не будет уничтожена самым решительным образом в ближайшее время, – предупреждала San Francisco Call, – то это явление прочно укоренится в американской социальной структуре»[503]. По оценкам газеты, для ликвидации Общества потребуется отдать десять лет и жизни многих сотрудников правоохранительных органов. «Черная рука» пустила глубокие корни. Петрозино обнаружил, что манхэттенские банды зарабатывали столько денег, что стали вкладывать их в законные предприятия – вроде магазинов и даже банков в Ист-Сайде. Десятки тысяч рабочих вносили на нужды «Черной руки» по два-три доллара из своих еженедельных зарплат. В каком-то смысле Общество стало институтом, во многих аспектах схожим с Налоговой службой. Тем временем жители Манхэттена, оказавшиеся в эпицентре общенациональной паники, пребывали в «состоянии духа, близком к истерии»[504].

Впервые газеты направили свой растущий гнев на Итальянский отряд и его командира. «По-видимому, все это время проблема заключалась лишь в особенностях характера лейтенанта Петрозино»[505], – жаловалась редакционная статья в газете Detroit Free Press. Автор явно никогда не встречался с детективом вживую: он уморительно описал Петрозино как «пожилого седовласого человека в очках, хлипкого телосложения». Портрет хрупкого, ранимого следователя был нелеп до анекдотичности, однако отражал взгляд журналиста на темперамент Петрозино. «Он может быть полностью уверен, что обнаружил банду [„Черной руки“], – писал редактор Free Press, – и что эта банда планирует устроить карнавал с бомбой, но он никого не арестует без твердых доказательств, позволяющих выдвинуть обвинение в суде». Журналист представил детектива своим читателям эдаким стареющим рохлей, который носит Конституцию в кармане, чтобы ежеминутно сверяться с ней близоруким взглядом.

Но не справлялись не одни лишь полицейские. В июле того же года лейтенант Вахрис из Бруклинского отделения Итальянского отряда признался журналисту, что ему пришлось отказаться от расследования некоторых дел, связанных с Обществом, поскольку городские власти отказались платить за экстрадицию итальянских преступников из других штатов. Немыслимо, но подозреваемые в причастности к «Черной руке» выходили на свободу только из-за отсутствия финансирования, которое могло покрыть их проезд. Все в том же Бруклине пламенный юрист Фрэнсис Коррао, поклявшийся бросить вызов Обществу после того, как стал первым в стране заместителем окружного прокурора итальянского происхождения, также столкнулся с препятствиями. На Коррао возложили кучу пустых служебных обязанностей, с которыми мог бы справиться любой начинающий юрист, в то время как жертвы «Черной руки» продолжали гибнуть на улицах. «На убийства, нападения и грабежи итальянцев, – возмущался он, – окружная прокуратура смотрит с самым циничным безразличием»[506]. Коррао не мог начать уголовное преследование даже за простое нападение, если в деле фигурировала итальянская жертва. «Все пути и все двери оказались для меня закрытыми, – сетовал он, – чтобы я никак не мог помочь подавить итальянскую преступность, которая так возмущает людей моей расы». Заместитель прокурора понял, что его назначение – не более чем политическая показуха. Окружному прокурору Бруклина, судя по всему, было абсолютно плевать, выживут итальянцы или нет.

Даже давние сторонники детектива из мира прессы начинали уставать. 26 мая газета Evening Herald, многие годы восхвалявшая Петрозино, обрушилась на полицию Нью-Йорка с критикой. «ЖИЗНЯМ ДЕСЯТИ ТЫСЯЧ ЧЕЛОВЕК УГРОЖАЕТ ОПАСНОСТЬ СО СТОРОНЫ „ЧЕРНОЙ РУКИ“, – гласил заголовок. – И БИНГЕМ НИЧЕГО НЕ МОЖЕТ С ЭТИМ СДЕЛАТЬ!»[507] В статье был дан вердикт войне с «Черной рукой»: эпидемия оспы, холеры или даже какой-нибудь не столь опасной болезни…

«…которая менее чем за полтора года подвергла бы опасности жизни 10 000 граждан Нью-Йорка, несомненно, вызвала бы решительные действия со стороны властей. Однако в настоящее время Нью-Йорк поражен эпидемией беззакония, которая длится уже более пяти лет и со временем набирает силу… Несколько сотен невежественных, грязных пришельцев с низкими лбами… взяли за горло метрополис Соединенных Штатов и второй по величине город мира».

Другая статья в том же номере была посвящена самому детективу. «ОТРЯД ПЕТРОЗИНО ПОТЕРПЕЛ НЕУДАЧУ», – гласил заголовок. «В честности и способностях Петрозино не может быть никаких сомнений, – поясняла статья, – но его специально набранный отряд итальянцев не справился с поставленной задачей». Газета пророчила, что Департамент полиции Нью-Йорка возьмется за ум не раньше, чем «Черная рука» взорвет какое-нибудь многоквартирное здание целиком, убив сотни людей.

На самом деле Итальянский отряд с его четырехлетним, зачастую горьким опытом демонстрировал беспрецедентную эффективность. За последние два года следователи отряда произвели 2500 арестов, 2000 из которых – за преступления, связанные с «Черной рукой», и добились 850 обвинительных приговоров[508]. В ноябре отряд провел облаву в многоквартирном доме на Лонг-Айленде, в результате которой было обнаружено девятнадцать бомб. А через три дня после нее Петрозино арестовал похитителя-вымогателя, чем положил конец целой серии похищений детей с улиц Восточного Гарлема. Сотрудники отряда трудились не жалея себя, часто возвращаясь в офисы после четырнадцати или шестнадцати часов работы «в поле». Они падали на столы, мгновенно засыпая, и поднимали головы после нескольких жалких часов сна, чтобы вновь вернуться к делу об очередном шантаже или поиску похищенного ребенка. В течение полугода Петрозино почти не ночевал дома.

Идей, как пресечь бомбовое помешательство, было немного, и все граничили с крайностью. Кровожадная Brooklyn Eagle предложила давать пожизненное заключение любому, кого признают виновным хотя бы в хранении взрывного устройства. А если бомба взорвется? «Тогда только на электрический стул!»[509] Избиение подозреваемых стало обычным делом; кризис назрел настолько острый, что к членам Общества «впору применить шермановскую[510] концепцию „хороших индейцев“»[511]. Другими словами, «хороший чернорукий – это мертвый чернорукий», поскольку всех негодяев следует расстреливать на месте. New York Post не стала заходить так далеко, однако потребовала, чтобы похитителей помечали физически, чтобы об их преступлении знали все. «Пусть буквой „К“[512] клеймят лоб преступника, – писал автор передовицы. – Пусть выходит после этого на свободу, где его не будет ждать ничего, кроме смерти»[513]. Эту идею горячо поддержала газета Times Union из Джексонвилла, штат Флорида, призвавшая законодателей принять ее в качестве закона.

Тремя годами ранее Петрозино сказал своим согражданам: «В итальянских кварталах Нью-Йорка нам нужен скорее миссионер, а не детектив».

Образование и любовь к ближнему безусловно победят. Но когда-нибудь – в отдаленной перспективе. Теперь же настроение города и целой страны сделалось мрачнее некуда. Американцы больше не собирались призывать миссионеров. Им не нужны были даже детективы. Теперь они хотели видеть линчевателей.

Комиссар Теодор Бингем решил пойти у них на поводу.

13

Тайная служба

Зимой того ужасного года жизнь Петрозино вновь сделала поворот. 30 ноября 1908 года Аделина родила девочку весом 5,44 кг. Счастливый отец пришел с младенцем в церковь Святого Патрика, чтобы дочь крестили под именем Аделина Бьянка Джузеппина Петрозино. На вечеринке по этому случаю, как рассказывала одна женщина, восторженный новоиспеченный отец ходил кругами и уговаривал гостей съесть немного торта. «Он был счастлив, потрясен и все время улыбался»[514], – вспоминала она.

Следующие несколько месяцев, наполненные новым смыслом, не были похожи ни на что когда-либо испытанное детективом. Петрозино «стал приобретать вкус к семейной жизни и радостям отцовства»[515], – писал его итальянский биограф. Он больше не возвращался после быстрого перекуса обратно в офис, чтобы заниматься очередным делом о «Черной руке» или изучать полицейские сводки из Чикаго. Наоборот, теперь он спешил домой на Лафайет, 233, мечтая спокойно поужинать и поиграть с ребенком. Обострилась и его любовь к музыке. Бывало, что музыканты захаживали к нему после своих концертов в городе, чтобы сыграть в его квартире пару арий, стараясь по возможности не разбудить маленькую Аделину. Проходившие мимо пешеходы могли расслышать звуки его любимых опер, доносившиеся из трех окон наверху. Музицирование могло продолжаться до раннего утра. Само собой, вина выпивалось прилично.

Однако на Малберри, 300, настроение царило не столь праздничное. Целью назначения комиссара Бингема было прекращение потока преступлений, особенно исходивших от «Черной руки», и он, по сути, не справился. Планируя дальнейшие шаги, Генерал стал задумываться, нужен ли ему Петрозино. В течение нескольких месяцев, по мере того как заголовки газет становились все мрачнее и резче, он вынашивал идею, как покончить с Обществом раз и навсегда: с помощью частной армии детективов, невидимой для общественности и не подотчетной никому, кроме него лично. Он захотел создать собственную тайную службу – первую такого рода в Америке.

Генерал раскрыл свой план прессе. «Вы спрашиваете, что я собираюсь делать? – рявкнул он репортеру газеты Sun. – Только одно: мне нужно от шести до десяти настоящих проверенных детективов, возможно, бывших сотрудников Секретной службы… Если мы не в силах предотвратить абсолютно все преступления „Черной руки“, то мы можем хотя бы производить аресты и выносить обвинительные приговоры в максимально сжатые сроки»[516]. Генерал выразил непонимание, почему его не наделили подобными полномочиями с самого начала. «Я не знаю, о чем думали жители Нью-Йорка – итальянцы и все прочие граждане, – когда дали волю эпидемии подрывов и нападений, не оказав комиссару полиции той разумной и не очень затратной помощи, о которой он просил».

Идея Бингема заключалась в том, чтобы нанять по меньшей мере полдюжины первоклассных профессионалов, личности которых были бы известны только комиссару и которые никогда не давали бы показаний в суде. Бингем платил бы им из секретного фонда, и они отчитывались бы непосредственно перед ним. Он предупредил, что детективы, на которых он положил глаз, будут стоить порядка десяти тысяч долларов в год каждый, что было примерно в четыре раза больше, чем получал Петрозино. Даже один из этих суперсыщиков, хвастался Бингхэм, «мог бы нокаутировать „Черную руку“ за месяц». Правда, Генерал так и не пояснил, что такого могли делать эти детективы, чего еще не делал Петрозино со своим отрядом.

Было высказано предположение, что некоторые из их методов выйдут за рамки закона. Бингем не стал отвечать на довольно важный вопрос: если тайным сотрудникам запретят появляться на судах, то как собранные ими доказательства будут приобщаться к делам?

В любом случае, Бингему понадобились бы средства для его новой тайной службы. Палата олдерменов, ведомая Таммани-Холлом в лице неподражаемых Большого и Маленького Тимов Салливанов, контролировала все финансовые потоки. Назревало столкновение.

Разумеется, Генерала это не смутило. Он рассказывал о тайной службе всем, кто готов был слушать: в интервью газетчикам, в гражданских клубах, на полицейских банкетах. Он лично написал эссе для майского номера North American Review, в котором заявил, что «сами полицейские, даже лучшие из них, не распознали бы высококлассного, отборного, истинного „сыщика“ – даже если бы тот прошел по улице во главе духового оркестра»[517]. (Петрозино, должно быть, поморщился, прочитав этот пассаж.) Генерал имел увлекающуюся натуру, и тайная служба стала его idée fixe[518]. В определенных кругах стали циркулировать слухи о том, что Бингем замыслил политическую интригу, выходящую далеко за рамки должностных обязанностей комиссара полиции. Если он присматривался к возможности баллотироваться на более высокий пост, то уничтожение «Черной руки» стало бы красивым пером на его шляпе – блестящим достижением, на которое не смог бы претендовать ни один другой политический лидер. За такой подвиг его бы превозносили везде, где только можно.

Озвученная Бингемом идея наделала много шума. Известный писатель и журналист Дэвид Грэхем Филлипс[519] прославился тем, что спровоцировал коррупционный скандал в Сенате[520]. Теперь же, почуяв близость очередного злоупотребления властью, Филлипс в ярости написал в Times: «Из-за равнодушия жителей Нью-Йорка к вопросу создания достойного правительства, – заявил он, – наша нынешняя полиция в значительной степени сделалась инструментом шантажа и угнетения. Хуже может быть только полиция тайная!»[521] «Черная рука» – это зло, признавал Филлипс, но тайная служба будет представлять опасность для демократии. «Я не усматриваю никакой политики, никакой „серьезной угрозы свободным институтам“ в действиях невежественных, обезумевших тварей, выбирающихся из темных комнат верхних этажей, чтобы утолить безудержное желание взрывать бомбы с динамитом. Мне кажется чрезмерной истерией воспринимать их всерьез или называть их манию убийства политическим высказыванием».

Уильям Рэндольф Херст согласился с ним. Его газета Evening Journal препарировала идеи Бингема острым ножом. «Если мистер Бингем начнет использовать полицию по своему усмотрению, – предупреждала редакционная колонка, – то что помешает ему взять, например, деньги у мистера Рокфеллера и натравить свой тайный отряд на какую-нибудь иную категорию граждан: на членов профсоюзов, на строптивых законодателей или на кого-нибудь еще?»[522] Лекарство, по мнению Херста, могло стать хуже самой болезни.

Спор докатился аж до Нэшвилла, где местная газета приняла сторону Бингема. «[Есть] факт, – писали редакторы,

…что каждый нью-йоркский детектив – это куда более публичная фигура, чем даже мэр. Стоит „человеку в штатском“ выйти на улицу, как ему немедленно начинают кивать патрульные, кондукторы трамваев отказываются брать плату за проезд, носильщики подбегают к нему первому, вахтеры пропускают куда угодно, чистильщики обуви нетерпеливо зазывают к себе, политики покровительственно машут руками, парикмахеры замирают посреди мойки головы, ростовщики начинают суетиться, обитатели жилищ на первых этажах ныряют в ближайший салун, а дружки всех этих людей смотрят ему вслед с молчаливым удивлением, пытаясь догадаться, что случилось»[523].

Другими словами, Петрозино и его люди стали слишком знамениты, чтобы надлежащим образом исполнять свой долг.

То, что примечательное предложение Бингема – о создании в крупнейшем американском городе тайной полиции, подотчетной только одному человеку, – всерьез обсуждалось жителями Манхэттена, говорит об их глубочайшем беспокойстве. Предложение явилось прямым результатом поражения в войне с «Черной рукой». Казалось, что Общество вообще перестало относиться к полиции всерьез. Зимой 1908 года знаменитый охотник на тигров и лоббист «сухого закона» Ч. Д. Серси получил серию писем, в одном из которых ему посоветовали «пойти и поцеловать себя на прощание, потому что нас несколько сотен», а в другом последовала насмешка: «Бегите к своим детективам – вашим единственным друзьям. Посмотрим, смогут ли они вам помочь. Разве что проводят на тот свет»[524].

Пресса идею Бингема в основном одобрила, однако он знал, что впереди его ждет сражение с Салливанами и их олдерменами. Вскоре после его заявления Палата вызвала комиссара для дачи показаний перед специальным комитетом. Как только открылась сессия, участники тут же обвинили Петрозино и его людей в нелепых актах жестокости. Бингем схватил свою трость и приподнялся, чтобы направить гнев в сторону Маленького Тима. «Я комиссар полиции! – крикнул он. – Я лично отвечаю за все, что делают мои люди… Петрозино – один из лучших наших детективов. Имея горстку людей, он ухитряется держать в узде тысячи итальянских преступников. Разумеется, ему приходится время от времени пускать в ход кулаки, но мы не должны его за это осуждать»[525].

Олдермены бодались с комиссаром в течение нескольких минут, прежде чем дискуссия перешла к вопросу о тайной службе. «Вы не можете не признать, – сказал член Палаты Редмонд, – что у вас появится возможность направить тайную службу не только против „Черной руки“, но и в любом другом направлении, какое вы сочтете нужным»[526].

Бингем проигнорировал вопрос. Он заявил, что никто не может помешать ему создать отряд, который будет делать все, что он, как комиссар, сочтет нужным.

– Мы можем отказать вам в необходимых средствах, – парировал Редмонд.

– Я смогу обойтись и без ваших средств.

На этом заседание закрылось. На следующий день олдермены потребовали отставки Бингема.

Бингема это нисколько не смутило. Выступая в Ассоциации лейтенантов полиции перед собранием из пятисот полицейских, сидевших за тарелками с филе-миньоном а-ля Уоллас, он принялся «бингемить» олдерменов:

«На расстоянии полумили от того места, где мы сейчас находимся, есть два учреждения, в которых можно купить за деньги любое преступление – от простейшего до величайшего. Я это знаю, и многие из вас, мужчины, знают не хуже… Но я не могу дотянуться до [преступников] в нынешних условиях, и заявляю об этом всему Нью-Йорку. В этом заключается одна из причин, по которой я хочу добыть немного денег для тайной службы… [и] я не верю, что [олдермены] дадут их мне»[527].

Слушатели изумленно ахнули, после чего одобрительно взревели. Что касается призыва олдерменов к его отставке, Бингем только рассмеялся. «Ни какой-нибудь Патрик, ни Тим такой, ни Том сякой, ни даже Чарли не заставят меня уволиться. Мне жаль, но я останусь с вами до конца». Аплодисменты и крики «Ура!» несколько минут не давали Генералу говорить.

Петрозино, проглотивший обиду по поводу критики Бингемом нью-йоркских детективов, поддержал его задумку, мрачно намекнув при этом на природу противостоящих им сил: «Публика удивилась бы, если бы узнала имена членов обеих партий, которые приходили ко мне хлопотать за некоторых итальянских преступников»[528]. Подтекст был предельно ясен: Салливаны и олдермены находились в сговоре с нью-йоркским преступным миром.

Несколько олдерменов поддержали комиссара; один даже предрек, что когда-нибудь бомба разрушит целое здание, если они не начнут воевать с Обществом всерьез, и тогда множество «мужчин и женщин погибнут». Но Маленький Тим резко раскритиковал Бингема с его предупреждениями.

– Вся эта возня с «Черной рукой» – подлог, – объявил он на одном из слушаний. – Я в это не верю!

– Зайдите ко мне в кабинет, – прогремел Генерал, – я покажу вам некоторые дела «Черной руки», и у вас волосы встанут дыбом![529]

Бингем явно действовал Маленькому Тиму на нервы своими речами о политиках и их криминальных друзьях. На одной краткой личной встрече Салливан обвинил Бингема в «банко» (в «разводилове») и назвал одновременно «форфлашером» (игроком в покер, который переоценивает свою комбинацию) и «блефующим наглецом». Публично Салливан поддержал предложение выделить комиссару двадцать пять тысяч долларов на финансирование тайной службы, в 1908 году это позволило политику выглядеть жестким борцом с преступностью. Однако кулуарно Салливан приложил все силы и влияние, чтобы обречь финансирование на провал. За предложение проголосовали 12 человек, против – 32. Ходатайство было отклонено.

Times открыто высмеяла олдерменов, заявив: «Речи некоторых из них только подтвердили легкое подозрение, что наиболее сильным возражением против плана был их страх перед его возможной эффективностью». Газета зашла так далеко, что предположила, что Бингем может теперь обратиться напрямую к министру труда и торговли США Оскару Штраусу с просьбой направить отряд агентов Секретной службы для расследования деятельности Палаты. Такой решительный шаг необходим, поскольку Салливаны и им подобные уже «завязли в преступном мире по уши»[530].

Отвергнутый олдерменами, Бингем стал выступать со своей идеей публично, посещая банкеты и лекции, где встречался с самыми богатыми гражданами города. 12 января 1909 года он произнес речь перед членами Ассоциации Вашингтон-сквер, состоявшей из старейших и богатейших семей метрополиса: Делано, Шермерхорнов, Райнлэндеров, ван Ренсселеров. Ему нужно было посеять новые страхи. «В городе выявили попытку чернорабочих, – поведал он собравшимся «тузам», – заключить союз с анархистами Патерсона. Одни должны были делать бомбы, другие закладывать; добычу – делить пополам»[531]. Скорее всего, это была полная ерунда: на Манхэттене никогда не раскрывали подобных заговоров. Но если олдермены не поддержали тайную полицию, рассуждал Бингем, то можно попытаться заставить заплатить за нее богатых торговцев Нью-Йорка – ведь этой обеспеченной публике союз анархистов и чернорабочих мог бы показаться страшнее зажженного динамита. Пока Бингем обрабатывал магнатов, по городу поползли слухи. По сообщению Journal, после подавления «Черной руки» Бингем планировал разобраться с игорными домами на Манхэттене и даже решить вопрос с коррупцией в Департаменте полиции Нью-Йорка. Салливаны, должно быть, побледнели, когда это услышали. Их изначальные опасения по поводу Бингема начали оправдываться.

* * *

В конце января 1909 года в результате яростной наступательной кампании Бингем выиграл свою маленькую войну. Группа богатых ньюйоркцев, «состоятельных граждан», согласилась выделить достаточное средств, чтобы можно было организовать задуманную тайную службу. Бингхэм не назвал имен благодетелей, но, по слухам, на свою частную полицию он получил тридцать тысяч.

Позже нью-йоркские газеты пытались разобрать финансовый аспект. Как прознала Tribune, деньги поступили от «одного человека, не итальянца, главы одной из крупнейших отраслей промышленности, чье огромное богатство стало причиной выбора его мишенью для всевозможных писем»[532]. Упоминались два имени: Эндрю Карнеги[533] и Джон Д. Рокфеллер, каждый из которых имел свой интерес в ключевых отраслях – сталелитейном производстве, угледобывающей промышленности, железных дорогах, – на которые нападала «Черная рука». Тем не менее другие источники полагали, что главную роль сыграли итальянские коммерсанты города и их банкиры, вкладывавшие в них средства.

Теперь, когда появились деньги, Генерал приступил к формированию своей «суперкоманды», способной возглавить окончательную битву с Обществом. Правда, поиски специалистов оказались куда более трудным делом, чем он предполагал. Ни один италоговорящий гуру сыска так и не появился на Малберри, 300; вполне вероятно, что такой личности и вовсе не существовало в Соединенных Штатах – за исключением, может быть, Фрэнка Димайо из агентства «Пинкертон», да Джозефа Петрозино из Департамента полиции Нью-Йорка. В итоге, без особой помпы, руководить новой службой Бингем назначил последнего. Впрочем, вполне возможно, Бингем изначально развернул всю эту полемику лишь для того, чтобы раздобыть средства для отправки Петрозино на секретное задание. Потому что вскоре стало ясно, что Генерал имел в виду совершенно конкретную задачу.

План действий, претворенный в жизнь в первые месяцы 1909 года, очевидно, не мог быть составлен без активного участия Петрозино. Бингем хотел, чтобы детектив тайно отправился в Италию и сделал то, что не удалось федеральному правительству и итальянскому королю, то есть остановил поток преступников, прибывающих из Италии в Америку или, как выразился один журналист, «перекрыл вредоносный человекопровод»[534]. Цели миссии были обозначены следующие:

Первое: проверить итальянские судебные архивы на предмет свидетельств о судимости преступников, эмигрировавших в Соединенные Штаты. В том случае, если будет установлено, что некий человек действительно отбывал срок в Италии, то он может быть депортирован в соответствии с законом 1907 года, при условии нахождения в Соединенных Штатах менее трех лет.

Второе: составить списки самых опасных преступников, в настоящее время отбывающих сроки в итальянских тюрьмах. Если кто-либо из этих людей прибудет после освобождения на остров Эллис, то его можно (и нужно) немедленно отправить домой.

Третье: создать агентурную сеть из доверенных местных кадров, чтобы работа продолжилась и после возвращения детектива в Соединенные Штаты. Агенты должны были сообщать полиции Нью-Йорка имена и криминальные истории любых злоумышленников, пытающихся проникнуть в Соединенные Штаты. Теоретически иммиграционные власти могли бы запретить въезд в страну любому итальянскому преступнику, имеющему судимость.

Это была огромная и сложная задача, «вероятно, самая амбициозная тайная операция, которую когда-либо проводила полиция Нью-Йорка»[535] до теракта 11 сентября 2001 г. Если бы все получилось, то история организованной преступности в Соединенных Штатах, возможно, стала бы совсем другой. Приведу лишь один пример: двадцатитрехлетний вор из провинции Палермо по имени Джузеппе Профачи в 1920 году сел на год в тюрьму по обвинению в краже. После освобождения ему разрешили эмигрировать в Соединенные Штаты, где он впоследствии основал преступный синдикат Коломбо, ставший одной из пяти семей, которые доминировали в преступном мире начиная с 1930-х годов и далее[536]. Если бы удался план Бингема, Профачи никогда бы не добрался до Америки.

Но самым важным для Генерала и Петрозино было то, что их миссия могла нанести мощный удар по «Черной руке». Ее успех лишил бы Общество самых многообещающих новобранцев и проредил ряды нынешних его членов острой косой.

В январе 1909 года Джозефу Петрозино исполнилось сорок восемь лет, из которых двадцать шесть он отдал службе в полиции. Конечно, жизнь его изменилась с тех пор, как он был молодым полицейским и спал прямо на рабочем столе в полицейском участке после шестнадцатичасовых дежурств на улицах. Теперь у него и его жены появилась маленькая дочка, и их семейная жизнь, по всем отзывам, была мирной и полной любви. Было совершенно разумным предположить, что пришло время Петрозино уступить место кому-нибудь более молодому, кто смог бы вместо него возглавить борьбу с Обществом. Однако после беседы с Бингемом Петрозино согласился поехать в Италию. Если бы его поездка завершилась успехом, если бы он действительно сумел вырвать итальянские корни «Черной руки» и нанести удар по ее главарям, то это стало бы венцом работы всей его жизни. Как он мог по собственной воле отказаться от такого предложения?

* * *

В первые месяцы 1909 года, когда Петрозино уже начинал готовиться к командировке, члены Итальянского отряда встречались с ним и заваливали советами. В основном эти советы сводились к предупреждениям быть осторожнее, когда он доберется до Италии. «Джо, на Севере вполне безопасно, – сказал ему лейтенант Вахрис, – но будь осторожен, как никогда, когда доберешься до Юга. Ты знаешь, какие там люди». Разумеется, он имел в виду мафию. Петрозино отвечал раздраженно: «Я не дурак, Тони, и готов ко всему»[537]. Американский посол высказался схожим образом: «Возможно, вас там знают тысячи преступников. Они ненавидят вас и могут в любой момент ударить ножом». Что ответил Петрозино послу, история умалчивает.

Незадолго до отъезда детектив наведался в собор Святого Патрика, где он венчался и где крестили его дочь, пожелав встретиться с одним из священников. «Не езди в Италию, – умолял его священнослужитель, – я боюсь, ты не вернешься оттуда живым». В этот раз ответ Петрозино сохранился: «Может, и не вернусь, – сказал он. – Но в этом мой долг, и я поеду»[538]. Дубинщик Уильямс, его первый наставник, случайно встретил детектива на улице за два дня до отъезда и сообщил потом, что застал его в куда менее пессимистичном настроении. «Я сказал, чтобы он берег себя, потому что там всегда опасно, но он со смехом ответил, что ничего не боится»[539].

Отвлекшись от сборов, детектив нашел время, чтобы съездить в офис своего адвоката, где подписал на имя Аделины доверенность, которая позволила бы ей в случае его смерти получить остатки его зарплаты. Но, пожалуй, самое интригующее свидетельство о его душевном состоянии в то время оставила его племянница. Однажды днем она гуляла с ребенком Петрозино, чтобы дать своей тете немного отдохнуть. Девушка катила коляску по тротуарам Маленькой Италии, огибая толпы. Вдыхая свежий воздух вместе с Аделиной-младшей, в какой-то момент она разглядела приближающуюся знакомую фигуру Петрозино, одетого, как всегда, в черное пальто с черной шляпой-котелком.

– Дядя Джо! – крикнула она ему. – Смотри, я гуляю с вашим ребеночком!

Детектив прошел мимо с каменным лицом, даже не бросив в сторону молодой женщины взгляда. Та была обескуражена такой реакцией. Завершив прогулку, она прикатила коляску обратно на Лафайет, 233, и занесла ребенка в квартиру.

Петрозино ждал ее с красным от гнева лицом.

– Никогда, слышишь, никогда, – сказал он ей в ярости, – не окликай меня на улице, когда с тобой мой ребенок!

Молодую женщину это ошеломило. Позже она поняла, что Петрозино пришел в ужас от мысли, что враги могут узнать его ребенка и найти способ причинить ему вред. С того момента она никогда не здоровалась с Петрозино во время прогулок по Маленькой Италии, а просто проходила мимо, будто не знала его[540].

* * *

Первый агент тайной службы Нью-Йоркской полиции отбыл в Италию на борту 475-футового парохода «Дука ди Дженова» 9 февраля 1909 года. Чтобы скрыть этот факт, были приняты чрезвычайные меры предосторожности. Билет первого класса забронировали на имя Симоне Веллетри; по легенде он был итальянским торговцем еврейского происхождения, отправившимся на континент по коммерческим делам. За несколько дней до отплытия парохода детективы начали разносить по всему Департаменту полиции Нью-Йорка новость о том, что Петрозино серьезно заболел и врачи посоветовали ему прекратить работу до полного выздоровления. Подразумевалось, что он уехал за город, чтобы как следует пролечиться и отдохнуть. Единственными людьми, которые знали о его истинном местонахождении (помимо семьи Петрозино), были комиссар Бингем и несколько особо доверенных полицейских чиновников.

Петрозино упаковал два больших желтых кожаных чемодана, засунув в один из них свой револьвер «Смит и Вессон» 38-го калибра. Кроме того, он сложил рекомендательные письма, адресованные римскому министру внутренних дел и главе итальянской полиции, а также записную книжку, заполненную именами тысячи итальянских преступников, чей истинный уголовный статус собирался выяснить. В письмах указывалось, что целью его командировки была простая миссия по установлению фактов, но Петрозино планировал большее. «У него практически в кармане был ключ – сказал один писатель, – который мог бы запереть ворота… для иммиграции итальянских преступников»[541].

Но тщательно продуманная секретность и обещание сотрудничества на самом высоком уровне не радовали Петрозино. Он знал, насколько опасна предстоящая работа, и еще до того, как пароход отплыл, он уже, должно быть, заскучал по жене и маленькой дочери. Лейтенант Вахрис, глава бруклинского отделения Итальянского отряда, пришел на пирс его проводить, и во время их прощания детектив пребывал «в пресквернейшем настроении»[542].

В четыре часа морозного дня 9 февраля раздались гудки, и портовые рабочие отдали причальные канаты матросам «Дука ди Дженова». Из двух труб парохода валил черный дым, а под зеркальной поверхностью воды уже вращались его двойные винты. Корабль вышел на середину реки Гудзон и заскользил по холодной воде к бухте Аппер-Бей. Пассажиры стояли у борта и энергично махали уменьшающимся фигурам на пирсе, затем поспешили вниз, в свои каюты. Но Петрозино задержался, разглядывая крошечных людей. Он стал одним из последних пассажиров, спустившихся вниз.

Примерно в то же самое время в маленьком городке Хайленд, штат Нью-Йорк, группа фальшивомонетчиков трудилась на отдаленной ферме над изготовлением партии канадской валюты. Ежедневно они наносили краску на поддельные купюры достоинством в 2 и 5 канадских долларов, пропуская бумагу через пресс, после чего складывали готовые фальшивки у стены. Они будут лежать там до тех пор, пока кто-нибудь не приедет и не заберет партию, чтобы перевезти ее в Нью-Йорк или за его пределы[543].

Одним из членов банды был Антонио Комито, печатник из Калабрии, приехавший в Нью-Йорк в июне 1907 года. На собрании Ордена Сыновей Италии он познакомился с типографщиком из Филадельфии и был нанят – но, как оказалось, не для работы в мастерской этого человека в Пенсильвании, а для поездки в маленький городок на север штата для занятий фальшивомонетничеством. У молодого Комито, не имевшего практически ни гроша в кармане, особого выбора не было, и предложение он принял. Ему сразу дали кличку «Комито-Овца» – поскольку он, по-видимому, отличался покорностью – и поручили работу с прессами.

Однажды ночью Комито, как все прочие мужчины после долгого трудового дня, спал в своей кровати наверху. Около двух часов ночи он проснулся: кто-то стучал в дверь фермерского дома. Другой фальшивомонетчик, Джузеппе Палермо по прозвищу Дядя Винсент, встал и взял в руки винтовку. «Он смертельно побледнел», – вспоминал потом Комито. Фермерский дом стоял на отшибе, и никто из горожан не знал, чем занимались итальянцы. Визит кого бы то ни было среди ночи не предвещал ничего хорошего.

Двое прочих фальшивомонетчиков вытащили свои револьверы. Они велели Комито спуститься вниз и открыть дверь. Комито попытался воспротивиться, но мужчины были непреклонны. Молодой итальянец наощупь спустился по лестнице – он не стал зажигать свечу – и остановился в темноте перед входной дверью.

– Кто там? – спросил он.

– Мы, – последовал ответ.

Голос человека за дверью был высоким и звучал почти по-женски.

– Кто вы такие?

– Открывай, профессор.

Пока Комито раздумывал, что ему делать, Дядя Винсент спустился по лестнице и прошел мимо к двери, сказав только:

– Это Игнацио.

Когда дверь открылась, в дом зашла группа мужчин во главе с молодым человеком приятной наружности, одетого в дорогую шубу. Это был Игнацио Лупо по прозвищу Волк, вежливый главарь банды, которого избил и выгнал из Нью-Йорка сам Петрозино после того, как Лупо принялся угрожать ему публично. Мужчины поприветствовали друг друга поцелуями в обе щеки на итальянский манер. Комито понял, что он «вот-вот пообщается с мозгами всей преступной схемы», то есть с теми людьми, которые планировали и финансировали операцию по подделке денег, результатом которой стало изготовление тысяч фальшивых канадских долларов еженедельно. Лупо казался слепленным из совсем другого теста, «человеком изысканных манер и большого этикета».

Мужчины привезли из Нью-Йорка итальянские деликатесы – упаковки колбас и другие мясные продукты – и разбудили повара, чтобы тот занялся приготовлением ужина. Кроме того, они втащили два больших тюка. Когда их вскрыли, оказалось, что в них были упакованы армейские пулеметы, несколько пистолетов и боеприпасы к ним. Лупо раздал всем оружие по очереди и показал, как с ним обращаться. Наконечники пуль в патронах были пропилены крестом, «чтобы они раскрывались и проделывали опасные дыры в телах вместо того, чтобы аккуратно прошивать их насквозь». Довольные новым оружием, мужчины стали рассаживаться за столом, а Комито было велено прислуживать.

– Какие новости ты нам привез, Игнацио? – поинтересовался Дядя Винсент после того, как итальянцы расселись.

Лупо повернулся к старику.

– Ты знаешь все, что знаю я, – ответил он, – возможно, за исключением того, что Петрозино уехал в Италию.

14

Джентльмен

«Дука ди Дженова» шел на всех парах на восток. Он развивал скорость шестнадцать узлов. Две его трубы выбрасывали высокие столбы черного дыма в свежий атлантический воздух. Каждый новый день приближал Петрозино к Италии и конечной точке его путешествия – к острову Сицилия. После того, как детектив оставил позади Атлантическое побережье Америки и с головой окунулся в ритмичную жизнь корабля, его настроение заметно улучшилось, и он даже стал проявлять общительность. «Мы провели вместе столько приятных часов, – писал один пассажир жене Петрозино, Аделине, – что казалось, будто знаем друг друга невесть сколько лет… Ваш муж постоянно говорил об Америке. Он надеялся, что его работа в Европе надолго не затянется. Огромное впечатление на меня произвела его любовь к Соединённым Штатам»[544].

Сицилия была не просто местом, где предстояло проделать основную работу – ее населяли десятки людей, которых Петрозино депортировал из Америки. Один из них – Вито Кашо Ферро, подозреваемый по делу 1903 года об «убийстве в бочке», который избежал судебного преследования и поклялся отомстить нью-йоркскому детективу, – значительно поднялся в преступном мире Сицилии с момента возвращения в родную провинцию Палермо. После позорного окончания иммиграции он стал быстро продвигаться по «служебной лестнице» в качестве одного из лидеров мафии. Сицилия оказалась благодатной почвой для применения такого острого ума, каким обладал Кашо Ферро. За годы, прошедшие с момента возвращения, он, подобно Петрозино в Нью-Йорке, зарекомендовал себя замечательным новатором. Подмена убийцы невинным человеком во время расследования «убийства в бочке» стала ранним проблеском того, что позже проявило себя, как призвание.

Сицилия веками жила обособленной жизнью. В древнеримские времена остров являлся житницей империи. Здесь было много больших поместий, на которых работали strumenti vocali[545], то есть рабы. Даже фамилии, сохранившиеся с тех времен, несли на себе отпечаток эпохи рабовладения: Скьяво (раб), Лоскьяво, Нигро, Ло Нигро. Во времена норманнов власти острова боролись с арабо-берберскими бандитами и приверженцами ислама, оттеснив их в центральные районы западной Сицилии, которые теперь разделены между провинциями Палермо, Трапани и Агридженто. Эти районы служили своего рода убежищем для преследуемых мусульман, беглых рабов и разыскиваемых преступников. «Их [преступников] значение для формирования характера жителей региона не следует недооценивать, – писал историк Геннер Гесс[546]. – Они навязали определенные социальные нормы и ценности, проистекавшие из самого характера их беглого политического существования в условиях предоставленного убежища… Доминирующей чертой является сильная анархистская неприязнь к любой государственной системе закона или принуждения». Лидеры всех Пяти Семей американской мафии – Бонанно, Луккезе, Коломбо, Дженовезе и Гамбино – происходили из центральной части Западной Сицилии. Во времена путешествия Петрозино убийства в этих провинциях происходили примерно в пятьдесят раз чаще, чем в материковой Италии[547].

Еще будучи совсем молодым человеком, Кашо Ферро начал развивать политическую карьеру[548]. Неудивительно, что концепции социализма и анархизма глубоко запали в душу сыну обедневших крестьян. Он проповедовал идею революции в сельской местности Сицилии, где бедные труженики часто становились жертвами землевладельческой элиты. После Америки Кашо Ферро не вернулся к первоначально избранному поприщу, а сосредоточился на криминале, не утратив при этом соответствующую риторику. На политических митингах он выступал с речами, – по общему мнению, весьма зажигательными, – где часто выкрикивал лозунг «Собственность – это кража!» для возбуждения крестьянских толп. Когда Кашо Ферро основал компанию по доставке почты и посылок, его привлекли к суду за отказ оплачивать счета. Основной тезис его защиты заключался в том, что он был анархистом и не верил в право собственности.

Еще в начале своей криминальной карьеры, до поездки в Америку, у Кашо Ферро родилась идея превратить преступность в нечто большее. Одним из первых его криминальных деяний стало похищение в 1898 году баронессы Клоринды Перителли ди Валпетрозо. Молодая девятнадцатилетняя особа ехала в своей карете по Палермо, когда к ней подсели трое мужчин. Бандиты, или кто бы они ни были, обошлись с девушкой чрезвычайно мягко. Они отвезли жертву вглубь сельской местности и оставили в деревенском доме под присматром пожилой женщины. Все были с баронессой очень добры – особенно красивый, обаятельный атаман разбойников, который даже не трудился прикрывать лицо. Девушку отпустили на следующий день, не причинив ей ни малейшего вреда. Предполагали, что за ее свободу отцу пришлось заплатить преступникам кругленькую сумму.

Вскоре полиция арестовала Вито Кашо Ферро с двумя его подельниками и предъявила им обвинение в похищении человека. Но у Кашо Ферро уже была заготовлена новая линия защиты. Он открыто признал, что они с друзьями похитили баронессу, но категорически отверг обвинение в преступлении с целью наживы. Абсолютно наоборот: это был акт любви. Один из его коллег по похищению, студент по имени Кампизи, безнадежно влюбился в баронессу, но не верил, что у него есть шанс завоевать ее сердце. Украв несколько часов у богатой девушки, Кампизи смог спокойно изложить ей все доводы в пользу их женитьбы. Которым, к сожалению, баронесса не вняла.

Примечательно, что итальянский суд, знаменитый своей суровостью, по крайней мере по отношению к подозреваемым в связях с мафией, удовлетворился объяснением Кашо Ферро. Его осудили, но назначили лишь условный срок. Здание суда Кашо Ферро покинул свободным человеком. Попасть под арест и тут же добиться освобождения – для такого начинающего мафиозо, как Кашо Ферро, это было все равно, что заслужить знак доблести. Ведь в глазах коллег это свидетельствовало о его силе и влиянии. Придуманная им стратагема – выдавать привычное преступление за нечто совершенно новое – была с блеском применена еще раз.

Эксцентричный образ был совершенно необходим для возвышения Кашо Ферро на родине. Он занялся вымогательством, которое по сути своей ничем не отличалось от того, что тогда процветало по всей Италии: торговцы платили небольшую дань каждую неделю или месяц, чтобы их магазины и склады оставались нетронутыми. Однако вместо того, чтобы угрожать торговцам, как это делали большинство вымогателей, Кашо Ферро научил своих подчиненных разговаривать мягко и с уважением, создавая впечатление, будто они хорошие люди, которые хотят защитить торговцев от людей плохих. Это было даже не вымогательство, а своего рода любезность. Его новый метод оказался настолько успешен, что спустя месяцы выплат некоторые жертвы Кашо Ферро даже разыскивали его и благодарили, что он берет их деньги.

Наглость ли это была или обман простачков, но факт остается фактом: Кашо Ферро удалось обрядить мафию в новые одежды.

Вторым новшеством Кашо Ферро стало превращение преступности в настоящий бизнес. Любой род нехорошей деятельности на территории его влияния был правильно организован, рационализирован и точно регламентирован. «Профессиональным нищим», с которыми прежде никому и в голову не приходило связываться, теперь отводились специальные места для работы. Грабители ящиков для сбора милостыни были приписаны к определенным церквям и отныне с них просто брали часть выручки. Кашо Ферро даже объединил похитителей кур, карманников и шантажистов в своего рода корпорации. «Дон Вито, – сказал один писатель, использовав почетный „титул“, с каким обращались теперь к Кашо Ферро, – стал первым, кто адаптировал архаичные и пасторальные методы мафии двадцатого века к сложной жизни современного города»[549]. Возможно, эти слова – преувеличение. Организация, которую мы сейчас называем мафией, всегда шагала в ногу со временем, используя культурные изменения в политической и экономической жизни Сицилии конца XIX – начала XX века. Но только Кашо Ферро усердно и целенаправленно работал над тем, чтобы поплотнее вплести свой бизнес в ткань сицилийской жизни, причем так, чтобы их невозможно было даже разделить.

Когда благосостояние Кашо Ферро выросло, он стал прогуливаться по улицам пасторальной Сицилии, вдыхая свежий воздух, как uomo di rispetto[550], одетый в костюмы в английском стиле, сшитые на заказ в знаменитой мастерской Бустарино на улице Виа Македа в Палермо. Он покуривал длинную элегантную трубку и общался с политиками и представителями знати в театре и опере. Правда, он по-прежнему оставался неграмотным (хотя и женился на школьной учительнице), и когда требовалось подсчитать деньги, часто доставал широкий кожаный ремень, который носил под жилетом. На ремне были прорезаны специальные отверстия, превращавшие его в примитивное счетное устройство, которое помогало Кашо Ферро определять свою долю в любой сделке. Описание другого мафиозо, приведенное итальянским автором Карло Леви, довольно близко к тому, что нам известно о Кашо Ферро в тот период его жизни:

«Его лицо отличалось бесстрастностью и непроницаемостью, но в то же время его оживляли гримасы, выражающие чувства, отличные от тех, к которым мы привыкли: смесь хитрости и крайнего недоверия, страха и неуверенности, высокомерия и жестокости и даже, возможно, некоторого остроумия. И все же казалось, что все эти элементы сливаются с лицом таким чуждым и далеким от нас образом, будто тон эмоций и сам вид лица принадлежали другой эпохе, о которой у нас осталось не более чем архаичное, унаследованное воспоминание. У меня создалось отчетливое впечатление, что я нахожусь в присутствии редкого представителя исчезнувшей расы»[551].

При всем том Кашо Ферро не гнушался и убийствами, за карьеру подстроив, по данным властей, сотню или даже более смертей. «Он ведет себя дерзко и жестоко, – написано в одном полицейском отчете, – и позволяет себе высказывать откровенные призывы к разрушению»[552]. В его досье в полиции Палермо зафиксирован широчайший спектр преступлений: поджоги, убийства, вымогательство, похищения людей, «бесчинства» и шантаж. Его амбиции не имели границ. Конкурентом его великой власти в сельской местности Сицилии выступала католическая церковь. Кашо Ферро завидовал влиянию священников на прихожан и сумел убедить женщин своего района «перестать ходить к Святому причастию и сразу исповедоваться ему»[553]. Итальянский биограф Петрозино охарактеризовал это как «явление, которое кажется абсолютно невероятным» в условиях глубоко католической земледельческой Сицилии. Спорить с этим невозможно.

Петрозино, прогуливавшийся по палубе «Дука ди Дженова», вероятно, уже много лет не вспоминал о Вито Кашо Ферро. В его голове и без того хватало имен и лиц, а приступ морской болезни, напавшей посреди путешествия, превратил плавание в пытку и вынудил детектива закрыться в каюте и лежать в постели. Но после того, как болезнь отступила, Петрозино, похоже, воспрял духом. Отчасти эта перемена настроения стала результатом того, что его узнал судовой казначей – явная иронии судьбы по отношению к человеку, исполнявшему секретную миссию. «Я знаю, кто вы, – сказал казначей детективу. – Я видел вашу фотографию в газетах. Но вы можете полностью положиться на мое благоразумие»[554]. Вместо того чтобы испытать ужас от крушения своей анонимности, Петрозино почувствовал себя польщенным. Он разговорился с казначеем и даже признался, что едет в Италию по важному делу. Правда, суть его он по-прежнему держал при себе.

Случились и другие оплошности. Петрозино либо забыл свой псевдоним, либо сходу придумал новый, но, в любом случае, стал представляться прочим пассажирам как Гульельмо Симоне, что отличалось от того имени, которое значилось в билете. А когда один из пассажиров третьего класса стал выбираться в проход второго класса и раздражать этим приличных людей, Петрозино, вместо того чтобы дать разобраться команде, отвел нарушителя в сторону и обменялся с ним несколькими (вероятно, недобрыми) фразами. Упомянутый мужчина никогда не больше не безобразничал, однако подобное вмешательство не могло не привлечь к детективу ненужное внимание.

Почему Петрозино не берег тайну своей личности более тщательно? Почему не позаботился о сохранении защищавшей его анонимности? И почему Департамент полиции Нью-Йорка не позволил детективу взять с собой напарника, чтобы тот хоть как-то прикрыл ему спину?

Подсказка появилась позже в том же путешествии, когда Петрозино признался попутчику, что направляется на Сицилию (еще одна оплошность, ведь корабль держал курс на Геную).

– Будьте осторожны и поменьше поглядывайте на женщин, – пошутил в ответ мужчина. – Иначе вас там запросто убьют.

Петрозино не сумел совладать с гордостью.

– Я никого не боюсь! – воскликнул он.

Почему Петрозино так бесцеремонно отнесся к своей безопасности? Он много лет полагался на «плащ неуязвимости», который, казалось, был накинут на его плечи. Признаться в своем страхе означало потерять эту защиту. Кроме того, он был ужасным гордецом. Когда одного молодого иммигранта спросили, зачем он тратит деньги на одежду вместо того, чтобы нормально питаться, тот ответил: «Вы же знаете итальянцев. Мы можем голодать, но наша честь всегда на первом месте»[555].

* * *

После непростого морского путешествия Петрозино сошел с трапа в Генуе в 20:20 21 февраля и немедленно направился в Рим, чтобы вручить верительные грамоты и приступить к работе. Он по-прежнему плохо себя чувствовал, еще не успев отойти от плавания по штормовому морю. Однако в Риме в это время бушевал карнавал, и большинство государственных учреждений все равно были закрыты. Не имея других дел, Петрозино оказался предоставлен самому себе, и решил занять это время прогулками по улицам древнего города.

Итальянская столица его совершенно околдовала. Он написал Аделине (на итальянском языке), стараясь как можно лучше передать великолепие Рима:

«Я видел Cобор cвятого Петра, Сикстинскую капеллу и галереи Микеланджело, и все это – чудеса света! Вид Cобора cвятого Петра меня заворожил. Это нечто за пределами человеческого воображения. Какое грандиозное, великолепное место! Собор легко может вместить в себя сто пятьдесят тысяч человек. Но как же дать тебе хотя бы ничтожное представление об этом? …Однако несмотря на всю красоту, мне грустно здесь, и должен признаться, когда речь заходит о комфорте, я предпочитаю старый добрый Нью-Йорк… В любом случае, такое ощущение, что я вернусь домой не раньше, чем через тысячу лет… Поцелуй за меня мою дорогую маленькую дочурку и передавай приветы всем нашим друзьям и родственникам. Целую, твой любящий муж»[556].

Петрозино, несмотря на одиночество и досаду, вызванную простоем, находился под большим впечатлением от материальных свидетельств великолепия Италии. Здесь, под зимним солнцем, он увидел ту Италию, которую защищал два с половиной десятилетия. Американцы считали итальянцев беспородной расой, отпочковавшейся от азиатских орд, но все, что видел детектив в старом городе, опровергало это мнение. Часы, проведенные в Риме в роли туриста, должно быть, наполнили душу Петрозино глубоким ощущением ценности своей родной культуры.

В первый день детективу удалось встретиться с послом США в Италии Ллойдом Грискомом, квакером[557] и карьерным дипломатом из Нью-Джерси. Посол заверил Петрозино, что прилагает все силы, чтобы тот встретился с министром внутренних дел Италии и начальником национальной полиции. После аудиенции Петрозино вернулся в отель и лег спать. На следующий день он получил, наконец, возможность приступить к работе – отправился на встречу с шефом итальянской полиции Франческо Леонарди и, едва зайдя в кабинет, объявил: «Меня зовут Петрозино»[558].

Леонарди улыбнулся. Хотя ему самому была известна репутация Петрозино, у шефа полиции сложилось впечатление, что детектив сильно переоценивает свою известность на исторической родине. Петрозино вручил Леонарди рекомендательное письмо от Бингема и вкратце изложил официальную причину своего визита. Он решил пока не раскрывать план Бингема по формированию в Италии агентурной сети, которая будет поставлять информацию непосредственно в полицию Нью-Йорка.

Два дня спустя Петрозино написал Бингему свой первый отчет (позже он начнет использовать зашифрованные телеграммы), в котором сообщил:

«Мне удалось встретиться с министром внутренних дел, достопочтенным мистером Пеано, с которым у меня состоялась дискуссия об итальянских преступниках и их деятельности в США. Он настолько проникся этим вопросом, что дал указание главе полиции, его превосходительству Франческо Леонарди, издать категорические приказы, адресованные префектам, субпрефектам и мэрам всего королевства, предписывающие не выдавать паспорта итальянским преступникам для переезда в США. Он также выдал мне письмо, адресованное всем комиссарам полиции Сицилии, Калабрии и Неаполя, с инструкциями оказывать мне всемерную помощь в выполнении моей миссии…

Желая вам и мистеру Вудсу долгой счастливой жизни, остаюсь всецело преданным Вам,

Джозеф Петрозино»[559]

Есть резон сомневаться, действительно ли он верил в то, что приказ Леонарди будет исполнен. В конце концов, это же Италия. А дальше было еще хлеще.

В один из дней пребывания в Риме, когда Петрозино прогуливался по улице, его узнали двое газетчиков из Нью-Йорка. Затем, в Палермо, старый друг семьи по фамилии Чианфарра столкнулся с детективом на почте. Они разговорились, когда Петрозино вдруг заметил проходившего мимо мужчину. «Мне знакомо это лицо, – сказал он очень тихо. – Точно знакомо». Обернувшись, Чианфарра увидел плохо одетого незнакомца, который, казалось, изучал их, стараясь, чтобы его интерес не бросался в глаза. Петрозино провел рукой перед лицом, будто пытаясь развеять пелену, затуманившую память. Друг семьи возразил, что Петрозино общался с тысячами людей, а значит, нет ничего удивительного в том, что он может столкнуться с одним или двумя из них на улицах Палермо. Но детектив продолжил проявлять признаки «крайнего беспокойства и растерянности».

Петрозино со знакомым наблюдали, как мужчина спокойно миновал их, после чего зашел в почтовое отделение, явно намереваясь отправить телеграмму. В тот вечер за ужином детектив был спокоен, однако в какой-то момент он признался Чианфарре:

– Я здесь совершенно один. Никого тут не знаю, у меня нет друзей. В Нью-Йорке все иначе. Там у меня друзья и соратники на каждом углу, а еще патрульные полицейские, готовые прийти на помощь в чрезвычайной ситуации.

– Итальянские города безопаснее Нью-Йорка, – с улыбкой возразил Чианфарра.

Но Петрозино это не утешило. Он начал говорить тихо, будто беседуя сам с собой:

– Я бы заплатил тысячу долларов, лишь бы узнать, где он живет. – А потом добавил: – Но мне надо двигаться дальше. Чему быть, того не миновать[560].

Петрозино чувствовал, что за ним наблюдают, и был кто-то еще, кто особенно его беспокоил. Что это за человек, так и осталось загадкой. Но Петрозино мучали дурные предчувствия. В Италии жили десятки, если не сотни мужчин и даже несколько женщин, которые поклялись отомстить американцу. Это признал и комиссар сицилийской полиции. «Достаточно было произнести имя Петрозино вслух, – сказал он позже, – чтобы в ответ понеслись проклятия»[561].

В Италии Петрозино с каждым днем становился все менее похож сам на себя. В Нью-Йорке он противостоял убийцам с ледяным хладнокровием, в Италии же впал в замешательство. В Нью-Йорке его память была практически фотографической, в Италии ему приходилось прикладывать большие усилия в попытке вспомнить знакомые лица. Чувство, словно сделанный нами фотопортрет Петрозино на улицах Италии медленно затмевала тень, постепенно наползающая с края снимка.

* * *

На следующее утро Петрозино отбил телеграмму в Падулу, своему брату Винченцо, в которой сообщил, что садится на поезд, прибывающий в 13:53 следующего дня. Счет Джозефа в отеле «Ингильтерра»[562]. Винченцо встретил его на вокзале Падулы вместе с их кузеном. Петрозино обнял брата, взглянул на второго родственника и спросил Винченцо, почему он явился не один.

– Но это же Винченцо Арато! – воскликнул брат. – Сын сестры нашей почившей матери!

– Ты знал, что мой визит секретный, – возразил Петрозино. – О нем никто не должен был знать.

Однако на этот счет у Винченцо уже имелись плохие вести. Он извлек из кармана газету Il Pungolo («Стрекало»). В ней была опубликована статья о, казалось бы, совершенно секретной миссии Джозефа. Имелась даже цитата самого Генерала Бингема, которого спросили о причинах отсутствия детектива в Нью-Йорке. «Насколько я знаю, он, скорее всего, на пути в Италию!» – ответил генерал.

Петрозино выругался вполголоса. В статье излагались подробности поездки и даже раскрывалось, что связана она с задачей по разгрому «Черной руки». Все усилия по сохранению инкогнито детектива были одним махом уничтожены его собственным комиссаром.

Настроение было испорчено. Друзья Винченцо выстроились в очередь перед домом семьи, чтобы приветствовать знаменитого детектива, но тот, сгоравший от ярости, не выходил из спальни. Как Бингем мог так поступить? У Петрозино были сотни врагов в Италии, и комиссар раскрыл его планы всей стране. Это непростительная ошибка!

Конечно, Бингем был склонен к подобным оплошностям – с первых дней пребывания на посту он оскорблял евреев с итальянцами и открывал рот в самые неподходящие моменты. Невозможно угадать, какого именно эффекта пытался добиться Генерал, давая интервью. Безусловно, на него постоянно давили и требовали что-то сделать, чтобы умерить недовольство итальянцев. 1909 год стал годом очередных выборов, и Уильям Рэндольф Херст готовился снова пойти в атаку на Таммани-холл, пользуясь их провалом в борьбе с преступностью. Что может быть лучшим доказательством приверженности Департамента полиции Нью-Йорка борьбе с Обществом, чем факт, что величайший в мире итальянский детектив в этот самый момент направляется на Сицилию, чтобы раз и навсегда покончить с бандитами? Оплошность можно было бы объяснить амбициями Бингема и его стремлением занять более высокий пост, но его безрассудство почти непостижимо уму. С другой стороны, стал бы комиссар разоблачать своего лучшего детектива таким опрометчивым и бесцеремонным способом, если бы тот был ирландцем?

На следующий день в семь утра Петрозино прервал свой визит к родственникам и сел на поезд до Неаполя. Там он пересядет на почтовый пароход и отправится в Палермо, где родились большинство преступников, отравлявших ему жизнь. Впереди его ждала Сицилия.

Прежняя подозрительность вернулась к нему. Когда брат спросил, куда он направляется, Петрозино уклончиво ответил: «Возможно, поеду в Мессину. Увидимся снова, когда загляну к тебе на обратном пути». Очевидно, детектив уже понял, что в Италии полностью нельзя доверять никому – даже родным.

Петрозино сел в поезд. Пока паровоз, стуча по рельсам, тянул состав на северо-запад к Неаполитанскому морскому порту, Петрозино ел домашнюю еду, приготовленную для него женой Винченцо. В купе с ним ехал еще один мужчина – некий Валентино ди Монтесано, капитан карабинеров. Он узнал Петрозино, но ничего не сказал.

15

На Сицилии

Добравшись до Палермо, Петрозино зарегистрировался в отеле «Де Франс» по еще одному поддельному удостоверению личности на имя Симоне Валенти ди Джудеа[563]. Первый визит он нанес американскому консулу Уильяму А. Бишопу, которому представил свои планы и сообщил, что у него имеются информаторы в городе и они будут помогать ему в его тайной работе. Петрозино основательно обосновался здесь, открыв счет в Коммерческом банке и положив на него две тысячи лир на будущие расходы. Любая входящая почта должна была приходить в банк. Позже он взял напрокат пишущую машинку «Ремингтон» – в тот раз под псевдонимом Сальваторе Базилико. (Basilico по-итальянски означает «сладкий базилик», а petrosino на сленге – «петрушка», так что, возможно, детектив развлекал себя, меняя одно имя, вдохновленное приправой, на другое.) Для чего он это делал, совершенно понятно: он не хотел, чтобы на Сицилии остались какие-либо следы, указывающие на связь одной фальшивой личности с другой.

Закончив приготовления, Петрозино встретился с местным жителем, скорее всего, с одним из своих старых нью-йоркских информаторов, позже вернувшимся на родину. Вместе они отправились в здание суда Палермо, где принялись просматривать папки с судебными приговорами. Петрозино начал часами сверять имена в документах со списком преступников из своей записной книжки. Если он и задумывался, насколько странным выглядит это занятие – после долгих лет яростной кровопролитной борьбы он решил победить Общество с помощью того, что можно было назвать бумажной волокитой, – то никогда не говорил об этом вслух. На самом деле, момент был пьянящим. Доказательства, необходимые нью-йоркской полиции, чтобы остановить «Черную руку», теперь лежали перед глазами Петрозино. Его работа в Италии началась по-настоящему.

Однако что-то сильно его беспокоило. 28 февраля он писал Аделине:

«Моя дражайшая жена,

я прибыл в Палермо. И совершенно сбит с толку. Мне кажется, пройдет тысяча лет, прежде чем я смогу вернуться домой. Мне абсолютно ничего не нравится в Италии – расскажу тебе подробнее, когда окажусь дома. Господи боже, какая тоска! Пять дней я проболел гриппом, из-за чего пришлось задержаться в Риме, но сейчас чувствую себя хорошо… Поцелуй за меня кузена Артуро, а также моего шурина Антонио и его семью… Передавай привет твоей сестре и ее мужу. Моей дорогой малышке и тебе – тысячи, тысячи поцелуев»[564].

Что именно встревожило Петрозино в Палермо, он так и не объяснил. Узнал ли он старого врага на улице? Получил ли угрозы?

Несмотря на подавленное настроение, Петрозино добился определенных успехов. На следующий день он уже сидел в гостиничном номере и печатал копии приговоров, которые нашел в здании суда Палермо. Закончив, он упаковал их и отправил в Нью-Йорк Бингему с сопроводительным письмом:

«Уважаемый сэр,

вслед за телеграммой высылаю свидетельства о привлечении к уголовной ответственности Джоккино Канделы и других… Объясню в деталях в своем следующем письме. В судебных приговорах не обнаружено ничего, что касалось бы Манаттери, Перико и Матранги. Возможно, найду о них что-нибудь позже.

С уважением,

Джозеф Петрозино»[565]

С такими свидетельствами Бингем уже мог начать ловить преступников и депортировать их на родину. Все шло по намеченному плану.

В течение следующих пяти дней Петрозино старался держаться в тени. Он обедал в кафе «Орето», встречался с информаторами, ежедневно навещал консула Бишопа и глубоко зарывался в уголовные архивы. Он постоянно менял псевдонимы. Казалось, его никто не беспокоил. 5 марта он сообщил Бишопу, что у него запланирована встреча с Бальдассаре Сеолой, комиссаром полиции Палермо, и выразил по этому поводу опасения. Бишоп уверил Петрозино, что комиссар сделан из иного теста, нежели прочие сицилийские полицейские чиновники, – он был образованным человеком, десять лет проработавшим на севере, в Милане, где руководил расследованием убийства короля Умберто I. Главной задачей Сеолы в Палермо было искоренение влияния мафии. Очевидно, власти в Риме доверяли Сеоле, и Бишоп рекомендовал детективу поступить так же.

Петрозино встретился с Сеолой на следующий день. Судя по всему, комиссар испытал приступ классового высокомерия, когда впервые увидел воочию эту легенду из Америки. «Я сразу понял, – сказал он, – что лейтенант Петрозино, к сожалению, не был человеком чрезмерно образованным»[566]. В тот день Петрозино был откровенен. Он сказал Сеоле, что американское правительство прислало его выяснить, въезжают ли итальянские преступники в США с фальшивыми документами, в которых указано, что они не совершали на родине никаких преступлений.

Сеола выразил протест. Документы, выдаваемые его службами, никогда не искажаются и уж тем более не фальсифицируются.

Петрозино, по-видимому, уже вдоволь наслушался протестов итальянских чиновников. От ответа комиссара он просто-напросто отмахнулся. «Тогда почему у многих преступников, которых я арестовывал, была совершенно чистая история судимостей, несмотря на то что их осуждали здесь?»

«Возможно, потому, что их реабилитировали», – довольно скользко ответил Сеола. В Италии действительно существовала официальная процедура, называемая «реабилитацией», но часто она заключалась исключительно в удалении любого упоминания о преступлениях человека, отправляющегося на остров Эллис. Сеола защищал честь своего департамента, но, должно быть, понимал, что Петрозино, по сути, прав.

Оставался еще один вопрос, который комиссар должен был обсудить с Петрозино: его личная безопасность. Бишоп уже говорил детективу, что ему потребуется защита на Сицилии, – остров слишком опасен для такого человека, как он, чтобы путешествовать по нему без охраны. Сеола согласился с консулом и вызвался обеспечить американца телохранителем. Последнее, чего он хотел – чтобы на знаменитого американца напали или, не дай бог, убили в его городе.

Петрозино от помощи отказался.

– Спасибо, но мне не нужен телохранитель.

– Но вам слишком опасно бродить одному по Палермо! – запротестовал Сеола. – Вы слишком известны… Кто знает, сколько у вас в этом городе врагов.

– У меня в Палермо есть и друзья, комиссар, – несколько загадочно ответил Петрозино. – Их хватит, чтобы меня защитить[567].

Раздраженный Сеола вызвал лейтенанта Поли, главу мобильной бригады, и представил его американскому детективу. Поли должен был исполнять функции связного с полицейским аппаратом. На этом Сеола завершил встречу. Недоверие Петрозино к итальянской полиции, очевидно, выводило комиссара из себя. Детектив даже отказался сообщить ему, где остановился. Что бы ни узнал Петрозино за последнюю неделю, на что бы ни намекал в своем письме Аделине, но это знание разрушило его доверие к Сеоле и его людям. Однако свою роль в его отказе принять защиту сыграла, безусловно, и гордость. Еще не хватало, чтобы перемещавшегося по городу Петрозино беспрестанно сопровождал сицилийский полицейский!

Но если американец и отказался взять телохранителя или сообщать полиции Палермо, чем он занят и с кем ведет переговоры, Сеола не отказался от намерения присматривать за ним – хотя бы негласно. В течение следующих дней Петрозино несколько раз встречался с Поли и докладывал ему, что он просматривает и какие документы ему понадобятся в дальнейшем. Помимо этого, Поли задействовал собственных информаторов, следивших за Петрозино повсюду, и в своих докладных записках Сеоле он сообщал, что детектив посещает «самые опасные криминальные районы города»[568] даже ночью, делая заметки и проводя тайные встречи с осведомителями и высокопоставленными чиновниками. Как именно полиция получила эту информацию – через слежку за Петрозино или со слов источников, – доподлинно неизвестно. Однако факт остается фактом: полиция Палермо совершенно не доверяла Петрозино, в одном из отчетов даже его природная осторожность была охарактеризована как «подозрительная». «Каждый его шаг, – говорилось в отчете, – свидетельствует о том, что он придерживается обычаев тех сицилийцев, которые думают, что будут защищены лучше, если доверятся какому-нибудь печально известному и опасному преступнику, обладающему весомым авторитетом и влиянием в криминальном мире, а не обратятся к властям и силам правопорядка».

Петрозино нашел себе «крестного отца» – таким был подтекст этого жесткого отчета. Однако на самом деле детектив лишь принимал меры предосторожности: использовал вымышленные имена, возможно, даже маскировался. Конечно, излишняя самоуверенность Петрозино была очевидна, но он, по крайней мере, не вел себя опрометчиво. При этом он не доверял Сеоле, и того это явно задевало.

Также было ясно – по крайней мере для Поли, – что Петрозино добился значительных успехов. Поли «сразу понял, что его американский коллега хочет завербовать определенное число информаторов, и что некоторые из них должны быть высокопоставленными лицами». Документы, которые просматривал Петрозино, могли оказаться в его руках лишь благодаря «лицам, имевшим легальный доступ к системе судопроизводства».

Но была ли у Петрозино другая тайная миссия на Сицилии? Позже публиковались сообщения о том, что, помимо выяснения прошлого известных преступников, детектив работал над чем-то еще более секретным. Президент Теодор Рузвельт должен был посетить Италию в том же 1909 году, и один американский журналист впоследствии утверждал, что члены «Черной руки» планировали убить его на итальянской земле. Однако миссия Петрозино держалась в секрете в Нью-Йорке (по крайней мере, до интервью Бингема), а значит, вряд ли Секретная служба заранее знала, что он отправляется в командировку. Да и какой мотив мог быть у «Черной руки» для убийства Рузвельта? Подавляющее большинство ее членов получали приговоры в судах штата и города, президент в любом случае не имел к этому отношения.

* * *

В последующие дни детектив спешил от встречи к встрече. Ни один из людей, с которыми он разговаривал о «Черной руке», впоследствии так и не проявил себя, поэтому мы не знаем практически ничего о том, с кем именно он общался и что узнал. Здесь даже в большей степени, чем в нью-йоркской Маленькой Италии, детективу приходилось работать в атмосфере слухов и заговоров, завуалированных угроз, зарождавшейся ярости. Его имя не сходило с тысяч уст, его повторяли шепотом на нескольких диалектах. Петрозино столкнулся с многовековой культурой, которую, как ему когда-то казалось, понимал, но теперь находил непостижимой. Трудно не увидеть, что те дни высветили в нем типичного американца: одинокого по собственному выбору и убеждениям, ориентированного на результат, немного высокомерного, но при этом смелого и наивного.

Джузеппе Петрозино действительно оказался в самом сердце того грандиозного явления, которому прибыл положить конец.

11 марта, прогуливаясь по улицам Палермо, Петрозино прошел мимо двух мужчин, стоявших возле Управления по делам миграции. Один из них внимательно наблюдал, как детектив сел в карету и уехал, после чего повернулся к товарищу со словами: «Этот человек – Петрозино, который приехал умирать в Палермо»[569]. Позже говорившего идентифицировали как Паоло Палаццотто. Это был тот самый мужчина, которого арестовали в Нью-Йорке за участие в организации сети проституции и депортировали из страны после того, как его жестоко избил Петрозино. Палаццотто вернулся в Италию 2 марта. В тот вечер, когда детектив ужинал в кафе «Орето», молодой человек и его друг по имени Эрнесто Милитано (которого полиция описала как «неисправимого грабителя проституток») наблюдали за Петрозино из бара, где они сидели и потягивали вино, «угрожающе поглядывая» на американца. К ним присоединились еще два друга, Франческо Ноно и Сальваторе Семинара. Последний также был одной из многочисленных «жертв» Петрозино: ему пришлось покинуть Соединённые Штаты после того, как детектив его арестовал.

Чуть в стороне от этой выпивающей и веселящейся компании, у той же барной стойки человек по имени Вольпе спокойно доедал свой ужин. Вольпе был полицейским осведомителем, и он подслушал их беседу, которая велась на местном диалекте. Услышанное оказалось захватывающим:

НОНО (смеется): Но ты же знаешь, что от петрушки [петрозино] у тебя понос!

СЕМИНАРА: Если я умру, меня похоронят, но если переживу – я его убью.

НОНО: У тебя кишка тонка.

СЕМИНАРА: Вы не знаете Семинару!

Звучало это зловеще, но на самом деле таких опасных людей по улицам столицы Сицилии ходило гораздо больше. На Виа Сальваторе Вико жил Анджело Карузо, затаивший злобу на детектива, грубо обошедшегося с ним при аресте за хранение шпаги-трости и нелегального пистолета. Карузо настолько возненавидел Петрозино, что назвал в его честь собаку[570]. Другой информатор рассказывал, что видел маленького мальчика, проживавшего на Виа Лунгарини, 9, который ходил за Петрозино нескольких дней, запоминая все его перемещения, но так и не был замечен детективом. Говорили, что мальчику платила пара неназванных женщин[571].

В начале марта в Палермо появились еще и двое подозреваемых по знаменитому делу 1903 года об «убийстве в бочке», в том числе Джованни Пекораро, которым подменили убийцу на суде. Двое мужчин наведались в гости к третьему подозреваемому в том убийстве – к Вито Кашо Ферро. Впоследствии Пекораро отправил таинственную шифрованную телеграмму в Нью-Йорк: «Я Ло Байдо, работаю в Фонтане»[572]. Смысл шифровки так и остался неясным.

Запутанные мотивы, побуждавшие желать Петрозино зла, распространялись и в прошлое, и через океан. «Петрозино арестовал меня, Петрозино проявил неуважение, Петрозино сломал мне челюсть в двух местах, Петрозино предал сицилийцев». Более того, они проецировались и в будущее. Против кого Петрозино строил козни? Пытался ли он решить проблемы с итальянской полицией? Или же, как ходили слухи, он навсегда перекрывал пути эмиграции в Нью-Йорк, которыми пользовались многие бандиты, когда в Палермо наступали тяжелые времена? Корабли, следующие на остров Эллис, стали жизненно важным клапаном, сбрасывающим давление в виде преступников всех мастей. Закрыть его означало приговорить многих из них к бедности или тюрьме. Разумеется, многие уголовники смотрели на Петрозино как на «врага сицилийцев», приехавшего в Италию лишь для того, чтобы отобрать пропитание у их семей.

Страх перед новыми временами перекинулся через Атлантику. Позже полиция Чикаго сообщила, что тайные общества в Новом Орлеане, Чикаго и Нью-Йорке планировали нанести скоординированный удар по своим врагам в правоохранительных органах. Убийцы в каждом из этих городов нацелились на трех ведущих противников «Черной руки». На втором месте в списке стоял детектив Габриэле Лонгобарди, известный под прозвищем Петрозино из Чикаго. Третьего, из Нового Орлеана, звали Джон Д’Антонио. Номером первым, разумеется, был Петрозино[573].

А как насчет Вито Кашо Ферро, крестьянского гения, который повсюду носил в бумажнике фотографию Петрозино? К 10 марта он прибыл в маленький городок Бурджио примерно в шестидесяти километрах к югу от Палермо, заехав в гости к видному политику Доменико де Микеле Феррантелли, который позже уверял, что Кашо Ферро помогал ему проводить избирательную кампанию. Однако, как признал начальник полиции Бурджио, добыть информацию о точном местонахождении в тот день Кашо Ферро не представляется возможным из-за «абсолютного молчания… вызванного страхом перед ним». Полицейский чиновник считал, что Кашо Ферро ускользнул из Бурджио 11 марта, но сам Феррантелли публично поклялся, что Кашо Ферро не покидал его дома[574].

Вечером 11 марта Петрозино сделал поспешную пометку в своем списке уголовников: «Вито Ферро… ужасный преступник»[575]. В списке значились подозреваемые в Америке, которые, возможно, въехали в страну нелегально. Но Кашо Ферро жил в Италии с 1903 года. Почему вдруг Петрозино написал его имя спустя шесть лет после их столкновения? Заметил ли он его в тот день на улице, наблюдал ли за ним? Или Кашо Ферро был одним из информаторов, с которыми должен был встретиться Петрозино? Рукописная пометка осталась там, в записной книжке Петрозино, без всякого контекста.

* * *

Утром 12 марта Петрозино отправился в маленький сицилийский городок Кальтаниссетта, чтобы проверить еще несколько справок об отсутствии судимости. В тот день он много времени провел за беседой с главным секретарем суда, затем встретился с Леонарди, начальником полиции Палермо, и рассказал ему о двух встречах, намеченных у него в тот день в городе. Будучи в Кальтаниссетте, детектив признался некоему неназванному лицу, что на вечер у него также запланирована встреча, «которую он не может пропустить ни [по] какой причине»[576].

Уличный торговец из Палермо утверждал потом, что продал в тот день несколько открыток стройному, красивому джентльмену, поразительно похожему на Вито Кашо Ферро. Другой человек видел capo в тот же день недалеко от набережной – на Пьяцца Марина, площади старого города. По словам этого свидетеля, Кашо Ферро беседовал с человеком по имени Паскуале Энеа, хорошо известным в городе криминальным авторитетом. Несколько лет Энеа провел в Нью-Йорке, где владел продуктовым магазином, который одновременно исполнял роль места встреч для местных уголовников. Комиссар Бингем позже расскажет, что Энеа был известен в департаменте как «лицо, пользующееся доверием»[577]. Проще говоря, он был полицейским осведомителем.

Закончив работу в Кальтаниссетте, детектив вернулся в свой отель на восточной стороне Пьяцца Марина. Площадь, расположенная недалеко от моря, в самом сердце исторического района Палермо, представляла собой небольшой парк, окаймленный кованой оградой с шипами. Вдоль забора были проложены широкие тротуары, по которым любили прогуливаться местные жители. В средневековые времена, когда площадь представляла собой не более чем пустырь, деятели Святой Инквизиции именно сюда приводили еретиков из тюрем для казни.

Детектив поднялся к себе в комнату, где остался до вечера. К 18:00 сгустились сумерки, над городом нависла грозовая туча. Сверкнула молния, прогремел гром. Дождь стал хлестать по площади и стекать маленькими ручейками в сточные канавы. Повсюду появились лужи. Ливень прекратился только к 19:30. В этот момент Петрозино вышел из отеля с зонтиком в руках и направился вдоль площади на ужин в «Орето».

Газовые фонари загорались по мере того, как темнело небо. Зайдя в почти пустой ресторан, Петрозино сел на свое обычное место – за угловой столик, спиной к стене. Изучив меню, он заказал пасту с соусом маринара, рыбу, жареный картофель, сыр, перец и фрукты. Чтобы было чем запить трапезу, он взял пол-литра местного вина. Позже официанты вспомнили, что Петрозино в тот вечер ужинал не один, а беседуя с двумя незнакомыми им мужчинами, которые подсели за стол к детективу. Закончив ужинать, Петрозино оплатил счет, встал, попрощался с мужчинами и вышел из ресторана один.

Он пересек Пьяцца Марина, но не тем маршрутом, которым обычно следовал, когда возвращался в свой отель. Возможно, он направлялся на ту самую встречу, которую не мог пропустить ни по какой причине. С зонтиком в руке он растворился во мраке.

Около 20:45 по Виа Витторио Эмануэле, улице, расположенной в одном квартале от площади с северной стороны, шел мужчина. Внезапно в ночи раздались два выстрела – очень мощных, мужчина описал их как «взрывы». Звуки были настолько громкими – пешеход решил, что это рыбаки взорвали в гавани пару мин[578]. Спустя несколько секунд после выстрелов мужчина увидел двух охранников, стоявших у входа в здание таможни, и был поражен, заметив, что они как ни в чем не бывало беседуют с кем-то третьим. Раздались еще четыре выстрела.

Наконец прохожие, среди которых были как мужчины, так и женщины, бросились к источнику звуков, который, по-видимому, располагался примерно в тридцати метрах от местной трамвайной остановки. (В то же время были замечены и другие люди, убегавшие от выстрелов подальше.) Матрос с корабля «Калабрия», пришвартованного в порту Палермо, заметил двух мужчин, убегавших в темноту через парк в центре площади, затем услышал, как отъехал экипаж. Моряк побежал вместе с остальными к тому месту, откуда раздавалась стрельба. Там он увидел тело коренастого мужчины с резкими чертами лица, одетого в добротную черную одежду. Человек, похожий на первый взгляд на иностранца, лежал на тротуаре, возле него валялся зонтик. В полуметре от мужчины был замечен упавший на землю большой револьвер, с которого «капала кровь». Черная шляпа-котелок откатилась к основанию ближайшего постамента.

Прохожие окружили пострадавшего и опустились возле него на колени. В этот момент газовые фонари, освещавшие четыре стороны площади, вдруг замерцали и погасли. Площадь погрузилась во тьму. Жители ближайших домов выбежали со свечами в дрожащих руках, и по лежащему телу запрыгали отсветы мерцающего пламени.

Детектив Джозеф Петрозино был мертв.

* * *

Первым полицейским понадобилось пятнадцать минут, чтобы добраться до места происшествия. Прибыв, они немедленно приступили к осмотру вещей убитого. Пока что они не знали его имени, однако обнаружили в карманах тридцать визитных карточек, идентифицировавших жертву как детектива из Нью-Йорка. Петрозино был одет в черный костюм с коричневым шелковым галстуком и темно-серое пальто, при нем имелись золотые часы. В карманах его одежды лежали рекомендательные письма к различным должностным лицам – таким как мэр Палермо или капитан порта, а еще записная книжка с именами итало-американских преступников, семьдесят лир наличными, значок сотрудника Департамента полиции Нью-Йорка (с номером 285), клочок бумаги с цифрами «6824», заметки о том, что нужно сделать, плюс открытка с видом Палермо с уже подписанным адресом Аделины в Нью-Йорке и текстом: «Целую тебя и мою маленькую девочку, которая месяцами не видит своего папу».

Полицейские рассредоточились по площади вплоть до ближайшей трамвайной остановки и принялись опрашивать всех, кого встречали. Уже упомянутый матрос рассказал им о двух мужчинах, которых он видел убегающими с места происшествия. На одном была круглая шляпа, возможно, хомбург[579], а на другом «каска», как называли здесь «котелок», и это, по мнению одного очевидца, могло быть признаком того, что человек недавно вернулся из Америки. Билетный контролер из трамвая, проезжавшего мимо в момент убийства, рассказал следователям, что видел человека, стрелявшего в Петрозино, и что детектив поначалу пригнулся, и избежал первых пуль, но был настигнут следующими выстрелами. Кондуктор трамвая, слышавший рассказ контролера, быстро велел своему коллеге молчать. Больше никаких подробностей мужчина не сообщил.

Комиссар Сеола в тот вечер находился в театре в центре города – в новом на тот момент Teatro Biondo, – где смотрел пьесу. Посреди представления к нему подошел помощник, который наклонился и прошептал ему на ухо новость. Сеола тут же встал и помчался на место происшествия. Ко времени его прибытия свидетели, сообщавшие, что видели убегавших мужчин, уже отказались от своих показаний. Как выяснилось, абсолютно никто ничего не видел. Еще более примечательно, что несколько человек, находившихся поблизости непосредственно в момент происшествия, утверждали, что вообще ничего не слышали, хотя несколько громких выстрелов из револьвера крупного калибра (орудие убийства валялось тут же, на тротуаре возле зонтика), прозвучавших в вечерней тиши, невозможно спутать ни с чем.

В 10.00 13 марта в полицейское управление Нью-Йорка поступила телеграмма. Ее прислал Уильям Бишоп – консул, разделявший недоумение Петрозино по поводу обычаев итальянцев. Текст телеграммы был такой: «ПЕТРОЗИНО УБИТ ИЗ РЕВОЛЬВЕРА В ЦЕНТРЕ ГОРОДА СЕГОДНЯ НОЧЬЮ. УБИЙЦЫ НЕИЗВЕСТНЫ. МУЧЕНИЧЕСКАЯ СМЕРТЬ»[580].

16

Черные лошади

13 марта Тедди Рузвельт уже девять дней пребывал в статусе частного лица. Завершив свой второй президентский срок, он уехал из Вашингтона в Нью-Йорк. Далее он планировал отбыть на годичное сафари в Африку – как для охоты, так и с целью избежать обвинений в том, что он якобы тайно управляет страной, несмотря на водворение в Белом доме Уильяма Говарда Тафта[581]. В Нью-Йорке Рузвельт разделил завтрак со своей тетей и уже спускался по ступенькам ее городского дома на 31-й Западной улице, 110, когда заметил стайку репортеров, спешивших к нему по тротуару. Экс-президент, привыкший к тому, что газетчики постоянно требовали его реакции на актуальные политические новости, добродушно крикнул им:

– Нет, я ничего не смогу сказать вам ни о ком и ни о чем.

– Не могли бы прокомментировать для нас, – раздался в ответ голос, – известие об убийстве лейтенанта Петрозино?

– Что вы сказали? – переспросил Рузвельт потрясенным голосом.

Репортер ввел его в курс дела. Рузвельт стоял на ступеньках и молча слушал с мрачным выражением лица.

– Не могу сказать ничего, кроме как выразить глубочайшие соболезнования, – ответил он, узнав все известные подробности. – Петрозино был великим человеком, хорошим человеком. Я знал его много лет, он не ведал, что такое страх. Он был достойным мужчиной. Я искренне сожалею о смерти такого человека, как Джо Петрозино[582].

В то утро новость быстро разлетелась по городу. В Маленькой Италии толпы людей стояли перед редакциями газет и требовали, чтобы сотрудники выносили телеграммы, поступающие им из Италии. Когда работники редакций выходили, люди собирались вокруг них и слушали последние новости об убийстве. Те, кто знал английский, переводили газетные заметки небольшим группам иммигрантов, стихийно скапливавшимся на тротуарах и в кафе. Как только новость доходила до их сознания, люди собирались в дверях многоквартирных домов и маленьких магазинчиков и начинали повторять одни и те же слова: «È morto, il povero Petrosino» 469 («Он мертв, о бедный Петрозино»). Мальчишки-газетчики на Бродвее и в обоих концах Седьмой авеню кричали: “Huxtry! Huxtry!” («Срочно! Срочно!»), держа в руках газеты с заголовками об убийстве. Члены Итальянского отряда, занятые обычными обходами, выслеживанием подозреваемых или фиксацией показаний жертв «Черной руки», отрывались от своих дел и начинали переговариваться между собой тихими голосами. Один из них не получал новостей неделями: Рокко Кавоне в тот момент пребывал на борту судна, доставлявшего подозреваемого в убийстве из Буэнос-Айреса, и о том, что его наставник мертв, узнает только через шестнадцать дней.

Даже те копы, которые когда-то ненавидели Петрозино, называя то «макаронником», то «гвинеей», теперь оплакивали его кончину. «Новость… сначала читалась с насмешкой, – отметил один уличный репортер, – затем с изумлением, и, наконец, с гневом. Не только в штаб-квартире департамента, но и среди обычных городских полицейских рождался тот же горький гнев напополам с негодованием, поскольку Петрозино был чрезвычайно популярен среди своих собратьев»[583]. У Петрозино по-прежнему оставались враги в полиции Нью-Йорка. Кто-то до сих пор наотрез отказывался принимать на службу итальянцев. Но детектив успел заслужить уважение многих из тех, кто когда-то его презирал.

Однако не все испытали печаль. Вскоре после того, как новость достигла Манхэттена, корабль под названием «Европа» с четырьмя сотнями неаполитанцев на борту подошел к причалу в конце 34-й улицы. К пароходу немедленно устремились маленькие лодки, наполненные друзьями пассажиров, чтобы приветствовать их прибытие. Главное, что кричали встречающие: «Петрозино погиб на Сицилии!» «Браво!»[584] – отвечали им многие неаполитанцы. «Новость о том, что главный враг „Черной руки“ убит… действовала на иммигрантов как возбуждающее средство».

Комиссар Бингем узнал об убийстве за завтраком, в ходе которого имел обыкновение просматривать свежую Herald. Прочитав новость, он заперся в своей комнате и стал обдумывать последствия. Через некоторое время он вышел и выступил с типично «бингемским» заявлением перед рядами полицейских на Малберри, 300: «Я глубоко сожалею о смерти Петрозино. Он погиб как солдат в бою, и это достойный способ умереть для любого мужчины… Пусть это служит напоминанием для каждого, что нужно идти до конца, исполнять свой долг и следовать приказам начальства, как подобает мужественным людям»[585]. Разумеется, в речи не была упомянута ответственность самого Бингема за эту смерть. Однако комиссар поклялся, что убийцы за все заплатят. «Я отомщу за него», – заявил он журналистам. Мэр распорядился приспустить флаги на мэрии на четыре дня.

Вдова детектива, Аделина, находилась дома на Лафайет-стрит, 233, когда репортер из New York Herald постучал в дверь и спросил, слышала ли она новости. Она ответила отрицательно, и журналист рассказал, что произошло. Сестра Аделины и шурин, жившие в квартире этажом выше, поспешили вниз, как только услышали ее крики. Безутешную вдову долго не удавалось успокоить. «Он всегда был… таким нежным и ласковым с нами, – рыдала Аделина, – будто считал, что весь мир населен ангелами»[586]. Можно легко простить заблуждение (Петрозино повсюду видел врагов, что совершенно оправданно) женщине, потерявшей второго и, судя по всему, любимого мужа.

Новость распространилась по телеграфным проводам от восточного побережья до западного. Газеты по всей стране выходили с заголовками в воинственном духе: «ВОЙНА „ЧЕРНОЙ РУКЕ“ ДО ПОЛНОГО ИСТРЕБЛЕНИЯ», – провозгласила Atlanta Constitution[587]. «У членов „Черной руки“ не больше прав на жизнь, чем у бешеных собак, – заявила газета New York Sun. – Они враги общества и должны быть уничтожены любой ценой»[588]. Газета Washington Post вновь призвала положить конец всей иммиграции из южной Италии. Даже консул США в Палермо Уильям Бишоп был согласен с этим, судя по одной его конфиденциальной телеграмме. «Настало время объявить предупреждение», – советовал он Госдепартаменту. Ведь если ничего не будет сделано, то «это всего лишь вопрос недолгого времени, когда на США обрушится настоящий потоп из чуждых элементов, который превратит прекрасный путь цивилизованного развития Америки в насмешку и хаос»[589].

Город впал в шок. Его бросало от растерянной скорби до признаков того, что называется «коллективной истерией». Убившие Петрозино «человеческие мясники», утверждала New York Times, «обязаны своим продолжающимся существованием принципиальному недостатку, свойственному характеру многих итальянцев – их нежеланию считать головорезов врагами народа»[590]. Джино Сперанца, глава Общества защиты иммигрантов, боровшегося за права итальянцев, выступил за «военные действия» против «Черной руки» и поддержал призыв к частным вооруженным отрядам находить и убивать ее членов. «Давайте не будем так сентиментально бояться „тайной полиции“, – писал он. – Преступный мир орудует в темноте, а значит, и мы должны бороться с ним в темноте»[591]. Чтобы решить, как обуздать страхи, распространявшиеся по всему городу, мэр Макклеллан и комиссар Бингем устроили совещание, по итогам которого попросили Палату олдерменов назначить вознаграждение за информацию, которая поможет найти убийц Петрозино. После согласования вознаграждение было установлено в размере трех тысяч долларов. Дополнительно было запрошено пятьдесят тысяч на тайную службу Бингема – под предлогом завершения работы, начатой Петрозино. New York World поддержала эту идею. «Еще не слишком поздно для олдерменов, – пророчествовала редакционная коллегия газеты, – отказаться от их позиции защитников опасных преступников»[592]. По иронии судьбы Бингем и мэр[593] также обратились к Секретной службе США с просьбой помочь в расследовании убийства Петрозино, и Служба немедленно направила своих агентов в Италию на поиски убийц[594].

Даже Палата олдерменов выразила свой гнев, издав резолюцию от 17 марта. Маленький Тим Салливан, который препятствовал работе детектива на каждом шагу, выразил общее с коллегами желание, «чтобы трусливые убийцы [Петрозино] были как можно скорее привлечены к ответственности»[595]. В тот же день Палата приняла еще одно постановление, предписывающее всем торговцам оружием и ножами завести учетные книги, в которых фиксировать имена, адреса и физические описания всех людей, приобретающих «ружья, револьверы, автоматические пистолеты или другое огнестрельное оружие, а также кинжалы, кортики и прочие опасные ножи». Продавцы должны были регистрировать свой бизнес в городе, а каждая продаваемая ими единица оружия должна была нести на себе уникальный идентификационный знак. Эта мера по контролю над оружием стала одной из первых когда-либо принимавшихся в Нью-Йорке. Государство, в свою очередь, пообещало принять свои шаги. В Олбани[596] член Ассамблеи штата Нью-Йорк и ветеран испано-американской войны[597] Луи Кювилье объявил, что уже разрабатывает законопроект, предусматривающий смертную казнь как за изготовление бомб, так и за другие преступления, ассоциировавшиеся с «Черной рукой». Согласно предлагаемому им закону, любой виновный в подрыве здания динамитом или похищении ребенка, должен будет отправиться на электрический стул[598].

Свою честность Петрозино подтвердил даже после смерти. Несмотря на двадцать шесть лет службы в полиции, у него почти не осталось сбережений, которые можно было бы передать семье. В качестве щедрого жеста Маленький Тим Салливан внес законопроект о предоставлении Аделине специальной вдовьей пенсии в размере двух тысяч долларов. Что же касается пятидесяти тысяч на тайную службу Бингема, то Салливан с союзниками наложили на них вето.

Газета New York American[599] основала «Фонд героя», чтобы помочь Аделине оплачивать счета[600]. Уильям Рэндольф Херст внес в него пятьсот долларов, к нему присоединились судьи Верховного суда штата Нью-Йорк, олдермены города Нью-Йорк, президенты городских боро[601], президент Колумбийского университета, а также еврейский банкир и филантроп Джейкоб Генри Шифф. Энрико Карузо, старый друг Петрозино, дал сто долларов в знак «блестящей службы Петрозино не только во благо Америки, но и Италии»[602].

Негативные последствия в адрес итальянских иммигрантов быстро набрали ход. Бойцы Итальянского отряда не думая бросились в атаку, что не сделало им чести. Они «прочесали» весь центр города, произведя облавы на многих предприятиях в итальянском квартале, включая таверну на Монро-стрит и бильярдную на Уотт-стрит, 164, где было арестовано двадцать семь итальянцев по обвинению в «нарушении общественного порядка», хотя они, по сути, просто общались. Аресты продолжались вечер за вечером: в танцевальном зале на Томпсон-стрит, в парикмахерской на Первой авеню и так далее. «Говорили, что рейды, – сообщала газета Sun, – стали частью плана по воспрепятствованию тому, чтобы итальянцы собирались большими группами»[603]. Разумеется, всех арестованных освобождали в судах, и никакой достоверной информации об убийце Петрозино собрано не было. На самом деле отряд просто вымещал свой гнев. Такой же рейд в Бруклине 15 марта привел к поголовному аресту всех сотрудников одного коммерческого заведения. Задержанных обвинили в «осведомленности о недавнем убийстве детектива с мировым именем»[604]. Эти обвинения вскоре тоже были сняты.

Последствия коснулись не только Нью-Йорка. Смерть Петрозино стала «катастрофой для итало-американцев», спровоцировав «эпидемию гонений и поливания грязью», писал историк Ричард Гамбино[605]. В крупных городах полиция проводила зачистки итальянцев, не утруждая себя какими-либо оправданиями. В ходе только одного рейда в Чикаго было задержано 194 человека. В конце концов итальянцы устали от постоянных преследований. В мае двое ирландских полицейских явились на место происшествия в итальянском квартале города Хобокен, штат Нью-Джерси. Один вид синих мундиров после волны весенних преследований привел жителей в ярость. Мужчины стали высовываться из окон многоквартирных домов и стрелять из пистолетов в прибывающих полицейских. Разгорелся полномасштабный бунт, в ходе которого полицейским едва удалось избежать гибели.

* * *

Убийство нью-йоркского полицейского стало темой заголовков газет Лондона, Манчестера, Берлина и даже Бомбея. Начальник берлинской криминальной полиции сказал журналистам: «Я хочу отдать должное способностям и необычайному мужеству Петрозино… Я часто жалею, что у нас нет человека с таким бесстрашием и поразительным талантом»[606]. Италия познала стыд и горькое разочарование. Американцы пожертвовали четыре миллиона долларов жертвам разрушительного землетрясения 28 декабря 1908 года на Сицилии и в Калабрии, унесшему по разным оценкам до 200 тысяч жизней, и вот теперь вместо благодарности – возвращение одного из самых знаменитых сыновей Америки обратно в гробу. «СИЦИЛИЯ ВОССТАЕТ ПРОТИВ МАФИИ»[607], – сообщила газета New York Globe, поведав своим читателям о массовых собраниях граждан, желающих помочь в поисках убийц. Итальянцы пожертвовали две тысячи в фонд поимки убийц; правительство в Риме отдельно объявило награду в размере трех тысяч долларов («для них это большая сумма», – отмечалось в сообщении); чиновники выдвинули идею открытия иностранных бюро для наблюдения за итальянскими эмигрантами в чужих странах. Король Виктор Эммануил III встретился с американским финансистом Дж. Пирпонтом Морганом[608], чтобы изложить ему новый план по борьбе с бедствием итальянской преступности. По мысли монарха справиться с ней можно было через создание сети вечерних школ. «Король считает, что невежество является главной причиной преступности среди итальянских эмигрантов»[609], – сообщила Washington Post. Было отмечено, что монарх написал письма Джону Д. Рокфеллеру, Эндрю Карнеги, а также Асторам, Вандербильтам[610] и Гулдам[611] с просьбой предоставить средства для организации занятий. Однако план монарха так ни к чему и не привел.

И хотя король признал, что итальянские преступники все же добираются до Америки, но даже теперь отрицал существование такого явления, как Общество. «„Черная рука“, что бы это ни значило, – сказал он, подвергая сомнению само понятие, – это лишь атмосфера, нечто неосязаемое и неопределимое». Таковы слова лидера страны, в которой казнили Петрозино.

* * *

Уильям Бишоп, американский консул в Палермо, взял на себя скорбную обязанность организовать возвращение останков Петрозино в США. Он договорился с пароходной компанией о доставке тела на одном из ее судов, однако накануне даты отплытия консулу позвонил агент компании и сообщил, что его жизнь окажется под угрозой, если он будет иметь отношение к этому делу, так что контракт придется разорвать. Консул долго искал замену, и в конце концов нашел корабль, отправлявшийся в Америку, капитан которого согласился доставить Петрозино домой. Тело поместили в запаянный в цинк гроб из орехового дерева, который, по иронии судьбы, на его пути к пирсу должны были охранять восемьдесят итальянских полицейских[612]. Для прощания гроб доставили в центр Палермо, и к нему проследовала длинная вереница местных знаменитостей и политиков, плюс множество зрителей столпились на балконах окружающих домов[613]. «По моему впечатлению, – заметил один из очевидцев, – вооруженная полиция сопровождала труп исключительно из страха, что, воскресни вдруг Петрозино, он начнет громко обвинять их в том, что они бросили его на произвол судьбы».

Похоронная процессия была зловеще молчалива. Никто не произносил речей, никакие женщины не плакали над гробом. Когда катафалк проезжал по улицам, многие мужчины демонстративно оставались в шляпах в знак неуважения к умершему.

Несмотря на поступавшие угрозы о том, что кораблю с телом не дадут покинуть гавань, Бишоп лично завернул гроб в американский флаг и проследил чтобы его подняли на борт парохода «Славония» (несколько месяцев спустя он потерпит крушение у Азорских островов и прославится первым в мире отправленным в эфир сообщением SOS). Консул, должно быть, выдохнул с облегчением, когда судно без происшествий вышло из порта.

Довольно скоро после возвращения Петрозино домой, в Америку, вернулся и сам Бишоп. Ему пришло письмо с угрозами[614], в то время как в еще одной анонимной записке, отправленной в полицию, излагалось в подробностях то, что автор послания услышал возле аптеки на Виа Македа. «Если консула США так заботит Петрозино, – произнес черноволосый мужчина, чьи слова подслушал случайный свидетель, – то я убью и его, чтобы он тоже вернулся в Америку мертвым». Бишоп с горечью вспоминал слова начальника полиции Палермо, сообщившего ему в конфиденциальной беседе, что обстоятельства убийства Петрозино не имеют особого значения: даже если бы детектива застрелили в полдень на главной площади на глазах у сотни или тысячи человек, ни одного свидетеля убийства так бы и не нашлось. В итоге Бишоп сел на пароход, отплывавший в Америку, и последовал за гробом Петрозино через Атлантику. Президент Тафт попросил Бишопа по прибытии в Нью-Йорк немедленно сесть на поезд до Вашингтона и как можно скорее доложить ему обо всех обстоятельствах убийства[615].

Консул с готовностью согласился.

* * *

После безоблачного плавания «Славонию» заметили, наконец, в Нью-Йоркской гавани. Поврежденный в пути гроб выгрузили и доставили на пирс «А» в Вест-Сайде. На деревянном гробу покоился венок, присланный королем Италии, а также венки от полицейского департамента Балтимора и полиции других городов. Тысячи мужчин и женщин спонтанно вышли на улицы Манхэттена с непокрытыми головами и выстроились на тротуарах, пока тело везли от пирса к дому Петрозино, где ждала Аделина. Сопровождаемая видными американцами итальянского происхождения, процессия прибыла на Лафайет, 233, где была встречена оркестром Департамента полиции Нью-Йорка, сыгравшим траурный марш. «Как только стихли последние музыкальные ноты, – сообщала одна газета, – огромная толпа перед домом погрузилась в молчание, и в наставшей тишине из окон сверху донеслись пронзительные, рыдающие женские крики»[616]. Экипаж доставил поврежденный гроб в гараж за домом, где тело перенесли в гроб новый.

Аделина обезумела от горя. К ней вызвали врача, но женщину никак не удавалось успокоить. Она продолжала умолять позволить ей взглянуть на мужа, но директор похоронного бюро Рокко Мараско мягко внушал ей, что это невозможно. Однако он не поделился с ней, что его люди, вскрывшие гроб, обнаружили тело полуразложившимся. Как позже выяснилось, для подготовки тела к отправке из Палермо итальянское правительство наняло профессора Неаполитанского университета Джаченто Ветере. Профессор, будучи специалистом в этой области, заверил чиновников, что подготовленное им тело останется в сохранности еще лет сто[617]. Ветере отправился в Палермо, но неожиданно столкнулся с целым рядом препятствий. Ему не разрешили даже взглянуть на тело. Четыре дня подряд он умолял городских чиновников позволить ему сделать свою работу, но по причине некоего «злокозненного влияния» задание оказалась сорвано. Лишь когда тело прибыло в Нью-Йорк, выяснилось: обнаженное незабальзамированное тело Петрозино пересекло океан в той же грязной простыне, на которой лежало во время вскрытия. Так преступный мир Палермо нанес последнее оскорбление детективу и его семье.

Новый гроб с перемещенным в него останками доставили в штаб-квартиру Республиканской лиги, где поместили в центре задрапированной пурпурными шторами комнаты, и приставили к нему почетный караул в белых перчатках. Вокруг горели свечи, сзади громоздились похоронные венки[618]. На следующее утро снаружи тысячи скорбящих терпеливо выстроились в очередь, тянувшуюся за угол и дальше вдоль перпендикулярной улицы, чтобы дождаться возможности взглянуть на гроб. Когда прощающиеся заходили в комнату, многие из них выступали из вереницы людей и опускались на колени в молитве. Одна пожилая итальянка пала ниц перед гробом, ударилась головой об пол и закричала: «Он должен быть отомщен!» Приглашенный католический хор пел литанию за усопших, пока два офицера дорожной полиции стояли у изголовья и подножия гроба, «неподвижные, как статуи». Аделина пришла рано утром, но не смогла вынести вида гроба, стоявшего среди тусклых свечей, и выбежала «захлебываясь в рыданиях». Вооруженные детективы осматривали с крыши здания толпу в поисках членов «Черной руки», поскольку глава детективного бюро инспектор Джеймс Маккафферти беспокоился, что кто-нибудь взорвет здание динамитом. Другие вооруженные полицейские присматривали за квартирой Петрозино.

Среди тысяч людей, пришедших отдать последний долг погибшему, был замечен пожилой афроамериканец. Им оказался Уильям Фаррадей – тот самый, которого двадцать лет назад избивали белые головорезы на пирсах Манхэттена до того, как вмешался Петрозино. «Джо спас мне жизнь много лет назад, – сказал он лейтенанту, стоявшему в почетном карауле. – Я никогда об этом не забывал. Я обязан ему жизнью». Взволнованный Фаррадей подошел к гробу и опустился на колени возле склонившей голову в молитве итальянской женщины. Покидая комнату, он горько плакал. Несколько часов спустя появился китаец, поведавший скорбящим о том, как давным-давно Петрозино стал свидетелем ограбления его магазина и немедленно пресек преступление. «Я был бы мертв, если бы не Джо, – сказал китайский иммигрант. – Он прекрасный человек». Подходили и другие, в том числе повзрослевшие дети Мейера Вайсбарда, которого убили и расчленили в многоквартирном доме на Малберри-стрит несколько лет назад в ходе печально известного «убийства в сундуке». Петрозино тогда потратил недели своего личного времени на выслеживание убийц еврейского лоточника. «Петрозино, – заявила газета American Israelite[619] после арестов преступников, – добился того, чего не смогли сделать сорок детективов – лучших звезд нью-йоркской полиции»[620]. Семья погибшего прибыла, чтобы отдать дань уважения.

Неаполитанскому художнику заказали бюст Петрозино, а Энрико Карузо пообещал выделить деньги на бронзовый венок, который будет возложен к пьедесталу. Джордж М. Коэн[621], бродвейский импресарио и создатель оригинального «Янки Дудл Боя»[622], организовал концерт с целью сбора средств для семьи детектива, и на нем согласились выступить многие из ведущих звезд водевиля того времени[623]. Также проводились танцы, распродажи выпечки и благотворительные аукционы. В итоге для Аделины и ее дочери было собрано десять тысяч долларов. Еще были напечатаны открытки с изображением детектива и подписью «ОН ПРЕДУПРЕДИЛ ПРЕЗИДЕНТА МАК-КИНЛИ. ТЕПЕРЬ ОН МУЧЕНИК». Газеты пытались превзойти друг друга в славословиях. «Тяжело, когда человек умирает так, как ушел из жизни этот храбрый, отважный, героический итальянец, – сокрушалась The Catholic Times[624], – не оставив после себя ничего, кроме доброго имени… Дай Бог сладкого мира его душе»[625].

Аделина принимала визиты богатых итальянских женщин и десятки писем с соболезнованиями. Один член Конгресса публично вознес хвалу «мужественной основательности и неустрашимой храбрости»[626] ее мужа. Многие письма были весьма витиеватыми. «Подумайте о том, как глубоко Он, должно быть, любил вашего дорогого мужа, что позволить ему умереть мучеником, – писала некая миссис Джаколуччи. – Не так уж далек тот миг, когда и мы должны будем поместить в такой же раствор наши печали и страдающие тела и вознестись, по сути, к вечной встрече с дорогими нам людьми». Некоторые письма адресовались просто «Вдове и сироте мученика». Репортер, освещавший деятельность Петрозино в одной из ежедневных газет, выразил соболезнования от имени всего Газетного ряда и напомнил Аделине горькую правду: прямо в этот момент на Манхэттене живут семьи, получившие от «Черной руки» смертный приговор, или те, кто надеялся, что Петрозино вернет их украденных детей. Теперь они скорбят о смерти ее мужа не менее глубоко, чем она. «Пока вы оплакиваете потерю любимого человека, – писал он, – вы должны помнить, что во многих других семьях, которые считали его своим защитником, потеря Джо переживается так же остро».

* * *

В день похорон, 12 апреля, мэр Макклеллан объявил официальный всеобщий выходной. Офисы государственных служб были закрыты. Ожидалось, что проводить Петрозино соберется довольно большая толпа[627].

День выдался прохладный и ясный. К десяти утра на Гранд-стрит выехала фаланга конной полиции, загрохотав копытами по булыжникам. Конные полицейские свернули на Лафайет-стрит и проскакали взад-вперед, оттесняя на тротуары массы скопившихся людей и расчищая путь от Гранд-стрит до Хаустон-стрит – в общей сложности пять городских кварталов. В той же толпе присутствовали репортеры всех крупных газет и даже некоторые иностранные корреспонденты. «Вид улицы Лафайет сделался невероятно впечатляющим, – писал один из них. – Окна, балконы пожарных лестниц и крыши каждой фабрики, каждого административного здания, покуда хватало глаз, оказались до отказа заполнены рабочими в рубашках с короткими рукавами и с непокрытыми головами. Не было слышно ни звука, кроме тех, что издавали экипажи, занимающие свои места, и лошади конного эскорта. Девушки с фабрик бумажных коробок, сигарочники и те, кто производят „брюки“ по цене дюжины пар штанов, – все смогли найти достаточно свободного времени, чтобы отдать дань уважения этому человеку».

Жизнь в нижней части города замерла. На сотнях зданий в полной тишине развевались итальянские флаги. Полицейский оркестр промаршировал и развернулся к дому на Лафайет, 233, выстроившись напротив двери, через которую Петрозино выходил в последний раз, чтобы сесть на пароход «Дука ди Дженова» до Италии. Носильщики гроба – все постовые полицейские ростом не ниже метра восьмидесяти, выглядевшие великолепно в синей шерстяной униформе, – застыли в ожидании, а солнце отражалось от золотых лычек на их воротниках. Один за другим из дома выходили мужчины с букетами цветов, которые прислали Аделине соболезнующие. Один за другим подъезжали экипажи, и мужчины складывали цветы внутрь. Через несколько минут восемь фаэтонов[628] оказались заполнены до отказа.

Явка превзошла самые смелые прогнозы. Чтобы почтить память детектива, на улицы Нью-Йорка вышло около 250 тысяч человек[629] – больше, чем собралось на похоронах президента Мак-Кинли. Никогда прежде в истории Нью-Йорка или любого другого американского города не сходилась настолько многолюдная толпа, чтобы почтить память человека из того класса, к которому принадлежал скромный лейтенант полиции Петрозино. Восемнадцать лет спустя похороны Рудольфа Валентино[630], самого знаменитого актера в мире, привлекут на Манхэттен сто тысяч скорбящих – и это при том, что к тому времени город вырастет на миллион человек. Многим очевидцам тогда, 12 апреля 1909 года, наверняка вспоминались гигантские шествия в честь Улисса С. Гранта[631] и генерала Уильяма Текумсе Шермана после их смерти. Съемочная группа направляла камеры на лица в толпе, снимая кадры для документального фильма, который будет показан в кинотеатрах несколько недель спустя.

Ровно в десять часов утра носильщики зашли в дом. Вскоре они вышли с гробом, который загодя привезли из штаб-квартиры Республиканской лиги. Когда они спустили его и уже готовились грузить на катафалк, с соседней крыши вспорхнула стая голубей и некоторое время кружила над головами, прежде чем улететь. Опиравшаяся на руку брата Аделина вышла вслед за гробом вместе с членами семьи и друзьями и села в черную карету. Как только все заняли свои места, катафалк, запряженный шестеркой угольно-черных лошадей, задрапированных белой шелковой сеткой, с грохотом покатился по улице в сторону собора Святого Патрика. Когда он проезжал мимо здания 243 по Лафайет, пожарные 20-го отделения выкатили свою машину на улицу и позвонили в колокола. Полицейских в процессии было так много, что солнце, отражавшееся от их медных пуговиц, «слепило глаза».

Процессия приблизилась к Мотт-стрит, где ее ждали ряды выстроившихся вдоль кирпичных зданий улицы полицейских в синих мундирах и инспектор Маккафферти. Как только катафалк поравнялся с полицейскими, они подняли в прощальном салюте свои дубинки, взмахнув ими и придержав белые кисточки. Впереди показалcя собор Святого Патрика, сложенный из выветрившихся светло-коричневых камней. Многостворчатые окна храма, глубоко утопающие в каменной кладке, навевали мысли об аскетичном затворничестве. Процессия подошла к парадным дверям, и носильщики подняли гроб с катафалка, пока школьный хор мальчиков пел «Вознеси меня, Иисус, к груди Твоей из этого мира страстей греховных». Под звуки хора сироты из Общества помощи детям[632], жившие в здании напротив церкви, побросали свои дела, подошли к окнам и, прижавшись лицами к стеклу, стали смотреть на траурную церемонию. Слегка покачиваясь на плечах носильщиков, гроб приближался к дверям собора Святого Патрика, где его уже ждали священники в рясах и огромная толпа. Цветы заняли все свободное пространство внутри церкви, и на гроб их было уложено так много, что полированное дерево почти скрылось с глаз. Занявшие позиции на крышах детективы высматривали на улицах провокаторов; одновременно около сотни полицейских в штатском ходили в толпе, всматриваясь в лица подозрительных людей в поисках «сумасшедших анархистов»[633] или «гнусных черноруких».

Итальянцы внутри собора столпились у скамей с правой стороны, в то время как полицейские заняли места слева. Вошла Аделина с закрытым плотной вуалью лицом, по-прежнему опираясь на руку брата, и заняла свое место на скамье в первых рядах, возле молодого певчего. Она истерически рыдала, не поднимая головы, на протяжении всей церемонии. Священники начали католическую мессу. В церкви было мертвенно тихо, если не считать голосов священников и рыданий Аделины. Священники пели литургию, им вторили высокие голоса мальчиков из хора. Многие скорбящие не скрывали слез.

Для своей речи монсеньор выбрал историю мести Ирода: о том, как сразу после рождения Иисуса Иосиф узнал во сне, что должен отвезти младенца в Египет, дабы не позволить римлянам его убить. Однако Ирод, прослышав, что ребенок исчез, отдал приказ своим солдатам убивать всех детей мужского пола в Вифлееме и окрестностях в возрасте до двух лет. Далее прозвучало Евангелие от Матфея, глава 2, стих 18: «глас в Раме слышен, плач и рыдание и вопль великий; Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет». Скорбящие, которым не достались входные билеты на заупокойную мессу (места внутри из-за огромного спроса были разыграны в лотерею), слушали литургию за пределами церкви; некоторые пали на колени прямо на мощеных улицах и шепотом повторяли за священником его слова. Монсеньор, зная о сильном гневе, порожденном этим убийством, перешел к проповеди, в которой страстно заговорил о необходимости избавиться от раздоров в городе. «Я надеюсь и молюсь, чтобы смерть этого верного, справедливого, великодушного, преданного и любимого человека, – сказал он, – помогла внушить его соотечественникам самоуважение – чтобы горстка преступников больше не подвергала их расу унижениям. Пусть эта смерть научит остальных людей долгу и любви, которыми мы обязаны этим странникам на наших берегах, чтобы больше мы не проявляли к ним незаслуженного пристрастия. Давайте сделаем так, чтобы каждый был так же желанен в наших сердцах, как под нашим флагом».

Как только месса закончилась, носильщики перенесли гроб на катафалк для следования на кладбище в Вудсайде, находившееся в одиннадцати километрах отсюда, через мост 59-й улицы. Около 3200 сотрудников Департамента полиции Нью-Йорка склонили головы под звуки приглушенных барабанов, когда шестерка лошадей повезла катафалк прочь от собора Святого Патрика. Процессия проследовала по Хаустон-стрит, свернула на Малберри и миновала полицейское управление. Скорбящие шли к центру города под звуки полицейского оркестра из трубы, тромбона, тубы, кларнета, флейта и барабанов, играющего «Реквием» Верди[634]. Всякий раз, когда процессия пересекала перекресток, музыка выплескивалась в боковые улицы, перемешиваясь в глубинах города с громыханием трамваев и редкими криками торговцев с тележками. Если не считать траурной музыки, в тот день в городе было неестественно тихо. Все дела были отложены. В окнах офисных зданий вдоль Пятой авеню мелькали лица, тротуары были забиты людьми. Ни одна машина или карета не могла обогнать процессию. Многие особняки богачей, магазины кожгалантереи и модные лавки Пятой авеню были отмечены траурными знаками: черной креповой тканью, приспущенными флагами коммерческих компаний или семей. «Даже если бы Петрозино умер президентом или императором, – рассуждала газета Times, – вряд ли это бы вызвало еще более глубокое искреннее чувство»[635].

Пока катафалк медленно ехал вперед, детективы шли рядом. На перекрестках дорожные полицейские вытягивались по стойке смирно. Многие люди в толпе плакали, мужчины снимали шляпы в знак уважения. Иные скорбящие преклоняли колени на тротуарах и предавались молитве. Лица мелькали всех национальностей – «от китайца до турка».

Весь город был в курсе того, что происходило сегодня на Бродвее, однако в отдаленных районах Нью-Йорка дух газетных надгробных славословий легко сочетался с более жестким прагматичным мышлением. Когда кортеж уже двигался в Куинс, в зале уголовного суда в Бруклине судья Дайк приговаривал итальянца по имени Фрэнк Трульо к году тюрьмы за нападение. «Сегодня мы хороним хорошего итальянца, – с горечью сказал судья обвиняемому. – А вы, по моему мнению, итальянец плохой. Вы принадлежите к тому типу людей, которые никому не нужны с другой стороны океана и которые не нужны здесь»[636].

Процессия двинулась на север. Дети выходили из толпы и бросали цветочные лепестки на булыжную мостовую, и лошади проезжали по ним под музыку Верди. Церковные колокола начинали звонить, когда гроб проезжал мимо, а большие отели Мидтауна, включая «Сент-Реджис» и «Уолдорф-Астория», приспускали свои флаги в знак траура. Тело сопровождали шестьдесят итальянских обществ, в том числе Объединенная лига защиты чистильщиков сапог, считавшая Петрозино одним из своих почетных членов, и ветераны Итальянской войны за независимость в их ярко-красных рубахах, алых куртках и синих штанах-зуавах. Доктор Селларо – активист, подвергавшийся угрозам «Черной руки», – шел вместе с членами Ордена Сыновей Италии. Продолжал ли он сопротивляться Обществу или же выплатил им дань после подрыва его дома на Гранд-стрит, мог знать только он и, возможно, ближайшие его сподвижники.

Процессия прошла по мосту 59-й улицы под шорох тысяч шагов, ступающих по стальным листам, затем проследовала вдоль Ньютаун-Крик[637], пока не достигла входа на кладбище Голгофа, созданное в 1845 году как небольшой участок, отчужденный от территории семейной фермы Олсопов и растущее одновременно с городом, лежащим к западу от него. Кладбище было разделено на четыре части, носящие названия римских катакомб. Процессия направилась к третьему сектору, названному в честь святого Себастьяна – галла, которого обвинили в предательстве и расстреляли из луков, после чего он стал покровителем лучников и святой христианской смерти. Когда скорбящие собрались вокруг открытой могилы, а конные полицейские выстроились, обнажив оружие, Аделина вышла из кареты. Ступив на землю, она едва не упала, но, к счастью, ее успел подхватить брат. «Джо, Джо! – закричала она. – Вернись ко мне, мой Джузеппе! Господи, неужели у меня больше не будет моего Джузеппе?»

Всадники отдавали честь гробу, пока его опускали в могилу. Лишь через пять с половиной часов после того, как процессия отошла от собора Святого Патрика, был сыгран сигнал отбоя[638]. Капитан крикнул: «Четверками направо! Рысью!», и конные полицейские погнали своих лошадей от могилы к выходу с кладбища. За ними повернулись и последовали патриотически настроенные гарибальдисты, Сыновья Италии, полицейское начальство, политические деятели, и вот уже обратная процессия тронулась к мосту и городу. Это был долгий и очень утомительный день.

Когда вся толпа скорбящих стронулась с места и потянулась к выходу с кладбища, за их спинами раздались крики Аделины.

17

Козий городок

Даже после похорон Петрозино жителям Манхэттена было трудно принять факт его смерти. По городу поползли дичайшие слухи: говорили, что на Сицилии детектив носил железные доспехи, которые каким-то образом были пробиты смертельными пулями. Или что он выдавал себя за британского лорда: надевал светлый парик, приклеивал «длинные пушистые бакенбарды» и вставлял в глаз монокль[639]. «УБИЙЦЫ ПЕТРОЗИНО АРЕСТОВАНЫ»[640], – заявлял кричащий заголовок в New York Journal. Предполагаемым убийцей оказался итальянский шахтер, проживавший в Маунт-Киско, штат Нью-Йорк. Однако арестованного вскоре выпустили на свободу.

Одна из наиболее популярных теорий заговора, особенно в итальянских колониях, заключалась в том, что враги Петрозино из Департамента полиции Нью-Йорка намеренно заманили его в ловушку в надежде, что его убьют. Многие итальянцы задавались вопросом: почему Бингем отправил Петрозино на Сицилию, в это гадючье гнездо, совершенно одного и без охраны? Почему он раскрыл миссию Петрозино, хотя подразумевалось, что она должна была быть строго секретной? «Он вошел в логово львов, – сказал Фрэнк Фругоне, издатель газеты Bollettino della Sera[641] и президент несостоявшейся Лиги защиты. – У него не было ни единого шанса»[642]. Можно было бы винить всех итальянцев скопом, но многие чувствовали, что тут действуют некие закулисные силы, которые неизбежно уйдут от наказания.

Семья Петрозино увлеклась другой теорией: о том, что детектив на самом деле не умер. Согласно некоторым слухам, убийство было инсценировано для того, чтобы Петрозино исчез и продолжил работать инкогнито. Эта теория пустила настолько глубокие корни в Нью-Йорке, что заместитель комиссара Вудс был вынужден публично ее опровергать. «Я, как и вы, хотел бы, чтобы это оказалось правдой, – сказал он журналистам. – И хотя вы, возможно, мне все равно не поверите, но на самом деле это ложь. Петрозино точно мертв»[643].

Шли недели, но комиссару Бингему по-прежнему приходилось раз за разом оправдываться за свою роль в трагедии. «Ему не терпелось поехать, – сказал Генерал о Петрозино. – Он видел в этой командировке прекрасную возможность. В нем не было страха»[644]. Комиссар написал Госсекретарю Филандеру Чейзу Ноксу письмо, настаивая на принятии новых законов, в том числе таких, которые потребовали бы от всех иммигрантов постоянно носить при себе удостоверения личности, вставать на учет полиции в городах проживания и уведомлять власти о любой смене места жительства. За письмом последовало газетное интервью, где Бингем рассказал о тех рисках, которым подвергался Петрозино, чем выставил себя – уже в который раз! – черствым идиотом: «Все эти люди [в Итальянском отряде] очень сильно рискуют, и они прекрасно это знают, – поведал он журналисту. – Просто удивительно, что их до сих пор не перебили!»[645] Демонстративное дистанцирование – «эти люди», «их не перебили» – ставило Петрозино на положение чужака, а удивление генерала по поводу выживания Итальянского отряда прозвучало как выражение досады. Вера Петрозино в то, что у итальянцев наконец-то появился комиссар, которому они могли бы доверять, снова стала выглядеть удивительно наивной. Тема той роли, какую в убийстве сыграл сам Бингем, в интервью не была поднята ни разу.

В Италии полиция произвела аресты сотен мужчин – в основном известных членов мафии. Полетели десятки писем и телеграмм, содержавших немало противоречивых «подсказок». Слухи только множились, однако свидетелей, готовых выступить на суде, было исчезающе мало. Вскоре от официальных лиц Сицилии стали поступать тревожные сигналы. «Полиция Палермо, – отметила газета Washington Post, – похоже, пришла к выводу, что ни мафия, ни „Черная рука“ не имеют к этому преступлению никакого отношения и что „плохих парней“ следует искать в Америке»[646]. От этих новостей у многих американцев скрутило животы. Фрэнсис Коррао, лихой молодой прокурор Бруклина, дал ответный залп, заявив журналистам следующее: «Нет никаких сомнений в том, что официальные лица на Сицилии находятся в сговоре с мафией»[647]. Американские газеты стали нападать на сицилийцев и их представителей: остров был объявлен «землей позора, на которой убийц защищает заговор молчания». Бингем отправил три телеграммы в полицию Палермо с требованием сообщить, на какой стадии находится расследование, но никакого ответа не дождался. После этого и он начал обвинять итальянцев в соучастии.

Характерно, что об американской ответственности за это убийство не было сказано почти ничего. Странное решение Бингема отправить Петрозино одного, раскрытие журналистам его миссии, годы равнодушия, позволившие «Черной руке» разрастись, – все это было по большей части обделено вниманием или вовсе забыто. Журналист Фрэнк Маршалл Уайт, самый ярый обличитель методов «Черной руки» в Нью-Йорке, был одним из немногих, кто критиковал правительство. «Если бы Конгресс исполнил свой прямой долг и остановил проникновение в страну иностранных преступников в самом начале этого зловещего явления, – писал он в Times, – то Джозефа Петрозино не отправили бы умирать на Сицилию»[648]. Однако статьи Уайта выглядели редкими одиночными выстрелами в пустоту, ибо гнев американцев был направлен в основном за границу.

В Палермо по обвинению в убийстве Петрозино арестовали Вито Кашо Ферро вместе с Паоло Палаццотто и еще тринадцатью подозреваемыми. Но вскоре дело развалилось, и все подсудимые были оправданы. Как справедливо предсказывал комиссар Сеола, ни один свидетель не дал показаний по делу об убийстве американца. Именно то, что Петрозино осуждал всю жизнь, гарантировало, что его убийцы никогда не предстанут перед судом.

Намеки и анонимные письма продолжали поступать в управление полиции Палермо в течение десятилетий. В феврале 2013 года итальянская полиция проводила масштабную операцию по борьбе с наркотиками под кодовым названием «Апокалипсис», направленную против палермской мафии. Изучавшие записи прослушки следователи пришли в оторопь, когда услышали, как один подозреваемый, Доменико Палаццотто, начал хвастаться убийством. «Петрозино? – переспросил двадцативосьмилетний парень у неких собеседников-земляков. – Да его убил дядя моего отца! Могу показать в книгах. Наша семья была mafiosi сотню лет». И почему же, по мнению этого подающего надежды молодого мафиозо, был убит Петрозино? «Он приплыл из Америки, чтобы разворошить тут все дерьмо, он стал лезть в дела мафии». Прослыть потомком человека, убившего самого Петрозино, было бы весьма почетно для молодого головореза, но, к несчастью для него, он немного запутался в фактах. Итальянские полицейские сомневаются, что Доменико как-то связан с тем Палаццотто, которого арестовывали за убийство. Они убеждены, что молодой человек просто пытался поднять свой авторитет, присвоив убийство, к которому его род не имел никакого отношения[649].

Для итальянцев это преступление в некотором смысле то же самое, что убийство Джона Кеннеди для американцев: и то и другое – печально известные расстрелы с десятками теорий о том, кто на самом деле спускал курок. Правда, есть одно ключевое отличие. Мотивы разных подозреваемых в убийстве Кеннеди радикально отличаются друг от друга: мафия, ЦРУ, кубинцы, русские – все они могли добиваться каждый своего. По мнению сторонников теории заговора, у разных групп были конкурирующие и даже противоречащие друг другу причины желать смерти Кеннеди.

О смерти Петрозино сказать то же самое невозможно. Несмотря на множество слухов о том, кто именно это сделал, всех подозреваемых объединяет один общий мотив: ненависть к работе Петрозино против «Черной руки» и итальянского преступного мира. В этом смысле конкурирующих теорий не существует, а значит, нет и особой разницы, кто конкретно давил на спусковой крючок той ночью в Палермо. Любой из тысяч итальянских бандитов мог бы сделать это, и у всех на то нашлись бы почти одинаковые причины. Убийство Петрозино стало редким случаем истинно коллективного преступления.

* * *

Как только памятник Петрозино с мраморным бюстом был готов, его торжественно открыли на кладбище Голгофа в Куинсе. Капеллан Департамента полиции Нью-Йорка отец Чедвик произнес слова благословения: «Человек, который спит здесь, был истинным сыном народа, – сказал он собравшимся „синим мундирам“. – Прямо сейчас кипит непреодолимый конфликт между силами тьмы, анархии и бунта, и силами света, законности и порядка»[650]. Речь шеф-капитана Ричарда Энрайта получилась более личной и лирической: «Спи спокойно, храбрый Петрозино, благороднейший из мертвых. Спи здесь, в лоне благодарного города, на виду его оживленной жизни, под его разнообразные звуки, сохранившись в сердцах людей, для спасения которых ты отдал себя без остатка».

Со смертью Петрозино расстроились многие планы. Член Ассамблеи штата Нью-Йорк, намеревавшийся внести законопроект, предусматривающий смертную казнь за изготовление бомб, объявил, что после более тщательного анализа он решил его отозвать. «Я живу в районе активности „Черной руки“, – сказал он журналистам, – и понимаю, на что способны эти ребята. Поразмыслив, я решил передать ответственность за законопроект некоторым представителям северной части штата»[651]. Предлагаемый закон так и не был вынесен на рассмотрение Ассамблеи.

Страх перед «Черной рукой» никуда не делся. Через две недели после смерти Петрозино детектив Сальваторе Санторо из бруклинского отделения Итальянского отряда, вернувшись домой, обнаружил уведомление о выселении от своего домовладельца. Санторо, его жене и детям было предписано покинуть помещение к 1 апреля. Когда он поинтересовался у домовладельца, с какой стати его выселяют, хозяин признался, что убийство Петрозино внушило ему опасение, что его дом теперь взорвет Общество из-за того, что в нем живет член Итальянского отряда. Санторо был вынужден искать другое место жительства[652].

Рейды по предполагаемым убежищам Общества продолжились, и встревоженный репрессиями мэр намекнул комиссару Бингему, что, возможно, ему будет лучше сходить в отпуск, «пока не уляжется волнение граждан по поводу войны „Черной руки“»[653]. Бингем уходить в отпуск отказался. Однажды вечером, когда комиссар проезжал мимо темного переулка по дороге в свой офис на Малберри-стрит, 300, раздался одиночный выстрел. Пуля «прошла так близко от [Бингема], что не застрелила его только чудом». Не попав в Генерала, она застряла в деревянной обшивке здания напротив переулка. Других улик полицейские, истоптавшие всю округу, так и не нашли.

Для Аделины в «Академии музыки»[654] был запланирован роскошный бенефис с участием тридцати пяти известных актеров и звезд водевиля. Однако организаторы столкнулись с трудностями. «Мы получили все гарантии того, что билеты – хотя это один из крупнейших театров в городе – будут распроданы, – сказал Джордж М. Коэн, организовывавший мероприятие. – Но в последний момент пошли гулять таинственные шепотки о страшном бедствии, которое постигнет любого, кто рискнет принять участие в этой антрепризе»[655]. Исполнителям стали приходить угрожающие письма, и многие тут же отменили свои выходы. В вечер шоу в зале осталось множество пустых мест. Официальные лица, бронировавшие билеты, не явились, и это обошлось организаторам в тысячи долларов. Даже мэр Макклеллан, просивший придержать для него сразу несколько мест, незадолго до начала прислал свои извинения. Униженный Коэн сообщил прессе, что бенефис собрал лишь половину от того, что предполагалось изначально.

Реальные действия федерального правительства после долгого битья себя в грудь по поводу необходимости начать новую войну с «Черной рукой» обернулись… ничем. Единственным конкретным решением правительства стало предписание почтовым отделениям следить за письмами Общества. Предложения, содержавшиеся в послании Бингема Государственному секретарю, не только не были реализованы, но, вероятно, даже не рассматривались всерьез.

* * *

Тем временем Общество как ни в чем не бывало продолжило заниматься своим промыслом. В 1911 году итальянский бакалейщик, владелец магазина на Спринг-стрит, получил письмо с обычным требованием денег: «Петрозино мертв, но „Черная рука“ живет»[656]. Бакалейщик отнес письмо в полицейский участок. Вскоре после этого многоквартирный дом, в котором он жил, охватил пожар. Попавшие в ловушку жители выбегали на крышу в надежде спастись от пламени. «Крики женщин и детей вперемежку с огненным ревом разбудили почти всех жителей квартала», – писал журналист, оказавшийся на месте происшествия. Напуганные огнем мужчины и женщины прыгали с крыши и погибали, разбиваясь о тротуар. Других нашли мертвыми у подножия лестницы, ведущей на крышу. Девять человек сгорели в огне, в том числе два годовалых младенца и четверо детей постарше. Подобные злодеяния, наряду с убийством Петрозино, закрепили в массовом сознании образ итальянца, сохраняющийся по сей день. «Это убийство, – писали два историка, – больше, чем любое другое одиночное событие, убедило американский народ в том, что организованная преступность в США поставляется в основном из Италии»[657].

Безутешная Аделина обнаружила, что больше не может жить на Лафайет, 233. Оказалось, оставаться там одной небезопасно – и так уже за ее дверью днем и ночью дежурил охранник. Поэтому она решила переехать в Бруклин. Она хранила каждый клочок бумаги, относящийся к мужу, каждую статью о его жизни, служебный пистолет, золотые часы, подаренные королем Виктором Эммануилом III, все личные вещи Петрозино, каждое письмо с соболезнованиями. Тревожность Аделины после смерти мужа возросла безмерно. Годы спустя, когда ее дочь выходила замуж за полицейского (к тому же ирландца!), Аделина испытывала ужас. «Ей казалось, что история может повториться, – рассказывала ее внучка. – Она с самого начала была против этого брака»[658].

Департамент полиции Нью-Йорка продолжал серьезно относиться к угрозам в ее адрес. Через более чем полвека после смерти Петрозино, в 1960-м, спустя долгое время после того, как все преступники, с которыми он боролся, либо уже умерли, либо вплотную приблизились к старческому маразму, состоялась премьера кинокартины «Заплати или умри» с Эрнестом Боргнайном в главной роли, которая была посвящена жизни знаменитого итальянского детектива. Члены семьи прибыли на красную дорожку в сопровождении полного полицейского наряда, а на протяжении всего показа в кинотеатре возле них сидел детектив[659]. Однако Боргнайна в боевиках об Обществе опередил Джин Келли. На десять лет раньше он сыграл персонажа, отдаленно напоминавшего Петрозино, в фильме «Черная рука». Картина вышла довольно слабенькой, несмотря на то что игра Келли – его первая роль, не связанная с пением и танцами, – получила восторженные отзывы.

* * *

Если и был человек, который более всех других мечтал отомстить за смерть Джозефа Петрозино, то это его друг Энтони Вахрис, глава бруклинского отделения Итальянского отряда. Он даже готов был отправиться на Сицилию, лишь бы найти убийц. «Вахрис – человек с бычьей шеей и крепкими костяшками пальцев… который не ведает страха, – заявила газета Brooklyn Eagle, фактически воспроизведя комментарий Рузвельта о Петрозино. – Ему снова и снова приходят угрозы о насилии в разных формах. Ему сообщают, что однажды его найдут в мешке или бочке, но он только смеется над угрожающими и презирает их. Хотел бы он встретить проклятого итальянского пса, желающего бросить ему вызов в открытую!»[660]

Через несколько дней после убийства своего друга Вахрис предстал перед журналистами и публично обратился к комиссару с просьбой отправить его в Италию. «Я уверен, что смогу найти банду, виновную в смерти Петрозино, – настаивал он. – Я не знаю, какое дело подошло бы мне лучше, чем поездка туда с отрядом людей из тайной службы. Это то, что необходимо сделать, чтобы отомстить за смерть нашего товарища, и я прошу на это разрешения»[661]. Бингем, который вряд ли мог отказаться от любого предложения поймать убийцу Петрозино, такое разрешение дал. Вахрис отрастил бороду и выправил документы, удостоверяющие его как Джона Саймона, еврейского бизнесмена. Затем он сел на корабль до Ливерпуля вместе с Джозефом Кроули – ирландским детективом, выучившим итальянский язык за годы патрулирования улиц Бруклина. Департамент полиции Нью-Йорка не хотел повторить ошибку, приведшую к смерти Петрозино, – за границу отныне должны выезжать два детектива, обязанные присматривать друг за другом. Пароход с Вахрисом и Кроули на борту ушел в Европу 12 апреля 1909 года, прямо в день похорон.

В этот раз секретность миссии сохранить удалось[662]. «Джон Саймон» с напарником благополучно прибыли в Англию, где пересели на корабль, отплывающий в Италию. Обосновавшись в итальянской столице, они извлекли из чемоданов очередную маскировочную одежду. Далее они станут разъезжать по стране, одетые под крестьян. Пара детективов приступила к расследованию, посетив Рим, Геную и Неаполь и опросив всех, кто имел отношение к делу (из тех, кого удалось найти). Итальянская полиция предупредила, что таким образом американцы подвергают себя опасности, но те продолжали работу. Агенты итальянской секретной службы стояли на страже, пока они сидели в судебных канцеляриях и изучали уголовные дела. Но, подобно Сеоле с его следователями, Вахрис мало продвинулся в раскрытии самого убийства.

Он чувствовал: разгадка преступления кроется на Сицилии; но когда признался своим итальянским коллегам, что хочет посетить остров, они пришли в ужас. «Они назвали это безумием, – вспоминал он, – и верной смертью». Вахрис и Кроули пытались спорить, но все без толку. И вот однажды днем эти двое вернулись в свои номера, поменяли прежнюю маскировку на другую и выскользнули из отеля мимо охраны. Консул Бишоп, уже готовившийся к возвращению в Америку, помог им переправиться на Сицилию. В Палермо они первым делом сходили на Пьяцца Марина и сфотографировались на месте убийства Петрозино.

Затем они подхватили незаконченную работу Петрозино, продолжив собирать свидетельства о судимости. Вот тут Вахрис и Кроули добились значительного прогресса. Они собрали более 350 документов, относящихся к мужчинам, неправомерно проживавшим в Нью-Йорке. Итальянские власти пообещали изучить материалы и предоставить еще сотни свидетельств.

Однако в самый разгар сицилийских расследований в их отель пришла телеграмма. Она сообщала об увольнении комиссара Бингема и что Департамент полиции Нью-Йорка берет под контроль новая администрация. Детективам было предписано немедленно вернуться на Манхэттен. Поспешно собрав чемоданы, они сели на ближайший пароход до Америки – «Реджина д’Италия». Тот пришел в Джерси-Сити 11 августа.

Внезапное увольнение Бингема до сих пор покрыто завесой тайны. Ходили слухи, что он пересек черту, совершив набег на питейные заведения и «непоколебимые твердыни» Таммани-холла на манхэттенских «землях Салливанов». В общем-то, примерно так все и произошло: Бингем приказал своим подчиненным закрыть забегаловку на Мотт-стрит, 6, принадлежавшую Пэдди Маллину, другу и союзнику Большого Тима. Когда политик спросил, знает ли об этом Большой Тим, Бингем только фыркнул: «Салливаны! Да они даже о времени суток в департаменте понятия не имеют!»[663] Вскоре после этого мэр Макклеллан снял комиссара с должности.

Бингем, будучи Бингемом, молчать уходя не стал. Он немедленно обвинил мэра и его боссов из Таммани в «расточительстве, сволочизме и коллективной поруке»[664], после чего примкнул к оппозиционному объединению, готовившемуся к следующим выборам. «О, мэр совершил огромную ошибку, когда меня уволил! – кричал Бингем толпе на одном из митингов против Таммани-холла. – И не потому, что я Бингем, а потому, что он мог бы сделать это как порядочный человек: попросить моей отставки по-хорошему и тем самым убедить меня заткнуться. А теперь, признаю, у меня осталась только одна цель: размазать его по земле как следует и порвать с ним навсегда!». Отчаянное бахвальство не помогло, и карьера Генерала в политике так и не сложилась: его репутация оказалась безнадежно подорвана делом Петрозино.

Несмотря на преждевременный отъезд, Вахрис и Кроули могли быть вполне удовлетворены своей поездкой. Да, они не раскрыли личность убийцы друга, но завершили его миссию. В их багаж были упакованы сотни свидетельств о судимости, и Вахрис пребывал в убеждении, что итальянцы продолжат сотрудничество и вышлют им еще больше полезных документов. Десятки преступников Общества депортируют, многие ведущие банды понесут невосполнимый урон. Это будет означать конец террора «Черной руки» на Манхэттене.

Как только детективы прибыли в Нью-Йорк, для них организовали встречу с новым начальником полиции – комиссаром Уильямом Ф. Бейкером. Позже Бейкер, который вознесся с положения низшего клерка до самого верха Департамента без всякой видимой причины, кроме своей лояльности Таммани-холлу, сделал публичное заявление, поприветствовав возвращение обоих: «Лейтенанты Вахрис и Кроули доложили по результатам своей командировки в Италию, что привезли большой объем информации, касающейся преступников итальянского происхождения, – сообщил он журналистам. – Это принесет огромную пользу». Но будучи наедине комиссар приказал Вахрису и Кроули помалкивать при журналистах и коллегах-полицейских об их миссии. Вместо того, чтобы позволить Вархису приступить к аресту людей, указанных в привезенных справках, и начать процедуры депортации, комиссар велел ему сесть за стол и сделать перевод документов на английский язык. Тем временем Кроули был понижен в звании с исполняющего обязанности лейтенанта до сержанта, освобожден от детективной работы и переведен в Бронкс, где его сделали патрульным на Сент-Николас-авеню, недалеко от итальянских колоний. Проще говоря, его сослали в Козий городок[665].

Вахрис же все дни проводил за работой с документами[666]. Новые выписки судебных решений, а также фотографии преступников, сбежавших в Америку, постоянно прибывали из Италии, где власти, по-видимому, отнеслись к этому более серьезно, чем в прошлый раз. Количество свидетельств о судимости возросло до более чем семисот. Таким образом было создано нечто близкое к той постоянной системе отслеживания итальянских преступников, о которой грезил Петрозино. И все же Вахрис испытывал беспокойство. Для каждого случая, связанного со свидетельством о судимости, имелся срок давности: как только истекали три года пребывания преступника в Соединённых Штатах, его уже нельзя было депортировать на родину. Однако проходили дни, дни складывались в недели, и ничего не происходило. Никто не обращался за свидетельствами, не издавалось приказов об аресте судимых, не производилось депортаций.

Закончив возиться с бумагами, Вахрис поместил оригиналы свидетельств и их переводы для сохранности в картотеку. После этого его, подобно Кроули, отстранили от обязанностей детектива и перевели в патрульные – в данном случае в Сити-Айленд. В по-византийски изощренной символогии Департамента полиции Нью-Йорка это фактически означало получить билет в «гулаг». Новое место службы потребовало серьезного изменения режима дня: дорога от дома, расположенного в бруклинском районе Бей-Ридж, отнимала четыре часа туда и обратно, а смена длилась с пяти часов вечера до часа ночи. Из-за правил, действовавших в Департаменте полиции, ему не разрешалось уезжать домой до восьми утра. Поэтому часто он ночевал в том же полицейском участке, сам готовил себе еду и иногда по нескольку дней не видел семью. Кто-то сверху явно решил, что лейтенанта Вахриса следует наказать.

Что он и Кроули могли поделать с этим? В Департаменте происходили какие-то глубинные и таинственные перемены. Если бы детективы стали обсуждать это с журналистами, то перешли бы дорогу новому комиссару. Артур Вудс, бывший учитель из Гротона, когда-то поступивший в полицию Нью-Йорка и сблизившийся с Петрозино, теперь оставался на службе только благодаря доброй воле Бейкера и, судя по всему, не имел возможности отменять его решения. Департамент полиции больше не хотел участвовать в войне против «Черной руки», стоившей Петрозино жизни. Тем временем взрывы и похищения людей продолжались.

«Вполне вероятно, – сообщал один журнал, – что „Черная рука“ была бы уничтожена до конца 1910 года»[667], если бы дали ход материалам Вахриса. Явный шанс был бездарно упущен. Арест и депортация семисот членов Общества стали бы крупной победой, которая могла привести к снижению частоты нападений и послужить сигналом о том, что цена за участие в преступлениях Общества резко выросла. «Однако, – продолжили авторы статьи, – зло крепло и процветало». Специальный код, о котором Петрозино договорился с официальными представителями итальянского правительства, чтобы они могли информировать нью-йоркскую полицию о преступниках, предположительно направившихся в Нью-Йорк, так ни разу и не был использован.

Но как такое могло случиться? Кто именно отдал приказ отменить миссию Вахриса?

Все знаки указывали на мэрию. «Свидетельства о судимостях, собранные в полицейском управлении, – заявил журнал New Outlook, – были заперты в долгий ящик по прямому указанию мэра Макклеллана»[668]. Этот факт, по-видимому, можно считать прямым доказательством того, о чем заявляли сами Бингем и Петрозино до трагической поездки в Палермо: преступников, в том числе бандитов «Черной руки», защищают от судебного преследования высокопоставленные чиновники городского правительства. Замалчивание «придало этим экзотическим головорезам уверенности в том, что их защитят американские политические лидеры».

Но, как справедливо указал в своей книге Сальваторе Лагумина, возможно, существует еще одно объяснение. Добро на поездку Вахриса дал Генерал Бингем, находившийся в тот момент на переднем крае борьбы с «Черной рукой». А значит, и любой успех, которого мог добиться Вахрис, неизбежно рассматривался бы как достижение Генерала. С точки зрения Макклеллана, публично уволившего Бингема в процессе борьбы за власть, успешное завершение проекта, запущенного бывшим комиссаром, подарило бы ему массу политических очков. Такой исход поставил бы под сомнение причины увольнения и, возможно, даже предоставил бы Генералу платформу, с которой он смог бы претендовать на еще более высокий пост, включая пост мэра. Так что тактические причины для того, чтобы похоронить результаты поездки Вахриса (да и поездки Петрозино тоже), несомненно имелись[669].

Но какими бы ни были истинные причины случившегося, все это выглядело крайне постыдно. Петрозино погиб при выполнении важнейшей задачи, и теперь плоды его трудов бессмысленно пылились в картотеке полицейского управления. Преступникам даровали свободу действий. «Любая из этих теорий, – писал Лагумина, – указывает на то, что Макклеллан виновен в преступлении против цивилизации и что именно он больше, чем кто бы то ни было, ответственен за ту ужасную резню, которую учинили впоследствии эти экзотические головорезы»[670]. Формулировка слишком вычурная, но с выводом спорить трудно. Сто итальянцев погибли за первые шестнадцать с половиной месяцев после смерти Петрозино, причем многие убийства были прямо связаны с «Черной рукой», включая смерть пятнадцати человек в пожарах, устроенных Обществом, и двух детей, которых похитили, а потом убили, поскольку их родители не смогли заплатить выкуп. Часть этих смертей вполне можно было предотвратить. За тот же период отношение количества обвинительных приговоров к общему числу рассматриваемых дел, касающихся преступлений «Черной руки», упало до менее чем десяти процентов.

В 1910 году новое общественное движение под названием «Итало-американская гражданская лига» направило письмо Джону Перрою Митчелу – идеалистически настроенному независимому политику, исполнявшему обязанности мэра, пока только что избранный Уильям Гейнор оправлялся от полученного во время покушения огнестрельного ранения. Письмо раскрывало успехи Итальянского отряда, одновременно осуждая взрыв насилия и террора, последовавшего за смертью Петрозино. «Вы, безусловно, понимаете, до чего несправедливо такое положение вещей», – написали члены лиги. Они хотели превратить «огромную и граждански инертную массу, состоящую из полумиллиона итальянцев, в активную и органичную часть жизни города»[671], но вначале сделовало освободиться от угнетения со стороны Общества. Лига требовала реальных действий.

Митчел проигнорировал просьбу, как и Гейнор после своего выздоровления. 17 ноября Итальянский отряд был полностью расформирован. Дело жизни Петрозино уходило в небытие.

Тем временем в Италии Вито Кашо Ферро продолжил свое восхождение, став, возможно, величайшим и влиятельнейшим мафиозным боссом своей эпохи. «Послужной список» Кашо Ферро за долгие годы, зафиксированный правоохранительными органами, внушал почтение: шестьдесят девять арестов за тяжкие преступления и ноль обвинительных приговоров. В черно-белом мире Сицилии подозрение в убийстве Петрозино только прибавило ему славы и могущества. «Когда Кашо Ферро сделался старше, – писал биограф Петрозино Арриго Петтако, – в нем проявились почти королевские манеры. Да он и в самом деле стал своего рода королем»[672].

* * *

В 1914 году Секретная служба США, шедшая по следу группы фальшивомонетчиков Лупо – Морелло, произвела арест Антонио Комито, который пятью годами ранее подслушал разговор о Петрозино на ферме в северной части штата Нью-Йорк. Во время последовавшего долгого допроса агент Секретной службы заставил итальянца рассказать о том, что происходило в ту ночь, когда к ним приехал Игнацио Лупо и объявил, что Петрозино уехал в Италию.

Комито вспомнил, что мужчин ошеломила эта новость. Человек, которого он знал как Дядю Винсента, улыбнулся.

– Тогда он отправился в хорошее место, – сказал он, – потому что там его убьют.

– Только бы план удался, – сказал другой мужчина по имени Цито.

В тот день впервые Комито узнал, что существовал некий план убийства Петрозино. Он внимательно выслушал то, что последовало дальше. Лупо заговорил с горечью, вспомнив, без сомнения, свою стычку с детективом, произошедшую четырьмя месяцами ранее.

– Он погубил многих, – сказал Лупо. – Вы все помните, как он садился в «Гробницы», притворяясь задержанным, и грел там уши. А потом арестовывал людей на основании того, что подслушал.

– Он принес горе многим матерям, – согласился Дядя Винсент, – и многие плачут до сих пор.

Лупо упомянул калабрийца по имени Микеле, которого детектив отправил в Италию. Был ли он посыльным? А может, наемным убийцей? Мужчины не стали вдаваться в подробности.

– Вы хорошо поработали, – сказал один из фальшивомонетчиков, человек по имени Чекала. Затем он подмигнул Лупо и сказал тост за визитера. – Так выпьем за наш успех здесь и за надежду на его смерть там. К черту эту carogna [кусок падали]!

Подняв свой бокал, Лупо отпил немного вина.

– Жаль, – сказал он, поставив бокал на стол. – Жаль, что придется сделать это исподтишка; жаль, что нельзя заставить его страдать, как он заставил страдать многих. Но он так хорошо охраняет свою шкуру, что придется все делать быстро.

Отужинав, мужчины сели посвободнее и стали слушать итальянские песни в исполнении Лупо – скорее всего, народные, знакомые им с детства. У Лупо был хороший голос, и пел он, «как счастливый человек». Ведь все уже было подготовлено[673].

Если верить Комито, а причин не верить нет (агент Секретной службы, безусловно, верил), то план убийства Петрозино был приведен в действие из Америки. Скорее всего, за этим заговором стояли Лупо с Морелло, в то время как их друг Вито Кашо Ферро реализовал его в Палермо, даже если не нажимал на курок лично. Признание Комито ближе всего подводит нас к истинной картине того, что произошло с Джозефом Петрозино тем вечером на Пьяцца Марина.

18

Обратный ход

В апреле 1914 года «высокий, смуглый, приятной наружности мужчина»[674] поднялся по лестнице новой штаб-квартиры Департамента полиции Нью-Йорка, отныне расположенной по адресу Сентер-стрит, 240. Он тепло приветствовал полицейских, направляясь вглубь крепкого, сверкающего белизной здания в стиле бозар[675]. Это был Артур Вудс, бывший учитель из Гротона, много лет назад поступивший на службу в нью-йоркскую полицию. Пришедший к власти мэр-реформатор Джон Перрой Митчел лично назначил Вудса на пост комиссара.

У прибывшего в первый рабочий день на новое место Вудса уже имелись планы, известные только ему, и планы эти были грандиозны. На самом деле он хотел изменить саму концепцию существования Департамента полиции Нью-Йорка. Он был не просто очередным реформатором – он был фактически радикалом-экстремистом, вознамерившимся взорвать полицию изнутри. Вудс вынашивал беспрецедентно свежие, невиданные ранее идеи о привлечении на свою сторону тех, за кем приходилось следить, или о превращении Департамента полиции Нью-Йорка из армии костоломов и тучных, любящих взятки кельтов в нечто более цельное и доброжелательное. Одним из первых своих приказов он обязал всех детективов посещать занятия по прикладной психологии в местных колледжах[676]. И хотя этот приказ был вскоре отменен, он довольно показательно иллюстрирует образ мыслей Вудса. Скорее всего Вудс стал самым прогрессивным главой Департамента полиции Нью-Йорка за всю его историю.

Новый комиссар начал свое руководство с множества различных изменений. Он приказал полицейским похудеть и пройти физическую подготовку в армейском стиле. «Толстый полицейский, прикрывающийся политическими связями, исчез навсегда»[677], – провозгласил один журналист. Вудс потребовал вести точный учет преступлений по каждому району, намного предвосхитив программу COMPSTAT[678], разработанную в 1990-х годах. Теперь на места преступлений вместе с детективами спешили квалифицированные химики и первые в стране судебно-медицинские бригады, которые анализировали пятна крови и одежду, собирали с места происшествия пыль, ткань, волосы, дерево, металл и прочие материалы, представляющие собой улики. Профессор Л. Э. Биш из Колумбийского университета устроил в здании Департамента полиции Нью-Йорка так называемую «Библиотеку психопатов», в которой он и его сотрудники тестировали преступников, классифицируя типы асоциальных личностей и пытаясь обнаружить закономерности в их мышлении[679]. Работа Биша стала одним из первых крупномасштабных исследований криминального сознания. Более того, в Нью-Йорке даже появился первый водный полицейский участок, то есть настоящее отделение городской полиции, которое плавало по Ист-Ривер, будучи оборудованным камерами для задержанных, «конторой», радиосвязью, и каютой для отдыха. Регулярно проводились занятия с использованием возможностей кино: детективы садились в затемненной комнате в полицейском управлении и изучали учебные кинофильмы с участием театральных актеров, разыгрывавших различные преступления, – чтобы лучше усваивать характерные признаки тяжких преступлений или мелких правонарушений.

В августе 1914 года Вудс даже приказал своим подчиненным не навязывать силой определенные виды законов, особенно городские постановления. Вместо этого он хотел, чтобы полицейские разъясняли людям, как избежать нарушения закона. Если раньше детективы, наблюдавшие за анархистскими митингами, врывались в толпу с дубинками в руках, то теперь им было приказано улыбаться, «излучать добросердечность»[680] и распространять атмосферу спокойствия и миролюбия. Полицейский, с точки зрения Вудса, должен был стать другом и наставником. «Он будет примером чистоты, воспитателем хороших привычек… Он начнет играть роль скорее предупредительного друга и советчика, чем мстительного, неумолимого автократа». Капитанам выдали талоны, которые они могли раздавать отцам или матерям, попавшим в беду; на них нуждающиеся могли приобретать молоко или хлеб, уголь для печки или горячую еду в местной столовой. На Рождество полицейские участки украшались бальзаминами и дугласовыми пихтами, под которыми бедные дети находили подарки. Вудс считал, что копы должны прослыть «друзьями народа». Говорили, что он превратил Департамент полиции в «отделение социальной службы»[681].

Эффект последовал мгновенный. Число тяжких преступлений сократилось с 31 759 в первой половине 1915 года до 24 267 в следующем году, причем количество убийств снизилось со 116 до 94[682]. Вудса пригласили выступить перед заключенными тюрьмы Синг-Синг, потом в Гарварде. Тридцать бывших заключенных он привел в престижный студенческий клуб Колумбийского университета и демонстративно с ними поужинал.

Однако оставался артефакт прошлого, который победить не удавалось. Накануне Первой мировой войны город был наводнен жестокими бандами, которые подменяли собой закон. В Нью-Йорке имелись кварталы, считавшиеся запретными для законопослушных граждан и даже полицейских. В районе возле Ист-Ривер от 96-й улицы и выше (известном как район трамвайного парка) можно было заметить висевшую на черном фонарном столбе табличку: «ВНИМАНИЕ: КОПАМ НЕ ВХОДИТЬ. Отныне и впредь никакие полицейские не будут допущены в этот квартал. Приказ банды Трамвайного парка»[683]. Полицейские, которые игнорировали предупреждение, регулярно подвергались нападениям и избиениям. Бандиты, казалось, окончательно утратили страх перед людьми в полицейской форме. «В Нью-Йорке убийство обходится дешевле, чем в самых диких уголках Аризоны»[684], – сообщала газета World.

А ведь оставалась еще и «Черная рука».

Общество продолжало убивать, калечить, взрывать и вымогать деньги со своих жертв в Нью-Йорке, да и по всей стране. После Петрозино нападению подверглись и другие копы. Детектива Габриэле Лонгобарди, известного как «Петрозино из Чикаго», едва не убили всего через несколько месяцев после расстрела его коллеги. Позже было совершено покушение на жизнь Джона Д’Антонио, главы итальянских детективов в Новом Орлеане. За три года до этого в Канзас-Сити полицейский по имени Джозеф Раймо, сидя в салуне, услышал, как кто-то из итальянцев, беседовавших за соседним столиком, произнес вслух имя убийцы Паулины Пизано, владелицы продуктового магазина, застреленной из дробовика в декабре 1910 года после угроз «Черной руки». Когда прозвучало имя стрелка, один из членов банды поднял глаза и понял, что Раймо их услышал. Полицейский сильно занервничал. «Теперь я знаю, кто убил Паулину Пизано, – сказал он другу. – И они знают, что я это знаю. Когда-нибудь до меня доберутся». Несколько недель спустя Раймо возвращался домой после игры в карты в ближайшем баре, как вдруг перед ним остановился мужчина с дробовиком. Раздались два громких выстрела, и Раймо упал на землю замертво. На похоронах его жена – мать их четверых детей – упала на гроб с криками: «Mio compagno! Mio carissimo compagno!» («Спутник моей жизни! Дорогой мой мужчина!») Позже ее поместили в психиатрическую лечебницу, поскольку она помешалась от горя[685].

«Черная рука» даже произвела своего рода институциональные изменения в криминальной культуре. Многие манхэттенские банды, включая те, которыми руководили еврейские или ирландские боссы, переняли методы Общества. Вымогательство стало бичом городского малого бизнеса. Владелец небольшого предприятия «стал их [бандитов] излюбленной добычей, поскольку они могли так затерроризировать его, что он даже не рисковал обращаться в полицию, – сообщает Herald. – Бандиты приходили к нему и требовали еженедельной дани на их содержание, иначе они убивали его лошадей, избивали фургонщиков, а в некоторых случаях… угрожали убийством»[686]. Банда Угашенного Бенни[687] доминировала в Нижнем Ист-Сайде. «Кастеты Гудзона» управляли Вест-Сайдом и пирсами. В итальянских кварталах ниже 14-й улицы «рулили» банда Джека Сирокко[688] и «Возбудители цыпочек». Некоторые из этих преступных сообществ являлись прямыми потомками печально известных группировок Пяти углов. Но другие следовали шаблону, впервые предложенному Обществом.

Да и то, что можно назвать классической «Черной рукой», по-прежнему терроризировало город. В период с 1909 по 1914 год были убиты пятеро похищенных детей. В Нижнем Манхэттене, как и раньше, регулярно взрывались бомбы и похищались люди. Однако внимание общественности привлекали теперь совсем другие истории. «[Общество] совершило столько кровавых злодеяний в Нью-Йорке и по всей стране, – писал Фрэнк Маршалл Уайт, продолжавший заниматься этой темой, – что рассказы об их преступлениях почти перестали интересовать газеты и уж тем более ужасать рядового гражданина»[689]. Как и предвидели некоторые официальные лица, «Черная рука» сделалась постоянным фоном жизни в ряде крупных городов, включая Нью-Йорк. Артур Вудс возглавил полицию в городе, который уже в значительной степени капитулировал перед Обществом.

В том, что касалось большинства преступлений, Вудс проповедовал евангельское сострадание. Но когда дело доходило до «Черной руки», он черпал вдохновение из совсем другого молитвенника, к которому в немалой степени приложил руку Джозеф Петрозино. Начало случаю, который может служить примером подхода Вудса к Обществу, было положено в среду, 13 мая 1915 года.

В тот обычный будний день в квартире над семейной пекарней на Бликер-стрит, что недалеко от Вашингтон-сквер, миссис Лонго ждала возвращения сына Франческо из государственной школы № 3[690]. Ее «умный и симпатичный» шестилетний ребенок ушел утром на уроки с пятицентовиком в кармане, чтобы потратить его в обед на сэндвич. Обычно в три часа дня он неторопливо входил в парадную дверь, но только не в этот раз. Более того, мальчик не вернулся ни в четыре, ни в пять часов. Миссис Лонго стала беспокоиться. Ее муж, «большой мускулистый мужчина», сказал ей, чтобы она не волновалась, что сын наверняка где-то заигрался и уже скоро вернется домой. Отец мальчика, профессиональный пекарь, которого тоже звали Франческо, по натуре был воинственным. Один писатель сказал, что выражение его лица было настолько суровым, что девиз Шотландии «Nemo me impune lacessit» (что означает «Никто не тронет меня безнаказанно») можно было вытатуировать у него на лбу. Неудивительно, что «Черная рука» никогда ему не угрожала.

Но за два года до описываемого случая Общество похитило четырехлетнего племянника Лонго. Франческо призвал отца мальчика, Фелиппо ди Фиоре, сообщить о преступлении в полицию и стал громко спорить с ним, когда ди Фиоре наотрез отказался. Лонго подозревал, что его шурин заплатил за сына выкуп, и по обыкновению «Черной руки» это означало, что теперь опасности могут подвергнуться и родственники жертвы. Ди Фиоре так и не рассказал, что произошло на самом деле, и не назвал своему шурину имен людей, причастных к преступлению, хотя хорошо их знал.

Когда начали сгущаться сумерки, миссис Лонго вышла из дома и принялась стучаться в двери одноклассников Франческо. «Возвращался ли Франческо домой вместе с вами?» – задавала она один и тот же вопрос. Мальчики и девочки качали головами. Когда они видели его в последний раз? Все дети вспомнили, что видели Франческо на утренних уроках, но никто не мог сказать с уверенностью, что пересекался с ним после обеденного перерыва. Миссис Лонго поблагодарила детей, после чего помчалась в школу и поймала там уборщика, еще не успевшего уйти домой. Он ничего не знал. С наступлением сумерек она стала обходить дома учителей Франческо. Никто не мог припомнить, чтобы видел мальчика после полудня. Покинув дом последней учительницы, миссис Лонго побрела домой, в то время как «ее губы непрерывно шевелились в безмолвной молитве к Санта-Лючии», святой покровительнице маленьких детей.

Как большинство из них, Франческо любил игрушки и конфеты, поэтому по дороге от школы к своему дому на Бликер-стрит миссис Лонго заходила в каждый маленький магазинчик по пути и даже задавала вопросы в итальянских фруктовых лавках. Видели ли они сегодня Франческо? Владельцы только качали головами. Покинув последний магазин, она окинула взглядом улицу. «Сотни детей играли на улицах густонаселенного городского района, – писал один репортер, – и каждые несколько мгновений сердце синьоры едва не выскакивало из груди, когда она замечала мальчика, издали похожего на Франческо». В такой момент миссис Лонго представляла, как надерет уши сыну и отправит его спать голодным. Но поскольку каждый мальчик оказывался чужим ребенком, а не ее, то она «горько корила себя за жестокие мысли и обещала, что, как только он вернется домой – а он, конечно, вернется до наступления ночи, – она накормит его равиоли и глазированным тортом и будет крепко держать в объятиях, пока сын не уснет».

В восемь вечера Франческо еще не появился, зато под дверью обнаружилось письмо. Оно было запечатано в специальный конверт экспресс-доставки, на котором стоял почтовый штемпель Бруклина с отмеченным временем 17:30. Содержание письма гласило: «Дорогой друг! Не пытайся искать своего сына Франческо. Он останется в хороших руках, поскольку мы хотим получить сумму в пять тысяч долларов… Если об этом узнает полиция, ты получишь тело сына почтовой посылкой». Стало ясно, что Франческо похитило Общество.

После прочтения записки отец Франческо немедленно бросился к шурину. «Если бы не твоя трусость, – закричал он ди Фиоре, ворвавшись к нему домой через парадную дверь, – то сегодня не украли бы моего сына!» Он был убежден, что его мальчика похитила же банда, и потребовал назвать имена людей, выкравших его племянника два года назад. «Говоришь, “Черная рука” отнимет у тебя жизнь, если ты [расскажешь мне]? – спросил он. – Хорошо, если ты этого не сделаешь, тогда я убью тебя сам!» Однако ди Фиоре так и не назвал имен похитителей: какой бы свирепостью ни отличался его шурин, но «Черной руки» он боялся еще больше.

Тем не менее ди Фиоре проводил шурина до полицейского участка на Макдугал-стрит, где они попросили встречи с дежурным детективом. Через некоторое время к ним вышел мужчина – Рокко Кавоне. Рокко продолжил заниматься преступлениями «Черной руки» даже после того, как убили его наставника Петрозино.

В тот же вечер о похищении доложили комиссару Вудсу. Это был первый такой случай за время его руководства. Комиссар немедленно вызвал к себе капитана, отвечающего за Саперный отряд и знакомого со спецификой преступлений Общества. «Займитесь этим делом лично, – сказал ему комиссар, – и отложите все остальное, пока не вернете мальчика. Привлекайте любого сотрудника Детективного бюро, если сочтете нужным. Не жалейте ни времени, ни усилий, но как можно надежнее привяжите преступление к его исполнителям, чтобы у них не было ни шанса на суде». Вудс объяснил офицеру, что надо выявить не только бандитов с их помощниками, но и главарей. Время, деньги, служебные человеко-часы – ничто из этого не имело значения. Детективы должны будут заниматься похищением до тех пор, пока не будет собрана железная доказательная база. Петрозино никогда не доводилось получать такой карт-бланш. Вудс был полон решимости использовать дело Лонго так, чтобы сокрушить Общество раз и навсегда.

Тем временем Лонго снова потребовал от шурина назвать имена похитителей его сына. К обработке ди Фиоре подключился и Кавоне. Наконец мужчина сдался и выпалил имена: Николо Ротоло, пекарь с Бедфорд-стрит, что недалеко от дома Лонго, и братья Зарконе из Айслипа – городка на южном побережье Лонг-Айленда. Уже через пятнадцать минут детективы установили непрерывное наблюдение за хлебной лавкой Лонго и магазином Ротоло. Другая группа детективов отправилась в Айслип, где выяснилось, что Зарконе переехали, и где они теперь, никто не знает.

Полиция арендовала комнаты напротив двух пекарен и в течение следующих сорока восьми дней вела оттуда круглосуточное наблюдение за обоими предприятиями. Детективы разработали сложную систему слежки за каждым мужчиной или женщиной, которых видели входящими в магазин или слоняющимися поблизости. Все передвижения подозреваемых регистрировались, за любыми подозрительными гражданами, с которыми они пересекались, также устанавливалась слежка. Бандиты «Черной руки» привыкли, что за ними следят детективы-одиночки, но в этот раз Вудс приставил к каждому объекту наблюдения группу из четырех сыщиков. Если подозреваемый вычислял первого детектива, то он проходил мимо, и его место занимал следующий. Сыщики каждый день одевались по-разному, притворяясь то кондукторами трамваев, то землекопами, то машинистами, то шоферами, то пожарными. Одной и той же команде не разрешалось дважды следить за одним и тем же человеком. Если двое подозреваемых, замеченных в одном из магазинов по отдельности, вступали в контакт позже, то это отмечалось особо. За подозреваемыми следили во всех районах Нью-Йорка, а также на Лонг-Айленде, в Уэстчестере, в Перт-Амбое, штат Нью-Джерси, и в Бриджпорте, штат Коннектикут.

Если подозреваемый заходил в дом, то его вскоре посещал почтальон, курьер или какой-нибудь иной работник сферы обслуживания. Ясное дело, все эти люди были переодетыми детективами Департамента полиции Нью-Йорка. Если подозреваемый отказывался отвечать на стандартные вопросы о своем доме, то вскоре прибывал второй детектив, переодетый в инспектора местного департамента здравоохранения. Под предлогом якобы утечки газа инспектор обходил каждую комнату в доме, убеждаясь, что Франческо в нем нет.

За две недели сотрудники Кавоне собрали большой объем данных, касающихся людей, связанных с Ротоло и всеми их партнерами. Записи, сделанные группами наблюдения, позволили выявить аномалию: двое мужчин, попавших под наблюдение из двух разных магазинов, каждый по отдельности заходили в магазин третий – продуктовый на Восточной 76-й улице, который принадлежал некоему Франческо Макалузо. Как выяснилось, Макалузо был хорошо известен полиции Нью-Йорка как давний соратник не кого иного, как Джузеппе Морелло и Игнацио Лупо. Пара преступников была осуждена за фальшивомонетчество (по тому самому делу, в ходе которого дал интересные показания печатник Антонио Комито) и была заключена в федеральную тюрьму в Атланте, но оставшийся на свободе Макалузо, как полагали детективы, по-прежнему активно занимался преступной деятельностью. Он уже фигурировал в качестве подозреваемого в других случаях похищения людей, но тогда полиция так и не смогла собрать достаточно доказательств, чтобы его осудить.

Следственные действия расширились еще более. Департамент полиции Нью-Йорка снял квартиру напротив магазина Макалузо и стал фиксировать всех посетителей. Некоторые из них вызвали любопытство у следователей: некто Антонио Сирагосса был «знаком полиции», и Лонго вел когда-то с ним дела. Братьев Милоне, также известных полицейским, заметили как у Сирагоссы, так и в продуктовом магазине, и к каждому приставили по группе сыщиков. Некий Нунцио Паладино посещал питейные заведения, известные как притоны «Черной руки». Его также взяли под круглосуточное наблюдение.

Кавоне регулярно встречался с отцом похищенного мальчика для обмена информацией. Через несколько недель он заметил странное: одни и те же трое или четверо мужчин постоянно появлялись возле тех мест, где он разговаривал с Лонго. Кавоне пришел к выводу, что Общество поменялось ролями с полицией Нью-Йорка и теперь само следит за отцом жертвы. Он понимал, что если его заметят вместе с Лонго, то это может означать смерть Франческо. Чтобы избежать такого исхода, он ввел новое правило. Вместо того чтобы встречаться с Лонго на улице, Кавоне стал незаметно проникать в жилые дома то одного, то другого из постоянных клиентов Лонго по пути доставки хлеба. Когда Лонго заходил в двери, Кавоне уже ждал его в вестибюле – вне поля зрения тех, кто наблюдал с улицы. Двое мужчин кратко переговаривались, после чего Лонго выходил и продолжал свой путь. Чтобы не рисковать, Кавоне поднимался на самый верх внутренней лестницы здания, открывал чердачное окно и уходил по крышам. Спустя некоторое время он залазил в чердачное окно другого здания. Соглядатаи «Черной руки» не видели, как он спускался по лестнице и выходил из парадной двери многоквартирного дома дальше по кварталу, поэтому его встречи с Лонго оставались тайной.

Стали вырисовываться очертания банды похитителей, однако ее члены явно оставались настороже. Семье Лонго пришло еще три письма, но ни в одном из них не были указаны инструкции для передачи выкупа. Возможно, банда что-то заподозрила. Возможно, в ходе расследования произошла утечка. А время меж тем шло. Наконец Кавоне принял решение спровоцировать Общество на действие. Он велел Лонго сходить к Сирагоссе, рассказать о похищении и спросить, что ему следует делать. По сути, Кавоне решил обратить собственную психологическую стратегию Общества – использование связанного с ними «друга» – против них самих. Если удастся внушить Сирагоссе доверие к Лонго, то он может привести полицию прямо к мальчику. Подумав, Лонго согласился. На следующий день он зашел в магазин Сирагоссы и выложил историю о своем пропавшем сыне, опустив, разумеется, факт обращения в полицию. Сирагосса внимательно выслушал и попытался утешить Лонго. Затем он предложил пекарю обратиться к его другу, который мог бы помочь в беде, – к Макалузо.

Теперь Кавоне точно знал, что похитители совсем рядом. Он разрешил Лонго начать переговоры. Лонго отправился к Макалузо, который заявил, что потрясен известием о преступлении до глубины души, и пообещал выступить посредником. Торг продолжался несколько дней. Лонго называл Макалузо цену, которую он мог бы заплатить, и посредник передавал его предложение похитителям (на самом деле – своим же сообщникам). После этого Макалузо возвращался с более высокой цифрой. Напряжение росло. Кавоне по-прежнему понятия не имел, где держат мальчика. Две стороны пытались переиграть друг от друга.

В конце концов Макалузо пришел к Лонго с окончательным предложением: 700 долларов, и мальчик будет возвращен. Лонго пошел в банк, снял деньги и встретился с Кавоне во время одной из доставок хлеба. Он передал пачку купюр, затем повернулся и вышел через парадную дверь. Кавоне взял деньги, взбежал по лестнице к окну на крышу и спустя несколько минут выскочил через парадную дверь здания дальше по улице. На следующий день процесс прошел в обратном направлении: Кавоне спустился через окно в крыше с пачкой банкнот (теперь тайно помеченных в Департаменте полиции Нью-Йорка) и передал ее Лонго, который спрятал деньги в бумажном пакете из-под хлеба. Приняв наличные, Макалузо сказал Лонго, чтобы тот ждал мальчика в своем магазине в течение следующих нескольких дней.

Кавоне, по сути, перепрограммировал алгоритм Общества, придав ему обратный ход. «Посредник» обычно защищал Общество от разоблачения, выступая в качестве буфера между бандой и жертвой. Однако Вудс и его подчиненные, бросив неограниченные ресурсы на слежку за подозреваемыми, смогли подключиться к коммуникационной системе Общества и ввести в процесс помеченные купюры. Департамент полиции Нью-Йорка направил группы сыщиков для наблюдения за домами всех подозреваемых, список которых расширился до двадцати человек. Следствие уже задокументировало получение выкупа похитителями. Теперь нужно было вернуть мальчика. После этого расставленный капкан захлопнется.

В шесть часов вечера Франческо Лонго вошел в дверь родительского дома и немедленно попал в объятия матери. В течение следующего часа детективы провели обыск домов всех подозреваемых. Все до единого были задержаны, многих выволакивали прямо из постелей и тут же надевали наручники. Как выяснилось, никто даже не заподозрил, что за ними уже долгое время наблюдает полиция Нью-Йорка.

Каждому члену банды были предъявлены обвинения в соответствии с его ролью в преступном сговоре. Винченцо Асена и его жена держали мальчика в своем доме: ему предъявили обвинение, судили, признали виновным и назначили тюремный срок в пятьдесят лет. Паскуале Милоне похитил мальчика с улицы и передал его Асенам: он получил тридцать лет. Макалузо признал вину, и его приговорили к двадцати пяти. Сирагоссу не смогли связать с заговором, и он сбежал, но четверо прочих членов банды были арестованы по обвинениям в других преступлениях «Черной руки».

Длительные сроки тюремного заключения после необычайно масштабного расследования, в котором были задействованы десятки детективов и тысячи человеко-часов, произвели ошеломительный эффект. Стало ясно, что политика невмешательства, которой столько лет придерживался Департамент полиции Нью-Йорка, закончилась. «Для „Черной руки“ это стало громом среди ясного неба, – писал Фрэнк Маршалл Уайт. – Этот случай положил конец похищениям людей в итальянских кварталах Нью-Йорка и стал началом конца преступности „Черной руки“».

Не совсем так. Некоторые элементы Общества сохранились. Но у Вудса был «припрятан в рукаве» еще один тактический прием.

Комиссар быстро внедрил один из методов Петрозино, который на первый взгляд прямо противоречил новой системе реформ. Подчиненные Вудса стали демонстративно следить за известными деятелями «Черной руки» и повсюду «кошмарить» их, останавливая, прижимая к стенам и тщательно допрашивая обо всем подряд, – точно так же, как это делал Итальянский отряд много лет назад. По сути, они занялись целенаправленными притеснениями. «Итальянские преступники-рецидивисты, – писал Уайт, – вдруг обнаружили, что полиция больше не соблюдает то, что они всегда считали своими конституционными правами». Привыкшие расхаживать с важным видом по улицам, наблюдая, как крестятся женщины, неосторожно встретившиеся с ними взглядами, подозреваемые в связях с «Черной рукой» подвергались теперь ежедневным преследованиям, унижениям и оскорблениям достоинства на глазах у местных жителей. Детективы стучали в двери какого-нибудь члена «Общества Черной руки» – часто посреди ночи – и принимались переворачивать помещение вверх дном в поисках украденного имущества. (Как правило, конечно, никакого «украденного имущества» не существовало.) Если мужчины начинали протестовать, их били по щекам. Если бандит «Черной руки» выходил из дома с целью прогуляться, то к нему часто подходил полицейский в синем мундире и сообщал, что тот нарушает общественный порядок, и если негодяй не покинет это место, то его арестуют. Когда участник банды «Черной руки» переходил на другую сторону улицы, этот же полицейский снова шел к нему и говорил, что тот нарушил постановление о праздношатании. Не останавливайся, или получишь дубиной. Если у бандита сдавали нервы и он заявлял копу: «Хорошо, тогда арестуй меня», то синий мундир немедленно его задерживал, оформлял протокол и предупреждал окружного прокурора о том, кто этот человек. Поскольку в списке приоритетов окружного прокурора преступления «Черной руки» стояли на первом месте, преступники из Общества привлекались к ответственности по всей строгости закона.

Подразделение, специализировавшееся на Обществе и других схожих бандах, стали называть сначала «Отрядом сильной руки», а потом «Отрядом массажистов» – за их мастерство в использовании полицейских дубинок. «Комиссар Вудс, – отмечала Washington Post, – твердо уверен, что с шантажистами, бомбометателями и уличными стрелками следует обращаться, сняв с крепких рук полицейских белые перчатки и выдав им толстые дубинки»[691]. Что касается законопослушной части населения, то комиссар хотел внедрить научный подход к полицейской работе, наполнив ее изрядной долей милосердия. Но для «Черной руки»? Только «беспощадная война»!

Давление действительно стало безжалостным. Вудс ясно дал понять, что в войне теперь принимают участие все силы Департамента полиции и нью-йоркской системы правосудия. Индивидуальную привычку Петрозино подвергать бандитов «Черной руки» грубому обращению комиссар превратил в вертикально интегрированную стратегию борьбы с Обществом. И эти усилия увенчались успехом. «Результатом унижений, которым постоянно подвергались члены „Черной руки“, – писал Уайт, – стало то, что сотни их „отряхнули прах с ног своих“ и убрались из Нью-Йорка в течение года после назначения Вудса комиссаром полиции».

Все это было, разумеется, абсолютно неконституционно. Но Вудс решил во что бы то ни стало уничтожить Общество в Нью-Йорке раз и навсегда. И он сумел это сделать.

Но почему же, во имя покойного Петрозино и тысяч итальянцев, которые сбежали из Нью-Йорка или увидели, как рухнули их мечты, этого нельзя было сделать много лет назад? Однозначного ответа нет. Мешали предрассудки, мешали деньги. Мешал Таммани-холл. Мешали консерватизм Мак-Эду и слепая напористость Бингема. Мешала непрозрачность итальянской культуры для посторонних. Мешали отвращение и страх перед тем, чего американцы не понимали. Мешала буква «о» на конце фамилии Петрозино. Если бы он был американцем без приставки «итало–»; если бы он был чистокровным янки, как Артур Вудс; если бы он был белым англосаксонским протестантом или выходцем из семьи голубых кровей, то ему, скорее всего, позволили бы разрушить Общество почти так же, как это сделал новый комиссар. Но на дюжину лет раньше.

Упадку Общества способствовал и ряд других факторов: сухой закон, заманивший многих итальянских преступников в прибыльный мир бутлегерства[692]; постепенный распад замкнутых итальянских колоний по мере того, как представители второго поколения переезжали в пригороды; растущая искушенность и американизация этого нового поколения, которая отсекала их от прежних дедовских суеверий; и, наконец, несколько громких дел, возбужденных федеральными прокурорами и рассмотренных в федеральном суде.

Но Вудс и его люди проложили путь первыми. Они развеяли чары, посадив в тюрьмы двести бандитов из «Черной руки» и не только, и изгнав сотни других в глушь Нью-Джерси. Этот «идеальный пример детективной работы»[693], остановивший волну террора в Нью-Йорке, реализовал, по сути, план, который за годы до того вынашивал Петрозино. Этот план был исполнен прекрасно, но что действительно придало проекту Вудса уникальности, так это решимость идти до конца. Вудс не рассматривал преступления «Черной руки» как сугубо итальянскую проблему. Он воспринимал ее как угрозу американскому образу жизни в целом.

* * *

Ослабленное и рассеянное Общество просуществовало еще несколько десятилетий. Оно стало пережитком прошлого, как тиф или танец чарльстон. В 1930-х годах в крошечном Уэллсвилле, штат Огайо, юный Мэтью Монте наблюдал, как группа людей из «Черной руки» целеустремленно двигалась по его кварталу. «Они ходили от дома к дому и стучали в двери, – вспоминал он, – посещая все итальянские семьи по очереди»[694]. Тактика Общества изменилась: теперь его члены предлагали защиту и помощь в погашении долгов. Отец Монте в тот день прогнал их, но они возвращались каждый месяц. Когда в 1953 году депортировали из страны некоего Карлоса Марчелло из Нового Орлеана, его назвали «предполагаемым лидером» «Черной руки». Однако под этим термином на самом деле подразумевалась мафия. «Черная рука» к тому времени превратилась в отголосок старины.

Вито Кашо Ферро – человек, который до сих пор остается наиболее вероятным подозреваемым в убийстве Петрозино, – процветал еще лет пятнадцать. В немилость он впал вовсе не по вине полицейского следователя, а из-за диктатора. Где-то в 1924 году власть в Италии практически полностью перешла к Муссолини, и влияние мафии быстро пошло на убыль. От Кашо Ферро мгновенно отвернулись все политические друзья, и в мае 1925 года он был арестован за убийство двух мужчин, отказавшихся платить ему дань. Кашо Ферро ухитрился внести залог, позволивший оставаться на свободе еще пять лет, однако за это время Муссолини назначил в Сицилии нового префекта – опытного борца с мафией по имени Чезаре Мори, который развязал против тайного общества и его союзников тотальную войну. К 1930 году, когда Кашо Ферро все-таки признали виновным в убийстве и приговорили к девяти годам одиночного тюремного заключения, мафия на Сицилии была практически уничтожена.

Те, кто сидел в мрачной тюрьме Поццуоли в одно время с Кашо Ферро, вспоминали потом, что он часто говорил о детективе из Нью-Йорка. «За всю свою жизнь, – рассказывал он, – я убил только одного человека. Петрозино был отважным врагом и не заслуживал грязной смерти от рук жалкого наемного убийцы»[695]. Это «признание», высказанное в самых уклончивых формулировках, как и любое другое свидетельство, связанное с убийством Петрозино, обсуждалось и осмысливалось десятилетиями. Кашо Ферро никогда не заявлял прямо, что инициировал нападение на Пьяцца Марина, и многим это дает основание утверждать, что им двигало желание приписать себе то, чего он на самом деле не совершал.

Capo больше никогда не увидел свободы. Хотя он просил о помиловании, его задержали в тюрьме и после девяти лет отбытия наказания. Летом 1943 года, когда союзные войска покатились катком по Сицилии с началом операции «Хаски», итальянская оборона в районе тюрьмы рухнула, и власти поспешили эвакуировать обитателей камер до того, как прилетят американские бомбардировщики. Вито Кашо Ферро к тому времени был стар, и великая его слава давно забылась. Каким-то образом, покидая тюрьму в спешке, охранники забыли о пожилом заключенном Кашо Ферро. Брошенный всеми, единственный оставшийся обитатель тюрьмы Поццуоли, Кашо умер в своей камере от жажды, «как какой-нибудь злодей из старого сериала».

* * *

Что касается наследия Петрозино, то определить его непросто. В Нижнем Манхэттене имеется небольшой общественный парк под названием Петрозино-сквер – не слишком далеко от улиц Маленькой Италии, по которым когда-то ходил детектив; той самой Маленькой Италии, которая в значительной степени ушла в небытие, уступив место разноязыкому району, превзошедшему самые смелые фантазии детектива. Название парка несколько иронично: изначально его прозвали Кенмар-сквер – в честь Кенмар-стрит, нареченной так самим Большим Тимом Салливаном в честь города в ирландском графстве Керри, в котором родилась его мать. Ирландцы прибыли в Нью-Йорк слишком поздно, чтобы давать названия тем или иным местностям. Сквер был частью того немногого, что досталось им после голландцев с англичанами, «застолбивших» все самые значимые места. И вот, парк (разбитый на землях, принадлежавших племени Манахата[696] до того, как в 1609 году в залив вошли голландские корабли Генри Гудзона[697]) сначала получил ирландское название, но через полвека был переименован в честь итальянца Петрозино.

В Падуле, где он родился, имеется небольшой музейчик Петрозино, которым управляет его родственник. Есть внучатый племянник, который много лет проработал окружным прокурором Бруклина, вдохновившись легендарным детективом, и его сын, который прямо сейчас служит полицейским в Куинсе. Но кроме этого немногого, увидеть или потрогать практически нечего. Петрозино жил во времена нарастающего ужаса и отчуждения, окружавших его народ в Америке, и истории о его похождениях на улицах немедленно пересказывались теми – парикмахерами, домохозяйками, молодыми девушками, – кто сам находился под постоянной угрозой смерти. Никакая статуя или мемориальная доска не смогут передать ту наэлектризованную, почти невыносимую атмосферу их жизни или поведать, какое значение имел Петрозино для своих соотечественников, итало-американцев, в мрачные дни 1908 года.

То, что реально осталось после его смерти, – это люди, которых он спасал или с которыми боролся, заставлявшие его действовать или приводившие в недоумение. Среди соотечественников он был самым убежденным американцем, и все же умер вполне по-итальянски и, даже можно сказать, в традиционном стиле. Вероятно, образ жизни в маленьких деревушках Сицилии и в Америке был настолько несовместим, что потребовался человек, способный насильно заставить осуществить переход из одного состояния в другое. Таким человеком и стал Петрозино.

Безусловно, он изменил представление об итальянцах в Америке. После его убийства оставалось пять лет до начала Первой мировой войны с ее всплеском антиитальянских настроений и новыми ограничениями на иммиграцию из Италии. Казни Сакко и Ванцетти[698] состоялись еще почти через двадцать лет. Ненависть к итальянцам не исчезла в 1909 году, однако прощание с Петрозино создало прецедент, который был широко признан и правильно понят.

В день похорон детектива анонимный репортер из принадлежавшей Херсту газеты New York American наблюдал за кортежем, проезжавшим мимо него в Куинс. Некоторое время он провел разглядывая толпу – возможно, даже поговорил с кем-то из скорбящих, – прежде чем вернуться в редакцию газеты и сесть писать статью на тему, которую каждый редактор Нью-Йорка выдавал в тот день своим репортерам. Журналист оказался тем, кто наиболее ясно понял общий смысл произошедшего в Палермо. «Люди живут и умирают, до чего Нью-Йорку, похоже, нет никакого дела, – написал журналист, —

…но приходит день, когда какой-нибудь человек гибнет в обстоятельствах настолько поразительных и драматичных, что это трогает сонную душу города и приковывает его рассеянное внимание… В такой момент не имеет значения, что человек был низкого происхождения и не занимал высоких должностей; в такой момент поднимается сам дух великого мирового демократического города – собранный и сосредоточенный, – чтобы оказать ему честь. Кто мог бы сказать в присутствии этой величественной процессии, что люди иностранного происхождения, хлынувшие в ворота города, не чувствуют себя в нем как дома? Вчера итальянские граждане Нью-Йорка приобрели новое чувство товарищества за общим семейным столом городской жизни»[699].

Благодарности

Большое спасибо Энтони Джаккино, чье глубокое исследование жизни Петрозино сделало эту книгу еще лучше. Спасибо Сьюзан Берк за любезное сотрудничество на этом проекте. Спасибо Винсу Петрозино и его дочери Кортни за неоценимую и щедрую помощь в изучении истории их семьи. Спасибо Эндрю Айзенманну за его отзывчивость и острый глаз. Спасибо Брюсу Николсу и Бену Хайману из издательства HMH за улучшение качества прозы. И спасибо Скотту Ваксману, увидевшему правильное направление пути.

Примечание об источниках

Семья Петрозино сохранила большую коллекцию газетных вырезок, статей, семейных документов и писем с соболезнованиями, которые приходили после смерти детектива. В примечаниях эти документы указаны как архив Петрозино. Газетные вырезки часто не содержат никаких выходных данных газет, из которых они взяты, или хотя бы даты публикации. Я благодарен Сьюзен Берк и Энтони Джаккино за то, что они допустили меня к архиву.

«Признание Комито» является частью показаний, данных Антонио Комито Секретной службе после его ареста. Эти документы хранятся теперь в Президентской библиотеке-музее Герберта Гувера в коллекции манускриптов «Бумаги Лоуренса Ричи», 1900–1957, в папке «Исповедь Черной руки, 1910» (Herbert Hoover Presidential Library and Museum, «Lawrence Richey Papers, 1900–1957», folder «Black Hand Confession, 1910»). Цитируемый материал взят из документа «Признание Комито» (Comito’s Confession), представляющего собой 109-страничную машинописную копию его показаний.

Избранная библиография

Bertellini Giorgio, Italy in Early American Cinema: Race, Landscape, and the Picturesque, Bloomington: Indiana University Press, 2009.

Carey Arthur, Memoirs of a Murder Man, New York: Doubleday, 1930.

Collins Paul, The Murder of the Century: The Gilded Age Crime That Scandalized a City & Sparked the Tabloid Wars, New York: Crown, 2011.

Corradini Anna Maria, Joe Petrosino: 20th Century Hero, Palermo: Provincia Regionale di Palermo, 2009.

Critchley David, The Origin of Organized Crime in America: The New York City Mafia, 1891–1931, New York: Routledge, 2008.

Daniels Roger, Coming to America: A History of Immigration and Ethnicity in American Life, New York: HarperCollins, 1990.

Dash Mike, The First Family: Terror, Extortion, Revenge, Murder, and the Birth of the American Mafia, New York: Random House, 2009.

Dickie John, Cosa Nostra: A History of the Sicilian Mafia, New York: Palgrave Macmillan, 2004.

Ewen Elizabeth, Immigrant Women in the Land of Dollars: Life and Culture on the Lower East Side, 1890–1925, New York: Monthly Review Press, 1985.

Fiaschetti Michael, You Gotta Be Rough: The Adventures of Detective Fiaschetti of the Italian Squad, New York: A. L. Burt, 1931.

Richard Gambino, Blood of My Blood: The Dilemma of the Italian-Americans, New York: Doubleday, 1974.

Galway Terry, Machine Made: Tammany Hall and the Creation of Modern American Politics, New York: Liveright, 2014.

Henderson Thomas M., Tammany Hall and the New Immigrants: The Progressive Years, New York: Arno Press, 1976.

Henner Hess, Mafia and Mafiosi: The Structure of Power, Lexington, Mass.: Saxon House, 1970.

Horan James D., The Pinkertons: The Detective Dynasty That Changed History, New York: Crown, 1967.

Jackson Kenneth T., and Dunbar David S., Empire City: New York Through the Centuries, New York: Columbia University Press, 2005.

Kobler John, Capone: The Life and World of Al Capone, New York: Putnam, 1971.

LaGumina Salvatore, Wop! A Documentary History of Anti-Italian Discrimination, Toronto: Guernica Editions, 1999.

Lardner James, and Reppetto Thomas, NYPD: A City and Its Police, New York: Holt, 2001.

Lupo Salvatore, History of the Mafia, New York: Columbia University Press, 2009.

McAdoo William, Guarding a Great City, New York: Harpers, 1906.

Moquin Wayne, A Documentary History of the Italian-Americans, New York: Praeger, 1974.

Moses Paul, An Unlikely Union: The Love-Hate Story of New York’s Irish and Italians, New York: New York University Press, 2015.

Nelli Humbert, The Business of Crime: Italians and Syndicate Crime in the United States, New York: Oxford University Press, 1976.

Painter Nell Irvin, Standing at Armageddon: A Grassroots History of the Progressive Era, New York: W. W. Norton & Co., 2008.

Park Robert E., Old World Traits Transplanted, New York: Harper, 1921, p. 257.

Pettaco Arrigo, Joe Petrosino, New York: Macmillan, 1974.

Pitkin Thomas M., The Black Hand: A Chapter in Ethnic Crime, New York: Rowman and Littlefield, 1977.

Potter Claire Bond, War on Crime: Bandits, G-Men, and the Politics of Mass Culture, New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1998.

Pozzetta George E. The Italians in New York City, 1890–1914, Ph.D. diss., University of North Carolina at Chapel Hill, 1971.

Riis Jacob, How the Other Half Lives: Studies Among the Tenements of New York, Eastford, Conn.: Martino Fine Books, 2015.

Sante Luc, Low Life: Lures and Snares of Old New York, New York: Farrar, Straus and Ciroux, 2003.

Talese Cay, Unto the Sons, New York: Knopf, 2006.

Tonelli Bill, The Italian American Reader, New York: Harper, 2005.

Train Arthur, Courts and Criminals, New York: McKinlay, Stone & Mackenzie, 1912.

Weiner Tim, Enemies: A History of the FBI, New York: Random House, 2013.

Welch Richard F., King of the Bowery: Big Tim Sullivan, Tammany Hall, and New York City from the Gilded Age to the Progressive Era, New York: Excelsior Editions, 2009.

Werner M. R., Tammany Hall, New York: Doubleday, 1928.

Woods Arthur, Crime Prevention, Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1918.

Woods Arthur, Policeman and Public, New York: Arno Press, 1971.

Yochelson Bonnie and Czitrom Daniel, Rediscovering Jacob Riis: Exposure Journalism and Photography in Turn-of-the-Century New York, New York: New Press, 2008.

Zacks Richard, Island of Vice: Theodore Roosevelt’s Quest to Clean Up Sin-Loving New York, New York: Anchor, 2012.

Zolberg Aristide R., A Nation by Design: Immigration Policy in the Fashioning of America, Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2006.

Об авторе

Стефан Толти – отмеченный наградами автор книг «Агент Гарбо», «Империя голубой воды» и других бестселлеров, основанных на реальных событиях. Толти также является автором двух психологических триллеров, в том числе бестселлера New York Times «Черный ирландец», действие которого происходит в Буффало – родном городе автора. Он писал для журналов New York Times, GQ и многих других изданий. Сейчас Толти живет со своей семьей в пригороде Нью-Йорка.

Notes

1

Днем 21 сентября…: о похищении Вилли Лабарбера читайте в Brooklyn Eagle, 9 и 10 октября 1906 года.

2

«сей дьявольской…»: Washington Post, 28 июня 1914 года.

3

«побили все рекорды…»: Frank Marshall White, How the United States Fosters the Black Hand, Outlook, 30 октября 1909 года.

4

«в глубине души…»: Pittsburgh Post, 4 сентября 1904 года

5

«Ваш сын теперь среди нас»: цитируется в New York Times от 15 декабря 1906 года.

6

Генри Кэбот Лодж-старший (1850–1924) – американский политик-республиканец, историк и государственный деятель, сенатор от штата Массачусетс с 1893 по 1924 год. – Здесь и далее прим. пер.

7

«Широко бытовало мнение…»: Wayne Moquin, A Documentary History of the Italian-Americans, New York: Praeger, 1974, p. 169.

8

«что это миф…»: данная тема постоянно обсуждалась послом бароном Эдмондо Мэйором де Планшем в его публичных заявлениях об обществе. См., например, статью «Черная рука – миф или ужасная реальность?» (Is the Black Hand a Myth or a Terrible Reality?) в New York Times от 3 марта 1907 года, в которой цитируются слова Мэйора де Планша: «Некоторые люди… распространяют слухи о Черной руке, чтобы сыграть на страхах своих жертв».

9

«Единственное доказательство его существования…»: Frances J. Oppenheimer, The Truth About the Black Hand, pamphlet, National Liberal Immigration League, January 7, 1909, p. 2; цитируется доктор Дж. Э. Ди Пальма Кастильоне, глава Центра трудовой информации для итальянцев в Нью-Йорке.

10

…которые одни описывали как…: о серых глазах см. New York Times, 14 марта 1909 года. О черных глазах читайте в New York Sun от 12 февраля 1908 года: «крупный, рослый мужчина с горящими угольно-черными глазами и мелодичным голосом». Артур Трейн также упоминает о «мимолетной вспышке в его черных глазах» в своей книге «Суды и преступники» (Arthur Train, Courts and Criminals, New York: McKinlay, Stone & Mackenzie, 1912, p. 109).

11

«мускулы похожи на стальные канаты»: New York Tribune, 13 марта 1909 года.

12

«…мог заставить скрипку заговорить»: недатированная вырезка из газеты New York Sun, газетный архив семьи Петрозино.

13

«величайший итальянский детектив…»: New York Times, 30 апреля 1905 года.

14

«итальянский Шерлок Холмс»: Giorgio Bertellini, Italy in Early American Cinema: Race, Landscape, and the Picturesque, Bloomington: Indiana, University Press, 2009, p. 342. Итальянское издательство напечатало новеллизированную версию биографии Петрозино под названием «Giuseppe Petrosino: Il Sherlock Holmes d’Italia».

15

Инспектор Жавер – персонаж романа Виктора Гюго «Отверженные», талантливый сыщик, свято верящий в правоту закона, но исполняющий в романе роль антигероя.

16

«карьера, столь же захватывающая…»: New York Tribune, 14 марта 1909 года.

17

…овладел искусством маскировки…: смотрите Evening World, 29 апреля 1927 года: «Он маскировался под помощника каменщика; он катал шарманку с обезьянкой. Он притворялся матросом на пароме или управлял повозками». См. также Edward Radin, Detective in a Derby Hat, New York Times от 12 марта 1944 года; и Arrigo Pettaco, Joe Petrosino, New York: Macmillan, 1974, p. 40.

18

…обладал фотографической памятью…: см. Pettaco, Joe Petrosino, p. 40: «Петрозино хвастался, что может узнать три тысячи итальянцев с первого взгляда». Смотрите также New York World от 13 марта 1909 года: «Он знал в лицо каждого итальянца и анархиста-преступника на восточном побережье». Также см. главу 2 об инциденте, в ходе которого Петрозино опознал убийцу по имени Синени через четыре года после того, как мельком увидел его фотографию в полицейском оповещении из Чикаго.

19

…имел обыкновение напевать оперетты: New York Tribune, 14 марта 1909 года: «Из Джозефа Петрозино мог получиться идеальный веселый монах… Он напевал отрывки из оперы».

20

…свой обычный черный костюм…: Pettaco, Joe Petrosino, p. 40. На всех фотографиях, где Петрозино в штатском, он неизменно одет в темные костюмы и черную шляпу-котелок.

21

«практически обезумели от горя»: газетная вырезка без указания авторства, газетный архив семьи Петрозино.

22

У него имелась обширная сеть…: Pettaco, Joe Petrosino, p. 60 (помимо других источников).

23

Стукачи (итал. жаргон).

24

Медзоджорно – название экономически слаборазвитой, в основном сельскохозяйственной части Южной Италии. В переводе с итальянского означает «полдень», назван так из-за интенсивности солнца в середине дня.

25

Этот человек услышал…: Brooklyn Eagle, 10 октября 1906 года.

26

два цента за нестерилизованный вариант…: Paul Collins, The Murder of the Century, New York: Crown, 2011, p. 3.

27

мужчины патрулировали…: смотрите дело Джованни Лаберри, New York Tribune от 9 июля 1905 года. В различных газетных статьях также сообщалось, что владелец многоквартирных домов Сальваторе Спинелла патрулировал возле своих зданий с заряженным дробовиком (см. главу 6).

28

«Общество тьмы»: Pittsburgh Post, 26 марта 1907 года.

29

«нервного истощения»: Cleveland Plain Dealer, 31 января 1906 года.

30

«Условия здесь невыносимые…»: Austin Statesman, 30 сентября 1908 года.

31

…по слухам, внимательно следил…: Cincinnati Enquirer, 5 февраля 1906 года.

32

…дорогие золотые часы: интервью со Сьюзан Берк. «Теми часами до сих пор владеет семья Петрозино».

33

Теодор Рузвельт вступил в должность президента США в юном возрасте и был младше всех своих предшественников, до своей политической карьеры был фермером.

34

«Итальянец от природы свободолюбив…»: Petrosini, Detective and Sociologist // New York Times от 30 декабря 1906 года.

35

«вампиры»: Chicago Daily Tribune, 1 января 1908 года.

36

«ни при каком напряжении воображения…»: письмо Г. Ф. Лавкрафта Фрэнку Белнэпу, 21 марта 1924 года, цитируется в книге Maurice Levy, Lovecraft: A Study in the Fantastic, Detroit: Wayne State University Press, 1988, p. 28.

37

…он имел обыкновение…: New York Evening World от 29 апреля 1927 года: «Когда его что-то сильно беспокоило или он уставал, Петрозино шел домой и начинал непрерывно играть на скрипке арию Di Provenza из «Травиаты».

38

3 января 1855 года…: Michael L. Kurtz, Organized Crime in Louisiana History: Myth and Reality, Louisiana History: The Journal of the Louisiana Historical Association, 24, no. 4 (Autumn 1983), рр. 355–376.

39

Картезианский монастырь Чертоза-ди-Падула является крупнейшим по площади монастырем Италии и входит в список объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО.

40

…в семье портного Просперо…: о семейной истории Петрозино см. Pettaco, Joe Petrosino, рp. 34–37; и Ercole Joseph Gaudioso, The Detective in the Derby, документы Ордена Сыновей Италии (Order of the Sons of Italy), https://www.osia.org/documents/Giuseppe_Petrosino.pdf.

41

«Он никогда не улыбается»: Артур Трейн, знавший Петрозино лично, пишет в книге «Суды и преступники» (Train, Courts and Criminals, p. 109), что тот «редко» улыбался. У Радина в «Детективе в шляпе-котелке» (Radin, Detective in a Derby Hat) также говорится, что «он редко улыбался и почти никогда не смеялся».

42

Королевство обеих Сицилий – государство в Южной Италии в 1816–1861 годах, созданное при объединении Неаполитанского и Сицилийского королевств. В описываемый период было самым большим по территории государством Апеннинского полуострова.

43

Папская область (она же Папские государства) – ряд территорий в Италии, находившихся под непосредственной суверенной властью папы с 756 по 1870 год.

44

В 1888 году…: карикатура была напечатана в The Mascot (New Orleans, La.). Ее можно увидеть по адресу http://ecflabs.org/lab/borders/regarding-italian-population.

45

В одном из наиболее взрывоопасных районов…: Paul Moses, An Unlikely Union: The Love-Hate Story of New York’s Irish and Italians, New York: New York University Press, 2015, p. 44. Эту историю воспроизводит доктор Рафаэль Ассельта.

46

Молодой Джо Петрозино…: New York Herald, 5 июля 1914 года.

47

«Он был большим…»: воспоминания Энтони Маррии о Петрозино см. в New York World, 14 марта 1909 года.

48

«Хотите начистить ботинки?»: о художественном портрете чистильщика см. Horatio Alger, Tom Turner’s Legacy, New York: A. L. Burt, 1902, p. 196.

49

Таммани-холл (англ. Tammany Hall), также известный как Общество Святого Таммани, Сыновья Святого Таммани или Колумбийский орден – нью-йоркская политическая организация, основанная в 1786 году и ставшая главной местной политической машиной Демократической партии, игравшей важную роль в контроле над политикой Нью-Йорка и штата Нью-Йорк с 1790-х по 1960-е годы.

50

…были обязаны бесплатно чистить обувь…: Richard Zacks, Island of Vice: Theodore Roosevelt’s Quest to Clean Up Sin-Loving New York, New York: Anchor, 2012, p. 54.

51

Голуэй – город в Ирландии.

52

«Он был безответственным…»: интервью с Винсентом Петрозино, 22 декабря 2014 года.

53

«Он был сосредоточен…»: там же.

54

Ричард Гамбино – американский писатель и педагог. Почетный профессор Куинс-колледжа Городского университета Нью-Йорка. Пионер в области исследования италоамериканцев 1970-х годов, автор книги Blood of My Blood: The Dilemma of the Italian-Americans («Кровь моей крови: дилемма италоамериканцев») (1974), соучредитель рецензируемого культурно-исторического журнала Italian Americana, посвященного итало-американскому опыту.

55

«Pazienza не имеет в виду…»: Richard Gambino, Blood of My Blood: The Dilemma of the Italian-Americans, New York: Doubleday, 1974, p. 120.

56

Как-то раз Энтони и Джозеф…: New York World, 14 марта 1909 года.

57

Горацио Олджер (англ. Horatio Alger Jr.) (1832–1899) – американский детский писатель, один из апологетов так называемой «американской мечты».

58

Джо перепробовал несколько профессий…: перечень ранних работ Петрозино позаимствован из «Проклятия Петрозино» (A. R. Parkhurst Jr., The Perils of Petrosino) А. Р. Паркхерста-младшего, часть 1 серии из пяти частей, опубликованной в The Washington Post в июле – августе 1914 года.

59

Даже гастролировал по стране…: New York Herald, 5 июля 1914 года; New York Tribune, 14 марта 1909 года.

60

Вырезка – злачный район в центре Манхэттена в конце XIX и начале XX века. Там находилось наибольшее число нью-йоркских ночных клубов, салунов, борделей, казино, танцевальных залов и закусочных. Некоторые консервативные политики называли его Цирком Сатаны. Название Вырезка прижилось с легкой руки самого Алека Уильямса, переведенного в местный полицейский околоток в 1876 году. Имея в виду огромное количество взяток, которые он получал за полицейскую защиту как законных, так и незаконных предприятий, особенно многочисленных публичных домов, Уильямс сказал как-то: «Я ем стейк чак-ролл с тех пор, как работаю в полиции, а теперь намерен отведать немного отборной вырезки».

61

«Я настолько известен в Нью-Йорке…»: M. R. Werner, Tammany Hall, New York: Doubleday, 1928, p. 361.

62

Как-то раз, желая произвести впечатление…: Moses, An Unlikely Union, p. 119.

63

«На японской недвижимости»: David Goeway, Crash Out: The True Tale of a Hell’s Kitchen Kid and the Bloodiest Escape in Sing Sing History, New York: Crown, 2006, p. 30.

64

150 000 лошадей: Eric Morris, From Horse Power to Horsepower, master’s thesis, UCLA, 2006.

65

В XIX–XX веках на Мэдисон-авеню располагались офисы основных рекламных агентств США, вследствие чего название улицы стало нарицательным обозначением американской рекламной индустрии в целом.

66

Джейсон (Джей) Гулд (1836–1892) – американский финансист, автор и исполнитель множества финансовых афер. Прозвище Барон-Разбойник приобрел за исключительную беспринципность.

67

Тарритаун (англ. Tarrytown) – поселение, расположенное на восточном берегу реки Гудзон, в 40 км к северу от центра Манхэттена. Излюбленное место жительства многих богатых жителей Нью-Йорка.

68

«Аталанта» – паровая яхта, построенная в Филадельфии компанией William Cramp & Sons в 1883 году специально для Джея Гулда. В 1900 году была продана военно-морскому флоту Венесуэлы, где превратилась в канонерскую лодку «Реставратор» (Restaurador). Во время венесуэльского кризиса 1902–1903 годов захвачена германским императорским флотом и некоторое время ходила под немецким флагом в составе блокадной эскадры. После кризиса возвращена венесуэльцам, переименована в «Генерал Салом» и служила до 1950 года.

69

«самом великолепном частном судне…»: Maury Klein, The Life and Legend of Jay Gould, Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1986, p. 318.

70

Электрическое освещение начало заменять…: Mike Dash, Satan’s Circus: Murder, Vice, Police Corruption, and New York’s Trial of the Century, New York: Crown, 2007, p. 24.

71

Эллис – остров в устье реки Гудзон в бухте Нью-Йорка. С 1892 по 1954 год был самым крупным пунктом приема иммигрантов в США.

72

«Уолл-стрит обеспечивала страну…»: там же (p. 26).

73

«столицей половины мира»: William McAdoo, Guarding a Great City, New York: Harpers, 1906, p. 350.

74

Генри Брукс Адамс (1838–1918) – американский писатель и историк. Пытался применить физику динамических систем Клаузиуса, Гельмгольца и Уильяма Томсона к моделированию истории человечества.

75

«Очертания города…»: Henry Adams, The Education of Henry Adams: An Autobiography, New York: Houghton Mifflin, 1918, p. 499.

76

Калабрия – административная область в Италии, расположенная в самой южной части Апеннинского полуострова, или, выражаясь образно, «в носке итальянского сапога». От острова Сицилия ее отделяет довольно узкий Мессинский пролив.

77

…почему бы тебе не вступить в полицию?: New York Times, 14 марта 1909 года.

78

«оскорбления, перемежаемые непристойностями»: Pettaco, Joe Petrosino, p. 38.

79

«Правительство для них – это огромное чудище…»: Henner Hess, Mafia and Mafiosi: The Structure of Power, Lexington, Mass.: Saxon House, 1970, p. 27.

80

Даже церковь…: там же (p. 26).

81

Он «стал выродком…»: Gambino, Blood of My Blood, p. 260.

82

«Петрушка сделает…»: Pettaco, Joe Petrosino, p. 38.

83

Первый произведенный им арест…: New York Times, 16 апреля 1894 года.

84

Ступая своим обычным энергичным шагом…: об инциденте с Фаррадеем читайте в New York Times, 11 апреля 1909 года.

85

«Негр из Вырезки»…»: цитируется в: Thomas Reppetto and James Lardner, NYPD: A City and Its Police, New York: Henry Holt, 2000, p. 141.

86

…абруццким, неаполитанским, сицилийским…: Anna Maria Corradini, Joe Petrosino: 20th Century Hero, Palermo: Provincia Regionale di Palermo, 2009, p. 25.

87

Копы-ветераны часто дарили…: Arthur Carey, Memoirs of a Murder Man, New York: Doubleday, 1930, p. 6.

88

«Со всех сторон… он сталкивался с неприятием…»: Parkhurst, The Perils of Petrosino, часть 5.

89

Сагамор-Хилл был домом 26-го президента США Теодора Рузвельта с 1885 года до его смерти в 1919 году. С 1966 года является национальным историческим памятником, в который входит Музей Теодора Рузвельта.

90

«единственный золотой шанс…»: цит. по: Sylvia Morris, Edith Kermit Roosevelt: Portrait of a First Lady, New York: Random House, 2009, p. 153.

91

Якоб Август Риис (1849–1914) – датско-американский фотограф, один из основателей документальной фотографии, известный борец с социальным неравенством.

92

«Ни один человек никогда не помогал мне…»: Jacob August Riis, The Making of an American, New York: Macmillan, 1901, p. 328.

93

Джозеф Пулитцер (1847–1911) – американский издатель и журналист, родоначальник газетного стиля, названного позже желтой прессой.

94

«О воспой, небесная муза…»: цитируется в книге Ричарда Закса «Остров порока» (Island of Vice, p. 79).

95

«Он не знал…»: New York Times, 14 марта 1909 года.

96

Впечатляющий набор…: ссылки на некоторые виды маскировок, которые он использовал, см.: Pettaco, Joe Petrosino, p. 40.

97

«Одним из главных его удовольствий…»: New York Tribune, 14 марта 1909 года.

98

«Он мастер…»: Pettaco, Joe Petrosino, p. 41.

99

«в шляпе»: Why Petrosino Gets a New Office // New York Tribune, 4 октября 1905 года.

100

Как-то вечером…: история позаимствована из статьи «Пойман через четыре года» (Caught After Four Years) // New York Times, 17 августа 1903 года.

101

«страхователей воскрешения»: Frank Marshall White, New York’s Secret Police, Harper’s Weekly, 9 марта 1907 года.

102

Он раскрыл преступную схему…: Gaudioso, The Detective in the Derby, p. 8.

103

Петрозино добился…: White, New York’s Secret Police.

104

Петрозино сделался настолько знаменитым…: история взята из: John Dickie, Cosa Nostra: а History of the Sicilian Mafia, New York: Palgrave, 2004, p. 172.

105

«Петрозино, казалось, для многих…»: Humbert Nelli, The Business of Crime: Italians and Syndicate Crime in the United States, New York: Oxford University Press, 1976, p. 95.

106

Мотт-стрит – узкая, но оживленная улица, проходящая с севера на юг в районе Манхэттен (параллельно Малберри-стрит). В настоящее время неофициально считается «главной улицей» Чайнатауна. В XX веке отрезок Мотт-стрит южнее Канал-стрит являлся частью «Пяти углов», печально известного района трущоб в нижнем Манхэттене.

107

Тринакрия – древнегреческое название острова Сицилия. Буквально переводится как «с тремя мысами, треугольная».

108

Сахем – титул вождя, исторически существующий в ряде индейских племен, говорящих на алгонкинских языках. Был позаимствован Тамани-холлом для обозначения своих руководителей.

109

…молодой итальянец выпивал…: многие подробности дела Карбоне взяты из стенограммы судебного заседания (протоколы общих сессий Суда Нью-Йорка), микрофильм, Библиотека Ллойда Сили (records of the New York Court of General Sessions, 1883–1927, microfilm, Lloyd Sealey Library, New York).

110

Старый Искрила (англ. Old Sparky) – мрачно-насмешливое жаргонное название электрического стула, придуманное самими заключенными.

111

«Я его не убивал»: Pettaco, Joe Petrosino, p. 43. Петтако называет заключенного Карбони (Carboni), однако в судебных протоколах его имя указано как Карбоне (Carbone).

112

Ничего не обнаружив…: о поездках Петрозино по делу Карбоне и его аресте Чиарамелло см. там же (p. 44).

113

Новая Шотландия – провинция на юго-востоке Канады, одна из трех так называемых Приморских провинций. Столица и крупнейший город – Галифакс.

114

«БАЛТИМОР – АЛЕССАНДРО ЧИАРОМЕЛЛО…»: вырезка без указания авторства, газетный архив семьи Петрозино; написание в источнике: «BALTIMORE – ALLESANDRO CIAROMELLO ARRESTED. GOT FULL CONFESSION. HAVE THE KNIFE WITH WHICH HE KILLED NATTALI BROGNO. COMING TODAY. PETROSINO.

115

«Можешь расслабиться…»: там же.

116

…Карбоне так и не удалось в полной мере насладиться…: Moses, An Unlikely Union, p. 126.

117

«При каждом преступлении…»: The Italian White Hand Society: Studies, Actions and Results, брошюра, архив семьи Петрозино.

118

The Evening World (англ. Вечерний мир) – газета, выходившая в Нью-Йорке с 1887 по 1931 год. Принадлежала Джозефу Пулитцеру.

119

«Петрозино не был похож…»: New York Evening World, 29 апреля 1927 года.

120

«Это был самый захватывающий вечер…»: Arthur Train, Courts and Criminals, p. 108.

121

«Крупный, дюжий мужчина…»: New York Sun, 12 февраля 1908 года.

122

«его темные бдительные глаза…»: Radin, Detective in a Derby Hat.

123

«Меня зовут Петрозино»: есть множество примеров того, как Петрозино произносит эти слова, – от Pettaco, Joe Petrosino, p. 60, 70, до различных описаний дела Карбоне.

124

«Полицейский департамент…»: вырезка без указания авторства, газетный архив семьи Петрозино.

125

«Если бы он захотел поговорить с вами о музыке…»: недатированная вырезка из New York Sun, газетный архив семьи Петрозино.

126

Майкл Фиаскетти (1882–1960) – известный нью-йоркский детектив, занявший (далеко не сразу) место лейтенанта Джозефа Петрозино на посту главы Итальянского отряда полиции Нью-Йорка.

127

«Его репутация гремела…»: Michael Fiaschetti, You Gotta Be Rough: The Adventures of Detective Fiaschetti of the Italian Squad, New York: A. L. Burt, 1931, p. 19.

128

…множились и окружавшие его мифы: легенду повторяет и статья о Петрозино в Википедии.

129

Ранним утром…: подробности об «убийстве в бочке» позаимствованы из различных источников, включая Mike Dash, The First Family: Terror, Extortion, Revenge, Murder, and the Birth of the American Mafia, New York: Random House, 2009, chapter 1 и Dickie, Cosa Nostra, pр. 165–170.

130

Секретная служба США – федеральное агентство США, основанное в 1865 году, основными задачами которого являются предотвращение подделки американских денег, долговых обязательств и прочих ценных бумаг, а также (с 1902 г.) охрана президента, вице-президента и других высокопоставленных чиновников вместе с их родственниками.

131

«Меня зовут Джованни Пекораро!»: Pettaco, Joe Petrosino, p. 13.

132

«Что-то поменялось…»: там же (p. 29).

133

«безгранично уважаемым»: там же (p. 57).

134

«Я, которого никто и никогда…»: там же (p. 90). Петтако полагал, что цитата фальшивая, однако не привел никаких источников для обоснования своего вывода.

135

Главарь, вожак (итал.).

136

«сицилийскими волками»: вырезка без указания авторства, газетный архив семьи Петрозино.

137

«таинственной и странно неуловимой организацией»: Mercantile and Financial Times, 8 апреля 1908 года.

138

Черная рука (итал.).

139

«Десятки итальянских убийц…»: Parkhurst, The Perils of Petrosino, part 2. Паркхерст датирует запись в дневнике примерно временем так называемого «убийства в сундуке», т. е. убийства «Черной рукой» еврейского лоточника Мейера Вайсбарда в январе 1901 года.

140

В почтовый ящик… кто-то опустил письмо: поскольку не обнаружено других источников, описание дела Каппьелло взято из New York Herald от 13 сентября 1903 года и последующих статей в этой же газете.

141

«Если вы не встретитесь с нами…»: цит. по: Dickie, Cosa Nostra, p. 171.

142

«таинственный незнакомец»: New York Herald, 13 сентября 1903 года.

143

«Мы жутко боимся…»: там же.

144

2 августа…: описание дела Маннино воспроизведено на основе новостных сообщений в газетах New York Times от 11 августа, 13 августа и 16 августа 1904 года; Los Angeles Times от 14 августа 1904 года; Chicago Daily Tribune от 18 августа 1904 года; и New York Tribune от 18 августа и 20 августа 1904 года.

145

«Идите и арестуйте…»: New York Times, 13 августа 1904 года.

146

«Очевидно, – писал один журналист…»: вырезка без указания авторства, газетный архив семьи Петрозино.

147

«выволакивать маленьких итальянских мальчиков…»: там же.

148

«Прекратите преследовать нас…»: New York Tribune, 18 августа 1904 года.

149

«Дело о похищении Маннино…»: недатированная вырезка из газетного архива семьи Петрозино.

150

«Полтысячи обезумевших мужчин…»: Brooklyn Eagle, 8 октября 1904 года.

151

«Банда „Черной руки“…»: неатрибутированная вырезка из газетного архива семьи Петрозино.

152

«Мы не станем убивать мальчика…»: там же.

153

…штук по тридцать пять писем: «Is the Black Hand a Myth or a Terrible Reality?» // New York Times, 3 марта 1907 года.

154

«Черная рука» сожгла конфетный киоск…: New York Tribune, 21 августа 1904 года.

155

На 151-й улице взорвалась бомба…: там же.

156

В Восточном Гарлеме похитили пять девочек…: Pittsburgh Post, 6 июня 1904 года.

157

…одна из девочек была найдена мертвой…: Sidney Reid, The Death Sign, исторический журнал The Independent, 6 апреля 1911 года.

158

«большую часть времени плакал…»: Washington Post, 20 сентября 1907 года.

159

Нью-Рошелл – город на юго-востоке штата Нью-Йорк. Северо-восточный жилой пригород Нью-Йорка.

160

22 августа…: „Black Hand“ in Murder // а New York Times от 29 августа 1904 года.

161

…была взорвана бомба…: Record of the Nefarious Work of the Black Hand // New York Evening World от 11 августа 1904 года.

162

…богатый подрядчик из Бронкса…: газетная вырезка без указания авторства, газетный архив семьи Петрозино.

163

Brooklyn Eagle – ежедневная газета, выходившая в Бруклине, Нью-Йорк, с 1841 по 1955 год.

164

«не забывать о том…»: Nashville American, 7 октября 1904 года.

165

«Похищение юного Маннино…»: цит. по: Los Angeles Times от 14 августа 1904 года.

166

«здравой американской доктрине»: цит. по: New York Mail от 17 октября 1904 года.

167

New York Evening Journal – дешевая бульварная газетка, выходившая с 1896 по 1937 год.

168

Уильям Рэндольф Херст (1863–1951) – американский медиамагнат и ведущий газетный издатель. Создал индустрию новостей, придумав делать деньги на сплетнях и скандалах.

169

Полное название The Nashville Daily American – газета в Нэшвилле, штат Теннесси, издававшаяся в 1876–1910 годах.

170

«Газеты, – говорилось в статье…»: The Nashville Daily American от 17 октября 1904 года.

171

«Над ним посмеялись…»: Parkhurst, The Perils of Petrosino, part 5.

172

Omertà – закон молчания, распространенный среди членов мафии на о-ве Сицилия и в США, нарушение которого карается смертью.

173

«Последствия деятельности…»: Pittsburgh Post, 4 сентября 1904 года.

174

«Представьте себе капитана…»: McAdoo, Guarding a Great City, pp. 43, 50.

175

На рубеже веков…: Terry Galway, Machine Made: Tammany Hall and the Creation of Modern American Politics, New York: Liveright, 2014, p. 161.

176

«Проблема в том…»: цит. по: Moses, An Unlikely Union, p. 133.

177

«Вид полицейской формы…»: Arthur Train, Imported Crime: The Story of the Camorra in America), McClure’s, 39 (май 1912).

178

«Знаете ли вы…»: Pettaco, Joe Petrosino, p. 32.

179

Арриго Петтако (1929–2018) – итальянский писатель, журналист и историк, автор телевизионных программ на исторические темы.

180

Олдермен (англ. alderman, букв. «старшина, старейшина, староста») – член муниципального совета или муниципального собрания в Великобритании, США и некоторых других англоязычных странах.

181

Во Франклин-Парке…: Pittsburgh Post, 23 октября 1906 года.

182

«Из всех других преступлений…»: White, How the United States Fosters the Black Hand.

183

«Петрозино не мог ждать…»: Parkhurst, The Perils of Petrosino, part 5.

184

Адольф Саймон Окс (1858–1935) – американский газетный издатель еврейского происхождения, владевший газетой New York Times с 1896 года.

185

Литания – в христианстве молитва в форме распева, состоящая из повторяющихся коротких молебных воззваний. Наиболее часто употребляются в богослужебной практике католической церкви.

186

«Когда в воздухе витает запах убийств…»: New York Times, 30 декабря 1906 года.

187

«Он пытался доказать…»: Parkhurst, The Perils of Petrosino, part 2.

188

«Проблема с моими соотечественниками…»: Austin Statesman, 22 сентября 1905 года.

189

Он «назвал жертв овцами…»: цит. по: Corradini, Joe Petrosino, p. 63.

190

«Бесконечное разочарование…»: Pettaco, Joe Petrosino, p. 31.

191

«В настоящее время…»: New York Is Full of Italian Brigands // New York Times от 15 октября 1905 года.

192

«Он чувствовал себя брошенным…»: цит. по: Pettaco, Joe Petrosino, p. 41.

193

В конце XIX – начале XX века улицу Парк-Роу называли Газетным рядом, поскольку большинство офисов нью-йоркских газет располагались на ней, чтобы быть поближе к мэрии.

194

«Ваша просьба, наконец, удовлетворена…»: Pettaco, Joe Petrosino, p. 59.

195

«Честный итальянец…»: New York Times, 4 сентября 1904 года.

196

Хью – это то же самое, что Уго, только на американский манер.

197

Последний рекрут…: Pettaco, Joe Petrosino, p. 59.

198

«таинственной шестеркой»: New York Evening World, 29 апреля 1907 года.

199

«Им не дали своего кабинета…»: там же.

200

«потерянными»: там же.

201

«разобраться со специфическими проблемами…»: Thomas M. Pitkin, The Black Hand: A Chapter in Ethnic Crime, New York: Rowman and Littlefield, 1977, p. 56.

202

…193 296 итальянских мужчин, женщин и детей: статистика взята из таблицы «Итальянская иммиграция в Соединённые Штаты по годам» (Italian Immigration to the United States by Years), составленной Бюро переписи населения США и опубликованной в журнале «Историческая статистика США: колониальные времена до 1957 года» (Historical Statistics of the U.S., Colonial Times to 1957, Washington, D.C.: U.S. Department of Commerce, 1960, pp. 56–57).

203

«…появились тысячи грабителей…»: New York Times, 15 октября 1905 года.

204

…от 35 до 40 тысяч человек…: цифры взяты из докторской диссертации Джорджа Э. Поццетты «Итальянцы в Нью-Йорке, 1890–1914 гг.» (George E. Pozzetta, The Italians in New York City, 1890–1914, Ph.D. diss., University of North Carolina at Chapel Hill, 1971, p. 211).

205

Он пришел к выводу, что 95 процентов…: Frank Marshall White, The Passing of the Black Hand // Century, январь 1918 года.

206

«Черная рука», – писал журналист…»: Frank Marshall White, The Black Hand in Control in Italian New York // Outlook, 16 августа 1913 года.

207

«Многим это показалось…»: Moses, An Unlikely Union, p. 133.

208

Уэверли-Плейс – узкая улица на Манхэттене, протянувшаяся от Бэнк-стрит до Бродвея. Названа в честь романа сэра Вальтера Скотта «Уэверли, или Шестьдесят лет назад».

209

Вест-Виллидж – район в западной части более крупного района Гринвич-Виллидж в Нижнем Манхэттене. Со второй половины 1910-х известен как место обитания нью-йоркской «богемы». Цены на недвижимость в Вест-Виллидж теперь являются одними из самых дорогих в Соединённых Штатах.

210

«Глаза его…»: цитаты приведены по New York Times от 30 декабря 1906 года.

211

Селянин, пахарь, деревенщина (итал.).

212

…трое полицейских охраняли…: New York Tribune, 17 сентября 1905 года.

213

«Если ты не заплатишь…»: Washington Post, 11 сентября 1905 года.

214

«В нашем Обществе…»: New York Times, 11 сентября 1905 года.

215

Однажды вечером он выпекал…: Washington Post, 11 сентября 1905 года.

216

«Я сяду в тюрьму…»: New York Times, 11 сентября 1905 года.

217

«Черная рука сейчас в моде»: Pittsburgh Post от 2 сентября 1904 года.

218

В соседнем Уэстфилде…: Washington Post, 8 октября 1905 года.

219

Когда пароход «Сибирь»…: New York Times, 9 ноября 1905 года.

220

«Клянусь Богом…»: Washington Post, 16 февраля 1908 года.

221

…судья в Балтиморе…: Baltimore Sun, 5 марта 1908 года.

222

…выбрали своей целью мясника…: New York Times, 18 октября 1905 года.

223

В другом случае…: случай подробно описан в газете New York Times от 4 сентября 1907 года.

224

«В общем, так, – начиналось послание…»: Austin Statesman, 26 сентября 1905 года.

225

«Теперь вы знаете, чего ожидать…»: там же, 22 сентября 1905 года.

226

«Пожалуйста, папа…»: вырезка без указания автора, газетный архив семьи Петрозино.

227

…разгадали план: Петрозино изложил схему в интервью газете New York Times от 3 марта 1907 года.

228

Вскоре Петрозино обнаружил…: Cincinnati Enquirer, 19 октября 1905 года.

229

…владели недвижимостью на 120 миллионов долларов…: цифры взяты из статьи White, How the United States Fosters the Black Hand

230

«лихо сдвинутой набок»: Dash, The First Family, p. 100, 198.

231

Уильям Джеймс Флинн (1867–1928) к 1919 году дослужится до директора ФБР, однако через два года сам подаст в отставку.

232

Один из таких торговцев…: историю Манселлы см. в New York Times от 17 марта 1909 года.

233

«Их секретное информбюро…»: Pittsburgh Post, 4 сентября 1904 года.

234

Однажды сотрудникам…: история горбуна рассказана анонимным автором в статье The Black Hand Scourge // Cosmopolitan, июнь 1909.

235

…одна из банд арендовала почтовый ящик: см. дело банкира Анджело Кунео, опубликованное в газете New York Times от 19 декабря 1905 года.

236

Когда полиция обнаружила…: Fiaschetti, You Gotta Be Rough, p. 100.

237

Текст был составлен…: New York Times, 12 сентября 1905 года.

238

«Крики „Черная рука!“ сотрясли воздух»: New York Times, 29 сентября 1905 года.

239

Пенсильванский вокзал, о котором идет речь, строился с 1904 по 1910 год и на полвека стал главной достопримечательностью Манхэттена благодаря огромному зданию с колоннадами в классицистском стиле. В 1963 году памятник архитектуры был неожиданно снесен, что вызвало огромный скандал.

240

Адольфу Горовицу, директору компании…: Detroit Free Press, 1 октября 1905 года.

241

«В округе Уэстчестер…: Washington Post, 16 сентября 1906 года.

242

…сократилось наполовину: Pettaco, Joe Petrosino, p. 70.

243

«спокойствия, что, безусловно, любопытно…»: Pozzetta, The Italians in New York City, 1890–1914, p. 206).

244

«бездомной, кочующей группки аутсайдеров»: Parkhurst, The Perils of Petrosino, часть 5.

245

«Это маленькая банда фанатиков»: там же.

246

«Он демонстрировал и способности…»: история Кавоне взята из статьи Joe Petrosino’s Men Served City Loyally, обнаруженной в виде вырезки из New York Evening World в архиве семьи Петрозино. Статья помечена «суббота, апрель» без указания даты или года.

247

Малберри-Бенд – небольшой изгиб улицы Малберри-стрит, считавшийся чуть ли не худшим районом «Пяти углов». На рубеже XIX и XX вв. – место расположения самых древних и густонаселенных нью-йоркских трущоб.

248

«На его пути чинились всевозможные препятствия…»: Parkhurst, The Perils of Petrosino, часть 5.

249

…ответственные офицеры…: там же.

250

«Молодой и амбициозный» патрульный…: описание взято из New York Times от 18 октября 1905 года.

251

Джек – это одновременно и уменьшительная форма имени Джон, и сленговое прозвище полицейского.

252

«удалился прозябать в Гринпойнте»: New York Tribune, 4 октября 1905 года.

253

«Макаронник» стал суперзвездой…: Moses, An Unlikely Union, p. 136.

254

Магазин принадлежал братьям Джимавальво…: об истории Джимавальво и других открытых Петрозино делах читайте в New York Times от 18 октября 1905 года.

255

«Меня зовут Сальваторе Спинелла…»: история Спинеллы широко освещалась в прессе того времени. Смотрите New York Times от 25 июля 1908 года; Parkhurst, The Perils of Petrosino, часть 6; а также White, The Black Hand in Control.

256

«утверждавшие, что не боятся ада…»: New York Times, 18 октября 1905 года. История торговца фруктами взята из того же источника.

257

«было принято единогласное решение его убить»: New York Times, 19 октября 1905 года.

258

«Итальянцы платят и налоги…»: цитируется в книге «Thomas M. Pitkin, The Black Hand, p. 114.

259

«Даже если бы полиции платили…»: Sidney Reid, The Death Sign, p. 711).

260

«ужасный взрыв»: сообщение из New York Times от 18 октября 1905 года.

261

«Они наглеют…»: интервью появилось в New York Times от 18 октября 1905 года.

262

Всемирная выставка 1900 года, посвященная встрече нового XX века, проводилась в Париже с 15 апреля по 12 ноября 1900 года. За семь месяцев выставку посетили более 50 млн человек, что стало абсолютным мировым рекордом, побитым лишь в 1967 году.

263

«Этот городок…»: Frank H. Nichols, The Anarchists in America // New Outlook, 10 августа 1901, р. 859.

264

«…Вашингтон обуяла паника…»: Parkhurst, The Perils of Petrosino, часть 1.

265

«У меня как раз есть подходящий человек…»: Pettaco, Joe Petrosino, p. 50.

266

«Социальный вопрос» (итал.).

267

Вернувшись в квартиру, Петрозино устремился…: подробности расследования Петрозино дела анархистов взяты из там же, стр. 48–55; Radin, Detective in a Derby Hat; и Parkhurst, The Perils of Petrosino, часть 1.

268

«обильно и истерично…»: Parkhurst, The Perils of Petrosino, часть 1.

269

«Ни один коренной американец…»: White, How the United States Fosters the Black Hand.

270

«Я предупреждал его!..»: Pettaco, Joe Petrosino, p. 53.

271

Жарким августовским днем…: подробности дела Маркса взяты из New York Tribune от 21 августа 1904 года.

272

«Можете считать меня глупцом…»: Brooklyn Eagle, 19 октября 1905 года.

273

«Если детектив Прозини…»: New York Times, 21 октября 1905 года.

274

«…яркие портреты короля и королевы…»: McAdoo, Guarding a Great City, p. 149.

275

Фургоны доставщиков еды катились…: описание сцены основано на информации из книги «Dash, The First Family, p. 60.

276

…высокую зарплату…: Gay Talese, Unto the Sons, New York: Knopf, 2006, Kindle edition.

277

Был даже один плакат…: Elizabeth Ewen, Immigrant Women in the Land of Dollars: Life and Culture on the Lower East Side, 1890–1925, New York: Monthly Review Press, 1985, p. 55.

278

…моток пряжи…: Lupo, History of the Mafia, New York: Columbia University Press, 2009, p. 202.

279

«Ваши железные дороги…»: там же (p. 91).

280

«Мое внимание было привлечено…»: цитируется в книге Moquin, A Documentary History of the Italian-Americans, p. 120.

281

Земляки (итал.).

282

Полицейские (итал.).

283

Семьям ирландцев (и не только)…: Lupo, History of the Mafia, p. 94.

284

…в октябре 1906 года…: New York Times, 29 декабря 1907 года.

285

В Пенсильвании…: там же, 13 марта 1906 года.

286

В соседнем шахтерском лагере…: там же, 12 февраля 1906 года.

287

Губернатора Пенсильвании Сэмюэля У. Пеннипакера…: Los Angeles Times, 13 марта 1906 года.

288

«Убийственный дух…»: там же.

289

«насмехались над полицейскими»: Washington Post, 26 января 1906 года.

290

«МАССОВЫЕ УБИЙСТВА…»: New York Times, 21 августа 1906 года.

291

…составленное на латыни.: Baltimore Sun, 3 марта 1908 года. Письмо было отправлено Чарльзу Розенфельду, работавшему в «Детективном агентстве Болдуина».

292

Cleveland Plain Dealer, она же The Plain Dealer – главная газета города Кливленд, штат Огайо, основанная в 1842 году.

293

Все началось с открыток…: отчет об угрозах см. в газете Cleveland Plain Dealer от 31 января 1906 года. Аналогичная рекламная кампания, жертвой которой стало частное лицо, описана в газете Austin Statesman от 5 февраля 1906 года.

294

Той же зимой…: дело Вессона широко освещалось в прессе. Описание взято из различных газет, включая St. Louis Dispatch от 5 и 19 августа 1906 года; Boston Daily Globe, 28 января 1906 года; и Washington Post, 8 августа 1906 года.

295

«Полдюжины наиболее опытных…»: Washington Post, 8 августа 1906 года.

296

…в стальном склепе…: St. Louis Dispatch, 19 августа 1906 года.

297

Boston Daily Globe, она же The Boston Globe – крупнейшая в Бостоне, штат Массачусетс, ежедневная газета, основанная в 1872 году.

298

«Автор писем „Черной руки“»…: Boston Daily Globe, 28 января 1906 года.

299

«Мой дорогой доктор Марвин…»: цитируется в книге Claire Bond Potter, War on Crime: Bandits, G-Men, and the Politics of Mass Culture, New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1998, p. 111.

300

«…даже наследник…»: Atlanta Constitution, 7 апреля 1909 года.

301

Мировой судья…: Washington Post, 16 февраля 1908 года.

302

Иштван Тиса (венг. István Tisza; 1861–1918) – венгерский государственный деятель, занимавший должность премьер-министра Королевства Венгрия в 1903–1905 годах.

303

Граф Иштван Тиса…: там же, 9 января 1905 года.

304

«Национальное детективное агентство Пинкертона» – частное охранное и детективное агентство, основанное около 1850 года в Соединённых Штатах шотландцем Купером Алланом Пинкертоном и чикагским адвокатом Эдвардом Ракером.

305

«Родилось царство убийств…»: New York Tribune, 27 мая 1906 года.

306

The Cincinnati Enquirer – ежедневная утренняя газета, издаваемая в штате Цинциннати с 1841 года.

307

«С того момента…»: Cincinnati Enquirer, 30 сентября 1907 года.

308

Из крошечного пенсильванского городка…: обе оценки – о Хиллсвилле и Ньюкасле – взяты из газеты Pittsburgh Post от 9 мая 1907 года.

309

…Бенджамин де Гильда…: рассказ Де Гильды взят из газеты Philadelphia North American от 17 августа 1908 года.

310

23 июня 1906 года…: Pittsburgh Post, 24 июня 1906 года.

311

В Западном Маунт-Верноне…: New York Tribune, 19 декабря 1907 года.

312

…миссис Фиандини…: Washington Post, 28 января 1908 года.

313

Джон Бентерегна, парикмахер…: сообщение из газеты Los Angeles Times от 1 января 1908 года.

314

Бывали случаи…: Robert E. Park, Old World Traits Transplanted, New York: Harper, 1921, p. 257, приведена цитата из Bollettino della Sera от 29 января 1910 года.

315

…после того, как ему пригрозили…: о деле Винченцо Буффардо см. газету New York Times от 15 мая 1907 года.

316

«Молли Магуайерс» – существовавшее в XIX веке тайное общество ирландских шахтеров на угольных шахтах. В США наиболее ярко проявило себя во время экономического кризиса 1870-х годов.

317

Речь идет о знаменитом противостоянии нью-йоркских банд в трущобном районе Пять углов в 1840–1860-х годах, которому посвящен художественный фильм «Банды Нью-Йорка».

318

«Не имеющее границ влияние…»: Parkhurst, The Perils of Petrosino, часть 2.

319

«Через пустыни, реки и моря…»: статья The Long Arm of the Black Hand, вырезка без указания авторства из газетного архива семьи Петрозино.

320

«Похищенная в Нью-Йорке»: Nashville American, 25 октября 1908 года.

321

The Hartford Courant – крупнейшая ежедневная газета в штате Коннектикут. Созданная в 1764 году, она считается старейшей непрерывно издающейся газетой в Соединённых Штатах.

322

Сюжет пьесы «Полуночный побег»…: Hartford Courant, 8 ноября 1907 года.

323

Уайетт Эрп (1848–1929) – страж закона и картежник времен освоения американского Запада, персона с моральной точки зрения неоднозначная.

324

Бэт Мастерсон…: Pittsburgh Post, 29 марта 1905 года.

325

Collier’s, или изначально Collier’s Weekly – еженедельный иллюстрированный американский журнал, основанный Питером Фенелоном Кольером в 1888 году и выпускавшийся до 1957 года. В разное время с ним сотрудничали такие авторы, как Эрнест Хэмингуэй, Курт Воннегут и Уинстон Черчилль.

326

«мобилизующего прикосновения…»: цит по «Thomas M. Pitkin, The Black Hand, p. 68.

327

Если бы какая-нибудь «умелая рука»…: New York Times, 28 июня 1908 года.

328

В каждый платежный день…: там же, 11 августа 1907 года.

329

Когда дети Хеллтауна…: Lawrence P. Gooley, Lyon Mountain: The Tragedy of a Mining Town, Rutland, Vt.: Bloated Toe, 2004, p. 242.

330

«Здесь захоронено много людей…»: там же (p. 235).

331

«Я жил в страхе…»: там же (p. 242). Свидетельские показания миссис Виктории Робинсон.

332

…некоторые из головорезов Хеллтауна…: Cincinnati Enquirer, 29 июля 1909 года.

333

«Не бейте этих полицейских дубинками…»: Baltimore Sun, 12 февраля 1908.

334

«набрались достаточно смелости»: Baltimore Sun, 1 мая 1907.

335

…регулярно встречались в лачуге…: The Independent, 1 февраля 1906, стр. 244. Смотрите также Los Angeles Times, 24 января 1906 года.

336

В один из понедельников…: описание взято из статьи Willie’s Own Story of His Kidnapping // New York Times, 10 октября 1906 года.

337

«У него затравленный взгляд…»: Chicago Daily Tribune, 14 октября 1908.

338

«высотой в фут»: Dash, The First Family, p. 68.

339

«Эти шантажисты не добьются от меня…»: Sidney Reid, The Death Sign, p. 711).

340

…составил 154 тысячи: Michael Scott, The Great Caruso, London: Hamish Hamilton, 1988, p. 168.

341

«изголодавшуюся пантеру»: Los Angeles Times, 28 апреля 1907 года.

342

«Он солдат…»: там же.

343

Вест-Пойнт – старейшая военная академия Соединённых Штатов Америки, основанная в 1802 году.

344

«мажордома, старшего барабанщика…»: Princeton (Minn.) Union, 4 апреля 1907 года.

345

«огненные трения»: там же.

346

«Белый дом оказался недостаточно большим…»: там же.

347

Артур Ивлин Сент-Джон Во (1903–1966) – английский писатель-романист, заслуживший славу язвительнейшего сатирика.

348

«Говорят…»: там же.

349

«делающих ее непригодной…»: там же.

350

Безусловно, он работал…: Thomas M. Pitkin, The Black Hand, p. 64.

351

«Это будет правильное дело…»: Los Angeles Times, 28 апреля 1907 года.

352

«Я буду следить за собой…»: там же.

353

«Жители Нью-Йорка…»: Princeton (Minn.) Union, 4 апреля 1907 года.

354

«Наконец-то…»: Pettaco, Joe Petrosino, p. 69.

355

Здесь: школа Гротон – частная епископальная школа-пансионат, основанная в 1884 году и находящаяся в городе Гротоне, штат Массачусетс.

356

Эпоха (или эра) прогрессивизма – условный период в истории США (1890-е – 1920-е годы), характеризующийся масштабными социальными и политическими реформами, вызванными высокой активностью социальных низов.

357

Гарвардский клуб Нью-Йорка, обычно называемый Гарвардским клубом, – это частный общественный клуб, расположенный в центре Манхэттена, который был основан в 1887 году. Стать его членами могут только выпускники, преподаватели или представители правления Гарвардского университета.

358

Рэкетс (англ. rackets или racquets) – вид спорта для закрытых помещений, родственный сквошу, в который играли в Соединённом Королевстве, США и Канаде. Был популярен до Второй мировой войны.

359

Он вырос в Бостоне…: биографию Вудса читайте в газете New York Times от 31 августа 1907 года.

360

Прежде чем согласиться…: Boston Daily Globe, 25 июля 1907 года.

361

«производил сильное впечатление…»: недатированная вырезка из Christian Science Monitor, газетный архив семьи Петрозино.

362

«величайшим владыкой…»: Thomas M. Henderson, Tammany Hall and the New Immigrants: The Progressive Years, New York: Arno Press, 1976, pp. 4, 10.

363

«Человек из Таммани…»: некролог, New York Times, 23 декабря 1909 года.

364

«Их привязанность друг к другу…»: Albany Evening Journal, 13 сентября 1913 года.

365

…Большой Тим надушил бюллетени…: M. R. Werner, Tammany Hall, New York: Doubleday, 1928, p. 439.

366

«Он так мало знает о городе…»: Pozzetta, The Italians in New York City, 1890–1914», p. 208).

367

«Мое управление…»: Theodore Bingham, The Organized Criminals of New York // McClure’s, ноябрь 1909.

368

Часто вечером…: рассказ об ухаживании Петрозино за Аделиной Саулино взят из интервью с их внучкой Сьюзан Берк и дополнен информацией из книги Pettaco, Joe Petrosino, p. 71.

369

«Ожидание заказа заставляло его…»: Pettaco, Joe Petrosino, p. 70.

370

…Винченцо Селларо ощутил страх: историю Селларо см. в книге Thomas M. Pitkin, The Black Hand, p. 60, а также в New York Times от 2 сентября 1905 года. Биографию основателя Ордена Сыновей Италии читайте на веб-сайте организации, а его некролог можно увидеть в New York Times от 30 ноября 1932 года.

371

«ЗАЩИТНИКИ ЧЕРНОЙ РУКИ»: New York Times, 2 сентября 1905 года.

372

«Одной из характерных черт…»: недатированная статья из газеты Baltimore Sun, газетный архив семьи Петрозино.

373

Корне́ллский университет – один из крупнейших и известнейших университетов США, главный кампус которого расположен в Итаке, штат Нью-Йорк. Назван в честь основавшего его в 1865 году бизнесмена Эзры Корнелла.

374

Лацио – административная область в Италии, в которой расположен город Рим.

375

Соотечественники (итал.).

376

Харт (англ. Hart Island) – остров в архипелаге в западной части пролива Лонг-Айленд, северо-восточнее Бронкса и восточнее Сити-Айленда в городе Нью-Йорке. До описываемых в книге событий последовательно исполнял роль лагеря для военнопленных Гражданской войны в США, психиатрической больницы и туберкулезного санатория. С 1860-х годов используется городскими властями как кладбище для бездомных, бедняков и мертворожденных детей, чьи тела не были востребованы в течение 30 дней. Является крупнейшим в стране кладбищем, финансируемым налогоплательщиками. На сегодняшний день на острове захоронено более 1 млн человек.

377

«Сегодня мы много слышим…»: Gino Speranza, Solving the Immigration Problem // Outlook номер 76 (16 апреля 1904 г.), стр. 928.

378

«Я бывал в некоторых трудовых лагерях…»: Gino Speranza, How It Feels to Be a Problem // Charities Magazine, май 1904 года.

379

…молодой итальянский юрист…: историю Коррао см. в New York Tribune от 4 сентября 1908 года и от 14 марта 1909 года; а также в книге Moses, An Unlikely Union, pр. 138–152.

380

В марте 1907 года…: историю побега Энрико Альфано из Италии см. в газете New York Times от 22 апреля 1907 года.

381

Нищета (итал.).

382

«Северный итальянец из любого общественного класса…»: Hess, Mafia and Mafiosi, p. 34.

383

«Обладая способностями гения…»: цитируется там же (p. 70).

384

В семь часов утра 6 июня 1906 года…: описание убийства и расследования взято из статьи Walter Littlefield, The Neapolitan Camorra and the Great Trial at Viterbo // Metropolitan Magazine 34, № 4 (июль 1911) (p. 405–19).

385

Информаторы детектива…: St. Louis Post-Dispatch, 23 апреля 1907 года.

386

Однако 17 апреля…: отчет о поимке Альфано смотрите в газете New York Evening World от 29 апреля 1927 года.

387

Дело Дрейфуса – судебный процесс по делу о шпионаже капитана французского генерального штаба еврея Альфреда Дрейфуса в пользу Германской империи, состоявшийся в декабре 1894 года во Франции. Дрейфус был разжалован военным судом и приговорен к пожизненной ссылке на основании фальшивых (как выяснилось позже) документов. Дело Дрейфуса, ставшего жертвой сильных антисемитских настроений, имело большой общественный резонанс, длившийся больше десятилетия и сыгравший значительную роль в истории Франции и всей Европы конца XIX – начала XX века.

388

После семнадцати месяцев…: отчет о судебном процессе см. Camorrist Leaders Get 30–Year Terms // New York Times, 9 июля 1912 года.

389

«кошмаром злых людей»: фраза содержится в письме Уильяма Бишопа, написанном комиссару Бингхэму, Йельские документы, архив семьи Петрозино.

390

«Если суды…»: Gaudioso, The Detective in the Derby, p. 12.

391

«выписать лечение дубиной»: Detroit Free Press, 3 февраля 1908.

392

А однажды Петрозино замаскировался…: признание Комито (p. 69).

393

«Бандиты, которым не повезло столкнуться…»: Pettaco, Joe Petrosino, p. 31.

394

«Теперь ты запомнишь…»: там же.

395

Прежде чем подозреваемого выпустили…: там же (p. 120).

396

«Сверкнули выстрелы…»: Carey, Memoirs of a Murder Man, p. 6.

397

«набросился на них…»: Lincoln Steffens, The Autobiography of Lincoln Steffens, New York: Heyday, 1931, p. 277.

398

«вышиб больше зубов…»: James Lardner and Thomas Reppetto, NYPD: A City and Its Police, New York: Macmillan, 2001, p. 129.

399

«был покрыт шрамами…»: Corradini, Joe Petrosino, p. 63.

400

Подозреваемый по имени Джамио…: отчет взят из неавторизованной вырезки из газетного архива семьи Петрозино.

401

«без сомнения, наиболее претенциозное торговое заведение…»: цитируется в книге Dash, The First Family, p. 99.

402

«гасил их репутацию везде…»: Parkhurst, The Perils of Petrosino, часть 2.

403

Азиаго (итал. Asiago) – сыр из коровьего молока, производимый в Азиаго, провинция Виченца (Венеция, Италия).

404

Однажды днем…: историю избиения Лупо см. в газете New York Times от 17 марта 1909 года.

405

Некий видный политик…: история изложена в книге Thomas M. Pitkin, The Black Hand, p. 118.

406

«больше ярости…»: Corradini, Joe Petrosino, p. 63, процитирован Луиджи Барзини.

407

Боцзуффи был человеком, который «сделал себя сам»…: о случае с Боззуффи см. New York Times, в первую очередь от 25 марта 1906 года, но также и от 8 марта 1906 года.

408

…переехал двадцатичетырехлетний парень…: историю Франческо Абате см. Los Angeles Times от 5 марта 1909 года.

409

«расцвел…»: Black Hand Chief Slain by Men He Sought to Trap // New York Evening World, 4 марта 1909 года.

410

Один иммигрант…: обе истории в этом абзаце взяты из неавторизованных газетных вырезок, найденных в архиве семьи Петрозино.

411

Йонкерс (англ. Yonkers) – пригород Нью-Йорка, находящийся непосредственно к северу от Бронкса и приблизительно в трех километрах к северу от Манхэттена.

412

Джованни Барберри…: сообщение из газеты New York Times от 7 мая 1905 года.

413

Двумя днями позже…: отчет взят из газеты Atlanta Constitution от 7 июля 1905 года.

414

…чикагская группировка…: о Большом Джиме Колосимо читайте в статье Luciano Iorizzio and Salvatore Mondello Origins of Italian-American Criminality // Italian Americana 1 (весна 1975), (p. 219).

415

Ближний Саут-Сайд (англ. Near South Side) – район Чикаго, расположенный к югу от административного центра города.

416

Город Ветров (англ. Windy City) – наиболее распространенное прозвище Чикаго. Упоминается в исторических источниках начиная с 1876 года.

417

Майкл Кенна (1857–1946), он же Хинки Динк – американский политик, занимавший пост олдермена 1-го округа Чикаго с 1897 по 1923 год и с 1939 по 1943 год, член комитета 1-го округа от Демократической партии. Печально знаменит коррумпированностью невероятного масштаба. Труднопереводимое прозвище (с некоторой натяжкой его можно интерпретировать как «Мелкий прыщ») заслужил еще в детстве из-за маленького роста и щуплого телосложения.

418

Виктория Мореско – известная бордель-маман Чикаго, чьи родные братья, по некоторым сведениям, состояли в Каморре.

419

28 декабря 1907 года…: описание взято из газеты New York Times от 29 декабря 1907 года.

420

«независимые злоумышленники…»: цит. по White, How the United States Fosters the Black Hand.

421

…часто подвозили «специалистов»…: Nelli, The Business of Crime, p. 77.

422

«насмешливо отозвался»: Thomas M. Pitkin, The Black Hand, p. 73.

423

Picciotto (итал.) – мальчик, юноша; (диал.) мелкий преступник.

424

Клятвы верности приносились…: Toronto Globe, 26 сентября 1908.

425

…по стилю убийств: New York Tribune, 27 мая 1906.

426

Тело, найденное без ушей…: White, The Passing of the Black Hand.

427

Если жертву…: Parkhurst, The Perils of Petrosino, часть 3.

428

…под названием troppa bircca…: там же.

429

Одна манхэттенская банда…: New York Times, 29 июля 1904 года.

430

В Бруклине одна банда Общества…: Fiaschetti, You Gotta Be Rough, p. 18.

431

«Сегодня вечером на Первой авеню…»: Washington Post, 26 января 1907 года.

432

В августе…: New York Times, 31 августа 1907 года.

433

В декабре…: New York Times, 29 декабря 1907 года.

434

«Нью-Йорк переживает…»: Chicago Daily Tribune, 30 июля 1907 года.

435

«У них нет воображения…»: Radin, Detective in a Derby Hat.

436

…статьи, над которой он работал: история описана в газете New York World от13 марта 1909 года.

437

к «скорейшей депортации итальянцев»: Pozzetta, The Italians in New York City, 1890–1914, p. 210).

438

«Я хочу, чтобы полиция…»: New York Evening World, 21 августа 1907 года.

439

«Не стоит думать…»: Baltimore Sun, 7 февраля 1908.

440

«Поло Граундс» (англ. Polo Grounds) – общее название трех стадионов в Верхнем Манхэттене, использовавшихся с 1880 по 1963 год в основном для профессионального бейсбола и американского футбола. В 1964 году стадионы «Поло Граундс» были снесены, и на их месте выстроен жилой комплекс «Поло Граундс Тауэрз» (англ. Polo Grounds Towers), состоящий из четырех 30-этажных зданий.

441

18 августа 1907 года…: Chicago Daily Tribune, 18 августа 1907 года.

442

Данную фразу не следует понимать так, будто одна команда сыграла на двадцать пять с половиной игр меньше другой. Отставание в количестве «игр» – это лишь индекс отрыва команды от лидера, вычисляемый по специальной формуле. Данная система используется только для североамериканских видов спорта и нигде больше.

443

«испытывали ощущение…»: Detroit Free Press, 24 ноября 1908 года.

444

В то время коронеры в Нью-Йорке выдавали свидетельства о смерти, а также производили вскрытия и расследования по всем случаям убийств, самоубийств, несчастных случаев и любых подозрительных смертей. С 1 января 1918 года коронеры заменены судебно-медицинскими экспертами, которые, в отличие от первых, не имеют права самостоятельно вести расследования и выносить судебные решения.

445

«Сицилиец кровожаден…»: New York Times, 18 апреля 1907 года.

446

В назначенный час…: о формировании «Белой руки» см. газету Chicago Daily Tribune от 29 ноября 1907 года и от 24 сентября 1908 года, среди прочих репортажей той эпохи; Nelli, The Business of Crime, pр. 94–95; а также The Italian White Hand Society in Chicago, Illinois: Studies, Actions and Results, Chicago: Italia, 1908.

447

«Война без перемирий!..»: Nelli, The Business of Crime, p. 94.

448

«сборищем преступников…»: «The Italian White Hand Society in Chicago, Illinois: Studies, Actions and Results, Chicago: Italia, 1908, p. 23.

449

Две стороны встретились…: New York Times, 10 декабря 1907 года.

450

В Хеллтауне…: лучший отчет об операции Фрэнка Димайо опубликован в Cincinnati Enquirer, 29 июля 1909 года.

451

Крупнейшая американская сталелитейная компания. Известняк из Хиллсвилла являлся одним из ключевых видов сырья для печей корпорации.

452

На «большой зажигательной» встрече…: Chicago Daily Tribune, 7 февраля 1908.

453

Да здравствует! (итал.)

454

Во благо! (итал.)

455

«открыть огонь…»: An Impatient Correspondent // New York Tribune, 24 февраля 1908 года.

456

«Тебе, должно быть, тоже…»: Pettaco, Joe Petrosino, p. 71.

457

«МАЛБЕРРИ-СТРИТ ВСЯ В ВОЛНЕНИИ»: New York Evening Sun, 8 января 1908 года.

458

Монсеньор – почетный титул, присваиваемый заслуженным деятелям католической церкви.

459

«Джо завалили поздравлениями»: там же.

460

Несчастливый год (лат.).

461

«Зоной бомбежки»: New York Times, 30 ноября 1909 года.

462

«большинство итальянцев…»: New York Tribune, 30 мая 1904 года.

463

«служебное дерево»: New York Times, 2 марта 1908 года.

464

5 февраля…: Baltimore Sun, 5 февраля 1908 года.

465

20 февраля…: New York Times, 21 февраля 1908 года.

466

1 марта…: там же, 2 марта 1908 года.

467

23 мая…: New York Evening Herald, 26 мая 1908 года.

468

9 декабря…: Boston Daily Globe, 10 декабря 1908 года.

469

«инспектора по горючим веществам»: вырезка без указания авторства, 21 апреля 1908 года, газетный архив семьи Петрозино.

470

Скитающийся мул (итал.-англ.).

471

Он выследил человека…: Washington Post, 8 февраля 1908 года.

472

В июле…: Baltimore Sun, 15 июля 1908 года.

473

По данным переписи 1920 года, в городке Экспорт (названном так потому, что в нем добывали и вывозили уголь) проживали примерно две с половиной тысячи человек (теперь менее тысячи).

474

5 февраля бомбы…: New York Times, 6 февраля 1908 года.

475

В Пирмонте…: New York Tribune, 10 марта 1908 года.

476

В Гринсбурге, штат Пенсильвания…: New York Times, 8 января 1904 года.

477

Хирург…: см. Cincinnati Enquirer от 30 октября 1908 года и Washington Post от того же числа.

478

«Высший совет…»: Nelli, The Business of Crime, p. 94.

479

«Тысяча детективов»: Chicago Daily Tribune, 9 ноября 1907 года.

480

Тривисонно назначили…: там же, 1 января 1908 года.

481

«Никогда прежде…»: там же, 23 февраля 1908 года.

482

В декабре…: Detroit Free Press, 14 декабря 1908.

483

«от всеобщего позора»: New York Tribune, 7 февраля 1908 года.

484

New York Tribune опубликовала…: редакционная статья там же, 9 марта 1908 года.

485

В середине января 1908 года…: Washington Post, 19 января 1908 года.

486

Когда член «Черной руки»…: Chicago Daily Tribune, 18 ноября 1908 года.

487

«Итальянцы подверглись террору…»: Washington Post, 4 февраля 1908 года.

488

Фраза целиком: «Вы можете дурачить всех людей некоторое время или некоторых людей все время, но невозможно дурачить всех людей все время».

489

«изгнаны из города толпой…»: Austin Statesman, 18 апреля 1908 года.

490

Американская нефтяная корпорация, осуществлявшая добычу, транспортировку, переработку нефти и маркетинг нефтепродуктов, благодаря которой Джон Рокфеллер стал первым в истории долларовым миллиардером. Основана в 1870 году на базе фирмы «Рокфеллер, Андрюс и Флаглер» и упразднена в 1911-м, попав под действие антимонопольного закона.

491

«на грани нервного срыва»: Atlanta Constitution, 2 апреля 1908 года.

492

«Я не боюсь…»: Cincinnati Enquirer, 13 апреля 1908 года.

493

«Похвалы мистеру Рокфеллеру…»: New York Times, 26 января 1908 года.

494

«Не может быть и речи о милосердии…»: преподобный А. Х. Барр цитируется в газете Detroit Free Press от 24 ноября 1908 года.

495

Британский розничный и коммерческий банк в Лондоне, основанный Бирмингеме в 1765 году.

496

Законы Джима Кроу – широко распространенное неофициальное название законов о расовой сегрегации в некоторых штатах США в период 1890–1964 годов. Заметим, что в данном случае имеет место анахронизм, так как термин «Законы Джима Кроу» появится только через двадцать лет после описываемых в книге событий – в честь героя юмористической песенки «Прыгай, Джим Кроу», впервые спетой в 1928 году эмигрантом из Англии Томасом Райсом, который исполнял ее с вымазанным жженой пробкой лицом.

497

«Иногда разумнее терпеть…»: статья Does the South Want Them? // Nashville American, 14 мая 1906 года.

498

Линия Мэйсона-Диксона (англ. Mason-Dixon Line) – граница, проведённая в 1763–1767 годах английскими землемерами и астрономами Чарльзом Мэйсоном и Джеремайей Диксоном для разрешения длившегося почти век территориального спора между двумя британскими колониями в Америке: Пенсильванией и Мэрилендом. До Гражданской войны 1861–1865 годов линия Мэйсона-Диксона служила символической границей между свободными от рабства штатами Севера и рабовладельческими штатами Юга.

499

«всячески противодействовать…»: цитируется на слушаниях в Комитете по иммиграции и натурализации Палаты представителей Шестьдесят первого Конгресса (Hearings Before Committee on Immigration and Naturalization, House of Representatives, Sixty-First Congress (Washington, D.C.: U.S. Government Printing Office, 1910), p. 86).

500

«Кампания… которая сейчас ведется…»: Pittsburgh Post, 6 ноября 1908 года.

501

«альбомы с вырезками из газет»: там же.

502

Первоначально Ку-клукс-клан был основан в 1865 году на юге США как движение, стремившееся свергнуть республиканскую власть, но уже в начале 1870-х оно перестало существовать. Второй Ку-клукс-клан (как ультраправая расистская террористическая организация, отстаивающая идею превосходства белых и белый нацизм) просуществовал в 1915–1944 годов, особенно распространившись по стране в начале и середине 1920-х. Третий Ку-клукс-клан возник после Второй мировой войны как реакция на движение за гражданские права меньшинств (выступая также против американских католиков, чернокожих и коммунистов) и существует до сих пор.

503

«Если „Черная рука“ не будет…»: San Francisco Call, 22 марта 1908 года.

504

«состоянии духа, близком к истерии»: New York Tribune, 23 августа 1908 года.

505

«По-видимому, все это время…»: Detroit Free Press, 13 февраля 1908 года.

506

«На убийства, нападения и грабежи…»: цит. по. Moses, An Unlikely Union, p. 138.

507

«ЖИЗНЯМ ДЕСЯТИ ТЫСЯЧ ЧЕЛОВЕК…»: New York Evening Herald, 26 мая 1908 года.

508

…2500 арестов…: New York Times, 8 июля 1908 года.

509

«Тогда только на электрический стул!»: Brooklyn Eagle, 27 июля 1908 года.

510

Уильям Текумсе Шерман (1820–1891) – американский политик, полководец, писатель. Прославился как один из наиболее талантливых генералов Гражданской войны 1861–1865 годов, на которой воевал за северян. Чрезвычайно ценил и активно практиковал «тактику выжженной земли» (она же «тотальная война») – как по отношению к южанам, так и в ходе многочисленных конфликтов с индейцами. Именно в честь него назван танк времен Второй мировой войны M4 Sherman.

511

«впору применить шермановскую концепцию…»: там же, 15 марта 1909 года.

512

«К» – от англ. Kidnapper (похититель людей).

513

«Пусть буквой „К“ клеймят…»: цитируется в журнале Current Literature, май 1909 (p. 480).

514

«Он был счастлив…»: письмо от Мэри Марч Филлипс, папка с соболезнованиями, архив семьи Петрозино.

515

«стал приобретать вкус…»: Pettaco, Joe Petrosino, p. 110.

516

«Вы спрашиваете…»: New York Sun, 7 февраля 1908 года.

517

«сами полицейские…»: Theodore Bingham, Foreign Criminals in New York // North American Review, сентябрь 1908, pр. 383–394.

518

Навязчивая идея (фр.)

519

Дэвид Грэхем Филлипс (1867–1911) – американский прозаик, журналист и публицист, представитель течения так называемых «разгребателей грязи». Автор романа «Великий бог успех».

520

В марте 1906 года Филлипс написал статью для журнала Cosmopolitan под названием «Измена Сената», в которой вывел на чистую воду некоторых сенаторов, вознаграждавших «доноров» предвыборной кампании. Резкая реакция разоблаченных сенаторов привела лишь к тому, что Филлипс приобрел всенародную славу, как бескомпромиссный борец с коррупцией.

521

«Из-за равнодушия…»: New York Times, 2 апреля 1908 года.

522

«Если мистер Бингем…: New York Evening Journal, 19 марта 1909 года.

523

«[Есть] факт…»: Nashville American, 18 октября 1908 года.

524

«пойти и поцеловать себя на прощание…»: Atlanta Constitution, 12 ноября 1908 года.

525

«Я комиссар полиции!..»: цит. по Pettaco, Joe Petrosino, p. 69.

526

«Вы не можете не признать…»: там же, стр. 108.

527

…есть два учреждения…: New York Times, 5 марта 1908 года.

528

«Публика удивилась бы…»: Thomas M. Pitkin, The Black Hand, p. 90.

529

«Вся эта возня с „Черной рукой“ – подлог…»: недатированная статья, газетный архив семьи Петрозино.

530

«завязли в преступном мире по уши»: New York Times, 2 сентября 1908 года.

531

«В городе выявили попытку…»: там же, 13 января 1909 года.

532

«одного человека, не итальянца…»: New York Tribune, 20 февраля 1909.

533

Эндрю Карнеги (1835–1919) – американский предприниматель шотландского происхождения, крупный сталепромышленник, мультимиллионер и филантроп.

534

«перекрыл вредоносный человекопровод»: White, The Black Hand in Control.

535

«вероятно, самая амбициозная…»: Thomas M. Pitkin, The Black Hand, p. 110.

536

Джузеппе «Джо» Профачи (1897–1962) руководил одной из пяти могущественных мафиозных группировок Нью-Йорка на протяжении трех десятилетий – с 1940-х до начала 1960-х годов и считался одним из самых влиятельных мафиозо Америки. Важно отметить, что название «синдикат Коломбо» группировка приобрела только через два года после смерти Профачи, когда в 1964 году ее возглавил Джозеф Коломбо.

537

«Джо, на Севере вполне безопасно…»: New York Tribune, 14 марта 1909 года.

538

«Не езди в Италию…»: New York Times, 13 апреля 1909 года.

539

«Я сказал…»: там же, 14 марта 1909 года.

540

«Дядя Джо!..»: интервью со Сьюзен Берк.

541

«У него был ключ…»: Pettaco, Joe Petrosino, p. 119.

542

«в пресквернейшем настроении»: там же.

543

Примерно в то же самое время…: описание взято из показаний Комито, стр. 69–71.

544

«Мы провели вместе…»: папка с соболезнованиями, архив семьи Петрозино.

545

Говорящие инструменты (итал.).

546

Геннер Гесс (1940 г. р.) – немецкий криминолог и социолог. Автор классического исследования «Мафия» (1970), заслужившего две литературные премии.

547

Сицилия веками…: рассказ о зарождении мафии взят из книги Hess, Mafia and Mafiosi, рp. 15–32; а также Lupo, History of the Mafia, рp. ix–8.

548

Еще будучи совсем молодым…: описание раннего периода карьеры Кашо Ферро составлено на основе книг Hess, Mafia and Mafiosi, pр. 44–48; Corradini, Joe Petrosino, pр. 139–144; Pettaco, Joe Petrosino, pр. 90–101.

549

«Дон Вито…»: слова Луиджи Барзини цитируются в кн. Corradini, Joe Petrosino, p. 143.

550

Уважаемый человек (итал.).

551

«Его лицо отличалось бесстрастностью…»: Carlo Levi, Words Are Stones: Impressions of Sicily, New York: Farrar, Straus and Cudahy, 1958, цит. по Lupo, History of the Mafia, p. xi.

552

«Он ведет себя дерзко…»: цит. по Pettaco, Joe Petrosino, p. 97.

553

«перестать ходить к Святому причастию…»: там же.

554

«Я знаю, кто вы…»: там же (p. 121).

555

«Вы же знаете итальянцев…»: Ewen, Immigrant Women in the Land of Dollars, p. 234.

556

«Я видел собор Святого Петра…»: Pettaco, Joe Petrosino, p. 129.

557

Квакеры (англ. Quakers, буквально «трепещущие»; более фонетически правильная транскрипция – «квейкеры») – официальное самоназвание Религиозного общества Друзей – изначально протестантского христианского движения, возникшего в середине XVII века в Англии и Уэльсе.

558

«Меня зовут Петрозино»: там же (p. 130).

559

«Мне удалось встретиться…»: там же (p. 131).

560

…старый друг семьи…: история взята из книги «Corradini, Joe Petrosino, pр. 77–78.

561

«Достаточно было произнести…»: цитируется там же (p. 118).

562

Своего младшего брата он не видел…: Pettaco, Joe Petrosino, p. 131.

563

Добравшись до Палермо…: рассказ о пребывании Петрозино на Сицилии составлен на основе книг Corradini, Joe Petrosino, p. 63; Pettaco, Joe Petrosino, pр. 133–145; и многих статей о Петрозино в газетах New York Times, New York Sun и New York Tribune с 14 марта по 30 апреля 1909 года.

564

«Моя дражайшая жена…»: Pettaco, Joe Petrosino, p. 136.

565

«Уважаемый сэр…»: там же.

566

«Я сразу понял…»: там же (p. 139).

567

Спасибо, но мне не нужен телохранитель: там же (p. 140).

568

«самые опасные…»: там же (p. 141).

569

«Этот человек – Петрозино…»: различные сообщения о тех, кто мог причинить вред Петрозино, см. Corradini, Joe Petrosino, pр. 116–137.

570

На Виа Сальваторе Вико…: там же (p. 152).

571

Другой информатор…: из анонимного письма, цитируемого там же.

572

«Я Ло Байдо…»: там же (p. 119).

573

Убийцы в каждом…: там же (p. 263).

574

А как насчет Вито Кашо Ферро…: о передвижениях Кашо Ферро см. там же (pр. 123–125).

575

«Вито Ферро… ужасный преступник»: Pettaco, Joe Petrosino, p. 145.

576

«которую он не может пропустить…»: Corradini, Joe Petrosino, p. 66. В источнике написано «несмотря ни на какие причины», но это явно проблема с переводом.

577

«лицо, пользующееся доверием»: там же (p. 123).

578

…взорвали в гавани пару мин: там же (p. 68).

579

Хомбург (нем. Homburg) – мужская шляпа из фетра с продольным заломом наверху, загнутыми вверх полями и лентой по тулье, вошедшая в моду с 1880-х годов. Являлась неотъемлемым элементом официального мужского костюма вплоть до 1950-х.

580

«ПЕТРОЗИНО УБИТ…»: Pettaco, Joe Petrosino, p. 154.

581

Уильям Говард Тафт (1857–1930) – 27-й президент США (с 1909 по 1913 гг.) от Республиканской партии (как и Теодор Рузвельт).

582

Не могли бы прокомментировать для нас…: New York Times, 14 марта 1909 года.

469 «È morto…»: там же.

583

«Новость…»: New York Tribune, 14 марта 1909 года.

584

«Браво!»: Detroit Free Press, 19 марта 1909 года.

585

«Я глубоко сожалею…»: неатрибутированная газетная вырезка из архива семьи Петрозино.

586

«Он всегда был… таким нежным…»: цит. по «Corradini, Joe Petrosino, p. 76.

587

The Atlanta Journal-Constitution – единственная крупная ежедневная газета в Атланте, столице штата Джорджия, основанная в 1883 г. Именно здесь с 1922 по 1926 гг. трудилась будущая писательница Маргарет Митчелл, чья серия газетных очерков о выдающихся генералах гражданской войны в Джорджии подтолкнула ее к написанию романа «Унесенные ветром».

588

«У членов „Черной руки“ не больше прав на жизнь…»: New York Sun, 15 марта 1909 года.

589

«Настало время…»: отчет Бишопа Государственному департаменту, 5 февраля 1910 года, архив семьи Петрозино.

590

«человеческие мясники»: New York Times, 9 августа 1909 года.

591

«Давайте не будем…»: The Survey, 3 апреля 1909 года.

592

«Еще не слишком поздно…»: Petrosino-The Lesson, недатированная редакционная статья из New York World, газетный архив семьи Петрозино.

593

…Бингем и мэр…: New York Sun, 16 марта 1909 года.

594

Служба немедленно направила своих агентов…: Секретная служба выявила ряд подозреваемых, но так и не добилась вынесения обвинительного приговора. См. статью Petrosino’s Slayer Working as a Miner // New York Times, 9 января 1910 года.

595

«чтобы трусливые убийцы [Петрозино]…»: New York Sun, 17 марта 1909 года.

596

Олбани – город на северо-востоке США, столица штата Нью-Йорк.

597

Испано-американская война – военный конфликт между Испанией и США в 1898 году, в ходе которого Соединенные Штаты захватили принадлежавшие Королевству Испания с XVI века Кубу, Пуэрто-Рико и Филиппины.

598

В Олбани…: недатированная вырезка, возможно, из архива газеты New York Herald, архив семьи Петрозино.

599

Газета The New York American издавалась с 1901 по 1937 гг.

600

Газета New York American…: недатированная вырезка из газетного архива семьи Петрозино.

601

Боро – единица административного деления города Нью-Йорк. Всего их пять: Манхеттен, Бруклин, Куинс, Бронкс и Статен-Айленд.

602

…в знак «блестящей службы…»: там же.

603

«Говорили, что рейды…»: New York Sun, 4 апреля 1909 года.

604

«осведомленности о недавнем убийстве…»: Boston Daily Globe, 15 марта 1909 года.

605

…стала «катастрофой для итало-американцев»: Gambino, Blood of My Blood, p. 261.

606

«Я хочу отдать должное…»: недатированная вырезка из газетного архива семьи Петрозино.

607

«СИЦИЛИЯ ВОССТАЕТ ПРОТИВ МАФИИ»: New York Globe, 19 марта 1909 года.

608

Джон Пирпонт Морган-старший (1837–1913) – американский финансист и инвестиционный банкир, доминировавший в области корпоративных финансов на Уолл-стрит конце XIX – начале XX вв. Умер в Риме.

609

«Король считает…»: Washington Post, 20 марта 1909 года.

610

Асторы и Вандербильты – династии крупнейших, наряду с Рокфеллерами, представителей американской буржуазной аристократии XIX – начала XX веков.

611

Гулды (англ. Goulds) – династия американских промышленников, долгое время владевшая крупнейшим в мире производством насосного оборудования (начиная еще с парового).

612

Уильям Бишоп, американский консул…: историю с гробом см. в New York World, 19 марта 1909 года.

613

Для прощания гроб доставили…: отчет о процессии в Палермо см. Corradini, Joe Petrosino, pp. 88–95.

614

Ему пришло письмо с угрозами…: там же (p. 130).

615

Президент Тафт попросил…: Police Chronicle, 8 мая 1909 года.

616

«Как только стихли…»: газетная вырезка без указания авторства, архив семьи Петрозино.

617

…правительство наняло профессора… Джаченто Ветере: там же.

618

Вокруг гроба горели свечи…: описание поминок взято в основном из газетного архива семьи Петрозино, который содержит десятки статей о ходе событий, большинство из которых без каких-либо ссылок на название газет или даты.

619

The American Israelite – англоязычная еврейская газета, еженедельно выходящая в Цинциннати, штат Огайо, с 1854 года. До 1874 года носила название The Israelite.

620

«Петрозино…»: American Israelite, 9 мая 1901 года.

621

Джордж М. Коэн (1878–1942) – американский певец, танцор, актер театра и кино, драматург, композитор, поэт-песенник и продюсер. Считается отцом американской музыкальной комедии.

622

«Янки Дудл Бой» (англ. The Yankee Doodle Boy, также известна как (I’m a) Yankee Doodle Dandy) – патриотическая песня из бродвейского мюзикла «Маленький Джонни Джонс» (1904), написанная Джорджем М. Коэном. Пьеса повествует об испытаниях и невзгодах вымышленного американского жокея Джонни Джонса, участвующего в английском дерби на лошади по кличке Янки Дудл. Название песни стало названием фильма 1942 года, посвященного биографии уже самого Коэна.

623

Джордж М. Коэн…: New York Times, 3 мая 1909 года.

624

The Catholic Times – еженедельная газета для католиков Великобритании и Ирландии. Издавалась в Манчестере, Великобритания, с 1860 по 2020 год.

625

«Тяжело, когда человек умирает так…»: Catholic Times, 13 апреля 1909 года.

626

«мужественной основательности…»: все процитированные письма взяты из папки с соболезнованиями, архив семьи Петрозино.

627

В день похорон…: отчет о похоронах взят из многочисленных статей в нью-йоркских ежедневных газетах, включая New York Times за 11 и 13 апреля 1909 года; New York Herald, World и Sun, 13 апреля 1909 года; а также из книги Radin, Detective in a Derby Hat).

628

Фаэтон – здесь: легкая открытая конная повозка с откидным верхом.

629

…около 250 тысяч человек…: Radin, Detective in a Derby Hat.

630

Родольфо Альфонсо Раффаэло Пьерри Филиберт Гульельми ди Валентино д’Антоньолла (1895–1926), известный как Рудольф Валентино – американский киноактер итальянского происхождения, секс-символ эпохи немого кино. Его внезапная смерть на пике карьеры породила беспрецедентную истерию среди фанатичных поклонниц.

631

Улисс С. Грант (1822–1885) – американский политический и военный деятель, возглавлял Армию северян в годы Гражданской войны в США, генерал армии. 18-й президент США (с 1869 по 1877 год).

632

Общество помощи детям (англ. Children’s Aid Society) – частная некоммерческая организация по защите детей в Нью-Йорке, основанная в 1853 году. Существует до сих пор, являясь одной из старейших и крупнейших детских некоммерческих организаций Америки.

633

«сумасшедших анархистов»: неопознанная газетная вырезка из архива семьи Петрозино.

634

…«Реквием» Верди: интервью автора по электронной почте с лейтенантом Дж. Тони Джорджио, Нью-Йоркский полицейский оркестр.

635

«Даже если бы Петрозино умер…»: New York Times, 13 апреля 1909 года.

636

в зале уголовного суда…: неопознанная газетная вырезка из архива семьи Петрозино.

637

Ньютаун-Крик – 6-километровый приток Ист-Ривер, являющийся частью границы между Бруклином и Куинсом.

638

Лишь через пять с половиной часов…: там же.

639

…он выдавал себя за британского лорда…: New York World, 15 марта 1909 года.

640

«УБИЙЦЫ ПЕТРОЗИНО АРЕСТОВАНЫ»: New York Journal, 7 августа 1909 года.

641

Bollettino della Sera (итал. «Вечерние новости»).

642

«Он вошел в логово львов…»: New York World, 13 марта 1909 года.

643

«Я как и вы хотел бы…»: New York Times, 14 марта 1909 года.

644

«Ему не терпелось поехать…»: вырезка из газеты New York Times от 14 или 15 марта 1909 года, архив семьи Петрозино.

645

«Все эти люди…»: New York Times, 16 марта 1909 года.

646

«Полиция Палермо…»: Washington Post, 21 марта 1909 года.

647

«Нет никаких сомнений…»: New York Tribune, 14 марта 1909 года.

648

«Если бы Конгресс исполнил…»: Frank Marshall White, The Increasing Menace of the Black Hand // New York Times, 21 марта 1909 года.

649

В феврале 2013 года…: Barbie Latza Nadeau, Who Really Murdered Joe Petrosino? // dailybeast.com, 24 июня 2014 года.

650

«Человек, который спит здесь…»: New York World, 14 марта 1910 года.

651

«Я живу в районе…»: недатированная статья из New York Evening Telegram, газетный архив семьи Петрозино.

652

…детектив Сальваторе Санторо…: New York Sun, 27 марта 1909 года.

653

«пока не уляжется волнение…»: Washington Post, 20 марта 1909 года.

654

«Академия музыки» (англ. Academy of Music) – оперный театр Нью-Йорка, открытый в 1854 году. В 1926 году был снесен, чтобы освободить место для строительства небоскреба Консолидейтед Эдисон Билдинг.

655

«Мы получили все гарантии…»: New York Times, 3 мая 1909 года.

656

«Петрозино мертв…»: цит. по: Thomas M. Pitkin, The Black Hand, p. 116.

657

«Это убийство…»: Iorizzio and Mondello, Origins of Italian-American Criminality.

658

«Ей казалось, что история может повториться…»: Интервью со Сьюзан Берк.

659

Через более чем полвека…: там же.

660

«Вахрис – человек с бычьей шеей…»: Brooklyn Eagle, 26 октября 1907 года.

661

«Я уверен…»: Nashville American, 14 марта 1909 года.

662

В этот раз секретность миссии…: подробности о миссии Вахриса см. White, The Black Hand in Control.

663

«Салливаны!..»: цит. по: Richard F. Welch, King of the Bowery: Big Tim Sullivan, Tammany Hall, and New York City from the Gilded Age to the Progressive Era, New York: Excelsior Editions, 2009, p. 129.

664

«расточительстве, сволочизме…»: Bingham Comes Out Against Tammany // New York Times, 13 октября 1909 года.

665

Козьим городком (англ. “Goatville”) в XIX веке называли Верхний Вест-Сайд Манхэттена примерно от 59-й улицы до Гарлема по причине обилия пасущихся там коз (в 1890-х годах их насчитали 15 000 голов). Интересно, что еще 1930-х в Гарлеме устраивались ежегодные конкурсы красоты коз с целью отбора прекраснейших для изображения на рекламе пива.

666

Вахрис стал проводить все дни…: об опале Вахриса в Департаменте полиции Нью-Йорка и саботаже его миссии см.: White, The Passing of the Black Hand.

667

«Вполне вероятно…»: The Black Hand Under Control // New Outlook, 14 июня 1916 (p. 347).

668

«Свидетельства о судимостях…»: там же.

669

Но, как справедливо указал…: Salvatore LaGumina, Wop! A Documentary History of Anti-Italian Discrimination, Toronto: Guernica Editions, 1999, p. 101.

670

«Любая из этих теорий…»: там же.

671

«Вы, безусловно, понимаете, до чего несправедливо…»: Frank Marshall White, Against the Black Hand // Collier’s Weekly, сентябрь 1910 (p. 49).

672

«Когда Кашо Ферро сделался старше…»: Pettaco, Joe Petrosino, p. 193.

673

Комито вспомнил…: признание Комито.

674

«высокий, смуглый, приятной наружности мужчина»: New York Sun, 8 апреля 1914 года.

675

Бозар (от фр. beaux-arts – «изящные искусства») – архитектурный стиль конца XIX – начала XX века с мощной опорой на классицизм и неоклассицизм, продолживший традиции итальянского ренессанса и французского барокко.

676

Одним из первых своих приказов…: Carey, Memoirs of a Murder Man, p. 133.

677

«Толстый полицейский…»: Town Topics, 26 июня 1916 года.

678

COMPSTAT или CompStat (сокращение от COMPare STATistics) – система количественной оценки и анализа преступной деятельности, представляющая собой комбинацию управленческих решений, философии и организационных инструментов для полицейских участков. Первоначально создана Департаментом полиции Нью-Йорка.

679

Профессор Л. Э. Биш…: New York Sunday World, 27 августа 1916 года.

680

«излучать добросердечность»: цит. по: Аrthur Woods, Policeman and Public, New York: Arno Press, 1971, pp. 75, 67.

681

«отделение социальной службы»: The Churchman 31, № 11 (ноябрь 1917).

682

Эффект последовал мгновенный: New York Telegram, 25 августа 1916 года.

683

«ВНИМАНИЕ: КОПАМ НЕ ВХОДИТЬ…»: Carey, Memoirs of a Murder Man, p. 141.

684

«В Нью-Йорке убийство…»: New York World, 2 декабря 1914 года.

685

За три года до этого…: Terence O’Malley, Blackhand Strawman, авторская редакция, 2011 (p. 3).

686

«стал их излюбленной добычей…»: The Nightstick and the Blackjack, Well Handled, Have Driven New York’s Bandmen into Prison or Ways of Decent Living // New York Herald, 2 сентября 1917 года. Эта длинная статья является источником большей части информации о бандах эпохи Вудса.

687

Бенджамин «Угашенный Бенни» Фейн (ок. 1889–1962) – американский бандит еврейского происхождения, промышлявший рэкетом и крышеванием профсоюзов в Нью-Йорке в 1910-х годах. Арестовывался по тридцати обвинениям – от мелких грабежей до крупных краж и убийств. Прозвище получил по причине всегда полузакрытых глаз из-за проблем со здоровьем.

688

Джек Сирокко (1882–1954) – нью-йоркский бандит, занимавшийся рэкетом, штрейкбрехерством и крышеванием профсоюзов. Главный соперник Угашенного Бенни.

689

«[Общество] совершило…»: White, The Passing of the Black Hand.

690

В тот обычный будний день…: отчет о деле Лонго см. там же.

691

«Комиссар Вудс…»: Washington Post, 14 декабря 1914 года.

692

…прибыльный мир бутлегерства: см. Fiaschetti, You Gotta Be Rough, p. 15: «18-я поправка наделила „Черную руку“ баснословными средствами, вынула из изолированных итальянских кварталов и отдала им города целиком».

693

«идеальный пример детективной работы»: White, The Passing of the Black Hand.

694

В 1930-х годах…: см. Charles Zappia, Labor, Race and Ethnicity in the West Virginia Mines // Journal of American Ethnic History 30, № 4 (лето 2011), (pр. 44–50).

695

Те, кто сидел в мрачной тюрьме…: о последних днях Кашо Ферро см. Pettaco, Joe Petrosino, pр. 193–195.

696

Манахата (или Мэнхэтоу) – название, ошибочно данное первыми колонистами коренному американскому населению нижнего течения реки Гудзон. На самом деле «манна-хата» на одном из алгонкинских языков означает «холмистый остров» или «малый остров».

697

Сэр Генри Гудзон (Хадсон) (англ. Henry Hudson; 1570?–1611?) – английский мореплаватель, работавший на голландскую компанию. Исследователь территории современной Канады и Северо-Востока США. Пропал без вести после бунта команды его корабля, отказавшейся продолжать дальнейшие географические изыскания.

698

Никола Сакко (1891–1927) и Бартоломео Ванцетти (1888–1927) – участники движения за права рабочих, анархисты, выходцы из Италии. Будучи обвиненными в убийстве, приговорены судом присяжных штата Массачусетс к смертной казни и казнены на электрическом стуле 23 августа 1927 года. Судебный процесс и последовавшие за ним попытки добиться пересмотра дела вызвали широкий мировой резонанс. Многие были уверены в невиновности казненных, и этот процесс стал для них символом беззакония и политических репрессий.

699

«Люди живут и умирают…»: New York American, 13 апреля 1909 года.

Content

Стефан Толти
Черная рука

Пролог Великий всепоглощающий ужас

1 Столица половины мира

2 Ловец человеков

3 В смертельном страхе

4 Таинственная шестерка

5 Всеобщее восстание

6 Взрыв

7 Волна

8 Генерал

9 Кошмар злых людей

10 Однажды родиться, однажды умереть

11 Война без пощады

12 Ответный удар

13 Тайная служба

14 Джентльмен

15 На Сицилии

16 Черные лошади

17 Козий городок

18 Обратный ход

Благодарности

Примечание об источниках

Избранная библиография

Об авторе

Notes