Оксана Защиринская

Психические травмы в межличностных отношениях: учебное пособие

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

Рецензенты:

д-р психол. наук, проф. В. М. Бызова (С-Петерб. гос. ун-т); д-р биол. наук, проф. Е. И. Николаева (Рос. гос. пед. ун-т им. А. И. Герцена)

Рекомендовано к публикации по результатам ежегодного открытого конкурса учебных изданий СПбГУ «Университетский заказ-2020»

© Санкт-Петербургский государственный университет, 2022

© О. В. Защиринская, 2022

Введение

В современных условиях все возрастающего ритма жизни и усиления стрессовых воздействий на психику человека увеличивается и уязвимость личности перед лицом различных психотравмирующих воздействий. Особенно плохо защищены в этом отношении дети, для которых стрессовая ситуация может стать причиной нарушений адаптации к меняющимся условиям жизни и социального взаимодействия со сверстниками и окружающими взрослыми. Вероятность психотравматизации человека вообще и детей особенно в современном мире непрерывно возрастает, что обусловливает актуальность разработки адекватных методов диагностики, а также медицинской и психологической помощи людям, столкнувшимся с травмирующими воздействиями.

По данным немецких исследователей, в Европе можно назвать психически травмированными более 70 % населения. В России и странах СНГ – еще больше. При этом около 90 % психических травм связаны с отношениями между людьми, и только около 10 % – с негативным воздействием внешних обстоятельств и ухудшением физического здоровья населения.

Психическая травма возникает вследствие чрезмерной психической нагрузки на человека, когда происходящее оценивается им как катастрофическое событие и сопровождается сильнейшими эмоциональными переживаниями, такими как разочарование, страх, паника и даже ужас. В результате у людей отмечаются негативные изменения в психике, кардинальным образом меняется жизнь, представления об окружающей действительности и о себе. Отмечается ухудшение здоровья, поскольку травмированный ребенок или взрослый начинают сами себя разрушать. Неизбежность сложившейся ситуации становится мучительной. Человек не может бороться. Он как бы «застревает» в своих жизненных проблемах, не способен объективно оценивать окружающую действительность и происходящие в ней изменения. Такой эффект описывается как «туннельное мышление». Из-за постоянной сосредоточенности на неприятных событиях и переживаниях возникают проблемы в личной жизни, на работе и, как уже говорилось, со здоровьем. При психических травмах, к сожалению, пострадавший самостоятельно их преодолеть не может. В такой ситуации важно обращаться за помощью к специалисту.

В литературе, посвященной психологическому вмешательству при работе с комплексно психотравматизированными пациентами, выделяют четыре основных признака, наличие которых говорит о присутствии у человека психотравматического опыта. Первым признаком указывается невозможность в течение длительного времени прекратить переживание трагического для человека события. Это обстоятельство вызывает чувство беспомощности. Второй признак – внезапно возвращающиеся, как вспышки, воспоминания о случившемся. Триггерами могут быть самые неожиданные внешние воздействия и ощущения: запахи, звуки, даже вкус во рту.

В качестве третьего признака психотравматизации рассматривается неосознанное избегание того, что напоминает травмирующую ситуацию, включая «травмафактор». В контексте межличностных отношений таким «травмафактором» становится другой человек, который своим поведением и отношением создал все условия для возникновения у своей жертвы психической травмы. Например, можно услышать фразу: «Я не могу вообще нормально общаться с людьми, которые пытаются повышать на меня голос». Зачастую вслед за попыткой уклониться от общения с такими людьми появляется общая отстраненность.

Четвертым признаком психотравмы специалисты в области знаний о психотравматическом стрессе называют повышенную возбудимость. И первостепенной задачей при оказании помощи определяют необходимость стабилизировать состояние человека, перенесшего травму, а потом уже приступать к решению его жизненных проблем.

Психотравма может полностью изменить не только систему жизненных ценностей человека, но и его представление о себе, что нарушает самоидентификацию человека. Хроническая политравматизация представляет опасность из-за возникновения витальной угрозы, включая суицидальные попытки или отсроченные заболевания.

Среди психотравмированных людей распространены жалобы психосоматического характера, причем со временем проблемы со здоровьем только усугубляются, но человек не связывает их с трагическими событиями десяти- и даже двадцатилетней давности. Медленным убийством себя становятся разного рода зависимости, возникающие на фоне психотравматизации.

Накапливающиеся и наслаивающиеся друг на друга травмирующие события, которые человек, не имея возможности справиться с ними, «загоняет внутрь», перерастают в комплексную травму, или политравму. Полностью преодолеть последствия такой психотравматизации, даже с помощью специалистов, удается далеко не всегда.

Какие же ситуационные факторы являются особенно травматогенными для психики человека? Прежде всего те, при которых существует угроза смерти или инвалидизации, включая сексуальное насилие.

Тяжелые телесные повреждения довольно часто случаются у спортсменов. Трагичность таких ситуаций, кроме непосредственной травмы и потери здоровья, связана с уходом из большого спорта, которому, как правило, была посвящена вся жизнь. Это превращается в серьезное испытание. После него вся жизнь человека начинает выстраиваться по-другому и делится на жизнь «до» и «после» травмы. Не меньшим драматизмом могут быть наполнены бытовые истории, в результате которых люди оказываются покалеченными, выжившими, но с травмированной психикой. Ведь даже если насилия удается избежать, сама угроза того, что могло произойти, меняет психику человека. Радость сменяет испуг и эмоциональный шок. Люди начинают многого необоснованно бояться и вносят существенные ограничения в свою социальную активность.

Взаимодействие с изувеченными в результате военных действий или катастроф человеческими телами – еще один травматогенный фактор.

Причиной психотравматизации могут стать насильственная или внезапная потеря очень близкого человека, наблюдение насилия по отношению к любимому человеку или какая-то проникающая в сознание информация об этом.

Экологические и природные катастрофы, при которых люди были подвергнуты испытаниям и лишениям, также относятся к травматогенным ситуационным факторам.

Сильным травматогенным фактором является чувство вины в смерти или нанесении вреда другому человеку. Чувство, когда неожиданно приходит осознание, что твои действия были ошибочными и привели к трагедии, становится основой для возникновения травмапроцесса.

В психотравматологии выделяют субъективные ситуационные факторы – это личная оценка пострадавшими тех ситуаций, в которых они оказались. Анализируя психотравматическое событие самостоятельно, человек зачастую приходит к выводу, что он не смог ничего остановить, не справился с ситуацией, и в другой раз может произойти то же самое – феномен флешфорварда. При последующих серьезных происшествиях человек так или иначе, в разных формулировках, будет воспроизводить навязчивую мысль: «Я не могу контролировать происходящее и утрачиваю возможность этой ситуацией распоряжаться, не справляюсь со всем тем, что вокруг меня происходит».

Психотравмирующие события, в результате которых за считанные секунды все меняется в жизни человека, связаны, как правило, с так называемым прерванным действием. Ярким примером психотравмы прерванного действия являются разного рода происшествия, носящие витальный характер, например крушение самолета, пожар, в котором гибнут люди. В такой ситуации человек, чьи близкие оказались жертвой несчастного случая, не просто не предполагает трагедии – он ожидает и представляет в своем антиципирующем воображении совсем другую, позитивную картину.

Что же происходит с психическим состоянием таких людей? Они испытывают полную растерянность, не могут осознать, что происходит, не знают, как завершить это событие, неосознанно начинают его реинсценировать. Трагические события, связанные с прерванным действием, обычно приводят к тяжелым последствиям в процессе психотравматизации. Таким людям понадобится много времени, чтобы осознать себя в новой субъективной реальности. Задача психотравматолога – объяснить пострадавшему, что с ним происходит и как остановить травмапроцесс.

Одной из наиболее важных сфер в жизни каждого человека являются межличностные отношения. Значимость качества и специфики межличностных взаимодействий для поддержания психологического благополучия и оптимального социального функционирования личности трудно переоценить. Ежедневно человек участвует в большом количестве межличностных контактов, часть из которых может носить негативный или даже конфликтный характер. Если подобный опыт межличностного взаимодействия повторяется на протяжении длительного времени, то на фоне агрессии и насилия развивается кумулятивная травма в межличностных отношениях. Такая психотравматизация значительно снижает качество жизни взрослого человека и неизбежно будет сказываться на успешности социализации ребенка, оказывая пагубное влияние на значимые сферы его жизни – общение со сверстниками, обучение, отношения с родителями и др.

В современной русской и зарубежной литературе существует большое количество исследований, посвященных теме агрессии, насилия и психологической травматизации [Мазур, 2003; Кровяков, 2005; Тарабрина, 2009; Котельникова и др., 2012; Падун и др., 2012; Исаева, 2016; Защиринская, Куус, 2020]. Однако большинство работ фокусируют свое внимание на изучении достаточно острых и масштабных психотравмирующих воздействий: катастроф, терактов, чрезвычайных ситуаций, смерти близких, изнасилований в детском возрасте, войн [Шойгу и др., 2010; Михалева, 2014; Филиппова, 2015]. Проблематике менее интенсивных, но хронически существующих психотравмирующих воздействий, имеющих тенденцию к кумуляции, посвящено значительно меньшее количество работ. Между тем подобная хроническая психотравматизация также оказывает значительное негативное воздействие на психологическое благополучие человека.

Глава 1

Психическая травма

1.1. Определение психической травмы

Понятие психической травмы. В публикациях Готфрида Фишера психическая травма обозначается как прерванное действие. Подразумевается, что человек оказался в трудной жизненной ситуации, старался преодолеть или избежать травмирующего события, но подвергся внешнему воздействию витального характера [Fischer, 2007]. В таких случаях наши возможности на спасение утрачивают свою реалистичность и действия человека по внешним и внутренним причинам оказываются прерваны в угрожающей ситуации.

Психическая травма становится длительным потрясением в восприятии себя и окружающего мира. Часто в угрожающей ситуации мы утрачиваем способность предотвращать трагедию или бороться, замыкаемся в себе и не ищем новых решений. В этом случае наше внешнее действие, которым мы пытаемся предотвратить неизбежное, прерывается и оказывается бесполезным, так как не ведет к цели. Однако внутри нас продолжается борьба за выживание. Мобилизуется невероятный запас сил. Наше восприятие изменяется, так как мы оказываемся в новой, казалось бы, невозможной для нас, ситуации. Многие люди в связи с этим испытывают чувство нереальности.

Таким образом, психическая травма становится следствием чрезмерной психической нагрузки человека в момент катастрофического для него события. Человек в результате сильнейшего перенапряжения, страха, муки и прочих негативных воздействий не в состоянии ни активно бороться за преодоление этой ситуации, ни избежать ее [Fischer, 2014].

Детям и взрослым, пережившим горестное и трагичное событие, сложно вернуться к прежней налаженной жизни. Они опасаются непонимания и настойчиво избегают разговоров о пережитом. Возникает ментальная пропасть. С одной стороны, человек продолжает находиться в привычном повседневном мире, а с другой – испытывает чувство нереалистичности происходящего. Возникает навязчивая мысль о том, что все может разрушиться и вызвать снова тяжелые переживания, включая безотчетную тревогу, страх и беспомощность. Такие переживания даже аккумулируются в теле человека.

Вопросами преодоления последствий психических травм и разработкой концепции по улучшению и сохранению психического здоровья детей и взрослых с марта 1991 г. занимается Немецкий институт психотравматологии, основанный Готфридом Фишером. Он стал передовым учреждением Европы, в котором специалисты изучают психотравмы и ищут возможности их терапии, а также большое внимание уделяют вопросам своевременного предупреждения психической травматизации.

Понятие «травматология» известно в хирургии и тесно связано с лечением телесных ран. Сотрудники института считают, что психотравматология занимается не менее болезненными душевными ранами (psyche в англ. – душа), возможностями их лечения, а также вопросами превенции жизненных ситуаций, изменяющих психическое состояние человека и нормальные условия для его активной и полноценной жизни. Психологическая помощь оказывается специалистами этого учреждения на территории всей Германии. Так, в 1994 г. в Северном Рейн-Вестфалии в сотрудничестве с министерством социального обеспечения была создана Кёльнская психотерапевтическая модель помощи жертвам насилия. В рамках проекта удалось достичь улучшений в поддержке и обеспечении жертв насилия, во-первых, благодаря психотерапии, а во-вторых, путем оказания помощи жертвам согласно закону о возмещении убытков пострадавшим. В сотрудничестве с акционерным обществом «Немецкие железные дороги» институт психотравматологии оказывал профессиональную помощь пострадавшим в железнодорожных катастрофах в Эшеде и Брюле, а также потерпевшим от несчастных случаев на навесных канатных дорогах в Вуппертале. В сотрудничестве с «R+V Страхованием» и руководством профсоюза города Гамбурга по всей Германии оказывалась психологическая помощь жертвам нападений на банки. Подобная помощь при психотравматизации востребована и в нашей стране.

Понятие о психотравматизации. Люди с психическими травмами, как правило, страдают симптомами страхов, панических атак и даже фобий на фоне складывающихся с окружающими межличностных отношений. Данная феноменология объясняется проявлением поведенческих и эмоциональных состояний, связанных с наличием частого межличностного переноса, который характеризуется значительным недоверием из-за переживаний влияния образа обидчика, который повторно психотравмирует и раздражает, а также интерактивно провоцирует переход от психологического стресса к хроническому психическому расстройству. На рис. 1.1 показана схема развития процесса психотравматизации.

Рис. 1.1. Динамика процесса психотравматизации

В ходе повторных психических травм у человека возникает расстройство центральной нервной системы, которое оказывает влияние на очень многие психические сферы: психосоматическую, когнитивную, поведенческую. Психотравматизация в целом ведет к нарушению саморегуляции внутреннего состояния. При раннем возникновении расстройства (например, на перинатальном этапе) отмечается снижение самосознания, что оказывает влияние на всю жизнедеятельность человека, его ценностные ориентации, представления о мире, а также на формирование непластичных социальных компетенций. На микро- и макроуровне общественных отношений тяжело травмированный человек не может быть оптимально полезным, не способен принести пользу даже самому себе, позаботиться о личностном росте или индивидуальных достижениях в разных видах деятельности без целенаправленной психотерапевтической помощи [Защиринская, Тамбовцева, 2020]. Иногда при ее оказании важно максимально точно установить, в чем заключается тенденция к прогрессированию психического расстройства пациента, что на данный момент имеет центральное значение и что позволит довольно быстро развить индивидуальную компетенцию и социальную способность интегрироваться с социумом. Зачастую необходимо совершенно размывать точный фокус вмешательства. Так происходит, если требуется определить влияние психической травмы на все сферы личностной и внешней социальной организации. Ведь только через расширение социальных компетенций можно понять весь потенциал ретравматизации и хронизации и затем успешно с ним справиться.

Люди, перенесшие психотравмы, часто оперируют воспоминаниями в виде образов, индивидуально и специфически запоминая то, что им пришлось пережить (например, насильственные действия или влияние обидчика). Людям свойственна комплексная фактографическая память. Возникает особая психодинамика глубокого переживания исполненных в прошлом межличностных ролей. Например, речь может идти о непреодоленных детских ролях или роли жертвы у пациентов с посттравматическими расстройствами. С одной стороны, существует невозможность «вот так просто» избавиться от интроектных ролей, а с другой – перенос и интроект попеременно сменяют друг друга. Бессознательно спроецированное на себя влияние родителей или обидчика у посттравматических пациентов изменяет их социальное поведение, делая его агрессивным в силу повторяющегося возникновения старых представлений о произошедших событиях, хранящихся в долговременной памяти. Об этом свидетельствуют многочисленные эмпирические наблюдения.

Современные нейробиологические исследования нашли еще более комплексное подтверждение данному явлению, установив, что мы не только, помимо нашей воли, сохраняем поведенческие «слепки» (паттерны) в памяти, но и долгое время воссоздаем их вновь и вновь, даже вопреки сознательному дистанцированию от травмафактора.

Возможно, экзистенциальная потребность в самосохранении требует от нас социально-личностного копирования другого субъекта, который обладает превосходством. В этом случае есть возможность воспользоваться его качествами в целях собственного выживания. Данное утверждение применимо в случае, когда при семейном насилии ребенок позволяет агрессору суггестировать разные представления о самом себе и окружающем мире. Фатальность данной ситуации для жертвы такой психотравматизации состоит в том, что впоследствии, во взрослой жизни, уже не в диссоциативном, а в рефлексирующем состоянии, у нее могут остаться поведенческие стереотипы, возникшие как результат воздействия обидчика, о происхождении которых травмированной психике ничего не известно. Пострадавший человек может руководствоваться в своем поведении внутренними импульсами, которые приобретены в результате общения с агрессором, но будут восприниматься как «свои собственные» и проявляться в качестве Я-симптомов.

Проблемы изучения проявлений психотравм. До начала ХХ века взаимосвязь между травматическими событиями и возникающими впоследствии психическими симптомами часто оставалась нераспознанной. Ни сами пострадавшие, ни специалисты (врачи, психологи, социальные работники или педагоги) не уделяли этому должного внимания. Хотя и отмечались интенсивные и навязчивые переживания после определенных ситуаций, но скрытые продолжительные последствия крайне редко связывались с непосредственно произошедшим травматическим событием. На данный момент психологи и психотерапевты имеют определенный перечень отсроченных симптомов психотравматизации. Приведем некоторые из них: 1) флешбэки – ситуации, когда человек не может справиться с нахлынувшими воспоминаниями; 2) резкая смена психических состояний; 3) нежелание вступать в контакт и нарастание признаков десоциализации; 4) затруднения при воспоминаниях; 5) физическая самотравматизация (порезы, ушибы); 6) «потеря» личных вещей (человек не помнит, где мог оставить свои вещи); 7) ненамеренное (внешне) повреждение различного имущества; 8) постоянные опоздания и откладывание встреч с людьми и пр.

Благодаря многочисленным исследованиям выявлены и другие продолжительные последствия психотравматизации, которые уже имеют социально-психологический характер и отражаются на качестве жизни человека. Однако при наличии нераспознанной причины возникновения психической травмы и актуальном воздействии травмафактора целенаправленная травматерапия становится невозможной и заменяется в работе большинства специалистов только лечением отдельных симптомов или психологическим сопровождением.

Зачастую не только специалисты, но и сами пациенты не в состоянии распознать взаимосвязь между психотравматическим событием и последующим заболеванием. В среднем до 40 % переживших травму людей страдают потерей памяти. Некоторые не могут вспомнить случившееся короткое или продолжительное время. Многие же не хотят об этом вспоминать. При подавлении воспоминаний или их исчезновении становится весьма трудно установить их связь с возникающими последствиями психической травмы, включая внезапные страхи, депрессии или жалобы на здоровье. Эти нарушения неправильно интерпретируются или же ошибочно объясняются другими причинами [Актуальные вопросы, 2020].

Таким образом, нераспознанная взаимосвязь между жалобами и травмой становится причиной различных нарушений, происхождение которых человек не может определить. При переживании необъяснимых психических проявлений возникает вопрос: «Что со мной происходит?» Психотравматология в попытке установить зависимость между травмирующим событием и самочувствием человека открывает новые возможности для изучения широкого спектра симптомов, относящихся к структуре личности, эмоциональным состояниям, когнитивным паттернам реагирования, межличностному поведению и общению. Следует отметить, что основа многих психических проблем взрослых людей возникает еще в детские годы.

Детско-родительские отношения и психотравма. Перенесенная в детстве психическая травма влияет на развитие личности, снижая ее познавательную активность, блокирует и искажает эмоциональную включенность в личные и деловые контакты. При психотравматических рецидивах у детей снижается уверенность в себе, чувство принадлежности и одновременно личностной автономии как возможности сохранения самоидентичности. При установлении межличностной коммуникации с новыми людьми обнаруживаются проявления травмареконструкции, при которой окружающие люди и ситуации частично продолжают напоминать ребенку о ранее пережитых событиях.

Различные исследования показали, что дети, пережившие психическую травму, демонстрируют целый ряд проявлений немотивированной агрессии, импульсивного поведения, затруднения в установлении и сохранении межличностных отношений со взрослыми и сверстниками. Неспособность регулировать свои эмоции связана с субъективным переживанием чувства опасности и утраты самоуважения. Длительные ситуации злоупотребления детским доверием и нарушения привязанности к самым близким людям обусловливают снижение критичности мышления и несформированность социальных метанавыков [подробнее см. Защиринская, 2015; Защиринская, Чернякова, 2020].

Указанные выше нарушения описаны Джудит Герман в книге «Травма и исцеление», которая признана классической работой в области психотравматологии. В этой публикации приведены многочисленные исследования психического состояния детей, переживших жестокое обращение. Автор описала конкретные симптомы у людей с длительной историей нарушения межличностных отношений: психические расстройства, сопровождающиеся изменениями в восприятии себя и других; склонность к повторяющимся паттернам травмареконструкции; неспособность регулировать настроение; принятие жертвами системы представлений об окружающем мире своих мучителей.

Жертвы семейного насилия утрачивают когерентное самоощущение, не участвуют в стабильных и доверительных отношениях, не способны активно избегать эмоционального террора или деструктивной привязанности со стороны близкого человека.

Разводы и психотравматизация. Причиной психотравматизации личности в семейных отношениях зачастую служит распространенная социальная проблема – разводы. При разводе отношения между супругами могут развиваться в соответствии с тремя основными этапами: 1) конфликты и насилие, обусловливающие принятие решения о разводе; 2) стресс при процедуре развода; 3) психосоматические проблемы бывших супругов после развода. Специалистам известно, что при разводе муж, жена и дети испытывают сильный стресс [Hantel-Quitmann, 2015]. Однако не каждый развод идентифицируется для конкретных членов семьи как психическая травма.

Наиболее тяжелые психические проблемы возникают в тех случаях, когда развод для самих родителей становится очередной частью комплексной психотравматизации одного из супругов. В качестве примера рассмотрим конкретную ситуацию одной женщины (рис. 1.2).

Первым травмирующим эпизодом для женщины стала смерть матери. После похорон близкого человека она долго не могла результативно работать, что привело к другой травмирующей ситуации – «неожиданному» увольнению с работы после 15 лет, в ходе которых она оказывала личный вклад в развитие организации.

Следующий за увольнением еще один травмирующий эпизод – развод указывает на цикличность травмирующих событий с интервалом в два года. Очевидно, что психотерапевтическая помощь такому человеку должна носить длительный и системный характер.

Рис. 1.2. Пример комплексной психической травмы при разводе

Большую значимость для возникновения различных психических расстройств имеет наличие постоянного психотравмирующего фактора [Kypta, 2011]. Таким часто является социальное поведение одного из супругов. Например, алкоголизм или измены мужа будут не только причиной психотравмы, но и повлекут за собой усиление проявлений невротического расстройства. В этиопатогенезе изучаемых состояний должны учитываться сила и длительность патогенного воздействия поступков супруга на психику жены, его отношение к реакциям и переживаниям женщины.

При анализе психофизических механизмов психотравмы в процессе расставания супругов при проведении междисциплинарных исследований рассматриваются изменения в функционировании головного мозга и спектр психосоматических проявлений [Vogt, 2012]. Частыми являются жалобы на низкую работоспособность, слабость, головокружение. В ситуациях развода хронический стресс приводит к увеличению размера мозжечковой миндалины и уменьшению объема гиппокампа, что служит причиной нарушения способности к комплексному хранению и активной переработке информации. Клиенты начинают жаловаться на навязчивость воспоминаний. Они постоянно возвращаются к прошлому опыту и негативно оценивают происходящие в настоящее время события. Для женщин самым травматичным становится переживание роли отвергнутой жены в сочетании с разочарованием, чувством несбывшихся надежд. Мужчины стремятся как можно быстрее преодолеть воздействие на них стресса и обезопасить себя от различных неприятностей со стороны супруги. Они тоже разочарованы, но экстраполируют себя в будущее и анализируют ошибки жизненного сценария, повлекшие за собой нарушение позитивных ожиданий от семейной жизни. Гендерные различия часто выражены у женщин своеобразной фиксацией на прошлом, а у мужчин – возникновением психологических защит по типу избегания, отрицания с усилением роли экстрапунитивных реакций.

На таком фоне закрепляется тенденция к распространяющемуся и устойчивому эффекту триггера (Psychological Trigger) – автоматическим поведенческим реакциям на разные внешние события. Кроме того, нарушение психической саморегуляции у супругов в период развода провоцирует усиление повторяемости определенных действий (чрезмерная потребность поддерживать дома идеальную чистоту, постоянные уборки). Возникают и закрепляются новые стереотипы (ключ надо положить в определенное место, иначе неожиданно придет муж и снова начнется скандал). Усиливается склонность к совершению действий, способных повлечь за собой саморазрушение, например у мужчин фиксируется нежелание соблюдать правила дорожного движения во время управления личным транспортным средством.

Психотерапевтическая помощь супругам и их детям требуется на всех трех указанных выше этапах развода. Опыт работы показывает, что «открытие травмакапсулы» пациента не должно становиться самоцелью в консультационной практике специалиста. Эффективнее на первых же встречах осуществлять поиск приемов по привлечению ассоциативного метода. Это будет способствовать сознательной замене имеющихся патологических установок на позитивные личностные реакции, усилит конструктивизм ожиданий.

Развод родителей в большинстве случаев становится конкретной причиной психотравматизации детей, диагностическими критериями которой будут являться:

1) изменения в регулировании собственного состояния (импульсивность, лабильность);

2) нарушения произвольного внимания;

3) симптомы соматического характера;

4) изменения в самоощущении;

5) деструктивные изменения в отношениях с другими;

6) изменения в восприятии родителей;

7) утрата смысла жизни.

При изучении детей, перенесших длительное психотравматическое воздействие конфликтного общения и агрессивного поведения родителей в процессе развода, наиболее распространенными диагнозами неврологов и психиатров стали: тревожное и оппозиционно-вызывающее расстройства; социальное тревожное расстройство; синдром дефицита внимания. В результате психотравматизации наблюдались нарушение самостоятельности ребенка, уменьшение его социальных возможностей и перспектив самореализации.

Развитие психотравматологии как многоуровневой системы психологического вмешательства. При оказании психологической помощи в первую очередь следует устранить последствия психической травмы. Однако у людей с комплексными посттравматическими состояниями может отмечаться целый ряд психических расстройств различной степени тяжести. Часто контекст психотравматизации становится понятен специалистам после продолжительного периода оказания психологической помощи, потому что до момента вмешательства пострадавшие совершенно не могут осознанно размышлять и совершать поступки. Такие физиологические симптомы, как повышенная возбудимость (излишняя активация ЦНС) или психофизическое перенапряжение и контролируемая дистанция в отношениях (гипербдительность), или такие психологические явления, как дезориентированность и аффективные нарушения, становятся очевидными только в том случае, если они проявляются в ярко выраженной форме. Но в рамках повседневных отношений пациенты, как правило, хорошо себя контролируют и поэтому не в состоянии понять, что такие переживания и действия могут быть последствием давней психотравмы.

Необходимо создать как внешне, так и внутренне совершенно определенную психическую атмосферу восприятия, чтобы получить доступ к сохраненной психотравмирующей информации. Высшие участки коры головного мозга «подспудно» обрабатывают информацию разных модальностей. Гипотетически можно доказать принцип мультимодальных взаимных соединений областей переживания, что, в свою очередь, говорит в пользу проведения комплексной помощи и интегративной психотерапии.

В работе с обширными группами детей и взрослых с комплексными посттравматическими расстройствами специалисты ориентируются на устранение последствий психотравмы и придерживаются такого правила, что латентно психотравма всегда остается в фокусе психотерапии – неважно, над какой темой психотерапевт сегодня работает [Sachsse, 2009]. Если в ходе терапевтического процесса наличие травмы подтверждается или ее присутствие, анализируя состояние пациента, можно предположить, на нее непосредственно делается основной акцент в работе, поскольку путем растворения «травматической капсулы» можно одновременно решить множество вторичных поверхностных проблем. В этом смысле такой травма-ориентированный подход является самым эффективным методом рациональной длительной психотерапии. В конечном счете указанное правило постоянного скрытого ориентирования на травму означает также, что можно, в сущности, все проблемы рассматривать как единую психическую систему с внутренними структурами и, применив немного профессионального мастерства и руководствуясь мотивацией пациента, можно найти доступ к психотравмированной психической части, имеющей более или менее определяющее значение для получения положительных результатов при оказании психологической помощи.

Изучение феноменологии комплексных психических травм различного психогенеза позволило определить направления оказания помощи при восстановлении следующих паттернов:

– способности чувствовать себя в безопасности и эмоционально комфортно в отношениях;

– способности устанавливать полноценные взаимоотношения с другими (с помощью эмпатического взаимодействия);

– когнитивных навыков, необходимых для развития самосознания;

– навыков саморегуляции;

– чувства личных границ;

– возможности сохранять свои ценностные ориентации и жизненный смысл;

– возможности сохранять самообладание при стрессовых ситуациях и избегать регулярного регресса;

– возможности испытывать полноценный спектр эмоций, не проявляя эмоциональные нарушения.

Улучшение понимания себя и жизненных ситуаций стимулирует собственную активность человека и обеспечивает его прогресс в усвоении нового позитивного опыта. Профессиональные знания показывают, что только понятые и обоснованные психотерапевтическим контекстом психические структуры человека обеспечивают восприятие содержательного аспекта их психотравматических переживаний. Если смысл не понят, наличие цели не обосновано фактами, а результат помощи не проанализирован совместно с психотерапевтом и в достаточной мере не проинтерпретирован, то изменения и переносы зачастую происходят безуспешно.

В процессе консультирования при наличии психоэдукации (обучения лично необходимым для конкретного человека первичным знаниям в области психологии и психотерапии) обратившиеся за помощью очень быстро узнают, что, как правило, можно вспомнить лишь часть психотравматического переживания в рамках произошедшего события [Breitenbach et al., 2012]. Диссоциации, исполняя роль защитных механизмов, являются причиной того, что опасные для жизни или невыносимые для психики переживания лишь фрагментарно сохраняются в памяти в форме различных категорий на уровнях физиологического восприятия или эмоционального отождествления и что лишь кропотливая работа в рамках психотравматерапии позволяет впоследствии найти семантические значения или иногда установить их, сделав определенные выводы о пережитых событиях.

Мнимо нормальная личность – это одна из характеристик категории регуляции, при наличии которой человек постоянно пытается забыть о психической травме, отрицает ее существование и делает так, чтобы она никогда не повторилась. Эмоциональная включенность – это, напротив, именно то состояние, которое позволяет восстановить и заново в процессе психотерапии пережить и переосмыслить травматическое событие. Когда проявляется эмоциональная включенность, у детей и взрослых возникают интрузии или их переполняют яркие воспоминания о прошлом. Помимо вышеописанной общей субъективной удовлетворенности, критерием психического выздоровления является также степень вновь обретенной способности человека к интеграции с социальной средой.

В зависимости от степени влияния долговременных комплексных посттравматических расстройств на личность и вследствие этих бесчисленных негативных психофизических воздействий могут возникать разные проявления психотравматизации, которые реализуются на когнитивно-поведенческом и эмоционально-личностном уровнях [Luxenberg et al., 2001].

1.2. Теории и концепции психической травмы

Первоначально идея психической травмы была сформирована в рамках психодинамического подхода. Термин «психическая травма» ввел в 1878 г. немецкий невролог Альберт Ойленбург, а одна из первых теорий травматического невроза, сформулированная в 1880-х гг., принадлежит Герману Оппенгейму [Федунина и др., 2014]. Первые теоретические подходы к пониманию механизмов психической травматизации разрабатывались в эти же годы Жаном-Мартеном Шарко и Пьером Жане. Они указали на связь многих психопатологических переживаний пациентов с их подавленными воспоминаниями о травматических событиях. П. Жане вводит термин «диссоциация», это состояние возникает в результате перегрузки сознания во время обработки психотравматических ситуаций [Мазур, 2003].

Теория психической травмы Зигмунда Фрейда, первоначально формировавшаяся на взглядах Ж.-М. Шарко и П. Жане, претерпела изменения во всем развитии психоаналитической теории. В начале своей деятельности З. Фрейд занимался изучением детских травм на клиническом материале истерии, а во время и после Первой мировой войны он был вынужден обратиться и к анализу психических травм, полученных во взрослой жизни. Фрейд писал, что психотравма возникает, когда чрезмерный по силе стимул или раздражитель прорывается через «стимульный барьер», или «щит», то есть вызывает глобальные нарушения в энергетике организма. Лечение травмы должно основываться на переработке гипервозбуждения, связанного с травматическим событием [Фрейд, 2016].

В подходе З. Фрейда к проблеме психической травмы особое место занимает феномен фиксации при травме, блокировки связи между аффектом и воспоминанием [Федунина и др., 2014]. Корни болезненного аффекта Фрейд видел в сексуальной сфере. Фиксация на переживаниях, вызывающая болезнь, была описана им и Йозефом Брейером на материале пациенток с истерией еще в 1893 г. Впоследствии З. Фрейд заметил, что картина состояния травматического невроза приближается к истерии по количеству характерных двигательных симптомов, но, как правило, превосходит ее по степени яркости субъективных страданий. Переживания травматического невроза близки к состояниям ипохондрии или меланхолии, среди симптомов – общая слабость и расстройства психических функций [Фрейд, 2016, с.12]. З. Фрейд, как и П.Жане, делал акцент на экономическом аспекте травматического опыта: «Выражение “травматический” имеет… экономический смысл. Так мы называем переживание, которое в течение короткого времени приводит в душевной жизни к такому сильному увеличению раздражения, что освобождение от него или его нормальная переработка не удается» [Фрейд, 2008, с. 315]. Трансформация патогенного бессознательного в сознание предполагает устранение амнезии. Трансформация, согласно

З. Фрейду, может быть достигнута, если пациент сможет вновь заново пережить часть забытой жизни, осознать ее как часть забытого прошлого.

Анна Фрейд в психоаналитических исследованиях детей в приюте отмечала наличие регресса как «обычного явления», вызванного чувствами, связанными с травматическим событием (смертью родителей или разлукой с ними). Эти регрессии всегда сопровождала утрата значимых достижений в развитии функций Эго. У детей нарушались навыки контроля опрятности, те, кто мог разговаривать, теряли это умение, а виды игровой активности становились примитивными. Они также теряли свои недавно сформированные двигательные навыки. Детская психика регрессировала до уровня более примитивного существа. В связи с большой значимостью подобных последствий автор рекомендовала внимательно изучить психотравматические события жизни у взрослых пациентов в процессе психоанализа [Фрейд, 2008].

В 1900 г. Эмиль Крепелин в своей работе «Введение в психиатрическую клинику», которая впервые появилась в России в 1923 г., рассматривал проблемы психической травматизации с тех же позиций, что и З.Фрейд. Примечательно, что в этом клиническом исследовании Э. Крепелин разделяет психические травмы на две категории: «невроз испуга» и собственно «травматический невроз», хотя между ними нет практических различий (в том числе и в его описании).

Фактически, единственное важное различие между «неврозом испуга» и «травматическим неврозом», по словам Э. Крепелина, заключается в том, что при травматическом неврозе после одной или нескольких попыток справиться с болезнью у больного появляется убежденность в том, что в связи с его страданием он больше не может выполнять прежнюю работу. Последствия травматизации проявляются особенно сильно, когда пострадавшему снова необходимо начать работать, а также когда должен решаться вопрос о его выходе на пенсию по нетрудоспособности. Вследствие этого Крепелин не рекомендовал в отношении таких пациентов ставить вопрос о пенсии, а считал более предпочтительным подходом к решению проблемы единовременное вознаграждение больного определенной суммой с последующим скорейшим возвращением его к трудовой деятельности. Более того, автор абсолютно однозначно заявлял о том, что в связи с характером заболевания травматическим неврозом собственно лечение совершенно бесполезно [Крепелин, 2009]. Такое мнение можно отнести на счет господствовавших в то время представлений и отметить отличное клиническое описание автором этой формы душевных страданий.

Более поздние исследования рассматривали психическую травму в контексте теории стресса как особую форму общей реакции на стресс. Согласно данному подходу, травматический стресс возникает, если стресс-фактор обладает достаточной интенсивностью и длится долгое время, в связи с чем перегружает психические, физиологические и адаптационные способности человека, разрушает психологические защиты, вызывает беспокойство и приводит к психическим и физиологическим нарушениям в организме. Важно подчеркнуть: если опыт стрессовой ситуации нормальным образом мобилизует адаптивные ресурсы организма и облегчает адаптацию человека к меняющимся условиям, тогда травматический стресс истощает его адаптивные способности [Мазур, 2003]. Реакции людей на потенциальную угрозу сильно различаются, поэтому классифицировать источники травм достаточно трудно. Ганс Селье придерживался мнения, что источниками стрессового опыта являются любые требования, предъявляемые к человеку со стороны окружающей среды [Селье, 2005].

Рис. 1.3. Структура стрессового переживания

Структура стрессового переживания, представленная на рис. 1.3 [Перре и др., 2007], указывает на то, что свойства личности и социальные факторы (социальная сеть, социальная поддержка) влияют на стрессовую реакцию. Со стороны индивида усилить или нивелировать силу стресса могут психические или физиологические реакции, процесс индивидуальной оценки стрессора с различных точек зрения (контролируемость, казуальная атрибуция, ресурсы), наличие или отсутствие настроенности на решение жизненных проблем (копинг). Социальная среда, в свою очередь, также способна влиять на тип, интенсивность и длительность стресса и на его восприятие индивидом. Такова, по мнению Перре, структура переработки стресса и влияющих на него смягчающих факторов.

Питер Левин пишет, что травму обычно связывают с последствиями таких событий, как военные конфликты, физическое, эмоциональное или сексуальное насилие, несчастные случаи или стихийные бедствия. Однако многие «обычные» или даже, казалось бы, довольно благоприятные события могут быть не менее травмирующими. Например, незначительное дорожно-транспортное происшествие часто приводит к странным физическим, эмоциональным и психическим симптомам. Стандартные медицинские процедуры и операции могут быть испытаны человеком как чрезвычайно травмирующие, хотя исходно они не являются таковыми [Мазур, 2003].

Психотравматический подход П. Левина основан на теории триединого мозга. В случае шоковой травмы кора головного мозга (неокортекс) отключается, а жизненно важная деятельность обеспечивается рептильным (ретикулярным) мозгом, ответственным за основные рефлексы, и лимбической системой, которая отвечает за эмоции. В то же время огромное количество энергии активируется сначала для преодоления травматической ситуации, а затем эта энергия блокируется посредством механизма иммобилизации. Именно в данный момент происходит дезинтеграция личности на уровне «тело – смысл». Структура человеческого Эго воспринимает «инкапсулированную» энергию как опасную и предотвращает ее использование. Ядро травматической реакции одновременно содержит гипервозбуждение, сжатие, диссоциацию и чувство беспомощности [Баскаков, 2014].

Тема психологической травмы также развивается в контексте представлений о критических жизненных ситуациях и кризисах или кризисных состояниях. Жизненные события, которые приводят к кризису, понимаются как события, которые создают потенциальную или реальную угрозу удовлетворению основных потребностей человека, ставят его перед лицом проблем, от которых невозможно уйти и которые в то же время не могут быть разрешены обычным способом. В самом общем смысле критическая ситуация представляет собой ситуацию «невозможности». Ее природа определяется тем, что жизненная необходимость парализована в результате недостаточности видов деятельности, доступных этому субъекту. Российский психолог Федор Ефимович Василюк разделил критические ситуации на несколько типов [Василюк, 1984]:

1. Стресс, заключающийся в невозможности удовлетворения витально значимых в ситуации «здесь и сейчас» установок.

2. Фрустрации, представляющие собой непреодолимые трудности в осуществлении жизненно необходимых мотивов.

3. Конфликты – субъективно неразрешимые противоречия между различными мотивами и ценностями.

4. Кризисы – ситуации, которые способствуют невозможности реализации планов жизни. В концепции критических ситуаций описываются механизмы их действий и способы их преодоления.

В рамках своего подхода – логотерапии – Виктор Франкл рассматривал смысловые механизмы психической травматизации несколько в ином ключе. Психическая травма ему представляется как потеря человеком смыслов, имеющих жизненно важное значение. Психотравматизации часто действует неожиданно, беспричинно и поэтому субъективно воспринимается индивидом как бессмысленность, которую трудно перенести. Данные обстоятельства подталкивают пострадавшего к поиску объяснения происходящего, для того чтобы сделать травматическое страдание более осмысленным – тогда его будет легче перенести [Франкл, 2012].

Представитель американской ветви экзистенциальной психотерапии Ирвин Ялом предложил рассмотреть все психические проблемы травмирующего опыта с позиции нескольких основных «экзистенциальных данностей» – смерти, свободы, изоляции, бессмысленности, которые являются неизменными условиями существования человека. В травмирующих ситуациях эти данности выступают в качестве реальных объектов травматического переживания, а травматические состояния являются реакцией на эти экзистенциальные данности. Травмирующие ситуации возникают, когда человек переживает смерть других людей или сам сталкивается с фактом близости собственной смерти. В подобные моменты у индивида возникает субъективное ощущение ограничения свободы, которое вызвано чувством вины (например, вины выжившего). Психотравма также может быть связана с ощущением одиночества, с невозможностью установить отношения с другими людьми. Помимо этого, сама психическая травма ведет к потере смысла, увеличению чувства неуверенности и непереносимой тревоги [Ялом, 2014].

В современных исследованиях психическая травматизация связывается с отрицательными смысловыми переживаниями [Мазур, 2003], с процессами «смыслообразования» и «смыслопорождения» [Леонтьев, 2003]. Пациенты с пограничными психическими расстройствами, пережившие психотравмирующие события, имеют нарушения в процессах смысловой регуляции. В кризисных ситуациях поведение людей определяется конкретными смысловыми структурами, обозначаемыми как личностные позиции.

Среди других механизмов психической травмы нельзя не упомянуть о механизмах незавершенных ситуаций и действий, подробно описанных в гештальт-подходе Фредерика Перлза и его последователей. Незавершенные действия проявляются в форме нереализованных потребностей или нереализованных чувств и эмоций, стремящихся к завершению. Незавершенными могут становиться чувства утраты, горя, разочарования, обиды, возмущения, гнева. Процесс завершения требует проживания не только этих чувств, но и других, таких как прощение, прощание и благодарность, которые помогают завершить переживание психотравматической ситуации [Перлз, 2015; Петрова, 2018].

Когнитивные подходы к пониманию сущности психической травматизации восходят к концепциям стресса, разрабатываемым Ричардом Лазарусом и Аароном Беком. В своей так называемой «оценочной» теории стресса Р. Лазарус придает большое значение когнитивной оценке стрессовой ситуации индивидом. Автор считает, что процесс включает первичное оценивание (оценку стрессовой ситуации) и вторичное оценивание (оценку человеком собственных ресурсов, необходимых для преодоления этой ситуации). В зависимости от типа оценивания ситуации формируется один из типов стратегий совладания со стрессовыми воздействиями [Котельникова и др., 2012]:

– проблемно-фокусированный тип копинга – действия, направленные на преодоление стрессовой ситуации;

– эмоционально-фокусированный тип копинга – действия, направленные на улучшение эмоциональных состояний.

Когнитивная модель реакции страха впервые была описана Аароном Беком и Гари Эмери. Эта модель послужила основой для развития когнитивного подхода к посттравматическому стрессовому расстройству (ПТСР). В рамках данной модели реакция человека на ситуацию страха включает в себя, с одной стороны, оценку степени опасности ситуации и, с другой – имеющихся у него ресурсов по преодолению или избеганию данной ситуации. В процессе оценки ситуаций запускаются когнитивные схемы, которые воспринимают соответствующие признаки, и отсеиваются характеристики, которые не вписываются в них. Другими словами, люди зачастую видят то, что они ожидают увидеть, и то, что соответствует сформированным у них когнитивным схемам. Сформированная на основе прошлого опыта схема переживания страха актуализируется в иных сходных ситуациях, заставляя человека искать информацию, которая бы соответствовала данной когнитивной схеме, и игнорировать все, что ей чуждо. В итоге работа когнитивных схем приводит к запуску определенных двигательных реакций – борьбы, бегства или замирания.

Питер Лэнг предложил когнитивную модель тревожного расстройства, лежащую в основе «теории когнитивных действий», которая объясняет формирование посттравматических стрессовых расстройств. Проведенное психофизиологическое исследование позволило доказать, что определенные типы мышечной активности соответствуют опыту определенных действий и событий в воображении. В этом случае содержание изображений, в свою очередь, влияет на физиологическую реакцию субъекта. Полученные данные интерпретировались П. Лэнгом как существование пропозициональных сетей, включающих информацию о стимулах, смысловую информацию, которая соответствует этим стимулам, информацию о реакциях на данный стимул и программы эмоционального реагирования. Люди с тревожными расстройствами, по словам автора, имеют дезадаптивные пропозициональные сети, содержащие неадекватную смысловую информацию (например, переоценка опасности), а также неадекватную информацию о реакциях (например, избегающее поведение). Данные пропозициональные сети позднее получили название «структуры страха» [Эффективная терапия, 2005].

Рассматривая социально-когнитивные теории психической травмы, М. А. Падун и А. В. Котельникова говорят о травме как о разрушении «картины мира», подчеркивая важную роль «базовых убеждений» в развитии и преодолении травматического стресса.

Известно, что психическая травма влияет на разные уровни индивидуально-личностной системы: психофизиологический, биохимический, когнитивный, эмоциональный, поведенческий, макро- и микросоциальный. Основываясь на принципах субъектнодеятельностного подхода и принципах определения психических явлений как «внешнего через внутреннее», М. А. Падун и А. В. Котельникова считают базисные убеждения основными переменными («внутренними условиями») – факторами уязвимости (или, наоборот, – устойчивости) человека в отношении травматических воздействий [Падун и др., 2012].

Понятие «базисные убеждения» возникает и развивается на пересечении когнитивной, социальной и клинической психологии и психотерапии, которые (каждая со своих позиций) предпринимают попытки дать ответ на вопрос о том, как у человека формируются индивидуальные конструкции представления об окружающем мире и его собственном Я. В зарубежной психологии словосочетание assumptive world (буквально «мир допущений») используется для обозначения набора основных убеждений, которые обеспечивают человека поддержкой, защитой и чувством реальности [Котельникова и др., 2012]. М. А. Падун и А. В. Котельникова используют термин «картина мира» для обозначения этой конструкции. Таким образом, система базисных убеждений представляет собой картину мира человека.

В книге «Социальное познание» Г. М. Андреева пишет о том, что познание мира человеком находится в тесной зависимости от того, как он действует в этом мире, и в то же время сами действия человека также зависят от познания мира. Следовательно, в случае социального познания, во-первых, необходимо четко выявить связь между познанием и деятельностью индивида. Во-вторых, процесс познания должен интерпретироваться не в виде простой фиксации внешних отношений, а как своего рода их реконструкция, а следовательно, как создание определенной внутренней картины мира, в построении которой роль того, кто ее строит, особенно велика [Андреева, 2005].

Таким образом, базисные убеждения определяются как неявное, глобальное, устойчивое восприятие мира и самих себя, влияющее на мышление, эмоциональное состояние и поведение человека. В концепции Ронни Янов-Бульмана рассматривается роль базисных убеждений в интеграции экстраординарного опыта со структурой человеческой индивидуальности. Суть авторской идеи сводится к тому, что люди склонны интерпретировать события, происходящие с ними, чтобы сохранить стабильность субъективной картины мира, которая обеспечивает необходимую поддержку в постоянно меняющейся реальности. Человек приобретает свой жизненный опыт, пытаясь добиться чувства безопасности, основываясь на внутренних представлениях о веровании в доброту окружающего мира, его справедливость [Падун и др., 2012].

Достаточно новым направлением в рассмотрении психической травмы являются исследования, изучающие проблематику межпоколенческой передачи психического травматизма, открытую в психологии ХХ в. Н. В. Тарабрина и Н.В. Майн рассматривали передачу такого вида травмы как феномен, который разворачивается между поколениями. Посредством данных механизмов реализуется преемственная передача потомкам от предыдущих поколений как элементов структурирующего опыта, так и патологических проявлений, в том числе психотравмы. Источником передачи травмы становятся предки, перенесшие серьезные психические потрясения, в то время как определяющим фактором является не столько сила травмы, сколько степень ее психической проработки. Передача травматического опыта от старших поколений реализуется как словесно, так и невербально, и наиболее патогенной является невербальная передача, которая окрашена негативными эмоциями, например семейный секрет. В основе передачи психической травмы лежат такие механизмы, как идентификация и проективная идентификация. Травматизм, передаваемый предками, может быть воспроизведен потомками, а также значительно влияет на все аспекты их личности, определяет в последующем направление жизненного выбора, характер объектных отношений. С целью лечения последствий передачи травм между поколениями необходимо ввести исторический контекст в индивидуальную терапию и уделить больше внимания семейной терапии [Тарабрина и др., 2013].

В основе исторически сформировавшихся паттернов реагирования на психическую травму, характерных для той или иной культуры, могут лежать именно механизмы межпоколенческой передачи психической травмы. Данная концепция будет полезна для понимания этнопсихологической специфики реагирования на травмирующие события.

Таким образом, теоретические представления о психической травме весьма разнообразны. Первоначально концепции данного феномена зародились в рамках психодинамического подхода, а затем разрабатывались и уточнялись в рамках других направлений и школ – когнитивной, экзистенциально-гуманистической, гештальт-психологии и т. д. Все подходы различаются взглядами на проблемы сущности, этиологии, патогенеза травматических переживаний. Одним из наиболее современных и объективных, по мнению автора, является подход, подчеркивающий роль базисных убеждений человека в развитии и преодолении психической травмы.

1.3. Феноменология психической травмы у взрослых и детей

Для описания психотравматических процессов в психологической и психиатрической литературе используется множество понятий, основными из которых являются: психическая травма, психогения, стресс, невроз. Зачастую разные авторы обозначают одно и то же явление различными терминами и под одной и той же концепцией подразумеваются разные значения.

Например, термин «психотравма» обозначает как факторы окружающей среды, так и физическое состояние, а также психическое состояние и реакции организма. Некоторые исследователи, такие как Н. В. Канторович, Э. Г. Эйдемиллер, В. В. Юстицкис, под термином «психическая травма» подразумевают тяжелые индивидуальные переживания [Эйдемиллер и др., 2007].

В подходе В.М.Кровякова и В. В. Вандыша-Бубко под психической травмой понимается информационный «удар», в результате которого насильственно разрушаются интегративные механизмы психики, изменяется ее системный характер, что приводит к нарушениям адаптации индивида. Кроме того, психотравма определяется как психогенный удар, который характеризуется крайней неожиданностью, остротой, внезапностью, непонятностью и сопровождается аффективными расстройствами [Кровяков, 2005].

Некоторые ученые, говоря о травматических переживаниях, обозначают их термином «психогения». В. М. Кровяков разделяет патогенные факторы на психические травмы и психогении. Под психической травмой автор понимает острые, внезапные, травматические воздействия с тяжелыми последствиями (смерть или уход родителя, развод родителей, изнасилование, инцест). А под психогенией в его исследованиях подразумевается длительное систематическое травмирующее психогенное влияние, состоящее из серии мощных повседневных действий в виде унижения, угроз, психического давления, которые важны для конкретного человека и вызывают хронические расстройства. В качестве психогений В. М. Кровяков рассматривает страх ребенка за жизнь родителей и его собственную жизнь, ограничение контактов со сверстниками, требования безупречного поведения, систематические наказания за проступки, конфликтные отношения между родителями, серьезную болезнь в родительском доме, пьянство родителя, безответную любовь, разрушение жизненных планов [Кровяков, 2005].

П. И. Сидоров и А. В. Парняков также рассматривают термин «психогения» в тесной связи с психотравмой и относят данное явление к психическим расстройствам. Психическая травма в их понимании является жизненным событием или ситуацией, которая затрагивает значимые аспекты существования человека и приводит к глубоким психологическим переживаниям [Сидоров и др., 2010].

Существует еще определение психогении как психического расстройства. В других источниках психогения определяется как психическое расстройство, возникающее под воздействием психической травмы. В данном контексте психогении делятся на реактивные состояния (психогенные и реактивные психозы) и неврозы [Михеева, 2009].

В психологической и психиатрической литературе процессы психической травматизации часто рассматриваются в рамках понятия «стресс», концепция которого была предложена Гансом Селье. По его мнению, стресс является неспецифическим ответом организма на любые предъявленные ему требования окружающей среды. Каждое требование в определенном смысле своеобразно и специфично. Сущность стресса заключается в ответе на неспецифическое требование, предъявляемое воздействием как таковым [Селье, 2005]. В свою очередь, Ричард Лазарус и Сьюзен Фолкман определяют стресс как реакцию человека на требования, которые он воспринимает как обременительные или превосходящие его личные способности. Таким образом, в современной психологии трудно найти точное определение психологического стресса. Большинство исследований ставят знак равенства между стрессом и психической травмой [Михеева, 2009].

Некоторые ученые приравнивают психическую травму к травматическим событиям. По определению многих психиатров, травматическим называется событие, выходящее за рамки обыденного человеческого опыта [Колодзин, 2014].

Под травматическими событиями, изменяющими жизнь, принято рассматривать такие события, которые удовлетворяют следующим критериям:

1) они могут быть датированы по времени;

2) их сопровождает качественная и структурная реорганизация в системе взаимодействий индивида с окружающей средой;

3) их сопровождают выраженные аффективные реакции.

Николай Иванович Козлов разделяет понятия «психической травмы» и «психологической травмы». Он пишет, что психическая травма – это повреждение, нанесенное психике кем-то или чем-то, которое приводит к заметному нарушению ее нормального функционирования (человек перестает распознавать близких, появляются странности в речи, нарушаются внимание и память, мышление становится путанным). В случае психологической травмы нет нарушений функций психики, у человека есть возможность принимать адекватные решения, адаптироваться к ситуации, успешно решать возникающие проблемы. Н. И. Козлов обращает внимание на то, что в медицинской литературе понятие «психологическая травма» отсутствует, так же как нет и определения критериев нанесения психотравмы [Козлов, 2015].

Владимир Давыдович Менделевич определяет психическую травму как важное событие, которое затрагивает значимые аспекты человеческого существования и приводит к глубоким психологическим переживаниям. Автор отмечает, что психические травмы могут характеризоваться интенсивностью, смыслом, значимостью и актуальностью, патогенностью, остротой проявлений (внезапностью), продолжительностью, повторяемостью, связью с преморбидными особенностями личности [Менделевич и др., 2016].

Таким образом, в работах современных психологов и психиатров нет четкого разграничения терминов и понятий. Авторы описывают процессы, происходящие в психике своих пациентов, анализируют их механизмы, дают их интерпретацию, приводят примеры из практики и дают им объяснение – все это большое количество научных материалов, безусловно, важно для понимания сущности психотравматизма. Однако отсутствие единой теории и общей терминологии вносит информационный хаос в развитие научной мысли. Разумеется, обилие научных школ и концепций благотворно влияет на прогресс науки, обогащая ее новыми теориями, которые, что следует отметить, должны иметь свежий взгляд на явления и процессы, полагаться не на условные противоречивые и фрагментарные научные основы, а на четко определенный, упорядоченный и единый понятийный аппарат.

Из рассмотренных определений мы можем заключить, что психотравма – это особый класс критических событий, изменяющих жизнь индивида. Большинство концепций сходится на том, что психотравматические события нежелательны, они оказывают отрицательное воздействие на психику и трудно поддаются контролю. Обобщая данные различных подходов, в текущей работе мы будем определять психотравму как жизненно важное для индивида событие, затрагивающее значимые аспекты его существования, вызывающее глубокие психологические переживания, что может привести к нарушениям адаптации и стрессовым расстройствам.

Почти все исследователи обращаются к рассмотрению причин и последствий психотравмы. Ее конкретные психологические причины могут быть сведены к известной классификации факторов расстройства, предложенной Саулом Розенцвейгом. Универсальные психотравматические факторы описаны Николаем Дмитриевичем Левитовым [Менделевич и др., 2016]. К таким факторам относятся следующие:

1. Лишения: внешние – материальные, социальные; внутренние – связанные с психологическим самоограничением, комплексами неполноценности.

2. Потери внешних объектов или внутренних ресурсов.

3. Конфликты, которые также могут быть внешними и внутренними.

В. В. Ковалев изложил следующие психотравмирующие факторы [Ковалев, 2012]:

1. Шоковая психическая травма (например, нападение животных, появление чужого человека, удар молнии).

2. Относительно недолговременные, но психологически очень значимые для людей травмирующие события.

3. Хронически действующие травмирующие ситуации, влияющие на основные ориентации личности (семейные конфликты, деспотичное или противоречивое воспитание).

4. Факторы эмоциональной депривации (недостаток ухода, ласки, заботы).

М. Я. Тадевосян и С. Г. Сукиасян полагают, что общие закономерности возникновения и развития посттравматических расстройств не зависят от того, какие специфические травматические события вызвали психологические, психосоматические и психопатологические расстройства. Важно только то, что эти события носили экстремальный характер, выходили за рамки обычного человеческого опыта и вызывали сильный страх за жизнь, ужас и чувство беспомощности. В этой связи в литературе преобладают статьи, в которых отмечается сходство между различными войнами: вьетнамской и афганской, войной «в заливе», иракской кампанией «Буря в пустыне» и войной на Фолклендских островах. Параллели проводятся и между меньшими, локальными войнами и военными действиями: в Чечне, бывшей Югославии, где симптомы дезадаптации также связаны с новыми климатическими, социокультурными, жизненными условиями, долгосрочным отделением от семей. Конечно, параллели и аналогии существуют – социально-психологические последствия во многом схожи, межрасовых различий не выявляется [Тадевосян и др., 2011].

Эпидемиологические исследования психологической травматизации и ее последствий показали, что травматические события являются не редкими явлениями, но довольно распространенными и весьма разнообразными [Точилов, 2009]. Отмечается, что большая часть человеческой популяции переживает за жизнь более одного травматического события, а развитие посттравматического стрессового расстройства коррелирует с числом психических травматических событий, тяжестью стрессоров в анамнезе и продолжительностью травматического воздействия [Бундало и др., 2008].

Согласно диагностическому и статистическому руководству по психическим расстройствам DSM-IV, травматическое событие происходит, когда оно связано со смертью, угрозой смерти, серьезной травмой или какой-либо другой угрозой физической неприкосновенности, и это событие может затрагивать человека прямо или косвенно через соответствующих лиц. Иногда психотравма может возникать в условиях, когда человек становится свидетелем

опасности, угрожающей другому, когда он видит ранение или смерть даже чужого, постороннего ему человека [Петрова, 2013].

Обращаясь к медицинскому аспекту психологической травмы, следует отметить, что современные работы в области психиатрии показывают, что опасные для жизни травматические события могут не только вызывать психологические проблемы и трудности, но и провоцировать развитие клинически оформленных психических расстройств. В Международной классификации болезней 10-го пересмотра (МКБ-10) данные расстройства перечислены в разделе «Невротические, связанные со стрессом и соматоформные расстройства». Травматический стресс в МКБ-10 определяется как самостоятельное расстройство только тогда, когда ему соответствует отдельный комплекс симптомов. К таким симптомам относятся[1]:

– навязчивое повторение переживаний травмирующего события;

– избегание всего, связанного с травмой;

– трудности припоминания важных эпизодов травмы;

– чувство отстраненности и отчужденности от других;

– притупленность эмоций, проблемы со сном, раздражительность или вспышки гнева, нарушение памяти и концентрации внимания, сверхбдительность и др.

Травма может привести к более глубоким болезненным последствиям в виде депрессии, тревожных расстройств, психосоматических заболеваний, суицидальных попыток. Часто психотравмы также имеют серьезные социальные последствия – в виде, например, насилия. Показательно, что непроработанная психотравматизация имеет тенденцию возобновляться. В традиционном медицинском подходе психическая травма понимается как биологическое заболевание, сопровождающееся нарушениями мозговой деятельности, которые не могут быть устранены. Согласно данному подходу, лечение носит преимущественно симптоматический характер и сводится к использованию фармакологических препаратов, предоставлению социальной поддержки и обучению стратегиям совладающего поведения. Этот подход нельзя назвать эффективным [Петрова, 2013].

Последствия травмы могут быть условно разделены на три основные группы, перекрывающие друг друга: психопатологические (клинические), психологические и социальные. Интенсивность травмы (стрессового воздействия) стирает индивидуальные и личные характеристики жертв и способствует развитию посттравматических расстройств, которые могут развиваться в экстремальных ситуациях почти у каждого человека. Опыт людей, переживших стихийные бедствия, катастрофы, войны, не проходит бесследно и оставляет определенный след в психике и жизни пациентов. Понимание этого облегчается анализом пред- и посттравматических ситуаций. Он свидетельствует о том, что через некоторое время после пережитой опасной для жизни ситуации развиваются различные невротические и психопатические стигмы, связанные с ней этиологически и феноменологически.

К числу психопатологических последствий психической травмы некоторые ученые относят острые стрессовые расстройства, боль и очевидную непропорциональную инвалидность, тревожные расстройства, необъяснимые физические симптомы, большую депрессию (по МКБ-10), семейные проблемы, посттравматические симптомы и расстройства, симптомы избегания и фобические расстройства. Однако следует отметить, что некоторые выявленные расстройства носят скорее психологический и социальный характер, чем психопатологический. С одной стороны, эти расстройства имеют несомненную связь с «дотравматическими» особенностями травмированной личности и определенными обстоятельствами ее жизни, с другой – на фоне этих стигм часто возникают выраженные патологические состояния нарушения отдельных механизмов адаптации под влиянием этих или других факторов [Тадевосян и др., 2011].

Всю совокупность психологических изменений, возникающих после травмирующего события, В. А. Кожевникова обозначает понятием «постстрессового патопсихологического симптомокомплекса». Этот комплекс характеризуется появлением и усилением таких черт, как подозрительность, ригидность и своеобразие поведенческих и эмоциональных реакций, значительной диссоциацией ценностносмысловой сферы, стереотипностью и неадекватностью механизмов психологических защит и совладающих стратегий, ограниченностью микросоциальных связей, социальной поддержки и формированием избегающего поведения [Кожевшкова, 2006].

Другие авторы дополняют посттравматический симптомокомплекс рядом иных симптомов, таких как сильные чувства ненависти, агрессии и даже мести, относящиеся к тем людям, которые несут ответственность за травматические события. В развитии психологических последствий участия в военных действиях А.Л.Иванов и соавторы различают несколько типов психической дезадаптации с характерными психологическими симптомами [Тадевосян и др., 2011]:

1) активно-оборонительный тип (в основном адаптивный) – может проявляться как вполне адекватная оценка тяжести травмы, а также как тенденция игнорировать ее; наблюдаются невротические расстройства;

2) пассивно-оборонительный тип – сопровождается дезадаптацией с интрапсихической направленностью. Данный тип реагирования основан на отступлении, примирении с последствиями травмы. Характерно появление тревожно-депрессивных и ипохондрических тенденций, снижение потребности в борьбе за выживание;

3) деструктивный тип – сопровождается дезадаптацией с интерпсихической направленностью, которая характеризуется нарушением социального функционирования. Характерными являются ощущения внутреннего напряжения, дисфория, часто возникают конфликты, взрывное поведение. Чтобы справиться с негативными последствиями, пациенты прибегают к использованию алкоголя, наркотиков, к агрессивным действиям и попыткам самоубийства.

Среди социальных последствий травмы в первую очередь выделяется состояние социальной дезадаптации. По мнению ряда авторов, треть заключенных в американских тюрьмах являются ветеранами вьетнамской войны, число самоубийств среди участников войны во Вьетнаме к 1975 г. превысило количество смертей в самой войне в три раза. Уровень разводов в их семьях составляет около 90 %. В то же время только около пятой части всех тех, кто воевал во Вьетнаме, имеют признаки посттравматического стрессового расстройства. Ветераны войны с ПТСР, по сравнению с ветеранами, которым удалось преодолеть посттравматический стресс, характеризуются социальной дезадаптацией, которая проявляется в плохом соматическом здоровье, низком фоне настроения, тревоге, эмоциональной нестабильности, низкой общительности, низком самоконтроле, подозрительности, радикализме. Они имеют несравненно высокий риск самоубийства и импульсивного поведения [Тадевосян и др., 2011].

Психическая травма может привести к перечисленным последствиям не только у человека, непосредственно перенесшего травму, но также может быть передана через механизмы межпоколенных связей с потомками. Было установлено, что люди после травмирующего события часто имеют признаки тревоги, депрессии, посттравматического расстройства, постоянного чувства угрозы и непредсказуемости будущего, а также негативной оценки себя и мира.

У детей, чьи родители пострадали от серьезных психотравм, Харви и Кэрол Барокас наблюдают аналогичную проблематику родительского функционирования, а именно: значительную уязвимость в стрессовых ситуациях, чувство вины, беспокойство и депрессию, фобии и панические атаки. Исследования Абу Дауда и соавторов показывают, что у детей из семей, где по крайней мере один из родителей испытал экстремальную травму (например, пытки), проявляются психопатологические симптомы. В этих семьях также существует связь между детскими и родительскими симптомами. Кроме того, исследования Рэйчел Иегуда с соавторами показывает, что посттравматическое стрессовое расстройство может развиться у детей в ответ на слушание о родительской травме, особенно если эта информация вызывает у ребенка эмоции страха, беспомощности и ужаса. Вайбренд Опден Вальде утверждает, что травмированные родители могут напрямую стимулировать дальнейшее существование травмы у своих детей. Некоторые дети, принявшие участие в исследованиях, показали признаки оживления симптомов, которые содержали травматический опыт их родителей [Тарабрина, 2009].

Во всех случаях симптомы включали кошмары и «флешбэки» (внезапное непроизвольное воспроизведение травматической ситуации). У этих детей наблюдалась клиническая картина посттравматического расстройства, хотя непосредственно военный опыт они не проживали. Результатом предшествующей родительской травмы является повышенная уязвимость при столкновении с травматическими переживаниями у потомства. Было установлено, что израильские ветераны войны в Ливане, чьи родители пережили Холокост, показали более высокий уровень и более выраженные симптомы ПТСР, чем ветераны из контрольной группы.

На сегодняшний день, спустя 30 лет после введения категории посттравматического стрессового расстройства в DSM-V и клиническую практику, к данной проблеме относятся иначе. Анализ многогранных проявлений ПТСР у участников войн и других экстремальных событий показал, что существенным условием возникновения посттравматического расстройства является наличие экстремального стресса. Но существует также ряд патогенных факторов, определяющих характер расстройства – психогенных, экзогенных, экзогенно-органических, эндогенных, конституциональных, которые усложняют картину заболевания, вызывают комбинированные и сопутствующие патологии.

При описании многочисленных факторов риска развития посттравматического стрессового расстройства исследователи выделяют:

а) предтравматическую уязвимость – семейная история психических расстройств, пол, генетические и нейроэндокринные факторы, личностные черты, история ранней психотравматизации, негативный опыт воспитания и низкий уровень образования;

б) величину стрессора, готовность к неожиданным событиям и реакции на них (например, диссоциативные и поведенческие реакции);

в) посттравматические факторы – острота симптомов, наличие социальной поддержки и других жизненных стрессоров.

Следует отметить, что эти симптомы характерны только для военного ПТСР, а к гражданскому населению отношения не имеют. Метааналитическое исследование Ю. А. Кейлора посвящено психологическому изучению военной службы во Вьетнаме. Психологические последствия бедствий, межличностного насилия были изучены отдельно. Однако все эти исследования объединяет бесспорность того факта, что развитие посттравматических реакций и расстройств вызвано не только наличием травматического события, но и рядом пред- и посттравматических факторов [Тадевосян и др., 2011].

М. А. Падун считает, что высокая интенсивность посттравматических стрессовых реакций у инвалидов, переживших травму, связана с негативными базисными убеждениями человека (глубинная дихотомия в сфере «доброжелательность – враждебность»), отражающими представления о враждебности окружающего мира и негативный образ собственного Я. Травма, оказывающая негативное воздействие на когнитивные и эмоциональные сферы человека, вызывает увеличение уровня тревоги, появление депрессивных состояний, снижение внимания и кратковременной памяти. Это негативное влияние возрастает при наличии физической травмы и органических поражений. У лиц, подвергшихся психической травматизации с тяжелыми посттравматическими стрессовыми реакциями наблюдаются негативные убеждения об окружающем мире и о себе. Однако при этом базисное убеждение о доброжелательности окружающего мира не страдает [Падун и др., 2012].

Далеко не каждая психическая травма приводит к формированию посттравматического расстройства. В результате ретроспективного анализа можно выделить шесть факторов, которые влияют на предрасположенность человека к развитию посттравматического стрессового расстройства [Азарных, 2012].

Фактор 1. Вид психической травмы. Поскольку понятие ведущего критерия (наличие события) в ранее принятой классификации DSM-IV было расширено, диагноз ПТСР может быть связан с интенсивностью травматического стресса, значимостью его последствий. Некоторые виды психотравм сами могут быть предиктором развития посттравматического стресса. Изучение частоты психотравм и развития постстрессовых расстройств после них на репрезентативной выборке позволило установить, что наибольший психотравматический эффект имеют такие ситуации, как сексуальное насилие, участие в военных действиях, жестокое обращение и пренебрежение в детстве [Тарабрина, 2009]. Однако чаще всего причиной ПТСР среди населения (31 %) является внезапная или неожиданная смерть близкого человека из-за высокой распространенности этого типа травматического события (60 %) [Эффективная терапия, 2005].

Фактор 2. Наличие у человека острого стрессового расстройства (ОСР). Все большее количество исследователей считает предиктором развития ПТСР острое стрессовое расстройство. OCP, ранее рассматривавшееся как часть развития ПТСР, было выделено как независимый диагноз в DSM-IV. Между ОСР и ПТСР существует тесная связь, которая выражается, в первую очередь, общим для обеих групп расстройств определением стрессора. Кроме того, при ОСР в течение по крайней мере двух дней, но не более четырех недель после травмы должны присутствовать некоторые типичные симптомы ПТСР. К ним относятся: повторяющиеся переживания травматического события, тенденции к избеганию стимулов, которые имеют некоторую связь с травмой, повышенная психологическая возбудимость и нарушение обычного функционирования человека. Таким образом, в течение первого месяца после травмы ОСР может не отличаться от ПТСР, которое проявляется через месяц после травмы, за исключением критерия, который предполагает, что во время травмы или сразу после нее у человека возникают значительные диссоциативные симптомы. Так, отношение военнослужащих с признаками ПТСР в долгосрочном периоде к общему числу оставшихся в живых и переживших ОСР в результате боевой травмы, по данным разных авторов, составляет 47 % [Снедков и др., 2003].

Фактор 3. Высокий уровень ОСР. Использование метода множественной регрессии показало, что уровень дистресса (определяемого по IES) через неделю является предиктором дистресса, испытываемого человеком через четыре месяца [Эффективная терапия, 2005]. Было также отмечено, что неизменно высокий уровень симптомов, который сохраняется в течение трех недель после травмы, является самым значительным предиктором. Развитие ПТСР (через шесть месяцев после травмы) было хорошо предсказано с помощью двух параметров: наличия ОСР и наличия (в среднем в течение трех недель после травмы) трех или более симптомов физиологического возбуждения. Прогностическую ценность также имели переживания эмоций стыда и гнева.

Фактор 4. Наличие у человека диссоциации. Диссоциация, согласно DSM-IV, определяется как нарушение согласованности протекания психических процессов, временное нарушение функций сознания и идентичности. Основными характеристиками диссоциативных состояний являются:

а) изменения в мышлении, в которых преобладают архаические формы;

б) изменение восприятия времени;

в) потеря контроля над поведением;

г) изменения в выражении эмоций;

д) изменения восприятия тела;

е) чувство «омоложения» или возрастной регрессии;

ж) высокая восприимчивость к суггестии [Тарабрина, 2009].

Диссоциация является одним из важных факторов, определяющих процесс посттравматической адаптации. Показано, что перитравматическая диссоциация является лучшим предиктором развития ПТСР через шесть месяцев после травматизации и объясняет 30 % симптомов ПТСР [Азарных, 2012].

Фактор 5. Наличие в прошлом травматизации, особенно если она была достаточно сильной, произошла в раннем возрасте или была схожей с текущей.

Фактор 6. Предикатором развития ПТСР может служить наличие следующих личностных черт у человека.

1. Акцентуации характера отмечены в ряде работ как преморбидные черты личности. Так, у участников войн отмечаются ананкастные, тревожные, истероидные, эпилептоидные, алекситими-ческие и преморбидные акцентуации личностных черт. У мирных жителей, переживших локальные военные конфликты, отмечаются эмотивные, возбудимые, дистимные, застревающие акцентуации [Ахмедова, 2003].

Изучение бывших заложников показало, что наиболее глубоко затронуты психотравмой были представители шизоидных и эпилептоидных типов акцентуаций. Их реакции были ярче выражены, носили более устойчивый характер к обобщению и имели тенденции к генерализации и трансформации в психопатологические нарушения.

2. В качестве предиктора может рассматриваться и высокий уровень нейротизма. Так, по данным американских исследований, среди ветеранов Второй мировой войны с посттравматическими расстройствами преобладают интроверты [Азарных, 2012].

3. Рядом исследователей экстернальный локус контроля рассматривается в качестве предиктора развития ПТСР. Однако лонгитюдные исследования показывают, что внешний локус контроля более благоприятен для выздоровления через 10–15 лет.

4. Предикаторами затяжной формы посттравматического расстройства являются: высокая личностная тревожность, депрессивные тенденции с плохим самочувствием, снижение активности, эмоциональная лабильность с импульсивностью, реализация эмоционального напряжения в непосредственном поведении, склонность к вытеснению факторов, вызывающих беспокойство [Азарных, 2012].

Анализ современных исследований и практической работы психотравматологов в разных странах мира позволяет выделить основные признаки психотравматизации взрослых [подробнее см. Защиринская, 2021]:

1) постоянные опоздания;

2) постоянные переносы назначенных встреч;

3) забывание номеров телефонов, номеров домов, названий;

4) частые ошибочные или беспричинные звонки другим людям;

5) забывчивость, человек забывает личные вещи и не помнит, где их оставил;

6) физическая самотравматизация (порезы, ушибы);

7) трудности в припоминании важной информации;

8) нежелание вступать в контакт;

9) неосознаваемая настойчивость на фоне низкой критичности мышления;

10) нарушение активного слушания (не слышит, о чем пытаются сказать другие);

11) флешбэки (неожиданные воспоминания прошлых событий);

12) интрузия (не может справиться с нахлынувшими воспоминаниями);

13) руминация (навязчивые, повторяющиеся мысли);

14) резкая смена состояний, включая крики в общении с людьми как проявление чувства страха;

15) признаки ананкастности личности (упрямство, перфекционизм, склонность к сомнениям и перепроверкам, настойчивость в поступках и действиях);

16) самотравматизация (неосознанная неудовлетворенность собой);

17) нарушение сна (утрата контроля за событиями в жизни);

18) повышенная раздражительность (неосознаваемое желание быть услышанным и замеченным);

19) чувство вины (перенесение ответственности на самого себя);

20) беспричинное повышение чувства ответственности;

21) экстрапунитивные обвинительные реакции;

22) психосоматические расстройства;

23) нарушение пищевого поведения;

24) утрата вкусовых качеств;

25) панические атаки;

26) постоянная субфебрильная температура.

Данный перечень помогает точнее определяться с наличием психотравмы при оказании помощи психотравмированным людям. При диагностировании более шести признаков предполагается дальнейшее углубленное изучение психического состояния человека и обстоятельств его жизни с целью профессионального вмешательства.

Для изучения детской психотравмы предполагается пользоваться адаптированным перечнем признаков [подробнее см. Защиринская, 2021]:

1) самоповреждающее поведение;

2) самотравматизация;

3) раздражительность;

4) навязчивые действия;

5) навязчивые мысли;

6) немотивированное упрямство;

7) страхи;

8) нарушение сна;

9) временные эпизоды с энурезом психогенного происхождения;

10) алекситимия;

11) уход в себя, отгороженность;

12) навязчивое фантазирование;

13) нарушение аппетита и веса;

14) чрезмерная стеснительность;

15) несвойственные перемены в поведении;

16) телесный дискомфорт;

17) суицидальное поведение;

18) вербальная агрессия;

19) отказ от любимых видов занятий;

20) внешне немотивированный отказ от общения с близкими людьми;

21) игнорирование вопросов о близких людях;

22) частая смена настроения;

23) отсутствие интереса к активной и разнообразной деятельности, невключенность в разные жизненные ситуации;

24) патологическое детское превосходство;

25) нарушение устной речи по невротическому типу;

26) аффекты в ситуации проигрыша и нежелание уступать;

27) нарастание признаков различного вида аддиктивного поведения.

При рассмотрении признаков психотравматизации у детей нужно учитывать, что дезадаптивность весьма распространена в современной человеческой популяции и имеет определенные причины и последствия для функционирования и социализации индивида. Дети оказываются включенными в разные системы отношений – семейные, школьные, межличностные, виртуальные в социальных сетях. Возможность ребенка качественно менять сложившиеся отношения, полноценно влиять на людей, чтобы повысить свою личную безопасность, существенно ограничена.

Описание проявлений психотравматизации позволяет создавать эмпирические классификации различных видов психических травм.

1.4. Классификации психической травмы

Существует много подходов к классификации психических травм. Согласно наиболее распространенной классификации, принято выделять острые и хронические психические травмы. Острая психотравма понимается как внезапное, возникающее однократно (ограниченное по времени) травмирующее воздействие значительной интенсивности. Острые травмы, в свою очередь, делятся на шоковые, угрожающие и тревожные. На их основе, как правило, развиваются острые реакции на стресс в форме реактивных состояний и психозов.

Хроническая психотравма представляет собой психическую травму меньшей интенсивности, но существующую в течение длительного времени. Она, как правило, приводит к развитию неврозов (невротические и соматоформные расстройства).

В классификации Г. К. Ушакова и Б. А. Воскресенского психические травмы разделяют по критерию интенсивности [Петрова, 2013] на следующие виды:

1. Массивные (катастрофические), внезапные, острые, неожиданные, однонаправленные, вызывающие сильное потрясение:

а) сверхактуальные для личности;

б) не актуальные для личности (например, природные, социальные катастрофы, не затронувшие конкретно данного человека).

2. Ситуационные острые (подострые), неожиданные, многопланово вовлекающие личность (например, травма, связанная с потерей социального престижа, с ущербом для самоуважения).

3. Длительные ситуационные, предполагающие трансформацию условий существования на протяжении многих лет жизни (ситуация депривации, положение изобилия – кумир семьи):

а) реализованные и преодолимые;

б) бессознательные и непреодолимые.

4. Пролонгированные ситуативные, приводящие к осознанной необходимости в постоянном психическом перенапряжении (истощении):

а) вызванные содержанием самой ситуации;

б) вызванные чрезмерным уровнем личных требований в отсутствие объективных возможностей для достижения необходимого результата в обычном ритме деятельности.

В.Н. Мясищев делит психические травмы на объективно-значимые и условно-патогенные, тем самым подчеркивая семантическую роль события. Объективно значимыми являются травматические события, значимость которых может считаться высокой для подавляющего большинства людей (смерть близкого человека, развод, увольнение). Условно-патогенные – это травматические события, которые вызывают эмоции из-за особенностей иерархии человеческих ценностей [Мясищев, 2011].

H. Д. Лакосина делит все психотравмы на три группы [Лакосина и др., 2007]:

1. Психическая травма, называемая условно «эмоциональное лишение». При данном типе травмы человек лишается объекта привязанности или находится вне ситуации, вызывающей положительную эмоциональную реакцию.

2. Психическая травма, вызванная различными конфликтами.

3. Психические травмы, представляющие угрозу жизни (землетрясение, наводнение, крушение).

По характеру генеза Е. Г. Исаева и А. Р. Сутаева разделили психические травмы на три вида [Исаева, 2016]:

1. Психогенные:

– эмоциональные: внутриличностный конфликт, разлука, обида;

– насилие, абьюз (физическое и психологическое насилие в семье), депривация;

– измена, потеря, предательство;

– беспомощность, субъектность, тревожность;

– длительные потрясения.

2. Биогенные:

– трансгенерационная, симбиотическая «карма рода», то есть бессознательная программа, которая передается через поколения, что приводит к бессознательному повторению образа жизни родителей [Тарабрина и др., 2013];

– преморбидные диспозиции;

– архетипические бессознательные модели;

– «рефлексы покорности».

3. Социогенные:

– военный конфликт, война, экстремизм, терроризм;

– техногенные катастрофы;

– социальная трансформация, миграция;

– религиозные конфликты;

– потеря идентичности, модуса существования личности.

Рассматривая понятие психологической травмы, Франц Рупперт различает четыре вида травм [Рупперт, 2012]:

1. Экзистенциальные травмы, возникающие в ходе воздействия угрожающей жизни ситуации, в которой индивид переживает смертельную опасность и смертельный страх.

2. Травмы потери, связанные в основном с внезапной смертью близкого человека, к которому у пострадавшего была или есть эмоциональная привязанность.

3. Травмы отношений, возникающие, когда первичная потребность ребенка в эмоциональной привязанности и любви, опоре и защищенности родителями не удовлетворяется и надежная связь с родительской фигурой оказывается для ребенка недоступной. Родители могут отвергать ребенка, отворачиваться от него или даже злоупотреблять его доверием.

4. Травмы системных отношений, появляющиеся в тех случаях, когда вся семейная система в целом, вся социальная группа или даже все общество оказываются вовлеченным в травмирующие события, инициированные членами данной системы. Например, крайняя степень насилия, убийство, инцест. В случаях травм системных отношений даже невиновные члены системы не имеют возможности покинуть ее, так как от нее зависит их выживание.

В DSM-V посттравматическое стрессовое расстройство отнесено к категории психиатрических расстройств, связанных со стрессом и психической травмой. Там описаны критерии ПТСР для взрослых, подростков и детей старше 6 лет. Ниже приведены эти диагностические критерии ПТСР в DSM-V (309.81).

Критерий А. Подверженность смертельной опасности или угрозе смерти, получение или угроза серьезного ранения, сексуальное насилие или его угроза, что может проявиться вследствие переживания события одним из нижеперечисленных способов:

1. Непосредственное переживание травматического события.

2. Личное свидетельство события, в которое вовлечены другие лица.

3. Известие о событии, которое произошло с близкими членами семьи или близкими друзьями. В случаях непосредственной или возможной угрозы смерти члена семьи или друга событие должно быть внезапным или неожиданным.

4. Повторяющаяся подверженность травматическим событиям или чрезмерное влияние некоторых аспектов травматического события, вызывающих сильную негативную эмоциональную реакцию (например, это касается тех, кто в силу обстоятельств первыми оказываются на месте гибели людей и заняты сбором тел и останков тел погибших; постоянной психотравматизации подвергаются полицейские, многократно становящиеся свидетелями непосредственных последствий насилия над детьми). В последнем пункте исключается косвенное воздействие через масс-медиа, интернет, телевидение, кинофильмы, рассматриваются только те случаи, когда это связано с исполнением профессиональных обязанностей.

Критерий B. Присутствие одного или более симптомов интрузии (вторжения), связанных с травматическим событием, которые появились после этого травматического события:

1. Повторяющиеся, непроизвольные и вторгающиеся воспоминания о травматическом событии, вызывающие дистресс.

2. Повторяющиеся сновидения, вызывающие дистресс, содержание и/или аффект от которых имеет отношение к травматическому событию.

3. Диссоциативные реакции (например, флешбэк-эффекты), в которых индивид чувствует или ведет себя так, как будто бы травматическое событие прошлого происходит в настоящем. (Подобные реакции могут быть расположены на континууме интенсивности, крайний полюс которого соответствует состояниям с полной утратой контакта с окружающей реальностью.)

4. Сильный или продолжительный психологический дистресс при воздействии внешних или внутренних раздражителей, которые символизируют какой-либо из аспектов травматического события или обладают сходством с ним.

5. Физиологическая реактивность при воздействии внешних или внутренних раздражителей, которые символизируют какой-либо из аспектов травматического события или обладают сходством с ним.

Критерий C. Устойчивое избегание стимулов, связанных с травмой, наблюдающееся после завершения травматического события (по крайней мере одно из нижеперечисленного):

1. Избегание или попытки избежать вызывающих дистресс воспоминаний, мыслей или чувств, непосредственно или тесно связанных с травматическим событием.

2. Избегание или попытки избежать внешнего напоминания (например, определенных людей, мест, объектов, ситуации, видов деятельности и разговоров), в результате которого возникают вызывающие дистресс воспоминания, мысли или чувства, относящиеся или тесно связанные с травматическим событием.

Критерий D. Ухудшение когнитивного функционирования и настроения, связанное с травматическим событием, начавшееся или усилившееся после завершения травматического события (по крайней мере два из нижеперечисленного):

1. Невозможность припомнить важные аспекты травматического события (главным образом в силу диссоциативной амнезии, не связанной с такими факторами, как черепно-мозговая травма, употребление алкоголя или наркотиков).

2. Устойчивые и преувеличенно искаженные убеждения или ожидания негативного характера о себе самом или окружающем мире (например, «Я плохой», «Никому нельзя доверять», «Мир опасен», «Я утратил свою душу навсегда», «Моя нервная система полностью нарушена»).

3. Устойчивые и искаженные убеждения относительно причины или последствий травматического события, на которых основано самообвинение или обвинение других.

4. Устойчивые негативные эмоциональные состояния (например, страх, ужас, гнев, вина или стыд).

5. Заметное снижение интереса или вовлеченности в виды деятельности, которые прежде были значимы.

6. Чувство отстраненности и отчужденности от других людей.

7. Устойчивая неспособность испытывать положительные эмоции (например, неспособность переживать счастье, удовлетворение или чувства любви и привязанности).

Критерий E. Заметное и значимое изменение физиологической возбудимости и реактивности, начавшееся или усилившееся после завершения травматического события, которое проявляется в виде следующих симптомов (по крайней мере два из нижеперечисленного):

1. Раздражительность или вспышки гнева (возникающие без всякой причины или по незначительным поводам), обычно выраженные в вербальной или физической агрессии в отношении людей или объектов.

2. Поведение самоповреждения, безрассудное рискованное поведение.

3. Повышенная настороженность.

4. Преувеличенная стартовая реакция.

5. Трудности с засыпанием или сохранением сна.

6. Трудности с концентрацией внимания.

Критерий F. Продолжительность расстройства (симптомов, описанных в критериях B, C, D и F) более 1 месяца.

Критерий G. Расстройство вызывает клинически значимый дистресс или нарушения в социальной, профессиональной или иной сфере деятельности индивида.

Критерий H. Расстройство не связано с физиологическим эффектом употребления веществ (например, лекарства, алкоголь) или с другими расстройствами и заболеваниями.

В 2019 г. автором настоящего пособия, доцентом факультета психологии СПбГУ О. В.Защиринской, была создана эмпирическая классификация психических травм у детей и взрослых. В ней с учетом генезиса различных видов психотравм могут быть выделены три основные группы монотравматизации психики человека.

Генезис 1. Социогенные психические травмы: возникающие по внешним, мало зависящим от человека и его социального окружения причинам. Предлагается рассматривать следующие виды психотравм:

1) психотравма после ДТП;

2) психотравма при смене места жительства и работы;

3) психотравма мигрантов;

4) психотравма участника терактов, криминального насилия;

5) психотравмы участников военных действий:

– психотравма профессиональных военных;

– психотравма мирного населения в условиях военных действий;

– психотравма жертв концлагерей;

6) психотравмы жертв тоталитарных политических режимов:

– психотравма жертв политических репрессий;

– психотравма жертв межнациональных конфликтов.

Генезис 2. Интерперсональные психические травмы, возникающие в результате отношений между людьми (психотравмы межличностных отношений). Здесь можно выделить шесть групп психотравм.

Группа 1 – психические травмы развития. Здесь отметим такие виды психотравм:

1) психотравма привязанности;

2) психотравма детско-родительских отношений;

3) психотравма детского развития (нет условий для нормального психического развития);

Группа 2 – психические травмы, связанные с личностными особенностями человека. В эту группу включены следующие виды психотравм:

1) психотравма вследствие манифестации нарциссического компонента личности;

2) фрустрационная психотравма («хотел, но не дали»);

3) эдипальная психотравма («не смог, но хотел»).

Группа 3 – психотравмы агрессора. Здесь выделим следующие виды психотравм:

1) психотравма насилия при участии личностно значимого человека;

2) психотравма участника малой социальной группы;

3) психотравма регулярного домашнего насилия;

4) сексуальная (телесная) психотравма;

5) инцестуальная психотравма.

Группа 4 – психические травмы вследствие нарушения отношений в социальном окружении. В группу входят следующие виды психотравм:

1) психотравма вследствие школьного буллинга;

2) психотравма вследствие моббинга на работе;

3) психотравмы свидетеля:

– психотравма свидетеля – близкого родственника;

– психотравма свидетеля в профессиональной деятельности;

– психотравма свидетеля – постороннего человека;

4) психотравма у родственников (друзей) суицидентов.

Группа 5 – психотравмы интимно-личностных отношений. Эта группа включает такие виды психотравм, как:

1) психотравма отвергнутой любви;

2) психотравма эмоционально тяжелых разводов;

3) психотравма предательства.

Группа 6 – психические травмы утраты. Эту группу составляют следующие виды психотравм:

1) психотравма родственников после смерти близких людей;

2) психотравма утраты будущего;

3) психотравма у родственников без вести пропавших людей.

Генезис 3. Психические травмы, связанные с физическим здоровьем. Выделим следующие виды психотравм:

1) психотравма после тяжелых физических повреждений;

2) психотравма после тяжелых физических истощений;

3) психотравма при психосоматических заболеваниях (необратимые изменения личного и социального статуса);

4) психотравма больных с неизлечимым диагнозом;

5) психотравмы выжившего:

– психотравма выжившего при природной инвазии (после укусов животных, акул, пресмыкающихся, насекомых и пр.);

– психотравма выжившего в социальных отношениях («должен был умереть, но не умер»).

В прил. 1 приведено шифрование травмадиагноза, которое используется в протоколах психотравматолога.

Опыт работы психотравматологов позволяет отметить, что у людей разного возраста часто фиксируются комплексные психические травмы, или политравматизация. Это говорит о том, что на протяжении жизни человек испытывал воздействие нескольких травматических ситуаций (рис. 1.4).

Рис. 1.4. Генезис и классификации психических травм

По частоте протекания политравмы бывают симультантными и сукцессивными. Симультантная травма вызывает нарушения во всех сферах – в личной и семейной жизни, на работе и в обучении. Кроме того, симультантная травма комплексно влияет на здоровье, вызывая его ухудшение, – снижается работоспособность, нарушается сон, появляются признаки психического расстройства, обостряются хронические заболевания и прочее (рис. 1.5).

Рис. 1.5. Симультантная психическая травма

Сукцессивной называется развернутая и последовательно протекающая травма. Она, в свою очередь, бывает секвенциальной и кумулятивной (рис. 1.6).

Рис. 1.6. Сукцессивная психическая травма

Секвенциальная психотравма состоит из целого ряда травматических событий. Они последовательно происходят в жизни человека и образуют прогрессию – каждое новое происшествие вытекает из предыдущего путем прибавления степени психотравматизации. При таком развитии политравматического процесса сначала происходят менее драматичные события, которые человек мало осознает, но все заканчивается комплексной хронифицированной психотравматизацией. Следует учитывать, что в этом случае существенно нарушаются представления человека о самом себе.

Кумулятивные психические травмы обычно накапливаются с раннего детства и дополнительно могут отличаться трансгенерационным характером – травма поколений, травма культурной идентичности. Процесс психотравматизации протекает таким образом, что в течение жизни наблюдается только постоянное ухудшение психического и физического здоровья. Признаки психотравматизации накапливаются. На момент обращения к психотравматологу у человека имеется неблагоприятный клинический анамнез. Дети и взрослые с данным видом политравмы обычно находятся под наблюдением врача или регулярно обращаются за медицинской помощью.

В большинстве классификаций так или иначе затрагиваются психические травмы, возникающие в межличностных отношениях, и по сравнению с травматическим опытом, приобретаемым на фоне военных конфликтов, катастроф и других трагических событий, они имеют свои специфические особенности. Зачастую такие психотравмы развиваются в течение длительного периода и становятся комплексными и хроническими. В связи с широким распространением подобных психических травм необходимо подробно рассмотреть специфику проявления кумулятивной травмы межличностных отношений.

Глава 2

Кумулятивные травмы: психотравматизация в межличностных отношениях взрослых

Понятие «кумулятивная травма» ввел английский психоаналитик Масуд Хан. Под кумулятивной травмой он понимает все незначительные повреждения, полученные ребенком от рождения до подросткового возраста, которые по отдельности не носят травматического характера. Однако такой незначительный ущерб во время их возникновения, по его мнению, может так или иначе привести к последствиям [Попова, 2013].

Изучению кумулятивной травмы у взрослых людей посвящено не так много работ. В качестве патогенных факторов в развитии кумулятивной травмы у взрослых, как правило, рассматриваются хронические психотравмирующие ситуации (семейные конфликты, супружеский алкоголизм, длительная изоляция, социальные причины).

Наиболее подробно психотравмы, возникающие в сфере межличностных отношений, были изучены на материале семейных отношений. Так, по мнению Е. Г. Эйдемиллера и В. В. Юстицкого, ведущая роль семьи в возникновении психотравматических переживаний объясняется рядом причин [Эйдемиллер и др., 2007]:

1. Семейные отношения в системе личностных отношений играют наиболее важную роль. На самых ранних, важнейших для последующего развития этапах жизни семья является единственной, а позже одной из самых важных социальных групп, к которой относится человек. События, происходящие в семье, значительно чаще «воспринимаются близко к сердцу», чем события внешне похожие, но происходящие в других сферах – в трудовой деятельности, соседских отношениях и т. д.

2. Семейные отношения отличаются многообразием взаимодействий и их тесной связью. Сферы домашнего хозяйства, досуга, эмоциональных отношений, сексуально-эротической жизни семьи тесно взаимосвязаны. Любая попытка ввести более или менее существенное изменение в одну из этих подсистем приводит к «цепной реакции» изменений в других подсистемах и в семейной системе в целом. В связи с этой особенностью от семейной травмы «сложнее уйти», то есть члены семьи испытывают больше трудностей в попытках избежать травматизма.

3. В семье возникает особая открытость и, как следствие, уязвимость члена семьи к различным внутрисемейным воздействиям, в том числе травмирующим. Влияние домочадцев на человека имеет большую силу, кроме того, в сфере семейных отношений наиболее явно проявляются его недостатки и слабости.

Психологические травмы, возникающее в сфере семейных взаимоотношений, как и любые другие травмы, могут быть единичными и повторяющимися, действующими в течение короткого или длительного промежутка времени. В то же время сама продолжительность семейных взаимоотношений формирует особо благоприятные условия для развития психотравм, которые длятся долгое время, повторяются часто и схожим образом, носят хронический характер, то есть в семье создаются условия, предрасполагающие к кумуляции травматических переживаний.

В соответствии с опытом различных исследований особое значение при анализе участия семейных отношений в психологической травматизации личности имеют те случаи, в которых наблюдается устойчивая патогенная ситуация, обусловленная всей совокупностью семейных взаимоотношений. Человек в данных условиях воспринимает семейную жизнь как в общем травмирующую. Травматические переживания являются результатом отражения всех или значительной части ситуаций семейной жизни. При таких обстоятельствах человек может испытывать чувство сильной неудовлетворенности всеми сферами семейной жизни, и это чувство обусловливается как отсутствием сексуально-эротической удовлетворенности, общих интересов в сфере досуга, так и неудовлетворенностью в сфере межличностных отношений – неудовлетворенной потребностью в симпатии, уважении и т. д. Подобный травматический опыт имеет наибольшую продолжительность, стабильность и, следовательно, наиболее неблагоприятный эффект [Актуальные вопросы, 2020].

Некоторые исследователи семейных взаимоотношений выделяют следующие семейно-бытовые ситуации, которые чаще всего психотравматичны для человека [Зритнева и др., 2006]:

– плохие взаимоотношения между супругами;

– смерть и серьезные болезни близких;

– материальные трудности;

– недостаток любви в семье;

– конфликты и ссоры;

– ссоры супругов с родственниками и родителями;

– супружеские измены;

– нарушение внутрисемейных связей;

– ревность.

Здесь на первом месте выделены плохие взаимоотношения между супругами, поскольку такая ситуация может существовать на протяжении наиболее длительного времени. На втором месте располагается ситуация, связанная со смертью и серьезной болезнью кого-то из членов семьи, – это наиболее травмирующий по степени интенсивности фактор. Третье место занимают материальные трудности.

Е. Н. Петрова и Э. Б. Карпова, изучая психотрамирующий опыт пациентов с расстройствами адаптации, сравнивали проявления как острой, так и кумулятивной травмы. Для кумулятивных травм, как правило, оказывалось характерным длительное накопление напряжения в одной или нескольких сферах жизни (конфликты в трудовой сфере, ухудшение здоровья, напряженность в отношениях с родственниками и др.).

Нарастание травматического воздействия в различных социальных сферах, особенно при сниженной адаптивности человека и наличии акцентуированных личностных черт, ведет к постепенному переходу от условной психической нормативности человека к пограничным состояниям, расстройствам широкого спектра проявления и в конечном итоге к психотизации (рис. 2.1).

Рис. 2.1. Анализ нормативности психического состояния

Во многих случаях в основе кумулятивной психотравматизации лежит длительное напряжение в сфере отношений с родственниками (часто с одним родственником). Такой вид травматизации был назван исследователями «сковывающие родственные узы». В рамках этой ситуации наибольшее распространение получили два сценария: чрезмерная привязанность в отношениях между матерью и сыном и амбивалентность в отношениях между дочерью и матерью. Особенно насыщенными оказались рассказы женщин, относящиеся ко второму случаю. У пациенток отмечалась сильная напряженность и амбивалентность чувств по отношению к их матерям. Это было связано, с одной стороны, с личными особенностями матерей и стилем их воспитания (по словам пациенток, они были авторитарными женщинами с истероидными чертами). С другой стороны, наблюдалась невозможность сепарации самих женщин-дочерей в связи с субъективными психологическими причинами и сложившимися жизненными обстоятельствами – психологической зависимостью от матерей, особыми условия жизни [Петрова и др., 2014].

Кумулятивная психологическая травматизация проявляется в нарастающих признаках кумулятивного стресса. Выделяют следующий перечень признаков кумулятивного стресса [Оказание психологической и психиатрической помощи, 2013]:

1. Физические признаки – в виде затянувшегося чувства усталости, частых жалоб на физическое самочувствие, расстройств сна, пищевых расстройств, головных болей, болей в спине, потливости, приступов головокружения.

2. Эмоциональные признаки – чувство оторванности от других, потребность быть в одиночестве, негативизм, цинизм, приступы эпизодического гнева, тревоги, страха, хронической печали, апатии, недоверие.

3. Духовные признаки – сомнения в системе ценностей, религиозных убеждениях, сомнения в основных областях жизни (профессии, трудоустройстве, образе жизни), ощущение себя жертвой и чувство подверженности угрозе, разочарование, самоозабоченность.

4. Поведенческие проявления – изоляция от окружающих, изменение предпочтений в еде и питье, снижение заботы о личной гигиене, изменение в обычных моделях поведения, снижение активности или, наоборот, – гиперактивность, слезливость, вспышки гнева, готовность к ссорам.

5. Когнитивные признаки – усталость от размышлений, трудности при концентрации внимания, повышенная отвлекаемость, сложности в принятии решений, мысли о собственной незначительности, путаница мыслей, ригидность мышления, снижение толерантности по отношению к неопределенности, нарушение памяти.

Кумулятивная травма в межличностных отношениях может проявляться не только в семейных отношениях, но и в трудовых межличностных отношениях. Так, Назим Агазаде рассматривает психологическое притеснение (харассмент) на рабочем месте как фактор психологической травматизации [Агазаде, 2013].

Для кумулятивного стресса характерно нарастание эмоционального и физического напряжения с усилением признаков стресса и симптомов, возникающих в связи с постоянным разрушительным эффектом харассмента. Жертвы психологических притеснений остаются в коллективе, несмотря на враждебность окружающей среды, что еще больше усугубляет их состояние.

На начальном этапе симптомы кумулятивного стресса обнаруживают у себя только сами жертвы и их близкие родственники. На более серьезных стадиях признаки кумулятивного стресса становятся очевидны не только для родственников и близких жертвы, но и для незнакомцев. Пострадавшие люди выглядят истощенными и болезненными. Эффективность их работы значительно снижается, часто они начинают избегать участия в публичных мероприятиях, все больше и больше погружаются в мысли о проблемах на работе.

Во многих случаях существует взаимосвязь кумулятивного стресса и интенсивности психологического притеснения. Так, харассмент усиливает кумуляцию стрессового напряжения, что, в свою очередь, ведет к понижению продуктивности деятельности, избегающему поведению, снижению трудоспособности, проблемам при принятии решений. Следствием этого становится возрастающая уязвимость личности в отношении психологического притеснения, появляется еще большая неуверенность, и в результате агрессор становится все активнее – запускается известный механизм «порочного круга».

Таким образом, при систематизации и классификации психических травм применяется комплексный подход, который рассматривает человека как биопсихосоциальную модель с поливариантностью проявлений дисфункцинальности когнитивной, аффективной, коммуникативной и поведенческой сфер, а также с нарушением адаптивных возможностей после пережитого травматического стресса.

Глава 3

Детско-родительские отношения

3.1. Травматический потенциал детско-родительских отношений

Ранний и дошкольный возраст. Длительное и раннее нарушение коммуникативной ситуации развития ребенка становится условием возникновения детской психической травмы. Современные исследования рассматривают роль позитивной эмоциональной связи с матерью как основу гармоничных субъект-субъектных отношений. Основополагающим компонентом таких отношений между матерью и ребенком становятся безусловность, базовое доверие и чувство безопасности. Интерактивная модель личностно-ориентированного общения в семье способствует психическому развитию, а социальное поведение родителей, их воспитательные установки влияют на освоение детьми широкой коммуникативной сферы отношений с окружающими.

В общении с ребенком родители могут либо достичь самореализации в процессе воспитания, либо стать «ранеными и опустошенными» [Шутс, 1993, с. 167]. Они играют детерминирующую роль в развитии гармоничных внутрисемейных отношений. В семьях с высоким коммуникативным статусом у детей возникает привязанность защищенного типа [Зауш-Гордон, 2004], способствующая их будущей социализации. Опираясь на собственные эмпирические исследования, Джон Боулби [Боулби, 2003] дополняет представление о коммуникативной ситуации, в которой находится ребенок с момента своего рождения. Он предлагает идею интерактивного взаимодействия (social interaction), которое позволяет приобретать социальный опыт.

Общение в семье представляется в виде определенной «рабочей модели», на основе которой происходит взаимодействие ребенка с разными людьми [Ослон и др., 2001]. Эта модель является интерактивной (Я – Другой) и подразумевает соблюдение определенных, постоянно повторяющихся в различных ситуациях взаимодействия образцов поведения с близкими взрослыми. Нестабильность в отношениях с родителями создает крайне неблагоприятные условия для эмоционального развития ребенка. У таких детей оказывается несформированным чувство базового доверия к миру, в результате чего мир переживается ими как непредсказуемый, опасный и ненадежный. Такому ребенку трудно устанавливать межличностные отношения с людьми, что впоследствии окажет влияние и на создание собственной полноценной семьи [Ослон и др., 2001].

У взрослого человека высвобождение травматических воспоминаний детства происходит зачастую в виде интрузии, которая сопровождается неконтролируемыми переживаниями, флешбэками – разрозненными и обрывочными картинками по типу фрагментов воспоминаний.

Психотравматологи приходят к выводу, что прорабатывать интрузию требуется в режиме высоко экологичного вмешательства, потому что в ином случае пострадавший может длительно задерживать переработку своего травматического опыта. Воспроизведение в памяти каких-то определенных событий из детства нужно не для переживания, а для правильного перепроживания и встраивания их в собственные новые представления, в новый чувственный опыт о том, что с человеком когда-то произошло. Анализ воспоминаний помогает определить центральную травматическую ситуационную тему, что очень важно для результативной помощи (рис. 3.1).

Рис. 3.1. Интрузия и выявление центральной травматической ситуационной темы

На рис. 3.2 в качестве примера приведена конкретная интрузионная модель, составленная для женщины 32 лет, которая страдала психической травмой развития и травмой привязанности. Здесь наглядно показано, что пренебрежение матери, проявленное к ребенку в детстве, приводит далее, во взрослой жизни, к боязни одиночества, непринятию мнения окружающих, трудностям при взаимодействии с людьми.

Рис. 3.2. Интрузионная модель

Взаимоотношения ребенка с родителями становятся основой для формирования навыков самоконтроля социального поведения. Взрослые направляют активность детей. Вначале дети учатся ориентироваться в применяемых родителями средствах невербальной коммуникации, стремятся освоить избирательную адресацию экспрессивно-мимических и двигательных реакций (визуальный и тактильный контакты, улыбка). Эмоциональное участие родителей в ситуациях непосредственного общения со своим ребенком развивает у него чувство безопасности. «Он должен быть уверен, что возобновит контакт с матерью по первому своему требованию. При отсутствии этих условий он может стать (или остаться) слишком зависим от матери (mummish) или у него проявятся другие нарушения поведения» [Боулби, 2003, с. 228].

Положительный коммуникативный опыт в дальнейшем влияет на возникновение устойчивых интересов, способствует личностной самореализации ребенка. Получены эмпирические факты, которые свидетельствуют о том, что у детей в процессе общения со сверстниками того же пола могут чаще возникать затруднения, если им свойственна односторонняя связь с родителем другого пола [Захаров, 1993]. «При удачно сложившейся семейной жизни формируются положительные черты характера у ребенка» [Фрейд и др., 1997, с. 210].

Для установления эмоционального контакта особое значение, в частности, будут иметь средства невербального общения, его паралингвистический компонент: характеристики голоса, интонация [Бурменская, 2003]. В качестве основного условия психического развития ребенка выделяется доброжелательное общение, «а не повседневный уход» за ним [Боулби, 2003, с. 354].

Полноценная эмоциональная связь с матерью является одним из наиболее важных условий психического развития. Она представляет собой первый групповой феномен в системе формирующихся межличностных отношений ребенка со взрослыми и сверстниками.

Значимый показатель материнского поведения – частый и длительный физический контакт с ребенком [Ainsworth et al., 1954]. Мать, как самый близкий человек, способна проявлять чувство подлинной эмпатии. Она умеет выбирать время для общения в соответствии с ритмами активности ребенка; обеспечивает «упорядоченность окружающей ребенка обстановки, благодаря которой он может улавливать результаты своих собственных действий» [Боулби, 2003, с. 385].

Одним из наиболее существенных компонентов полноценной связи ребенка с матерью считается степень ее надежности (security). Присутствие самого значимого человека способствует возникновению чувства уверенности при исследовании незнакомой обстановки, снижает ситуативную тревожность при появлении рядом новых, незнакомых людей. Мэри Эйнсворт отмечает, что пассивность ребенка, отрицательные переживания являются следствием нарушения интерактивного общения с матерью [Ainsworth et al., 1954]. Ее временное отсутствие будет вызывать чувство растерянности, одиночества. Действия ребенка становятся хаотичными, он ожидает помощи и поддержки. Длительное ограничение в вербальной и невербальной коммуникации приводит к тому, что при возвращении матери ребенок «не приветствует ее» [Боулби, 2003, с. 377].

В психологии хорошо известны исследования, направленные на создание теории субъектно-субъектных отношений [Ainsworth et al., 1954; Spits, 1957; Zazzo, 1983]. Для нее характерна идея центрированности родителей на развитии ребенка. В этом случае между всеми членами семьи устанавливается постоянное взаимодействие. Матери много разговаривают с детьми, стараются выслушивать их рассуждения о происходящих событиях, используют открытые жесты и позы, инициируют в общении с ними телесный контакт. Отцы в своих воспитательных воздействиях ориентированы на достижение эффекта социальной желательности: ребенок должен демонстрировать нормативное поведение и самостоятельно осваивать коммуникативную сферу отношений с людьми. Родитель в данном случае берет на себя выполнение контролирующей и регулирующей функции в общении.

Различия субъективных установок в воспитании у обоих родителей не мешают возникновению внутри семьи особых коммуникативных условий, способствующих формированию предпосылок для будущей самореализации личности ребенка. В контексте детско-родительских отношений ребенок достигает развития независимости. Он учится выбирать, принимать решения, соглашаться или отказываться от взаимодействия. Родители играют роль помощников и экспертов. По просьбе ребенка они проявляют готовность отвечать на любые вопросы, объяснять поступки людей в различных коммуникативных ситуациях. Одобрение и принятие, помогающее поведение взрослых во многом определяют характер общения детей с окружающими людьми.

На формирование межличностных отношений ребенка с окружающими людьми влияет компетентность в общении родителей, особенно матери. Эмоциональный контакт устанавливается ею на основе безусловного принятия ребенка при отсутствии оценочных действий и актуализации социальных стереотипов. Поддерживая прочные эмоционально-положительные отношения с ребенком, она создает необходимые условия для его будущей самореализации.

Женщины с преобладанием субъектной ориентации в отношениях с ребенком с детства имеют конъюнктивные межличностные отношения со своими родителями. У них сложилась полноценная эмоциональная связь с матерью. В общении с отцом и другими близкими родственниками они стараются проявлять заботу друг о друге. Такие матери в процессе ухода за своим ребенком отдают предпочтение «легкому воспитанию» [Мещерякова, 2000] с сохранением субъект-субъектных отношений. Они отличаются эмоциональным поведением, стремлением к сопереживанию, отзывчивостью на инициативы ребенка, много разговаривают с ним, часто используя ласковые слова, в совместных действиях стремятся поощрять ребенка за различные достижения.

Женщины, которым свойственна объектная ориентация на ребенка, придерживаются строгих правил в его воспитании. В детстве у них самих отмечалось отсутствие устойчивой эмоциональной связи и постоянной коммуникации с матерью, что часто сочеталось с авторитарным отношением к ним отца. Опыт дизъюнктивных отношений с родителями они проецируют на общение с членами своей собственной семьи. Для них характерно игнорирование проявлений детской инициативы. Отличаясь склонностью к запретам и порицаниям, такие матери не стремятся хвалить ребенка за самостоятельность, высказывать свое одобрение.

Следствием субъектного материнского отношения к ребенку являются высокие возрастные показатели развития общения. Эти дети отличаются эмоциональностью в поведении, открытым и доброжелательным отношением к разным людям. В онтогенезе у них раньше начинают формироваться навыки вербальной коммуникации, успешнее развивается интерактивная сторона общения: умение сотрудничать со взрослыми и договариваться о правилах игры со сверстниками. У них выражена привязанность к матери, воспринимаемой ими как равноправный партнер в общении, к которому можно обратиться за советом и поддержкой в трудных ситуациях.

В современных исследованиях социальное поведение матери рассматривается в качестве важного условия коммуникативного развития ребенка [Филиппова, 2001]. Значимыми являются ее личностные качества, необходимые для создания оптимальных условий семейного воспитания, которые выражаются в отношении к ребенку как к субъекту общения, в поощрении его исследовательской активности. «Дети предпочитают взрослых, которые не просто ухаживают за ними, а проявляют направленность на эмоциональное взаимо действие – привлекают внимание, ласково разговаривают, улыбаются, играют» [Боулби, 2003, с. 17]. Материнская любовь характеризуется своей безусловностью, которая возникает уже в пренатальный период. Негативный аспект отцовских чувств связан с тем, что его расположения добьется скорее послушный ребенок. Подлинное материнское отношение не приходится завоевывать никак и ничем: оно либо есть, либо его нет [Самоукина, 2000]. В этом заключается своеобразие коммуникативной ситуации развития ребенка: если мать не проявляет к ребенку свою безусловную любовь, «здоровыми» способами заставляя его развиваться, и он не сможет добиться ее глубокого чувства, то в результате процесс личностного становления может сопровождаться невротическими проявлениями, снижением стрессоустойчивости, инфантилизацией, недостатками самооценки.

Изучение специфики родительских отношений включает в себя анализ двойственности и противоречивости позиции близких – матери и отца – по отношению к ребенку [Смирнова и др., 2000]. С одной стороны, главной характеристикой их межличностного общения является любовь, которая определяет доверие к ребенку, радость и удовольствие от взаимного присутствия, стремление к его безопасности, отношение к нему как формирующейся личности. С другой стороны, родительскому отношению должны быть свойственны требовательность и контроль. Благодаря родителям ребенок познает социальную реальность. Он постепенно становится носителем общественных норм и правил, а его действия оценивают взрослые, которые актуализируют в воспитании свои личные установки, сформировавшиеся в процессе их жизни.

В межличностных отношениях отчетливо проявляется потребность ребенка в признании. Он старается привлечь к себе внимание, своим поведением провоцирует ответные реакции взрослых. Можно интерпретировать это как наличие эгоцентризма [Пиаже, 1997а, 1997б], развитие Я-концепции [Бернс, 1986] или самоутверждение [Захаров, 1993]. В любом случае доминирующим является личностный мотив – самореализация ребенка при поддержке взрослых, понимающих и учитывающих его индивидуальные особенности.

Развитие внутрисемейных отношений происходит в соответствии с коммуникативными установками родителей и приобретает личностный или предметный характер [Смирнова и др., 2000]. Личностное начало родительского отношения к ребенку проявляется в его безусловном принятии. В воспитании детей оно выражается в сочувствии, отсутствии конкретных ожиданий, в безоценочном отношении, желании помогать. Внутриличностные отношения подразумевают наличие феномена безусловного принятия ребенка. Преобладание предметного начала в общении предполагает реализацию системы требований родителей к ребенку, их субъективно оценочную позицию. Стратегия поведения взрослых направлена на совместное воспитание определенных личностных качеств сына или дочери. В этом случае коммуникативная ситуация в семье должна способствовать правильному усвоению социальных ценностей и норм, а опыт общения – создавать условия для развития критичности, которая позволит ребенку понять, что является социально одобряемым или неприемлемым способом налаживания межличностных отношений со взрослыми людьми и сверстниками.

Коммуникативный опыт, полученный в детстве, оказывает влияние на способы взаимодействия с окружающими людьми в процессе социализации. В них проявляются многие особенности внутрисемейных отношений. Все последующие взаимоотношения ребенка в группе детей опосредованы опытом взаимодействия с родителями, выполняющими первостепенную социальную функцию на ранних этапах онтогенеза.

Существует прямая зависимость между благополучием во взаимоотношениях матери и ребенка и более прочным контактом с другими взрослыми людьми [Искольдский, 1985]. Ребенок будет проявлять склонность к подавлению социальных мотивов, если среди членов семьи не встречает одобрения и поддержки. Он может быть окружен как недостаточным, так и чрезмерным вниманием, но межличностные отношения с членами семьи при этом формируются неполноценно. Показателями наличия проблем в коммуникативном развитии являются излишняя пассивность и суетливость, эмоциональная лабильность.

Таким образом, правильная внутрисемейная коммуникация основана на удовлетворении взрослыми формирующихся потребностей ребенка в безопасности и любви [Захаров, 1993]. Она является необходимой фазой в нормальном психическом развитии ребенка, в формировании его личности, для чего требуется постоянное и продолжительное общение с родителями. От родительского отношения к собственному ребенку зависят особенности его социального развития. Коммуникативным эталоном в отношениях с другими людьми становится эмоциональный контакт с матерью.

Концепт «общение» у ребенка связан с активностью и уверенностью в себе, которые возникают благодаря коммуникативным усилиям матери. Большинство детей, привязанных к ней в первые годы жизни, в дальнейшем начинают отличаться от сверстников достаточной самостоятельностью и независимостью в действиях и поступках. Такая форма отношений матери с ребенком проявляется не сразу, а постепенно, в процессе непосредственного взаимодействия друг с другом в семье, где ребенок изучает собственные коммуникативные возможности. Родители создают модель правильных социальных отношений, которая окажется востребованной в процессе социализации ребенка и определит успешность его общения с самыми разными людьми.

По мере взросления связь ребенка с членами семьи существенно ослабевает. Рядом с ним могут появиться другие взрослые, которые будут значить не меньше, чем родители. Эту картину, как правило, дополняет сексуально окрашенное тяготение к сверстнице (или сверстнику). В результате индивидуальные различия, и так весьма значительные, становятся еще заметнее. Одни подростки полностью отделяют себя от близких им людей, другие сохраняют тесную связь с ними и не могут или не хотят адресовать ее другим людям, большинство подростков занимают промежуточное положение между этими крайностями. Они испытывают сильную зависимость от общения с родителями, но социальной доминантой оказывается установление межличностных отношений со сверстниками.

Психологические исследования показали, что взаимоотношения матери и ребенка на начальном этапе играют самую важную роль в дальнейшей его самореализации. Мать выступает инициатором формирования первоначального психологического «проекта», в соответствии с которым налаживается межличностное общение в семье. Осознанно или неосознанно она опирается на свои представления о коммуникации. Таким образом, в процессе каждодневного ухода за ребенком мать «надевает» на него сшитую заранее, еще до его рождения, «психологическую рубашку» [Самоукина, 2000]. Такая передача «проекта» может быть выражена матерью позитивным или негативным способом, создающим социальную атмосферу, в которой живет и развивается ребенок.

Положительное мнение матери о ребенке, которое от него не скрывается, позволяет ребенку приобретать чувство уверенности в себе и впоследствии служит основой для его самоутверждения. Постоянное недовольство и замечания создают психологические предпосылки для возникновения закомплексованности, на фоне которой развивается состояние тревожности, сниженного жизненного тонуса, склонность к депрессиям.

Важным моментом во внутрисемейных отношениях является свобода ребенка, которая предлагается ему матерью. У него постепенно развивается умение быть «самим собой». Ограничения и запреты затрудняют развитие самоконтроля у ребенка. В первые годы жизни у него формируется представление о себе как о человеке, способном или неспособном к самозащите, самореализации.

Серьезные психологические проблемы возникают при неоднозначном и противоречивом поведении матери. В высказываниях, обращенных к ребенку, она может выражать к нему положительное отношение, а в своих действиях и поступках – отрицательное. Такое общение свидетельствует о неустойчивости положительных взаимоотношений между членами семьи и обусловливает значительное замедление личностного развития ребенка.

Могут наблюдаться нарушения в возникновении и развитии внутреннего образа Я, а также в формировании отношения к самому себе. Пытаясь внутренне построить свой позитивный портрет и не получая поддержки со стороны матери как человека, наиболее значимого в этот период жизни, ребенок начинает сомневаться в своих действиях и останавливается, так и не сформировав основу для самореализации. Противоречивые внутрисемейные отношения особенно отражаются на развитии личности ребенка, на формировании его Я-концепции, что обусловливает отсутствие отклика с его стороны на любые внешние воздействия.

У нечувствительных и отвергающих матерей вырастают избегающие общения и неуверенные в себе дети, которые и в последующей жизни не могут обрести чувство уверенности и безопасности [Смирнова, 1999]. У матерей с непоследовательным и непредсказуемым типом реагирования дети испытывают неустойчивое, напряженное отношение к людям. У чувствительных и заботливых матерей вырастают дети, уверенные в себе, с чувством собственной безопасности, благодаря чему они имеют преимущества при реализации своего потенциала. Чувствительным родителям удается развить положительные черты личности. «Уверенные дети» чаще обращаются к родителям за советами и помощью, что в сочетании с безопасной средой оказывает положительное влияние на развитие саморегуляции. Общение с матерью, участие в организуемых ею играх способствует усвоению ребенком различных социальных ролей, улучшает процесс его самоидентификации [Мухамедрахи-мов, 1998]. Одновременно с этим он приобретает навыки эмоциональной регуляции.

Таким образом, возникший в раннем детстве тип взаимодействия матери с ребенком определяет дальнейшее развитие всех его коммуникативных и эмоциональных возможностей.

Джон Боулби соглашается с Леоном Ярроу [Yarrow, 1963], который на основании проведенного исследования установил, что «способность младенца справляться с фрустрацией и стрессом весьма высоко коррелировала со следующими характеристиками материнского поведения: общим показателем частоты и продолжительности физического контакта, получаемого ребенком от матери; степенью адаптированности того положения, в котором мать держала ребенка на руках, к его особенностям и ритмам; эффективностью методов, применяемых ею, чтобы успокоить ребенка; активностью стимуляции и возбуждения ребенка со стороны матери реагировать на общение, выражать свои потребности или продвигаться в своем развитии; степенью соответствия материалов, предоставляемых ребенку, и опыта действия с ними индивидуальным возможностям ребенка; частотой и силой выражения положительных чувств к нему со стороны матери, отца и других людей» [Боулби, 2003, с. 384]. Каждый из этих показателей материнского поведения положительно сочетается со способностью ребенка справляться со стрессом. Все эти характеристики материнского поведения также имеют соотношение с инициативностью общения у различных детей.

Необходимым условием сохранения психического здоровья детей в младенчестве и раннем возрасте является наличие эмоционально теплых, устойчивых и продолжительных отношений с матерью – таких, которые обоим доставляют чувство радости, приносят удовлетворение, в результате чего «между матерью и ребенком устанавливаются активные, дружелюбные отношения и формируется надежная привязанность» [Боулби, 2003, с. 385].

О собственных возможностях ребенок узнает через общение с матерью, тем самым приобретая коммуникативную компетентность [Поляков и др., 2000]. Умение оценить уникальность личности своего ребенка, развивать в нем положительные качества способствует гармонизации его межличностных отношений с другими людьми [Грибанова, 1994].

Таким образом, психологические исследования показывают, что коммуникативная ситуация, складывающаяся в семье, и прежде всего в отношениях с матерью, является предпосылкой самореализации ребенка в общении. Дети не в состоянии полноценно познавать окружающий мир и достигать духовного роста, если их отношения с родителями ненадежны, дезорганизованы, непостоянны, бессердечны или пренебрежительны.

Дети с самого начала вынуждены проникаться мыслями и чувствами взрослых, чтобы удовлетворить свою потребность в их присутствии, защите и ориентирующих указаниях. Невозможность рассчитывать на доступность общения и доброжелательность обусловливает возникновение невротического фона во взаимоотношениях с самыми близкими людьми. Из опыта практической работы психотерапевтов известны случаи поведения озлобленных, покинутых матерей, которые вследствие своего психического расстройства не могли обеспечить ребенку утешительного контакта или подобрать нужные слова, усугубляя своим поведением его нестабильное состояние. Такие матери склонны расстраивать своих детей; пугать их своими страхами (непонятными ребенку); насмехаться, обращаться с ними как с мнимыми взрослыми; хотят утвердиться за их счет; сексуально завораживают шепотом; не обращают на детей внимания после разлуки и систематически проявляют другие многочисленные признаки пренебрежения.

Такое поведение матерей постепенно порождает страх, длительное напряжение и смятение. В результате этого нарушаются субъект-субъектные отношения. Такой опыт имеет травмирующий характер и влияет на все последующее развитие ребенка [Fogt, 2007, 2012]. Создается парадоксальная ситуация: ребенок лишен необходимого внимания тех людей, которые плохо к нему относятся. Так возникает «тема сближения и бегства», которая оказывает длительное травмирующее влияние и определяет жизнь настолько, что передается следующему поколению при общении со своими детьми.

Таким образом, негативный опыт межличностных отношений в раннем и дошкольном возрасте содержит травматический потенциал для последующего психического развития детей. С естественными и природными катастрофами справиться значительно легче, чем с потрясениями, вызванными разрушением доверия к самым дорогим людям. Решающее и длительное негативное влияние на эмоциональное и физическое развитие ребенка оказывают все виды насилия, включая сексуальное, пренебрежение заботой о ребенке, чрезмерная власть родителей и продолжительная разлука. Нельзя недооценивать и тяжелые (или частые) собственные или семейные заболевания, смерть духовно близкого человека. Психотерапевты могут обнаруживать в анамнезе весьма жестокое отношение к ребенку. При этом часто случается, что сам ребенок не может больше получить эмоционального доступа к своей истории или вообразить себе крайнюю важность предоставленных им сведений.

Специалисты проявляют особую терапевтическую бдительность в отношении сведений, потенциально несущих информацию о травме. Иногда вопрос заключается в том, насколько ищущий на данный момент помощи человек способен когда-нибудь вести достойную личную жизнь и стать полноценным субъектом общественных отношений [Файн и др., 2003]. Психические травмы могут не только сопровождать ребенка, проявляясь в психопатологических реакциях на протяжении всей его жизни, но и существенно способствовать преступности, милитаризму, терроризму и варварским идеологиям воспитания, которые ведут к тому, что травмы передаются от поколения к поколению. Например, некомпетентность матерей в отношении своего взаимодействия с ребенком и травмоопасная модель их поведения часто вполне объяснимы наличием их собственных психотравм.

Перед психотерапевтами стоит задача применить уже сформулированный М.Д. Эйнсвортом и соавторами [Ainsworth et al., 1954] концепт материнской чуткости при оказании помощи в преодолении социально-психологических последствий психотравм. В этом смысле создание надежной, поддерживающей связи становится центральным направлением терапевтического вмешательства, создающего условия для гибкого и индивидуального развития ребенка.

Младший школьный и подростковый возраст. Как уже отмечалось, общение с детьми и социальное поведение родителей оказывается ведущим фактором в социализации ребенка. Отношение к детям со стороны близких взрослых впоследствии определяет характер их межличностного взаимодействия со сверстниками. Стиль общения, коммуникативные стратегии зависят от особенностей родительского воспитания, начиная с ранних этапов онтогенеза [Смирнова и др., 2008]. Взрослея, подростки начинают принимать в этом процессе активное участие и привносят качественные изменения в условия воспитания.

Возникает своеобразный эффект обратной связи: особенности взаимоотношений между детьми и родителями формируются в процессе их развития и определяют эти возможности развития. Особенности навыков общения определяются взаимоотношениями членов семьи, ее структурой в целом, внешними влияниями на семью и возможностями преодоления жизненных проблем.

Психологическая наука обладает данными о различных психологических параметрах семьи, которые являются детерминантами индивидуального развития детей, обусловливают формирование их личностных качеств и общения [Бодалев, 2002; Божович, 2009]. Коммуникативный статус ребенка зависит от социально-психологического потенциала семьи (ее структуры, образовательно-культурного уровня родителей, социально-бытовых условий жизни, психологического микроклимата, распределения функциональных обязанностей между членами семьи).

Трудности, вызванные воспитанием ребенка, в одних семьях оказывают мо би лизирующее, сплачивающее воздействие, а в других, наоборот, ослабляют семью, ведут к нарастанию противоречий [Маневский, 2008; подробнее см. Защиринская, 2008].

Введенное Л. С. Выготским понятие «социальная ситуация развития» означает, что воздействие на ребенка окружающей среды определяется не только своеобразием этой среды, но и индивидуальными особенностями ребенка, теми переживаниями, которые у него возникают [Выготский, 1983, с. 116]. В частности, под влиянием чрезвычайно низких оценок со стороны родителей ребенок начинает осознавать свою малоценность. При этом возникает целый ряд субъективных установок, которые впоследствии способны вызывать внутриличностные и межличностные конфликты в общении [Выготский, 1956].

Дети у «лояльных» родителей открыты и общительны. У них адекватная самооценка, доверительные и дружеские отношения с родителями. К «отстраняющимся» родителям дети проявляют негативные чувства, они враждебно настроены, необщительны, характеризуются повышенной конфликтностью и закрытостью. Но симптомы отчуждения появляются только в присутствии родителей и исчезают с их уходом. Отчуждение определяется как утрата ребенком чувства своей субъектности и значимости в общении с родителями [Петровский и др., 2001]. Чаще всего эмоциональное отвержение возникает, когда ребенок не оправдывает ожиданий родителей. У ребенка это проявляется в повышенном уровне тревожности, в педагогической запущенности, в отставании в психическом развитии [Мастюкова и др., 2003; Петровский и др., 2001; Петрова и др., 2002].

Во многих случаях ошибки в воспитании, допущенные родителями неосознанно, вызывают искажения в формировании характера или закрепляют врожденные психические нарушения ребенка. Общим результатом нарушений внутрисемейной коммуникации становится недостаток социальной компетентности [Смирнова и др., 2008].

Преобладание в действиях родителей воспитательной доминанты при взаимодействии с ребенком предполагает достаточно жесткую стратегию поведения, направленную на формирование ценных, по их мнению, качеств ребенка. Благодаря этому дети лучше усваивают социальные ценности и нормы, проявляют критичность: понимают, что является социально одобряемым либо неприемлемым способом в становлении межличностных отношений со взрослыми и сверстниками [Смирнова и др., 2000].

Рис. 3.3. Стили общения у нормально развивающихся школьников

Таким образом, на развитие общения оказывает влияние коммуникативный опыт ребенка в детстве. Взаимоотношения ребенка в группе сверстников опосредованы взаимодействием с людьми, играющими важнейшую роль в ранний период его жизни, – родителями. При удачно сложившейся семейной жизни у ребенка формируются положительные характеристики общения. Однако в современных условиях при воспитании детей распространенным психосоциальным явлением становится двойственность и противоречивость позиции родителей по отношению к собственному ребенку [Смирнова и др., 2000].

Как уже говорилось ранее, стили общения формируются в процессе внутрисемейного воспитания и продолжают развиваться благодаря постоянным контактам со сверстниками. Обратимся к исследованию, в котором изучались стили общения у нормально развивающихся школьников (рис. 3.3). В исследовании приняли участие 546 человек.

С помощью кластерного анализа были выявлены четыре стиля общения учащихся. Первый график (кластер 1 на рис. 3.3) был назван реактивным стилем. У детей с таким стилем крайне низкий самоконтроль в общении и достаточно высокие когнитивные способности. Обращает на себя внимание также некоторое повышение значений изучаемых показателей по факторам «Нонконформизм», «Конформность в формальных ситуациях общения» и «Регуляция личностного доминирования в общении».

Несколько ниже оказалась выраженность потребности в «Принятии социальной изоляции», что означает повышенное стремление получать внимательное отношение со стороны сверстников. Также характерными оказались сниженные показатели социоцентризма.

Следовательно, по отношению к реактивному стилю можно увидеть несколько большую приближенность к нормативным показателям социальной адаптации за счет сохранения хороших способностей в регуляции личностного доминирования и умения контролировать себя в формальных ситуациях общения.

Данный стиль отличается сформированными навыками регуляции своего поведения и признаками социальной адаптации. Такие дети могут иметь собственное мнение по различным поводам, то есть отличаются индивидуальными, нонконформистскими тенденциями. Однако при наличии реактивности сохраняются достаточные компенсаторные возможности в социальном развитии за счет способностей в саморегуляции.

Второй профиль (кластер 2 на рис. 3.3) получил название адаптивный стиль общения. Здесь также наблюдается характерное снижение регуляции личностного доминирования в общении, отсутствие тенденции в осознании своей агрессии, необходимости ее контроля. Исследование позволяет отметить достаточно высокий показатель комфортности в формальных ситуациях общения. Однако на уровне эмоционально-потребностного и когнитивного блоков наблюдаются некоторые отличия. Во-первых, данный стиль имеет самые высокие когнитивные способности в общении и даже выше, чем при реактивном стиле, что, видимо, позволяет подросткам адаптироваться в социальной среде. В частности, это позволяет иметь достаточно нонконформистскую позицию в группе, отстаивать свои требования, отличные от группы, при этом сохраняя высокий социоцентризм. В данном случае адаптивный стиль может влиять на структуру группы, ее потребности, цели, при этом используя в основном формальные ситуации общения. В нем отмечается сочетание успешного формального и неформального лидерства. Хорошие психические ресурсы позволяют на уровне формальных ситуаций общения реализовывать социальные задачи группового характера, иметь свое мнение и более четко его отстаивать. Для этого требуются довольно высокие когнитивные способности.

У подростов с адаптивным стилем общения выявляются низкие показатели социоцентризма – достаточно высокое принятие социальной изоляции, независимость от интересов малой социальной группы. Однако нонконформизм у этих учеников незначительно выражен. При этом отмечается наличие низких когнитивных способностей в общении. Ведущей становится социальная установка на адаптивность ради собственного спокойствия и комфорта.

Повышение комфортности в формальных ситуациях общения у подростков достигается за счет существенного снижения нонконформизма, то есть они учитывают мнение других, а не ориентируются только на собственные представления о социуме, личные потребности или эмоции. Это может быть связано с формированием морально-нравственных норм. Ребенок, обладающий таким стилем, регулирует свое поведение, учитывая групповые общепринятые ценности и нормы. Таким ученикам более комфортно находиться на уровне формальных ситуаций общения, которые просты и конкретны, соответствуют общепринятым правилам взаимодействия в различных ситуациях и видах деятельности.

При адаптивном стиле у подростков недостаточно выражена регуляция личностного доминирования в общении, то есть такие дети не всегда осознают и контролируют свою агрессию на фоне несформированности собственного мнения. Подчиняясь сверстникам, они проявляют тревожность и раздражительность, но сдерживаются под влиянием социальных условий обучения и общения.

Третий график (кластер 3 на рис. 3.3) отражает особенности формирования у подростков лидерского стиля общения. В данном случае большую роль в регуляции будет иметь личностное доминирование в общении. При данном стиле ребенок не испытывает большого дискомфорта в формальных ситуациях общения. Однако он имеет значительную потребность в аффилиации, то есть не принимает социальную изоляцию. За счет этого ребенок имеет меньший нонконформизм. Подросток с таким стилем общения пытается объединиться с группой сверстников в своих мнениях, желаниях, основных социальных потребностях.

Получается, что в группе нормально развивающихся детей лидер зависим от мнения группы. При этом такие дети осознанно используют свое личностное доминирование в общении, чтобы сохранить высокий социальный статус в межличностных отношениях со сверстниками.

Видимо, хорошие адаптивные способности, больший уровень сформированности психических функций позволяют подросткам с лидерским стилем общения достаточно успешно адаптироваться в формальных ситуациях общения, в том числе в рамках педагогического процесса. Лидер проявляет определенную зависимость от обстоятельств, в которых он находится. В этом случае он сохраняет в основном свою доминирующую, неформальную роль, но с акцентом на мнение малой социальной группы.

Четвертый профиль (на рис. 3.3 – кластер 4) отражает особенности эгоцентрического стиля, свойственного подросткам, которые по разным субъективным причинам стремятся к лидерству, но при этом придерживаются своей эгоцентрической позиции. Основной особенностью эмоционально-потребностной сферы у таких учеников является принятие социальной изоляции, то есть минимально выражено стремление к аффилиации. Они не боятся остаться одни, не тревожны при отсутствии невнимания по отношению к себе. Подростки могут даже испытывать желание остаться наедине. При этом сохраняются выраженные признаки социоцентризма: принятие групповых ценностей и норм.

При эгоцентрическом стиле общения школьники ориентированы на социальные нормы с учетом своих собственных потребностей. Самым низким у них является показатель конформности в формальных ситуациях внутригруппового взаимодействия. Эти ученики постоянно пытаются не подчиняться формальным ситуациям, требованиям, нарушают установленные правила. Они предпочитают постоянно изменчивую социальную среду. Подростков с эгоцентрической направленностью тяготит алгоритмизированная формальная обстановка школьного общения. При этом они вполне могут пожертвовать своей групповой принадлежностью и отказаться от участия в различных совместных мероприятиях.

Такие ученики постоянно стремятся к неформальному общению. При отсутствии подобных ситуаций они предпочитают оставаться одни, поэтому эгоцентрический стиль общения подразумевает наличие тенденции к избеганию формальных требований в общении. Подростки, которым свойственен данный стиль, будут соблюдать дистанцию при взаимодействии с педагогом. Они ищут вариативности и пытаются реализовать себя в неформальных ситуациях, но им это не совсем удается, так как не хватает личностных и коммуникативных ресурсов.

Рис. 3.4. Типология стилей общения у нормально развивающихся школьников

У обследованных нормально развивающихся школьников наиболее часто встречается адаптивный стиль общения (35 %), затем в 27 % случаев – эгоцентрический, у 24 % учеников – реактивный, а лидерский стиль был выявлен у 14 % подростков (рис. 3.4). Дальнейшее изучение выявленных четырех стилей общения позволит осуществлять их своевременную коррекцию с целью повышения уровня социальной компетентности выпускников школ при участии не только специалистов образовательных учреждений, но и родителей.

3.2. Насилие в семье и трудности в обучении

Существует проблема, с которой обычно родители не спешат обращаться к детским психиатрам. Она связана со школьной неуспеваемостью, которая возникает из-за отставания ребенка в психическом развитии. В таких случаях проблемы в обучении возникают сразу с 1 класса. Запрос на диагностику обычно поступает от учителя, который начинает разбираться, почему кто-то из учеников не справляется с учебными требованиями.

Приведем пример беседы учителя и школьного психолога по поводу успеваемости ученика 1 класса.

Ученик 1 класса Кирилл Р. По поводу неуспеваемости ребенка за помощью к психологу в декабре обратилась учительница. Было проведено психологическое обследование. Его результаты потом обсуждались двумя специалистами:

Психолог:

– Результаты обследования Кирилла Р показали, что у него наблюдается низкий уровень общей осведомленности: он не знает, как полностью зовут родителей. Не смог назвать свой домашний адрес. Не знает дни недели. Путает месяцы и времена года.

Учитель:

– Да, я с этим согласна. Мы в классе постоянно возвращаемся к одним и тем же темам, а Кирилл все никак не может их освоить. Мне казалось, что у него недостаточная мотивация для обучения.

Психолог:

– У Кирилла, действительно, недостаточная мотивация к усвоению новых знаний. Преобладает игровая деятельность.

Учитель:

– Иногда он не запоминает, о чем шла речь на уроке. Мне кажется, что он меня просто не слышит.

Психолог:

– Хочу еще сказать, что у ученика ограничен объем памяти. Он плохо запоминает информацию на слух.

Учитель:

– Я тоже обратила внимание на то, что он часто переспрашивает. Приходится персонально для него повторять мои слова. Самые большие сложности у нас возникают на уроках математики. Кириллу трудно усваивать новый материал.

Психолог:

– У ребенка, к сожалению, имеются проблемы с мышлением. Он как бы не способен быстро соображать. Не сформированы основные понятия. Не хватает представлений об окружающей действительности. Похоже, что в семье мало уделяли времени для общего развития ребенка. Не разговаривали, не читали. Кирилл не осведомлен о самых известных героях сказок и различных произведений для детей. От мальчика можно услышать единичные суждения. Самостоятельных умозаключений он не делает.

Учитель:

– Я понимаю, что математика сама по себе довольно сложный предмет. Однако затруднения у Кирилла вызывают уроки природоведения, чтения.

Психолог:

– Я уже говорила, что мальчик мало знает. У него ограничен словарный запас. Он не способен объяснить элементарных вещей. Не умеет оперировать вновь полученными знаниями.

Учитель:

– Есть еще одна проблема. Кирилл на уроках все время отвлекается. Постоянно просится в туалет, не выдерживая 40 минут.

Психолог:

– Этот факт может свидетельствовать о наличии неорганического энуреза. Причины его возникновения известны детским психиатрам. Надо порекомендовать родителям обратиться по данному вопросу к хорошему специалисту.

Учитель:

– Я поняла, что ребенок нуждается в индивидуальном подходе.

Психолог:

– Совершено с вами согласна.

Обычно после такого анализа учебной ситуации приглашают родителей, которых ставят в известность о наличии серьезных трудностей в обучении их ребенка. В мире по этому поводу возник даже термин – «информированное согласие». Он подразумевает, что все заинтересованные лица обладают одинаковыми представлениями о сущности психологических проблем ученика и совместно разрабатывают стратегию оказания ему необходимой помощи. Такая помощь приобретает комплексный характер. Специалисты и родители объединяют свои усилия для достижения положительного результата.

Дети со стойкими и недифференцированными школьными проблемами нуждаются в углубленной диагностике. Тестирование таких учащихся показало, что их интеллектуальные показатели нередко занимают промежуточное положение между нормой и умственной отсталостью. Решение вопросов диагностики осложнило появление среди детей с трудностями в обучении «невоспитанных» учеников, с отклонениями в поведении, с сенсорной патологией. Позднее специалисты стали описывать и изучать школьников без видимых сенсорных нарушений, которые упорно не овладевали техникой чтения и письма (дети с дислексией и дисграфией), а в ряде случаев и счета. Педагогическая практика позволила выделить учеников с заметным отставанием от сверстников в развитии эмоционально-волевой сферы при сохранных интеллектуальных способностях (дети с психофизическим инфантилизмом), что тоже усложняло решение специалистами вопросов отбора детей в школу, поиск содержания психокоррекционной работы.

Постепенно психиатры и психологи определили группу детей (по причинам и проявлениям) с временным отставанием в психическом развитии, которое затрудняло возможности их обучения. В случаях своевременной диагностики такого отставания и оказания этим детям адекватной психолого-медико-педагогической помощи имеющиеся у детей затруднения в обучении к окончанию начальной школы постепенно исчезали. Они могли продолжать свою учебу, благополучно усваивали объем программы средней общеобразовательной школы.

В России по-прежнему в медицинских заключениях встречается официальный психиатрический диагноз «задержка психического развития». Очень часто данный диагноз возникает перед самым поступлением в школу, когда специалисты не уверены, что ребенку удастся справиться с обычной программой обучения. Однако задержка психического развития считается временной и обычно перестает проявляться в подростковом возрасте. Это во многом условный «приговор психиатра», так как он объединяет структурно и динамически разные категории детей, у которых в конечном счете общими оказываются преимущественно трудности в овладении программой начальной школы.

В Международной классификации болезней и поведенческих расстройств 10-го пересмотра дети с «российской» задержкой психического развития квалифицированы в разных рубриках, но более всего им соответствуют «нарушения психологического развития» (F8): «специфические расстройства развития речи» (F80.0-80.2, F80.8-80.9)[2]; «специфические расстройства развития школьных навыков» (F81.0 – 81.1, 81.3, 81.8, 81.9). Выделяются как особая группа «поведенческие и эмоциональные расстройства, начинающиеся обычно в детском и подростковом возрасте» (F90-98). Самым распространенным стал диагноз F83 – «Смешанные специфические расстройства развития». При клинических описаниях по этому поводу указывается: «Это плохо определенная, недостаточно разработанная (но необходимая) остаточная группа расстройств, при которых есть смешение специфических расстройств развития речи, школьных навыков и/или двигательных функций, но нет значительного преобладания ни одного из них, чтобы установить первичный диагноз. Общим для этих специфических расстройств развития является сочетание с некоторой степенью общего нарушения когнитивных функций, и эта смешанная категория может использоваться только тогда, когда есть значительное совпадение специфических расстройств»[3].

В специальной (коррекционной) педагогике среди специалистов всех стран мира распространен термин «дети с трудностями в обучении» или «неспособностью к обучению» (children with learning disabilities). Однако по-прежнему нет достаточной ясности в понимании причин, приводящих к проблемам усвоения программы по многим предметам, которые сохраняются на протяжении всех одиннадцати лет пребывания ребенка в школе.

Возникающие среди специалистов терминологические затруднения только подчеркивают актуальность изучения «загадочной» и очень распространенной категории детей с задержкой психического развития. Специалисты ищут ответы на сложные вопросы: «Насколько временной является неспособность к обучению?», «Кто виноват, что она возникает?», «Способен ли педагог справиться с трудностями в обучении у детей?», «Как лучше всего решать проблемы интеграции таких школьников?». На все эти вопросы однозначного ответа не существует. Не случайно дети с задержкой психического развития различного генеза продолжают одновременно обучаться в общеобразовательных и специальных (коррекционных) школах VII вида, школах-интернатах VII вида, в классах VII вида общеобразовательных школ.

По статистике сейчас около 60 % учащихся начальной школы испытывают трудности в обучении [Кумарина, 2001]. В медицинских документах у них не будет диагноза, который препятствовал бы обучению в любой школе или гимназии. Однако учителя в отношении таких учеников настойчиво утверждают о существовании объективных сложностей в формировании навыков письменной речи, усвоении математических знаний. Не всегда учебная неуспеваемость ограничивается только ошибками в тетради. Практика показывает, что при недостатках у детей в навыках чтения, письма и счета школьные проблемы у них также возникают из-за эмоциональных и поведенческих нарушений.

Учителя, у которых в классе находятся «безграмотные» ученики, вынуждены для работы с ними осваивать современные педагогические технологии. Ведется поиск инновационных форм по оказанию дифференциальной и индивидуальной помощи неуспевающему ребенку. Мастерство учителя заключается в умении преодолеть стереотипы в отношении к «трудным» детям, у которых по-разному складывается школьное обучение.

Работа по овладению навыками чтения и письма непосредственно относится к сфере профессиональной деятельности логопеда. Начиная с детского сада, приходится уделять особое внимание детям, страдающим общим недоразвитием речи (ОНР), фонетико-фонематическими нарушениями речи (ФФНР) и другими видами речевых нарушений. У таких дошкольников часто в медицинском заключении стоит условный диагноз «задержка психического развития». В изучении механизмов нарушений устной и письменной речи у детей принимают участие психологи. При решении вопросов психопрофилактики и устранения школьной неуспеваемости особое внимание этих специалистов привлекает проблема индивидуальных и типологических различий учеников.

Родители не должны пассивно относиться к существующим трудностям в обучении собственного ребенка. Несмотря на распространенный диагноз F83, не стоит сильно огорчаться. Интуиция самых близких людей способна оказать не меньшую помощь, чем профессиональные усилия специалистов, работающих с детьми в условиях учебного процесса.

Далее подробнее остановимся на описании особенностей школьных проблем у детей с задержкой психического развития.

В психологической литературе распространено представление о том, что задержка психического развития – это эмоциональная и волевая незрелость в сочетании с отставанием в развитии познавательной деятельности у детей. Многочисленные психолого-педагогические исследования чаще всего посвящены изучению задержки психического развития у детей младшего школьного возраста. С самого начала обучения им присущ ряд специфических особенностей. У них не сформирована личностная и интеллектуальная готовность к школьному обучению. Выявляется недостаток знаний и представлений об окружающей действительности, учебных навыков для усвоения программного школьного материала. Дети оказываются не в состоянии (без специальной помощи) овладевать счетом, чтением и письмом. Они испытывают затруднения в овладении произвольными видами деятельности. Им трудно систематически соблюдать принятые в школе нормы и правила поведения. Учащиеся младших классов с задержкой психического развития быстро утомляются. Их работоспособность особенно снижается при интенсивной интеллектуальной нагрузке. Субъективные затруднения в усвоении учебного материала могут привести к отказу выполнять задания учителя. Одновременно с этим возникает еще один дискуссионный вопрос: о корректности использования медицинского диагноза «задержка психического развития» по отношению к детям старше 10–12 лет.

Согласно известным научным представлениям, дети младшего школьного возраста с задержкой психического развития при определенных психолого-педагогических условиях способны постепенно «догонять» своих нормально развивающихся сверстников. Парадокс состоит в том, что некоторые ученые и практики настаивают на существовании отставания от показателей «нормы» психического развития у подростков [Шаумаров, 1989]. Одновременно с этим высказываются и противоположные убеждения в том, что за период обучения в начальной школе разные формы задержки психического развития могут быть устранены, так что после 10–12 лет жизни ребенка диагноз должен быть снят. Большинство специалистов не склонны абсолютизировать оптимистичный прогноз психологической коррекции временного отставания в развитии каждого ученика. Например, не представляются очень оптимистичными результаты профессиональных усилий психологов и педагогов при оказании помощи детям с задержкой психического развития церебрально-органического генеза, которые посещают специальные (коррекционные) школы VII вида.

В логопедии приходится дифференцировать два термина – «задержка речевого развития» и «общее недоразвитие речи». При психолого-педагогическом описании первичного речевого нарушения у ребенка выявляются все признаки отставания от нормального темпа психического развития.

В специальной (коррекционной) педагогике среди психологов и педагогов почти всех стран мира вместо термина «дети с задержкой психического развития» традиционно используется термин «дети с неспособностью к обучению» (children with learning disabilities). Его русскоязычный аналог – «дети с трудностями в обучении». У таких учащихся проблемы в усвоении учебной программы способны сохраняться на протяжении всех лет пребывания в школе. Таким образом, дети с трудностями в обучении — учащиеся, испытывающие стойкие затруднения в усвоении образовательных программ в силу различных биологических и социальных причин при отсутствии выраженных нарушений интеллекта, отклонений в развитии слуха, зрения, речи, двигательной сферы [Шевченко, 1999].

Дети с задержкой психического развития обучаются и воспитываются в различных образовательных условиях. В России для них открыты:

– дошкольные образовательные учреждения компенсирующего типа;

– специализированные группы в типовых дошкольных образовательных учреждениях;

– специальные (коррекционные) школы VII вида;

– специальные (коррекционные) школы-интернаты и детские дома VII вида;

– классы VII вида в общеобразовательных школах.

Итак, терминологические расхождения при обозначении задержки психического развития у детей наблюдаются у разных специалистов: педагогов, логопедов, психиатров.

На данный момент можно сделать вывод, что в современной практике специального образования нет единого термина для обозначения категории детей, не способных к успешному обучению в общеобразовательной школе, поскольку эта группа полиморфна по этиологии, патогенезу и психолого-педагогическим особенностям. В России по-прежнему продолжают использовать термин «задержка психического развития». Однако наиболее современным и распространенным названием стало другое – «учащиеся с трудностями в обучении», что созвучно терминологии педагогов и психологов многих стран мира. Психиатры ставят диагноз этим детям в соответствии с синдромологическим подходом, представленным в Международной классификации болезней и поведенческих расстройств 10-го пересмотра.

Обобщая результаты современных исследований, можно сделать вывод о том, что задержка психического развития у детей проявляется в замедленном созревании эмоциональной и волевой сфер, в недостаточном развитии мотивации и познавательной деятельности, что обусловливает возникновение общих и специфических трудностей в обучении. Во многом это условный диагноз, так как под ним объединяются структурно и динамически разные категории детей, у которых в конечном счете общими оказываются трудности овладения школьной программой. При оказании им своевременной психологической, педагогической и медицинской помощи многие проблемы преодолеваются, и отставание в психическом развитии становится менее заметным.

У детей в результате психотравматизации возникает задержка психического развития психогенного происхождения. Ее появление обусловлено неблагоприятными условиями воспитания и обучения, которые препятствуют правильному формированию личности ребенка. Речь идет о так называемом социальном генезе, когда неблагоприятные условия социальной среды возникают очень рано, длительно воздействуют, травмируя психику ребенка, сопровождаясь психосоматическими расстройствами, вегетативными нарушениями. К. С. Лебединская подчеркивает, что данный тип задержки психического развития следует отличать от педагогической запущенности, которая во многом обусловлена недостатками процесса обучения ребенка в детском саду или школе.

Становление личности ребенка с задержкой психического развития психогенного происхождения происходит по основным трем вариантам.

Вариант 1. Психическая неустойчивость возникает как следствие гипоопеки. Ребенок воспитывается в условиях безнадзорности. Недостатки воспитания проявляются в отсутствии чувства долга, ответственности, адекватных форм социального поведения, когда, например, в трудных ситуациях ему не удается справляться с аффектом. Семья в целом не стимулирует психическое развитие ребенка, не поддерживает его познавательные интересы. На фоне недостаточных знаний и представлений об окружающей действительности, что препятствует усвоению школьных знаний, у этих детей проявляются черты патологической незрелости эмоциональной и волевой сфер: аффективная лабильность, импульсивность, повышенная внушаемость.

Вариант 2. В воспитании ребенка выражена гиперопека – изнеживающее воспитание, когда ребенку не прививаются черты самостоятельности, инициативности, ответственности, добросовестности. Часто это случается с поздно родившимися детьми. На фоне психогенного инфантилизма, помимо неспособности к волевому усилию, для такого ребенка характерны эгоцентризм, нежелание систематически трудиться, установка на постоянную помощь, желание всегда быть опекаемым.

Вариант 3. Наблюдается неустойчивый стиль воспитания с элементами эмоционального и физического насилия в семье. Его возникновение провоцируют сами родители, грубо и жестоко обращающиеся с ребенком. Один или оба родителя могут быть деспотичны, агрессивны по отношению к собственному сыну или дочери. На фоне таких внутрисемейных отношений постепенно формируются патологические черты личности ребенка с задержкой психического развития: робость, боязливость, тревожность, нерешительность, недостаточная самостоятельность, безынициативность, лживость, изворотливость и, нередко, равнодушное отношение к чужому горю, что приводит к значительным проблемам социализации.

Глава 4

Коммуникация с учителем как средство профилактики школьной психотравматизации

Современный школьник является непосредственным субъектом педагогического процесса. При этом активность и заинтересованность в получении новых знаний зависит от создания определенных коммуникативных условий. Благодаря усилиям учителя развитие ребенка происходит не просто в образовательном контексте, а в пространстве связей с другими людьми [Петровский, 1992]. Обучение может превращаться в устремление личности совершенствоваться в социализации, испытывать разнообразие переживаний, вступая в коммуникативные отношения с субъектами педагогической деятельности. Личностная включенность ребенка составляет основу теории развивающего обучения [Давыдов, 1989, с. 64–89].

Открытость учителя в общении с учащимися, оформленность межличностных отношений, эффективная коммуникация являются основными идеями личностно-ориентированного подхода в работе учителя с учениками. Научными предпосылками данного подхода стала организация совместного переживания эмоционально-ценностного отношения к окружающему миру и опыта творческой деятельности в обучении [Дусавицкий, 1996].

Обеспечение успеха и переживание в связи с этим положительных эмоций учеников в процессе приобретения знаний составляют важнейшие условия гуманистического направления в педагогике. В этом случае дети быстрее и лучше усваивают социальные нормы и налаживают отношения с другими людьми. Достигается главный результат – ребенок становится не механическим субъектом учения, а партнером педагогического общения. Межличностная коммуникация способна решать проблему самосовершенствования школьников, основанного на их самопознании [Орлов, 1991].

Взаимодействие учителя с учениками в основном рассматривается в рамках феноменологического подхода. В частности, велось изучение таких компонентов эффективной педагогической деятельности, как коммуникативная готовность ребенка к школьному обучению и специфика коммуникативных качеств педагога.

Со сменой образовательных парадигм и стремительной модификацией школьных программ, использованием новых методов обучения от учеников потребовалось владение коммуникативными умениями и навыками, умение конструктивно работать в группе, анализировать и обобщать получаемую информацию, доказывать собственную точку зрения.

Школа, как институт социализации, предъявляет высокие требования к ученикам уже с первых дней обучения, при этом дополнительную сложность для ребенка представляет смена социального статуса, социальной среды, вида и характера деятельности и индивидуальной готовности к подобной ситуации. В результате затрудняется вхождение обучающегося в учебную деятельность, выступающее необходимым условием развития личности ребенка.

Одним из важнейших компонентов готовности к школе является уровень развитости коммуникативной составляющей.

Коммуникативная готовность к школьной деятельности представляет собой определенный уровень развития коммуникативной деятельности, позволяющий относительно легко войти в новую деятельностную среду. Эмпирически коммуникативная готовность к школьной деятельности может быть оценена по следующим критериальным показателям: 1) активность, направленная на поиск коммуникативной деятельности; 2) коммуникативные навыки, достигшие уровня, позволяющего свободно и легко взаимодействовать в рамках игровой деятельности; 3) коммуникативные знания, достигшие уровня, достаточного для первичного восприятия новой информации и адекватного реагирования на нее.

Структура понятия «коммуникативная готовность к школе» имеет очертания системы, раскрывающей элементы коммуникативной деятельности (элементы процесса общения по А.Н.Леонтьеву [Леонтьев, 1997]): потребность в общении, ориентировка в целях, ситуации общения и личности партнера, планирование содержания, выбор конкретных средств общения, восприятие и оценка ответной реакции, контроль эффективности на основе обратной связи и итоговая корректировка направления, стиля, методов общения.

В социальной и возрастной психологии фундаментально разработана проблема социальной перцепции. Возникновение и успешное развитие межличностного общения возможно лишь в том случае, если между его участниками существует взаимопонимание. То, в какой мере люди отражают черты и чувства друг друга, воспринимают и понимают других, а через них и самих себя, во многом определяет процесс общения, отношения, складывающиеся между партнерами, и способы, с помощью которых они осуществляют совместную деятельность. Таким образом, процесс познания и понимания одним человеком другого выступает как обязательная составная часть общения, условно она может быть названа перцептивной стороной общения.

Социальная перцепция начинает активно развиваться у детей в старшем дошкольном возрасте и является важнейшей составляющей коммуникативной готовности к школьному обучению.

Социальная перцепция включает целостную картину психического мира человека: собственный процесс восприятия наблюдаемого ребенком поведения сверстников и взрослых; интерпретацию воспринимаемых причин поведения и ожидаемых последствий своих поступков; эмоциональную оценку ситуаций общения; построение стратегии собственного поведения.

В процессе восприятия для детей старшего дошкольного и младшего школьного возраста обычно доступны для анализа лишь внешние признаки, среди которых наиболее информативными являются внешний облик (физические качества и «оформление» внешности), поведение (совершаемые действия и экспрессивные реакции). Воспринимая эти признаки, ребенок определенным образом оценивает их и делает некоторые умозаключения о психологических свойствах партнера по общению. Сумма приписанных свойств дает необходимую возможность сформировать определенное отношение к наблюдаемому, которое чаще всего носит у детей эмоциональный характер и располагается в пределах континуума «нравится – не нравится». На основании предполагаемых психологических свойств ребенок делает определенные выводы относительно того, какого поведения можно от наблюдаемых ожидать. Опираясь на них, дети демонстрируют попытки строить стратегию поведения по отношению к наблюдаемому.

Таким образом, социальная перцепция – это важная психологическая составляющая коммуникативной готовности ребенка к школьному обучению. Она действительно обусловливает его социальное поведение, включая восприятие внешних признаков человека, соотнесение их с его личностными характеристиками, интерпретацию и прогнозирование на этой основе поступков. Социальная перцепция обеспечивает взаимодействие детей, во многом определяет формирование характера, так как поведение, возникшее в результате процессов восприятия и интерпретации, служит началом перцептивных процессов для его партнера. Так, шаг за шагом выстраивается взаимодействие между детьми.

Результаты субъективной оценки партнера служат основой для построения поведения по отношению к нему. Партнер, в свою очередь, определяет свое поведение, анализируя поведение и внешние проявления других сверстников и взрослых.

В старшем дошкольном возрасте закладываются психологические предпосылки для восприятия и понимания окружающих людей. Для этого существует целый ряд объективных условий. Во-первых, это определенный культурный уровень ребенка, основывающийся на собственном или присвоенном опыте, который позволяет интерпретировать внешние проявления людей в их соотношении с личностными особенностями. Во-вторых, достаточный рефлексивный уровень, позволяющий развести свои возрастные, личные, усвоенные от родителей и другие предубеждения и установки и реальные основания поведения, демонстрируемого окружающими людьми. В-третьих, высокий интеллектуальный уровень, который способствует преодолению эгоцентрической позиции в оценке действий наблюдаемого. В-четвертых, достаточный уровень личностной зрелости, позволяющий развести свои собственные проблемы и процессы интерпретации поведения другого человека. Важен также обширный репертуар поведенческих реакций, который поможет реализовать адекватное данной ситуации общения поведение.

Ребенок младшего школьного возраста постепенно становится активным участником различных перцептивных ситуаций. Итак, воспитываясь в определенной культурной и национальной среде, ребенок усваивает набор экспрессивных средств, с помощью которых среди взрослых принято выражать свои состояния и желания, и одновременно учится «считывать» с поведения и внешности других людей признаки, с помощью которых можно их понять и оценить. Естественно, что при этом наиболее полно и точно воспринимаются те особенности другого, которые «встроены» в цели и задачи общения, обладают ценностью для самого наблюдателя. Результат процесса социальной перцепции определяется тем, как была воспринята и интерпретирована наблюдателем ситуация, в зависимости от этого им будет применен тот или иной механизм социального познания. В современной социальной психологии выделено и изучено несколько механизмов социального познания, которые могут быть разнесены по трем группам в соответствии с социальной ситуацией, в которой они обычно используются.

Существуют ситуации ролевого, межгруппового взаимодействия, в которых партнер воспринимается как носитель определенной роли, принадлежащий к некой социальной группе. В этой ситуации, как правило, ставится задача присвоения ему определенных признаков, на основе которых может быть построен поверхностный, первичный контакт. Ситуация может быть определена как монологическая, объектная, так как другой человек воспринимается здесь сквозь призму социально выработанных ролевых и межгрупповых представлений, обобщений. Механизмы восприятия, соответствующие этой задаче, – схемы первого впечатления, стереотипизация, физиогномическая редукция, внутригрупповой фаворитизм.

Выделяются отдельно ситуации межличностного взаимодействия, требующие не просто категоризации воспринимаемого, соотнесения его с определенной группой или ролью, но и понимания, установления доверительных отношений в процессе общения или совместной деятельности. Ситуация может быть определена как диалогическая, ориентированная на взаимопонимание. В данном случае механизмами понимания становятся идентификация, эмпатия, аттракция, социальная рефлексия.

В коммуникации возникают достаточно специфические ситуации, связанные с возникновением непонимания партнера, прежде всего того, с которым предполагается установить определенные отношения или наладить совместную деятельность. Непонимание предполагает анализ причин поведения, соответственно, механизм социального познания, применяемый в такой ситуации, – причинно-следственное приписывание или каузальная атрибуция. Всем этим компонентам невербальной коммуникации ребенок учится с дошкольного возраста.

Коммуникативная готовность к школе проявляется в гармоничном взаимодействии ребенка с окружающим миром, со сверстниками и взрослыми. Ребенок, научившийся сопереживанию и эмпатии, успешно адаптируется в коллективе школьников и имеет все предпосылки к успешной самореализации. Коммуникативная готовность воспитанников дошкольного образовательного учреждения играет немаловажную роль для успешного перехода к самостоятельной школьной жизни. Учитывая возрастные возможности дошкольников, мы говорим об элементарных навыках и знаниях о стилях общения, методах, приемах и средствах коммуникации.

Таким образом, начинающий обучение ребенок демонстрирует мотивацию к постоянному общению, постепенно приобретая опыт межличностного взаимодействия со взрослыми и одноклассниками. Коммуникация способствует развитию социальной перцепции, которую можно считать важнейшим условием для освоения детьми младшего школьного возраста своей социальной роли.

Педагогическая деятельности тоже основана на эффективной коммуникации. Учитель выступает обычно в роли коммуникатора и управляет учебным процессом. Эффективность его профессиональной самореализации и успешность обучения учеников зависят от целого ряда компонентов: самосознания, самооценки, отсутствия социальных стереотипов и прочего. Например, исследования позволили установить, что склонность к перфекционизму не является продуктивной моделью педагогического общения [Реан и др., 2000]. Мотивационный комплекс педагога становится условием для стабильной коммуникации и поиска оптимальных коммуникативных стратегий в педагогическом процессе. В связи с этим возникло даже понятие оптимальной (неоптимальной) профессиональной мотивации. Она влияет не стремление педагога ограничить себя в негативизме по отношению к ученикам и повышает коммуникативную активность. Учитель, который не ограничивает приема новой информации от своих учеников, в итоге добивается личностно-ориентированной модели общения. Осознавая трудности педагогической деятельности, такой специалист способен усвоить сущность педагогической направленности – интерес и конъюнктивные межличностные отношения с участниками образовательного процесса [Кузьмина, 1990]. В русле гуманистической психологии коммуникация учителя создает условия для проявления и реализации системы позитивных ценностей учащегося как субъекта педагогического общения [Evans, 1978]. В данном контексте взаимоотношения с детьми исключают попытки обезличивания их индивидуальности и признают право за каждым свободного выбора собственного стиля коммуникации.

Психолого-педагогические исследования показали связь между продуктивностью педагогической деятельности и механизмом стереотипизации при познании учителем личности учащихся. Под влиянием опыта работы складываются специфические и устойчивые представления об «отличниках», «двоечниках», «тихонях» и т. д. Данный феномен был описан в работе Б. Г. Ананьева, который заметил оценочные суждения у учителей в рамках получения детьми школьных оценок [Ананьев, 1980]. В последнее время стали появляться публикации, в которых рассматриваются проблемы профессиональной деятельности учителя как сложно детерминированного специалиста, с его особой структурой и динамикой психологического феномена [Карнелович, 2007]. Латентную роль в этой профессии выполняет педагогическая рефлексия. Она позволяет предупредить проблему социальных стереотипов. Адекватная самооценка, умение замечать не только отрицательные, но и положительные качества своих учеников позволяют учителю улучшить свою профессиональную деятельность, оптимизировать отношения с детьми. Выделяют разные виды рефлексии. В частности, коммуникативная рефлексия предполагает осознание учителем того, как его воспринимают и как к нему относятся ученики – субъекты педагогического процесса.

Научный интерес представляет мало изученная проблема структуры коммуникативной рефлексии учителей с разным стажем педагогической деятельности. Безусловно, всем им импонирует общение с учениками, которые имеют высокую успеваемость по различным предметам. Психологически стабильными являются с точки зрения учителя отношения с учениками, когда педагогический стаж работы превышает 6 лет. Возникает уверенность педагогов в получении общей положительной оценки со стороны своих учеников, которые высоко оценят личностные качества учителя как значимого для них взрослого. Существует еще одна закономерность: чем больше стаж работы, тем меньше проблем в общении с учениками испытывают учителя, тем лучше им удается избегать коммуникативных барьеров в учебном процессе.

Восприятие учителями коммуникативных особенностей младших школьников предполагает решение важных методологических проблем. Исследовательский интерес представляет поиск основных методов и создание методик диагностики навыков общения учащихся в контексте их обучения как ведущего вида деятельности и налаживания межличностных отношений с людьми из ближайшего социального окружения. Особую проблему представляют концептуализация и операционализация понятия педагогических стереотипов. В рамках заявленной темы они могут определяться как типичные представления учителей о коммуникативных стратегиях учеников. Социально-перцептивные стереотипы, таким образом, рассматриваются нами как неотъемлемая составляющая педагогической деятельности: они отражают (с разной степенью адекватности) индивидуальные особенности учеников и лежат в основе оценочных и воспитательных действий учителя.

Так, в ходе проведенного исследования основных составляющих педагогического оценивания коммуникативных особенностей младших школьников [Наследов и др., 2008] проверялись гипотезы о том, что рассматриваемые характеристики не только отражают объективно наблюдаемые учителем особенности общения младших школьников, но и носят субъективный характер из-за влияния возраста и стажа учителя, его представлений о собственной профессиональной и личной эффективности, а также об учебных способностях ребенка. Остановимся на этом исследовании подробнее.

Исследование основных составляющих педагогического оценивания коммуникативных особенностей младших школьников. В исследовании принимали участие 44 учителя 1–4 классов средних школ г. Санкт-Петербурга, 27 из них оценивали коммуникативные особенности 353 своих учеников (от 5 до 20 учеников на каждого учителя).

Коммуникативные особенности учащихся каждый из 27 учителей оценивал по шести методикам, включающим в сумме 152 показателя, что позволяет рассчитывать на всестороннюю оценку. Эти же учителя с 17 коллегами заполняли опросник, состоящий из 25 пунктов. Опросник был составлен на основе методики диагностики синдрома «выгорания» К. Маслач и С. Джексон в модификации Н. Е. Водопьяновой и Е. С. Старченковой [Практикум, 2001], включающей 22 вопроса. К ним были добавлены три вопроса, предположительно, для диагностики «локуса субъективного контроля». Дополнительно собирались сведения о возрасте и педагогическом стаже каждого учителя, а также сведения об успеваемости учеников по основным пяти предметам (вычислялась средняя отметка).

Обработка данных производилась в два этапа на факультете психологии Санкт-Петербургского государственного университета при помощи программы статистического анализа данных SPSS 15. На первом этапе при помощи факторного анализа выявлялась структура педагогического оценивания коммуникативных особенностей учащихся (по 152 переменным – показателям шести методик) и структура самооценки учителей (по 25 переменным – показателям опросника для учителей). Затем по полученным и проинтерпретированным факторам вычислялись факторные оценки для коммуникативных особенностей учащихся (5 факторов) и факторные оценки для самооценки учителей (4 фактора).

На втором этапе обработки данных для проверки гипотез исследования проводился корреляционный анализ в отношении следующих 14 переменных: 6 факторов оценки коммуникативных особенностей учеников, 5 факторов самооценки учителей, среднего балла успеваемости, возраста и стажа учителя. Перед вычислением корреляций между переменными, характеризующими учителей, и переменными, относящимися к учащимся, последние усреднялись по каждому учителю (по соответствующей ему группе учеников).

Факторный анализ коммуникативных особенностей учащихся позволил выделить пять факторов.

Фактор 1 (16,5 %) – «Ненормативность». Со знаком «+» левый полюс: несдержанный – сдержанный, невоспитанный – воспитанный, конфликтный – бесконфликтный, неусидчивый – усидчивый, неусердный – усердный, неорганизованный – организованный и др. Противоположный полюс («-») фактора – нормативность.

Фактор 2 (9,7 %) – «Коммуникативная перцепция». Со знаком «+»: умение вступать в диалог, понимание человека при визуальном контакте, вежливое обращение к другому, понимание эмоционального состояния партнера и другие. Противоположный полюс («-») фактора – слабо выраженная коммуникативная чувствительность.

Фактор 3 (8,8 %) – «Коммуникативная направленность». Со знаком «+»: инициативность, чувство товарищества, организованность, любознательность, коллективизм, решительность, настойчивость, авторитет в классе, активность и другие. Противоположный полюс («-») фактора – слабо выраженная коммуникативная инициативность.

Фактор 4 (6,6 %) – «Коммуникативная невыразительность». Со знаком «+»: невыразительность, скованность, скрытность, незаметный, зависимый, подавленный, пассивный и другие. Противоположный полюс («-») фактора – коммуникативная выразительность (экспрессивность).

Фактор 5 (5,2 %) – «Коммуникативная реактивность». Со знаком «+»: сверстники им руководят, сверстники его заставляют, соглашается с детьми, доверяет детям, слушается детей и др. Фактор также включает ответы противоположного полюса («-»): «Не способен длительно учиться», «Трудности в устойчивости и концентрации внимания», «Нет стойкости перед неудачей», «Нет переживания перед важным заданием» и т. д.

Факторный анализ опросника для самооценки учителей выявил четыре фактора, три первые совпадают по содержанию с трехмерной моделью синдрома «выгорания» Кристины Маслач и Сьюзан Джексон.

Фактор 1 (19,44 %) – «Деперсонализация». Со знаком «-»: «Как правило, общение с коллегами и детьми не вызывает у меня интереса, они, скорее, утомляют меня, чем радуют», «Мне хочется уединиться и отдохнуть от всего и всех» и др. Противоположный полюс («+») фактора – личностная включенность в педагогический процесс.

Фактор 2 (11,4 %) – «Эмоциональное истощение». Со знаком «-»: «Я не чувствую себя энергичным и эмоционально воодушевленным», «Я чувствую себя эмоционально опустошенным» и другие. Противоположный полюс («+») фактора – повышенный эмоциональный тонус, положительный эмоциональный фон деятельности.

Фактор 3 (10,8 %) – «Личная эффективность». Со знаком «+»: «Я умею находить правильное решение в конфликтных ситуациях», «Я могу позитивно влиять на своих учеников и коллег», «Я многого смогу еще достичь в своей жизни» и другие. Противоположный полюс («-») фактора – редукция личных достижений.

Фактор 4 (10,0 %) – «Локус контроля (внешний)». Со знаком «+»: «Поведение ученика и его окружение чаще, чем мои действия, являются причинами конфликтной ситуации», «Понимание учеником материала урока больше зависит от его внимания и готовности, чем от моих усилий» и другие. Противоположный полюс («-») фактора – внутренний локус контроля.

Результаты корреляционного анализа. Статистически значимых корреляций возраста и стажа с факторами коммуникативных особенностей учащихся не было обнаружено.

Средний балл отметки статистически достоверно коррелирует с тремя из пяти факторов коммуникативных особенностей учащихся: с фактором 1 и фактором 3. Высокая оценка успеваемости по основным школьным предметам связана с более высокой нормативностью школьника (фактор 1, отрицательный полюс), с выраженной коммуникативной направленностью (фактор 3, положительный полюс), высокой коммуникативной активностью (фактор 5, отрицательный полюс). Низкие оценки коррелируют с недостаточной нормативностью учащегося, невыраженной коммуникативной направленностью и активностью.

Факторы профессиональной самооценки учителя не соотносятся на статистически достоверном уровне с его возрастом. Стаж на уровне статистической тенденции отрицательно коррелирует с фактором 2 «Эмоциональное истощение». Возникает следующая тенденция: большой стаж не связан с наличием выраженного эмоционального истощения. Более того, значительное эмоциональное истощение свойственно учителям с меньшим стажем работы в школе.

Корреляционный анализ взаимосвязи среднего балла отметки и факторов профессиональной самооценки выявил высоко достоверную отрицательную взаимосвязь оценок за успеваемость по предметам и фактора 1 «Деперсонализация». При более выраженной деперсонализации педагога ниже становится средняя отметка учащихся. Высокая средняя оценка у школьника связана с менее выраженной деперсонализацией педагога.

Корреляционный анализ взаимосвязи факторов коммуникативной оценки учащихся и профессиональной самооценки учителей позволил выявить следующие статистически достоверные корреляции. Фактор 1 самооценки педагога «Деперсонализация» статистически достоверно коррелирует с фактором 5 учащихся «Коммуникативная реактивность». При выраженной деперсонализации учителя возникают низкие оценки коммуникативной и учебной активности младших школьников. Личностная включенность учителя в педагогический процесс связана с высокой оценкой коммуникативной и учебной активностью учащегося. Фактор 2 самооценки учителя «Эмоциональное истощение» отрицательно коррелирует с фактором 3 оценки учащегося и положительно коррелирует с фактором 5 оценки учащегося. Полученные результаты означают, что при значительном эмоциональном истощении учителя встречается низкая оценка коммуникативной направленности и активности учащегося. Повышенный эмоциональный тонус и позитивный эмоциональный тон учителя сочетаются с его очень позитивным мнением о коммуникативной направленности и активности младших школьников.

Анализ результатов. Взаимосвязи между переменными изображены графически на рис. 4.1. Сплошные линии соответствуют положительным корреляциям, пунктирные – отрицательным корреляциям. Двойными линиями (сплошными и пунктирными) обозначены корреляции высокого уровня статистической значимости.

Взаимосвязь средней отметки с коммуникативными особенностями ученика можно объяснить следующим образом. На учебную успешность ребенка влияют не только его познавательные способности, но и общение. Успешные школьники характеризуются более высокой нормативностью поведения, положительной коммуникативной направленностью и активностью. Нарушение принятых социальных норм, недостаток инициативности и активности негативно влияют на оценку учебной успешности. Выявленные взаимосвязи можно объяснить объективной составляющей педагогической оценки.

Взаимосвязь самооценки педагога и выставляемых отметок своим ученикам позволяет говорить о существенном влиянии субъективного компонента педагогической оценки, о наличии у учителей явных стереотипов при общении с детьми. Полученные результаты также свидетельствуют о существенном вкладе в педагогическую оценку эмоционального истощения и деперсонализации учителя.

Рис. 4.1. Статистически достоверные корреляции

Повышенное эмоциональное истощение учителя характеризуется появлением чувства опустошенности, снижением психического тонуса, угнетенностью, даже апатией. На этом фоне возникает пристрастность в педагогической оценке сходных характеристик учащихся. Высокое эмоциональное истощение учителя связано со снижением показателей коммуникативной активности и направленности учеников. Напротив, значительный эмоциональный тонус учителя, его личностная включенность в педагогический процесс приводят к улучшению представлений о коммуникативной активности и направленности у детей. Увеличение стажа педагогической деятельности может препятствовать развитию эмоционального истощения учителя. Однако данная связь объясняется стремлением учителей, испытывающих эмоциональное истощение, раньше заканчивать свою педагогическую карьеру.

Сходное влияние на педагогическое оценивание оказывает и синдром деперсонализации учителя. Он проявляется в потере интереса к образовательному процессу, безразличии по отношению к коллегам и ученикам. На этом фоне начинает проявляться пристрастность в педагогической оценке, возникает больше сомнений в учебной успешности своих учеников. Результаты исследования показывают, что ярко выраженная деперсонализация приводит к низким оценкам коммуникативного потенциала учащихся начальной школы. Высокая включенность учителя в педагогический процесс, напротив, вызывает интерес к процессу взаимодействия с коллегами и учениками и способствует возникновению положительного мнения об уровне успеваемости учеников.

Обращает на себя внимание сильная связь средней отметки с коммуникативными особенностями учеников и самооценкой учителя. Она, в свою очередь, оказывает влияние на оценку учебной успешности, что дает основание сделать вывод о наличии не только прямого влияния коммуникативных особенностей ученика на его учебную успешность, но и существование обратной тенденции – влияния отметки на педагогическую оценку коммуникативных особенностей учеников. Деперсонализация учителя, недостаток его личностной включенности в педагогический процесс, обусловливают чрезмерную пристрастность оценки учебной успешности ребенка. При этом слабо успевающие ученики оцениваются учителем как часто нарушающие социальные нормы, менее коммуникативно-выразительные и активные. Напротив, высокая личностная включенность учителя в педагогический процесс имеет своим следствием завышение оценки успешности учеников, а такие учащиеся оцениваются учителем как высоко нормативные, коммуникативно-выразительные и активные. Альтернативным, хотя и менее правдоподобным, объяснением выявленного эмпирического факта является представление о том, что низкая отметка способна стимулировать ученика к проявлению отрицательных коммуникативных качеств.

Таким образом, результаты исследования позволяют с уверенностью утверждать, что педагогическая оценка коммуникативных особенностей ученика включает в себя, помимо объективной составляющей, субъективный компонент, обусловленный оценкой педагогом эмоциональных и коммуникативных аспектов своей педагогической деятельности. Снижение самооценки учителя по всем этим аспектам приводит к негативной педагогической оценке коммуникативных особенностей учеников и связанной с ними учебной успешности.

Эффективное педагогическое общение и коммуникативная компетентность становятся важными условиями профилактики психической травматизации детей на фоне потенциальных конфликтов с учителями и школьных буллингов.

Глава 5

Этнопсихологические аспекты психологической травматизации

Идеи влияния культурных факторов на психику стали развиваться и получили признание в середине XX века. Джордж Деверо, один из основателей культурной психиатрии (этнопсихиатрия), пишет в своих работах о стандартных видах защит от типичных стрессов, которые формируются в каждой культуре [Деверо, 2001]. Исходя из этого положения, он интерпретирует данные о значительных различиях в симптомах психических заболеваний в разных культурах.

На основе идей культурной психиатрии в психологии и психотерапии разрабатываются специализированные методы реабилитации и психологического консультирования. Так, в 1970-е гг. чехословацкий психиатр Милан Хауснер создал метод этнотерапии. Этнотерапия отличается широким использованием этнологических и культурных знаний.

В своих работах японский психиатр Мэри А.Фукуяма указывал на необходимость универсального транскультурного подхода к психологической помощи. По его мнению, психолог обязан четко понимать, что каждая психологическая теория и каждый подход к психологической помощи отражает конкретный взгляд на мир, который не всегда соответствует мнению пациента. Поэтому невозможно подходить с позиций оценки к представлениям и моделям помощи, которые существуют в других культурах.

Ю. С. Шойгу и М. В. Павлова, анализируя свой опыт и опыт работы коллег с людьми, пострадавшими в чрезвычайных ситуациях на территории нашей страны и за рубежом, говорят о наличии и проявлении у жертв как культурно-неспецифических, так и культурноспецифических реакций на острый стресс. К культурно-неспецифическим авторы относят формы и способы реагирования, которые в чрезвычайных ситуациях демонстрируют представители практически всех культур [Шойгу, 2010]. Кроме личных впечатлений потерпевших, наличие подобных реакций подтверждают новостные телепередачи из мест, в которых происходят чрезвычайные события. Культурно-неспецифические реакции включают психогенные реакции и симптоматические комплексы, относящиеся по МКБ-10 к острым реакциям на стресс (F43.0), расстройствам адаптации (F43.2, за исключением F43.21 – пролонгированной депрессивной реакции, обусловленной нарушениями адаптации), нормальным реакциям на горе (Z73.3 – стрессовые состояния, не классифицированные в других рубриках) (Международная статистическая классификация болезней и проблем, связанных со здоровьем, 1992 г.).

Реакции на стрессовую ситуацию не являются строго индивидуальными, они сводятся к достаточно типичным признакам и проявляются как у жертв, так и (в некоторых случаях) у специалистов, работающих в чрезвычайных ситуациях. Но сходные реакции на экстремальный стресс демонстрируют также представители определенных культур и этнических групп.

Во время работы психологов с жителями Якутии на траурных мероприятиях, связанных с процессом опознания жертв крушения вертолета Ми-8 в 2013 г., родственники жертв в большинстве случаев проявили реакцию эмоциональной ригидности, которая внешне выглядела как проявление самоорганизации, терпения, смирения с обстоятельствами. Сильные реакции, плач возникали только во время непосредственного опознания и имели острый, кратковременный характер. В остальное время внешнее проявление любых сильных эмоций и истерических реакций практически отсутствовало [Филиппова, 2015].

Подобное поведение в связи с катастрофой было отмечено в алтайском этносе. В ситуации сильного стресса в связи с землетрясением в деревне Кош-Агач Алтайского края в период с 3 по 6 октября 2003 г. у жертв преобладали реакции эмоциональной ригидности с минимальным количеством мимических проявлений. Запросы к психологу звучали преимущественно как просьбы поработать с сильным стрессом и испугом. Внимание исследователей было обращено на почти полное отсутствие реакций психомоторного возбуждения, агрессивных реакций, в том числе словесной агрессии, отсутствовала слезливость, плаксивость как среди взрослых, так и среди детей [Шойгу и др., 2010].

Опыт работы в Беслане (Республика Северная Осетия-Алания) в период с 1 по 9 сентября 2004 г. выявил другие особенности пережитого горя и острых стрессовых реакций пострадавших. Характерными были массовые истерические формы реагирования на стадиях разрешения ситуации и высвобождение эмоциональных реакций возле больницы в Беслане, недалеко от морга Владикавказа как среди женщин, так и среди мужчин. В меньшей степени на указанных стадиях проявлялись реакции торможения и психомоторного возбуждения, а также агрессивные, в том числе аутоагрессивные реакции. На стадии ожидания наблюдалось доминирование агрессивных форм реагирования, главным образом – словесная агрессия, а также психомоторная заторможенность. В меньшей степени на этом этапе проявились истерические формы реакции. Кроме того, в подавляющем большинстве случаев внимание обращало на себя отсутствие признаков алкогольного опьянения [Шойгу и др., 2010].

По данным Е. А. Михалевой, среди особенностей острых стрессовых реакций у жителей Северного Кавказа преобладают массовые истероидные формы реагирования среди женщин. Проявление реакций торможения, агрессии среди жертв встречается редко. Для преобладающего числа мужчин на Северном Кавказе проявление ярких эмоциональных реакций на острый стресс не характерно. Автор отмечает, что основными источниками этноценностных ориентаций современной культуры, которые регулируют этнопсихологический статус народов Северного Кавказа, являются нормы и ценности религии, адаты (обычаи), этноэтикет северокавказских культур, ценности коллективизма и традиционализма [Михалева, 2014].

Реакции другого спектра, связанного с чрезвычайными ситуациями, наблюдались среди беженцев из Южной Осетии в августе 2008 г. Несмотря на то, что многие люди были вынуждены быстро покинуть свои дома, не успев собрать даже необходимый минимум личных вещей, они продемонстрировали стенические реакции, адекватную ориентацию в окружающей среде. В большинстве случаев люди проявляли способность к самообслуживанию (самостоятельно ходили за водой, к пункту гуманитарной помощи на территории временного размещения), восприятию информации (о дальнейшей эвакуации в санатории и пансионаты на территории соседних регионов), к удовлетворению своих потребностей, заботились о себе и своих близких. Наряду с этим при уточнении самочувствия пострадавших и выяснении деталей их отъезда возникали бурные реакции плача. Плач часто сопровождался громкими рыданиями и истерическими реакциями. В общении с психологом беженцы не отвергали телесный контакт, позволяли специалисту держать себя за руку и даже обнимать [Филиппова, 2015].

Рассматривая вопросы личной психогигиены и профессиональной этики в процессе оказания психологической помощи жертвам в чрезвычайных ситуациях, К. Г. Гуревич с соавторами отмечает, что культурная принадлежность пострадавших оказывает большое влияние на определение оптимальной профессиональной дистанции при оказании помощи, в то время как личные предпочтения психолога здесь играют второстепенную роль. Авторы приводят ряд примеров конфликтных ситуаций, достаточно отчетливо иллюстрирующих этнопсихологические особенности, которые необходимо учитывать при оказании помощи жертвам чрезвычайных ситуаций [Гуревич и др., 2008].

Таким образом, этнопсихологические аспекты психической травматизации рассматриваются в основном на материале интенсивных и масштабных травмирующих воздействий – военных конфликтов, природных катаклизмов, терактов и др. Культурные и этнические аспекты хронических кумулятивных психотравматизаций, в том числе травматизаций межличностного характера, в современных работах практически не рассматриваются [Гачев, 1999; Леоненко и др., 2016].

Глава 6

Концепты оказания помощи при различных видах психотравм

Психическая травма – это душевная боль за гранью выносимого. С представлениями о психической травме мы сталкиваемся во множестве произведений культуры. Мифы и сказки, повести и романы, фильмы и спектакли часто в своей основе имеют сюжет, где упоминается или описывается, как психика персонажа не выдерживает катастрофических событий и человек ищет способ облегчить свое состояние. Далеко не всегда этот способ совместим со здоровьем или даже жизнью. Можно вспомнить немало произведений, где герой или героиня совершают самоубийство, чтобы прекратить свои страдания. В реальной жизни преодолеть психическую травму помогает психотравматология.

Ключевой показатель переживания психической травмы состоит в том, что это состояние воспринимается человеком как невыносимое и непоправимое. Психика испытывает нагрузку, с которой не может справиться. Психолог Готфрид Фишер подчеркивает, что субъективно возникает ощущение невозможности противостоять или бороться с навалившимися трудностями. Вопросы типа «Я вынужден сдаться?», «Я неудачник?», «Я так и не смог, хотя вроде бы предполагал?», «Зачем со мной именно так?», «За что?», «Почему?» буквально обрушиваются на человека. Психическая травма возникает как следствие сильнейшего перенапряжения. Клиенты на консультациях психологов говорят, что испытывают состояние «натянутой струны» или «сжавшейся пружины».

Одной из особенностей психической травмы можно назвать эффект «туннельного мышления». Человек ощущает, что с ним что-то происходит: он не видит, не понимает и не воспринимает события окружающей жизни. На такое состояние часто жалуются переживающие психотравму люди. Причина явления – дисфункция во многих системах организма. Травматизация влияет на когнитивную сферу человека, и его сознание начинает сужаться. Возникает эффект туннельного мышления: человек может быть некоторое время ограниченно сосредоточен на своих привычных делах, иногда доведенных до автоматизма, но всей «картинки» он не видит и порой перестает чувствовать. Это защитный механизм, который помогает переносить длительные потрясения и хоть как-то существовать в травмированном состоянии.

В работе с психической травмой психологу, как и врачу, важно понять не только «что» болит, но и «почему». Эта задача лежит в основе первой консультации психолога-консультанта, работающего с взрослыми и детьми с психической травмой. Данное положение аргументировано автором в рамках разработанной обучающей программы «Международные методы оказания помощи детям и взрослым с психической травмой».

«Человек в результате сильнейшего перенапряжения, страха, муки не в состоянии активно бороться за преодоление этой ситуации», – так характеризует психическую травму немецкий психолог, один из классиков психотравматологии Готфрид Фишер. На человека обрушиваются отрицательные эмоции такой силы, что у него формируется убеждение: «Я не могу больше бороться, я сдаюсь». В таком состоянии он может жить годами, тогда психическая травма становится хронической.

В практической работе можно выделить следующие эмпирические составляющие психотравмы: психическую и социальную деформации, проявлениями которых могут стать, например, конфликты психотравмированного человека с его окружением, а также дисфункции на телесном уровне, которые становятся «хранителями» информации о тяжелых жизненных событиях, произошедших с пациентом.

Чрезвычайно важно понять, какое именно событие стало травматической ситуацией, основой психической травмы. Для этого психотравматологу необходимо внимательно исследовать не только биографию и окружение пациента, но и его субъективные переживания. Часто решающим в формировании психотравмы становится не объективная интенсивность травмирующего раздражения, а то, как пострадавший воспринимает случившееся, исходя из своего личного опыта. Для успешной работы ведется поиск центральной травматической ситуационной темы.

В психотравматологии принято выделять объективные травматогенные факторы, которые могут привести к травматической ситуации. В их числе – угроза для телесной целостности человека, в том числе угроза сексуального насилия, тяжкие телесные повреждения, конфронтация с изувеченными человеческими телами, насильственная или внезапная потеря любимого, наблюдение насилия по отношению к любимому, вина в смерти или нанесении вреда другому человеку и многое другое. Субъективные факторы травматической ситуации связаны прежде всего с личной оценкой ситуации, в которой оказался пострадавший, с ощущением беспомощности и неспособности что-либо изменить. В будущем это ощущение беспомощности может повторяться.

Еще одна важная особенность психической травмы – эффект «прерванного действия», которое человек, переживший травму, повторяет и возобновляет впоследствии. Жертва психотравмы не знает, как завершить травмирующий опыт, и потому вероятность того, что прежние ошибки будут повторяться, весьма велика. Одна из задач психотравматолога – помочь человеку принять свой травматический опыт. В противном случае психотравма может стать хронической.

Анализируя случившееся и переживая последствия травматического события, человек стремится ответить на три важнейших вопроса: «Как произошла психотравма?», «Мог ли я ее избежать?», «Как теперь компенсировать душевную боль?».

Пострадавший будет сам искать способы справиться с последствиями, повышая уровень контроля над ситуацией. Однако совсем не обязательно, что способ, найденный им самостоятельно, будет полезен.

Одна из задач психотравматолога – выявить ментальные конструкты, которые помогут клиенту вернуть ощущение безопасности. После перенесенных событий человеку не дают покоя мысли и ощущения о негативных изменениях, неожиданных вмешательствах, чужих поступках и влиянии разных людей. Внутренние страхи и противоречия буквально «раздирают» и не дают спокойно существовать и восстанавливаться после трагичных событий.

Внешне благополучным кажется состояние тех людей, которые научились все терпеть и выносить большие психофизические нагрузки. Им обычно кажется, что они крепко держат жизнь в своих руках. Травматический опыт ими не перерабатывается, а секвестируется (прячется глубоко в психической сфере и отделяется от ежедневного опыта). По сути, закладывается мина замедленного действия. Невозможно предсказать, какой внешний триггер выступит «запалом» – слово, образ, действия окружающих. И тогда все внутри может «взорваться».

В ходе изучения психотравматологии разбираются многочисленные жизненные примеры с разными вариантами кумуляции травматических переживаний, анализируются последствия долгого игнорирования болезненных чувств и деструктивных мыслей. Оказывается, нам многое знакомо из опыта собственных отношений с людьми, а значит, есть возможность опереться на жизненные факты, которыми мы сами располагаем.

Следует подчеркнуть, что раннее обращение клиента к специалисту повышает эффективность и скорость его работы. Психотравматолог совместно с клиентом, анализируя психотравмирующее событие и его последствия, предлагает ответить на три основных вопроса:

1) какое событие было активирующим – «что произошло?»;

2) в чем состоит «застревание» (убеждение), которое мешает клиенту выздороветь – «что я сам себе говорю?»;

3) каков результат – «что я чувствую?».

Особое внимание необходимо обратить на пункт «застревания». Клиенту можно предложить ответить самому себе на следующие вопросы:

1. Является ли то, что он говорит себе в связи с произошедшим событием, реалистичным и полезным?

2. Что он сможет сказать себе в подобных ситуациях в будущем?

Ответы на эти внутренние вопросы переформулируются в более конструктивные высказывания.

Согласно протоколу «Динамика психотравматизации», осуществляется следующий порядок действий:

1) уточняется и анализируется биография клиента и предыстория, имеющая непосредственную связь с психотравмой;

2) вместе с клиентом рассматривается сама травматическая ситуация, проводится анализ объективных факторов и субъективных представлений о том, что именно произошло с человеком во время тех событий, которые он считает травмирующими;

3) анализируется травматическая реакция, включая дополнительные психоэмоциональные и физические нагрузки, а также способы защиты от влияния всех возникающих воздействий. Результатом работы по протоколу становится формулирование центральной травматической ситуационной темы – что именно определяется как травматичное событие и влечет за собой реальные негативные последствия;

4) проводится анализ возможностей восстановления психического состояния человека.

Кроме того, вместе с клиентом необходимо рассмотреть три ключевых аспекта травмы: этиологический (возможные причины возникновения травматической ситуации), превентивный (предположения о возможных шансах избежать психотравмы) и репаративный (способность исправлять возникшие психические отклонения и стремиться к восстановлению до условно нормативного варианта функционирования индивида).

Особое место в работе психотравматолога отводится изучению возможных нарушений привязанности. При этом важно учитывать методологическую парадигму, основные положения теории Дж. Боулби и ключевые отличия от психоаналитического подхода к травме привязанности. Так, сторонники теории привязанности считают, что мать и ребенок – два отдельных субъекта и привязанность между ними формируется в течение первого года жизни. В психоанализе, напротив, считается, что мать и ребенок находятся в слиянии и симбиозе.

Надежная привязанность между матерью и ребенком возникает, если со стороны матери выполняются следующие условия:

– она очень внимательно воспринимает все невербальные и вербальные проявления ребенка;

– правильно истолковывает средства коммуникации ребенка;

– правильно реагирует на активность ребенка;

– достаточно быстро реагирует на поведение и средства коммуникации ребенка.

При дифференциации феноменологии детской привязанности специалисты выделяют ее основные типы – надежный, тревожноамбивалентный, избегающий и дезорганизованный. При надежной привязанности ребенок испытывает стресс в разлуке с матерью. Однако после ее возвращения он позволяет себя утешить и продолжает спокойно играть. При тревожно-амбивалентном типе ребенок может не дать вернувшейся матери себя утешить, но не испытывает сильного стресса при ее уходе. Дети с привязанностью избегающего типа обычно стараются избегать родителей, не отдавая им предпочтения перед совершенно незнакомым человеком. При дезорганизованном стиле привязанности ребенок демонстрирует запутанное сочетание моделей поведения и может казаться неадаптивным, ошеломленным, смущенным. Такие дети могут избегать взрослых и даже им противостоять.

У взрослых сформированные в детстве типы привязанности проявляются следующим образом:

1. Человек с надежным типом привязанности сообщает психологу о позитивных переживаниях, связанных с родителями. Он обладает выраженной способностью к саморефлексии и анализу своей судьбы.

2. Человек с амбивалентным типом привязанности склонен излагать многочисленные подробности своего детства. При этом он может высказывать противоречивые суждения, не замечая этого.

3. Клиент с избегающим типом привязанности сохраняет сравнительно малый контекст воспоминаний о своем детстве и не придает им большого значения. Часто он идеализирует свои отношения с родителями, но в описаниях не подтверждает это примерами.

4. Высказывания клиентов с ненадежным типом привязанности и неразрешенной психотравмой или потерей отличаются дезорганизацией и дезориентированностью. В биографическом анамнезе такого человека может обнаружиться, что он в свое время пережил тяжелую жизненную ситуацию, например экстремальную потерю, жестокое обращение или насилие. Но эта психотравма так и осталась непроработанной.

В психотерапии нарушений привязанности специалисты рекомендуют идти навстречу отвергнутым потребностям клиента в привязанности, уделять особое внимание реальным переживаниям расставаний и потерь, а также изучать взаимоотношения с теми людьми, к которым ребенок испытывал привязанность в первые годы своей жизни.

Психотравматологу важно в ходе первых консультаций учитывать определенные этапы работы. В процессе оказания помощи специалист фиксирует внимание на следующих моментах:

– целенаправленно определяет признаки психологического дискомфорта (прил. 2) и детской психотравматизации (прил. 3);

– проводит диагностику с применением шкалы посттравматических симптомов (по немецкой версии методики авторов В.Шюффеля и Б. Шад) – «Шкала учета реакций после нагрузок» (Posttraumatic symptom scale, 10 items (PTSS-10) (прил. 4);

– анализирует динамику психотравматического процесса в соответствии с его первоисточником (прил. 5);

– выявляет запрос клиента с одновременным анализом его внутренних потребностей (прил. 6);

– определяет мишени травматерапии (прил. 7);

– составляет «капсулу травмы» и осуществляет поиск центральной травматической ситуационной темы;

– проводит сравнительный анализ доминирующих типов интроектных состояний (прил. 8);

– использует методики, позволяющие стабилизировать состояние клиента (прил. 9);

– оказывает помощь в переработке негативных убеждений о себе и поиске вариантов позитивной ментализации (прил. 10);

– составляет «Журнал застревающих убеждений» (прил. 11), в который включаются формулировки активирующего события А (ответ на вопрос «что случилось?»), убеждений В (ответ на вопрос «что я себе говорю?») и результата С (ответ на вопрос «что я чувствую?»).

Первые консультации имеют очень важное значение для диагностики, психоэдукации и стабилизации клиента. Помимо этого, психотравматолог выбирает и обсуждает с клиентом дальнейшее направление работы, методы и конкретные методики оказания помощи. Специалист определяет индивидуальные возможности человека для оказания самопомощи в периоды между встречами с психотравматологом. Краткие рекомендации по преодолению последствий психотравматизации с учетом генезиса различных видов психотравм могут быть представлены в качестве описания основных стратегий (прил. 1).

Генезис 1. Социогенные психические травмы, возникающие по внешним, мало зависящим от человека и его социального окружения причинам.

Психотравма после ДТП. Реконструирование событий, предшествовавших ситуации. Определение действий, которые невозможно было предотвратить. Проведение визуальной травмаэк-спозиции ситуации аварии с конфронтацией. EMDR-терапия для переработки субъективного беспокойства (аффекта). Сохранение ресурсов человека, чтобы он смог справится с последствиями ДТП. Пересмотр ответственности за возникшую ситуацию: 1) обоснованный отказ от личной ответственности; 2) распределение ответственности между участниками ДТП; 3) отсроченное согласие вернуться позже к обсуждению ответственности за ДТП. С помощью телесно-ориентированной терапии проработка физических ощущений, оставшихся после ДТП. Нивелирование роли физических последствий после ДТП. Формулировка значения опыта участия в ДТП для повышения дальнейшей безопасности в дорожнотранспортных ситуациях.

Психотравма при смене места жительства и работы. Определение нового образа клиента в связи с возникшими жизненными изменениями. Составление плана действий с помощью когнитивно-поведенческого подхода. Выполнение SWOT-анализа. Создание перечня всех возможностей по самоопределению и самореализации. Определение внутренних ресурсов, которые всегда помогали в трудных жизненных обстоятельствах. Проведение анализа внешних ресурсов, которые еще можно задействовать при решении вопросов по возникшим изменениям. Определение и принятие самого неблагоприятного исхода всех сложившихся обстоятельств. Составление плана действий для наиболее неблагоприятного развития событий: 1) понять неоднозначность возможностей решения; 2) осознать, как может быть по-другому. Проведение анализа ожиданий, их корректировки.

Психотравма мигрантов. Анализ приспособительных реакций и поведения клиента в условиях миграции. Выявление личностных качеств, способствующих раскрытию адаптационного потенциала. Определение доминирующих чувств клиента в условиях миграции. Создание карты потенциалов. Использование «колеса баланса». Пересмотр, коррекция собственной системы ценностей с целью адаптации и ассимиляции в новых условиях проживания.

Переработка социального давления на психический баланс человека с помощью метода EMDR-терапии (денсибилизация и переработка движением глаз). Работа с флешфорвардами неуспешной миграции. Укрепление личностных установок на позитивные изменения. Описание жизненных перспектив на ближайшие пять лет.

Психотравма участника терактов, криминального насилия. Выполнение пролонгированной реконструкции события. Анализ причин, которые привели клиента в травматическую ситуацию. Анализ поведения агрессора(ов). Обсуждение психологического портрета агрессора с учетом его формирования в онтогенезе (как можно было стать «таким»). Визуальная травмаэкспозиция с конфронтацией («я – молодец, правильно себя вел, справился»). Психоэдукация: в экстремальных ситуациях человек использует все свои имеющиеся ресурсы и совершает самые правильные действия. Поиск источников внутренних возможностей человека для процесса восстановления.

Психотравмы участников военных действий. При таком виде психотравмы учитывают субъектную специфику:

– психотравма профессиональных военных;

– психотравма мирного населения в условиях военных действий;

– психотравма жертв концлагерей.

Преодоление последствий психотравматизации требует особых компетенций специалиста и многолетнего опыта работы.

Психотравмы жертв тоталитарных политических режимов можно дифференцировать следующим образом:

– психотравма жертв политических репрессий;

– психотравма жертв межнациональных конфликтов.

При оказании психологической помощи учитывается специфика транскультурного подхода (см. главу 5).

Генезис 2. Интерперсональные психические травмы, возникающие в результате отношений между людьми (психотравмы межличностных отношений). Здесь можно выделить шесть групп психотравм.

Группа 1 – психические травмы развития.

Психотравма привязанности. Создание описания образа матери. При возможности – воспроизведение событий первого года жизни, семейных обстоятельств. Определение типа ненадежной привязанности. Анализ того, как этот тип привязанности проявляется в актуальных отношениях. Описание идеального образа матери. Выделение того, что можно применять в качестве ресурса из достоинств матери. Анализ того, как лучшие материнские качества проявляются у самого клиента в настоящий момент. Создание идеального образа матери с применением недирективного гипноза (трансовой техники) и сохранение воспоминания о нем в контексте значимости материнской фигуры. Описание необходимых изменений в отношениях со значимыми людьми. С помощью возможностей когнитивно-поведенческого подхода внесение улучшения в отношения с близкими людьми: моя мать теперь для меня лучше – я сам тоже лучше – можно улучшать отношения с другими значимыми людьми.

Психотравма детско-родительских отношений. Определение роли каждого родителя в психотравматизации клиента. Определение травмафактора (отец либо мать). Анализ влияния отношений в семье на формирование негативных интроектов. Проведение работы с жесткими интроекционными установками родителей. Создание нового образа человека с усиленными проявлениями позитивных интроектов (субличностей).

Психотравма детского развития (нет условий для нормального психического развития). Реконструкция травматических ситуаций и составление линии жизни (для понимания «масштаба ненормальности»). Выявление влияния длительного травматического опыта на психическое развитие пациента. Выделение субъективных ограничений, возникших в развитии в следствии психических травм. Выявление приспособленности пациента к существующим индивидуальным особенностям и ограничениям, включая низкую обучаемость. Выявление возможностей для компенсации ограничений в развитии и образовании. Широкое применение средств арт-терапии для переработки травматического опыта.

Группа 2 – психические травмы, связанные с личностными особенностями человека.

Психотравма вследствие манифестации нарциссического компонента личности.

Фрустрационная психотравма («хотел, но не дали»).

Эдипальная психотравма («не смог, но хотел»). Составление перечня личностных качеств, которые служат ресурсом для клиента. Выявление личностных качеств, способствующих возникновению травматических ситуаций. Сопоставление ожиданий и возможностей, их пересмотр и оптимизация. Поиск эффектов психологической незрелости и их переработка. Создание системы запретов для профилактики наказания, запретов в отношении себя и близких. Выявление и преодоление последствий более ранних психотравм при комплексной психотравматизации человека. Внимательное изучение взаимоотношений с матерью или отцом. Выявление признаков диссоциативности. Анализ возможностей саморегуляции психического состояния человека: 1) проявления переноса; 2) интроектные состояния. Помощь при самоопределении (выбор и активизация психологической защиты с целью сохранения собственной психической целостности). Экстраполяция нового психического потенциала в стабильное будущее.

Группа 3 – психотравмы агрессора.

Психотравма насилия при участии личностно значимого человека (учитель, работодатель, друг семьи, тренер). Преодоление когнитивного диссонанса при факте нарушения профессиональной этики или границ в личных отношениях.

Психотравма участника малой социальной группы. К таким травмам относятся: разовое унижение человеческого достоинства с помощью обнародования личной информации, публичные порицания и обвинения, клевета по поводу действий человека.

Решение данной психотравмы предполагает следующие действия. Анализ ситуации с точки зрения невозможности выдержать возникшую психоэмоциональную нагрузку. Выявление наличия комплексной психотравматизации, которая дополнилась очередной психотравмой. Анализ субъективного снижения жизнестойкости человека под влияем социальной агрессии. Психоэдукация: социальная агрессия становится способом личной безопасности. Социальная агрессия в рамках дозволенного («здоровая агрессия») – возможность защитить себя (агрессия как инстинкт выживания). Разъяснение шаблонов мышления и агрессивного («нечеловеческого») поведения людей в определенных ситуациях при поддержке социума. Передача ответственности агрессору, который деструктивным способом вымещает свою агрессию на другом.

Психотравма регулярного домашнего насилия. К таким травмам относятся: конфликты в супружеской паре, межпоколенческие конфликты, насилие со стороны психически нездоровых родственников; насилие со стороны родственников с химической зависимостью; бытовые конфликты проживающих в общежитиях или коммунальных квартирах, бытовые конфликты работающих вахтовым методом, конфликты сиблингов, домашнее насилие в контексте трансгенерационных психотравм.

Решением данной психотравмы занимается психоэдукация: феномен утраты самоконтроля в длительных отношениях. Причины и проявления психологической распущенности. Утрата безопасных границ в ходе развития отношений. Анализ гибкости мышления и корректности поведения человека в условиях длительных отношений.

Сексуальная (телесная) психотравма. К таким психотравмам относятся: сексуальное насилие со стороны незнакомых людей, людей из близкого окружения или компаний, со стороны руководителя на работе, в армии, со стороны проживающих на съемной квартире, в местах лишения свободы, при кратковременном проживании на съемных квартирах или в домах со стороны других арендаторов жилья.

Решение данной психотравмы предполагает следующие действия. Определение наличия других психических травм, которые присутствовали до момента сексуального насилия. Анализ эмоциональной запущенности у человека. Выяснение объективных и субъективных причин сексуальной травмы. Влияние знаний о сексуальной травме другими людьми. Поиск возможностей сделать что-то по-другому в ситуации сексуального насилия. Выявление чувств, которые важно осознать и снова прожить. Формулирование вывода о том, что пациент боролся и стремился по-своему минимизировать свой телесный (сексуальный) ущерб.

Инцестуальная психотравма. Понять длительность нахождения в статусе жертвы сексуального насилия. Определить форму сексуального насилия (контактная/бесконтактная; с проникновением/без проникновения; частота сексуального контакта, форма сексуального насилия – вагинальная, анальная, оральная и пр.). Работа с конструктом: контроль – бессилие – вина – стыд. Преодоление субъективного понимания исчезновения контроля над ситуацией. Увеличение способов что-то контролировать в своей дальнейшей жизни. Стремление получить понимание того, что человек в ситуации сексуального насилия делал и почему именно с ним это произошло. Преодоление чувств стыда, вины и бессилия. Понимание длительности травматерапии в зависимости от следующих факторов: 1) длительности; 2) эмоциональной связи с родственником-насильником; 3) формы сексуального насилия. Понимание значимости знания матери или других родственников о том, что происходит с ребенком. Значимость веры самых близких людей и их понимания сложившейся ситуации.

Следующие рекомендации будут актуальны для всех психотравм, связанных с насилием. Сравнительный анализ виктимного или жизнестойкого образа жизни человека. Выбор виктимного образа жизни (образ жизни жертвы) как снижение уровня личностной активности, направленной на преодоление травмирующей ситуации. Виктимный образ жизни и использование пассивных (избегание), непрямых (манипуляции), асоциальных (агрессивные и асоциальные) стратегий преодоления травмирующих ситуаций. Диагностика жизнестойкости. При длительном травмапроцессе ориентировка на «здесь и сейчас». «Информационный детокс» – избегание постоянного травматического фона. Выбор жизнестойкого образа жизни, повышающего активность, закрепляющего позитивное восприятие мира, пробуждающего открытость (вовлеченность). Формирование интернального локуса контроля (контроль). Ориентирование человека на извлечение опыта (принятие риска) из травмирующей ситуации.

Группа 4 – психические травмы вследствие нарушения отношений в социальном окружении.

Психотравма вследствие школьного буллинга. Определение социального источника буллинга: гипотезы и факты. Выявление участников буллинга и их мотивации. Индивидуальные особенности ребенка (подростка) как провоцирующий фактор буллинга. Анализ личного опыта и социального интеллекта, которые послужили причинами пребывания в ситуации буллинга. Роль родительского воспитания в направленности буллинга на их ребенка. Анализ школьной среды и психологическая атмосфера в классе как основание для возникновения буллинга. Положительные личностные качества, которые смогли проявиться на фоне буллинга. Применение нового опыта для позитивных изменений у ребенка (подростка) и всей системы семейных отношений.

Психотравма вследствие моббинга на работе. Определение травмафактора и его ресурсных возможностей для осуществления целенаправленного моббинга. Психоэдукация: моббинг – это 1) декомпенсационный механизм неполноценных людей, унижающих другого; 2) средство конкуренции с перспективными, умными людьми; 3) показатель неблагополучия системы отношений на работе. Воссоздание экспозиции моббинговой ситуации и прогноз ее последствий для последующей жизни клиента. Составление карты ресурсов клиента и возможности их активации в моббинговой ситуации. Формулировка правил в моббинговой ситуации (что не учел в поведении, кому-то доверил много личной информации). Формулировка правил, позволяющих в будущем осуществлять профилактику моббинговых паттернов на работе, в коллективе. Стабилизация самооценки (уникальности) человека в контексте моральной проблематики моббинга. Психоэдукация: после моббинга человек достигает больше в максимально короткие сроки.

Психотравмы свидетеля. Различают основные виды:

– психотравма свидетеля – близкого родственника;

– психотравма свидетеля в профессиональной деятельности;

– психотравма свидетеля – постороннего человека.

Выяснение причин, по которым ситуация вспоминается очень ярко даже по прошествии времени и проживать ее каждый раз весьма тяжело. EMDR-терапия для переработки воспоминаний. Проявления психотравматизации свидетеля. Самонаблюдения клиента: почему в похожих ситуациях возникают страх и тревога, но сочувствие к пострадавшим проявлять гораздо сложнее, эмоции будто бы заблокированы. Регистрация смутной тревоги, которая постоянно активна в «фоновом» режиме: некомфортно летать на самолете, ездить на машине, заходить в лифт, пребывать в замкнутых или, наоборот, открытых пространствах и прочее. Анализ защитных психических реакций и вытеснение воспоминаний о травматическом событии. Анализ травмафактора: влияние длительности и интенсивности его воздействия; возможности его исключения для преодоления последствий психотравмы свидетеля.

Анализ способности клиента принимать ежедневные решения, которые позволяют чувствовать контроль над своей жизнью. В когнитивно-поведенческом подходе – учиться превращать переживания в продуктивные действия.

Психотравма у родственников (друзей) суицидентов. К ним относятся: совершенные суициды; смерть при употреблении наркотических веществ; смерть при ДТП в состоянии алкогольного (наркотического) опьянения; суицид на фоне психиатрического диагноза; сепарация от родственника, добровольно выбравшего свой уход из жизни, – восприятие гибели человека как «скрытого» суицида.

Решение данной психотравмы предполагает следующие действия. Психоэдукация о чувстве вины у родственников (друзей) суицидента. На первом этапе травматерапии возможна замена чувства вины на негодование поступком близкого человека. Анализ неэффективности контроля за действиями суицидента. Психоэдукация: каждый имеет право как на жизнь, так и на смерть (распоряжаться собственной жизнью). Передача ответственности суициденту. Переработка моральных и духовных (религиозных) запретов на суицид. Анализ понимания психического состояния человека, ушедшего из жизни. При необходимости обсуждение клинических диагнозов суицидента и/или проявлений расстройства личности. Определение и переработка комплекса чувств, которые вызывает уход из жизни близкого человека по его личной инициативе. Рассмотрение бифазовой переработки переживания комплекса причин поступка близкого человека: почему психологическим средством избегания из своей жизненной ситуации был выбран суицид. Уважительное отношение к его поступку и внутреннему выбору. Применение методики радикального прощения по отношению как к самому суициденту, так и к его близким. Поиск точек внутреннего духовного роста для родственников (друзей) суицидента: 1) освобождение от деструктивных чувств; 2) возвращение ответственности суициденту; 3) пересмотр и определение своих собственных перспектив.

Группа 5 – психотравмы интимно-личностных отношений.

Психотравма отвергнутой любви. Анализ актуальной проблемы самоидентификации и понимания себя.

Психотравма эмоционально тяжелых разводов. Психоэдукация о том, что лица, пережившие травму отношений, чаще других прибегают к защитному поведению жертвы. При высоком уровне общей психотравматизации личности, пережившей психотравму системных отношений, поддерживаются стремление человека к социальным контактам и обращение за помощью и поддержкой. Объяснение, что непрямые действия (манипуляции) влияют на степень психотравматизации, но не способствуют ее эффективному преодолению.

Анализ влияния повышенного уровня психотравматизации личности при травме системных отношений на формирование асоциальных и агрессивных действий, которые дают надежду на освобождение от душевных страданий. Психоэдукация о том, что психотравма системных семейных отношений, ставшая результатом поступков, не оправдываемых морально и этически, является одним из самых тяжелых переживаний, виктимизирующих личность. Информирование о феномене моральной травмы.

Повышение жизнестойкости, особенно таких ее компонентов, как вовлеченность и контроль. Снижение раздражительности, гипертрофированных реакций страха от возможного воздействия травмирующей ситуации, психофизиологического возбуждения, обусловленного воспоминаниями о травмирующей ситуации потери и предательства.

Психотравма предательства. Психоэдукация: чем сильнее обесценен отец (иногда его полностью игнорируют), тем труднее впоследствии распутывать эдипов комплекс. Те, кто страдает психотравмой предательства, не разрешили свой эдипов комплекс в юном возрасте. Привязанность к родителю противоположного пола у таких людей слишком велика, это сильно влияет на эмоциональные и сексуальные отношения в более позднем возрасте. Они всегда будут сравнивать своего партнера с родителем и всегда будут ожидать от него того, чего не получили от этого родителя.

Многие люди, страдающие травмой предательства, стали жертвой межличностных оношений, потому что родитель противоположного пола не выполнял свои обязательства в соответствии с ожиданиями ребенка и его представлениями об идеальном родителе.

Характеристики и формы поведения, описанные в концепции предательства, проявляются только в том случае, если человек принимает решение носить маску контролирующего партнера, полагая, что таким способом избежит страданий от предательства. В зависимости от тяжести травмы и интенсивности боли эта «маска» может «надеваться» лишь изредка, но может и почти «не сниматься».

Решение данной психотравмы занимается психоэдукация: что касается поведения и внутренних установок контролирующего партнера, то общей характерной чертой всех лиц, страдающих психотравмой предательства, является внутренняя сила. Поскольку им особенно трудно принять какую бы то ни было форму предательства, как чьего-то, так и собственного, они делают все, что в их силах, чтобы быть ответственными, стойкими, особыми и значительными людьми.

Группа 6 – психические травмы утраты.

Психотравма родственников после смерти близких людей. Анализ понимания виртуальной коммуникации с человеком, ушедшим из жизни. Определение основных чувств, которые вызывает утрата близкого человека. Переработка горестных чувств в гештальт-подходе, в эмоционально-образной терапии. Определение ценных моментов памяти и их роль для будущей жизни клиента. Использование техники «Письма близкому человеку» с целью постепенного привыкания к расставанию. Принятие «посланий» ушедшего человека для лучших изменений у клиента.

При переживании травмы потери возможно разрешение конфликта, выражающегося в пассивном, непрямом и защитном поведении через формирование навыков жизнестойкого совладания (вовлеченности, открытости миру, инфернальном локусе контроля).

Психотравма утраты будущего. Составление перечня блокирующих обстоятельств и психического состояния клиента для определения личных перспектив. Определение сферы жизнедеятельности, которая создает ведущие эффекты психотравмы будущего. Выявление роли внешних и внутренних факторов – причин возникновения психотравмы будущего. Описание доминантного интроекта «здорового взрослого» для реализации перспектив клиента. Формулировка новых смыслов.

Психотравма у родственников без вести пропавших людей. Анализ ожидания пропавшего близкого человека. Анализ несказанного и невыполненного в отношениях с этим человеком. Образ пропавшего человека в жизненной истории клиента. Его отсутствие как миссия, которую можно уважать. Текущая жизнь пациента как позитивное ожидание потенциального возвращения близкого человека. Новые достижения как личное доказательство «конструктивного» ожидания возвращения без вести пропавшего человека.

Генезис 3. Психические травмы, связанные с физическим здоровьем.

Психотравма после тяжелых физических повреждений. Помощь в принятии своего нового физического облика.

Психотравма после тяжелых физических истощений. Специфика вмешательства сочетается с оказанием помощи выжившим в социальных отношениях, но сохраняется акцент на поддержание своего физического здоровья после травмирующих событий.

Психотравма при психосоматических заболеваниях (необратимые изменения личного и социального статуса). Понимание влияния заболевания на аффективную сферу и поведение человека. Превенция будущих деструктивных изменений в психическом состоянии и жизни человека.

Психотравма у больных с неизлечимым диагнозом. Понимание дилеммы, связанной с постановкой правильного диагноза и информированием человека о смертельном исходе. Понимание утраты контроля над ситуацией. Переход из материального измерения в духовное. Психоэдукация: при онкологических и других смертельных заболеваниях риск неблагоприятного исхода болезни возрастает при интровертированности. Акцент на применение медитативных техник и метода гипноза. Использование метода кататимно-имагинативной терапии. Внесение изменений в систему мышления и психологических защит. Ценность умения применить волевое усилие для приведения себя в состояние покоя (успокоенности).

Психотравмы выжившего представлены двумя основными видами:

– психотравма выжившего при природной инвазии (укусы собак, акул, пресмыкающихся, насекомых). Помощь в начальном принятии изменений в своем физическом облике. Применение EMDR-терапии для переработки флешфорвардов, связанных с воспроизведением новых ситуаций, в которых можно физически пострадать. Воссоздание новой телесной целостности и ее принятие;

– психотравма выжившего в социальных отношениях («должен был умереть, но не умер»). Идентификация травмафактора: другие люди, род деятельности, путешествия, рискованные увлечения и пр. Понимание влияния специфики травмафактора на динамику травмапроцесса. Проработка концепта травмафактора: эмоциональное – физическое – социальное. Анализ беспокойства от физической боли, переживаний и поддержки ближайшего социального окружения. Преодоление внутреннего конфликта, выражающегося в избегающем и манипулятивном поведении (поведении жертвы) через вырабатывание навыков жизнестойкого совладания с экзистенциальными травмами. Переработка флешфорвардов по типу «я не справлюсь». Повышение жизнестойкости путем снижения уязвимости человека к травмирующему событию экзистенциального характера.

Приведенные выше стратегические концепты помогут специалистам в области душевного здоровья определять более точные мишени травматерапии и индивидуальные стратегии преодоления психотравматизации.

Заключение

Психические травмы межличностных отношений – особый вид психотравматизации. Он приводит человека к психическому диагнозу, который очень часто сочетается с другими различными расстройствами и, как всякое заболевание, требует оказания помощи.

В настоящее время в российских университетах на факультетах психологии дается недостаточно знаний в области современной психотравматологии. Большинство выпускников мало информированы о технологиях оказания помощи детям и взрослым, пережившим психотравмы межличностного общения. Данные знания важно включить в курс подготовки студентов-психологов, что позволит повысить их конкурентоспособность на современном рынке труда.

Психотравматология значительно лучше развита в США, Германии, Великобритании. Ученые этих стран указывают на зависимость психического здоровья человека от стремительной урбанизации общества, которая ведет к изменению образа жизни, уменьшению позитивной роли межличностного общения, постоянным стрессовым ситуациям, нерациональному и несбалансированному образу жизни. Конечно, этим процессам подвержены и жители России. Профилактика данной проблемы среди детей – важная задача практикующих психологов. На фоне статистики подростковых суицидов актуально изучать психотравматологию, чтобы разобраться в качественном своеобразии травматического стресса в контексте опыта его субъективного переживания пострадавшим. Усилия специалистов связаны не только с изучением справочников, отдельных диагностических методик и общеизвестных методов вмешательства, а подразумевают специфическую работу с травматическим контентом с учетом центрального патогенетического механизма, который приводит к нарушению представления человека о самом себе и изменяющемся мире.

Приложение 1

Шифрование травмадиагноза в протоколах психотравматолога

Автор О. В. Защиринская

Приложение 2

Анкета «Признаки психического дискомфорта»

Автор О. В. Защиринская

ФИО____________________________________

Возраст___Пол____Дата обследования___

Назначение анкеты: анкета направлена на выявление ситуаций, событий, состояний, которые говорят о психологическом дискомфорте обследуемого.

Инструкция. Вам предлагается список утверждений, касающихся поведения, состояний, эмоций. Прочитайте эти утверждения и обведите тот ответ («Да» или «Нет»), который наиболее точно описывает Ваше актуальное состояние.

Приложение 3

Опросник «Признаки психотравматизации у детей»

Автор О. В. Защиринская

Назначение опросника: систематизация знаний родителей о различных признаках психотравматизации у ребенка.

Описание и инструкция. Данный перечень признаков предлагается родителям, которые, наблюдая за своим ребенком, отмечают наличие или отсутствие этих признаков у ребенка.

В дальнейшем полученный список отмеченных проявлений передается психотравматологу с необходимыми комментариями, как именно, в каком индивидуальном варианте эти признаки проявляются у ребенка.

Список признаков психотравматизации у детей

1. Самоповреждающее поведение.

2. Самотравматизация.

3. Раздражительность.

4. Навязчивые действия.

5. Навязчивые мысли.

6. Немотивированное упрямство.

7. Страхи.

8. Нарушение сна.

9. Временные эпизоды с энурезом психогенного происхождения.

10. Алекситимия.

11. Уход в себя, отгороженность.

12. Навязчивое фантазирование.

13. Нарушение аппетита и веса.

14. Чрезмерная стеснительность

15. Несвойственные перемены в поведении.

16. Телесный дискомфорт.

17. Суицидальное поведение.

18. Вербальная агрессия.

19. Отказ от любимых видов занятий.

20. Отказ от общения с близкими людьми.

21. Игнорирование вопросов о близких людях.

22. Частая смена настроения.

23. Отсутствие интереса к активной и разнообразной деятельности, невключенность в разные жизненные ситуации.

24. Патологическое детское превосходство.

25. Нарушение устной речи по невротическому типу.

26. Аффекты в ситуации проигрыша и нежелание уступать.

27. Нарастание признаков различного вида аддиктивного поведения.

Опросник также позволяет проводить дальнейшую психоэдукацию родителей для лучшего понимания ими состояния ребенка.

Приложение 4

Опросник «Шкала учета реакций после нагрузок»

Авторы В. Шюффель, Б. Шад, Т. Шанк[4]

Имя или шифр__________________Возраст_____________

Дата____

____________________________________________________

Описание и инструкция. Следующие вопросы касаются вашего состояния в настоящий момент и типичных реакций, которые могут появляться у людей после нагрузок.

Обведите, пожалуйста, цифру, отражающую степень выраженности предложенного состояния. Обведите 0, если такого состояния не было; 1, если оно было незначительным; 6, если проблема постоянно присутствует и для Вас оказывается очень обременяющей.

В течение последних 7 дней у меня были…

1. Проблемы со сном

2. Кошмары от обременительного события

Какое событие?____________________________________

3. Депрессия, чувствую себя подавленным(-ой)

4. Пугливость, т. е. я легко испугаюсь, если вдруг услышу звуки или замечу движение

5. Потребность уединиться

6. Раздраженность, т. е. я быстро раздражаюсь

7. Колебания настроения

8. Нечистая совесть, делаю упреки самому себе, есть чувство вины

9. Страх перед местами или ситуациями, которые могли бы напомнить мне об обременительном событии

10. Напряжения мышц

Приложение 5

Опросник «Тип психотравмы»

Автор К. Герберт

Назначение опросника: определение типа психической травмы.

Описание и инструкция. Многие люди переживают очень расстраивающие их жизненные события или становятся свидетелями подобных событий, происходящих с другими. Возможно, Вы испытываете то же самое. Следующий чек-лист поможет распознать, какие психотравмы Вы пережили и как они на Вас повлияли.

Данный опросник позволяет начать свою личную травматерапию, знакомит с различными травматическими событиями, которые оказывают на психическое состояние разное влияние на протяжении всей жизни.

Пожалуйста, прочитайте каждый пункт с предложенными ситуациями и соотнесите с ним Вашу реакцию.

Приложение 6

Методика «Карта желаний»

Автор О. В. Защиринская

Назначение методики: уточнение запроса клиента, который обратился за помощью к психотравматологу и испытывает трудности в дифференциации своего психического состояния.

Описание и инструкция. Представьте себе, что Вы можете позволить себе разные желания. Какие это могут быть желания? Пожалуйста, формулируйте спонтанно и именно то, что Вам хочется на данный момент. О чем Вы думаете, мечтаете, к чему стремитесь?

Попробуйте сформулировать такие свои желания в виде коротких предложений.

Пример

Запрос клиента (женщина, 49 лет): «Как снизить свою нагрузку?».

Жалобы: много работает и мало отдыхает.

Приложение 7

Методика «Мишени травматерапии»

Вариант № 1 «Анализ флешфорварда»

Автор О. В. Защиринская

Назначение методики: изучить доминирующую сферу клиента, которая имеет максимальное значение для возникновения затруднений в тех качественных изменениях, которые он запланировал в своей жизни.

Описание и инструкция. Флешфорвард – это совокупность наших сегодняшних сомнений, страхов, которые мы переносим в будущее и поэтому не понимаем, как решать ту или иную возникшую проблему.

Перед Вами бланк, в котором можно свободно записывать различные утверждения. Перед тем, как приступить к его заполнению, постарайтесь сформулировать Ваши давние желания и запишите их (продолжите предложение «Яхотел(а) бы»).

Далее Вы переходите к самой таблице. Записывайте те утверждения, которые представляют собой варианты того, что мешает Вам в данный момент достичь изменений и осуществить желаемое: это касается именно Вас, Ваших мыслей, состояния, поведения.

Старайтесь формулировать утверждения одним предложением и записывайте их по порядку.

После того, как Вы записали утверждения (желательно не меньше 12–16 предложений), переходите к их рейтинговой оценке.

Рейтинговая оценка подразумевает ранжирование предложений по 5-рейтинговой шкале:

✓ первый рейтинг (1) – очень значимый факт, который мешает достичь желаемого («очень значимо»);

✓ второй рейтинг (2) – значимый факт, который мешает достичь желаемого («значимо»);

✓ третий рейтинг (3) – факт, который мешает достичь желаемого («важно, но не значимо»);

✓ четвертый рейтинг (4) – факт, который мало влияет на достижение желаемого («мало влияет»);

✓ пятый рейтинг (5) – факт, который можно отметить, но он несущественен для достижения желаемого («несущественен»).

После ранжирования всех утверждений вы инвертируете рейтинговую шкалу в 5-балльную систему:

✓ утверждениям с первым рейтингом («очень значимо») присваивается 5 баллов;

✓ утверждениям со вторым рейтингом («значимо») присваивается 4 балла;

✓ утверждениям с третьим рейтингом («важно, но не значимо») присваивается 3 балла;

✓ утверждениям с первым рейтингом («мало влияет») присваивается 2 балла;

✓ утверждениям с пятым рейтингов («несущественен») присваивается 1 балл.

Следующим шагом будет разделение всех утверждений на три группы, в зависимости от того, к каким сферам они относятся: одни утверждения описывают Ваше эмоциональное состояние (аффективная сфера), другие – Ваши мысли (когнитивная сфера), третьи – Ваше физическое состояние и социальное поведение. Сделайте пометки о группе в таблице удобным для Вас способом. Например:

✓ высказывание передает Ваше эмоциональное состояние – э;

✓ высказывание относится к описанию Ваших мыслей, установок – к:

✓ высказывание описывает Ваше поведение в социуме, действия, физическое состояние или телесные ощущения – п.

В каждой группе Вам необходимо посчитать общее количество баллов и записать их после таблицы.

Та сфера, которая наберет наибольшее количество баллов, и будет являться приоритетной мишенью для актуальной травматерапии.

Бланк

Я ХОТЕЛ(-А) БЫ________________________________

Я ХОТЕЛ(-А) БЫ КАЧЕСТВЕННЫХ ИЗМЕНЕНИЙ, НО…

Вариант № 2 «Анализ травмаситуации»

Автор О. В. Защиринская

Назначение методики: изучить, на какую сферу клиента травматическая ситуация оказала наибольшее влияние.

Описание и инструкция. Перед Вами таблица из трех блоков:

– когнитивная сфера (мысли);

– эмоциональная сфера (чувства, эмоции);

– физическое состояние и социальное поведение.

Перед тем, как приступить к заполнению таблицы, постарайтесь сформулировать, какая именно травмирующая ситуация произошла с Вами, и запишите это (продолжите предложение «Со мной произошла неприятная ситуация»»).

Далее Вы переходите к самой таблице. В каждом блоке можно свободно записывать различные утверждения, касающиеся данной сферы именно у Вас: все, что происходило после описанной вами ситуации и происходит сейчас.

Старайтесь формулировать утверждения одним предложением и записывайте их по порядку.

После того, как Вы записали утверждения (желательно, чтобы в сумме было не меньше 12–16 предложений), переходите к их рейтинговой оценке.

Рейтинговая оценка подразумевает ранжирование предложений по 5-рейтинговой шкале:

✓ первый рейтинг (1) – очень значимый факт, который мешает достичь желаемого («очень значимо»);

✓ второй рейтинг (2) – значимый факт, который мешает достичь желаемого («значимо»);

✓ третий рейтинг (3) – факт, который мешает достичь желаемого («важно, но не значимо»);

✓ четвертый рейтинг (2) – факт, который мало влияет на достижение желаемого («мало влияет»);

✓ пятый рейтинг (1) – факт, который можно отметить, но он несущественен для достижения желаемого («несущественен»).

После ранжирования всех утверждений вы инвертируете рейтинговую шкалу в 5-балльную систему:

✓ утверждениям с первым рейтингом («очень значимо») присваивается 5 баллов;

✓ утверждениям со вторым рейтингом («значимо») присваивается 4 балла;

✓ утверждениям с третьим рейтингом («важно, но не значимо») присваивается 3 балла;

✓ утверждениям с первым рейтингом («мало влияет») присваивается 2 балла;

✓ утверждениям с пятым рейтингом («несущественен») присваивается 1 балл.

В каждом блоке Вам необходимо посчитать общее количество баллов и записать их после таблицы.

Та сфера, которая наберет наибольшее количество баллов, и будет являться мишенью травматерапии.

Бланк

СО МНОЙ ПРОИЗОШЛА НЕПРИЯТНАЯ СИТУАЦИЯ:_____

_______________________________________________

_______________________________________________

ПОСЛЕ СИТУАЦИИ Я (У МЕНЯ):

Приложение 8

Методика «Диагностика интроектных состояний при психотравмах»

Автор О. В. Защиринская

Назначение методики: определение ведущего интроектного состояния при психотравме.

Инструкция. Сейчас я буду зачитывать Вам различные качества. Выберите из них те, которые наиболее точно соответствуют Вашему состоянию в данный момент. Качества я буду называть по порядку.

Если то или иное качество Вам не подходит, то просто сообщите об этом: «Нет, не подходит». Если качество подходит, то дайте положительный ответ: «Да, это сейчас для меня подходит. Это мое внутреннее состояние».

Если в процессе выбора возникают вопросы, сразу их задавайте. Я не буду комментировать называемые качества. Вы можете их оценивать так, как понимаете сами.

Бланк для заполнения

Бланк для интерпретации

Автор О. В. Защиринская

Подсчитайте количество выборов в каждом блоке (всего восемь блоков). Количество выборов равно количеству баллов. Они будут показателями «выраженности» каждого интроектного состояния.

Подсчет результатов диагностики интроектных состояний

Итоговый балл (количество выборов) по каждому блоку перенесите для удобства в следующую таблицу для окончательного подсчета. Блок с наибольшим количеством баллов определяет:

– ведущее интроектное состояние обследуемого;

– доминирование позитивных (левая часть таблицы) или негативных (правая часть таблицы) интроектных состояний.

Приложение 9

Методика «Круг самопомощи»

Автор О. В. Защиринская

Назначение методики: методика помогает выявить доминирующие в данный момент чувства и эмоции для их дальнейшей ментализации (проработки).

Описание и инструкция. Перед Вами пустой круг, в который надо вписать (от руки) те чувства и эмоции, которые Вы сейчас испытываете.

Для этого разделите круг на сегменты (количество сегментов Вы определяете для себя сами). В каждый сегмент впишите «аспекты» своего состояния: что Вас беспокоит, волнует, не устраивает, какие чувства Вы проявляете (включая негативные). Это могут быть беспомощность, беспокойство, тоска по дому, тревога и пр.

В каждом сегменте опишите, как Вы можете себе помочь (любые ваши идеи). Как начать с этим работать? Как можно себе помочь? Что бы Вы хотели предпринять?

Вы можете взять круг в качестве домашнего задания и пользоваться им при дальнейшей проработке своих чувств и эмоций.

Образец заполнения круга самопомощи

Круг самопомощи

Приложение 10

Методика «Ментализация позитивных представлений о себе»

Автор О. В. Защиринская

Назначение методики: выделение своих позитивных качеств, сильных сторон и формирование эффективных установок.

Инструкция: Создайте на листе бумаги таблицу, состоящую из трех граф. В первой графе Вы будете записывать самые негативные мысли о себе. Используйте наиболее короткие формулировки. Их может оказаться 5–7 и более. Укажите самые важные, которые легко приходят Вам на ум, к которым Вы часто возвращаетесь в своих мыслях. Это понадобится для изменения «учетной записи» о самом себе.

Перейдите к третьей графе (крайняя справа). В ней Вы зафиксируете самые лучшие мысли о себе, которые конфронтируют с негативными. Для удобства просто вспомните ситуации, в которых Вы смогли проявить абсолютно противоположные качества по сравнению с теми, которые указаны в первой графе. Пожалуйста, хвалите себя уверенно, ведь в конкретной ситуации Вы справились успешно и, скорее всего, были собой довольны. Вспоминая ситуации успеха, будет проще сформулировать, как Вы выглядели в собственных глазах.

Вторую графу (посередине) таблицы Вы будете заполнять высказываниями, которые в настоящее время в период нужных самоизменений послужат для Вас определенными правилами. Эту задачу по созданию позитивных установок на будущее удобно выполнять, если применить для формулировок слова, содержащиеся в соседних графах таблицы. Постарайтесь предложить высказывание динамичного характера, благодаря которому можно улучшать преставления о самом себе.

В процессе этого задания Вы можете задавать мне вопросы. С моей стороны будет оказана необходимая помощь в поиске формулировок.

После выполненного задания еще раз прочтите свои новые правила для самоизменений. Вы можете их напечатать и в ближайшие месяцы держать постоянно перед глазами, прочитывать их до тех пор, пока сможете все запомнить и применять в жизни почти неосознанно (автоматически). Такое усвоение правил в процессе изменений создаст прочные условия для самых позитивных улучшений в Вашей жизни.

Благодарю Вас за сотрудничество!

Образец заполнения таблицы

Рабочая таблица

Приложение 11

Протокол для работы психотравматолога «Журнал пунктов застревания»

Авторы П. Ресик, К. Монсон, К. Чард [Resick et al., 2017]

О пунктах застревания (информация для клиента)

Назначение «Журнала пунктов застревания»: выявление деструктивных убеждений (пунктов застревания) для их дальнейшей ментализации и проработки.

Описание и инструкция. В результате травматических событий у многих людей возникают мысли и убеждения, препятствующие полноценной и приносящей удовольствие жизни. Заполнение аналитической таблицы АВС поможет Вам выявить такие установки и научит разбираться в связях между определенными событиями, мыслями и чувствами.

Перед вами таблица с тремя колонками – А, В и С.

В колонку А (слева) впишите событие или ситуацию, которые с Вами произошли и вызвали у Вас негативные переживания.

В колонку B (посередине) впишите свои мысли по поводу указанной в графе А ситуации: что Вы себе сказали, как отреагировали.

В колонке С (справа) опишите, какие эмоции Вы испытали, что почувствовали.

Заполняйте по крайней мере один лист «Журнала пунктов застревания» каждый день. Помните, что нужно, по мере возможности, заполнять лист сразу же после произошедшего события. Если Вы находите новые пункты, также добавляйте их в «Журнал».

Заполните хотя бы один лист про травматическое событие, вызывающее у Вас наиболее сильные переживания и ощущения. Рекомендую воспользоваться «Приложением по определению эмоций», чтобы Вы смогли точнее определить, какие чувства испытываете.

«Помощник» по пунктам застревания

Дата___________________

Пациент____________________________________________

Назначение методики: перечень индивидуальных пунктов застревания помогает упростить работу в ментализации устойчивых мыслей по поводу собственного состояния и неспособности решать в данный момент свои психологические проблемы.

Что такое пункт застревания?

Пункт застревания – это конкретная навязчивая мысль, через которую человек анализирует все происходящее и которая возникает после психической травмы.

Пункты застревания – это мысли, которые мешают Вам выздороветь.

✓ Эти мысли не обязательно на 100 % точные.

✓ Пунктами застревания могут быть:

○ Мысли о Вашем понимании причины травматического события.

○ Мысли о себе, других и о мире, которые сильно изменились в результате травматического события

✓ Пункты застревания – это краткие утверждения (но длиннее, чем одно слово. Например, «доверие» – это не пункт застревания).

✓ Пункты застревания часто могут быть трансформированы в формате «если…, то…». Например, «если я позволю кому-то сблизиться со мной, мне будет больно».

✓ Пункты застревания часто используют экстремальный язык, типа «никогда», «всегда» или «все».

Мы предлагаем Вашему вниманию перечень пунктов застревания, чтобы определить наличие подобных фиксаций у Вас. Формулировку пункта застревания можно скорректировать под себя либо, опираясь на указанные примеры, сформулировать пункт самостоятельно.

Примеры пунктов застревания

1. Если бы я лучше делал свою работу, другие бы не пострадали.

2. Поскольку я никому не рассказывала об изнасиловании, то виновата в этом я.

3. Поскольку я не сопротивлялся, я виноват в нападении.

4. Я должна была знать, что он делает мне больно.

5. Я виноват, что это случилось.

6. Если бы я был внимателен, никто бы не погиб.

7. Если бы я не пил, этого бы не случилось.

8. Я не заслуживаю жизни, когда другие умерли.

9. Если я позволю другим сблизиться со мной, мне опять будет больно.

10. Если я выражаю эмоции, то показываю свою слабость.

11. Я должен быть всегда начеку.

12. Я должен защищать других.

13. Я должен контролировать все, что со мной происходит.

14. Ошибки недопустимы и приводят к очень серьезным последствиям.

15. Никто из гражданских не понимает меня.

16. Если я позволю себе думать о произошедшем, я никогда не буду спокоен.

17. Я должен отвечать на любую угрозу силой.

18. Я никогда больше не смогу быть хорошим человеком из-за моих плохих поступков в прошлом.

19. Другим людям нельзя доверять.

20. Другие не должны мне доверять.

21. Если я буду счастлив, это будет нечестно по отношению к моим друзьям.

22. Я не могу контролировать свое будущее.

23. Правительству нельзя доверять.

24. Люди у власти всегда злоупотребляют своим положением.

25. Из-за изнасилования я навсегда сломлена.

26. Меня нельзя любить из-за [такой-то травмы].

27. Я ничтожество, потому что не мог контролировать происходящее.

28. Я не заслуживаю ничего хорошего.

29. Я грязный.

30. Я заслужил насилие.

31. Только те, кто был рядом со мной, могут меня понять.

Определение эмоций

Дата____________________

Пациент____________________________________________

Эмоция имеет разную степень, силу. В зависимости от градации, эмоция «обозначается» в языке, называется по-разному. Базовые эмоции (например, радость, злость, страх) по мере усиления трансформируются уже в сильные аффекты (например, злость переходит в ярость), которые могут формировать наше продолжительное состояние.

Точное описание эмоции поможет Вам лучше «понять» ее, научиться дифференцировать различные чувства и состояния и самим выбирать подходящие стратегии поведения.

Использованная литература

Агазаде Н. Психологическое притеснение (харассмент) на рабочем месте и проблемы психического здоровья, сопровождающиеся суицидальными тенденциями // Медицинская психология в России: электрон. науч. журн. 2013. № 3 (20). URL: http://medpsy.ru/mprj/archiv_global/2013_3_20/nomer/nomer18.php (дата обращения: 12.04.2021).

Азарных Т.Д. Личностные особенности при посттравматических стрессах // Академический журнал Западной Сибири. 2012. № 1. С. 33.

Актуальные вопросы изучения травматического стресса и психотравмы в социальной и образовательной среде: сборник научных трудов / науч. ред. О. В. Защиринская. СПб.: АНО «София», 2020. 248 с.

Ананьев Б. Г. Избранные психологические труды / под ред. А. А. Бодалева. М., 1980. Т. 2: Психология педагогической оценки. С. 127–267.

Андреева Г. М. Психология социального познания. М.: Аспект-Пресс, 2005. 303 с.

Ахмедова Х. Б. Мирные жители в условиях военных действий: личностные черты и расстройства адаптации // Психологический журнал. 2003. Т. 24, № 3. С. 37–44.

Баскаков В. Ю. Танатотерапия: теоретические основы и практическое применение. М.: Институт общегуманитарных исследований, 2014. 360 с.

Бернс Р. Развитие Я-концепции и воспитание. М.: Прогресс, 1986.

Бодалев А. А., Столин В. В. Общая психодиагностика. СПб.: Речь, 2002. 440 с.

Божович Л. И. Личность и ее формирование в детском возрасте. СПб.: Питер, 2009. 400 с.

Боулби Дж. Привязанность / пер. с англ. Н. Г. Григорьевой, Г. В. Бурменской. М.: Гардарики, 2003.

Бундало Н.Л., Короленко Ц.П. Диссоциативные нарушения и психологические защиты при хроническом посттравматическом стрессовом расстройстве различной степени тяжести // Биомедицинский журнал. 2008. № 9. C. 73–89.

Бурменская Г. В. Проблемы онто- и филогенеза привязанности к матери в теории Джона Боулби // Боулби Дж. Привязанность / пер. с англ. Н. Г. Григорьевой, Г. В. Бурменской. М.: Гардарики, 2003.

Василюк Ф. Е. Психология переживания. М.: МГУ, 1984. 240 с.

Выготский Л. С. Избранные психологические исследования: Мышление и речь: проблемы психологического развития ребенка. Изд-во АПН РСФСР, 1956.

Выготский Л. С. Собрание сочинений: в 6 т. Т. 5: Основы дефектологии / под ред. Т. А. Власовой. М.: Педагогика, 1983.

Гачев Г. Д. Ипостаси болгарина. Алеко и Бай Ганю, или как портрет убил художника // Автопортрет славянина / ред. Л. А. Софронова и др. М.: Индрик, 1999. С. 204–217.

Герберт К. Преодоление травматического стресса: руководство по самопомощи с применением когнитивно-поведенческих техник. 2-е изд. Лондон: An Hachette UK Company, 2017. 532 с.

Грибанова Г. В. Нарушения формирования привязанностей у детей-сирот в раннем возрасте // Дефектология. 1994. № 3. С. 10–15.

Гуревич К. Г., Фабрикант Е. Г., Якиревич И. А. Этические проблемы оказания медицинской помощи в чрезвычайных ситуациях // Медицина критических состояний. 2008. Т. 1, № 1. С. 23–30.

Давыдов В. В. Научное обеспечение образования в свете нового педагогического мышления // Новое педагогическое мышление / под ред. А. В. Петровского. М.: Педагогика, 1989. С. 64–89.

Деверо Дж. О работах Джорджа Деверо // Личность, культура, этнос: современная психологическая антропология. М.: Смысл, 2001. 556 с.

Дусавицкий А. К. Развивающее образование. Основные принципы. Харьков, 1996. 46 с.

Зауш-Гордон Ш. Социальное развитие ребенка. СПб.: Питер, 2004. 123 с.

Захаров А. И. Как предупредить отклонения в поведении ребенка: книга для воспитателей детского сада и родителей. М.: Просвещение, 1993. 191 с.

Защиринская О. В. Внутрисемейная коммуникация умственно отсталого ребенка // Вестник Санкт-Петербургского государственного университета. Психология. Социология. Педагогика. Сер. 12. 2008. Вып. 3. С. 124–132.

Защиринская О. В. Социально-коммуникативные последствия психических травм в контексте детско-родительских отношений // Система социальной защиты населения в условиях изменяющегося общества: сохранение и развитие человеческого потенциала: материалы ХХ окружных научных социальных чтений. Сургут, 2015. С. 33–38.

Защиринская О. В., Куус Я. В. Современные представления о психической травме // Актуальные вопросы изучения травматического стресса и психотравмы в социальной и образовательной среде: сборник научных трудов / под ред. О.В.Защиринской. СПб.: АНО «София», 2020. С. 9–21.

Защиринская О. В., Тамбовцева Ю. В. Особенности отношения к себе и другим у человека с психической травмой // Актуальные вопросы изучения травматического стресса и психотравмы в социальной и образовательной среде: сборник научных трудов / под ред. О.В.Защиринской. СПб.: АНО «София», 2020. С. 22–31.

Защиринская О. В., Чернякова Т. А. Теория привязанности в контексте психотравматизации ребенка // Актуальные вопросы изучения травматического стресса и психотравмы в социальной и образовательной среде: сборник научных трудов / под ред. О.В.Защиринской. СПб.: АНО «София», 2020. С. 32–51.

Зритнева Е. И., Клушина Н. П. Семьеведение: учеб. пособие. М.: Владос, 2006. 246 с.

Исаева Э.Г., Сутаева А.Р Консультирование травмированной личности // Вестник Университета Российской академии образования. 2016. № 4. С. 84–93.

Искольдский Н. В. Исследование привязанности ребенка к матери (в зарубежной психологии) // Вопросы психологии. 1985. № 6. С. 146–152.

Карнелович М. М. Факторная структура коммуникативной рефлексии учителей в общении с учащимися разного уровня успеваемости // Профессиональное самосознание и экономическое поведение личности: материалы II Международной интернет-конференции, январь – май 2007 г. / отв. ред. М.Ю. Семенов. Омск: изд-во «Полиграфический центр КАН», 2007. С. 139–150. URL: http://konfep.narod.ru/karnel.htm (дата обращения: 12.04.2020).

Ковалев В. В. Психиатрия детского возраста: руководство для врачей. М.: Книга по требованию, 2012. 608 с.

Кожевнкова В. А. Особливост! особистост! та поведшков! змши у ос!б, що пережили екстремальш поди: дис… канд. психол. наук. АМН Украши. Х., 2006. 186 с.

Козлов Н. И. Психологос: энциклопедия практической психологии. М.: Эксмо, 2015. 752 с.

Колодзин Б. Как жить после психической травмы. М.: Шанс, 2014. 96 с.

Котельникова А. В., Падун М.А. Личностные корреляты психологического стресса у вынужденных переселенцев // Проблемы психологической безопасности. Сер. Психология социальных явлений / Российская академия наук, Институт психологии; отв. ред. А. Л.Журавлев, Н. В. Тарабрина. М., 2012. С. 278–299.

Крепелин Э. Введение в психиатрическую клинику. М.: Бином, 2009. 496 с.

Кровяков В. М. Психотравматология: монография. М.: Наука, 2005. 315 с.

Кузьмина Н. В. Профессионализм личности преподавателя и мастера производственного обучения. М.: Высшая школа, 1990. 117 с.

Кумарина Г. Ф. Новое направление в педагогической науке и практике // Начальная школа. 2001. № 12. С. 52–55.

Лакосина Н.Д., Сергеев И.И., Панкова О.Ф. Клиническая психология. М.: МЕДпресс-Информ, 2007. 416 с.

Леоненко Н. О., Димитров И. Т., Петкова И. О. Этнопсихологические особенности жизнестойкости болгарских студентов: кросскультурный контекст// Вестник Кыргызского национального университета имени Жусупа Баласагына. 2016. № 1 (85). С. 92–100.

Леонтьев А. А. Психология общения. М.: Смысл, 1997. 365 с.

Леонтьев Д. А. Психология смысла. Природа, строение и динамика смысловой реальности. М.: Смысл, 2003. 487 с.

Мазур Е. С. Психическая травма и психотерапия // Московский психотерапевтический журнал. 2003. № 1. С. 31–52.

Маневский Ф. С. Семейные ценности в контексте психического здоровья // Вестник Санкт-Петербургского государственного университета. Психология. Социология. Педагогика. Сер. 12. 2008. Вып. 4. С. 168–173.

Мастюкова Е. М., Московкина А. Г. Семейное воспитание детей с отклонениями в развитии: учеб. пособие для студентов высш. учеб. заведений / под ред. В. И. Селиверстова. М.: Владос, 2003. С. 67–69.

Менделевич В. Д, Соловьева С. Л. Неврозология и психосоматическая медицина. М.: Городец, 2016. 600 с.

Мещерякова С. Ю. Психологическая готовность к материнству // Вопросы психологии. 2000. № 5. С. 18–28.

Михалева Е. А. Экстренная психологическая помощь лицам различных этнических групп Северного Кавказа // Материалы научно-практической конференции «Этнопсихологические особенности как один из ведущих факторов оказания эффективной экстренной психологической помощи лицам различных этнических групп Северного Кавказа». Пятигорск, 2014. С. 5–14.

Михеева А. В. Психическая травма в определениях и понятиях современных ученых // Вестник РУДН. Сер.: Вопросы образования: языки и специальность. 2009. № 2. С. 142–147.

Мухамедрахимов Р.Ж. Взаимодействие и привязанность матерей и младенцев групп риска // Вопросы психологии. 1998. № 2. С. 18–33.

Мясищев В. Н. Психология отношений. М.: Модэк, 2011. 400 с.

Наследов А.Д., Защиринская О. В. Феномен педагогической перцепции в контексте коммуникативного развития ученика // Вестник Санкт-Петербургского государственного университета. Сер. 12. 2008. Вып.4. С. 252–261.

Оказание психологической и психиатрической помощи при чрезвычайных ситуациях: учеб. пособие / под ред. А. М. Чакиева. Бишкек: Папирус-Print, 2013. 366 с.

Орлов Ю. М. Восхождение к индивидуальности: книга для учителя. М.: Просвещение, 1991.

Ослон В. Н., Холмогорова А. Б. Психологическое сопровождение замещающей профессиональной семьи // Вопросы психологии. 2001. № 4. С. 39–52.

Падун М. А., Котельникова А. В. Психическая травма и картина мира. Теория, эмпирия, практика. М.: Институт психологии РАН, 2012. 208 с.

Перлз Ф. Теория гештальт-терапии. М.: Институт общегуманитарных исследований, 2015. 320 с.

Перре М., Бауманн У. Клиническая психология. СПб.: Питер, 2007. 1312 с.

Петрова В. Г., Белякова И. В. Психология умственно отсталых школьников. М.: Академия, 2002. 160 с.

Петрова Е. А. Феномен психотравмы: теоретический аспект / Вестник Новгородского государственного университета им. Ярослава Мудрого. 2013. Т. 2, № 74. С. 89–91.

Петрова Е.Н., Карпова Э.Б. Психотравмирующий опыт в автобиографическом нарративе у пациентов с диагнозом «Расстройство адаптации» / Научные исследования выпускников факультета психологии СПбГУ. 2014. Т. 2. С. 210–216.

Петрова Е. Ю. Замороженная жизнь. Заметки гештальт-терапевта о работе с последствиями психологической травмы: методические материалы для семинара по гештальт-терапии. СПб., 2018. 212 с.

Петровский В. А. Психология неадаптивной активности. М.: ТОО «Горбунок», 1992. 223 с.

Петровский В. А., Полевая М. В. Отчуждение как феномен детско-родительских отношений // Вопросы психологии. 2001. №. 1. С. 19–26.

Пиаже Ж. Речь и мышление ребенка. СПб.: Союз, 1997а. 256 с.

Пиаже Ж. Суждения и рассуждения ребенка. СПб.: Союз, 1997б. 282 с.

Поляков Ю. Ф., Солоед К. В. Развитие инициативности у детей первого года жизни в условиях материнской депривации // Вопросы психологии. 2000. № 4. С. 9–19.

Попова Р. Р Психологическая помощь в чрезвычайных и кризисных ситуациях: учеб. пособие. Казань: Издательство казанского университета, 2013. 135 с.

Практикум по психологии менеджмента и профессиональной деятельности / под ред. Г. С. Никифорова, М. А. Дмитриевой, В. М. Снеткова. СПб.: Речь, 2001. С. 276–282.

Реан А. А., Бордовская Н. В., Розум С. И. Психология и педагогика. СПб.: Питер, 2000. 432 с.

Рупперт Ф. П сихологическая травма // Вопросы ментальной медицины и экологии. 2012. Т. 18, № 4. С. 81–92.

Самоукина Н. В. Симбиотические аспекты отношений между матерью и ребенком // Вопросы психологии. 2000. № 3. С. 67–81.

Селье Г. Стресс без дистресса / пер. с англ. А. Н. Лука, И.С.Хорола. М.: Прогресс, 2005. 123 с.

Сидоров П.И., Парняков А. В. Клиническая психология. М.: Гэотар-Медиа, 2010. 880 с.

Смирнова Е. О., Радева Р Развитие теории привязанности // Вопросы психологии. 1999. № 1. С. 52–68.

Смирнова Е. О., Быкова М.В. Опыт исследования структуры и динамики родительского отношения // Вопросы психологии. 2000. № 3. С. 3–14.

Смирнова Е. О., Хохлачева И. В. Особенности отношения родителей к ребенку с трудностями в общении // Вопросы психологии. 2008. № 4. С. 24–34.

Снедков Е. В., Литвинцев С. В., Резник А. М. Стрессовые расстройства в условиях боевых действий // Психиатрия. 2003. № 6 (06). С. 7–14.

Тадевосян М.Я., Сукиасян С. Г. Психическая травма, ее последствия и предрасполагающие факторы // Журнал неврологии и психиатрии. 2011. Т. 111, № 11. С. 95–100.

Тарабрина Н. В. Психология посттравматического стресса: теория и практика. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2009. 304 с.

Тарабрина Н.В., Майн Н.В. Феномен межпоколенческой передачи психической травмы (по материалам зарубежной литературы) // Консультативная психология и психотерапия. 2013. № 3. С. 96–119.

Точилов В. А. Международная классификация психических расстройств: современное состояние вопроса // Психиатрия. 2009. Том 1, № 37. С. 7–17.

Файн С., Глассер П. Первичная консультация: установление контакта и завоевание доверия. М.: Когито-Центр, 2003. 238 с.

Федунина Н. Ю., Бурмистрова Е. В. Психическая травма. К истории вопроса // Журнал практической психологии и психоанализа. 2014. № 1. С. 4.

Филиппова М. В. Культурно-этническая принадлежность как фактор регуляции поведения пострадавших в чрезвычайных ситуациях // Вестник Московского университета. Сер. 14. Психология. 2015. № 2. С. 128–133.

Филиппова Г. Г. Материнство и основные аспекты его исследования // Вопросы психологии. 2001. № 2. С. 22–37.

Франкл В. Э. Человек в поисках смысла. М.: Книга по требованию, 2012. 366 с.

Фрейд А. Эго и механизмы защиты. М.: Астрель, 2008. 160 с.

Фрейд З. Введение в психоанализ. М.: АСТ, 2008. 608 с.

Фрейд З. Я и Оно. М.: Эксмо-Пресс, 2016. 864 с.

Фрейд А., Фрейд З. Детская сексуальность и психоанализ детских неврозов. СПб.: Восточно-европейский институт психоанализа, 1997. 483 с.

Шаумаров Г. Б., Морщинина Е.А. Некоторые психологические аспекты создания семьи выпускниками специальной школы для детей с задержкой психологического развития // Дефектология. 1989. № 1. С. 15–19.

Шевченко С. Г. Коррекционно-развивающее обучение: Организационно-педагогические аспекты. М.: Владос, 1999. С. 136.

Шойгу Ю.С., Павлова М.В. Культурно-специфические и культурно-неспецифические реакции пострадавших в чрезвычайных ситуациях // Вестник Санкт-Петербургского университета. Сер. 12. Психология. Социология. Педагогика. 2010. № 1. С. 300–306.

Шутс В. Глубокая простота. Основы социальной философии. СПб.: Роза мира, 1993. 218 с.

Эйдемиллер Э.Г., Юстицкис В. В. Семейная психотерапия. СПб.: Речь, 2007. 400 с.

Эффективная терапия посттравматического стрессового расстройства / под ред. Э. Фоа, Т. М. Кина, М. Фридмана. М.: Когито-Центр, 2005.

Ялом И. Экзистенциальная психотерапия / пер. с англ. Т. С. Драбкина. М.: Класс, 2014. 574 с.

SThuffel W., Schade B., Schunk T.A brief inventory to investigate stress reactions: Posttraumatic symptom scale, 10 items (PTSS-10) by Raphael, Lundin & Weisaeth. Available at: http://psydok.psycharchives.de/jspui/bitstream/20.500.11780/1023/1/artikel.pdf

Ainsworth M. D., Bowlby J. Research Strategy in the Stady of Mather Child Separation // Courr. Cent. Int Enf. 1954. Vol. 4.

Breitenbach G., Requardt H. Komplex-systemische Traumatherapie und Trau-mapadagogik. Mit einem Beitrag von Katharina Drexler. KrOning. 2012. 297 p.

Evans R. Carl Rogers. The Man and His Ideas. New York, E. P. Dutton, 1978. 1975. 195 р.

Fischer G. Kausale Psychotherapie. Atiologieorientierte Behandlung psychotrau-matischer und neurotischer Storungen. Asanger, Kroning, 2007. 653 р.

Fischer G. Einfuhrung in die Theorie und Praxis der Traumatherapie // F. Brecht & J. Schroder (Hrsg.) Trauma und Traumatherapie. Grenzen, Forschung, Moglichkeiten. Heidelberg: Heidelberger Hochschulverlag, 2014. S. 37–59.

Fogt R. Psychotrauma, State, Setting. Psychoanalytisch-handlungsaktives Modell zur Behandlung von Komplex-Traumatisierten. Giefien, 2007.

Fogt R. Taterintrojekte. Diagnostik und Behandlungsmodelle dissoziativer Struk-turen. Kroning, 2012. 281 s.

Hantel-Quitmann Th Klinische Familienpsychologie. Familien verstehen und helfen. Hogrefe, 2015. 253 s.

Kypta G. Burnout erkennen, uberwinden, vermeiden. Heidelberg, 2011. 311 s.

Luxenberg T., Spinazzola J., Van der Kolk B.A. Complex trauma and disorders of extreme stress (DESNOS) diagnosis, part one: Assessment. Directions in Psychiatry, 2001. Vol. 21, Lesson 25–26.

Resick P. A., Monson C.M., Chard K. M. Cognitive Processing Therapy for PTSD: A Comprehensive Manual. New York, London: The Guilford Press, 2017. 312 р.

Sachsse U. Traumazentrierte Psychotherapie. Theorie, Klinik und Praxis. Mit einem Vorwort von Luise Reddemann. Schattauer, 2009. 450 s.

Spits R. No and yes. On the genesis of human communication. New York: Internatinal Universitites Press, 1957. 170 с.

Vogt R. Taterintroiekte. Giadnostik und Behandlungsmodelle dissoziativer Struk-turen. Kroning. 2012. 273 s.

Yarrow L. J. Research in dimensions of early maternal care. Merrill-Palmer Quarterly of Behavior and Development. 1963, 9 (2). P. 101–114.

Zazzo R. The person: Objective approaches // Review of child development research, ed. by W. W. Hartup. New York, 1983. Vol. 6. P. 247–290.

Рекомендуемая литература

Адаптация личности в современном мире: межвуз. сб. науч. тр. / под ред. М. В. Григорьевой. Саратов: Научная книга, 2012. Вып. 5. 320 с.

Айзенстат С. Дримтрендинг: метод исцеления сновидениями. М.: «Добросвет», ИД «Городец», 2016. 240 с.

Александровский Ю. А. Посттравматическое стрессовое расстройство. Подходы к лечению. Брошюра [б. и.]. 2018. 16 с.

Бриш К.Х. Терапия нарушений привязанности: от теории к практике / пер. с нем. С. И. Дубинской. М.: Когито-Центр, 2014. 316 с.

Бурбо Л. Исцеление пяти травм: пер. с франц. М.: ООО Книжное издательство «София», 2021. 192 с.

Ван дер Харт О., Нейенхэюс Э. Р. С., Стил К. Призраки прошлого: Структурная диссоциация и терапия последствий хронической психической травмы: пер с англ. В. А.Агаркова, Н. Ю. Федуниной. М.: Когито-Центр, 2013. 496 с.

Власов Н. А. Руководство по EMDR/ДПДГ. М.: Институт консультирования и системных решений, 2020. 512 с.

Голощапов А. Тревога, страх и панические атаки. Книга самопомощи. СПб.: ИГ «Весь», 2020. 176 с.

Защиринская О. В. Психическая травма как результат влияния трудной жизненной ситуации / Социальная работа: теории, методы, практика: материалы интернет-конференций и семинаров. 2016. Т. 1, № 5. С. 24–33.

Зотова Ю., Летучева М. Все дело в папе. Работа с фигурой отца в психологическом консультировании. М.: Класс, 2018. 344 с.

Кадыров Р. В. Посттравматическое стрессовое расстройство (PTSD): учебник и практикум для вузов. 2-е изд., перераб. и доп М.: Юрайт, 2021. 644 с.

Калшед Д. Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа / пер. с англ. В. Агаркова, С. Кравец. М.: Академический Проект, 2001. 368 с.

Калшед Д. Травма и душа: Духовно-психологический подход к человеческому развитию и его прерыванию / пер. с англ. Н. А. Серебренникова. М.: Когито-центр, 2017. 488 с.

Каматтари Д., Баскаков В. 10+1 методов расслабления. М.: Институт общегуманитарных исследований, 2016. 160 с.

Карнелович М. М. Факторная модель коммуникативной рефлексии учителей в общении с учащимися разного уровня успеваемости / Профессиональное самосознание и экономическое поведение личности: Материалы II международной интернет-конференции, январь – май 2007 г. / отв. ред. М.Ю. Семенов. Омск: изд-во «Полиграфический центр КАН», 2007. С. 139–150.

Каст В. Горевание. Фазы и возможности психологического процесса. М.: Институт общегуманитарных исследований, 2017. 148 с.

Килборн Б. Неправильное понимание трагического: зависть, стыд и страдание / пер. с англ. В. В. Старовойтова; ред. В. В. Старовойтов. М.: Канон+ РООИ «Реабилитация», 2021. 336 с.

Китаев-Смык Л. А. Психология стресса. Психологическая антропология стресса. М.: Академический Проект, 2009. С. 145.

Колк, Бессел ван дер. Тело помнит все: какую роль психологическая травма играет в жизни и какие техники помогают ее преодолеть / пер. с англ. И. Чорного. М.: Эксмо, 2020. 464 с.

Клиническая и судебная подростковая психиатрия / под ред. проф. В. А. Гурьевой. М.: Медицинское информационное агентство, 2007. 488 с.

Кровяков В. М. Психотравматология. Психическая травма, психогении в этиопатогенетических механизмах развития психических расстройств: монография. М.: Бомбора, 2005. 290 с.

Леонард Л. Ш. Эмоциональная женская травма: Исцеление детской травмы, полученной дочерью в отношениях с отцом / пер. с англ. В. К. Мершавки. М.: Класс, 2013. 220 с.

Логинова М. В. Психологическое содержание жизнестойкости личности студентов: автореф. дис… канд. психол. наук. М., 2010. 25 с.

Мак-Вильямс Н. Психоаналитическая диагностика: Понимание структуры личности в клиническом процессе / пер. с англ. В. Снигура. М.: Класс, 2015. 592 с.

Маккей М., Скин М., Фаннинг П. Когнитивно-поведенческая терапия для преодоления тревожности, страха, беспокойства и паники. СПб.: ИГ «Весь», 2020. 256 с.

Мюррей М. Узник иной войны: удивительный путь исцеления от детской травмы: пер. с англ. СПб.: Шандал, 2013. 208 с.

Найп Д. EMDR: полное руководство. Теория и лечение комплексного ПТСР и диссоциации / пер. с англ. Е. Плотниковой, М. Кинжалеевой; научн. ред. А. В. Черников. М.: Научный мир, 2020. 456 с.

Наказава Д. Д. Осколки детских травм. Почему мы болеем и как это остановить / пер. с англ. Т. И. Порошина. М.: Эксмо, 2018. 336 с.

НардонэДж. Страх, паника, фобия. Краткосрочная терапия. 2-е изд., перераб. / пер. с ит. О. Е. Игошина. М.: 1000 Бестселлеров, 2019. 325 с.

Одинцова М. А. Преодолевающее поведение лиц, объединенных схожим травматическим опытом // Известия Саратовского университета. Новая серия: Философия. Психология. Педагогика. 2015. Т. 15, № 1. С. 104–110.

Перри Б., Салавиц М. Мальчик, которого растили как собаку / пер. с англ. К. А. Савельева. М.: Бомбора, 2021. 448 с.

Петрова Е. Ю. Психосоматика. Страхи, депрессия, панические атаки, тики, навязчивости, травма. СПб.: Интегративный институт гештальт-тренинга, 2017. 90 с.

Победить ПТСР с помощью пролонгированной экспозиции: рабочая тетрадь клиента: пер. с англ. / Э. Б. Фоа, Э. А. Хембри, Б. Оласов-Ротбаум, Ш. А. М. Раух. 2-е изд. СПб.: Диалектика-Вильямс, 2020. 128 с.

Практикум по психологии менеджмента и профессиональной деятельности /под ред. Г. С. Никифорова, М. А. Дмитриевой, В. М. Снеткова. СПб.: Речь, 2001. С. 276–282.

Пролонгированная экспозиция в терапии ПТСР: переработка травматического опыта: руководство для терапевта: пер. с англ. / Э. Б. Фоа, Э. А. Хембри, Б. Оласов-Ротбаум, Ш. А. М. Раух. 2-е изд. СПб.: Диалектика-Вильямс, 2020. 240 с.

Розен М., Бреннер С. Работа с телом: доступ к бессознательному через прикосновение / пер. с англ. Г. П. Бутенко. М.: Психотерапия, 2013. 144 с.

Розен М., Бреннер С. Розен-метод: движение и работа с телом / пер. с англ.; под ред. Г. Бутенко. М.: Психотерапия, 2010. 160 с.

Рупперт Ф. Симбиоз и автономность. Расстановка при травме. Симбиотическая травма и любовь по ту сторону семейных переплетений / пер. с нем. А. Соколовой. М.: Институт консультирования и системных решений, 2015. 280 с.

Рупперт Ф. Травма, связь и семейные расстановки. Понять и исцелить душевные раны / пер. с нем. Е. Гурской. М.: Институт консультирования и системных решений, 2014. 264 с.

Сандерсон К. Громкое молчание хороших людей. Буллинг, троллинг, харассмент и другие поводы остаться в стороне / пер. с англ. Е. В. Федоровой. М.: Бомбора, 2021. 320 с.

Свиридкина Т.Л. Шагни из прошлого. Руководство по психотерапии травмы. М.: ИД «Городец», 2017. 368 с.

Стоддард Дж. А., Афари Н. Метафоры в терапии принятия и ответственности: практическое руководство / пер. с англ. А. В. Крамара. СПб.: Диалектика-Вильямс, 2021. 272 с.

Столороу Р. Травма и человеческое существование / пер. с англ. Л. А. Длужневской, И. Г. Длужневского. М.: Когито-Центр, 2016. 119 с.

Стоун Х, Уинкельман С. Принимая собственные «я»: руководство по диалогу голосов / пер. с англ. А. Бойкова, А. Костровой. М.: Эксмо; СПб.: Домино, 2003. 304 с.

Стрип П. Нелюбимая дочь. Как оставить в прошлом травматические отношения с матерью и начать новую жизнь / пер. с англ. Н.Кияченко. М.: Альпина нон-фикшн, 2020. 326 с.

Топология травмы: индивидуальный травматический опыт и опыт исторических катастроф: коллективная монография / под ред. Н. А. Артеменко. СПб.: Реноме, 2020. 248 с.

Трубицына Л. В. Процесс травмы. М.: Смысл, 2019. 221 с.

Уокер П. Комплексное ПТСР: руководство по восстановлению от детской травмы: пер. с англ. СПб.: Диалектика-Вильямс, 2021. 272 с.

Фаликовский Э. Терапия для беспокойного разума. Девять способов обрести внутренний покой. СПб.: ИГ «Весь», 2011. 416 с.

Фогт Р. Психотравма: теория и практика. Соматическая психоаналитическая психологическая интерактивная модель в версии № 20 для комплексных психических травм (SPIM-20-KT) / пер. с нем. И. Швецова; под. науч. ред. О. В. Защиринской. СПб.: ЛЕМА, 2013. 220 с.

Фокс, Дэниел Дж. Пограничное расстройство личности: комплексная программа, позволяющая понять и контролировать свое ПРЛ / пер. с англ. Н. С. Лавской. СПб.: Диалектика-Вильямс, 2020. 272 с.

Фигдор Г. Дети разведенных родителей: между травмой и надеждой / пер. с нем. О. Шиловой. СПб.: Питер, 2021. 336 с.

Холлис Дж. Под тенью Сатурна. Мужские психические травмы и их исцеление / пер. с англ. В. К. Мершавки. М.: Когито-Центр, 2018. 183 с. (Юнгианская психология).

Холлис Дж. Почему хорошие люди совершают плохие поступки: Понимание темных сторон нашей души / пер. с англ. Е. Бондаренко. М.: Когито-Центр, 2011. 308 с. (Юнгианская психология).

Шварц А. Терапия комплексного посттравматического стрессового расстройства: практическое руководство: пер. с англ. СПб.: Диалектика-Вильямс, 2020. 176 с.

Шутценбергер А. А. Синдром предков. Трансгенерационные связи, семейные тайны, синдром годовщины, передача травм и практическое использование геносоциограммы / пер. с фр. И. К. Масалкова. М.: Психотерапия, 2011. 256 с.

Эльячефф К., Эйниш Н. Дочки-Матери. Третий лишний? / пер. с фр. О. Бессоновой; под. ред. Н. Поповой. М.: Наталья Попова, «Кстати», Институт общегуманитарных исследований, 2006. 448 с.

Park, Crystal L., Currier, Joseph M., Harris, J. Irene, Slattery, Jeanne M. Trauma, meaning, and spirituality: Translating research into clinical practice. Washington, D.C.: American Psychological Association, 2017. 300 p. URL: http://dx.doi.org/10.1037/15961-000.

Resik P.A., Monson C.M., Chard K.M. Cognitive Processing Therapy for PTSD: A Comprehensive Manual. New York: The Guilford Press, 2017. 312 p.

Struik A. Treating Chronically Traumatized Children. The Sleeping Dogs Method. London, New York, 2019. 318 р.

Turliuc N. M., Mairean C. Psihologia nraumei. Romania: Polirom, 2014. 256 p.

Примечания

1

Международная статистическая классификация болезней и проблем, связанных со здоровьем, 1995.

2

World Health Organization (1992). The ICD-1 °Classification of Mental and Behavioural Disorders: Clinical Descriptions and Diagnostic Guidelines. Geneva: World Health Organization. 374 p.

3

Международная классификация болезней (10-й пересмотр). Классификация психических и поведенческих расстройств. Клинические описания и указания по диагностике / перевод на русский язык под ред. Ю.Л.Нуллера, С. Ю. Циркина. СПб., 1994. С. 247.

4

Источник: A brief inventory to investigate stress reactions: Posttraumatic symptom scale, 10 items (PTSS-10) by Raphael, Lundin & Weisaeth. Wolfram SCHUFFEL, Barbara SCHADE, Tilmann SCHUNK Available at: http://psydok.psycharchives. de/jspui/bitstream/20.500.11780/1023/1/artikel.pdf

Content

Оксана Защиринская
Психические травмы в межличностных отношениях: учебное пособие

Введение

Глава 1 Психическая травма

1.1. Определение психической травмы

1.2. Теории и концепции психической травмы

1.3. Феноменология психической травмы у взрослых и детей

1.4. Классификации психической травмы

Глава 2 Кумулятивные травмы: психотравматизация в межличностных отношениях взрослых

Глава 3 Детско-родительские отношения

3.1. Травматический потенциал детско-родительских отношений

3.2. Насилие в семье и трудности в обучении

Глава 4 Коммуникация с учителем как средство профилактики школьной психотравматизации

Глава 5 Этнопсихологические аспекты психологической травматизации

Глава 6 Концепты оказания помощи при различных видах психотравм

Заключение

Приложение 1 Шифрование травмадиагноза в протоколах психотравматолога

Приложение 2 Анкета «Признаки психического дискомфорта»

Приложение 3 Опросник «Признаки психотравматизации у детей»

Приложение 4 Опросник «Шкала учета реакций после нагрузок»

Приложение 5 Опросник «Тип психотравмы»

Приложение 6 Методика «Карта желаний»

Приложение 7 Методика «Мишени травматерапии»

Приложение 8 Методика «Диагностика интроектных состояний при психотравмах»

Приложение 9 Методика «Круг самопомощи»

Приложение 10 Методика «Ментализация позитивных представлений о себе»

Приложение 11 Протокол для работы психотравматолога «Журнал пунктов застревания»

Использованная литература

Рекомендуемая литература

Примечания