Деньги не пахнут 6

Глава 1

Победить в схватке можно лишь тогда, когда соперник изучен досконально – каждое движение, интонация, пауза между словами. Именно поэтому этот блок вопросов и ответов представлял собой не просто формальность, а настоящую арену наблюдения. Ответы Акмана могли выдать куда больше, чем он сам подозревал: привычки в момент давления, способ парировать неудобные вопросы, реакцию на намёки. Всё это – материал для будущих шагов.

Проблема крылась в очевидном: желающих задать вопрос оказалось слишком много. Человек тридцать подняли руки почти одновременно, и воздух над залом задрожал от едва заметного волнения – шелест рукавов, скрип стульев, щелчки микрофонов. Обычно такие сессии длятся не более пятнадцати минут, и удача улыбается трём-четырём счастливчикам. Простая арифметика давала не более двенадцати процентов шанса быть замеченным – недостаточно даже для азартного игрока.

Решение пришло само собой. Медленным движением рука поднялась, пальцы на миг застыли в воздухе. Затем последовало смущённое движение, лёгкий смешок, неловкий жест – словно ошибка. Лицо покраснело, взгляд растерян, и тело снова опустилось в кресло. Этот небольшой спектакль подействовал мгновенно.

– Слушай, это ведь тот парень… ну, из дела "Теранос", да?

– Кто, этот? Ага, точно он…

Шёпот пополз по рядам, как лёгкий ветерок, колыхнувший занавес. Несколько голов обернулись, камеры поднялись, вспышки коротко блеснули. За последние недели фотография успела облететь весь интернет – так что узнавание было неизбежным. Главное же – теперь и модератор обратил внимание.

– Господин там, на третьем ряду.

Прогноз оправдался. Указующий жест, и микрофон плавно перекочевал в руки. Взгляд со сцены – внимательный, чуть прищуренный, настороженно-дружелюбный.

– Благодарю за выступление, – прозвучало в зале. – Особенно впечатлило, как вы подчеркнули важность приоритета интересов акционеров. Сергей Платонов, Pareto Innovation Capital.

Имя, едва прозвучав, вызвало новую волну шёпота – теперь уже громче. Несколько человек вскинули головы; кто-то снял очки. Даже Акман, стоявший под светом софитов, на миг оживился, уголки губ дрогнули.

– Ах, тот самый разоблачитель "Теранос", – произнёс он с лёгкой усмешкой.

Контакт установлен. Теперь это уже не формальный обмен репликами, а разговор двух фигур, узнавших друг друга.

– В последнее время всё чаще появляются случаи, когда фонды используют лазейки в системе прозрачности, – прозвучал вопрос ровно, но с лёгким нажимом. – К примеру, при помощи деривативов или опционов инвесторы незаметно накапливают пакеты акций, откладывая подачу формы 13D.

В зале послышался лёгкий ропот – тема щекотливая. Суть правила 13D проста: если инвестор приобретает более пяти процентов акций компании, он обязан в течение десяти дней раскрыть цель покупки и планы на участие в управлении. Это необходимо, чтобы остальные акционеры и рынок понимали намерения игрока, способного повлиять на будущее компании.

Но прозрачность – враг внезапности. И именно поэтому активистские фонды нередко обходят правило, прибегая к производным инструментам: опционам, форвардам, свопам. Так можно заранее зафиксировать контроль, отложив юридическую покупку, а вместе с ней – и момент раскрытия информации. Закон не нарушен, но дух его уже попран.

– Подобная практика, по сути, серый приём, позволяющий вводить в заблуждение рынок, – прозвучало заключение. – А ведь это напрямую угрожает тому самому акционерному доверию, о котором вы говорили, господин Акман. Интересно услышать ваше мнение.

Тишина затянулась ровно на одно дыхание. На лице Акмана не дрогнул ни один мускул. Только пальцы едва заметно постучали по трибуне. Улыбка осталась той же – спокойной, уверенной, отточенной за годы публичных боёв.

Но внутри этой невозмутимости, вероятно, шевельнулся холодок. Ведь речь шла именно о той самой схеме, которой он пользовался сейчас.

Получалось, что этот момент отнюдь не был простым разоблачением – речь шла о веренице намёков и ловких перекрёстных ударов. В зале гул дыханий и негромкие шорохи одежды перемежались со звоном микрофонных стоек; в этот фон вписался вопрос, будто кинжалом втиснутый в ткань диалога.

Суть обвинения была ясна: аккуратно, через опционы и другие деривативы, аккумулировались акции компании, причём официальное раскрытие по форме 13D откладывалось – игра на опережение, граничащая с серой зоной. Когда этот фактик оказался брошен в воздух, казалось, что под софитами даже температура на мгновение упала. Но Уильям Акман не дрогнул.

– Интересный вопрос, – последовала спокойная реплика; пальцы лектора постукивали по трибуне, подбородок лёг на ладонь.

Пауза длиной в секунды тянулась, как натянутая струна. На лице – невозмутимость, в голосе – ровная уверенность.

Выбор у него был прост: разоблачить приём или защитить его. Разоблачение обернулось бы последующей этической зарубой – сам Акман мог бы получить ярлык лицемера, если когда-то сам прибегал к аналогичным ухищрениям. Защита же подрывала бы риторику о приоритете акционеров, которой он только что пылко апеллировал. В этой шахматной позиции Акман сыграл быстро и умно.

– Опционы и деривативы – всего лишь инструменты. Нельзя путать средство и цель. Иногда ради большой цели приходится пользоваться неудобными методами – вести войну ради мира. Если защита акционеров является высшей целью, стоит рассматривать и "серые" стратегии, – прозвучало без запинки.

Реакция зала – тихий вздох, шелест бумаг, обмен взглядами. Но внимание сдвинулось не столько на содержание ответа, сколько на скорость и точность реакции. На это и следовало обратить внимание: три секунды – и контраргумент готов, без мямления и манёвров. В мире публичных боёв это умение иногда дороже самой правоты.

Попытка продолжить в другом направлении – упоминание союзов и коалиций – тут же была пресечена:

– Извините, но по времени каждому только по одному вопросу.

Модератор обрубил нишу, словно аккуратно подчистив ветку. В тот же миг поднялся вихрь рук; сцена снова наполнилась звуками – щёлканьем фотокамер, шорохом одежды, легкими смешками.

Сергей Платонов не сдался: вместо сидеть и ждать следующего круга, он подошёл к женщине с микрофоном, её лицо выражало недоумение от внезапного вторжения. Голос Платонова звучал ровно и деловито:

– У меня важный вопрос к господину Акману. Не уступите ли мне ваше время?

Женщина сморщила лоб, взгляд её метнулся между модератором и протягнувшей руку сумкой.

– Хм? – послышался тихий протест.

Платонов добавил, словно бросая в чашу весов монету:

– Взамен – десять тысяч долларов.

Сумма пролила на моментальную паузу масляный блеск практичности.

Модератор вмешался мягким, но твёрдым голосом:

– Сессия вопросов и ответов предназначена для широкого круга мнений. Если есть дополнительные запросы – можно договориться о приватной беседе позже. А сейчас лучше предоставить слово даме.

В зале снова зашевелилось: шёпоты, вздохи, скрип стульев.

Эта сцена – недолгий, но выразительный фрагмент стратегии и психологии: манипуляция вниманием, ставка на жадность и на мгновенную реакцию, проверка границ дозволенного. И в то же время – демонстрация того, как тонко и быстро в публичной арене улаживаются споры о моральных и правовых границах торговли.

Со сцены раздался спокойный, уверенный голос – это был Акман.

Он говорил без спешки, улыбаясь с той лёгкостью, которая мгновенно гасила любое напряжение в зале. Казалось, воздух сам становился мягче, а взгляды публики, только что настороженные, теперь потеплели. Всё происходило естественно, будто это был заранее отрепетированный жест.

Но куда важнее было не это.

Акман ловко переиграл ситуацию, пообещав ответить на вопрос позже, наедине. Не отмахнулся, не ушёл от темы, а, напротив, проявил уверенность, сохранив достоинство. И сделал это молниеносно – будто слова заранее лежали у него на языке, ждали только момента, чтобы сорваться.

Такую реакцию трудно было предсказать. Кто бы ожидал, что он спокойно отреагирует на покупку чужого вопроса – поступок дерзкий, выходящий за рамки приличий? Но даже в этом неожиданном повороте Акман не потерял равновесия, ответил точно и уместно.

На губах промелькнула невольная усмешка. Противник выдался непростой.

Интересная игра только начиналась.

Когда сессия подошла к концу, к месту подошла молодая женщина лет двадцати с небольшим – строгий костюм, гладко убранные волосы, в руке планшет.

– Господин Акман просил передать, – произнесла она ровным тоном. – Если оставите контактные данные, мы организуем встречу для личного обсуждения вопроса.

В ответ ей протянули свежую визитку – плотную, с золотистым тиснением.

– В ближайшие дни график полностью расписан, – прозвучало вежливо, но с холодком. – Если предупредите хотя бы за час, смогу внести коррективы.

Послание было очевидным: не стоит внезапно назначать встречу, а потом изображать сожаление, если договорённость не состоится. Теперь ответственность лежала на ней. Девушка кивнула и, опустив глаза, отошла в сторону.

Едва шаги затихли, кто-то ухватил за рукав.

Резко обернувшись, можно было увидеть Ассо и Добби – оба с тревожными лицами, глаза метались, как у людей, почувствовавших беду.

– Шон, подожди секунду…

– Тебе лучше вернуться в номер. Сейчас же.

Они стояли по обе стороны, цепко держали за руки, будто боялись, что собеседник сбежит.

– Но ещё есть дела…, – попытка освободиться встретила каменное сопротивление.

Ассо нахмурился:

– Произошли изменения в расписании.

Такое объяснение звучало слишком неубедительно, чтобы быть правдой. Никакие "изменения" не могли пройти мимо организатора. Однако ни один не собирался отпускать, и устроить сцену перед коллегами было бы глупо. Пришлось идти с ними.

Дверь люкса тихо захлопнулась – и сразу же вспыхнул гром раздражения.

– Ты обещал, что не устроишь ничего подобного!

– Говорил, что всё пройдёт спокойно, а теперь весь зал гудит!

Они обрушились с упрёками, будто изрыгая накопившийся страх. В ответ звучало спокойно:

– Никто не ожидал, что большая белая акула сама подплывёт ближе.

Несколько секунд – тишина. Потом Ассо хлопнул ладонью по столу:

– Причём тут это?! Зачем нарываться на Акмана?

– Разве вопрос – это провокация?

– Ты купил чужое время, чтобы задать его!

– Без этого невозможно было продолжить.

Добби нервно провёл рукой по волосам:

– Ты не понимаешь! Со стороны всё выглядело так, будто ты его публично вызвал на дуэль!

Усмехнулся, было невозможно сдержаться.

Выходит, именно так и восприняли – не как диалог, а как открытый вызов.

Акман постарался смягчить инцидент, выдав из себя вежливую улыбку и представляя всё как недоразумение, но для двоих присутствующих это выглядело как чистая прямолинейная конфронтация.

– Собираешься подраться? – резко выпалил Добби, голос резал воздух, будто зацепил края костюма.

В этом упрёке не было лжи: задуманное было именно публичным вызовом. Цель – устроить сцену, достаточно яркую, чтобы отвлечь инвесторов и подменить повестку.

Ассо выдохнул тяжко, как будто сдавив комок в горле, и словно мерил словами риски:

– Ты теперь публичная фигура. Любой жест будет подхвачен, перевёрнут и распиарен. Как собираешься с этим справляться?

Страх в голосе был искренним – страх за репутацию, за возможную волну негатива. Но в том самом страхе таилась и цель: чтобы конфликт жил долго, он должен оставлять пространство для толкований. Чем больше интерпретаций – тем насыщеннее сюжет, тем дольше внимание публики удерживается на нём.

– Цель – не столько победить, сколько разжечь интерес, – прозвучало спокойно, почти шёпотом.

Для того чтобы дуэль действительно взволновала публику, соперники должны казаться равными; в противном случае исход очевиден, и зрелище теряет смысл. Сравнение с Акманом выглядело устрашающе: масштаб, связи, медиавлияние – всё это работало против новичка.

– Но влияние в медиа есть, – возразили, и в комнате зашуршали документы, как будто сами бумаги пытались подискутировать.

Ассо и Добби мотнули головами в унисон:

– Этого недостаточно. В активизме решающую роль играют институциональные инвесторы – пенсионные и страховые фонды, эндаументы университетов. Их поддержка определяет исход голосований акционеров. Они склонятся к опыту Акмана, а не к молодой авантюре.

Мозг сходил по стратегии: очевидно, что одна лишь публичная потасовка не даст нужного эффекта. Эмоции – кровь любого противостояния; от них рождаются легенды. Потому нынешняя провокация против Акмана была задумана как первая искра. Но реакция мэтра оказалась слишком хладнокровной, не хватило драматизма. Вывод – встреча повторная и более прицельная, чтобы разжечь не рационал, а чувство: месть, обида, соперничество.

Слова о Herbalife упали, как холодный дождь. Добби выдавил из себя:

– Ты только не говори, что полезешь в Herbalife?

Ассо побледнел, губы дрогнули, в голосе тут же появилась паника:

– Нет, это исключено!

Название компании шевельнуло в воздухе целую сеть воспоминаний – старые скандалы, длительные расследования, медийные бури. Для команды этот вариант выглядел слишком опасным: слишком много полюбившихся СМИ сцен, слишком мала гарантия контроля.

В комнате запах кофе смешался с металлическим привкусом напряжения, пальцы стучали по столу, порой слышался скрип кресел. Голоса шли волнами – резкие, затем затихающие. План всё ещё жил: рассчитать, разжечь, повторить в другой форме, чтобы эмоция взяла верх над расчётом, а публика заговорила. И если искра попадёт в нужное место – пламя охватит аудиторию, оттеснив куда-нибудь в сторону рассудок и сомнения.

Причина яростного сопротивления Ассо крылась вовсе не в эмоциях, а в здравом расчёте. Компания Herbalife занималась производством и продажей протеиновых коктейлей, батончиков, добавок для контроля веса – мир блестящих баночек, пластика и сладковатого запаха ванили, далёкий от привычного круга медицинских разработок и биотехнологий, где строилась репутация фонда.

Ассо почти повысил голос:

– Стоит только вложиться в такое предприятие – и случится стилевой дрейф. А это смертельно опасно!

Под "стилевым дрейфом" подразумевается то, чего боятся все управляющие капиталом: уход от собственной стратегии. Репутация фонда держалась на невероятной точности прогнозов в медицинском секторе – восемь из десяти компаний приносили прибыль. А теперь – диетические коктейли? Это уже другая вселенная.

– На этом этапе подобный шаг просто губителен, – добавил Ассо, нервно барабаня пальцами по столу.

Он был прав. Даже если сделка принесла бы доход, это выглядело бы как предательство собственного принципа – будто на вывеске красуется "Холодная лапша", а на столе – котлета с подливой. Может, вкусно, но доверие к вывеске исчезнет навсегда.

Слова прозвучали спокойно, почти с лёгкой усмешкой:

– Переходить в другие отрасли рано. Пока стоит сосредоточиться на медицине.

Ассо всё ещё хмурился:

– Уверен?

– Более чем. Любая неосторожность в сторону – и потери перевесят возможную выгоду. Здесь хватает здравого смысла, чтобы не совать нос куда не следует.

– Ну… если так…, – пробормотал он, но тревога в голосе осталась. Недоверие словно витало в воздухе, холодным туманом.

И вдруг, будто из-под тени плеча Ассо, вынырнул Добби:

– Шон, а твой алгоритм… он только для медицины работает? Или, скажем, можно применить и к чему-то вроде Herbalife?

– Что за странный вопрос? – вспыхнул Ассо.

Добби пожал плечами:

– Просто любопытно. Ведь даже в случае с Epicura область была смежная. Вот и интересно – разве не так?

Ассо замолк, и на лице промелькнуло то же любопытство.

– Ну? Что скажешь? "Лонг" или "шорт"?

Долгая или короткая позиция – суть проста: первая означает веру в рост, вторая – ставку на падение. Добби хотел понять, как поведёт себя цена акций Herbalife – вверх или вниз.

Интересно было не только ему. Тогда, на Уолл-стрит, этот вопрос будоражил всех. Чтобы разобраться, нужно было знать предысторию.

В конце 2012 года Акман громогласно объявил, что открывает короткую позицию против Herbalife на миллиард долларов. Он обвинил компанию в том, что её бизнес-модель – не что иное, как пирамида, прикрытая продажей протеиновых коктейлей. Призывал регуляторов вмешаться, громыхая на всех площадках.

Казалось, обычное дело – очередной шорт против сомнительной компании. Но вскоре появился человек, способный перевернуть весь сюжет. Карл Айкан, легендарный "корпоративный рейдер" восьмидесятых, вмешался в конфликт. Его голос прозвучал как выстрел:

– Многоуровневый маркетинг не запрещён законом. Нарушением это становится, если прибыль строится на привлечении новых агентов, а не на продаже продукции. Herbalife продаёт товары, значит, никакой пирамиды нет.

Айкан не ограничился словами. Он вложил собственный миллиард и выкупил семнадцать процентов компании. Теперь всё стояло на кону: если акции вырастут – победа его; упадут – триумф Акмана.

Так началось противостояние титанов, где каждый ход наблюдался миллионами глаз. Биржи звенели, как натянутые струны, аналитики спорили до хрипоты, воздух пропитывался запахом кофе, бумаг и напряжения.

Это было не просто сражение инвесторов – целая драма, разыгранная в прямом эфире, где ставки измерялись не только миллиардами, но и человеческой гордостью. И весь мир наблюдал, кто первый моргнёт.

Схватка между двумя гигантами не ограничивалась цифрами и графиками – в ней пульсировала давняя личная вражда, тянувшаяся годами. Когда-то они уже пересекались в зале суда, и с тех пор их имена звучали рядом только в контексте конфликта. Новая битва вокруг Herbalife стала продолжением старой дуэли – вторым раундом спустя десятилетие.

– Так что, длинная позиция или короткая? – не унимался Добби, вытянувшись вперед, будто хотел вычитать ответ в лице собеседника.

Тот только усмехнулся.

Исход уже был известен заранее: ставка на рост победит, а на падение – проиграет. Другими словами, Акману суждено было потерпеть поражение.

Вот только случится это не скоро – лишь спустя четыре года, в 2018-м.

– Ты ведь не собираешься ввязаться в эту войну? – встревоженно переспросил Ассо, и в его голосе звенело напряжение.

Ответ прозвучал спокойно, твердо, без колебаний:

– Нет, не собираюсь.

И это была чистая правда. Влезать в разборку между двумя финансовыми китами значило стать креветкой, зажатой между взбешёнными китами. Да, может, не раздавит насмерть, но толку от участия в такой буре – как от капли дождя в океане.

Однако отступать совсем – тоже не вариант. Слишком уж громко и красиво звучала эта грядущая история.

Воздух в комнате был густым, чуть сладковатым от запаха, оставшегося с утра. Часы на запястье мерно тикали, отражая в полированной стали мягкий свет люстры.

– Если не вмешиваться напрямую, можно всё равно извлечь выгоду, – мелькнула мысль.

А что, если устроить Акману ещё одну схватку – не вместо, а вдобавок к текущей? Заставить его отбиваться на два фронта? Тогда сражение, растянувшееся в прошлой жизни на четыре года, можно было бы завершить за несколько месяцев. Маленькая камушек в ботинке, решающая исход битвы китов – звучит почти поэтично.

Вот только одно препятствие вставало на пути. Акман не станет принимать вызов просто так. После недавней встречи стало ясно: этот человек умен, осторожен и не растрачивает силы попусту. Значит, нужно заставить его сыграть – так, чтобы у него не осталось выбора.

Рука поднялась к запястью – стрелки часов убежали далеко вперёд.

– Подожди минутку! – воскликнул Ассо.

– Куда это собрался? – добавил Добби, прижимая к спинке дивана.

Пахло кожей, пылью и лёгким ароматом сигарного дыма, впитавшегося в мебель.

– Через пятнадцать минут начинается встреча с господином Киссинджером, – прозвучал спокойный ответ. – Если не появиться хотя бы на минуту, он обидится. Это ведь не то, что вы хотите?

***

Конференция Context Summit гудела, словно улей. По коридорам струился аромат кофе и свежей типографской краски от разложенных буклетов. Воздух звенел от голосов и щелчков клавиатур. Главная тема этого года – скандал с Theranos, потрясший всю индустрию здравоохранения.

Организаторы поспешили пригласить Киссинджера – опытного, тяжеловесного спикера – чтобы он провёл камерную беседу у "камина", так сказать, на тему "Уроки дела Theranos и корпоративная прозрачность".

Но старик начал с неожиданного поворота. Голос звучал мягко, с хрипотцой, будто из глубины десятилетий:

– Главной фигурой в этой истории был молодой человек. Он не просто заметил проблему – он, оставаясь всего лишь младшим аналитиком, решился выступить против неё открыто. Наш долг – сделать так, чтобы такие смельчаки могли проявлять себя на ещё более высоких уровнях…

Люди в зале слушали затаив дыхание. Тихое потрескивание динамиков напоминало пламя, для которого и придумали название этого формата – "fireside chat" – беседа у воображаемого очага, где вместо дров горят идеи.

Хвалебная лента на сцене тянулась слишком уж долго – будто ведущий растягивал сладкий сироп слов, и воздух в зале становился густо-сладким от них. Аплодисменты, похожие на далёкий прибой, стихали и воскресали вновь; запах кофе и потёртой бумаги буклетов впитывался в костюмы присутствующих. Даже самому герою похвал это казалось чрезмерным – слишком много слов, уводящих в сторону от сути.

После окончания беседы – небольшой коридор за сценой, мягкий ковёр под ногами, приглушённый свет ламп и тихое гудение кондиционеров. Дверь в комнату ожидания распахнулась, и Киссинджер встретил Сергея тёплой, искренней улыбкой. Рука ветерана дипломатии – твёрдый, сухой рукопожатие; голос – бархатный, с привкусом табака и многолетних встреч.

– Шон! Рад, что пришёл, – произнёс он, и в этой фразе слышалась не только вежливость, но и благодарность.

– Как дела? – добавил, глядя в лицо так, будто пытался уловить настроение по мимике.

– Благодаря тебе всё отлично, – ответ последовал быстро; Киссинджер сжала руку чуть крепче, улыбка была тёплой, почти отцовской.

Причина уважения была проста: в разгар скандала с Theranos, когда свидетельство казалось рискованным и Киссинджер тянул до последней минуты, в нужный момент поступила информация от Сергея – словно вовремя поданная свеча. Новость о готовящейся публикации в Wall Street Times должна была выйти послезавтра, и эта маленькая искра времени позволила Киссинджеру взойти на трибуну в самый подходящий миг. От возможного позора – к образу национального героя; тонкая грань, и судьба качнулась в нужную сторону. Для Киссинджера этот поступок навсегда остался актом благодеяния.

– Как идут дела с фондом? Удалось собрать капитал? – вежливо поинтересовался Киссинджер.

– Да, благодаря тебе, – последовал ответ. Пять миллиардов, собранные благодаря престижной рекомендации, гремели цифрами в отчётах и разговорах, но пахло в основном семьями инвесторов и личными капитальными потоками: большинство вложивших оказались семейными офисами и богатыми частными лицами. Институциональные же инвесторы держали дистанцию.

В кабинете повисла лёгкая пауза, как перед ударом струны. Сергею хотелось немного пробить тему – тонко, не давя. Скользнула еле заметная усмешка, взгляд чуть потемнел, на лице появилась тень раздражения, но выражение оставалось сдержанным. Киссинджер моментально уловил этот натяг – в дипломатии такую мелочь улавливают мгновенно.

– Что-то не так? – спросил он, тонко улыбнувшись.

В ответ последовала лёгкая, почти виноватая отмашка.

– Нет-нет, ничего…, – так звучало притворное замешательство, но затем звучала и осторожная прямота: институциональные инвесторы пока не верят, опыта и публичных данных недостаточно, доверие придёт только с результатами.

Киссинджер рассмеялся тихо, как человек, давно видевший превратности рынка:

– Они такие – медлительны, не двинутся, пока не увидят. Но не переживай, признание придёт.

Слова эти были уверенными, но обещания – отложенными: помощи сейчас не предлагалось, лишь уверенность в будущем.

План требовал не только денег; нужна была репутация, та самая институциональная вера, которую нельзя купить силой – её нужно заслужить. Вбивать в инвесторов инвестиции, вынуждать их вложиться с помощью авторитета великого человека – так можно, но недолговечно; ощущение принуждения породит сопротивление. Становилось ясно: лучше получить сцену, позволяющую разжечь интерес в нужном месте, чем толкать деньги силой.

И тогда наступил сакральный момент: разговор перевёл тему к делу, к той самой причине, зачем Киссинджера пригласили – к обсуждению уроков скандала. Голос спикера звучал будто вполголоса у камина, формат "fireside chat" оправдывал себя: слушатели склоняли головы, ловили интонации, в зале царила полумягкая тишина, уши напрягались, словно ловя последние слова.

– Со временем все признают твой вклад. Терпение – союзник, – сказал Киссинджер, и эти слова, пропитанные ароматом старых бумаг и утончённого портвейна, отложились в мыслях как ориентир.

Когда голос дрогнул, словно тонкая струна, старик нахмурился, настороженно подняв глаза из-под очков.

Сергей Платонов, всегда уверенный, невозмутимый, вдруг словно потерял внутренний стержень.

– Что-то случилось? – осторожно спросил старик.

– Нет… ничего особенного. Просто услышал кое-что… и с тех пор не даёт покоя.

– Что именно? Расскажи.

Сергей чуть замялся, прикусил губу, будто опасался, что слова, вырвавшись наружу, станут чем-то большим, чем просто звуками.

– Говорят, будто мой успех – всего лишь случайность. Что не стоит тешить себя иллюзиями. И… что отсутствие приглашения на "Welcome Party" – лучшее тому доказательство.

Эта "Welcome Party" считалась чем-то вроде церемонии посвящения для избранных. Туда приглашали лишь тех, кто уже стал именем, легендой или хотя бы тенью от большой фигуры в мире финансов.

Сергея среди приглашённых не оказалось.

Услышав это, Киссинджер резко распрямился, в голосе звякнул металл недоверия.

– Что? Ты не получил приглашение?

– Фонд у меня пока молодой. Всё закономерно, – ответил Сергей с вымученной усмешкой, будто оправдывался перед самим собой. – До их уровня мне ещё далеко.

Даже на сессии "Theranos" докладчиком был Киссинджер, а не он. Всё логично: пока не время, не место, не тот масштаб.

– В сущности, ерунда, – тихо добавил Сергей. – Просто некоторые люди любят перекручивать факты. Распускают сплетни. Мне всё равно.

Но взгляд выдавал другое. В глубине зрачков тлела усталость и какая-то затаённая грусть, как у человека, привыкшего держаться, но измотанного борьбой.

Киссинджер помолчал. Потом коротко кивнул, глаза его сверкнули решимостью.

– Нет, здесь ошибка. Её надо исправить.

Через несколько минут его секретарь уже звонил куда-то, торопливо записывал имена, подтверждал списки. Голос Киссинджера звучал уверенно, твёрдо, с той интонацией, которой не принято возражать.

Он давил авторитетом, как стальным прессом.

Что ж… усилия по превращению старика в союзника явно не были напрасны.

***

Час спустя палуба роскошной яхты звенела музыкой и смехом.

Сияющие гирлянды рассыпали блики по чёрной воде, ветер с моря приносил солёный привкус, смешанный с ароматом дорогих духов и шампанского. Официанты скользили между гостей с подносами, на которых звенели бокалы, отражая свет как крошечные луны.

Толпа гудела, как улей. Здесь собрались титаны мировой экономики – лица, знакомые по обложкам журналов и новостным лентам.

– Позволь представить, – произнёс Киссинджер, положив руку Сергею на плечо. – Это Шон, тот самый, кто сыграл ключевую роль в деле "Theranos".

Гул голосов, рукопожатия, звонкий смех, короткие взгляды с подтекстом.

Сергей искусно продолжал игру, начатую часом ранее, изображая лёгкую уязвимость, будто присутствие здесь было не заслуженным подарком, а случайной милостью судьбы.

И это сработало. Киссинджер представлял его всем подряд, словно гордился находкой.

Теперь Сергей говорил с теми, к кому при иных обстоятельствах не смог бы даже приблизиться: управляющими крупнейших хедж-фондов, президентом МВФ, главой JPMorgan Chase, генеральным директором Amazons.

Каждый разговор был как партия в шахматы – точные формулировки, осторожные шаги, лёгкая усмешка.

Рядом Киссинджер, в своём неизменном костюме с безупречным галстуком, не уставал повторять:

– Этот молодой человек способен перевернуть финансовый мир. Редко встретишь того, кто умеет зарабатывать, оставаясь честным.

Сергей лишь кивал, поддерживая тон.

– Когда запуск фонда? – спрашивали одни.

– Говорят, стратегия активистская. Уже выбрана цель? – интересовались другие.

Поддерживая беседу, он одновременно скользил взглядом по залу, выискивая нужное лицо.

Всё это общение, все эти рукопожатия были лишь прикрытием.

Настоящая цель была одна.

"Где он?.. Где Акман?"

И вот – взгляд зацепился за знакомую фигуру.

Мужчина в дорогом костюме замер, заметив Сергея. Лёгкая тень недоумения мелькнула на лице.

Акман.

Сергей позволил себе короткую улыбку и тихо толкнул Киссинджера локтем.

– Господин, там кто-то, с кем хотелось бы поздороваться.

– Кто именно?

– Вон тот, – едва заметный жест в сторону Акмана.

Киссинджер посмотрел, рассмеялся от души, с той простодушной радостью, которой нередко прикрывают интерес.

– Ха-ха! Ну что ж, пойдём, познакомимся!

И оба двинулись сквозь толпу, в шуме музыки, под звон бокалов и солёное дыхание моря, где огни отражались в воде, как разбросанные монеты.

Глава 2

Акман был выжат до последней капли – и телом, и духом. Снаружи – улыбка, легкий смех, уверенные кивки, но под этой маской уже звенела усталость, натянутая, как струна, готовая лопнуть от любого звука.

В зале пахло шампанским, дорогими духами и терпким потом тех, кто слишком долго изображал восторг. Воздух был густ, как в парной.

Мысли метались: "Ещё бы полчаса продержаться… потом можно исчезнуть. Сказать, что дела, что звонок, что…"

Но пальцы едва подняли бокал, как движение оборвалось.

Где-то на краю взгляда – знакомый силуэт. Высокий, почти на голову выше окружающих. Чёткие линии лица, словно выточенные из холодного камня. В костюме – безукоризненный порядок, каждая складка на месте.

Молодой мужчина восточно-европейской внешности.

Сергей Платонов.

"Вот так встреча…" – пронеслось в голове.

Имя, которое уже несколько дней витало в воздухе кулуарных разговоров, мелькало в заголовках аналитических сводок. Но этот вечер – не место для таких, как он. Одной шумихи, даже самой громкой, было мало, чтобы попасть сюда.

Вопрос, однако, разрешился сам собой. Рядом с Сергеем стоял Киссинджер.

"Связи… конечно. Всё предсказуемо."

Акман почти уже отмахнулся от этого, как от чего-то заурядного, но взгляд упорно возвращался к фигуре молодого человека. В памяти всплыло утреннее заседание – настырность Платонова, как он, не стесняясь, подкупал других участников, лишь бы задать вопрос лично Акману. Та же решимость в глазах, та же внутренняя пружина.

"Не к добру."

Мысль холодком скользнула под рёбра.

В голове быстро сложились варианты: фанат, ищущий признания. Или карьерист, желающий втереться в доверие. А может, просто амбициозный выскочка, готовый на любой выпад, лишь бы громче заявить о себе.

Как ни крути, каждая из трёх версий казалась одинаково утомительной.

Решение пришло мгновенно – игнорировать. Проще не бывает.

Но едва взгляд Акмана скользнул в сторону, как пересёкся с чужим.

Сергей смотрел прямо, открыто, и вдруг улыбнулся. Тихо наклонился к Киссинджеру и что-то прошептал.

"Вот и началось…" – Акман сдержал тяжёлый вздох.

Не было сомнений – он просил разрешения подойти.

Но всё оказалось ещё неприятнее. Подойти Сергей решил не один. Рядом с ним двинулся сам Киссинджер.

"Потрясающе. Теперь и не отвертеться."

Если бы Платонов подошёл один – можно было бы обменяться короткими вежливыми фразами и, сославшись на звонок, тихо раствориться в толпе. Но присутствие Киссинджера превращало это в минное поле.

В зале, полном слухов и взглядов, любое неосторожное движение могло стать предметом обсуждения. Одно не так сказанное слово – и завтра заголовки запестрят чем-то вроде: "Акман проигнорировал Киссинджера".

Хруст бокала в руке прозвучал громче, чем хотелось. Время, казалось, сгущалось – звуки музыки стали вязкими, словно проходили сквозь вату.

И вот – шаги. Два силуэта приближались. Под мягким светом люстр блеснули очки Киссинджера, рядом – ровная осанка Платонова, спокойная, уверенная походка.

Акман выпрямился, собрал лицо в привычную маску приветливости, а внутри – тяжёлое предчувствие: разговор этот простым не будет.

Первым руку протянул Киссинджер – сухую, тёплую, чуть дрожащую от возраста, но с силой, которой не ослабевает уверенность.

– Так значит, вы и есть Акман? Много слышал. Генри Киссинджер.

В ответ – отточенная, вежливая улыбка, холодная, как сталь бокала с вином.

– Для меня честь, сэр. Уильям Акман.

– А это Сергей Платонов, – добавил Киссинджер, оборачиваясь. – Очень помог в деле "Теранос".

Молодой человек слегка наклонил голову, свет от люстр дрогнул на его лице, отражаясь в глазах тёплыми бликами.

– Следует извиниться за грубость, проявленную сегодня.

– Грубость? – в голосе Акмана промелькнуло лёгкое недоумение.

– На сессии днём… позволил себе излишнее рвение, – продолжил Сергей с мягкой улыбкой. – Попросил другого участника уступить мне очередь, чтобы задать вопрос. Волнение пересилило воспитание. Если это показалось неуважением – прошу прощения. Любопытство иногда управляет сильнее рассудка… стараюсь исправляться, но выходит не сразу. Возможно, когда-нибудь опять оступлюсь – надеюсь, отнесётесь с пониманием.

Тон вежливый, мягкий, но под ним что-то звенело – тончайшая сталь за бархатом. Акман моргнул. Извинение звучало почти идеально – но словно между строк пряталось другое послание:

"Так будет и впредь. Привыкай."

Не угроза – скорее предупреждение, оставленное на краю улыбки.

Киссинджер, стоявший рядом, отнёсся к этому с лёгкостью, будто не заметив подводного течения.

– Ха-ха, у этого парня язык прямее стрелы. Сначала удивляет, потом начинаешь ценить. Не держи на него зла, Уильям.

– Что вы, – ответ прозвучал гладко, почти музыкально. – Молодость без ошибок не бывает. И, признаться, в своё время совершал такие же.

– Вот как? – оживился Киссинджер, с интересом глядя то на одного, то на другого. – Тогда, возможно, стоит поделиться опытом. Этот молодой человек недавно запустил активистский фонд. Хочет услышать совет от старшего коллеги.

Отказаться – значило бы задеть Киссинджера, а значит, половину присутствующих в этом зале. Акман выдохнул коротко, почти незаметно.

– Совет… слишком широкое понятие. С чего бы начать?

– Тогда пусть задаст вопрос сам, – предложил Киссинджер, оборачиваясь к Платонову.

Акман внутренне скривился. Все эти разговоры он уже знал наизусть: одинаковые формулировки, пустые рассуждения о стратегиях, рисках, дисциплине. Достаточно открыть поисковик – и вот тебе десяток таких ответов.

Но вместо привычного запроса прозвучало нечто иное. Сергей чуть усмехнулся, но в этой улыбке было больше усталости, чем веселья.

– Может, вопрос покажется неблагодарным, – начал он негромко, будто сам к себе, – но после "Тераноса" многие стали говорить, будто к моему имени теперь прилип некий "премиум". Что бы ни сказал – сразу внимание. Что бы ни сделал – оценят не результат, а звучание имени.

Слова ударили в воздух, как лёгкий удар хлыста. Акман едва заметно приподнял бровь.

"Премиум"…

Знакомое слово, слишком знакомое. Так называли и его собственную тень – "премию Акмана", которой оправдывали успехи и провалы, списывая всё на влияние имени, а не на умение. Не комплимент, а насмешка вежливых врагов.

– И вот в этом положении, – продолжал Сергей, – любая ошибка превращается в приговор: "Провалился, несмотря на премиум." Сомнение жжёт изнутри. Как с таким жить? Как не потерять уверенность?

Киссинджер понимающе кивнул, его лицо смягчилось.

– Да, молодой человек, это вполне закономерный страх.

Но в ушах Акмана эти слова звучали иначе.

Не вопрос. Не просьба. Испытание. Тонкий вызов, брошенный не громко, а с точностью хирурга.

Губы его дрогнули, глаза сузились. "Провокация?" – мелькнула мысль, как вспышка лезвия под светом люстры. И вечер, ещё мгновение назад казавшийся утомительным, вдруг наполнился новым электричеством – острым, холодным, пахнущим предстоящей схваткой.

Платонов говорил негромко, но каждое слово вонзалось в память, будто острый нож в мягкое дерево. Его упоминание о "провале, несмотря на премию" лишь скользнуло по поверхности, но задело чувствительное место – свежий шрам на репутации Акмана.

Всего пару недель назад тот устроил громкую презентацию под названием "Великий обман", где разоблачал тайную подноготную компании "Гербалайф". Тогда он уверял, что корпорация заманивает бедных и иммигрантов в свои сети под вывеской "оздоровительных клубов", а на деле наживается на них, скрывая истинные финансовые махинации.

Но рынок словно посмеялся в ответ. Акции "Гербалайф" взлетели на четверть — с пятидесяти четырёх до шестидесяти семи долларов. В воздухе витала насмешка, едкая, как запах дешёвого кофе в коридоре фондовой биржи. Финансовые аналитики, трейдеры, журналисты – все вдруг нашли повод шептать с ухмылкой: "Даже премия Акмана не спасла".

Шум стоял такой, будто ветер метался между башнями Уолл-стрит, принося обрывки злых сплетен.

"Может, просто слишком остро всё воспринимается?" – мелькнула мысль. Недавний провал стал занозой под ногтем – и теперь любое прикосновение отзывалось болью.

Киссинджер, сидевший рядом, положил ладонь на стол и сказал спокойно, словно учитель, что объясняет усталому ученику:

– Не стоит обращать внимания на этот шум. Чем выше потенциал человека, тем громче вокруг него гомон.

Акман улыбнулся – безмятежно, почти с оттенком снисхождения. Его голос звучал ровно, будто натянутая струна:

– Кто боится поражений, тот никогда не начнёт. Любое достижение – это дорога через ошибки. Да, смеяться будут, указывать пальцем, но в конце концов значение имеет только результат. Победа сама заглушит смех тех, кто сегодня потешается.

Эти слова повисли в воздухе, как раскалённый металл, а Сергей Платонов будто вслушивался в их звон. Только выражение лица его стало мрачнее, тень прошла по чертам.

После короткой паузы он медленно заговорил, и в голосе прозвучала усталость, почти исповедь:

– Если честно… даже с делом "Теранос" мне, возможно, просто повезло. Когда впервые услышал о Холмс, сомневался. Идея казалась правдоподобной: "Эппл" в медицине, бывшие топ-менеджеры "Эппла" в команде… Хотелось верить, что успех можно пересадить из одной отрасли в другую, как здоровое сердце. Тогда удалось вовремя заметить обман, но что, если это была лишь удача? Сейчас опять повезло увидеть правду. А если больше не смогу? Это давление…

Киссинджер взглянул на него с мягкой жалостью:

– Бремя, должно быть, тяжёлое.

Акман чуть заметно усмехнулся. Теперь суть происходящего стала прозрачной, как ледяная вода. Сергей Платонов не просто жаловался – он испытывал.

"Так вот оно что… намеренная провокация."

Ему напомнили о старом кошмаре – о Лентоне.

Когда-то Акман вложился в сеть универмагов "Лентон", взяв под контроль почти пятую часть акций. В голове у него созрел дерзкий план: вдохнуть в усталый бизнес дух "Эппла". Он поставил у руля бывшего топ-менеджера компании, рассчитывая превратить унылые торговые залы в сияющие пространства, где продают не вещи, а ощущение совершенства.

Но мечта рассыпалась. Средний класс, на котором держался "Лентон", отвернулся. Им нужен был не блеск, а надёжность. За год выручка рухнула на 4,3 миллиарда, акции обвалились с сорока до десяти долларов, а сам Акман потерял полмиллиарда.

И вот теперь Сергей Платонов, словно невзначай, бросал фразы: "Эппл медицины", "перенос модели успеха", "провал".

Значение было очевидно. Он бил точно в старую рану, проверяя, выдержит ли соперник.

Эмоции могли стать ловушкой. Стоило дать им волю – и партия была бы проиграна.

Воздух сгущался, как перед грозой. В кончиках пальцев чувствовалось покалывание, где-то за стеной негромко протикали часы. В комнате пахло бумагой и чем-то металлическим – словно от монет, разогретых на солнце.

Ответ требовал холодного расчёта. Акман поднял взгляд, и в глубине его глаз мелькнула сталь.

Зачем Сергей Платонов старался так тщательно вывести его из равновесия? Вопрос висел в воздухе, как настойчивый комар, мешавший сосредоточиться. Любопытство зудело, но вместе с ним приходилось держать холодный расчёт – взвешивать выгоды и потери.

Для Платонова такой спор с крупной фигурой вроде Акмана мог стать настоящим трамплином. Одно острое столкновение – и имя уже на слуху, заголовки газет, шепотки в кулуарах. А вот для Акмана этот поединок не сулил ничего, кроме неприятностей. Победа принесла бы ровным счётом ноль, а поражение – удар по репутации. Бессмысленная схватка, без награды, без пользы.

Оставался только один разумный ход – не играть. Самое мудрое решение – просто проигнорировать Платонова и уйти.

Но на пути вставала одна довольно заметная деталь – Киссинджер всё ещё был здесь. Резко оборвать разговор в его присутствии выглядело бы неловко, почти грубо.

Акман уже продумывал, как выкрутиться, когда раздался новый голос – звонкий, уверенный:

– Мистер Киссинджер! Какая встреча!

Это был Оуэн Брэдшоу, сенатор штата Нью-Йорк. Киссинджер поднял голову, и по лицу пробежала волна приятного удивления.

– Оуэн! И ты здесь?

– Сэр, можно украсть у вас минутку? Есть кое-что, что хотелось бы обсудить…

Киссинджер бросил извиняющийся взгляд на собеседников и, кивнув, сказал:

– Я скоро вернусь. Продолжайте без меня.

Небольшое чудо – удача сама вошла в комнату.

Оставшись наедине, Акман взглянул на часы – блестящие стрелки скользнули по циферблату, словно нож по льду.

– Увы, придётся откланяться. Сегодня ночью возвращаюсь в Нью-Йорк.

Сергей приподнял брови, в его голосе мелькнула тень иронии:

– Сегодня ночью? Тогда, выходит, не успеем провести запланированную сессию вопросов и ответов?

– К сожалению, нет. Сейчас каждый день расписан до минуты.

Акман пытался вежливо завершить разговор, но Платонов не спешил отпускать добычу.

Он произнёс спокойно, почти лениво:

– Перед отъездом… можно задать один вопрос, на который не успел получить ответ на встрече?

Шаг Акмана замер. В памяти всплыла тема, что уже однажды вывела его из себя.

Тогда Платонов спрашивал о фондах, обходящих правила прозрачности. О тех, кто использует опционы и деривативы, чтобы тайно скупать доли, откладывая момент раскрытия информации по форме 13D.

Тема касалась опасно близко к тому, над чем Акман работал втайне.

"Вопрос, который не успел задать…" – эти слова отозвались эхом, неприятным, как звон натянутой струны.

А потом – вспышка воспоминания:

"Каковы ваши мысли насчёт роста числа альянсов?"

Альянсы. Слово, пахнущее грозой.

Именно поэтому разговор тогда был оборван. И вот теперь Платонов снова выводил эту тему на свет.

Акман медленно повернулся. Сергей улыбался – не той вежливой, почти робкой улыбкой, что предназначалась для Киссинджера, а другой: уверенной, с лёгкой примесью вызова.

– В последнее время активные фонды начинают создавать весьма необычные альянсы, – произнёс он с нарочитой небрежностью. – Интересно, что вы об этом думаете?

Акман прищурился.

– Не совсем понимаю, о каких альянсах идёт речь. Поясните, если хотите, чтобы ответ был точным.

– О беспрецедентных союзах, – ответил Платонов. – Когда силы, казалось бы, несовместимые, вдруг объединяются.

В комнате стало тише. Только тихий шум кондиционера напоминал, что воздух всё ещё движется. Выражение Акмана мгновенно изменилось – лицо застыло, как мрамор. Он не ответил сразу, только долго всматривался в собеседника.

А затем, глухо, почти шепотом, произнёс:

– Сколько тебе известно?

***

Любая схватка начинается не с первого удара, а с понимания противника. Пока не прочувствуешь его слабые места, пока не услышишь, где сердце бьётся чаще – победы не будет.

Потому и разговор с Акманом превратился в испытание: стоило лишь осторожно коснуться старых ран, чтобы увидеть, как глубоко они ещё болят. В присутствии старого Киссинджера пришлось надеть маску вежливого интереса, добавить толику академической вкрадчивости, будто всё сказанное – простая дискуссия, а не точный укол в мягкое место.

Однако результат удивил. Реакция оказалась слишком читаемой. Каждый раз, когда слова касались чувствительных тем, глаза Акмана дрожали, словно на мгновение теряли фокус, а уголки губ вздрагивали, будто сдерживали раздражение. Так ведут себя те, кто слишком живо чувствует, но при этом тщательно прячет эмоции.

И всё же – никаких вспышек. Ни тени раздражения, ни короткого язвительного комментария, ни того презрительного "он серьёзно сейчас обо мне говорит?" Полное, ледяное равнодушие.

Молчание, которое резало сильнее любых слов. Оно значило одно – в его глазах собеседник не стоил даже потраченного дыхания.

Акман всегда выбирал крупную добычу. Никогда не бросался на мелочь, не тратил силы впустую. Даже если кто-то шумел рядом, этот человек оставался лишь назойливым звуком в его фоне.

Всё стало ясно: дальнейшие провокации бесполезны. Для него Сергей Платонов был просто начинающим игроком, чей голос терялся в многоголосом рынке.

Чтобы заставить его взглянуть иначе, нужно было не говорить – угрожать. Не словами, а фактами.

К счастью, в запасе имелось оружие – тайна об "альянсе", которую Акман стремился удержать под замком. Стоило слегка задеть её контур – и эффект не заставил ждать.

– Сколько тебе известно? – спросил он, и в голосе впервые прозвучала настороженность.

Взгляд изменился. Тот, что раньше скользил поверх, теперь стал острым, пронзающим, словно рентген. Из холодного наблюдателя Акман обратился в хищника, оценившего угрозу.

Заметив это, Сергей едва заметно улыбнулся про себя. Вот оно – живое проявление интереса. Человек, привыкший скрывать всё за ровной маской, оказался не таким уж искусным актёром.

Лицо Акмана двигалось по шаблону прямоты: если не интересно – молчание, если зацепило – ответ в лоб. Для таких натур лучшее средство – обходной манёвр.

Сергей мягко сменил интонацию, позволив голосу зазвучать наивно, почти растерянно:

– Известно? Нет, ничего такого. Потому и спрашиваю вашего мнения. Ещё слишком мало опыта, да и за пределами своей области знаний всё кажется туманом.

– Области? – насторожился Акман. – В какой сфере работаешь?

– Здравоохранение, – прозвучало спокойно.

Воздух будто сгустился. На лице Акмана пробежала тень, мгновенная, но отчётливая. Всё стало ясно без слов – именно там, в недрах фармацевтических дел, и скрывался его тщательно оберегаемый секрет.

Каждая битва начинается с изучения противника, и в этом зале, где воздух пахнул морским бризом и шампанским, началось тихое представление – не словесный разрыв, а аккуратное ощупывание швов на старой броне. Сергей Платонов не стал менять маски в присутствии Киссинджера: вежливость звучала словно шелк, но за ней проглядывала сталь. Несколько фраз – и лицо Акмана, привыкшего прятать эмоции за ровной улыбкой, выдало то, что должно было остаться скрытым: легкая дрожь в глазах, небольшой спазм в уголках губ, как если бы в ладони сжали холодный металлический куб.

Разговор скользил по поверхности – казалось, вот-вот уйдёт в плоскость банальностей, но затем Платонов провёл тонкой линией по старой ране, упомянув "провал, несмотря на премию". Как по стеклу – звонко и хлёстко. А в ответ – спокойный, почти преподавательский тон Киссинджера: "Не обращай внимания на шум. Чем выше статус, тем громче сплетни." Акман, услышав это, произнёс знакомую мысль о том, что важен лишь конечный результат, и что насмешки заглохнут при победе. Но слова эти лишь надёжно прикрыли внутренний трепет.

Сергей же, словно бы проглотив усталость, откровенно признал: могло повезти с делом "Теранос", но и удача – штука зыбкая; в следующий раз судьба может не улыбнуться. Его голос был тихим и прозрачным, как дыхание в холодном коридоре, а лицо – затянуто тенями сомнений. Это не просьба о сочувствии, а взвешенное признание: груз ожиданий давит сильнее, чем престиж.

В ответ на это в воздухе повисла напряжённая пауза, и вдруг по комнате прокатилось ощущение, будто где-то вдалеке замер старый грозовой фронт. Акман, до этого готовый игнорировать, проснулся – глаза сузились, взгляд стал острым, как лезвие. Платонов, заметив перемену, не стал давить силой – вместо этого тихо перешёл к делу, проведя мыслью по грани: "незнакомые союзы", "союзы с корпорациями", "троянский конь".

Звучало это не как обвинение, а как холодный диагноз: когда активистский фонд соединяется с внешней корпорацией, готовящей враждебное поглощение, появляется конфликт интересов. Запах ситуации – металлический, острый, с тонкой горчинкой риска инсайда. Опционы и деривативы, аккуратно использованные для наращивания доли – такая стратегия больше похожа на скрытую операцию, чем на открытую битву. Троянский конь, привезённый под аплодисменты, внезапно обретал внутреннего союзника, который голосовал бы не в интересах "Трои", а в интересах того, кто сунул коня в ворота.

Когда этот образ прозвучал вслух, лицо Акмана потемнело – самое ценное и опасное было раскрыто: именно в фармацевтической сфере прятался риск. Его улыбка стала жесткой, как корка хлеба, пересохшая в духовке; голос – спокойным, но с ноткой предостережения: "Интересная гипотеза, однако без доказательств это лишь умозрительная теория." И в этом отказе прозвучало не просто отречение, а предупреждение – мол, если нет фактов, общество поверит слухам в той степени, в которой им позволят.

Комната наполнилась несловесной игрой: шорох костюмов, лёгкое постукивание пальцев по стеклу бокала, где отражались огни яхты, и едва уловимый привкус лимона от коктейлей. Словно в театре теней, каждое слово отбрасывало свою фигуру. Сергей Платонов держал паузу, смакуя момент – и в этой паузе таилась стратегия: не раскрываться до конца, но подсветить проблемную точку достаточно, чтобы заставить Акмана шевельнуться.

И когда последний аккорд прозвучал – вопрос "Сколько тебе известно?" – холодная стена, которой казался Акман, внезапно дала трещину. В его глазах вспыхнула искра, знак того, что наживка попала в цель. Значит, дальше последует не словесная дуэль, а проверка – тихая, методичная, где решаются судьбы больших денег и репутаций.

***

Когда приглашение от Киссинджера оказалось принято, а путь привёл к указанному месту, губы сами собой изогнулись в лёгкой улыбке – всё вышло именно так, как и ожидалось.

Высокие пальмы тянулись ввысь, шурша под ветром, словно охраняли тайну, спрятанную среди зелени. В их тени стояла неприметная дверь – без вывески, без опознавательных знаков. Таких мест не находят случайно; сюда приходят лишь те, кто знает, куда идти.

За дверью, в полумраке коридора, появился официант в строгом фраке. Голос его звучал тихо, почти шепотом:

– Господин Киссинджер, ваш личный террасный столик готов.

Тусклый свет ламп скользил по стенам, отражаясь в полированных панелях. Коридор вывел к террасе, скрытой от посторонних глаз. Внизу шумело море, раз за разом разбивая волны о скалы. Воздух пах солью, влажной древесиной и свежесрезанными листьями.

Терраса была утоплена в зелени – густые лианы свисали с арки, трепетали под морским ветром, словно занавес, скрывающий личное убежище. Здесь время текло медленнее, звук становился мягче, а свет – теплее. Настоящее прибежище для тех, кто привык стоять над остальными.

Кожаное кресло под ладонями было прохладным, мягко пружинило. Официант склонился к Киссинджеру:

– Что прикажете подать?

– Два бокала "Луи XIII".

– А сигары? Сегодня получили свежую партию "Коиба Бехике 56", выдержанную три года при влажности 65 процентов. Высший сорт…

– Берём.

Запах табака вплёлся в воздух, густой, сладковато-горький. Коньяк мерцал в хрустале, как жидкое золото, и струился по языку мягким, медовым теплом. Вкус открывался постепенно – сушёные фрукты, чернослив, дубовая терпкость. Сигара начиналась резкой перчинкой, но вскоре сменялась бархатными нотами кедра, кожи и лёгкой сладости – идеальное сочетание.

Киссинджер откинулся в кресле, выпуская ровную струю дыма. Уголки губ изогнулись в довольной улыбке.

– Вот так нужно уметь наслаждаться временем.

Слова прозвучали неторопливо, будто он делился не советом, а тайной. Ответ последовал с благодарностью, без притворства – подобные минуты требовали откровенности. Откроешься сейчас – и, возможно, снова получишь приглашение за этот стол.

Киссинджер слушал внимательно, глядя прищуром, в котором угадывалось понимание.

– Если понадобится помощь, просто скажи. Что тревожит сильнее всего в данный момент?

Очевидно, он уловил намёк на недавние разговоры о давлении и общественном внимании – и теперь хотел дать совет, исходя из опыта, накопленного годами. Но вместо этого тема повернулась в другую сторону:

– Если говорить о настоящей проблеме… Финансирование.

На лице старика мелькнуло лёгкое удивление.

– Финансирование? Но ведь у тебя уже пять миллиардов. На этом саммите можно привлечь ещё.

– По расчётам, примерно десять миллиардов, – прозвучал ответ.

– Даже этого мало?

Тень усмешки, короткий вздох.

– Моя ситуация немного особенная. Нужно одиннадцать целых три десятых.

– Одиннадцать целых три десятых миллиарда? – повторил Киссинджер, чуть приподняв брови.

Да, старик. Всё верно. Не хватает всего-то миллиарда с лишним – сущая мелочь на фоне океана, растянувшегося перед глазами и шепчущего в темноте свои бесконечные, солёные истории.

Глава 3

На саммите предстояло решить две важные задачи: столкнуться с Акманом и привлечь новые инвестиции. Первое уже почти удалось, оставалось второе – собрать нужный капитал.

Но всё оказалось не так просто.

– Ещё 1,3 миллиарда долларов? – переспросил Киссинджер, нахмурив брови, будто не поверил услышанному.

Десять миллиардов уже лежали на счетах, и всё же этого было мало – мысль, казавшаяся ему абсурдной.

– Да, – прозвучало спокойно. – Следующий проект требует начального капитала в 1,7 миллиарда.

Речь шла о фармацевтической корпорации "Аллерган", где Акман собирался провернуть операцию по типу "Троянского коня". Чтобы противостоять ему, нужно было занять крупную долю – более пяти процентов акций. Только так можно было стать значимым игроком.

Акции "Аллергана" сейчас стоили по 116 долларов за штуку. Пять процентов от общей массы требовали вложения в 1,7 миллиарда – сумма, от которой кружилась голова даже у привыкших к крупным цифрам.

Киссинджер всё ещё не мог понять:

– Но если активы фонда составляют десять миллиардов, разве нельзя выделить из них нужную сумму?

– Увы, не так просто. Ограничение по позиции – пятнадцать процентов.

Это правило создано как предохранитель для инвесторов: чтобы никто не ставил всё на одну карту, как бывало раньше у безрассудных управляющих. Для этого фонда изначально просили разрешить двадцать процентов, но инвесторы, помня репутацию организатора, настояли на десяти. После долгих споров остановились на компромиссе – пятнадцать.

Значит, чтобы вложить 1,7 миллиарда в одну компанию, общий объём капитала должен составлять 11,3 миллиарда. А пока не хватало именно 1,3 миллиарда.

– Понимаю… 1,3 миллиарда, – тихо повторил Киссинджер, проводя пальцем по подбородку.

Сумма, звучала как нечто нереальное. Но дело было не в том, чтобы он сам достал эти деньги. Киссинджер оставался политиком, мастером переговоров, человеком влияния – но не финансистом.

Речь шла о другом. Нужен был не капитал, а мост – контакт с теми, кто управляет по-настоящему большими деньгами.

– Такую сумму способны вложить только институциональные инвесторы, – прозвучало в заключение.

На это Киссинджер неожиданно развёл руками:

– К сожалению, среди институциональных инвесторов никого не знаю.

Секунда тишины. Море за окнами шумело равномерно, будто стараясь заполнить неловкую паузу. Ещё минуту назад Киссинджер казался человеком, способным открыть любую дверь, но теперь его голос потускнел, стал осторожным, даже отстранённым.

Вряд ли у бывшего госсекретаря действительно не было нужных связей – скорее, он не хотел их задействовать. Хотя, если подумать, дипломат не обязан разбираться в финансовых кругах. Но ведь понимал же, о чём шла речь.

– Возможно, есть знакомые в суверенных фондах? – прозвучало предположение.

Суверенные фонды – государственные инвестиционные механизмы, управляемые странами. А кто, как не Киссинджер, с его десятилетиями дипломатического опыта, мог бы проложить туда дорожку?

Он на мгновение задумался, постучал пальцами по подлокотнику и нехотя ответил:

– Прямых контактов нет. Придётся запрашивать через послов…

Голос его стал тише, будто каждое слово приходилось выдавливать.

Даже после ухода с официальных постов Киссинджер, конечно, сохранял связи с дипломатами разных стран. Но теперь казалось, что он взвешивает – стоит ли игра свеч.

А в воздухе между ними повис запах дорогого табака, морской соли и тонкий, почти незаметный аромат сомнений.

Послы, о которых шла речь, неизбежно знали представителей суверенных фондов, тех самых, что постоянно бывали или работали в Нью-Йорке. Казалось, до цели оставался всего один шаг – нужно лишь попросить, сделать маленькое усилие, и нужные двери распахнутся.

Но в голосе Киссинджера слышалась заминка, будто каждое слово приходилось выталкивать сквозь сомнение.

– Могу попытаться запросить представление… но не раньше, чем через год. Сейчас – слишком рано. Нет подтверждённых результатов, а суверенные фонды требуют железных доказательств.

Его слова звучали спокойно, но за этой сдержанностью чувствовалась усталость.

С фондами, управляемыми частным капиталом, всё проще: богатые семьи и частные инвесторы действуют по наитию, полагаясь на личные связи, советы друзей, иногда даже на интуицию. Там царит правило "это мои деньги, решаю сам".

Но когда речь идёт о государственных фондах – всё иначе. Это не личные средства, а ресурсы целых стран, и каждая цифра должна быть подтверждена отчётами и опытом. Без года успешной статистики туда дорога закрыта.

– Есть год данных из "Голдман", – прозвучало тихо, будто между прочим.

Киссинджер покачал головой.

– Такое не примут за официальную операционную отчётность.

Ответ был ожидаем, но всё же неприятен. Ведь старый фонд, хоть и приносил прибыль, не имел нужной инфраструктуры, требуемой для крупной институциональной проверки. В его данных отражались лишь результаты торгов, без надлежащей структуры, без процедурной прозрачности.

И всё же, если бы Киссинджер захотел, стоило бы только ему позвонить – и вопрос решился бы. С его словом могли бы закрыть глаза на формальности.

Но теперь тон его стал осторожным, почти защитным:

– Сейчас не лучшее время просить подобные услуги. Ситуация хрупкая… слишком много внимания.

Пауза. Голос стих, осталась лишь негромкая музыка ветра и мягкое потрескивание углей в пепельнице.

Да, время и правда было неудачным. История с "Теранос" всё ещё стояла перед глазами общественности. Когда вскрылась правда о масштабном мошенничестве, имя Киссинджера оказалось замешано, пусть и косвенно. Репутация пострадала, а теперь любое вмешательство с его стороны могло вызвать подозрения.

Если бы он, бывший дипломат, попросил у иностранного посла связать новый хедж-фонд с суверенным фондом, а тот вложил деньги, опираясь на неполные данные… скандал был бы неизбежен. Обвинения в лоббизме, давлении, покровительстве – всё это вновь ударило бы по нему.

– Лучше подождать, пока всё уляжется, – сказал он, слегка прищурившись, и в голосе прозвучала нота сожаления.

Но за этим сожалением скользнул иной оттенок – едва уловимая настороженность. Не недоверие, нет. Скорее, внутренний страх, тихое "а вдруг".

Эта тень сомнения словно выросла из старых шрамов. После скандала с его внучкой Холмс, где обман и тщеславие смешались в один горький коктейль, Киссинджер стал осторожен, почти болезненно чуток к подобным ситуациям. Теперь рядом с ним сидел человек, напомнивший ту историю, – молодой, решительный, стремящийся к вершинам, тоже связанный с большими деньгами и рисками.

Память о прошлом, будто ожившая рана, поднимала тревогу.

Он видел перед собой не мошенника, но где-то в глубине души не мог отделаться от ассоциации.

Значит, прежде всего нужно было развеять эти сомнения – не словами, а делом. Показать разницу между теми, кто строил замки из воздуха, и тем, кто действительно возводит их из камня.

На лице появилось спокойное, почти покорное выражение – то самое, которое располагает к доверию и снимает напряжение.

– Разумеется, не стоит себя утруждать, – прозвучало мягко, с лёгкой улыбкой. – Упоминание об этом было лишь от отчаяния, не просьба о помощи.

Первое отличие: никакого давления. Если Киссинджер не желает – значит, вопрос закрыт.

В воздухе повисла короткая пауза. Затем последовал едва слышный выдох, и голова чуть склонилась, будто в знак сожаления.

– Жаль только, – прозвучало тихо, почти задумчиво, – ведь этот проект способен принести не меньше сорока процентов прибыли всего за полгода.

– Сорок процентов? – переспросил Киссинджер, приподнимая брови.

Второе отличие: обещание быстрой выгоды, ощутимой и реальной, а не расплывчатой перспективы в будущем.

Слова произвели нужный эффект – в глазах Киссинджера вспыхнул живой интерес. Сорок процентов за шесть месяцев – даже для опытного финансиста звучало как редчайшая удача.

– Минимум сорок, – последовало подтверждение. – Но тут главное – не упустить момент. Возможность уходит быстро, и если не собрать нужную сумму сейчас, она исчезнет бесследно. Вот и возник вопрос: не знаете ли кого-нибудь в суверенных фондах? Хотя, – голос стал твёрже, – вовсе не стоило бы вам просить кого-то от моего имени. Это было не намерением, а лишь рассуждением вслух.

Киссинджер прищурился:

– Есть и другая причина?

– Да. Те, кого представите вы, должны получить особое преимущество. Именно для этого хотелось раскрыть им одну функцию алгоритма, о которой другим инвесторам не рассказывалось.

После громкого дела "Теранос" имя Платонова уже звучало громко – его аналитическая система с точностью в восемьдесят процентов принесла славу и доверие. Но суть алгоритма оставалась тайной: публике были известны лишь внешние принципы, тогда как ядро, сердце программы, было надёжно скрыто.

Если же тем, кого приведёт Киссинджер, пообещать доступ к закрытой части системы, это перестанет быть просьбой – станет привилегией. Не он будет кланяться, а к нему придут за откровением.

Третье отличие: умение действовать так, чтобы сохранить достоинство старого дипломата.

Услышав это, Киссинджер расплылся в широкой улыбке, откинулся на спинку кресла и тихо рассмеялся:

– Ха-ха, удивительное умение учитывать даже то, что другие сочли бы незначительным.

– Не стоило бы ставить вас в неловкое положение, – прозвучало с лёгким поклоном. – Хотелось лишь хоть чем-то загладить ущерб, нанесённый той старой историей, пусть и в пределах своих скромных возможностей.

Тонкая благодарная складка появилась на лице Киссинджера, но вскоре в глазах его вспыхнуло любопытство:

– А что же это за "непубличная функция"?

Он слегка подался вперёд, и в мягком свете лампы блеснули очки.

В ответ последовал едва заметный жест: взгляд по сторонам, короткий наклон корпуса – и почти неслышный шёпот у самого уха.

Слова прозвучали тихо, но отчётливо.

Киссинджер замер, затем медленно поднял взгляд:

– Это… действительно возможно?

В голосе звучала не просто удивлённость – восхищение, смешанное с лёгким трепетом. Именно то, что и требовалось. Если подобная реакция вызвала искреннее изумление у Киссинджера, то можно было быть уверенным: когда он перескажет услышанное послам, а те – представителям суверенных фондов, их отклик будет тем же.

– Да, невероятно, но возможно, – прозвучал ответ, полный уверенности.

Так называемый "секрет" был не более чем тщательно приготовленной приманкой – блестящей наживкой, предназначенной для того, чтобы через Киссинджера попасть в нужные руки. И наживка уже легла в воду.

Теперь оставалось лишь ждать.

Может быть, удача улыбнётся прямо на этом саммите. Всё-таки здесь собрались ключевые фигуры – представители крупнейших фондов, министры, инвесторы. Если информация распространится быстро, встреча с нужными людьми может состояться уже в эти дни.

Хотя, возможно, надеяться на такое развитие событий слишком смело. Наживка, брошенная прошлой ночью, вряд ли успеет сработать мгновенно.

Но ветер с океана шептал иное – всё может произойти куда раньше, чем кажется.

И десять секунд назад всё казалось прежним – спокойным, выверенным, предсказуемым. Но тишину разрушил телефонный звонок. Голос на другом конце, с мягким иностранным акцентом, прозвучал почти почтительно:

– Это господин Платонов? Меня зовут Амар, фонд KIF. Надеюсь, не слишком рано беспокою.

Саудовский KIF – суверенный фонд с капиталом под семьсот миллиардов долларов, гигант, чьё имя в финансовом мире произносили вполголоса, будто из уважения. И вот теперь они искали встречи.

Не успела трубка опуститься на стол, как загудел новый вызов:

– Говорит представитель Инвестиционного управления Абу-Даби. Участвуете ли вы в саммите?

За короткое утро, пока на столе ещё теплился кофе и пахло тостами, телефон обжигал ладонь десятком звонков. Один за другим – представители крупнейших мировых фондов, все с одинаковым вопросом: можно ли встретиться.

"Вот ведь Киссинджер… чудеса творит", – мелькнуло с лёгким восхищением.

После истории с "Тераносом" его репутация, казалось, пошла трещинами, но сеть его связей всё ещё держала мощь океанского течения.

Однако расслабляться было рано. Эти звонки означали лишь одно – приманка сработала. Интерес появился, но до инвестиций ещё далеко. Люди хотели услышать тот самый "секрет", шёпотом упомянутый накануне.

Главное сделано – рыба на запах пошла. Оставалось только подтянуть снасти и выждать нужный момент.

Но сперва следовало распутать пару узлов. Телефон набрал номер брокера из Goldman.

– Отмени все сегодняшние встречи. Срочно. Появилось нечто куда важнее.

Голос Ассо на другом конце взвился:

– Что? Это невозможно! Подождите! Я сейчас!

Через несколько минут он влетел в номер – взъерошенный, почти запыхавшийся, и не один: за ним следом – Добби, с мрачным лицом и тревогой в глазах.

– Это катастрофа! – Ассо едва не хватался за голову. – Эти встречи выбивал мистер Пирс лично, неделями уговаривал! А теперь – отмена в день переговоров?! Это же неслыханное хамство!

Он размахивал руками, будто пытался отогнать беду. Можно было понять – для брокера такие отмены сродни провалу сватовства в последний момент: невеста уже на месте, а жених просто не пришёл.

– Передай им извинения. Не отмена – перенос. Завтра, – спокойно прозвучал ответ.

– Они не согласятся!" – Ассо почти вскрикнул. – Институциональные инвесторы – народ гордый, осторожный! После такого даже на разговор не пойдут!

Он был прав… если бы всё было по-старому.

– Согласятся. Более того, будут добиваться новой встречи сами. Завтра объясню всё лично.

Пока говорил, руки нащупали пиджак, брошенный на спинку дивана. Ткань холодила пальцы, пахла гостиничным крахмалом и лёгкими духами.

Ассо побледнел ещё сильнее.

– Вы куда… собираетесь выйти?

– Да. Есть важные дела. Вместе идём…

– На саммит?!

В ответ – лишь взгляд, в котором ясно читалось: "А куда же ещё?"

Брокер отшатнулся, будто увидел безумца.

– Вы хотите отменить встречи… и появиться там?! После такого вас растерзают!

Добби, стоявший у двери, шагнул вперёд, преграждая путь. Глаза его метали искры.

– Вы же обещали больше не поджигать костры!

Обещание, данное накануне, всё ещё звенело в памяти. И нарушать его не входило в планы.

– Не волнуйся. Это не огонь.

– Не огонь? – Добби прищурился подозрительно.

– Скорее… лёгкое тепло.

Серые лица обоих стали ещё бледнее. Чтобы развеять тревогу, прозвучала тихая, почти добродушная усмешка:

– Правда, всё под контролем. Никаких пожаров.

В воздухе витал аромат свежесваренного кофе, на подоконнике трепетала занавеска, и где-то вдалеке доносился гул саммита – словно зов, обещавший бурю под безобидным словом "инвестиции".

Помощник из брокерского отдела "Голдмана" вцепился в рукав Сергея Платонова, стараясь не дать тому выйти за дверь. Голос дрожал от отчаяния, а пальцы оставляли на ткани вмятины – словно от этого зависела жизнь.

– Нельзя уходить сейчас! Хотя бы подождите, пока расписание не утвердят окончательно!

Получив мимолётное согласие, он выдохнул, бросил тревожный взгляд на Добби – мол, не дай ему и шага ступить наружу, – и почти бегом скрылся за соседней дверью.

***

Клиент настоял, а значит, весь список встреч на сегодня пришлось отменять. Пальцы судорожно скользили по экрану телефона, пот леденил ладони.

"Ну за что же такое наказание…" – мелькнула в голове безнадёжная мысль. Перед вылетом он мечтал лишь об одном: чтобы эта командировка прошла тихо, без взрывов и провалов. На подобных саммитах обычно ничего неожиданного не случается. Но когда в деле участвует Платонов – покой можно сразу вычёркивать.

Вчерашний вечер тому доказательство.

Пока Сергей разгуливал на приёме для особо важных персон, помощник бродил по коридорам и барным залам, надеясь обзавестись полезными знакомствами. Воздух там был густ от сигарного дыма, дорогого виски и полированных фраз, но даже сквозь шум посуды и гул музыки имя Платонова всплывало снова и снова.

– Слышал, он засветился на приветственной вечеринке?

– Вроде как весь разговор у камина у Киссинджера был устроен под него…

Это ещё были безобидные сплетни.

– Говорят, чуть не сцепился с Акманом.

– А с Белой Акулой о чём они шептались? Неужели помирились?

В тот миг холодок пробежал по спине. Фонд, который даже не успел официально открыться, уже гремел рядом с двумя акулами Уолл-стрит. Такого не бывало никогда.

А утром – новый удар.

Телефон взвыл на столе, и голос на другом конце провода произнёс нечто абсурдное: отменить все встречи. Без объяснений. Без вариантов.

"Он сошёл с ума!" – хотелось выкрикнуть. Ведь ради этих переговоров из кожи вон лезли – Пирс помогал, убеждал, вымаливал время у инвесторов. Никто из уважающих себя фондов не стал бы слушать новичка, если бы не такие усилия. И теперь всё перечёркнуто.

Но спорить с Платоновым бесполезно. Законы логики рядом с ним рушились, словно карточный домик. Клиент сказал – значит, так и будет.

Двадцать мучительных минут ушло на звонки и извинения.

– Понимаем. Перенесём позже.

– Никогда не думал, что "Голдман" способен на такое неуважение.

В каждом ответе чувствовался лёд. Некоторые собеседники даже не скрывали раздражения.

Когда последняя линия оборвалась, помощник, будто выжатый, выдохнул и вышел в гостиную.

Сергей уже стоял у окна, нетерпеливо поглядывая на часы – дорогой механизм сиял в солнечном луче, словно жидкое серебро. Ни к чему лишние слова: по самому виду этой вещицы можно было судить о владельце. А пиджак… ткань струилась под светом, мягко переливалась; крой строгий, безупречный. Настоящий "Бриони".

Такую роскошь редко увидишь даже на людях, всю жизнь проведших среди финансовых титанов.

– Можем ехать? Время поджимает, – произнёс Сергей, легко бросив взгляд на собеседника.

– Постойте! Хоть объясните наконец, куда и зачем?! – выдохнул тот.

– Всё расскажу по дороге, – ответ прозвучал спокойно, но с такой уверенностью, что все дальнейшие вопросы осели в горле.

За окном уже гудел город. Где-то вдали выла сирена, пахло влажным асфальтом и утренним кофе. Что бы там ни задумал Сергей Платонов, ощущалось одно – день обещал быть бурным.

Сергей Платонов вышел из зала, хлопнув дверью так, что стекла в рамах дрогнули. Воздух ещё хранил напряжение, будто от грозового разряда. Ассистент, растерянный, бросился следом, торопливо подбирая ноутбук и папку с документами. Добби, чуть морщась от неловкости, пошёл за ним.

На улице шумело солнце – жаркое, беспокойное. Воздух вибрировал, как раскалённый металл. Ассистент пытался подхватить хоть крупицу смысла в этой стремительной походке Сергея, но тот шагал так быстро, будто пытался обогнать собственные мысли.

"Чёрт, идёт, как ураган…" – мелькнуло у него.

Пришлось почти бежать. Галстук сбился, рубашка прилипла к спине, дыхание сбилось. И всё же, спустя мучительные минуты, они добрались до цели – к секции представления капитала на саммите.

Саммит делился на два мира – зону сессий и зону капиталовложений. Вчера Сергей бывал в первой – там царила тишина, сдержанная академическая строгость. Просторные лекционные залы, где учёные и инвесторы обменивались идеями в атмосфере, напоминавшей университет.

А вот здесь…

– Наш коэффициент Шарпа входит в десятку лучших по отрасли!

– Доходность за квартал выросла на двадцать процентов!

– Вы тоже придерживаетесь структуры 2–20?

Голоса сливались в гул, похожий на жужжание улья. В воздухе стоял запах кофе, духов, дорогих костюмов, пота и напряжения. Здесь торговали не товарами, а мечтами – деньгами, перспективами, будущим.

Двадцать пять стеклянных комнат служили отдельными "кабинами", где хедж-фонды вели ожесточённые переговоры. Между ними сновали люди – одни искали, куда вложить миллионы, другие старались доказать, что именно их фонд достоин этих денег.

Ассистент, лавируя между потоками костюмов и визиток, ощущал, как сердце подскакивает к горлу.

"Лишь бы не столкнуться с теми, чьи встречи отменили…" – молился он про себя.

Он надеялся, что шестеро недовольных клиентов ушли слушать лекции, а не слоняются где-то поблизости. Они шли, стараясь не привлекать внимания, но всё напрасно.

– Касатка? – послышалось сбоку. – Сегодня у вас презентация?

Сергей, высокий, статный, с лицом, которое невозможно забыть, выделялся даже в толпе. Поворот головы – и люди уже узнают. Несколько человек сразу шагнули к нему.

Ассистент судорожно сглотнул. Хотелось просто дотянуть до зала, где их ждала переговорная, но Платонов замедлил шаг, обернулся и, как всегда, улыбнулся – вежливо, уверенно, по-деловому. Начал обмениваться фразами, пожимать руки, словно не замечая, что время уходит сквозь пальцы.

"Сейчас не до светской болтовни…" – отчаянно подумал ассистент, но вмешаться не решился.

Он внимательно всматривался в лица. Ткань костюмов, блеск часов, тон галстуков – всё говорило о статусе. Те, кто сиял в строгих костюмах Hermès, были представителями семейных офисов. Их улыбки, мягкие и уверенные, подтверждали догадку.

– Рад, что встретились, – говорил один из них, смеясь. – Как раз хотел спросить о ваших цифрах.

Тёплые слова, дружеский тон. И всё же в толпе мелькнул кто-то другой. Чёрный костюм без излишеств. Сжатые губы. Холодный взгляд.

Всё внутри сжалось.

Институциональный инвестор. И не просто один из многих…

"Чёрт…" – только и успел подумать ассистент.

В зале, пропитанном запахом кофе и дорогих духов, воздух будто задрожал, когда к Сергею Платонову направился мужчина в строгом чёрном костюме. Его шаги звучали сухо, уверенно, точно удары метронома. Взгляд – острый, холодный, как лезвие бритвы. Это был представитель пенсионного фонда служащих города Сан-Диего – тот самый, с которым у Сергея была назначена встреча на десять утра.

– Вот и встретились, – произнёс он негромко, но с нажимом. – Я из SDERS. У нас была встреча на десять.

В голосе звенело раздражение, а сама фраза, с подчеркнутым упоминанием времени и организации, звучала как вызов: "Неужели хватило наглости отменить встречу и просто прогуливаться здесь?" В его осанке чувствовалась власть. Такие, как он, не спешили и не суетились – мир сам к ним тянулся. Люди с капиталом всегда держались с достоинством, но институциональные инвесторы стояли выше всех, словно вершители финансовых судеб.

Для любого фонда встреча с ними была как благословение: заключи один контракт – и потекут реки денег, откроются двери на десятки рынков. Поэтому большинство представителей молодых фондов готовы были из кожи вон лезть, лишь бы снискать их расположение.

Но Сергей Платонов не склонил головы.

Улыбка легла на губы, спокойная, чуть насмешливая.

– Прошу прощения. В последний момент появилась встреча, которую невозможно было отклонить.

Слова звучали вежливо, но под тонкой оболочкой вежливости чувствовался стальной подтекст. Он не оправдывался – он ставил границы. Лицо представителя фонда чуть дрогнуло. Взгляд сузился, бровь едва заметно дёрнулась.

– Кто-то, кого невозможно отклонить? – произнёс он, холодно усмехнувшись. – Выходит, этот кто-то важнее нас?

Воздух между ними натянулся, словно струна. Ассистент, чувствуя, что ситуация вот-вот вспыхнет, мгновенно вмешался:

– Приносим глубочайшие извинения! Всё вышло из-за крайне плотного графика. Мы обязательно свяжемся в ближайшее время.

Он схватил Сергея за руку и почти силой потащил вперёд, прорываясь сквозь людской поток. Лишь когда дверь их переговорной захлопнулась, позволил себе выдохнуть.

– Что это вообще было?! – выдохнул он, глядя на Платонова. – Ради кого стоило всё отменять?

Ответа не последовало. Вместо этого – тихий стук в дверь.

Тук-тук.

Щёлкнула ручка, и дверь приоткрылась. В проёме показалось лицо мужчины – знакомое, серьёзное, собранное.

– Пришёл немного раньше… Можно войти?

Ассистент застыл, будто наткнулся на привидение. Лицо было слишком знакомым. Не знаменитость, но фигура в индустрии весомая. На подобных саммитах эти люди появлялись нечасто – но если уж приходили, то весь зал замирал.

Этот человек руководил инвестициями KIF – фонда, управляющего активами Суверенного фонда Саудовской Аравии. Второй по влиятельности игрок на глобальном рынке хедж-фондов.

В голове ассистента пронеслось одно ослепительное осознание:

"Он… он смог назначить встречу с этим человеком?!"

Мысли спутались, время будто сжалось. Такие инвесторы не тратили минуты на малоизвестные фонды – только на тех, кто уже доказал свою силу.

Но чудеса не закончились.

Снова – стук.

Тук-тук!

– Простите, можно войти? – раздался новый голос.

За дверью стояли представители инвестиционного управления Абу-Даби, Сингапурской корпорации инвестиций и Суверенного фонда Израиля. Их имена сами по себе звучали, как пароли в мир миллиардов.

Каждый из них – мечта любого управляющего фондом. Встретиться хотя бы с одним считалось удачей на десятилетие. А здесь они собрались все, в одной комнате, перед Сергеем Платоновым.

Ассистент ощущал, как по спине медленно скатывается холодный пот. Воздух стал густым, как сироп, и в этом вязком напряжении через приоткрытую дверь можно было различить силуэты тех, кто ещё недавно предъявлял претензии.

Те самые – из Сан-Диего.

Они стояли, глядя внутрь, будто не веря глазам. На лицах – смесь изумления и растерянности. И когда поняли, кто занял их место, слова стали излишни.

Сергей Платонов стоял спокойно, с лёгкой тенью улыбки на губах. В его взгляде не было ни злобы, ни торжества – только холодная уверенность человека, привыкшего к тому, что сила всегда говорит сама за себя.

Взгляды тех, кто ещё недавно кипел возмущением, медленно начали меняться. В глубине глаз мелькнуло неохотное, но явное признание: перед лицом столь влиятельных инвесторов даже уязвлённая гордость вынуждена была отступить. Впрочем, лёгкое замешательство оставалось – словно в воздухе висел запах непонятного, тревожного чуда.

Даже фонды со средним капиталом требовали к себе уважения, а тут – в комнату вошли те, перед кем склонялись короли финансового мира. Настоящая элита, чьи подписи двигали миллиарды. Атмосфера мгновенно изменилась – воздух стал плотным, электризованным, как перед грозой.

Только теперь помощник понял, что имел в виду Сергей Платонов, говоря о "жаре". Если новичку удавалось собрать за одним столом таких игроков, рынок неизбежно содрогался бы до основания.

Но затем в груди что-то неприятно кольнуло. В памяти всплыла знакомая картина – точно такой же приём Сергей использовал когда-то в "Голдмане", когда устроил внутреннюю гонку, заставив инвесторов бороться между собой за место в его проекте. Тогда это закончилось громким успехом и едва скрытой паникой среди коллег.

"Неужели опять?" – мелькнула мысль. – "Он собирается превратить это в торги?"

По спине прокатилась волна холода. И тут слова Платонова подтвердили самые мрачные догадки.

– Наш фонд закроет набор, как только сумма обязательств достигнет одиннадцати миллиардов трёхсот миллионов долларов. –

Голос звучал спокойно, даже мягко, но в нём звенел металл. Это была не просьба, а вызов. Первыми успеют только самые быстрые.

***

Хедж-фонды не принимают бесконечное количество денег. На первый взгляд кажется, что чем больше капитала – тем лучше, но в действительности всё сложнее. Если объём вложений превышает ликвидность акций, инвестор становится рынком сам – и любая ошибка ведёт к потере контроля. Слишком крупная позиция – как гигантская волна: поднять её можно, но удержать невозможно.

Поэтому каждый фонд тщательно просчитывает глубину рынка, чтобы определить, сколько капитала можно принять без потери манёвренности. Исходя из этого, и была установлена верхняя граница – 11,3 миллиарда.

– При нашей стратегии это предельная сумма, – произнёс Платонов, глядя на тринадцать инвесторов, расположившихся в полукруге напротив. Мягкий свет ламп падал на их лица, отражаясь в полированных столешницах, а в воздухе витал тонкий аромат дуба и кофе.

Тишину нарушил низкий голос – глухой, обволакивающий, с лёгким металлическим акцентом.

– Мы ещё не приняли решения о вложении, – произнёс мужчина с гордо поднятой головой. Представился ранее как представитель Саудовского суверенного фонда.

В его тоне сквозила уверенность тех, кто привык диктовать условия.

– Алгоритмические инвестиции в здравоохранение нам предлагались не раз. Уже вложены средства в три подобных фонда, и пока нет намерения расширять направление.

Эти слова прозвучали холодно и расчётливо. Инвесторы, как покупатели на аукционе, выбирали только одно лучшее предложение, остальное – лишнее.

– Подлинная эффективность алгоритма проверяется не на графиках, а на рынке, – добавил он с лёгким пренебрежением.

Послышалось тихое шелестение бумаг, чей-то короткий вздох. Атмосфера сгущалась, но на лице Сергея появилась лёгкая, едва заметная улыбка – почти тень уверенности.

– И всё же, – сказал араб, чуть наклонившись вперёд, – ходят слухи, что ваш алгоритм способен предсказывать "чёрные лебеди". Верно?

Слова повисли в воздухе, словно раскалённая капля, готовая сорваться вниз.

"Чёрный лебедь" – редчайшее, непредсказуемое событие, которое рушит устои целых экономик. Как кризис 2008 года, когда мир проснулся в новом порядке.

Это был тот самый крючок, заброшенный Платоновым через Киссинджера – слух, предназначенный лишь для тех, кто слышит полутонов.

Сергей спокойно кивнул.

– Да, – произнёс он. – Те самые двадцать процентов ошибок, что остаются за пределами восьмидесятипроцентной точности, – не просто промахи. Это – пространство, где начинает работать алгоритм предсказания "чёрных лебедей".

В комнате повисла звенящая тишина. Где-то в углу тихо щёлкнул кондиционер, в стекле бокала дрогнуло отражение. И всё, казалось, замерло – будто само время наклонилось вперёд, чтобы расслышать, что будет сказано дальше.

Глава 4

Комната замерла, будто воздух в ней стал плотнее на мгновение. Тяжёлый взгляд представителей суверенных фондов впился в выступающего – в глазах читалось сомнение, холодное, цепкое, как у врача, слушающего слишком хорошую историю больного.

Их можно было понять. Алгоритм, способный предсказывать "чёрных лебедей" – события, не поддающиеся расчётам и логике, – звучал почти как магия.

Один из саудовских представителей, мужчина с аккуратно подстриженной бородой и безупречно выглаженным тёмно-синим костюмом, заговорил спокойным, но недоверчивым голосом:

– Суть "чёрного лебедя" в его непредсказуемости. Это событие, которое не укладывается в привычные модели, не следует прошлым паттернам. Как можно утверждать, что предсказать можно то, чего нет ни в данных, ни в логике?

Вопрос был точным, как скальпель. И ведь он не ошибался: такие катастрофы всегда становятся очевидны лишь постфактум. Любое утверждение о возможности предсказания выглядело бы шарлатанством.

Но Сергей Платонов знал – предсказать можно. Не потому, что модель настолько совершенна, а потому, что подобные события уже были пережиты им самим. Только об этом нельзя было сказать вслух.

Поэтому он говорил иное:

– Наш алгоритм не опирается на прошлые данные или привычные закономерности рынка. Он выискивает едва заметные нарушения в массивах альтернативных источников. Улавливает закономерность в хаосе, смысл – в случайности. Незначительные колебания в решениях FDA, импульсы капитала, реакция участников рынка, почти незаметные сдвиги трендов… Всё это соединено в единую ткань, и наш алгоритм способен уловить пульс этого скрытого порядка.

Он говорил уверенно, хотя сам едва ли верил в произносимые слова. В зале звучал только ровный голос и лёгкое жужжание кондиционера, перемешанное с запахом дорогого кофе.

Затем он бросил решающий аргумент:

– Можно спорить сколько угодно, но слова – не доказательство. Истинное подтверждение – это факты. Мы уже предсказали два подобных события.

Комната ожила: несколько голов повернулись, послышались приглушённые реплики.

– Генезис и Теранос? – тихо спросил кто-то.

– Верно, – ответил Платонов.

Генезис – компания, акции которой взлетели после неожиданного прекращения клинических испытаний. Теранос – одна из самых громких афер в истории. Два случая, обрушивших рынок и перечеркнувших привычную логику. Настоящие чёрные лебеди.

Но в зале сидели не дилетанты. Эти люди годами управляли миллиардами. Двумя примерами их не впечатлить.

Тогда представитель сингапурского фонда, худощавый мужчина с ледяным взглядом, тихо произнёс:

– А если это просто ретроспективный анализ? Говорить, что алгоритм предсказал событие после того, как оно произошло, – не доказательство.

Платонов кивнул, будто соглашаясь.

– Верно. Любое утверждение сейчас вызовет скепсис. Поэтому предлагаю иной путь.

– Иной?

– Да. Я расскажу заранее о следующем "чёрном лебеде", который мы уже предсказали. И если он произойдёт – это станет лучшим доказательством.

Повисла тишина. Никто не возразил. Даже тихое дыхание присутствующих казалось громким.

– Следующий чёрный лебедь… Звучит интригующе. Что это за событие? – прозвучал чей-то голос, с оттенком лёгкой насмешки.

Платонов только чуть улыбнулся, уголками губ, словно держал тайну, слишком опасную для произнесения.

– Эту информацию получают лишь инвесторы. Сказать можно только одно: это будет событие, которое нельзя не назвать "чёрным лебедем".

Несколько человек нахмурились. Намёк был прозрачен: знание не бесплатно.

– Как можно инвестировать, не зная деталей? – спросил кто-то раздражённо.

Платонов ответил спокойно, почти мягко:

– Если услышите подробности, то инвестировать не захотите. В этом и есть природа "чёрного лебедя".

Пока беда не проявится, мир верит, что все лебеди белые. И именно в этой слепоте рождается катастрофа.

Тишина, плотная, как дым после выстрела, растянулась под потолком. Воздух в комнате был густым, будто его можно было резать ножом. Лишь тихое гудение кондиционера перекликалось с приглушённым шелестом бумаг.

Разрушить привычные убеждения этих людей было сродни попытке заставить камень петь. Ни самые стройные доводы, ни блестящая логика не смогли бы пробить их скепсис, пока обещанное не станет явью.

Сергей Платонов медленно поднял взгляд и произнёс негромко, почти устало:

– Разумеется, никто не держит вас здесь силой. Те, кому это кажется пустой тратой времени, могут уйти. Остальные – оставайтесь.

Но никто не шелохнулся.

Если бы речь шла об обычном фонде в сфере здравоохранения, часть слушателей уже поднялась бы, пряча скуку за вежливой улыбкой. Но слова о "чёрном лебеде" притягивали, как запах грозы перед бурей.

Внутри этой тишины зарождалось любопытство – едва ощутимое, но всё более живое.

Для суверенных фондов подобные инвестиции были особым миром. Их капиталы растекались по секторам – технологии, энергетика, здравоохранение – строго по заранее заданным пропорциям. Но где-то в тени, среди тысяч цифр и графиков, существовала узкая ниша: портфель некоррелированных активов, страховка от катастроф, которых "не может быть". Именно там обитали "чёрные лебеди".

Таких фондов было немного, почти экзотика. И каждый управляющий понимал: даже малейшая ошибка могла стоить миллиарды.

Никто не хотел снова пережить кошмар, подобный кризису 2008 года, когда целый рынок содрогнулся под ногами, и тысячи аккуратно разложенных яиц оказались в разбитом гнезде.

Потому ни один из присутствующих не мог позволить себе отмахнуться от человека, утверждавшего, что способен предсказать подобное.

Наконец, чей-то голос прорезал вязкую тишину, как лезвие ножа сквозь воск:

– Какова минимальная сумма инвестиций?

Сдержанно, без лишних эмоций. Но вопрос уже означал интерес. Хоть маленькую, но ставку.

– Один миллион долларов, – прозвучало спокойно.

Для них это было не деньгами, а скорее знаком участия – каплей, не влияющей на океан.

– К какому сроку необходимо внести средства?

– В течение шести недель или по достижении определённого объёма активов под управлением. Планируем мягкое закрытие на восьми миллиардах и окончательное – на одиннадцати с небольшим.

Кто-то из слушателей слегка приподнял брови.

Мягкое закрытие означало, что внешние инвесторы больше не смогут войти, а текущие – лишь увеличить долю. Жёсткое же ставило точку: двери захлопывались навсегда.

– Сколько уже собрано?

– Устные обязательства – восемь миллиардов.

По залу прошёл едва слышный шелест, словно ветер тронул бумажные страницы. Всем стало ясно: если не войти сейчас, потом будет поздно.

Платонов скользнул взглядом по циферблату дорогих часов на запястье.

– Время нашей встречи подходит к концу. Могу ли считать, что присутствующие заинтересованы в участии?

Ни слова в ответ. Но никто не двинулся с места.

Он чуть наклонился вперёд, голос стал тише, почти шепот:

– Следующий "чёрный лебедь" – это…

***

За дверью тем временем шумело другое море.

В коридоре кипела жизнь: приглушённые разговоры, лёгкий аромат кофе и духов, шелест дорогих костюмов. Люди стояли небольшими группами, будто случайно задержавшись, но взгляды упорно тянулись к одной двери – той, за которой находился "бутик" фонда Сергея Платонова.

Сквозь матовое стекло угадывались силуэты, смутные движения, слабое отражение света. Слова не проникали наружу, и от этого любопытство росло, как пламя под стеклянным колпаком.

– Встреча длится дольше, чем ожидалось, – шепнул кто-то.

– Значит, не всё так просто, – ответил другой, и в его голосе звучало не раздражение, а зависть.

В воздухе стояло напряжение, будто коридор ожидал чуда или катастрофы.

– Лица у них… странные, – тихо прошептал кто-то из стоящих у стены.

– Что они там обсуждают столько времени?

За закрытой дверью, в тесном помещении с мягким собрались представители двадцати крупнейших суверенных фондов мира. Саудовский Public Investment Fund, абудабийский ADIA, сингапурский GIC – эти титаны мировой финансовой арены редко оказывались вместе в одном зале.

Новость о столь необычной встрече разлетелась мгновенно, как электрический разряд по натянутому проводу. Любопытство множилось с каждой минутой, превращаясь в едва сдерживаемое нетерпение.

А у тех, чьи встречи с Сергеем Платоновым были накануне внезапно отменены, кипели совсем другие чувства.

"Какое-то стартап-финансовое агентство решилось отменить встречу с нами?" – звучало негодование в их взглядах. Сначала в сердцах зрело раздражение, намерение забыть об этом человеке навсегда. Но по мере того как слухи о происходящем внутри комнаты росли, раздражение сменилось настороженным интересом.

Любопытство, сперва едва ощутимое, превратилось в зудящее чувство возможной выгоды. Что там происходит? Какую тайну держит за закрытой дверью этот человек, если ради него в одну комнату собрались управляющие триллионных фондов?

И вдруг – грохот, короткий, как выстрел.

Дверь распахнулась, и из комнаты один за другим стали выходить участники совещания.

– К концу дня направим вам проект терм-листа, – произнёс кто-то на бегу.

За ним раздался торопливый голос молодого сотрудника Goldman:

– Это значит, сделка почти утверждена!

Люди, выходившие из-за двери, выглядели так, будто вернулись с того света. Ни радости, ни воодушевления. Лица – будто выжженные сомнением.

– Что-то долго у вас длилось, – осторожно спросил один из наблюдавших.

– Да… утомительно немного, – ответил кто-то из вышедших, натянуто улыбаясь.

Смех был неестественным, как треск стекла.

Если уж соглашение достигнуто, почему же ни один не выглядел довольным? В воздухе ощущалось напряжение, едва уловимый холод, словно из комнаты вместе с ними вышел сквозняк.

Тем временем к Платонову стремительно подошёл представитель пенсионного фонда Сан-Диего.

– Освободились уже? Может, найдётся время ещё на одну встречу?

Сергей улыбнулся вежливо, чуть наклонил голову.

– Простите, но на вечер запланированы внешние встречи. Вернусь поздно.

– А завтра? – не унимался собеседник.

Платонов кивком указал на своего помощника:

– Все вопросы – к нему.

После этого он растворился в толпе, оставив после себя лёгкий запах одеколона и гул вопросов без ответов.

Представитель фонда тут же переключился на помощника, пытаясь выпросить новую встречу, но тот был холоден и краток, как банковская выписка.

К тому моменту, когда Сергей окончательно исчез из поля зрения, толпа уже гудела. Слухи набирали обороты, как снежный ком.

Те, кому не удалось попасть внутрь, решили сменить тактику. Если сам Платонов недосягаем – нужно выведать хоть крупицу информации у тех, кто там был.

По коридору прошёл лёгкий шум:

– Вы ведь присутствовали на встрече? Что обсуждали?

– Да так… фонд с необычной стратегией, – рассеянно ответил один из участников.

– Просто старый знакомый попросил прийти. Ничего особенного.

Ответы были нарочито беспечными, но именно в них слышалось нечто странное.

Не простое равнодушие, а холодное утаивание.

"Пришёл по просьбе знакомого?" – эхом прокатилась мысль среди наблюдателей.

Значит, приглашение в ту комнату не было случайным. И за вежливой тишиной скрывалось нечто, что никто не спешил озвучить.

То, что происходило в кулуарах конференции, пахло куда большим, чем просто финансовыми переговорами. Слухи о закрытой встрече Сергея Платонова уже расползлись по залу, как дым по ветру. Люди в дорогих костюмах и с золотыми часами на запястьях шептались у кофейных столиков, будто на торгах знанием, которое стоит целого состояния. Кто-то из верхов явно проявил интерес – и это делало всё происходящее ещё более притягательным.

Выудить хоть крупицу информации оказалось непросто. Институциональные инвесторы, семейные фонды, владельцы миллиардных активов и даже представители хедж-фондов – все пытались узнать, что именно обсуждали за закрытыми дверями.

Но представитель пенсионного фонда Сан-Диего решил действовать по-другому. Сдержанная улыбка, лёгкий кивок, и он уже обращается к знакомому чиновнику из инвестиционного агентства Абу-Даби:

– Слишком долго сидим. Что скажешь насчёт партии в ракетбол?

В спортивном зале воздух был плотный, пах потом и натянутыми струнами энергии. Мяч со свистом ударялся о стены, отдаваясь гулом в груди. После трёх напряжённых раундов они ушли в спа – туда, где можно было говорить без опаски, что кто-то подслушает.

Сначала разговор тек спокойно, под шорох воды и запах эвкалипта. Потом гость из Сан-Диего осторожно спросил:

– Кажется, мысли где-то далеко. Что-то тревожит?

Тот замялся, провёл рукой по полотенцу и тихо произнёс:

– Да так… услышал кое-что странное.

Дальше слова посыпались, будто камни с обрыва:

– Этот Платонов… заявил, что способен предсказывать "чёрных лебедей". И предупредил о скорой, катастрофической пандемии.

– Пандемии? – в голосе собеседника прозвучало недоверие.

– Угу. Сказал, что болезнь парализует общество и экономику. Настолько серьёзная, что целые города окажутся на карантине.

Звучало как фантастика, почти как сценарий дешёвого фильма. И всё же в этих словах было что-то тревожащее. Ведь разговоры о глобальной эпидемии велись не первый год: SARS, MERS – всё это уже проходило. Тогда человечеству повезло. Но теперь…

– И после этого вы решили вложиться? Только из-за этих пророчеств?

Абу-дабийский чиновник рассмеялся, тихо, безрадостно.

– Для нас это не ради прибыли. Это вопрос защиты активов.

Так поступают фонды, привыкшие играть в долгую: иногда лучше потратить немного, чем потерять всё.

И всё же сомнение не отпускало. Если Платонов действительно предсказал падение "Генезиса" и крах "Теранос", стоит ли рисковать и проигнорировать его слова? Тем более, если за ним уже пошли крупнейшие фонды мира.

Молчание повисло на пару секунд, и вдруг чиновник из Абу-Даби улыбнулся с оттенком неловкости:

– Кстати… он утверждает, что первые признаки появятся через месяц, максимум два.

– Через месяц-другой? – отозвался американец, чувствуя, как по спине пробежал холодок. – Может, речь об Эболе?

Эта болезнь уже свирепствовала в Западной Африке, унеся десятки тысяч жизней. Но рынки, как ни странно, сохраняли спокойствие: немного просели авиаперевозчики, чуть снизились цены на нефть – и всё.

– Нет, – покачал головой собеседник. – Пока никаких признаков. Но, по его словам, паника накроет всех в ближайшие пару месяцев.

Он хмыкнул, а потом с лёгким смешком добавил:

– И знаешь, что ещё? Сказал, что защитные костюмы – эти химические скафандры – разлетятся, как горячие пирожки.

В воображении всплыла картина: улицы, заполненные людьми в белых костюмах, оседающая тишина, сирены скорой помощи. От одной мысли по коже побежали мурашки.

Представитель из Сан-Диего всё же не удержался от усмешки:

– Ну что ж, если это и правда сбудется, Голливуд потеряет отличного сценариста.

Но где-то в глубине души шевельнулась тревога, едва ощутимая, как гул приближающейся бури.

Главной целью участия в саммите было не просто появиться на страницах деловых журналов, а выудить настоящих акул – институциональных инвесторов, тех, кто способен не просто вложиться, а задать тон целому рынку. Ради этого и стоило тащиться в этот стеклянный муравейник, где воздух пах дорогими духами, кофе и напряжением.

Сергей Платонов рассчитал всё заранее: каждая встреча, каждое рукопожатие, каждая улыбка. Ему нужны были якоря. В финансовом мире без них нельзя – любой проект без серьёзного инвестора напоминает хлипкое судёнышко, болтающееся на волнах. Стоит закрепить его тяжёлым якорем – и к борту сразу начнут цепляться другие.

Для частных капиталов роль якоря обычно играл старик Киссинджер – живое воплощение надёжности, человек, на которого равнялись даже молодые миллиардеры. Для крупных фондов таким якорем должны были стать суверенные инвестиционные гиганты – те, что привыкли к движениям в миллиарды долларов.

Но рядом с Платоновым сидел хмурый аналитик из Goldman, явно недовольный:

– Даже с якорем… если говорить о "чёрном лебеде" и пандемии, не уверен, что кто-то решится вложиться.

Его тон был сух, почти раздражён. Сквозь хмурый взгляд легко читалось недоверие – мол, бред, мистер Платонов, абсолютный бред.

Сергей понимал это. И действительно, как поверить в бедствие, которое случится только через пять или шесть лет? Грядущий шторм ещё даже не был виден на горизонте, а в его голове уже звучали эхом слова: COVID. Будущее, которое всё изменит.

Даже самому, пережившему те времена, трудно было поверить, что это не просто теория. Но что поделать, если это действительно должно произойти? Такова природа "чёрного лебедя" – события, которое кажется невозможным, пока не обрушивается на всех.

– Зачем вообще упоминать это? – аналитик не выдержал, сдвинул брови. – Зачем пугать их пандемией?

В его глазах мелькнула обида, словно Платонов испортил всё нарочно. Но тот лишь молча слушал.

Он знал то, чего не понимали другие: стратегия должна вызывать раздражение. Без этого не обойтись. В ближайшие десять лет фонд будет терпеть убытки – колоссальные, на десятки миллиардов.

Ни один инвестор не станет спокойно смотреть, как его деньги тают, если не видит замысла. А чтобы не прослыть некомпетентным авантюристом, нужен был один точный выстрел – событие, которое перевернёт всё.

COVID должен был стать катастрофой, но и возможностью – редкой, как солнечное затмение. Если прогноз оправдается, успех будет сравним с тем, как кто-то нажился на кризисе 2008 года.

После одного яркого удара фонд можно будет заливать деньгами без конца – ведь инвесторы всегда ищут "следующий COVID".

Аналитик смягчился, посмотрел на Сергея с сомнением:

– Не сомневаюсь в тебе, но глобальная пандемия? Это же безумие…

– И не нужно верить, – ответ прозвучал спокойно. – В "чёрных лебедей" не верят, пока они не прилетят.

В этом и была сила парадокса. Чем невозможнее событие, тем больше вес его предсказания.

Позднее, в последний день саммита, в зале уже царила усталость – запах бумаги, дешёвого кофе и кондиционеров, гудящих над головами. Плотный график встреч с представителями мелких и средних фондов завершился. На борту самолёта, где стюардессы тихо разносили вино и орешки, аналитик доложил:

– Всего тридцать семь институтов согласились участвовать. Двадцать четыре из них последовали за суверенными фондами.

Результат оказался лучше ожиданий. Цифры на экране ноутбука светились холодно, но в этом холоде чувствовалось предвкушение.

– Всё в пределах нормы, – заметил Платонов спокойно.

Потому что для тех, кто распоряжается чужими миллиардами, страх – тоже инструмент. Что, если предсказание окажется верным? Что, если они знали и не сделали ничего?

Эта мысль подталкивала к действию лучше любой рекламы. Ни одна из сторон не сможет оправдаться, если прогноз сбудется. А если пандемия не произойдёт? Тогда достаточно будет пожать плечами и произнести с ледяным спокойствием:

– Остальные суверенные фонды ведь тоже поверили.

Ответственность рассеется, словно дым над вечерним Гудзоном. Поэтому многие предпочли вложить хоть немного – для видимости, для страховки. Пусть даже символически, чтобы потом сказать:

– Мы были в игре.

Но вот беда.

– Средняя сумма инвестиций – десять миллионов, – тихо проговорил аналитик, сжимая в руках распечатку.

Для таких структур это было почти оскорбление. Десять миллионов – капля в океане, монета, брошенная в фонтан на удачу. Обычно частные инвесторы вкладывают десятки миллионов, семейные офисы – сотни, а институциональные игроки распоряжаются миллиардами.

– Всего девять миллиардов собрали, – продолжил аналитик. – А потом ты объявил soft close…

До саммита планировалось устроить полноценное roadshow – серию встреч, презентаций, визитов. Но Платонов закрыл двери, объявив "мягкое закрытие" фонда, словно подтянул струны на скрипке. Теперь новые деньги не принимались – только старые партнёры могли увеличить долю. Это создавало эффект нехватки, подталкивало к решению.

– Цель-то одиннадцать целых три десятых миллиарда, – нахмурился аналитик. – Осталось два с лишним. Думаешь, они сами дольют?

В его голосе звенела тревога, но Платонов лишь усмехнулся, глядя в окно, где вечерние огни Манхэттена складывались в узор из золота и стекла.

– Всё в порядке. Время ещё есть.

– Время? Его осталось меньше десяти дней.

– Этого хватит.

Он сказал это почти шёпотом, будто знал то, что не мог знать никто другой.

***

Десять дней – срок короткий. Но деньги, обещанные после soft close, уже начали двигаться: подписи поставлены, контракты оформлены. Оставшиеся два миллиарда с хвостиком будто выжидали сигнала – события, что должно случиться через десять дней.

Скука, однако, подкрадывалась. Рабочие ритмы притихли, всё шло по инерции. Тогда Платонов решил позволить себе малую роскошь – то, что всегда умело отвлекать.

– Шесть спален, семь ванных и восемь террас, – напевно произнёс агент, открывая очередную дверь.

Любовь к осмотрам элитной недвижимости осталась ещё со старых времён – хобби, которому удавалось вернуть ясность мысли.

Пахло свежей краской, кожей дорогой мебели и едва ощутимым ароматом жасмина из расставленных по углам ваз. Сквозь панорамные окна Манхэттен сверкал, как драгоценный камень, отражённый в зеркалах из стекла и стали.

– Такого пентхауса с террасами в этом районе почти не найти, – увлечённо рассказывал агент. – Сейчас на рынке всего три подобных предложения.

Платонов шагал по мягкому ковру, слыша, как пол под каблуками ритмично откликается. Пространство было полным света и воздуха, каждая деталь дышала безупречным вкусом – мрамор, латунь, дерево, холод стекла.

– Сколько? – спросил он, оборачиваясь.

– Сорок миллионов долларов. Но если оплатить наличными, сможем опустить до тридцати пяти.

Тридцать пять миллионов – цена, что могла бы шокировать обывателя. Но в мире больших денег это не столько покупка, сколько заявление.

Может показаться безумием – обставлять пентхаус в тот момент, когда фонду не хватает миллиардов. Но подобное поведение не было капризом. Это – часть игры.

Роскошь в мире финансов служит не утехе, а оружием. Она доказывает уверенность. Успешные управляющие фондов скупают частные самолёты и картины не ради удовольствия, а ради имиджа, ради демонстрации силы.

Это плата за престиж.

Как и роса на мраморе, богатство должно блестеть, иначе никто не поверит в его реальность.

Пусть фонд покажет хоть сотню успешных сделок, но стоит руководителю жить скромно – и инвесторы почувствуют тревогу. А уверенность, как известно, пахнет не цифрами, а кожей свежего салона Bentley и дорогим виски, медленно стекающим по стенкам хрусталя.

Проблема заключалась лишь в том, что время выбрало неудачное – слишком рано для активных действий, ведь пока ещё не удалось получить ни цента прибыли. Но и ждать было нельзя: чуть замешкайся – и свободного мгновения не останется вовсе. К тому же место, на котором остановился взгляд, обещало рост и надёжность – тут не могло быть убытков.

В воздухе стоял запах дорогой полировки и свежей краски; солнечные лучи скользили по стеклянным стенам будущей гостиной, разбиваясь на мягкие блики. Под ногами гулко отзывалась мраморная плитка, когда в коридоре раздался голос:

– Можно поговорить?

На пороге появился Пирс – совершенно не тот человек, которого хотелось бы видеть в подобной обстановке. Агент, мгновенно почувствовав перемену в воздухе, вежливо извинился и, тихо прикрыв за собой дверь, исчез.

Пирс не стал тратить время на любезности:

– Не лучше ли сейчас отменить этот ваш "мягкий закрытый раунд"?

Последние дни он звонил почти ежедневно, и каждый раз получал одно и то же: "занят". Похоже, теперь терпение лопнуло – раз уж решил заявиться лично.

В голове мелькнула мысль: "Откуда он узнал, где именно искать?" Даже на миг показалось, будто за спиной кто-то следит. Взгляд невольно стал жёстче, но Пирс, не обратив на это внимания, продолжал с нажимом:

– Я ведь тебя рекомендовал, а теперь ты разгуливаешь по всему городу, рассказывая о каких-то "чёрных лебедях" и пандемиях. Естественно, инвесторы нервничают!

Слова его резали воздух. Было видно – устал от уговоров, жалоб и вопросов тех самых институтов, что он привёл.

– Допустим, – процедил он, – пандемия возможна. Но ведь ты сам говорил, что она начнётся в течение месяца?

– Нет, Пирс, ты не расслышал. Речь шла о пяти, максимум шести годах.

На лице Пирса отразилось недоверие, почти раздражение.

– Пять лет? Да кто станет ждать пять лет, чтобы увидеть результат?

В мире инвестиций пять лет — целая вечность. Ни один фонд не стал бы держать деньги так долго. Именно поэтому стоило добавить в рассказ "промежуточный маяк" – нечто, что укрепит веру в происходящее. Например, намёк на вспышку лихорадки Эбола.

Ситуация напоминала покупку земли: кто поверит, что участок когда-нибудь подорожает до пятидесяти миллионов, если он пока стоит копейки? Но стоит цене хотя бы раз подскочить до десяти – и очередь желающих мгновенно вырастает.

– Симптомы появятся раньше, – прозвучало уверенно. – Через пару месяцев США охватит страх перед Эболой.

Пирс посмотрел так, будто услышал не слова, а набор бессмысленных звуков.

В 2014 году вирус действительно достиг пика – худшая вспышка за всю историю. Болезнь, прежде ограниченная глухими деревнями Африки, на этот раз шагнула в города, распространяясь с пугающей скоростью. Гвинея, Сьерра-Леоне, Либерия – цепочка стран, где смерть шла за каждым прикосновением. Смертность приближалась к девяноста процентам, и мировое сообщество уже объявило чрезвычайное положение.

Всего несколько недель назад ВОЗ присвоила кризису высший уровень тревоги.

Но для американцев, подобных Пирсу, всё это оставалось чем-то далеким, чужим, будто происходящим на другой планете.

– Эбола в США? – хмыкнул он. – Смешно. Это же Африка, а не мы.

И в этих словах чувствовалось то самое самодовольное спокойствие, которое предшествует буре.

Для большинства жителей Америки всё это казалось далеким бедствием – трагедией, где-то там, в жарких и нищих краях Африки. Чужая боль, существующая за океаном, не касающаяся их чистых улиц и стеклянных небоскрёбов.

"Пока что", – пронеслась короткая мысль, холодная, как тонкий сквозняк перед грозой.

– Ладно, допустим, ты прав, – сказал Пирс, морщась. – Но нельзя ли хотя бы вот эту чепуху про костюмы химзащиты объяснить как метафору?

Справедливости ради, именно этот момент и выглядел самым безумным. Верить, что Эбола дойдёт до США, уже было натянутым, а уж представлять, что люди будут сметать с полок защитные костюмы, словно хлеб во время войны… кто воспримет такое всерьёз?

Пирс всё ещё надеялся вытянуть хоть каплю здравого смысла.

– Потому это и называется "чёрный лебедь", – прозвучал ответ, спокойный, почти равнодушный.

Пирс только вздохнул и вышел, хлопнув дверью так, что по мраморному полу прокатилось гулкое эхо.

Никто не верит правде, когда она звучит слишком рано.

***

Раздражение, будто густой дым, висело в воздухе. После встречи с Пирсом шаги сами повели к офису.

Здание, куда недавно переехала компания, стояло на Пятьдесят седьмой улице – престижный адрес, где под одной крышей собирались десятки хедж-фондов. Среди финансистов его звали "Отелем фондов", иронично, но справедливо: постоянная суета, короткие контракты, частые переезды.

Выбор пал на это место не из-за любви к названию, а из-за спешки – нужно было въехать быстро, пока рынок не изменился. Однако, вопреки опасениям, атмосфера здания оказалась почти уютной.

Огромные окна выходили на Центральный парк – зеленое море листвы под осенним солнцем. Вдалеке гудели клаксонов машины, а ветер носил лёгкий запах мокрой листвы и бензина.

Первый настоящий офис. После всех лет, потраченных на чужие фонды, этот уголок среди стекла и стали казался почти живым организмом – молодым, пульсирующим, дышащим перспективами.

Не успел Сергей Платонов опуститься в кресло, как в коридоре послышались торопливые шаги и звяк каблуков.

– Шон! – почти крикнула Лилиана, вылетая из-за двери с распечатками в руках. – Поступил ещё один запрос на встречу от инвесторов!

Под глазами залегли тени усталости, губы сжаты, волосы выбились из аккуратной причёски. Телефон звонил беспрерывно – те, кто не успел на саммит, теперь атаковали звонками, услышав о "пандемийной теории".

– Разве не говорила, что умеешь справляться с подобными ситуациями? Потому и взял тебя в команду.

– Справляться, да! Но не с тем, что ты рассказываешь про вирусы и костюмы химзащиты! – взорвалась Лилиана, прижимая к груди планшет. – Умоляю, хотя бы убери из истории этот… костюм!

– Убеждать скептиков – твоя работа.

– Это уже за гранью, – простонала она, оглядываясь на сотрудников.

Около двух десятков человек замерли на своих местах. Кто-то пытался спрятать улыбку за экраном монитора, кто-то просто отвёл взгляд. Сказать вслух никто не решался.

Только Гонсалес, сидевший ближе всех к стеклянной перегородке, наслаждался кофе с ленивым выражением лица. Рядом с его столом стоял новенький костюм химзащиты – ярко-жёлтый, громоздкий, с прозрачным куполом шлема.

Как только Платонов однажды обмолвился о костюмах, Гонсалес в тот же день купил один и теперь держал его в офисе, словно сувенир. Иногда поднимал взгляд, встречаясь глазами с Лилианой, и усмехался.

В конце концов, она сдалась, тяжело выдохнув:

– Ладно, ладно! Пусть я буду посмешищем, раз уж так надо!

– Потерпи немного, – прозвучал ответ. – Всё скоро станет ясно.

Над столами снова воцарилась тишина – гулкая, как ожидание перед бурей.

Вечером новостные ленты вспыхнули тревожными заголовками.

На экранах появилось короткое сообщение:

"Вирус Эбола. Первый подтверждённый случай в США."

Тот самый знак, которого ждали. Мир, ещё вчера равнодушный, впервые насторожился.

Глава 5

Америка узнала его имя в один день – Эрик Стэнли. Приехал из Либерии навестить семью в Техасе, но жар, который не спадал несколько дней, привёл его в местную больницу. Тамошние врачи, уставшие и самоуверенные, не обратили внимания на запись в анкете о месте прибытия. Услышав про Африку, просто кивнули и отпустили пациента домой – с банальным диагнозом простуды.

Два дня спустя в палате скорой помощи всё уже пахло дезинфекцией и паникой. Тело Стэнли лихорадило, кожа блестела от пота, дыхание хрипело, словно кто-то изнутри стягивал грудь железной проволокой. Только тогда пришло осознание – Эбола.

В ту же ночь все телеканалы, от утренних шоу до новостных гигантов, загудели как пчелиный рой.

"Центр по контролю и профилактике заболеваний направил спецотряд, – гласили экстренные сводки, – риск для населения минимален."

Но тревога уже просочилась в каждую кухню, в каждый бар, в каждое такси. До этого дня Эбола существовала где-то далеко – за океаном, среди пыльных африканских деревень и палаток гуманитарных миссий. Её упоминали мимоходом, рассуждая о помощи "бедным странам".

Теперь вирус ступил на американскую землю.

Слово "Техас" вдруг стало звучать угрожающе.

Система проверки путешественников и карантинные меры, которыми так гордились чиновники, треснули, как стекло под ботинком.

Страх пах потом, хлоркой и тревожными заголовками. Люди уткнулись в экраны, слушая всё новые и новые ужасы:

– Смертность доходит до девяноста процентов…

– Начинается как грипп, но переходит в внутренние кровотечения…

– Передаётся через биологические жидкости…

– А вакцины нет.

Эти фразы, произносимые холодными голосами дикторов, резали сознание, будто ржавые ножи. Публика глотала слова, как яд, и тревога росла. Всё происходящее всё сильнее напоминало голливудский триллер, где вирус сметает человечество, оставляя выжженные города и пустые супермаркеты.

Один из ведущих попытался успокоить зрителей:

– Эбола не передаётся по воздуху.

Но наутро появились новые эксперты – серьёзные, в дорогих костюмах и с тревожными морщинами.

– Мельчайшие капли слюны могут попасть на слизистые во время близкого разговора, – рассуждал один.

– Современные смывные системы унитазов создают микросплески жидкости, – добавил другой, – а вирус может сохраняться на поверхностях.

Научно это звучало маловероятно. Но общественное воображение уже работало на пределе.

В памяти всплыла сцена из популярного фильма: капля крови падает на глаз героя – и всё кончено.

И теперь, когда журналист спрашивал эксперта, возможно ли подобное, тот отвечал:

– Вероятность ничтожно мала… но не равна нулю.

Этого хватило, чтобы паника вспыхнула с новой силой.

Телеведущие улыбались в камеры, но глаза их блестели от азарта. Паника продавалась лучше, чем лекарства.

Следом начался новый виток – поиск виновных.

– Пациент сам сообщил, что прибыл из Либерии, – кричал один репортёр. – Но эта информация не дошла до дежурных врачей!

– Он два дня ходил без изоляции, делил палату с другими больными! – возмущались другие.

– Если система здравоохранения допускает подобное во время крупнейшей эпидемии, то какой же это контроль?

Всё внимание страны было приковано к одному человеку. Камеры ловили каждое слово, чиновники прятали взгляды, больница превратилась в осаждённую крепость.

Десять дней спустя короткая строка на новостных лентах поставила точку в этой истории:

– Первый пациент, Эрик Стэнли, скончался.

Вечерний воздух в Техасе был тёплым, но по спине у многих прошёл холодок – будто где-то невидимо над землёй раскрылось что-то гораздо страшнее, чем вирус.

Смерть Стэнли потрясла страну. Умер он не где-то в тропической глуши, не под шум дождей над африканской саванной, а в Соединённых Штатах – в стране, где больницы сияют стерильной белизной, а врачи привыкли верить, что им подвластно любое заболевание. Но всё это оказалось лишь началом.

***

Новостные сводки вспыхнули тревожными заголовками:

"Срочное сообщение. Подтверждены новые случаи заражения. Две медсестры, лечившие Стэнли, дали положительный результат на вирус…"

Эти женщины не были случайными людьми. Они знали, с чем имеют дело, носили защитные костюмы, следовали инструкциям Центра по контролю заболеваний. Но даже профессионалы оказались беззащитны. Эпидемия, словно насмешка над человеческой самоуверенностью, протянула свои нити туда, где царил порядок и уверенность.

– Даже строго следуя протоколам CDC, медицинские сотрудники заразились. Это доказывает, насколько опасен вирус…

Страх вспыхнул с новой силой. Люди смотрели на телеэкраны, где дикторы с холодными голосами зачитывали сводки, а за их спинами мерцали красные буквы "EBOLA".

***

Но вскоре появились ещё более тревожные сведения. Расследование выявило, что никакой внятной системы защиты попросту не существовало.

– Медсёстры, принимавшие пациента, были в тонких халатах без водонепроницаемого покрытия. Перчатки – короткие, без плотных манжет. Маски – обычные хирургические, а не защитные N-95. Лицевые щитки им даже не выдали.

– Костюмы оставляли открытой шею, и многие, опасаясь заражения, заклеивали кожу медицинской лентой, лишь бы закрыть уязвимое место.

Эти признания прозвучали из уст сотрудницы той самой больницы. Слова её были пропитаны усталостью и отчаянием – голос, как у человека, видевшего больше, чем способен вынести.

Пациент к тому времени страдал от неукротимой рвоты и поноса. Жидкости летели брызгами, а ткань халатов промокала мгновенно. Вероятность заражения была не просто высокой – она казалась неизбежной.

– Образцы крови и других жидкостей передавались через больничную пневмотрубу, хотя по инструкции они должны транспортироваться вручную, в герметичных контейнерах…

– Система, использовавшаяся для транспортировки, могла быть заражена. Значит, под угрозой оказались и лабораторные сотрудники.

Это был не кошмар – это была халатность, обнажившая уязвимость цивилизации, привыкшей считать себя неуязвимой.

***

А потом грянула новость, от которой в эфире повисла мёртвая тишина.

– Одна из заражённых медсестёр посетила родственников в Кливленде, уже имея симптомы болезни…

Позже выяснилось, что она летела туда на обычном пассажирском рейсе. Люди рядом с ней шутили, стюардессы разносили кофе, а где-то в салоне сидел вирус – невидимый, но живой.

– CDC ведёт наблюдение за 132 пассажирами, летевшими тем же рейсом…

По официальным данным, Эбола не передаётся по воздуху. Но это не успокаивало. В воображении людей оживали кадры из фильмов: мельчайшие капли, попавшие в глаза, рука, коснувшаяся поручня, дыхание рядом…

– Главное не сам перелёт. Если хотя бы один человек из этого круга заболеет, начнётся цепная реакция…

Телевизоры заполнились картами США, усыпанными красными точками. Внизу ползла подпись: "Прогноз распространения при худшем сценарии". На фоне тревожной музыки дикторы говорили о "биологической угрозе национального масштаба".

***

И всё это происходило всего за два месяца до промежуточных выборов.

Политики, учуяв запах крови и паники, ринулись на экраны, словно коршуны.

– Текущее правительство не заслуживает доверия! Их реакция – это позор для нации!

– Если бы тогда победил Ромни, до этого бы не дошло!

Телевизионные студии превращались в арены, где борьба за власть смешалась с ужасом перед болезнью. Запах дезинфекции, тревога в голосах ведущих, шорох бумаг на столах – всё сливалось в один нервный гул. Страна, привыкшая считать себя центром мира, внезапно ощутила себя хрупкой и смертной.

Паника пахла озоном от разогретых студийных ламп и едким потом репортёров, сутками не отходивших от камер. Политики, почуявшие слабость общества, как стервятники, ринулись в бой за рейтинг. Их речи звучали громко, будто приговоры, обрамлённые знакомыми лозунгами о "границах", "чужаках" и "защите родины".

– Что если боевики специально отправят заражённых в США, чтобы устроить биологическую атаку?! – крикнул в микрофон конгрессмен из Южной Каролины, сжимая кулак над трибуной.

Толпа в зале вздрогнула. Камеры поймали вспышки гнева, страх в глазах, аплодисменты, похожие на рёв.

– Время закрыть границы! – подхватил другой. – Из Мексики ежедневно приходят больные дети, улыбающиеся своими невинными лицами, но несущие заразу! Ради безопасности нации пора остановить поток путешественников!

Слова были словно искры, попадающие в пороховой склад общественного сознания. Люди у экранов телевизоров, на кухнях, в автобусах – все начинали шептаться, кивать, соглашаться. Страх оказался удобным инструментом. На нём можно было построить целую кампанию.

***

На экранах мелькнула фотография: санитарный самолёт, внутри – заражённая медсестра. А рядом, всего в нескольких шагах, мужчина без защитного костюма, без маски, без ничего.

– Смотрите! Они даже не соблюдают протоколы! – гремели ведущие. – Как можно доверять таким властям?

Фотография облетела все телеканалы и ленты соцсетей, пропитавшись возмущением. Никто не слушал объяснений.

А ведь они были. Полный защитный костюм лишал человека обзора – одно неверное движение, и ткань могла зацепиться, порваться. Поэтому, по инструкции, рядом должен был стоять ассистент без скафандра, на безопасном расстоянии, чтобы направлять взглядом.

Но здравый смысл тонул в хоре панических голосов.

– Правительство врёт! – писали на форумах. – Они скрывают масштабы!

Каждый, кто сомневался, мгновенно превращался в "наивного", "купленного" или "врага народа".

***

Затем в эфире всплыли новые, ещё более дикие истории.

– Эболу создали в США, чтобы испытать вирус на африканцах! – вещал самодовольный эксперт с грозной бородой.

– Посмотрите, где происходят вспышки! Совпадение, что это страны с нефтью и рудой?

– Это стратегия против Китая! Сделать континент больным, а потом продавать им лекарства американских корпораций!

Конспирология цвела, как плесень в тёплом подвале. В неё верили не все, но заражённость недоверием росла – не к вирусу, а к людям у власти, к самим соседям, к миру.

***

А потом пришла новая новость.

–Подтверждён случай заражения в Нью-Йорке. Врач, вернувшийся из Африки, получил положительный результат…

Слова диктора звучали как приговор. Не где-то там, а здесь – в сердце страны.

Доктор, участник "Врачей без границ", не сидел дома. Он успел сходить в боулинг, поужинать в ресторане – прямо в центре города. Ленты в интернете вспыхнули гневом.

– Не врачи без границ, а врачи без мозгов!

– Нечего было ехать туда! Хотели помочь – теперь заражайте друг друга!

– Едят летучих мышей, а потом возвращаются сюда! Пусть остаются там и умирают!

Комментарии кипели, как раскалённое масло. Люди сжимали телефоны, пульсирующие от новостных уведомлений, и чувствовали, как страх превращается в злость.

***

По всей стране начали происходить сцены, достойные абсурдного театра.

Самолёт, летевший в Вашингтон, срочно повернул назад – у пассажира пошла кровь из носа. Ни температуры, ни поездок в Африку у него не было. Но кровь – это ведь симптом, не правда ли?

В новостях:

– Школа закрыта – родители требуют, потому что директор недавно вернулся из Южной Африки.

До очага эпидемии оттуда было больше шести тысяч километров. Но расстояние не имело значения, когда паника шептала в ухо: "А вдруг?"

А где-то в другом штате человек позвонил в скорую, пожаловался на ломоту и озноб. В разговоре упомянул, что родом из Мали – и через час к его дому подъехали люди в белых костюмах, блестящих под прожекторами.

Так страх, бесшумный и липкий, расползался по стране, оседая на ладонях, новостных лентах и стеклах телевизоров. Эбола давно перестала быть вирусом. Она стала зеркалом – отражением того, как легко цивилизация превращается в толпу.

В метро Нью-Йорка, среди запаха металла, старого бетона и сквозняков, пахнущих пылью и человеческим страхом, случилось странное. Женщина из Гаити внезапно согнулась пополам и её вырвало прямо на плитку перрона. Через несколько минут станцию оцепили, объявили карантин, и шум подземки затих, словно кто-то выключил звук у живого города.

Эта сцена, случайная и вроде бы мелкая, стала искрой, подожгшей целую страну. В новостях заговорили о новой болезни, о "заражённых с юга", о "чёрном континенте". Люди перестали различать Африку, Центральную Америку и Карибы – всё слилось в одно тревожное пятно. В людских умах Африка превратилась в источник заразы, а страх перед чернокожими стал едва ли не повседневным.

Но ведь почти тринадцать процентов жителей страны – темнокожие. И чем громче росла паника, тем острее становилось это безумие.

В сети разлетелись фотографии. Одна из них стала символом нового страха – женщина в метро Вашингтона, полностью закутавшаяся в защитный костюм, плотный, шуршащий, будто пластиковая броня. Позже выяснилось: на ней был настоящий химзащитный костюм, такой, какие носят специалисты при утечке токсинов.

Она была не единственной. В аэропортах начали мелькать фигуры, похожие на пришельцев – люди в герметичных комбинезонах, в масках, с очками, запотевшими изнутри. Конечно, таких было немного, но фотография врезалась в память, и уже через неделю костюмы расходились в интернет-магазинах как свежие пирожки. Цена превышала две тысячи долларов, но склады пустели быстрее, чем успевали подвозить новые партии.

Тогда правительство сделало громкое заявление:

– Назначается премия в один миллион долларов за лучший проект защитного костюма нового поколения…

Пока массы паниковали, были и другие – те, кто смотрел на происходящее с холодным интересом. Люди из мира финансов, у которых в памяти ещё звучал голос Сергея Платонова, прозванного "Пророком пандемий".

– Как такое возможно?.. – удивлялись они, вспоминая его предупреждения.

Когда-то Платонов говорил о первых признаках грядущей болезни, но тогда ему не поверили. Казалось, крупная эпидемия в США – невозможна. И формально скептики были правы: в тот момент было подтверждено лишь четыре случая заражения – первый пациент по имени Стэнли, две медсестры и один врач.

Четыре человека. Смешно называть это пандемией.

Но Платонов и не говорил, что пандемия начнётся "сейчас". Он называл это "предупреждением". И его внимание было направлено не на медицину, а на экономику – на то, как страх и паника двигают рынком.

И угадал.

Акции двух фармацевтических компаний, занятых разработкой вакцины от Эболы, взлетели почти на пятьдесят процентов. Авиакомпании и отели, наоборот, потеряли десять. Всё закономерно, предсказуемо.

Но был и один неожиданный победитель – малоизвестная фирма, производившая защитные костюмы. Её акции, ещё недавно стоившие семь долларов, за день поднялись до тридцати. По всей стране мелкие предприятия по производству масок, фильтров и перчаток выпускали пресс-релизы о "двукратном росте производства", словно хор робких голосов, стремящихся не упустить волну.

Крупные инвесторы не спешили считать прибыль. Они понимали, что дело не в ней. Платонов не называл это "шансом заработать", он говорил о тревожном знаке. О том, как рынок реагирует даже на крошечный толчок страха.

"Через несколько лет, – говорил он на той встрече, – может начаться настоящая воздушно-капельная пандемия. И тогда рынок качнёт, как во время финансового кризиса."

Если при четырёх пациентах всё рушится до такой степени – что будет, когда придёт "настоящий" шторм?

Сергей Платонов предупреждал: когда это случится, капитал будет лихорадочно метаться между паникой и спекуляцией. Нужно готовиться заранее. Увеличивать инвестиции. Держать нерв.

Игнорировать такое предостережение никто уже не мог.

Когда появилась весть о первом пациенте, телефоны в инвестиционных фондах начали разрываться. Крупные игроки требовали увеличить ставки, вкладывать больше, сильнее, быстрее. Целевой фонд в 2,3 миллиарда долларов был превышен ещё до того, как кто-то понял, что происходит.

И всё это началось с одной женщины в вагоне метро, где пахло ржавчиной, потом и холодным страхом, распространившимся быстрее любой болезни.

***

– Как насчёт продлить срок до трёх недель? – спросил человек с обеспокоенным лицом.

Перед глазами стоял Грей – исполнительный трейдер, тот, кто не придумывает стратегию, а механически превращает приказ в сделку. Его задача – аккуратно и незаметно "влить" крупную позицию, чтобы не потрясти рынок. Руки его были в паре тонких перчаток, под пальцами шелестели распечатки с котировками; в уголке комнаты дёргалась стрелка настенных часов.

Ранее Грею было поручено незаметно накапливать пять процентов в "Аллергане" – фармацевтической мишени Акмана. Это был первый ход в подготовке к столкновению с ним.

– За неделю двигаться почти нереально, – ответил Грей, голос ровный, но в нём слышалась усталость от вечных сроков.

Щёлканье языком – недовольный звук. В мыслях пробежала тёплая, горькая вспышка воспоминаний о Хаксли – о человеке, который в прошлой жизни был лучшим "правой рукой": инстинкт у него был точный, движения – молниеносные. Сейчас Хаксли всё ещё "набивал руку" на Морган Стэнли; сюда не привлёк его – рано. Пока что опорой служил Грей, рекомендованный "Голдманом".

– Так ты утверждаешь, что совсем невозможно? – прищурился работодатель.

– Не совсем. Если цель только накопить – можно, – признал Грей. – Есть экстремальный вариант – смести бумаги через дарк-пулы. Но тогда кто-то наверняка заметит.

Возможность оказаться "пойманными" мелькнула в воздухе, как искра. Их ловкость не должна была привлекать чьего-то взгляда – особенно такого, как у Акмана. Но мысль о том, что обнаружение может сыграть на руку, вызвала тихую улыбку.

– Тогда оставим неделю, – прозвучало спокойно.

– Простите? – удивлённо переспросил Грей.

– Пусть будет неделя. Поймать – тоже вариант. Только чтобы поймали не те, — добавил хозяин кабинета.

В этот момент в дверь постучали. Секретарь выглянула, губы сжаты в деловой улыбке:

– Из Катарского инвестиционного управления прибыли. Ждут в переговорной.

Встав, хозяин кабинета бросил короткое распоряжение Грею:

– Пояснения потом. Важно, чтобы заметили не другие силы. Выполни распоряжение.

Грей кивнул; вокруг пахло кожей кресел и лёгким шлейфом одеколона. Никого не было времени задерживать – с тех пор как разгорелся кризис с Эболой, паузы не существовало: институты и суверенные фонды стекались, как птицы на корм.

Войдя в переговорную, взгляд упёрся в мужчину с загнутыми уголками толстого досье – представитель Катарского инвестиционного управления. Лист бумаги в его руках шуршал, словно лен; глаза пробежали по столу, затем мужчина сделал попытку встать и подать руку в знак приветствия.

Но приветствие было отмахнуто лёгким жестом – деловитым, почти безэмоциональным. В комнате запах бумаги и лёгкой хвори деловой борьбы смешался в густую ноту, предвещающую торг.

– Всё в порядке. Продолжайте читать, – прозвучало спокойно, почти лениво. – Разговор будет продуктивнее, когда закончите.

– Хорошо, так и поступим, – кивнул собеседник и вновь опустил взгляд на стопку документов.

Тонкие страницы шелестели, словно сухие листья на ветру. Бумага пахла свежей типографской краской и лёгкой примесью кофе, пролитого где-то по пути. В документе, распахнутом перед ним, лежал подробный отчёт об инвестициях фонда в период эпидемии Эболы – со схемами, таблицами, графиками, цифрами и аккуратными комментариями, будто кто-то тщательно подбирал каждое слово под дыхание читателя.

– Неожиданно детализировано… гораздо глубже, чем ожидалось, – пробормотал мужчина, уголки губ чуть дрогнули в удивлении.

Редкость для хедж-фондов – раскрывать подобные материалы до такой степени. Обычно стратегии держат под замком, словно семейные реликвии. Стоит только показать всё слишком ясно – и инвесторы быстро поймут, что платить бешеные комиссии уже не за что. Секретность – часть игры.

Но этот отчёт был другим. В нём не скрывали – напротив, всё выставили напоказ.

В этом был расчёт.

Для крупных игроков Уолл-стрит важнее не просто покупать акции, а распространять идею. Создать шум, атмосферу доверия, где каждая цифра обретает вес пророчества. Лишь так растёт общий пирог.

Всё строилось по одной схеме: написать доклад, сплести из фактов убедительную ткань, замаскировать это под логику, добавить щепоть математической строгости – и позволить миру уверовать.

Лист за листом переворачивались с мягким треском. Глаза катарца постепенно загорались, в них мелькало одобрение.

– Значит, вы пошли этим путём…, – проговорил он, чуть кивая.

Большинство фондов во время кризиса заняли очевидные позиции: длинные по фармацевтам, короткие по авиалиниям и туризму. Простейшая математика. Но в этом отчёте прослеживалось больше – внимание к деталям, которых другие не видели.

Помимо биотехнологий и вакцин, упоминались компании, производящие медицинскую упаковку, термокамеры, защитные костюмы, лабораторное оборудование. Всё, что может стать нужным в момент паники.

– Доходность пока около пяти процентов, – прозвучало с лёгкой усталостью, – но к декабрю кривая пойдёт вверх. Правительство планирует масштабное обновление инфраструктуры.

После эпидемии, разбудившей страну, вспыхнул страх. Сюжеты о заражённых медсёстрах облетали телеканалы, запах антисептиков стоял даже в вестибюлях гостиниц. Государство не могло оставаться бездействующим: срочно выделялись экстренные средства, утверждались списки госпиталей для приёма потенциальных пациентов, закупалось новое оборудование.

Рост акций производителей защитных костюмов стал логичным продолжением этой лихорадки. Теперь их закупали не только больницы – они стали частью обязательного медицинского инвентаря, как перчатки или маски.

Планирование наперёд – вот что выглядело предвидением.

– Значит, двадцать процентов фонда направлены на подготовку к следующей пандемии? – спросил катарец, подняв взгляд.

В голосе слышался интерес, будто между строк он вычитывал больше, чем было написано.

– "Чёрные лебеди" – это системные риски, – последовал спокойный ответ. – Пандемии, редкие болезни, любые вспышки неизвестного происхождения… Всё это часть защиты портфеля. Время потребуется, но именно такие шаги позволяют удерживать баланс между безопасностью и прибылью.

В отчёте мелькнуло слово "редкие заболевания" – будто случайно, но с тщательно выверенным смыслом.

Каждая строчка отчёта имела цель. Он был написан не просто ради демонстрации успеха, а чтобы выстроить доверие. Когда доверие станет крепким, можно будет инвестировать даже в убыточные направления, вроде исследований синдрома Каслмана – и никто не задаст вопросов.

Фундамент заложен. Осталось сделать последний ход.

Но у катарского представителя был иной интерес. Эта встреча открывала путь к нужному человеку – через него можно было дотянуться до круга, куда доступ имеют единицы.

И приманка уже была закинута.

– Кстати, – поднял катарец глаза, – можно узнать, почему вы не вложились в гонку за вакциной?

Вопрос прозвучал ровно так, как и ожидалось.

Во всём мире кипела борьба: лаборатории соревновались, кто первым создаст спасительное средство. Акции то взлетали, то рушились в зависимости от утечек, слухов и пресс-релизов. На экранах новостных агентств мелькали графики, имена компаний и стран, ставки делались почти как на скачках.

И сейчас в этой гонке оставалось шесть претендентов – шесть надежд, шесть возможных катастроф.

Воздух в комнате стал плотнее, как перед грозой. Шорох страниц, тихое тиканье часов и запах кофе переплелись в единый ритм – будто сама атмосфера ждала, какую карту выложат на стол.

– Но… почему? – голос мужчины прозвучал сдержанно, но в нём сквозил неподдельный интерес. – В отчёте же ясно сказано, что GSK – наиболее вероятный кандидат. Почему этой компании нет в списке инвестиций?

Вопрос был не праздный. У Катарского инвестиционного фонда имелась крупная доля акций GSK – фармацевтического гиганта, некогда сиявшего на вершине рынка. Но сейчас ситуация складывалась иначе. Акции медленно ползли вниз, словно усталые мухи по оконному стеклу.

Компания первой бросилась в гонку за вакциной против Эболы, опередив конкурентов, но рынок отнёсся к этому без особого восторга. Для таких колоссов решающим остаётся не то, что ещё в разработке, а то, что уже приносит прибыль. Старые продукты, обременённые сроками и сложными цепочками поставок, тянули показатели вниз.

Катары, конечно, хотели понять, стоит ли удерживать долю или лучше отступить. Но как объяснить им, что истинная причина отказа кроется не в цифрах, а в людях?

– Пока не найден главный переменный фактор. Без него слишком велик разброс, – прозвучал ответ, спокойный, почти равнодушный.

– И что же это за фактор? – уточнил собеседник, слегка подавшись вперёд.

– Люди. В этой гонке решающим станет лидерство.

– Люди? Разве речь о Юсефе Янссене?

Имя это заставило многих насторожиться. Янссен – глава вакцинного подразделения GSK, человек, известный смелыми решениями и неожиданными реформами. Под его началом компания творила чудеса. Когда вирус вырвался из-под контроля, именно он за рекордные сроки провёл первую фазу клинических испытаний. Всего год – и результаты были готовы.

Такое раньше казалось невозможным. Но мировые институты – NIH, ВОЗ, FDA – в панике пошли на беспрецедентные уступки, закрывая глаза на бюрократические барьеры. И среди всех участников гонки только Янссен сумел пройти этот путь до конца. Его талант был неоспорим.

– Вы хотите сказать, нужно увидеть этого человека, чтобы оценить шансы?

В ответ прозвучал тихий смех. И всё же в нём сквозила усталость.

– Это просто фигура речи. Добиться встречи будет нелегко. Янссен сейчас даже не в США. И вряд ли у него найдётся время на разговор с каким-то управляющим фондом в разгар кризиса.

В действительности шансы были ничтожны. Кому придёт в голову тратить часы на беседу о деньгах, когда мир захлёбывается в панике?

Но затем катарец задумчиво провёл пальцем по краю бокала и произнёс:

– Если встречу организую я?

В ответ промелькнула лёгкая улыбка. Так бывает, когда карты неожиданно складываются идеально. Янссен вскоре станет фигурой огромной важности – руководителем научной программы в рамках "Operation Warp Speed", тем, кто поведёт весь мир к вакцине от новой заразы. В этом человеке заключён был ключ к будущему.

***

Встреча состоялась раньше, чем кто-либо ожидал. Едва неделя прошла – и приглашение уже лежало на столе.

Высокий ресторан в центре города, стены мягко подсвечены янтарным светом, воздух пропитан ароматом карамелизованного лука и дорогого вина. За столом уже сидели двое – представитель катарского фонда и сам Янссен. Разговор прервался сразу, как только в зале послышались шаги нового гостя.

Пауза была выразительнее любых слов. Несомненно, обсуждали именно его – процент удачных прогнозов, теорию "чёрных лебедей", невероятное совпадение предсказаний.

И догадка подтвердилась почти сразу. Янссен поднял глаза и сказал с лёгкой усмешкой:

– Говорят, вы довольно точно предсказали эту вспышку. И у вас, кажется, восемьдесят процентов успеха по одобрению FDA в медицинском секторе?

Слова вроде похвалы, но в голосе сквозила ирония. Сомнение читалось в каждом движении губ, в прищуре глаз.

Ответ прозвучал спокойно, почти мягко:

– Похоже, вам трудно поверить.

– Не скрою – да. Трудно представить, чтобы человек из финансов мог предугадать подобное без доступа к разработкам.

Катарский представитель попытался вмешаться, но был остановлен жестом.

– Пусть будет так. Убеждать никого не намерен.

Молчание затянулось. Янссен, учёный до мозга костей, наблюдал пристально, словно перед ним находился экспериментальный образец, а не человек из мира инвестиций. В воздухе чувствовался запах чёрного кофе и металла – от холодных приборов, от денег, от решений, от которых зависит судьба миллионов.

И где-то в этой тишине рождалось предчувствие: из этой встречи вырастет нечто большее, чем просто разговор.

Бросаться поверхностными знаниями при встрече с таким человеком значило бы выставить себя дураком. Этот тип людей мгновенно чувствует фальшь, а разговор с ним напоминал шахматную партию, где каждое слово – ход, за которым следит ум, наточенный, как скальпель.

В зале стояла тишина. Только тихий звон бокалов да негромкий шелест скатертей разбавляли воздух, пропитанный ароматом лимонной цедры и дубового вина. Представитель катарского фонда, покашляв, решил наконец перейти к сути.

– Просто подумал, что вам, обоим интересующимся темой пандемий, могла бы быть полезна беседа, – произнёс он осторожно, словно проверяя почву.

Он хотел свести двух людей, чтобы, может, между строк уловить контуры будущего GSK.

Но Янссен явно чувствовал себя не в своей тарелке. На лице застыло вежливое раздражение.

– Не представляю, о каком разговоре может идти речь. Большая часть данных, с которыми приходится работать, засекречена. Ничем, касающимся разработки вакцины, поделиться не могу.

– Жаль, – отозвался катарец. – Надеялся услышать хоть примерные сроки клинических испытаний.

– Это невозможно.

Тон Янссена был твёрд, как сталь под льдом.

Разговор будто застыл. Однако это молчание не вызывало разочарования – напротив, в нём чувствовалось напряжение, как перед выстрелом.

– Не стоит, – прозвучал спокойный голос. – Рассказывать ничего не нужно. Достаточно просто выслушать.

Взгляды встретились. Серые глаза Янссена, холодные и цепкие, как хирургические щипцы, впились в собеседника.

– Может показаться странным, – продолжил голос, ровный, почти медитативный, – но если верить алгоритму, отсутствие у GSK масштабных испытаний третьей фазы уже сейчас означает одно – вероятность успеха ничтожна.

Янссен усмехнулся.

– Фаза три? Совсем недавно завершена лишь первая. Кажется, вы не в курсе.

Смех его прозвучал сухо, как треск бумаги в пустом зале.

– При нынешней ситуации, когда счёт идёт на дни, велика вероятность, что вторую и третью фазы объединят в одно крупное испытание. Именно поэтому это было сказано.

На мгновение воздух словно сгустился. Янссен замолчал.

Слова попали в цель. Ведь втайне от мира FDA действительно дало разрешение на совмещённую фазу 2/3.

Никто за пределами узкого круга знать этого не мог. А значит… этот "алгоритм" угадал невозможное.

На лице учёного мелькнуло лёгкое удивление. Скепсис не исчез, но к нему примешалось что-то ещё – интерес.

– И всё-таки… почему уверены, что испытания провалятся?

Ответ последовал без колебаний:

– Потому что вирус уже достиг США. С этого момента Запад будет действовать иначе.

Эбола перестала быть далёкой африканской бедой – теперь она стояла у порога западных домов, врывалась в телевизоры, сжимала горло страхом.

– Если прогноз верен, правительство США выделит от двадцати до двадцати пяти миллиардов долларов на борьбу.

Настоящая цифра – двадцать пять.

– Кроме того, количество задействованных специалистов увеличится в пять-шесть раз.

Американская армия уже направила пятьсот человек в Африку, и к концу года их станет три тысячи.

– Будут спешно возводиться центры лечения, изоляционные зоны, развернутся системы отслеживания больных. И с этой поддержкой число заражений обрушится уже к началу 2015 года.

Темпы падения окажутся такими, что вакцину попросту не на ком будет испытывать.

Янссен сухо рассмеялся, не веря своим ушам. В его представлении Запад всегда двигался медленно – с заседаниями, отчётами, осторожными шагами.

Но слова звучали слишком уверенно.

– Через несколько месяцев число больных в Африке пойдёт вниз, – прозвучало без тени сомнения.

Это было не пророчество, а утверждение, выстроенное как формула. Запад не бездействовал из-за бессилия – просто пока не видел угрозы себе. Теперь страх станет катализатором.

Янссен по-прежнему не выглядел убеждённым, но в глазах его блеснуло что-то похожее на уважение.

В ответ на стол легла визитка.

– Как уже сказано, верить не обязательно. Но если позже появится желание проверить – свяжитесь.

Пройдут месяцы, и всё, о чём было сказано, сбудется до последней цифры. Тогда и алгоритм, и человек, стоящий за ним, станут куда весомее любой вакцины.

Тихий внутренний голос шепнул: "Этого достаточно."

Подготовка к грядущему – к той пандемии, что потрясёт весь мир – завершена. Эбола стала лишь первой страницей в толстой книге под названием "COVID".

В тот же миг в ухе щёлкнул сигнал:

"Покупка завершена"

Сообщение от трейдера.

Пора было сменить поле боя.

Время шло – и на очереди стоял Акман.

Глава 6

В это время, пока Сергей Платонов находился на внешней встрече, офис компании "Парето Инновейшн Кэпитал" гудел, словно перегретый трансформатор. Воздух дрожал от напряжения, мониторы отбрасывали на стены голубоватое свечение, а в центре зала мерцал огромный экран, на котором бегущая строка словно отсчитывала пульс мира.

На экране крупными буквами вспыхнуло:

"Правительство США назначило 35 больниц по всей стране центрами лечения Эболы. Управление возложено на группу REP при Центре по контролю заболеваний…"

– Не может быть!

– Ха! Говорил же!

Вспыхнули возгласы, срывающиеся на смех и отчаяние, а в воздухе закружились стодолларовые купюры, как осенние листья под внезапным ветром. В офисе только что подвели итоги внутреннего пари – ставки на предсказание Сергея Платонова по инвестициям в связи с Эболой.

– Да быть этого не может! – кто-то вскрикнул с искренним отчаянием.

Больше всего шумели новички, пришедшие из других компаний. А вот те, кто прежде трудился в "Голдман Сакс", сияли как школьники на перемене, пересчитывая выигранные деньги.

– Нелогично, но факт, – заметил один из них, подбрасывая купюры в ладонях.

Им было не привыкать. Они уже не раз видели, как безумные на первый взгляд идеи их босса оборачивались безупречными попаданиями в цель.

Для людей, проработавших с Платоновым хоть немного, существовало негласное правило: если Сергей Платонов что-то предсказывает, то даже бред может стать реальностью.

– Как, скажите на милость, он это просчитал? – возмутился один из аналитиков, нервно теребя ручку.

– Просто смирись, – хмыкнул сосед. – В его логике здравый смысл живёт по другим законам.

– Но ведь это… невозможно! Ну какая связь между вспышкой Эболы в Африке и спросом на защитные костюмы в Америке? – воскликнул другой.

Так думали многие. Предсказание казалось нелепым до абсурда. И всё же именно эту мысль Платонов высказал на саммите, где собрались ведущие фигуры с Уолл-стрит.

Слух о его заявлении разлетелся мгновенно. Несколько дней подряд сотрудники "Парето" выслушивали язвительные комментарии:

"Что там ваш шеф опять несёт?"

"С таким подходом он скоро инвестирует в лунные зонтики!"

Некоторые тогда всерьёз пожалели, что перешли сюда работать. Ведь на Уолл-стрит репутация стоит дороже любого бонуса.

Попасть в фонд, ставший посмешищем, – это не просто неприятно, это почти оскорбление.

К тому же всё осложнялось не только насмешками. Платонов действительно вложил огромные суммы в производителей защитных костюмов, медицинских фильтров и лабораторного оборудования.

"Если этот фокус провалится…" – эта мысль грызла каждого.

Речь шла не просто о репутации, а о деньгах – о премиях, от которых зависели целые семьи.

И вот теперь, когда экран во всю мощь подтвердил правоту босса, в офисе разлился восторженный гул.

– Так это реально произошло?! – кто-то произнёс почти шёпотом, словно боясь спугнуть удачу.

Фантастический прогноз стал реальностью. Репутация фонда спасена, бонусы обеспечены.

Некоторые, проиграв в пари три сотни долларов, ворчали себе под нос, но большинство не могло сдержать улыбок. Не столько от радости, сколько от чувства участия в чем-то большем, почти иррациональном.

Воздух в помещении словно наполнился электричеством. Люди переглядывались, смеялись, кто-то подбрасывал купюры, а кто-то просто сидел, глядя в экран, будто пытаясь осознать масштаб происходящего.

– Это как американские горки, – сказала девушка из аналитического отдела, переводя дух.

– Точно, – ответил сосед. – И чем дальше, тем сильнее затягивает.

Ветераны из "Голдман" переглянулись и заулыбались. Это ощущение азарта, когда сердце бьётся в такт рынку, им было знакомо до боли.

Особенно оживился Добби.

– Да это ерунда! Вот во время истории с "Эпикурой"…, – начал он, размахивая руками, и вокруг сразу собралась группа слушателей.

С каждым рассказом, с каждой вспышкой смеха коллектив становился сплочённее. Ирония судьбы: где другие фонды рушились от разногласий, у "Парето" единство рождалось из сумасшедших идей их босса.

Пахло кофе и деньгами, шуршали купюры, щёлкали зажигалки. За окнами город гудел, но внутри офиса витала одна мысль – пока Платонов предсказывает, ничто невозможным не кажется.

В мире финансов главным капиталом всегда остаются люди. Бумаги, цифры, отчёты – лишь мишура; всё решают те, кто сидит за мониторами, кто первым улавливает рябь на поверхности рынка и успевает сделать шаг раньше других. Особенно в хедж-фондах, где прибыль прямо вытекает из таланта сотрудников, а конкуренция за лучших становится почти звериной.

Текучка кадров здесь сродни дыханию – постоянная, неизбежная. Чтобы удержать по-настоящему ценных людей, нужны не просто деньги. Требуется что-то большее – имя, которое внушает уважение; чувство азарта, невозможное в иных местах; атмосфера, где кровь кипит от ожидания очередного безумного решения.

"Парето Инновейшн Кэпитал" умел дарить именно это – вкус к игре. Здесь скука не задерживалась ни на минуту. Каждый день приносил новые догадки, слухи, споры и нервный смех. Ведь глава компании, Сергей Платонов, обладал редким даром: заставлял всех гадать, какой именно фокус выкинет завтра.

Пока офис гудел от веселья, один человек наблюдал со стороны, словно орёл, высматривающий движение в траве. Гонсалес. Его не увлекали ни смех, ни споры, ни шелестящие купюры. После истории с Эболой интерес давно угас. Теперь мысли крутились вокруг другого – что готовится следующим шагом?

Взгляд скользнул по рядам сияющих лиц и остановился. Среди всеобщего ликования один человек выглядел чужим. Хмурое лицо, напряжённая линия губ. Грей, исполнительный трейдер Сергея Платонова. Не радость, а беспокойство.

Вот оно.

Когда Грей, пробормотав что-то о ланче, вышел из офиса, Гонсалес молча последовал за ним. В тихом, пахнущем свежим хлебом и кофе дели, где шум улицы глушился мягким гулом холодильников, он сел напротив и без лишних вступлений бросил:

– Сергей дал какой-то странный приказ?

Грей поднял глаза, настороженно сверкая серыми зрачками. Пальцы, обхватив стакан с колой, побелели от напряжения.

– Почему спрашиваешь? – спросил он осторожно.

– Потому что ты выглядишь так, будто увидел призрака, – усмехнулся Гонсалес. – Так что, где на этот раз?

– Не думаю, что должен это говорить, – произнёс Грей, явно колеблясь.

Обычно подобные разговоры между коллегами считались пустяком, но сейчас чувствовалось: речь идёт о чём-то серьёзном. О слишком важном.

В глазах Гонсалеса мелькнула уверенность – попал в точку. Он достал из внутреннего кармана плотную кожаную чековую книжку, оторвал страницу и, скользнув по столу, подвинул её к Грею.

– Десять тысяч, – произнёс он негромко, – хватит, чтобы появилась причина рассказать?

***

Когда двери офиса снова распахнулись, воздух был натянут, как струна. На стуле у окна сидел Гонсалес – тот самый, что только недавно исчез на ланче.

– Что здесь делаешь? – голос прозвучал ровно, но холодно.

– Аллерган, – коротко ответил Гонсалес.

Это слово будто разрезало воздух. "Аллерган" – следующая цель, грядущая арена, где Платонов должен был столкнуться с Акманом.

– Если место под проект ещё не закреплено, хотел бы присоединиться, – сказал Гонсалес.

Ответ прозвучал мгновенно:

– Исключено.

Гонсалес принадлежал к отделу природных ресурсов, а в медицинских активах понимал не больше, чем рыбак в ядерной физике. Умел говорить, умел связывать нужных людей, но не умел считать риски в лабораторных акциях. Для этой операции требовались другие качества – холод, расчёт, точность хирурга.

Однако вместо того чтобы уйти, он медленно поднялся, глядя прямо в глаза.

– Тогда стоит услышать, почему перед сделкой твой трейдер выглядит так, будто держит во рту порох.

Слова повисли в воздухе. За окном гудел город, где каждая минута могла стоить миллионы, а запах кофе казался более горьким, чем обычно.

– Банорте, Фонадин.

– Что?

– Пенсионный и суверенный фонды Мексики. У первого 0,7% акций "Аллергана", у второго – 0,3%.

В сумме – один процент. Немного на первый взгляд, но в предстоящем голосовании акционеров этот крошечный кусочек власти мог решить исход всей битвы.

Предложение Гонсалеса звучало ясно, как звон монеты:

"Если возьмёшь меня в команду – обеспечу тебе 1% дружественных голосов."

Он безошибочно почувствовал, что грядёт схватка за контроль, и решил выложить свою карту именно сейчас.

На губах у Сергея Платонова мелькнула тень усмешки.

– Если такие связи у тебя были, почему промолчал во время сбора капитала? – слова прозвучали спокойно, но в них сквозила сталь.

Тогда, когда каждый процентный пункт значил всё, Гонсалес сидел тихо, будто воды в рот набрал. А теперь – вот он, готов торговаться.

Однако в глазах Гонсалеса не было ни тени смущения.

– Тогда мне, откровенно говоря, ничего не было нужно, – ответил он с лёгкой улыбкой.

– А теперь нужно? – уточнил Платонов.

Ответа не последовало – только тонкая улыбка, холодная и выверенная.

Всё и так стало ясно. Не деньги его интересовали. Гонсалес хотел попасть внутрь, увидеть всё собственными глазами.

Подобное предложение не имело особой ценности – разве что в этот раз ставка оказалась слишком весомой. Один процент акций – плата за право быть рядом. В условиях надвигающейся бури отказаться от такого было бы глупо.

Решение созрело мгновенно.

– Основной аналитик уже назначен. Но если согласен быть вторым номером – добро пожаловать, – произнёс Платонов, поднимаясь.

Роль Гонсалеса обещала быть не более чем вспомогательной, но тот, похоже, остался доволен. На лице промелькнула довольная ухмылка, будто всё шло по задуманному сценарию.

***

В мире финансов три буквы "LBO" звучат как заклинание. "Leveraged buyout" – выкуп компании за счёт кредитов. Покупка на заёмные деньги. Играть можно только если есть железные нервы и чёткое понимание, где проходит грань между риском и безумием.

Но на этот раз речь шла об "Аллергане" – гиганте с капитализацией в тридцать семь миллиардов долларов.

– "Аллерган" слишком велик для такого манёвра, – с сомнением произнёс Лоран, перебирая листы отчёта. Бумага шуршала, а воздух в переговорной пропитался запахом кофе и электрического напряжения. – Даже ребёнку ясно, что слишком большой долг – самоубийство.

В обычных случаях LBO применяли к компаниям на пять, ну максимум на десять миллиардов – и то такие сделки называли "мегасделками".

Но Сергей Платонов лишь покачал головой.

– "Невозможно" – не то слово. "Аллерган" слишком здоров, чтобы его не купить.

Компания купалась в деньгах, долгов почти не имела и владела курицей, несущей золотые яйца – "Ботоксом".

Если рискнуть и взять контроль в долг, то потом, используя имя "Аллергана", можно было привлечь кредиты уже под его брендом и вернуть большую часть вложенного.

– Это звучит как безумие, – выдохнул Лоран, в голосе смешались тревога и восхищение. – Кто вообще решится на такое?..

Он осёкся, глядя на Платонова, и губы сами собой сложились в тихий, почти испуганный шёпот:

– Ты ведь не про "Валиант", правда?..

Ответа не последовало. Только тишина, где гул кондиционера казался громче шагов времени.

В воздухе переговорной повисла тяжёлая нота – запах мокрого асфальта за окнами смешался с тёплым ароматом кофе и лампами, дававшими мягкий жёлтый свет. На столе шуршали документы, а в ушах звучало едва слышное тиканье настенных часов. Разговор свернул к одному из самых громких имен фармацевтического рынка – Valeant.

Valeant – канадский фармгигант, который в последние годы вырос словно на дрожжах. Если смотреть цифрами: с 2008 по 2014 год цена акции подскочила с $10 до $140. Ракетный рост, подпитываемый не исследованиями, а хитрой, агрессивной стратегией руководителя по имени Стинсон.

Вместо привычного набора RD и собственной продуктовой линейки, Стинсон сделал ставку на слияния и поглощения: за шесть лет – более пятидесяти приобретений. Это было безумно и эффектно, но самый резонанс вызвало не само поглощение, а то, что последовало после. RD порезали до крохи – около 3% – а цены на лекарства, выкупленные у других компаний, взлетели в разы. Пример один: препарат для редкого заболевания Уилсона подорожал с $1,800 в месяц до более чем $20,000 – рост в тысячу процентов. В раздрае оказались пациенты и врачи, но прибыль компании взметнулась вверх. Valeant рос, пожирая своих соперников, и следующей целью стал Allergan – поле, где развернётся дуэль с Акманом.

Память подсказывала: попытка слияния уже предпринималась – Allergan отклонил предложение. У компании своя культура, ориентированная на исследования; Valeant же был хищником, жившим за счёт сделок. Это противостояние выглядело, как столкновение двух миров: науки и агрессивного корпоративного охотника.

В комнате мелькнула тень – Лоран, менеджер по портфелям, внимательно вслушивался в изложение плана. Вопросы рождались один за другим, но главный был прост: что делать, если противник попробует выкуп?

Ответ прозвучал ровно, но с оттенком стального спокойствия: время атаковать. Ожидание и чистая оборона – не та стратегия, которая принесёт победу. Удача на Уолл-стрит даётся тем, кто бьёт первым. В восточной мудрости, которой так склонялся голос в комнате, прятался простой постулат: в каждой войне победитель – тот, кто нанес первый удар.

Тон переговорной стал острее; кондиционер шуршал, как корабельный двигатель перед манёвром. План требовал не только расчёта рисков и долговых схем – LBO, где финансовый рычаг крутится кредитами – но и точного ощущения момента. Allergan оказался слишком крепким для простого набега, но в этом и заключалась суть: здоровая компания с большим денежным потоком становилась идеальной площадкой для дерзкого, почти безумного плана.

Короткая пауза – и в воздухе, пахнувшем кожей кресел и чернилами, родилось общее понимание: шанс есть, и выигрыш зависит от первого хода. Цель этой битвы лежала гораздо глубже, чем простая прибыль. Деньги – лишь приятный побочный эффект; истинная награда – слава. Хотелось увидеть, как с пьедестала свергнут Акмана и на его место взойдёт новый хозяин сцены.

В зале висело напряжение, будто перед началом матча: воздух пахал кофейным дымом и кожей кресел, щёлкали клавиши, где-то постукивал кондиционер. Акман — гигант мира активистских фондов, человек с именем, влиянием и репутацией, а репутация в одной из рук держалась у Сергея Платонова: прошлые эпизоды с Эпикурой, Тераносом и предсказанием эпидемии уже дали о себе знать, но пока что это было не то же самое, что известность Акмана.

Проблемы складывались одна на другую. Борьба вряд ли обернётся простым конкурсом популярности: большинство акционеров – белые, и в этой демографии новичку будет сложно переломить ситуацию. К тому же опыт отсутствовал – ещё один камень на пути.

Но у противника имелся невидимый козырь – знание будущего. Полный запас информации о тактике Акмана позволял действовать не по правилам честного боя в другой весовой категории: цель – использовать все сведения, найти слабые места и нанести точечные удары.

План строился поэтапно. Схема Акмана содержала три шага; первым был термин "троянский конь" – операция, основанная на внезапности и скрытой подготовке. От этой хитрости следовало избавиться в первую очередь.

Ключ – скорость. Для успешной превентивной атаки нужно опередить противника. Впечатляющее требование прозвучало твёрдо: в течение трёх дней обеспечить контроль более 5% акций "Аллергана" и опубликовать соответствующее уведомление. Превышение 5% обязывает к подаче формы 13D в SEC – и в мире активистов это равносильно объявлению войны.

Услышав дедлайн, Лоран побледнел:

– Три дня? Это чересчур быстро.

– Грей трудится над этим уже пару недель, – раздался спокойный ответ.

Грей, трейдер по исполнению приказов, привёл аргументы. Показатели рынка неслучайно выдавали аномалии: implied volatility VIX росла, под поверхностью шел тихий поток крупных сделок – признаки скрытого накопления позиций. Это напоминало сцену из древней крестьянской хроники: плотники работают усердно, лес пилится, древесина движется – готовится строительство троянского коня.

– Торги, похожие на дарк-пуловые скупки, идут активнее обычного, – раскладывал Грей, указывая на графики. – Вполне возможно, что кто-то ведёт тихое накопление.

И это было верно: та же стратегия, что использовал Акман. После нескольких недель подобных операций на рынке появились изменения – продавцы стали осторожнее, цены росли, словно торговцы почувствовали чужое присутствие. В скрытых торгах товар дорожает, когда появляется конкурент. Именно это и было желаемым эффектом.

План подразумевал не только оборону, но и инициативу: обнаружить момент, в который противник сделает ход, и ударить первым. Первым ходом мог стать публичный 13D – заявление, которое перевернёт игру. А для этого требовалась скорость, чёткие ордера и то самое знание, позволяющее просчитать шаги Акмана наперёд.

В комнате зазвучал тихий смех – не от радости, а от предвкушения: когда противник думает, что действует в тишине, уже готовится сетка, в которую он попадёт. Внимание к деталям, чтение рынков и умение превращать шум в аргумент – вот инструменты, которые должны были склонить чашу весов.

Комната наполнилась мягким гулом кондиционера, приглушённым щелчком клавиш и еле слышным шорохом бумаг. На мониторах мелькали зелёные и красные цифры – живые, дрожащие, будто дыхание рынка. В воздухе витал запах кофе и озона от перегретой техники, а на стекле отражались лица, усталые, сосредоточенные, словно перед стартом в длинном и опасном забеге.

Сергей Платонов стоял у окна, наблюдая, как вечерний свет ложится на крыши города, окрашивая их в золотисто-медный оттенок. Всё зависело от времени – от одного точного, выверенного мгновения. Промахнись хоть на секунду – и вся операция обратится в пепел.

Главное было угадать момент, когда Акман нанесёт свой первый удар. Девять лет – слишком долгий срок, чтобы помнить детали той войны. Даты, цифры, заявления – всё размывалось в памяти, но одно знание сохранилось отчётливо, будто выжжено на внутренней стене сознания: Акман начинал действовать, когда доля его капитала приближалась к десяти процентам.

Вот почему Платонов позволил Грею действовать заметно, нарочито громко. Пусть противник почувствует, что на рынке появился соперник, охотящийся за тем же трофеем. Если на чёрном рынке вдруг подскакивают цены, значит, кто-то новый начал скупку.

И всё сработало. Акман, уловив запах конкуренции, ускорил шаг. Сделки посыпались плотнее, чем прежде, суммы выросли. Это говорило лишь об одном – "троянский конь" ещё не был завершён. Если бы всё было готово, Акман действовал бы куда спокойнее.

Вероятно, тот уже контролировал семь, может, восемь процентов. Остался всего один.

– Сколько акций ещё не выкуплено? – раздался голос из-за стола.

– Около одного процента, – отозвался Грей, глядя на график. – Но при нынешнем темпе три дня – это почти невыполнимо.

– Ничего, – ответ прозвучал спокойно, но с железом в голосе. – С этого момента забудьте про осторожность. Используйте все доступные площадки. Главное – уложиться в срок.

Воздух в комнате словно потяжелел. Грей моргнул, не сразу поверив услышанному.

– Но это вызовет скачок цен. Чтобы выкупить три миллиона акций, придётся совершать сделки на тридцать процентов среднесуточного объёма! Рынок всё заметит, цены взлетят…

Тот, кто обычно действовал в тени, знал цену панике. Но Платонов лишь слегка усмехнулся:

– Пусть взлетят. Сейчас важна не аккуратность – скорость.

Даже если возникнут убытки, они будут ничтожны перед выигранным временем. А колебания котировок сыграют только на руку. Пусть Акман глотает пыль. Пусть платит за собственную поспешность.

Добби тихо пробормотал, будто подводя итог:

– Значит, главное – срок…

Гонсалес усмехнулся, барабаня пальцами по столу:

– Отдать плоть, чтобы сохранить кость. Хитро.

Лоран, сидевший чуть в стороне, всё же не выдержал:

– Но зачем идти вперёд, даже теряя деньги? Разве не разумнее притормозить, просчитать всё до конца?

Ответ был коротким и твёрдым, как удар по столу:

– В превентивном ударе важна не осторожность, а скорость.

Лоран нахмурился, но всё ещё не понимал до конца. Тогда Платонов перевёл взгляд прямо на него, глаза его блеснули холодным, уверенным светом:

– Что, по-твоему, самое важное в этой войне?

– Победа. И трофеи, – ответил тот после паузы.

– Верно. Для тех, кто давно на вершине, – да. Но у нас нет имени, нет истории. Мы только вступаем в игру. И потому нужно кое-что важнее прибыли.

Он сделал шаг вперёд, в полумраке лампа скользнула по его лицу, очертив жёсткие тени.

– Нам нужно присутствие.

Слово это прозвучало почти физически ощутимо – как раскат грома за окном или звон стали. В нём было всё: желание, риск, вызов и запах грядущей бури. Лоран нахмурился, не сразу уловив смысл сказанного, но Платонов не спешил. Его голос звучал спокойно, с той ледяной ясностью, которая пробуждала внимание даже у самых уставших.

– Присутствие, – повторил он, будто смакуя это слово. – Сейчас на этом поле сходятся три гиганта – "Аллерган", "Валиант" и Акман. В сравнении с ними мы – лишь тень на воде, случайный участник великого действа.

Имя каждого из противников весило столько, сколько не поднимет ни один пресс-релиз. Репутация, связи, влияние – всё это ложилось на чашу весов так, что цифры теряли значение. А его фонд, хоть и гремел благодаря делу "Теранос", по-прежнему оставался "касаткой", решившей бросить вызов китам. Разница между ними – как между грузовиком и мотоциклом: оба движутся, но столкновение переживёт только один.

– Если ограничиться осторожностью, – продолжил он, проходя вдоль стола, – то на этой войне даже следа не останется. Люди просто не заметят, кто мы. Подумай сам: кто обратит внимание на касатку, случайно всплывшую рядом с китами? Никто. Но если она первой сорвётся в атаку – именно она запомнится.

Лоран слушал, не перебивая. Добби медленно вращал в пальцах ручку, а Гонсалес, усмехаясь, крутил стакан с водой, наблюдая, как дрожат в нём отблески лампы.

– Это будет наше первое сражение, – произнёс Платонов, остановившись. – Первая запись в истории фонда. И рынок должен поверить, что победа досталась именно нам. Не случайно, не по инерции, а потому что мы первыми открыли огонь.

В комнате воцарилась тишина. Где-то в углу тихо гудел сервер, мерцая огоньками.

– В любой войне решающий момент – это первый выстрел. Если стреляет касатка, её перестают считать наблюдателем. Она становится охотником. Пусть даже за это придётся заплатить. Главное – управлять историей.

Лоран медленно кивнул, будто кусочек мозаики наконец встал на место.

– Понимаю. Значит, ставка – не на прибыль, а на видимость.

– Не на убытки, – поправил Платонов с лёгкой улыбкой. – На присутствие.

Когда разговор закончился, стрелки часов уже перевалили за девять. В стеклянных стенах офиса отражались огни вечернего города, похожие на вспышки далёких костров.

Платонов взглянул на часы, щёлкнул ремешком.

– В ближайшие два дня меня не будет. Если что-то произойдёт – сразу докладывай.

– В такое время? – удивился Лоран.

– Есть дела, которые нельзя отложить.

***

На следующий день серебристый самолёт плавно коснулся взлётной полосы в Филадельфии. В салоне ещё пахло жжёным керосином и шампанским из первого класса, а за иллюминатором тускло блестел мокрый асфальт.

Пункт назначения – штаб-квартира "RP Solutions", где работал Дэвид. Нужно было закрыть вопросы по клиническим испытаниям, связанным с новым этапом инвестиций.

После многочасового перелёта Платонов выбрал комфортабельный седан – с мягким кожаным салоном и ровным урчанием двигателя. От предложения Дэвида встретить его у аэропорта отказался решительно. Второго раза в его старом гробовозе судьба могла и не простить.

Через двадцать минут машина остановилась у аккуратного, светлого здания. В воздухе стоял запах свежего асфальта и мокрой листвы.

На крыльце уже стоял Дэвид – сияющий, энергичный, будто человек, живущий на кофе и энтузиазме.

– Сергей! Вот и ты! Надо было позволить мне встретить тебя!

– Нет, уж нет. Так даже лучше, – отозвался Платонов, чувствуя, как в уголках губ мелькнула усталая усмешка.

Дэвид, как обычно, не понял намёка. После пары вежливых предупреждений "никогда больше не приезжай на той развалюхе" они направились внутрь.

Новое здание впечатляло – стекло, металл, ровные линии, мягкий свет. Всё дышало современностью и амбициями. По сравнению со старым складом, где раньше ютился офис фонда, это был словно переход из подвала в галерею света.

– Понимаю, тебе бы экскурсию, – улыбнулся Дэвид, – но лучше начнём с команды.

– Уже поздно, никто не ушёл?

– Все остались. Хотели познакомиться с тобой лично.

В RP Solutions трудилось восемь человек. Достаточно, чтобы создать атмосферу семьи, но мало, чтобы спрятать дрожь в голосе, когда появляется тот, чьё имя уже гремит в новостях.

– Можно… фото на память? – неуверенно спросила девушка у стены. – Групповое, может быть?

Кто-то добавил, возбуждённо:

– Я следил за делом "Теранос" в прямом эфире! Это было невероятно!

И в тот момент в воздухе повисла смесь лёгкого смущения и восхищения. Словно касатка действительно всплыла среди китов – не такая огромная, но в её плавных движениях уже угадывалась сила, готовая перевернуть море.

В момент, когда щёлкнула камера и воздух наполнился мягким запахом озона от вспышки, дверь офиса распахнулась с резким звуком, словно кто-то решил ворваться в разгар праздника. Вбежала женщина, запыхавшаяся, волосы растрёпаны, дыхание сбивчивое. Извинилась на ходу:

– Простите за опоздание! Пробка…

Дэвид обернулся с добродушной улыбкой, в которой сквозила лёгкая усталость, и произнёс:

– Позволь представить. Это наш специалист по разработке клинических испытаний.

Ранее он получил поручение найти профессионала из крупной фармацевтической компании, того, кто смог бы спроектировать исследование с нуля, без опоры на шаблоны и бюрократию. И, на удивление, для этого не понадобились баснословные суммы. Всего лишь удвоенная зарплата – и кандидатка согласилась.

Женщина подошла ближе. Возраст – около тридцати с небольшим, походка быстрая, взгляд живой, но чуть рассеянный, словно она всегда мысленно на шаг впереди.

– Извините за опоздание, – произнесла она, откидывая со лба прядь. – Всегда стараюсь ужинать дома, вот и пришлось заехать…. Очень приятно познакомиться. Амелия Локхарт.

Имя это отозвалось странным эхом. Словно кто-то тихо щёлкнул в глубине памяти – "Амелия". Тень воспоминания прошла по коже холодком. Совпадение? Возможно. Имя не из редких.

Дэвид, заметив лёгкое изменение в лице собеседника, усмехнулся уголком губ:

– Как я уже говорил, раньше она работала в компании "Фармасайкл".

Эта фирма в своё время совершила почти невозможное – получила ускоренное одобрение препарата за три года. Амелия руководила там клиническими испытаниями, и её репутация говорила сама за себя.

– Извини, что вызвал после рабочего времени, – сказал Дэвид, понизив голос. – Но времени совсем мало. Лучше сразу к делу.

Причина визита не терпела отсрочки. Необходимо было проверить дизайн клинических испытаний и сверить сроки.

В комнате стоял лёгкий аромат свежесваренного кофе и стерильный блеск новой мебели. Компьютеры мерно гудели, а на стене тикали электронные часы, отмеряя каждый миг.

– Начнём с тридцати участников, – начала Амелия, открывая ноутбук. – Основное внимание – безопасности дозировки. Поскольку ускоренное одобрение предполагает гибкость, лучше зафиксировать первую волну данных, а дальше корректировать.

На столе лежали документы: схемы, таблицы, графики. Чёрные линии соединяли цифры, словно нервные волокна проекта.

На счету компании уже осело четыреста миллионов долларов – этого хватало, чтобы запустить первую фазу. Руководство над всем процессом теперь полностью переходило к Амелии.

– Если всё пройдёт гладко, – прозвучал вопрос, – сколько времени займёт первая фаза?

Амелия задумчиво прищурилась, пальцы быстро пробежали по клавиатуре:

– Идеально не бывает… но где-то от шести до восьми месяцев.

– А если запустить вторую фазу сразу же, не дожидаясь окончания первой?

– Прямо сразу? В теории возможно, но стоимость…

– Примерно сколько?

– Около полутора миллиардов долларов.

Сумма не вызвала удивления – ожидание совпало с расчётами. Первая фаза была лишь началом. Чтобы двигаться дальше, придётся влить ещё полтора миллиарда.

Фонд в тот момент располагал активами под управлением чуть более двенадцати миллиардов. Деньги были, но существовало ограничение: не более пятнадцати процентов на одну позицию.

Выход был только два – либо увеличить объём активов, либо заслужить доверие инвесторов настолько, чтобы сняли ограничение. И то, и другое станет реальностью, когда удастся одолеть Аккмана. Победа над ним раскроет кошельки клиентов сама собой, а восторг инвесторов даст свободу действий.

Эти мысли текли ленивым, вязким потоком, пока где-то на столе не завибрировал телефон. Короткое, настойчивое "бззз!", и экран вспыхнул мягким светом.

На линии – секретарь. Звонок в этот час не сулил ничего обыденного.

– Шон, поступил довольно неожиданный запрос, – раздался в трубке ровный, но слегка напряжённый голос.

– Неожиданный? – переспросил он.

– Аккман хочет узнать, можно ли договориться о встрече.

Комната будто наполнилась сухим треском статического электричества. Воздух стал плотнее, и в этом молчании слышался хрупкий звон грядущего столкновения.

Глава 7

Когда приходит просьба о встрече, принято сначала учитывать удобство другой стороны. Но Аккман, как всегда, выбивался из всех норм.

– Он говорит, что свободен только завтра в четыре пополудни. Просит, чтобы вы приехали к нему в офис…

Холодная, деловитая интонация секретаря выдавала лёгкое напряжение. Не просто назначил время и место без согласования – потребовал личного визита.

– Отказать? – в голосе прозвучала осторожность, будто опасение, что начальнику не понравится подобный тон вызова.

Однако вместо раздражения возникло странное чувство интереса. В этом приглашении слышался вызов, достойный внимания.

Когда-то, в прежние годы, Аккмана не довелось увидеть даже мельком. Всё, что было известно о нём, приходило со страниц газет и экранов новостных каналов.

– Всё в порядке. Поеду сам, – прозвучал ответ.

Любая встреча с таким человеком – источник информации, которую невозможно получить иначе. Хотя одно приходилось признать: планы на день теперь рушились наполовину. Что ж, не впервой.

***

Утро следующего дня началось в привычной суете. Встреча назначена на четыре пополудни, но прежде следовало завершить дела в госпитале Пенсильванского университета.

Стоило лишь переступить порог, как воздух, пропитанный антисептиками, хлором и металлом, ударил в нос. Запах стерильности и боли, знакомый до дрожи. По спине пробежал холодок – память тела о бессонных ночах, о гуле аппаратов, о белом свете, от которого слезились глаза.

Но цель не позволяла останавливаться. В этот раз путь лежал к палате пациента по имени Дилан – второго участника программы "Русская рулетка". В отличие от первой пациентки, его состояние выглядело иначе.

Колебания креатинина и уровня IL-10 были слишком резкими – то взлёт, то падение. Жизни это не угрожало, но симптом казался знакомым. Слишком знакомым.

Память подсказала: точно такие же скачки наблюдались после приёма рапамицина в прошлой жизни. Доступа к старым медицинским записям не было, однако сходство поражало.

Возможно, Дилан принадлежал к той же категории больных, что и тогдашний пациент Сергей. Тех, кому стандартное лечение не помогало, и требовалось третье, экспериментальное средство.

Если удастся выявить общее между этими случаями – те самые маркеры, по которым можно предсказать исход, – медицина сделает шаг вперёд.

Дилан сидел на койке, сутулившись, взгляд настороженный. Разговор начался спокойно, но вскоре вопросы посыпались один за другим.

– Случалось ли ощущение, будто сердце проваливается? – прозвучало тихо.

– Проваливается?.. – переспросил он, нахмурившись.

– Словно орган вырывают изнутри, толчками, каждые пару секунд…

Мужчина растерянно моргнул, не зная, как ответить на столь странное описание. Чтобы снять сомнение, последовало разъяснение:

– Окончено медицинское.

– Ах вот как… – облегчённо выдохнул он. – Не знал.

Напряжение ушло, и рассказ стал спокойнее.

– Это редкое чувство… Боли нет, но будто что-то выдергивает, как вы сказали. Иногда бывает.

Минут двадцать тянулась беседа – аккуратно, по пунктам, с уточнениями. С каждым ответом вырисовывалась всё яснее картина, похожая на ту, что уже когда-то наблюдалась.

Когда разговор подошёл к концу, Дилан вдруг замялся и осторожно спросил:

– Эти симптомы… они нормальные? Это хороший знак или… плохой?

В воздухе повисло тяжёлое ожидание. Где-то вдалеке загудел лифт, медсестра катнула тележку, звякнули металлические инструменты. А между этими звуками, как нить, тянулась тишина, наполненная страхом и надеждой.

Платонов долго молчал, уставившись в окно, где серый рассвет разливал тусклое свечение по безликим стенам корпуса.

– Трудно сказать наверняка. Сейчас идёт лишь сбор данных, сравнение с прошлыми случаями, – произнёс он наконец, глядя куда-то поверх плеча собеседника.

– Прошлыми случаями…? – переспросил Дилан, прищурившись. – Что случилось с тем пациентом?

В груди будто что-то щёлкнуло. Под "тем пациентом" подразумевался он сам – человек, который уже однажды умер.

Ответа не последовало. Молчание натянулось, как струна, и именно это молчание Дилан воспринял по-своему.

– Понятно, – тихо сказал он, глядя с лёгкой, почти примирённой улыбкой. Но в глазах его таилась тень, едва уловимая, как след дождя на стекле.

– Делать выводы пока рано, – проговорил Сергей, словно опомнившись.

Он и сам не был до конца уверен, что Дилан страдал тем же недугом. Схожие симптомы могли быть всего лишь побочкой рапамицина. Шанс на исцеление всё ещё оставался.

Но чем жестче становилась реальность, тем сильнее хотелось, чтобы лекарство не сработало. Только тогда можно было бы собрать нужные данные – те, что, возможно, спасут жизнь другому.

Если всё пойдёт по задуманному сценарию, Дилану придётся сыграть в русскую рулетку с неизвестным препаратом, шанс выжить – ничтожный.

Целью было не само его спасение, а смерть, из которой можно будет извлечь знания. Смерть – как последняя формула, что подарит кому-то ещё дыхание.

– Не стоит так хмуриться, – вдруг мягко сказал Дилан. На лице его застыла печальная, но тёплая улыбка. – Даже не знаю, как выразить благодарность. Одна только финансовая помощь стоит целого мира, а ведь ты относишься к этому так, будто это твоя собственная судьба.

Позже, выйдя из палаты, Сергей остановился у автомата. Металл кнопок был холоден под пальцами. Банка колы с тихим шипением вскрылась, и горьковато-сладкая прохлада прокатилась по горлу.

Металл газа обжёг нёбо, но неприятное чувство внутри не исчезло.

"Что-то не так…"

Каждый раз, когда пациенты русской рулетки благодарили, внутри всё сжималось. Лицемерие давалось легко, но сухость во рту становилась почти физической болью.

Вторая банка щёлкнула, когда позади раздался звонкий голос:

– О? Шон?

Сергей обернулся. В нескольких шагах стояла Рейчел – как всегда, энергичная, с круглыми, чуть удивлёнными глазами.

– Давно не виделись, – сказал он, пряча усталость за вежливой улыбкой.

– Да уж! Больше двух месяцев, наверное. Не думала, что ты появишься сегодня!

– Сегодня ведь среда? Разве ты не должна быть на работе, в "Голдмане"?

Рейчел засмеялась, отмахнувшись.

– Взяла личный выходной.

Редкость для американских инвестбанков, где люди порой умирают от переработки. Но у Рейчел всегда были особые привилегии.

– Пришла к Джейн?

Джейн была третьей пациенткой русской рулетки. С началом первой клинической фазы испытаний число участников увеличилось, и она вошла в этот список.

Сергей планировал встретиться с ней днём, но теперь понял – не успеет.

– Хотел, но не получится. Срочные дела.

– Жаль. Ты, наверное, совсем загружен…

– А ты зачем здесь, Рейчел? – спросил он, вдруг уловив странную ноту в её голосе. – Дэвид ведь говорил, что уведомления о побочных эффектах будут рассылаться дистанционно.

Рейчел на секунду задумалась, будто выбирая слова, и лишь затем ответила. В воздухе всё ещё витал запах колы, смешанный с больничной антисептикой и тенью того, чего никто не решался произнести вслух. Она когда-то пообещала сама сообщать пациентам о возможных побочных эффектах, но дорога до Филадельфии каждый раз превратилась бы в мучительную трату сил и времени. Поэтому всё должно было решаться иначе – дистанционно, без поездок и суматохи.

– Да, всех уже предупредила по Скайпу, – сказала она, поправляя выбившуюся из прически прядь. – Но всё же… в первый день хотелось быть рядом, лично поддержать.

Её поступок не входил в обязанности, но, кажется, она просто не могла иначе. В Рейчел всегда кипела какая-то тихая страсть – живая, человеческая, почти наивная.

– С таким рвением трудно совмещать обе роли, – заметил Шон, глядя, как свет от окна ложится на её волосы золотистой дымкой.

– На самом деле я скоро уйду из компании, – ответила она неожиданно. – С галереей всё движется быстрее, чем думалось.

Оказалось, за эти месяцы многое успело перемениться.

– Нашёлся крупный покровитель! Если всё пойдёт как надо, галерея откроется раньше срока.

В слове "покровитель" прозвучало что-то большее, чем просто инвестор. Деньги у Рейчел были, и немалые. Речь шла о человеке с влиянием – владельце одного из вашингтонских музеев, который пообещал организовать выставки для художников, которых она поддерживала.

– Этот музей, случаем, не принадлежит семье Мелн? – спросил Шон, прищурившись.

– О? Ты о них слышал?

Конечно, слышал. Старинный род, пахнущий благородной пылью, коллекциями, именами на мраморных досках. Для таких, как Мелны, связь с Рейчел была не просто сделкой, а возможностью блеснуть общественной добродетелью.

Шон лишь коротко кивнул. В голове уже мелькала мысль: всё это может обернуться выгодой. Чем быстрее Рейчел откроет галерею, тем шире станет круг нужных знакомств, тем проще будет использовать ситуацию в своих целях.

– О! Время летит, – спохватилась она, взглянув на часы. – Подожди буквально минутку, забегу к Дилану, поздороваюсь.

– Боюсь, не получится. Надо ехать в аэропорт, – сказал Шон, бросив взгляд на экран телефона. – Вылет в час, опоздать нельзя.

Улыбка вышла чуть натянутой. Разговор с Рейчел был приятен, но график неумолимо подгонял. Встреча с Акманом – лишь в четыре, но на регистрацию и контроль уйдёт уйма времени.

Мысль мелькнула, колкая и капризная: пора бы уже обзавестись личным самолётом. Или хотя бы вертолётом – чтобы не зависеть от расписаний и чужих решений.

– Передам твои чувства, – сказала вдруг Рейчел, глядя с неожиданной мягкостью.

– Что? – не сразу понял он.

– Для Джейн. Тебе ведь жаль, что не успеваешь навестить её лично?

Ошиблась. Жалко было только потерянное время и отсутствие личного борта.

– Шон, ты невероятен, – продолжала она. – Я прихожу к пациентам, потому что это моя работа. А ты… просто из доброты.

Ещё одно недоразумение. Цель визитов к Джейн и Дилану была вовсе не сочувствием. Нужно было проверить, совпадают ли их симптомы с собственными, и добыть хоть крупицу данных, способных продлить жизнь.

Но озвучивать это было нельзя.

– Давай лучше встретимся, когда вернусь в Нью-Йорк, – сказал Шон, оборвав поток слов. – Можно поужинать где-нибудь, спокойно поговорим.

Если открытие галереи близко, пора восстанавливать связи – особенно с теми, кто может пригодиться.

– С удовольствием! – ответила Рейчел, вновь улыбнувшись. – И не переживай, я всё передам.

После короткого прощания он снова подошёл к автомату, взял банку колы. Холодный металл приятно обжёг ладонь. Газировка зашипела, и сладковатая прохлада на миг притупила напряжение.

На секунду мелькнула мысль: стоит ли всё-таки заглянуть к третьей участнице русской рулетки – просто показаться, на минуту? Но быстро ушла, как вспышка.

Бессмысленно. Короткий визит выглядел бы притворством.

Всё внимание следовало сосредоточить на главном.

Сейчас начиналась самая важная часть игры.

Время стремительно подбиралось к встрече с Акманом.

***

Тем же утром, в Нью-Йорке, за стенами одного из сверкающих стеклянных небоскрёбов Манхэттена, воздух в переговорной будто звенел от напряжения. На длинном, отполированном до зеркального блеска столе лежали распечатки графиков, цифры, пометки маркерами. Акман сидел, чуть подавшись вперёд, пальцы барабанили по столешнице с глухим металлическим ритмом.

– Линия защиты не проседает? – спросил он, не отрывая взгляда от монитора.

– Нет, сэр. Удерживается на отметке в пятьдесят долларов. Ни падения, ни признаков слабости, – ответил портфельный менеджер, глухо кашлянув в паузе.

Морщины на лбу Акмана углубились. Он ожидал, что Herbalife уже рухнет, как карточный домик. Обвинения в создании пирамиды, громкие заявления, отчёты, расследование Федеральной торговой комиссии – всё это должно было пробить брешь. Но акции просели всего на десять долларов.

Если бы не вмешательство Айкана…

Сейчас всё должно было бы быть иначе. Вместо этого компания стояла на ногах, будто подпитанная упрямой уверенностью противника.

– Значит, затяжная война, – произнёс он вполголоса.

– Похоже на то.

Это не радовало. Акман не из тех, кто распыляется – его фонд работал узко и точно, как хирургический скальпель. Менее десятка активов, зато каждый под жёстким контролем. Но в прошлом году с торговыми домами вышла осечка – убыток, тяжёлый и громкий. Теперь нужно было победить, отыграть позиции. Herbalife застыла, не двигаясь ни вверх, ни вниз, и время уходило, будто песок сквозь пальцы.

Он уже собирался задать следующий вопрос, когда через прозрачную стену конференц-зала заметил, как у дверей появились двое – менеджер и трейдер, отвечавшие за Allergan.

– Заканчиваем на этом, – бросил Акман, отодвигая бумаги.

Следом за хлопком закрывающейся двери в воздух ворвался новый отчёт – и запах свежей бумаги, и лёгкая дрожь в голосе аналитика.

– Ситуация тревожная, сэр. Кто-то активно скупает пакеты акций Allergan. Ежедневно проходят крупные ордера, цены растут – уже плюс шесть процентов, а теперь подключились импульсные трейдеры, и рост ускоряется.

На стол легли распечатки графиков с зелёными свечами, тянущимися вверх.

– Поначалу закупались осторожно, через опционы, скрытно, – продолжил менеджер, – а теперь действуют открыто, будто нарочно поднимают шум. Готовы терять деньги, лишь бы толкнуть рынок вверх. Неясно, зачем.

Акман замер. В голове вспыхнуло одно имя. Сергей Платонов.

– Следите за движением акций. И держите взгляд на Pareto Innovation. Скоро они проявятся, – произнёс он негромко.

Менеджер колебался.

– Вы уверены, что это Платонов?

После саммита за ним наблюдали особенно пристально. Всё, что касалось его черного лебедя, инвестиций в Эболу и прочих рискованных выходок, было известно вдоль и поперёк. Но как раз из-за этого вера в его здравомыслие таяла.

– Его инвестиции в Эболу были чистой авантюрой, – осторожно заметил менеджер. – Просто повезло.

Акман усмехнулся.

– Повезло, говорите?.. – в голосе звучала едва заметная насмешка. – В этом деле нельзя недооценивать удачу.

Он знал таких, как Платонов. Людей, которые смотрят в самую пропасть и делают шаг вперёд. Обычные инвесторы ждут, пока вероятность успеха поднимется до девяноста девяти процентов, а такие, как он, делают ставку на один единственный шанс. И этот один процент способен взорвать рынок.

Платонов рискнул открыто, выставив на всеобщее обозрение свою ставку. Малейшая ошибка – и его бы растерзали в прессе, превратили в посмешище. Но ставка сработала.

– И всё же, – пробормотал аналитик, – шанс провала был выше. Просто удача…

– Удача, – повторил Акман и медленно покачал головой. – Везение – самое опасное оружие на Уолл-стрит.

Холодная улыбка едва тронула его губы. Слишком уж настойчиво этот русский врывался в поле зрения, как тень, скользящая за плечом. С каждым шагом становилось яснее – их пути пересекутся вновь. И в этом столкновении нельзя было позволить Платонову разрушить планы по Allergan.

Информационная война начинается задолго до первого выстрела. Кто первым получит сведения – тот и победит.

Решение уже созрело. Пора встретиться лицом к лицу.

В этот момент дверь в переговорную приоткрылась, и в комнату просунулась голова секретарши.

– Господин Платонов прибыл.

В воздухе повисла короткая пауза – густая, как перед грозой. На лице Акмана мелькнула тень улыбки.

Охота начиналась.

***

Ровно в четыре пополудни на Седьмой авеню выросла перед глазами стеклянная громада – небоскрёб, в котором обитал один из самых известных хищников с Уолл-стрит. Воздух вокруг дрожал от осенней прохлады и гула машин, а с верхних этажей, где солнце уже пряталось за стеклом, веяло холодным светом и безупречной властью. Именно здесь располагался офис фонда "Мэверик", принадлежащего Биллу Акману.

От блестящих панелей вестибюля отражались шаги – звонкие, уверенные, как удары секундной стрелки. Взгляд сразу нашёл табло этажей: "Maverick Investment, 40F". Название будто само дышало самоуверенностью. "Мэверик" – вольный дух, тот, кто идёт наперекор стадности. В этом слове таилась суть хозяина здания.

Лифт мягко вздохнул, когда двери раскрылись, выпуская на сороковом этаже облако прохладного воздуха с лёгким ароматом полированного дерева. Перед глазами раскинулась просторная приёмная: стеклянные стены до потолка, за ними – мраморный горизонт Нью-Йорка, сверкающий под хрупким октябрьским солнцем. На стене – крупная инсталляция из металла и света, сдержанная, но безупречно дорогая, как галстук, подобранный к безупречному костюму.

Навстречу шагнула женщина – секретарь Акмана, высокая, аккуратно собранные волосы, холодная вежливость в голосе:

– Господин Платонов?

– Да, верно.

– Пожалуйста, подождите здесь.

Она исчезла, оставив запах духов с нотками жасмина и стеклянную тишину, нарушаемую только низким гулом кондиционеров. Ожидание тянулось лениво, как растянутый аккорд. Всё происходящее чувствовалось нарочно: показать, кто задаёт темп, кто здесь хозяин пространства.

Наконец, секретарь вернулась:

– Можете пройти.

Следом за ней – коридор, пропитанный запахом бумаги, кофе и денег. Не в буквальном смысле, но именно денег – того особого их аромата, который источают успешные сделки и человеческое тщеславие.

Она остановилась у стеклянных дверей. За ними находился кабинет генерального директора – не просто кабинет, а почти сцена. Прозрачные стены делали всё внутри видимым, будто Акман наслаждался ролью под светом прожекторов. Внутри он разговаривал с подчинёнными.

Картина выглядела безупречно продуманной. Всё – от позы до расстановки людей – будто было частью спектакля. Очевидно, о визите уже сообщили, но он не стал прерывать разговор. Слишком уж демонстративная небрежность, чтобы быть случайностью.

Когда дверь наконец отворилась, секретарь произнесла:

– Господин Платонов прибыл.

Однако хозяин кабинета не поднял глаз. Он лишь бросил короткий взгляд на своих аналитиков, словно ловил в их лицах едва заметное дрожание – страх, удивление, растерянность. Проверял, не сорвало ли кого-то.

Смысл происходящего становился ясен: проверка на утечку. На прошлой встрече Сергей Платонов успел намекнуть, что кое-что знает о тайнах Акмана. Тот, похоже, решил удостовериться сам.

В воздухе повисла густая тишина, пропитанная запахом свежего кофе и тонким электрическим гулом. Всё внутри подёргивалось лёгким напряжением, будто перед грозой. И казалось – вот-вот что-то начнётся.

Акман выстроил сцену с холодной точностью – словно режиссёр, наблюдающий за труппой сквозь стекло. Каждый взгляд, каждое движение подчинённых под прицелом его внимательных глаз. Всё ради одного – поймать тень сомнения, слабое дрожание зрачков, едва заметный след утечки. Но игра вышла пустой. Все нужные выводы он сделал ещё до этого дня.

Когда кабинет опустел, воздух стал гуще, будто в нём остались следы чужого дыхания. Акман наконец повернулся и с сухой вежливостью произнёс:

– Давненько не пересекались. Присаживайтесь.

Жест в сторону дивана у стены был почти небрежным, но выверенным до миллиметра. Здесь, а не за длинным столом, где виден только торс, можно было рассмотреть собеседника целиком – позу, движения, мельчайшие реакции. Всё это Акман собирал, как аналитик – данные.

На низком столике рядом, среди идеально сложенных журналов, стояла рамка с надписью "Giving Pledge". Бумага, за которой стояло обещание миллиардеров пожертвовать большую часть состояния. Баффет, Гейтс… и вот теперь Акман.

– Так вы и в этом участвуете, – прозвучало с лёгким удивлением.

Уголки его губ дрогнули.

– Пустяки. Всё равно не успел бы потратить всё до конца жизни, так пусть принесёт пользу.

Невозможно было понять – лицемерие это или подлинная вера. Но рамка стояла на виду, словно специально предназначенная для того, чтобы каждый посетитель замечал её первым. Образ добродетеля, поданный с изысканной небрежностью.

– Интересно только одно, – прозвучало ровно, как остриё ножа, входящее в ткань разговора. – Зачем тогда вся эта гонка? Если в итоге всё отдать, к чему такие усилия?

Невидимый удар лёг на воздух. На мгновение улыбка на лице Акмана застыла, как тонкая трещина на стекле.

– Всё дело не в том, как зарабатываются деньги, – ответил он медленно, – а в том, как они тратятся. Если просто оставить их наследникам, они спустят их на ерунду. А пока жив, могу направить их туда, куда считаю нужным. Чтобы изменить мир. Но для этого нужно много. Очень много.

В его словах звучала искренность, сплетённая с хищным тщеславием. Желание не просто оставить след, а перекроить действительность по собственному чертежу.

Он откинулся на спинку кресла, переплёл пальцы.

– Хватит вступлений. Это вы?

Вопрос прозвучал без всяких пояснений, но смысл был очевиден. Аллерган. Тот самый загадочный игрок, скупавший акции и раскачивавший рынок.

– Уточните, что именно имеете в виду, – прозвучал ответ ровно, почти лениво.

– Значит, отрицаете?

На лице Акмана мелькнуло лёгкое презрение. Он не любил туманных фраз, особенно когда дело касалось денег.

– Не отрицаю. Просто точность формулировок полезна для точности ответов.

Пауза. Затем спокойное признание:

– Если речь об Аллергане, да. Это мои покупки.

На губах Акмана появилась тень усмешки.

– Забавно. Ведь именно вы на саммите утверждали, что тайное накопление акций нарушает права акционеров. И вот теперь сами играете в то же самое.

– Возможно. Но ведь это вы тогда сказали, что "если цель достаточно велика, можно позволить себе шаг в серую зону".

Ответ ударил обратно, точно по траектории, рассчитанной до миллиметра. Улыбка на лице Акмана застыла. Он попытался было вернуть равновесие, но голос стал чуть суше.

– На том саммите вы упоминали странный союз. "Троянский конь, где фонды объединяются с корпорациями." Откуда вообще появилась эта идея?

Вопрос, как выстрел, разорвал воздух. Это был уже не обмен колкостями — проверка на знание секретов.

Ответ прозвучал тихо, но отчётливо, как щелчок выключателя:

– Из будущего. Из десяти лет вперёд. Просто помню, что вы уже сделали.

В кабинете наступила тишина, такая плотная, что слышно было, как щёлкнула лампа над стеклянным столом. Запах свежесваренного кофе перемешался с чем-то металлическим – напряжением, граничащим с неверием.

Акман долго смотрел прямо, словно пытаясь угадать, в какой момент перед ним начнётся комедия. В его взгляде – смесь недоверия, раздражения и лёгкой насмешки. Ответом послужило лишь лёгкое пожатие плеч.

– Полагаю, это значит, что отвечать вы не хотите, – произнёс он, холодно скользнув по лицу собеседника глазами.

Такая реакция всегда одинакова. Скажи правду – не поверят. Скажи ложь – начнут внимать. Так устроены люди: правда для них всегда слишком проста, чтобы быть правдой.

Пора было перейти к запасной версии.

– На самом деле, всё дело в особом алгоритме, – прозвучало спокойно.

– Алгоритме? Вы хотите сказать, что именно он предсказал операцию "Троянский конь"?

– Точнее, он показал, что время подходит для появления подобного союза. А вывод о том, кто именно его возглавит, был чисто логическим.

– И почему, интересно, выбор пал именно на меня?

Акман чуть прищурился, будто ожидал комплимента, и не ошибся.

– Потому что столь дерзкий манёвр по силам только тем, кто не признаёт рамок. А вы – именно такой человек. В этом нет сомнений.

В глазах Акмана вспыхнула искра удовлетворения. Признание его "вольного нрава" явно пришлось по вкусу. Этот человек любил, когда его называли оригиналом.

Считать его реакции оказалось удивительно легко. Большинство акул с Уолл-стрит прячут мысли за холодными масками, но он – наоборот. Честолюбие и уверенность в собственном благородстве проступали сквозь каждое движение, каждый взгляд.

– Придётся признать, вы правы, – сказал он с лёгкой улыбкой. – Мы действительно ведём переговоры о приобретении Аллергана вместе с одной компанией.

Такое признание прозвучало неожиданно. Он не назвал партнёра, но и этого хватило, чтобы многое стало ясно.

А потом последовал ход, к которому невозможно было подготовиться.

– Что ж, может, стоит объединить усилия?

Предложение прозвучало просто, но воздух в комнате стал ощутимо плотнее. Союз? С ним?

Впрочем, логика в этом была. Любой, кто держал существенный пакет акций, мог оказаться полезен. Но то, что Акман протягивал руку человеку, который едва ли считался его равным, удивляло.

– Уверяю, вы ничего не потеряете. Мы обеспечим вам место за стратегическим столом при поглощении. Для первой серьёзной кампании – редкий шанс, – продолжил он ровным голосом.

Слова его звучали как шелест купюр – мягко, но с весом. Для молодого фонда подобное предложение стоило целого состояния.

– Кроме того, – добавил он, чуть наклонившись вперёд, – стоит понимать, что публичное партнёрство со мной имеет цену, выходящую далеко за пределы денег.

Имя Акмана в связке с новым игроком – и репутация взлетит до небес. Очевидно, начинал он с пряника. Значит, кнут в запасе отсутствовал.

Не трудно было догадаться, почему. Ситуация с Herbalife застопорилась, позиции шатались. Вероятно, Акману нужно было выиграть время и снизить издержки при слиянии с Аллерганом. Всё указывало на одно – человек напротив испытывал давление. Настолько сильное, что был готов заключить союз с тем, кто едва не насмехался над ним в открытую.

– Почему вдруг такая щедрость? – прозвучало спокойно.

– Лучше объединить влияние, чем дробить его, – последовал ответ. – Да и врагов у меня хватает. Иногда полезно завести друзей.

– Звучит неожиданно. Насколько известно, врагов у вас и правда немало, – прозвучало с лёгкой усмешкой.

Имелся в виду старый конфликт с одним из титанов Уолл-стрит – Айканом. При этом имени лицо Акмана чуть напряглось, взгляд стал холодным, голос – резче.

– Не было намерения становиться его противником, – произнёс он коротко.

Словно каждое слово приходилось вытаскивать через силу.

– Но ведь именно вы подали иск, – напомнили ему.

Речь шла о старой истории, десятилетней давности, когда в суде столкнулись два финансовых гиганта.

Акман не отступил ни на шаг:

– Защищал интересы своих инвесторов. Контракт был чётким, я лишь потребовал, чтобы условия соблюдались.

– Контракт был странным, – прозвучало с оттенком сомнения.

– Всё, что было прописано, выполнялось в точности. После трёх юридических проверок они вдруг решили, что нашли лазейку. Поздно. Суд признал правоту моей стороны.

Интонация его сменилась с оборонительной на ледяную уверенность. Видимо, этот эпизод был для него принципиальным – доказательством собственной правоты, которую он никогда не позволит поставить под сомнение.

И где-то в глубине этого уверенного голоса ощущалась усталость человека, который слишком долго боролся с миром, чтобы теперь позволить себе слабину.

Фраза в контракте, запутанная и скользкая, скрывала в себе простор для толкований, но Акман, похоже, предвидел это заранее и оставил брешь намеренно. В каждой детали чувствовалась его юридическая изворотливость – холодная точность человека, привыкшего не оставлять случайностей. Вопрос лишь в том, было ли это заранее просчитано или просто удачно обернулось в его пользу.

– Похоже, вы не собираетесь принимать моё предложение, – голос Акмана прозвучал жёстко, а взгляд стал колючим, как натянутый провод.

Он, конечно, старался сохранять самообладание, но раздражение проступало на лице. Имя Айкана, едва прозвучавшее в разговоре, задело его больнее всего. Выражение глаз стало ценнее сотни слов – вот она, реакция, которую можно использовать.

Он скрестил ноги, откинулся в кресле и заговорил с менторским оттенком:

– Сейчас эти ваши активистские фонды растут, как грибы после дождя. Но тех, кто добивается настоящего успеха, – единицы. Это поле жестокое, ошибающихся тут не прощают.

И правда, инвестиционный активизм уже стал новой модой – блестящей, шумной, притягательной. Громкие имена, щедрые прибыли, публичные драмы. Но за фасадом лежала изнуряющая борьба, требующая не только денег, но и нервов из стали.

– У вас, конечно, сильное влияние в СМИ, – продолжил он, – но не путайте известность с доверием. Одно не равняется другому. Люди могут знать ваше имя, но не значит, что отдадут вам свои деньги. В конце концов, мы же работаем не на публику, а на акционеров.

Говорил он спокойно, с лёгкой наставительной интонацией, будто преподаватель, читающий лекцию неопытному студенту.

– И не забывайте, – добавил Акман, – в этой игре скрытые издержки огромны. Битвы за доверенности, армия юристов, пиарщики, советники – счета растут, как сорняки.

Слова тонули в гулком воздухе комнаты, но смысл оставался острым, как лезвие.

– Для первой кампании разумнее выбрать безопасный путь, – произнёс он уже мягче, будто предлагал совет из добрых побуждений.

Платонов лишь чуть усмехнулся, уголком рта, почти незаметно.

– Это звучит как тонкая угроза.

– Угроза? – Акман приподнял брови. – Всего лишь совет. Стоит быть рациональным.

– Рациональным…, – эхом повторил Платонов, вглядываясь прямо в собеседника. – Самое рациональное решение – поддержать сторону, которая победит.

– И вы полагаете, что проиграю?

– Да.

Взгляд Акмана на мгновение остекленел. Он не привык слышать подобные слова в лицо. Тогда никто ещё не знал, что в битве за Allergan он действительно потерпит поражение, пусть и с прибылью, которая вскоре станет легендарной. Но выигранные деньги не меняли сути – проигрыш останется в истории.

– Скажите, – Платонов наклонился вперёд, – вы по-настоящему верите, что это слияние принесёт пользу Allergan?

– Разумеется, – без тени сомнений ответил Акман. – Повышение акционерной стоимости – мой главный приоритет.

Слова прозвучали искренне, даже с воодушевлением. Глаза его засветились тем же светом, что и тогда, когда он рассуждал о благотворительности и своей "смелой натуре". Настоящая вера – не поза. Он действительно думал, что действует во благо.

Он не знал. Не представлял, что через несколько лет его союзник – Valeant – рухнет под тяжестью махинаций и скандалов. Что его благородная вера обернётся ловушкой.

Акман поднял глаза и спокойно спросил:

– Так каков ваш ответ?

Пауза повисла густая, как дым. Всё, что нужно было узнать, уже стало ясным. Линии напряжения обозначены, слабые места найдены. Оставалось сделать финальный ход.

– Отказываюсь, – произнёс Платонов тихо, но с твёрдостью холодного металла.

– Можно узнать причину?

– Не хочется садиться на корабль, который идёт ко дну.

Лёгкая тень прошла по лицу Акмана. Улыбка осталась, но потеряла теплоту.

– Подумайте. Второго такого шанса может не быть.

– Разумеется. Обдумаю как следует.

Вежливое кивание – формальность, за которой скрывалось окончательное "нет".

А вечером, когда над городом уже зажглись огни и на экранах новостных агентств заплясали строки срочных сообщений, появилась короткая вспышка текста:

"Сергей Платонов подал уведомление 13D"

Эта сухая строчка стала выстрелом. Молнией, разрезавшей биржевое небо.

Так началась война – тихая, отчётливая, с запахом бумаги, кофе и бензина на улицах. В воздухе повисло предчувствие битвы: не словесной, а рыночной, с выкриками трейдеров, скрежетом аукционов и шорохом великих контрактов.

Глава 8

Форму 13D инвесторы подают тогда, когда их доля в компании превышает пять процентов – своего рода боевой сигнал, декларация намерений вмешаться в управление. Для корпораций такая бумага звучит как объявление войны.

Не прошло и часа после того, как Сергей Платонов сделал своё заявление публичным, как в штаб-квартире "Аллергана" уже созвали экстренное совещание. В просторном, ослепительно освещённом конференц-зале, где пахло полированным деревом и свежим кофе, собрались генеральный директор, финансовый директор, представитель по связям с инвесторами, несколько ключевых топ-менеджеров, а также председатель совета директоров, ведущий независимый директор и группа юристов, специально прибывших из Нью-Йорка.

Беккет, генеральный директор "Аллергана", поднялся, положил ладонь на стол, и, когда в зале воцарилась тишина, произнёс:

– Благодарю всех, кто пришёл, несмотря на занятость. Не ожидал, что противник двинется настолько быстро.

Компания уже отслеживала рынок и знала, что кто-то скупает её акции, однако рассчитывали обсудить возможные меры через три дня. Обычно инвесторы, достигнув отметки в пять процентов, тянут с подачей формы до десяти дней. Но Платонов подал отчётность в тот же день, когда набрал нужную долю.

Всё оказалось куда серьёзнее, чем предполагали.

– Возможно, кто-то уже видел отчёт. За этим стоит недавно созданный хедж-фонд "Парето Инновейшн Кэпитал". Прошло меньше трёх месяцев с момента его основания, – продолжил Беккет, пробегая взглядом по лицам.

Подобные фонды обычно не вызывают тревоги – мало опыта, репутация в зачатке. Но не в этот раз.

– Фонд возглавляет довольно необычный человек. Думаю, многие слышали имя Сергея Платонова…

Несколько голов кивнули.

– Конечно, помню этого парня. Вечно ищет, кому насолить.

– Не думал, что он возьмётся за нас…

– Похоже, "Косатка" выбрала новую жертву, – бросил кто-то с иронией.

Прозвище "Косатка" за Платоновым закрепилось давно – ещё с тех пор, как, работая новичком в "Голдман Сакс", он уничтожил одного финансового гиганта в деле "Эпикуры", а затем вскрыл аферу "Теранос". Теперь этот же человек направил внимание на "Аллерган".

– Есть ли вообще причины, по которым он мог выбрать нас? – спросил приглашённый юрист, привлечённый специально для противодействия Платонову.

– Платонов уже снискал доверие рынка, когда обнажил правду о "Тераносе". Если он снова заговорит о мошенничестве – все поверят. Так вот, можем ли быть неправильно поняты? Есть ли хоть тень оснований для таких подозрений? – уточнил он.

Беккет решительно покачал головой.

– Нет, подобного нет. И Платонов ничего подобного не утверждает. Для тех, кто ещё не ознакомился, подготовлены копии его заявления по форме 13D.

В таких документах активисты обычно прикладывают письма с изложением своих планов. Платонов поступил так же.

На стол перед участниками легли листы, на которых были выделены ключевые фрагменты:

"Аллерган" – крепкая компания, но в её текущих операциях скрыты риски, способные подорвать долгосрочную устойчивость.

Для сохранения роста необходимо расширение через стратегические слияния и поглощения.

Просим руководство о встрече для обсуждения возможных шагов.

Проще говоря, Платонов требовал курса на MA и приглашал обсудить детали.

– Сегодня нужно решить: соглашаться на встречу или нет, – твёрдо произнёс Беккет, выпрямившись. Его голос звучал чётко, отмеряно, как удары молотка по металлу.

Пауза растянулась, в комнате слышалось только гудение кондиционера и негромкий треск ламп. Затем он продолжил:

– Я против. Если согласимся, рынок решит, что "Аллерган" открыт для слияний. Тогда к нам хлынет поток фондов и корпораций с предложениями о поглощении.

За последние годы несколько компаний уже намекали на подобное сотрудничество, но всё держалось в строжайшей тайне. Такие переговоры стоят дорого и требуют конфиденциальности. Обычно их начинали с частного разговора с генеральным директором.

И всякий раз Беккет пресекал подобные попытки.

Все прежние разговоры о слияниях заканчивались ничем. Стоило генеральному директору твёрдо произнести "нет", и тема глохла сама собой – ни шагу дальше. Оставался лишь один путь – враждебное поглощение, дорогое, изматывающее, способное сжечь ресурсы дотла.

Но Сергей Платонов пошёл иным, беспрецедентным путём. Он даже не стал намекать или осторожно зондировать почву, как это делали другие. Пропустив все условности, публично потребовал встречи для обсуждения слияния.

– Считаю, что эту встречу нужно отклонить. Ни единого повода давать рынку повод думать, будто "Аллерган" готов к MA, – твёрдо произнёс генеральный директор.

Однако председатель совета директоров медленно покачал головой. В его голосе сквозил холодный расчёт:

– Отказ от переговоров с акционером, владеющим пятью процентами, может обернуться ещё большей угрозой.

Ведь акционер с такой долей имеет право созвать внеочередное собрание и вынести вопрос на голосование. А если часть инвесторов решит, что руководство высокомерно отвергает предложения, не выслушав их – ситуация способна вспыхнуть, как сухой порох.

В этом случае Платонов вполне мог собрать вокруг себя союзников и устроить "битву доверенностей", сместив нынешний совет и руководство. Новый директорский состав, опираясь на волю акционеров, мог бы протолкнуть MA уже в приказном порядке.

Это был худший из сценариев.

– Не думаю, что у Платонова хватит влияния, – уверенно возразил директор. – Его фонд только начал кампанию, акционеры не станут слепо ему верить.

– При обычных обстоятельствах – возможно, – возразил председатель. – Но Платонов не из тех, кого можно считать обычным.

После этих слов в зале воцарилась тишина. Слышалось лишь ровное гудение кондиционера и лёгкий шелест бумаг. В воздухе повисло нечто тяжёлое, как статическое электричество перед грозой. Репутация – вот чего они опасались. Она весила больше любых процентов и показателей.

– Необходимо узнать, как на всё это смотрят акционеры, – произнёс наконец председатель.

Так начались срочные звонки крупнейшим держателям акций. Телефоны перегревались, воздух наполнился короткими гудками и отрывистыми ответами. Но чем больше поступало откликов, тем сильнее вытягивались лица собравшихся.

"Почему бы хотя бы не выслушать его?"

Большинство крупных акционеров придерживалось именно этой линии.

"Ходят слухи, будто у Платонова есть собственный аналитический алгоритм. И, кажется, он чертовски точен."

Беккет нахмурился, скулы напряглись, пальцы сжались на ручке кресла. Эту легенду он уже слышал.

– Чушь, – произнёс он. – Достижение восьмидесятипроцентной точности в фармацевтике невозможно. Кто в это поверит?

"Отбрасывать идею только потому, что она звучит неправдоподобно, – тоже глупость. Говорят, он предсказал последнюю вспышку Эболы."

– Случайность, – буркнул директор, отводя взгляд.

"Если алгоритм дважды оказался прав, может, стоит хотя бы выслушать?"

И пусть многие сомневались, но настроение акционеров становилось всё очевиднее: встреча неизбежна.

– Видимо, придётся с ним встретиться, – с неохотой признал председатель.

В этот момент динамик на середине стола ожил коротким щелчком.

"Вы подключены к вашему финансовому советнику. Соединить?"

В "Аллергане" заранее привлекли внешнего консультанта для управления кризисом. Тот находился в Нью-Йорке и подключился по громкой связи – голос с лёгким эхом заполнил комнату.

"Дэйв Пирс, глава инвестиционного банка "Голдман"."

Среди присутствующих кто-то тихо свистнул. Имя Пирса знали все – ветеран сделок по слияниям и поглощениям, человек, работавший бок о бок с самим Сергеем Платоновым.

– Вы знакомы с его методами. Что скажете? – спросил Беккет, подаваясь вперёд, словно пытаясь расслышать между помехами ответ.

Пауза повисла, наполненная жужжанием аппаратуры.

– Начнём с того, как устроена структура накопленных акций фонда "Парето Инновейшн Кэпитал"…

Акции, которые успел накопить фонд "Парето", заслуживали особого внимания. В этих бумагах чувствовалась странность, какая-то едва уловимая хитрость. Сергей Платонов использовал не привычные схемы прямых покупок, а изощрённые инструменты – опционы с расчётом наличными, которые позволяли обходить обязанность раскрывать долю владения.

На экране конференц-связи одна за другой мелькали сухие пояснения, таблицы, графики – словно чьи-то тщательно зашифрованные следы. Но суть сводилась к одному: Платонов мастерски прошёл по лезвию закона, не оставив за собой ни единого отпечатка.

– Если бы он не раскрыл карты сам, – глухо произнёс Пирс, – компания оказалась бы застигнута врасплох. Удар был бы точным, стремительным, сокрушительным.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Только слабое потрескивание динамика и негромкий шум кондиционера нарушали тишину.

Поступки Платонова сбивали с толку. Он прятался в тени, когда пахло грозой, но стоило небу загрохотать, как он выходил на свет и бил в барабаны войны.

– Непоследовательно, – заметил кто-то, хмурясь.

На первый взгляд – да. Обычно уж выбирают одно: либо действуют из тьмы и бьют внезапно, либо громогласно заявляют о себе с самого начала.

– Почему он поступил именно так? – спросил генеральный директор, переводя взгляд с лица на лицо.

– Не знаю, – признался Пирс без обиняков, – но в одном можно не сомневаться: за этим кроется скрытый замысел.

Его голос звучал ровно, без эмоций, но в нём чувствовалась сталь уверенности.

– Стоит проявить благоразумие, пока Платонов разговаривает спокойно. Иначе загорится пожар, и тогда будет поздно.

– Не пойдём же мы на уступки только из страха перед пожаром, – холодно заметил директор.

– А зря, – сухо ответил Пирс. – Два предыдущих пламени звали "Эпикура" и "Теранос".

После этих слов в зале воцарилась гнетущая тишина. Никто не решился ответить. Обе истории вошли в историю Уолл-стрит как грозовые разряды, способные испепелить даже гигантов.

– Когда его не слушают, он зажигает костры, – продолжил Пирс. – И если есть хотя бы один процент вероятности, что пламя перекинется на нас, стоит ли рисковать?

Ответ родился сам собой.

– Придётся встретиться, – негромко произнёс председатель. – Пока это возможно.

***

Штаб-квартира "Аллерган", Калифорния.

Снова предстоял перелёт. В воздухе пахло пересушенными бумагами, кофе и металлом кондиционеров. Но на этот раз решение было иным.

– Забронируйте частный самолёт, – прозвучало распоряжение.

На сей раз ни о каком первом классе речи не шло. Собственный самолёт пока не значился в активах, но услугами чартеров пользовались многие.

Запрос был прост: средний джет, максимум на десять пассажиров. Однако вскоре помощница вернулась с натянутой улыбкой.

– Отдел комплаенса возражает, – проговорила она осторожно. – В последнее время ужесточили контроль за использованием средств компании. Советует не рисковать…

В её голосе чувствовалось раздражение, и было за что. Стоило кому-то оступиться, и заголовки вспыхивали словами "злоупотребление корпоративными ресурсами" или "роскошные перелёты за счёт акционеров".

Но времени ждать не было.

– Разве это обойдётся дороже, чем три билета первым классом? – прозвучал голос из-за стола.

– Почти втрое, – сухо ответила помощница. – Требуют объяснить необходимость.

Пахло бюрократией, чернилами и раздражением. Отдел комплаенса – та самая внутренняя инквизиция, которая цепляется к каждой мелочи во имя "этики".

– Вот поэтому и нужен собственный самолёт… – выдохнул кто-то устало.

Собственный – не значит роскошь, а свобода от бесконечных согласований. Но пока приходилось мириться с обстоятельствами.

Телефон зазвенел. Голос на другом конце звучал осторожно:

– Иногда важнее денег только одно – время.

И в этих словах, произнесённых с лёгкой хрипотцой, было всё оправдание, какое только могло понадобиться.

Полет должен был занять немного больше шести часов – сущие пустяки. Но смысл был не в длительности пути. В первом классе невозможно провести полноценное стратегическое совещание: тесно, шумно, чужие взгляды мешают сосредоточиться. А вот на борту частного самолёта – другое дело. Шесть часов непрерывной работы, без посторонних ушей и без суеты.

Решение арендовать частный самолёт пришло мгновенно – поездку ведь готовили впопыхах, времени на раскачку не было. Эффективность – вот что имело значение. Нужна была тишина, пространство, где можно говорить вслух, спорить, строить планы.

Так впервые пришлось ступить на борт частного джета. Не своего, конечно, — арендованного. И даже не знаменитого "Гольфстрима", а более скромного десятиместного самолёта среднего класса.

Но всё равно…

– Это совершенно другой уровень, – вырвалось, когда самолёт мягко скользнул по взлётной полосе.

Путь начинался не из шумного Ньюарка, а из уютного Тетерборо – там не было ни длинных очередей, ни дотошных проверок, ни раздражающего гула голосов. Пятнадцать минут от машины до кресла – и всё, в воздухе. После этого даже первый класс показался вчерашним днём.

– Вполне неплохо, – пробормотал Сергей, осматривая салон.

Вместо скучных рядов кресел – просторный отсек: с одной стороны – стол для переговоров, с другой – мягкие кожаные диваны, в которые приятно утонуть. Свет приглушённый, запах свежей кожи и лёгких духов стюардессы смешивался с еле слышным гулом двигателей.

– Когда подать ужин, сэр? – спросила она с вежливой улыбкой.

– Через час.

Никаких подносиков с невнятной едой, как в обычных авиалиниях. Меню выбиралось заранее, время подачи – по желанию. Всё под контролем.

И под нос тихо напевалась какая-то мелодия – от удовольствия.

Как только самолёт набрал высоту, на стол легли документы. Вместе с Сергеем в полёт отправились Добби и Лоран.

– Ну что, – произнёс Сергей, поднимая взгляд, – что удалось выяснить?

Задание было простое – узнать всё возможное о директоре компании "Аллерган", некоем Беккете. Любая мелочь могла оказаться решающей.

– Человек исключительных способностей, – начал Лоран. – При нём доходы компании выросли с десяти до семидесяти миллиардов. Именно он превратил ботокс в мировой бренд. Внутри фирмы его уважают безмерно – сотрудники, совет, акционеры. Можно сказать, он и есть сама компания.

Сергей кивнул.

– Британец, с характером кремня. Не поддаётся давлению, упрям до невозможности. За годы получил десятки предложений о слияниях и поглощениях – и все, без исключения, отверг.

Это уже было интересно.

– Некоторые сделки сулили огромную прибыль, но он даже не рассматривал их. В узких кругах его считают принципиальным противником любых MA.

И именно ему Сергей отправил письмо с требованием провести слияние.

Парадокс, но и суть всей стратегии.

Задача поездки была предельно ясна – убедить Беккета.

– …Думаете, это вообще реально? – осторожно спросил Лоран.

– Судя по всему, он из тех, кто наотрез отвергает подобные вещи.

Сергей улыбнулся.

– Есть одна поговорка, – произнёс он спокойно, – когда огонь подбирается к ногам.

– Простите? – не понял Лоран.

Сергей чуть наклонился вперёд, уголки губ тронула тень улыбки.

– Это значит: когда пламя уже припекает, делать приходится то, что долго откладывал.

Он говорил негромко, но в его голосе звенело то уверенное спокойствие, что появляется у людей, привыкших просчитывать шаги наперёд.

***

Нью-Йорк. Манхэттен. Офис инвестиционной компании "Мэверик".

Воздух в переговорной был натянут, будто струна скрипки. На длинном, отполированном до зеркального блеска столе горели экраны ноутбуков, мелькали графики и цифры, звенели короткие уведомления о новых письмах. В центре этого гудящего улья стоял Аксман – спокойный снаружи, но с глазами человека, который чувствует, как земля начинает подрагивать под ногами.

Только что пришла новость: Сергей Платонов подал 13D-декларацию.

– …Намерение участвовать в управлении с целью проведения MA? – медленно прочитал Аксман, словно проверяя, не ослышался ли.

По правилам, в таком документе указываются планы на будущее. И Платонов, вопреки всем ожиданиям, заявил ровно ту же стратегию, что и "Мэверик".

– Не только отверг наше предложение, но ещё и ударил первым… – произнёс кто-то из аналитиков, растерянно листая бумаги.

Совсем недавно Аксман сам предлагал Платонову объединить усилия в кампании против "Аллерган". Вместо согласия – в ответ грянула декларация войны. Дерзкая, хищная, прямолинейная.

– Он не ищет партнёрства. Он хочет превратить всё в арену, – сухо подвёл итог кто-то из стратегов.

Теперь всё стало ясно. Платонов задумал противопоставить акционерам две кандидатуры на сделку, вынуждая их сделать выбор: кто достойнее – его союзник или человек Аксмана.

В комнате послышалось нервное покашливание. Несколько аналитиков переглянулись, кто-то покачал головой.

– Он что, с ума сошёл? У него ведь нет ни опыта, ни команды… это же самоубийство.

Индустрия активистских фондов была полем минным: юридические ловушки, бесконечные ограничения, сложнейшие схемы взаимодействия с советами директоров. В таких условиях новички долго не живут.

Аксман, напротив, считался ветераном, зубром Уолл-стрит. И теперь ему бросали вызов, даже не изучив правила игры.

– Это всё равно что вызвать чемпиона на ринг, не умея держать руки, – буркнул кто-то из старших партнёров.

Но, вопреки ожиданиям, Аксман не рассмеялся. Напротив – прищурился, будто ощутил холодный сквозняк.

– Недооценивать его не стоит, – произнёс он глухо.

В памяти всплыли две их недавние встречи. Тогда, за чашкой кофе, Платонов задал вопрос, который не мог прозвучать случайно:

– Разве ваш "Троянский конь" не вызывает споров среди акционеров?

Удар пришёлся точно в цель.

– Откуда он вообще мог знать про это? – изумлённо спросил один из управляющих.

– Говорит, узнал с помощью какой-то… алгоритмической модели, – ответил Аксман, не скрывая сомнений.

Невероятно, но факт: Платонов точно описал операцию, засекреченную даже внутри фонда. И теперь всё выглядело иначе.

– Неважно, как он это выяснил. Придётся признать, что наш замысел раскрыт, – произнёс он, глядя в сторону окна, где огни Манхэттена плавали в вечерней дымке.

"Троянский конь" ведь не предназначен для лобового штурма. Его сила – в отвлекающем хаосе. Пока противник мечется, теряя голову, его заставляют открыть ворота собственными руками.

– Он, вероятно, и про "ядовитую пилюлю" знает, – добавил кто-то с досадой.

По комнате прошёл ропот.

"Ядовитая пилюля" – старый корпоративный трюк, защищающий компании от враждебных поглощений: выпуск дополнительных акций по заниженной цене для всех, кроме захватчика. Доля нападающего растворяется – 10% превращаются в 9%, потом в 8%... А контроль ускользает.

Но и здесь скрывался яд для всех.

Если город травит колодцы, чтобы не достались врагу, то гибнут не только захватчики.

Вот чего и добивался Аксман – вынудить "Аллерган" проглотить собственный яд. Заставить руководство в панике ввести "пилюлю", рассорить акционеров, вызвать недовольство крупных держателей. И тогда кто-то из них сам распахнёт ворота.

– Если Платонов действительно всё это понял… нужно менять план, – тихо сказал финансовый директор, теребя ручку.

Миллиарды уже вложены, "Троянский конь" готов к ходу. Но если Платонов перехватит доверие акционеров и заблокирует выпуск акций, всё рухнет.

Молчание длилось мучительно долго. Тиканье часов на стене звучало громче гудящих серверов.

Наконец, Аксман поднял голову.

– Продолжаем по плану.

– Но, сэр, если…, – начал кто-то, но осёкся под тяжёлым взглядом.

В глазах Аксмана сверкнул стальной отблеск.

– Если кто-то решит, что нас можно обыграть на нашей же доске, пусть попробует.

В воздухе повис лёгкий запах электричества – запах решимости и риска. Город за окнами мерцал, словно подмигивал в ответ.

Голос Аксмана звучал твёрдо, как сталь, закалённая в холодной воде:

– Этот фонд открылся всего пару недель назад. У него нет ни репутации, ни доверия. К тому же, у Платонова пока лишь догадки, никаких доказательств.

Контракт между Аксманом и "Валеант" был заключён в полной тайне, за толстыми стенами переговорных комнат и под завесой юридических соглашений о неразглашении. Даже если Платонов решит обнародовать часть информации, доказательств существования "Троянского коня" у него не будет.

Кроме того, Аксман прекрасно знал генерального директора "Аллерган" – Беккета. Упрямый, консервативный, до тошноты принципиальный человек. Такой не поверит словам двадцатилетнего русского паренька, пришедшего из ниоткуда.

– Но если всё же… хотя бы теоретически…, – голос одного из управляющих дрогнул, выдав тревогу.

Аксман поднял глаза, его взгляд был холоден и безжалостен.

– Даже если они и послушают Платонова, наш замысел сработает. Просто нужно немного терпения.

– Не понимаю… как это возможно?

– Мы превратим его в мальчика, кричащего "Волк! " – ответил он с лёгкой усмешкой.

Смысл притчи был всем ясен.

Мальчик, забавляясь, слишком часто поднимал ложную тревогу, пока однажды его крик не проигнорировали. А когда волк действительно пришёл – было уже поздно.

– Пусть тревожится, пусть кричит. Мы просто не будем реагировать, – продолжил Аксман, медленно обводя взглядом своих аналитиков.

Каждый раз, когда Платонов будет бить в колокола, "Мэверик" останется в тени. Без резких движений. Без паники.

Рынок быстро теряет внимание. Когда очередное "предупреждение" останется без последствий, крики Платонова начнут раздражать, потом наскучат, а вскоре и вовсе перестанут восприниматься всерьёз.

А в тот день, когда бдительность ослабнет, когда все решат, что угрозы нет, – волк действительно войдёт в деревню.

– План остаётся прежним, – произнёс Аксман и закрыл ноутбук. В комнате запахло кофе и озоном от работающих мониторов. Решение принято.

***

Главный офис "Аллерган", Калифорния.

У самого входа встретила высокая женщина с аккуратно собранными волосами и лёгким ароматом цитрусовых духов.

– Гейл. Отдел по связям с инвесторами, – представилась она, протягивая руку.

Тот факт, что навстречу вышел не секретарь, а сотрудница IR-отдела, говорил о многом. Это был жест уважения.

Следуя за Гейл по коридору, устланному мягким ковром, делегация вошла в просторную переговорную. Воздух здесь пах дорогим деревом и кофе из свежемолотых зёрен.

Двое мужчин уже ждали внутри. Один – высокий, подтянутый, с резкими чертами лица, поднялся навстречу.

– Беккет. Генеральный директор, – коротко произнёс он, протягивая руку.

Как и говорили слухи, его лицо словно высекли из камня – холодное, собранное, без малейшего намёка на улыбку. Каждое движение – отточено, каждое слово – просчитано.

– Сергей Платонов. Можете звать Шон, – последовал ответ.

– Это финансовый директор Томпсон. Прошу, садитесь.

Дальнейших представлений не последовало. Добби и Лоран остались в тени, как и положено младшим партнёрам. В подобных встречах имя имеют только те, кто управляет миллиардами.

Момент тишины. Лёгкое жужжание кондиционера, далёкий звон лифта.

Первым заговорил Беккет.

– Буду откровенен. Мы согласились на эту встречу лишь из уважения к акционерам. Но интереса к поглощению, предлагаемому вашей компанией, у нас нет.

Голос его звучал ровно, но за внешней вежливостью слышалась жёсткая грань, как у человека, привыкшего давить аргументами, а не интонациями.

Платонов чуть улыбнулся, словно услышал не отказ, а приглашение к танцу.

– Закрываете уши, не выслушав даже вступления.

– Предсказывать чужие речи – часть работы. Думаю, вы собирались сказать следующее, – спокойно ответил Беккет, откинувшись в кресле.

Он говорил размеренно, будто читал доклад:

– Фармацевтическая отрасль сейчас стоит на краю так называемого патентного обрыва. Чтобы удержаться, крупнейшие игроки сливаются, чтобы пополнить портфель продуктов. В противном случае лучшие препараты достанутся конкурентам. И если не действовать сейчас, будет поздно. Именно это вы и хотели сказать, не так ли?

Его голос не дрожал, взгляд был спокоен, почти равнодушен.

В комнате повис густой запах кофе и бумаги. За окном калифорнийское солнце плавило горизонт, превращая стеклянные фасады соседних зданий в жидкое золото.

Начиналась партия, в которой каждое слово стоило миллионы.

Он был прав.

За последние полтора года фармацевтический рынок кипел, будто раскалённый котёл: компании скупали друг друга, словно испуганные звери, прячущиеся в одной клетке от надвигающейся бури. Сроки патентов на легендарные препараты подходили к концу, и каждая корпорация пыталась урвать себе кусок спасительного будущего.

Беккет, сидевший напротив, произнёс это с твёрдостью, как будто ставил последнюю точку в споре:

– Allergan идёт своим путём. Мы не собираем всё подряд. Для нас важнее особые направления – косметология, офтальмология. Не количество, а качество создаёт ценность бренда.

В его голосе звенело самодовольство, как будто за этими словами стояли неприступные стены. Видимо, он решил, что визит Платонова связан с предложением очередной бездумной скупки.

Но на лице Сергея появилась лёгкая улыбка – мягкая, но уверенная.

– Ошибаетесь, – ответ прозвучал спокойно, с еле заметной ноткой иронии.

– Ошибаюсь? – брови Беккета поднялись, словно стальные створки ворот.

– Поглощения нужны не для нападения, а для обороны.

Не для расширения границ, а чтобы укрепить собственные.

Беккет сразу уловил суть.

– Оборона… То есть кто-то может попытаться нас купить?

– Именно. Чтобы избежать атаки, компания должна стать больше.

Allergan и правда напоминала крепкий, но не слишком крупный город-государство: стены высоки, но не вечны. Один решительный противник – и бастионы дрогнут. Чтобы этого не случилось, требовалось объединение, рост, новая масса.

Но и теперь лицо Беккета оставалось каменным.

– Мы просчитывали такой риск. Сейчас нет компании, способной нас поглотить – ни по деньгам, ни по силам.

В его тоне звучала уверенность правителя, знающего каждый зубец своих стен. И всё же Сергей продолжил мягко, почти доверительно:

– Капитал – не проблема, если за спиной стоят частные инвестиционные фонды или хедж-фонды.

Беккет лишь медленно покачал головой.

– Мы изучали и этот вариант. С их точки зрения, риск слишком велик, а прибыль – не стоит свеч.

Да, стоимость войны за компанию огромна, а даже победа не сулит золотых гор. Для фондов, привыкших считать выгоду в процентах, это бессмысленная авантюра.

Но Платонов не спешил сдаваться.

– Фонды умеют зарабатывать не только на прямой победе. Иногда они выигрывают, купив долю врага заранее. Представьте – фонд поддерживает одну сторону, а часть акций противника уже в его кармане. Даже если битва затянется, результат будет выгодным при любом исходе.

На лице Беккета впервые мелькнула тень сомнения.

– Никогда не слышал о таком союзе. Но… допустим. Даже так, враждебное поглощение всё равно обречено. Наши акционеры не захотят слияния.

Он говорил с той же уверенностью, с какой древний правитель хвалил прочность своих стен. Город спокоен, граждане едины – значит, никакой враг не пройдёт.

Сергей тихо усмехнулся.

– Это не обычное поглощение. Когда на сцену выходит активистский фонд, настроения акционеров меняются.

Пусть Valeant будет кричать, что их сделка выгодна всем – люди не поверят. Но если слово скажет кто-то вроде Акмана, человек, чья репутация тянет за собой толпы инвесторов, – всё изменится.

Представьте, что однажды Баффет покупает десятую часть компании и заявляет:

– Слияние с Valeant – путь в будущее.

Кто устоит перед этим?

– Это стратегия Троянского коня, – произнёс Сергей тихо, почти шепотом. – Стоит убедить тех, кто внутри, и ворота откроются сами.

Беккет на этот раз не возразил сразу. Взгляд его стал холоднее, настороженнее; мысли зашевелились, как песок под ветром.

Наконец он спросил:

– Есть доказательства?

Сергей усмехнулся, сдвинул плечи.

– В таких делах доказательств не бывает.

Сделка с Valeant была заключена в полной тайне. Никто, кроме участников, не знал о существовании договора.

Тишина в переговорной затянулась. Где-то за стеклянной стеной ровно гудел кондиционер, смешивая запахи кофе и металла, а под светом ламп пыль в воздухе казалась блестящей, как туман из серебра.

Знание будущего подсказало Сергею Платонову то, чего никто из присутствующих не мог просчитать заранее. По комнате разлился холодный воздух кондиционера, в нём слышался тихий шёпот вентиляции и приглушённые шаги сотрудников за стеклянными перегородками; кофе в фарфоровых чашках оставлял тонкий горьковатый аромат, смешанный с запахом резины от новых папок на столе. Внезапная решимость ощутимо звенела в груди – как натянутая струна, готовая дать звон.

Беккет вскочил и заговорил твёрдо, слова выплёскивались будто из-под пресса:

– Нельзя отказываться от независимости и собственной стратегии лишь из страха перед тем, чего ещё не было, без ясных доказательств.

Звучало это как заклинание практичного менеджера – холодно, расчётливо, почти хирургически.

Троянский конь – вещь коварная и непрогнозируемая; как объяснить людям опасность невидимой искры, если никто не держит в руках огнетушитель ради пустого подозрения? Вариантов оставалось немного. Тогда Сергей Платонов, с ледяной улыбкой, уронил своё зерно тревоги прямо им под ноги:

– А что если я и есть этот Троянский конь?

Фраза разнеслась по комнате, словно выстрел – стеклянные панели отразили её эхом.

– Уже обеспечил 5,3% акций, – прозвучало спокойно, будто речь шла о погоде, – А если окажется, что за спиной скрывается враждебная сила? Что если это сговор с фармкомпанией вроде Valeant?

Взгляд Беккета стал жёстким; память о недавнем предложении слияния тут же всплыла в его лице. Угрозу никто не мог проигнорировать.

Платонов продолжил мягко, но жёстко:

– Я уже внутри крепости. Враг может быть внутри меня, но это не значит, что нужно выпускать его наружу.

Тишина сгущалась, воздух становился плотнее, как если бы стены сами прислушивались.

– Не хочется прибегать к принуждению. Хочется найти совместимого партнёра диалогом. Но если у вас будет упорство, выбора не останется – придётся разрезать брюхо и распахнуть ворота.

Слова так и повисли в комнате – угроза, завернутая в сделанное предложение. Беккет всхватился за терминологию:

– Это звучит как угрозы.

Ответ последовал чётко:

– Это выбор.

Либо договориться и позволить Allergan слиться с партнёром по выбору компании, либо отказ – и принудительная сделка с Valeant. На первый взгляд – выбор из меньшего зла, но для Allergan, мечтающего остаться целым, это был, по сути, выбор между двумя ртутными вариантами.

Встать и уйти? Платонов встал и объявил крайний срок, голос ровный, как метроном:

– Дам неделю. Решение ожидается к тому времени.

Атмосфера стала ещё холоднее – в стенах зазвенели невысказанные страхи и расчёты. При выходе из зала помощники, Добби и Лоран, шепнули друг другу обеспокоенные реплики:

– Не слишком ли это агрессивно? Если бы хотели враждовать, не стоило давать срок – теперь соперник успеет подготовить контрмеры.

Улыбка Платонова оставалась спокойной: эта неделя была дана вовсе не врагу, а самому Allergan – чтобы заставить руководство включиться в подготовку. Поддавшись панике, они вряд ли применят радикальную меру вроде "poison pill"; скорее выберут осторожный и надёжный путь.

– Если найдут альтернативу, что тогда? – тревожно спросил один из коллег. Ответ был прост:

– Не обязательно проигрыш. Всё изменится в тот момент, когда появится настоящий троянский конь.

Истинный враг, скрывающийся за чужими фасадами, должен был сделать свой ход – и тогда предательство Платонова покажется вовсе не предательством, а заблаговременной защитой. Как только Акман раскроет своё намерение, противоречие исчезнет: правда и расчёты встанут на сторону того, кто оказался прав.

Сцена была расставлена, декорации подготовлены; осталось лишь ждать появления настоящего Троянского коня. Под ногами бурлила энергия подготовки, в воздухе трепетал предстоящий штурм – биржевые котировки, звонки брокеров, шелест подписей и звуки машин в ночном городе напоминали приближение бури.

Глава 9

Как только Сергей Платонов покинул здание, в офисе Allergan поднялся настоящий переполох. По коридорам прошелестели звонки, двери заседаний хлопали одна за другой, словно взмах крыльев встревоженной стаи. В конференц-зале, где пахло горячим пластиком ноутбуков и терпким кофе, собрались все ключевые фигуры компании.

Первым взял слово финансовый директор Томпсон, подтянутый мужчина с серебряными очками, в которых отражался свет настольных ламп. Голос его звучал сухо, чётко, без колебаний:

– Требование Сергея Платонова однозначно. Где угодно – нужно приобрести подходящую фармацевтическую компанию.

При слове "поглощение" на лице Беккета проступила тень раздражения. Он откинулся на спинку кресла и пробормотал, будто самому себе:

– Почему в этом бизнесе все только и мечтают друг друга проглотить…

В зале разлилась неловкая пауза. Тиканье часов на стене стало особенно отчётливым.

Существуют лишь два пути для роста компании. Один – медленный и органичный, через развитие собственных продуктов. Другой – бурный и рискованный, через поглощения и слияния. Но сердце Беккета всегда тянулось к первому. Он поднял взгляд, в голосе прозвучала уверенность:

– Покупая компании, можно ускориться, но истинную ценность это не создаёт. Признание заслуживает только та, что растёт изнутри – со временем, трудом и характером. Даже в фармацевтике может появиться своя "Apple".

Он говорил с воодушевлением – не как администратор, а как идеалист, верящий в чистоту идеи. В его представлении Allergan должна была сосредоточиться на исследованиях и разработках, выпускать продукты премиум-класса и выстраивать доверие потребителей через силу бренда. Превратиться из очередной компании в символ – как iPhone в мире технологий.

Но реальность, холодная и вязкая, словно гель на ладонях, не оставляла иллюзий: путь этот долог и дорог. Новое лекарство требует лет работы, горы документов, бесконечных проверок от FDA. Отказ от слияний может обернуться десятью годами ожидания прежде, чем на рынке появится очередное детище лаборатории.

И всё же Беккет верил – если кто и способен на это, то именно Allergan. В отличие от безликих корпораций, теряющих лицо в гонке за быстрой прибылью, эта компания сумела создать нечто узнаваемое. Их Botox стал почти культурным явлением – тем самым "айфоном" фармацевтики.

Пока другие продавали лекарства через врачей и клиники, Allergan говорила напрямую с потребителями. Из холодных процедур она сделала привычный, почти бытовой ритуал. И теперь, стоя на этой уверенной вершине, они мечтали укрепить свою особую культуру – компанию, работающую не ради прибыли, а ради доверия.

Но появление Сергея Платонова грозило перевернуть этот мир с ног на голову.

Один из топ-менеджеров осторожно нарушил молчание:

– Вы правда считаете, что он мог договориться с Valeant?

Как только прозвучало это имя, все взгляды устремились на Беккета. Для него Valeant была воплощением того, что он ненавидел – бездушной машины, растущей на чужих костях. Если Allergan окажется под их контролем – это будет капитуляция перед заклятым врагом.

Но именно такую угрозу сейчас и озвучил Платонов: сотрудничество с Valeant в обмен на покорность.

Беккет перевёл взгляд на юриста.

– Юридически… эта операция "Троянский конь" – чиста? Это не инсайдерская торговля?

Если Valeant действительно готовит поглощение, а Платонов уже скупил акции, зная об этом, – пахнет нарушением закона. Инвестиции на основе закрытой информации, не доступной рынку, – серьёзное обвинение.

Руководитель юротдела, бледный мужчина с аккуратно уложенными волосами, покачал головой.

– Юридически всё… расплывчато.

– Расплывчато? – раздражённо переспросил Беккет. – Разве это не значит, что он пользуется их внутренней информацией?

– Да, но если стороны официально договорились действовать совместно, выступая как единое лицо, закон уже не так однозначен. Это сложный случай, и его могут признать законным.

Юридическая грань оказалась тонка, словно бритвенное лезвие. "Троянский конь" стоял прямо на рубеже между законностью и нарушением.

На лице Беккета пролегли глубокие морщины, в них будто застрял свет лампы.

– То есть гарантий нет?

– Да, сэр. Никаких.

Тяжёлая пауза растянулась, будто воздух стал гуще.

– Быть поглощёнными Valeant… Это исключено. Что угодно, только не это.

И тут, в глубине сознания, вспыхнула странная мысль: зачем Платонов вообще открыл им эти карты?

Ведь если цель – захват, логичнее было бы действовать из тени. Значит, в этой игре есть ещё один, скрытый слой. Что-то, чего пока никто не понял, но что уже шевелилось под поверхностью, как медленно надвигающаяся буря.

– Если не хотите, чтобы вас проглотил "Вэлиант", купите другую фармацевтическую компанию первыми.

Эта фраза Сергея Платонова долго висела в воздухе, будто запах озона перед грозой. Слова застряли в умах, заставляя собравшихся лихорадочно перебирать варианты. Если его настоящей целью было поглощение "Аллергана", зачем предупреждать и подталкивать их к обороне? Или, напротив, он действительно хотел, чтобы "Аллерган" успел купить кого-то раньше и тем самым ушёл из-под удара "Вэлианта"? Тогда в чём выгода для самого Платонова? Всё это казалось странным, противоречивым, лишённым смысла.

Напряжение сгущалось, пока вдруг не ожил громкоговоритель – низкий сигнал, щелчок, потом металлический голос секретаря:

– Финансовый советник на линии.

Связь установили с Пирсом – специалистом, который знал Сергея Платонова не только по цифрам отчётов, но и по особенностям характера. После краткого объяснения ситуации из динамика донёсся приглушённый смешок.

– Операция "Троянский конь", – протянул он с восхищением. – Смелый замысел. Такой идеи хватит, чтобы перевернуть всю индустрию.

В комнате послышался шелест раздражённых движений – кто-то вздохнул, кто-то поправил галстук. Но Пирс не останавливался:

– Представьте, союз хедж-фонда и компании, известной враждебными поглощениями. Это нечто беспрецедентное. Гениальная игра на грани закона. Но, знаете… чем дольше слушаю, тем больше что-то не сходится.

Глаза Беккета сузились.

– Не сходится?

– Да. Сейчас говорю не как советник, а как человек, знакомый с Платоновым.

Он запнулся, будто выбирая, стоит ли продолжать. В ответ – короткий кивок из зала, и голос Пирса снова зазвучал:

– Операция, подобная этой, – словно лесной пожар. И, как я говорил не раз, Сергей любит поджигать такие пожары – устраивать хаос, чтобы смотреть, как рушатся старые порядки. Но сейчас всё иначе. Он делает противоположное. Вместо того чтобы раздувать пламя, старается погасить его ещё до того, как загорится.

По голосу Пирса слышалось недоумение, будто речь шла не о стратегии, а о чём-то личном, психологическом.

– Давит на "Аллерган", угрожает… всё ради того, чтобы предотвратить пожар. Это не просто нелогично. Это вопиюще не в его стиле. Сергей Платонов всегда был из тех, кто увидев искру, приносит канистру бензина. Если он теперь тушит огонь… значит, хочет обратить внимание не на сам пожар, а на того, кто его гасит.

В зале повисла тишина, нарушаемая только мерным гудением кондиционера.

– То есть, – медленно произнёс Беккет, – ему нужно внимание?

– Именно. Подумайте. Когда вспыхивает грандиозный пожар, все взгляды прикованы к пламени. Но есть кое-что, что может затмить даже это зрелище.

– И что же?

– Тот, кто его потушит.

– Но Платонов ведь хочет не потушить, а предотвратить пожар. Если его не будет вовсе, то и смотреть будет не на что.

– Вот в том-то и дело. Похоже, он уверен, что пожар неизбежен. Хочет позволить всем охватиться паникой, дождаться, когда пламя разрастётся, а потом выйти из тени и погасить его одним движением.

Беккет нахмурился.

– То есть, даже если предпринять все меры, вспышка всё равно случится?

– Скорее всего, да. Полагаю, Платонов уже владеет внутренней информацией. Возможно, знает, кто именно подожжёт фитиль.

Для "личного мнения" это звучало пугающе точно.

Слова Пирса заставили Беккета задуматься ещё глубже. В его голове медленно выстраивалась цепочка: предупреждение, угроза, совет о поглощении… Всё складывалось в странный, тревожный узор.

Если всё это правда – оставался единственный выход: последовать совету Платонова и опередить "Вэлиант", купив другую компанию первыми.

Но стоило подумать об этом, как внутри поднялась волна отторжения. Принять чужие правила – значило предать собственные принципы, подорвать культуру, ради которой компания жила десятилетиями.

– Поглощение "Вэлиантом" – худший исход, – наконец произнёс он, глядя в окно, где отражались огни вечернего города. – Но если и идти против себя, то только ради выживания.

Пирс будто почувствовал эту внутреннюю борьбу.

– Всё это, разумеется, лишь догадки, – сказал он мягче. – Не выводы из анализа рынка, а из того, как устроен сам Сергей Платонов.

– А если он ошибается? – спросил кто-то из угла, но в голосе не было уверенности.

Пирс не колебался ни секунды.

– В нём можно сомневаться, но не в его расчётах. Если он говорит, что пожар начнётся, – значит, искра уже упала на сухую траву.

– Насколько известно, Сергей Платонов ещё ни разу не ошибался, – тихо произнёс Пирс, словно взвешивая каждое слово. – Особенно когда речь идёт о ситуациях, которых никто не ожидал. В минуты кризиса его предчувствия всегда оказывались поразительно точными.

Когда-то он сумел заранее предсказать результаты клинических испытаний и грядущую гонку в области лечения NASH. Тогда его фонд получил фантастическую прибыль – семьсот процентов за месяц. И главное – он вышел из игры как раз перед тем, как волна обрушилась на рынок.

– В это трудно поверить, – выдохнул кто-то из совета.

– То, что известно публике, – лишь вершина айсберга.

Эти слова прозвучали из динамика, наполняя комнату сухим металлическим эхом. На мгновение Беккет замолчал, глядя куда-то в сторону. Внутри стояла тягостная тишина, как перед грозой.

– Это лишь моё мнение. Решение – за вами.

Предупреждение Сергея Платонова прозвучало как звон стекла в пустом зале. Человек, чьи предсказания не раз спасали компании от краха, вновь видел приближение опасности. Игнорировать его казалось безумием.

После долгих раздумий, за которыми тянулись часы и звон телефонных линий, Беккет наконец решился.

***

– Компания "Аллерган" рассмотрит предложение "Парето Инновейшн" и определит дальнейшую стратегию…

***

На экране телевизора мерцали голубоватые отблески новостной студии. В комнате пахло остывшим кофе и бумагой. Акман сидел неподвижно, глядя в экран с каменным выражением лица.

Эта новость выбила почву из-под ног.

Прошло уже две недели с момента подачи Сергеем Платоновым формы 13D, но всё это время руководство "Аллерган" хранило гробовое молчание. Казалось, они попросту проигнорировали предложение. И вдруг – официальное заявление о готовности к сотрудничеству.

Через двадцать минут в конференц-зале "Маверик Инвестмент" собралась команда, работавшая с акциями "Аллерган".

– Беккет рассматривает возможность поглощения… Невероятно, – пробормотал портфельный менеджер, машинально теребя ручку.

Он слишком хорошо знал, как тот относился к слияниям и поглощениям. Для Беккета изменить свою позицию означало нечто большее, чем просто стратегический шаг.

– Похоже, Сергей Платонов всё-таки предупредил его о "Троянском коне", – сказал аналитик, взглянув на коллегу. – Иначе "Аллерган" не стал бы двигаться так поспешно.

Менеджер и аналитик переглянулись, тревожно, с пониманием. Они ведь заранее предупреждали об этой угрозе, но Акман тогда лишь отмахнулся. Был уверен, что даже если Платонов поднимет тревогу, его сочтут мальчиком, который зря кричит "волки".

Но теперь ситуация перевернулась с ног на голову.

И всё же на лице Акмана заиграла едва заметная улыбка.

– Безо всяких доказательств, а его слова приняли как руководство к действию? Любопытно, – произнёс он, чуть прищурившись.

В его взгляде блеснула смесь восхищения и охотничьего азарта. В воздухе будто запахло дымом от догорающих свечей – знакомым запахом предстоящей интриги.

"Какую же уловку он придумал?" – пронеслось в мыслях.

Он откинулся в кресле, положил подбородок на руку. В голове тихо щёлкали механизмы, как в старинных карманных часах. И вдруг мысль озарила сознание:

"А что, если Платонов сам стал этим Троянским конём?"

В старой притче о мальчике и волках он не стоял в стороне, не кричал о беде – он сам натянул волчью шкуру и вошёл в деревню. И этим заставил всех насторожиться.

Догадка Акмана оказалась пугающе близка к истине.

– Умеет перевернуть доску, – хмыкнул он, уголком губ улыбнувшись.

Сергей Платонов был не просто противником. Он был игроком, которому не требовалось оружие – достаточно было пары слов, чтобы вся финансовая карта загорелась новыми красками.

Хитрость, обман, удар в спину – всё это выглядело не грязной игрой, а продуманным финалом захватывающего триллера.

– Эй… сэр? – неуверенно позвал аналитик, но Акман не ответил.

Он продолжал смотреть в экран, где лента новостей бежала понизу, словно бегущие огни на взлётной полосе, предвещая новый виток игры.

Голос портфельного менеджера вывел Акмана из задумчивости, словно щёлчок выключателя разорвал вязкую тишину кабинета. На мгновение взгляд его прояснился, и, откинувшись в кресле, он спросил:

– Какова реальная вероятность того, что "Аллерган" всё-таки решится на поглощение? Не блеф ли это?

Известный своей непримиримой нелюбовью к слияниям и навязчивой верой в органический рост, Беккет вряд ли бы сделал такой поворот без серьёзных оснований. Пахло уловкой, дымовой завесой.

Но портфельный менеджер медленно покачал головой. На лице его застыло выражение тяжёлой уверенности.

– Судя по собранным данным, список целей для поглощения уже сузился. Главный претендент – "Саликсон Фармасьютикалс". И, судя по всему, "Саликсон" сам не против. Если сделка начнётся, всё пойдёт очень быстро.

Воздух в комнате стал тяжелее. Если "Аллерган" действительно проглотит "Саликсон", корпорация станет слишком громоздкой, чтобы "Вэлиант" смогла её поглотить. Тогда весь тщательно выстроенный план рухнет, как карточный дом.

Некоторое время в помещении стояла напряжённая тишина – слышалось только гудение кондиционера и редкое щёлканье карандаша о край стола.

– Что будем делать? – осторожно спросил менеджер.

Все прежние планы – тайные ходы, стратегические манёвры – потеряли смысл. Оставался один-единственный выход: остановить "Аллерган" любой ценой, не дать ему вырасти.

Акман цокнул языком, раздражённо, но без злости, как игрок, которому только что сбили фигуру, но оставили шанс на реванш.

"Выбора нет", – мелькнула мысль.

Пришлось отказаться от амбициозной засады, готовившейся неделями. Однако раздражение быстро сменилось той самой азартной улыбкой, от которой всегда начиналось нечто большее, чем просто сделка.

– Приготовьте документы для подачи, – произнёс он, и в голосе его зазвенел металл.

***

"Акман. Подача формы 13D. Публичное раскрытие доли – 9,5%."

Экран компьютера мерцал холодным светом, когда система подтвердила приём формы. Акман официально объявил миру: теперь он крупный акционер "Аллерган", владеющий почти десятой частью компании.

В воздухе запахло озоном – запахом грозы, предвестником бури на рынке.

Логика была проста: "Аллерган" нельзя было допустить до поглощения. Но сторонний хедж-фонд не имел законного права диктовать условия чужому совету директоров. Пришлось обнажить карту – выйти из тени и заявить о своём влиянии открыто.

– Значит, первый раунд за мной, – произнёс он, едва заметно усмехнувшись.

Для большинства подача формы 13D означала начало войны. Но в этот раз всё было наоборот. Документ стал не оружием нападения, а щитом – попыткой прервать движение "Аллерган" прежде, чем тот успеет сделать ход.

"Теперь прошлое не повторится", – думалось ему.

Когда-то, в другой жизни, "Аллерган" оказался жертвой внезапной атаки Акмана. Пока руководство колебалось, пытаясь найти компанию для поглощения, их нерешительность стоила дорого. Чтобы выиграть время, они запустили стратегию "ядовитой пилюли" – защитный механизм, обернувшийся катастрофой. Недовольные акционеры тогда переметнулись к Акману, и компания утратила контроль.

Но теперь всё шло иначе. Сергей Платонов заранее дал им "вакцину" – предупреждение. "Аллерган" не стал применять защиту, а значит, риск мятежа среди акционеров исчез. Игровое поле было расчищено, и фигуры расставлены по выгодной стороне.

"Теперь можно переходить ко второму этапу", – мелькнула мысль.

Операция "Троянский конь" была лишь первой фазой его трёхступенчатого замысла. Первая партия сыграна – теперь начиналась настоящая игра.

С каждой секундой напряжение росло. В груди шевелился тот знакомый предвкушающий холод, из которого рождались самые дерзкие решения.

"Самое интересное впереди", – промелькнуло с лёгкой усмешкой.

Следующий этап войны с "Аллерган" не требовал оружия или денег.

Теперь бой должен был развернуться в самой беспощадной арене современного мира – в бурлящем океане общественного мнения.

***

Что нужно, чтобы победить в битве за общественное мнение? Ответить на этот вопрос можно лишь поняв одно: подобные войны – не просто противостояние идей, а театр. Огромная сцена, залитая светом софитов новостных каналов и сиянием экранов социальных сетей, где публика – миллионы зевак, наблюдающих, кто из героев упадёт первым.

А как в любом хорошем спектакле, зрителя можно удержать лишь тремя вещами.

Первая – персонажи. Захватывающие, яркие, неординарные. Герой, которому хочется сопереживать. Злодей, которого приятно ненавидеть. И те, кто стоят рядом – добавляя оттенки, создавая объём, позволяя истории звучать живее и правдоподобнее.

Вторая – сюжет. Он должен быть густо сплетён из интриг, столкновений, неожиданных поворотов, чтобы публика не успела перевести дыхание. Каждая сцена должна тянуть к следующей, как нить к игле.

И третья – пряность, или, если угодно, "глутамат" драмы. Шокирующие разоблачения, сцены, от которых перехватывает дыхание, вспышки эмоций, способные выжечь память. Эти добавки делают историю острой, дерзкой, не дающей устать.

Каждый из этих элементов требовал тщательной подготовки. Но самым насущным оказался первый – персонажи.

Сергей Платонов уже оброс определённой славой. После череды громких дел его имя в деловой среде произносили с оттенком уважения и осторожности. "Косатка, карающая зло" – именно так называли его журналисты, с легкой иронией и скрытым восхищением. Образ был звучный, даже притягательный, но в нём не хватало главного – центра тяжести.

Без силы, способной повести историю вперёд, любой даже самый яркий персонаж остаётся фоном, украшением чужой пьесы. В истории с "Аллерганом" его влияние всё ещё не дотягивало до главной роли. Пока что – всего лишь заметный, но второстепенный игрок.

Потому цель была очевидна: занять место в центре сцены. Стать тем, вокруг кого вращается весь сюжет.

***

После подачи Акманом формы 13D Уолл-стрит словно содрогнулась. На мониторах биржевых залов замелькали строчки:

"Фонд "Маверик Инвестментс", через дочернюю структуру, заключил партнёрское соглашение с "Вэлиант" и создал специальный инвестиционный фонд MV Fund для скупки акций "Аллерган"…"

Каждая поданная форма требовала раскрыть источник средств, цель приобретения, методику сделки. Акман фактически признал: уже полгода работает в тесной связке с "Вэлиант.

С этого момента и начался шквал.

– Это беспрецедентная стратегия активистов. Если им удастся, подобные альянсы расползутся по всей индустрии, как плесень по влажной стене.

Финансовые издания смаковали подробности, строили прогнозы, а аналитики спорили в прямом эфире, сжимая ручки в побелевших пальцах.

– Эта сделка может вернуть эпоху корпоративных рейдеров восьмидесятых. Тогда компании покупали на деньги "мусорных" облигаций, теперь же хедж-фонды смогут финансировать поглощения напрямую.

Руководители корпораций почувствовали тревогу, похожую на зуд под кожей.

– Одни хедж-фонды будут вкладываться в компанию, другие тайно готовить захват. Любой союз теперь может оказаться троянским конём.

Слова "бдительность" и "паника" ходили по коридорам финансовых штабов рука об руку.

– Это вообще законно? – звучали вопросы.

– Даже если закон не нарушен, этические границы давно перешли. Крупные акционеры должны защищать компанию, а Акман, вступив в союз с "Вэлиант", теперь заботится не об "Аллергане", а о прибыли партнёра.

Когда шум достиг пика, Акман выступил сам. Его голос был холоден и расчётлив:

– Все решения фонда всегда направлены на рост акционерной стоимости. И это сотрудничество – не исключение. Мы уверены, что союз с "Вэлиант" принесёт "Аллергану" долгосрочную выгоду.

Тем временем внимание общественности переключилось на другую фигуру – Сергея Платонова.

– Что примечательно, весь этот скандал вертится вокруг "Аллергана". А ведь месяц назад именно фонд Платонова, "Парето Инновейшн", первым подал 13D на эту компанию.

– Он собрал рекордные двенадцать миллиардов долларов на старте, и вот теперь первая же его цель – эпицентр биржевого взрыва. Совпадение ли это?

Журналисты толпились у офиса фонда, микрофоны тянулись, камеры щёлкали.

– Сергей, вы предвидели всё это? – спросил его, корреспондент "Файнэншл Глобал".

Платонов ответил спокойно, чуть устало, словно наблюдая не драму, а закономерный ход шахматной партии:

– "Аллергану" давно нужно было вырасти, выйти за пределы привычных рамок, чтобы сохранить лицо. Увы, это случилось до того, как они успели осознать необходимость перемен.

В его голосе не было укора, только холодная ясность человека, привыкшего смотреть на события сверху – как на бурю в аквариуме, чьи волны не способны достать до суши.

***

В воздухе заседания витал лёгкий аромат старого дерева и кофе, разлитого из массивного кофейника секретарши – аромат терпкий, чуть горьковатый, словно сам предвещал жаркий спор. В центре длинного стола, покрытого тёмным лаком, лежала стопка документов с логотипом Allergan. Бумага хрустела при каждом движении, а настенные часы отсчитывали секунды с глухим, почти назойливым звуком.

Вопрос, повисший в воздухе, звучал просто:

– Какой будет следующий шаг Allergan?

Ответ пришёл короткий, сдержанный, будто обрубленный наполовину:

– Неизвестно. Всего лишь акционер с пятью процентами доли, без права вмешиваться в решения о слияниях и поглощениях.

Сергей Платонов говорил спокойно, почти равнодушно, но под этой внешней холодностью угадывалось напряжение. Его роль оставалась формальной – не более чем наблюдатель, человек со стороны. Хотя именно он первым предложил стратегию расширения через поглощение, путь к внутренним решениям компании для него был закрыт.

Такие дела решались за закрытыми дверями совета директоров. И до тех пор, пока всё не будет утверждено, ни один акционер не получит доступ к деталям.

Следовательно, прежде чем стать главным действующим лицом этой драмы, следовало выполнить одно условие.

– Сначала нужно попасть в совет директоров.

Мысль звучала дерзко, но в голосе Платонова чувствовалась уверенность.

Allergan, охваченная бурей событий, остро нуждалась в победе на поле общественного мнения. Однако противник у неё был грозный – Акман, человек, имя которого на Уолл-стрит произносили с оттенком уважения и страха. Общественность, СМИ, инвесторы – все следили именно за ним.

Акман был звездой. Главной фигурой, вокруг которой вертелась вся драма. А Беккет, нынешний генеральный директор Allergan, как ни пытался, оставался в тени – персонажем, чьё имя мелькало лишь в подписях к кадрам.

Но вот Платонов – совсем другое дело. Несмотря на возраст, его имя звучало громче, чем у многих ветеранов индустрии. Репутация аналитика, предсказавшего троянскую атаку Валлианта, работала на него. Пресса охотно цитировала его высказывания, а фотографии появлялись в каждом втором бизнес-журнале.

"Пожалуй, есть шанс", – мелькнула мысль в холодной тишине кабинета.

Уже в понедельник Сергей сел в самолёт, направлявшийся в Калифорнию. Гул двигателей, запах керосина, влажный воздух на трапе – всё слилось в один предвестник грядущего столкновения.

На встрече с Беккетом он заговорил первым:

– Как видно, всё произошло именно так, как было предсказано. Троянская стратегия Валлианта реализовалась в точности.

Пальцы Беккета нервно постукивали по столу, будто он пытался удержать равновесие на тонкой грани.

– Хочу принять участие в стратегии поглощений. Сумею помочь, – произнёс Платонов твёрдо, почти по-военному.

Долгая пауза, и наконец усталый вздох.

– Вы хотите войти в совет?

– Хотя бы до тех пор, пока ситуация не стабилизируется.

Беккет потер переносицу.

– Не могу решать единолично. Вынесу вопрос на голосование совета.

Совет состоял из девяти членов – людей с седыми висками и тяжелыми взглядами. Чтобы добавить нового, кто-то должен был уступить место, а остальные – дать согласие.

Обсуждение разделило зал на два лагеря.

– Нужно признать: предсказания Платонова поразительно точны. От троянского коня Валлианта до схем взаимодействия – он один сумел разглядеть суть происходящего. Такой человек нам необходим, – говорил один из старейших членов.

Другие качали головами.

– Двадцать девять лет. Слишком молод. Ум и знания – не то же, что опыт. Слишком горяч.

Средний возраст членов совета приближался к шестидесяти двум. Для них Платонов оставался юным стратегом – блестящим, но дерзким.

– Эта должность требует не только аналитического ума, но и умения работать с людьми, – произнёс кто-то, понижая голос. – Общение с регуляторами, с крупными акционерами, со СМИ. Нужно уметь заставить говорить не только ртом, но и глазами.

Однако между строк звучало нечто иное – предубеждение, невысказанное, но ощутимое, как запах старой сигары в закрытой комнате.

– Всё же… не совсем тот тип человека.

Для большинства членов совета идеальным кандидатом оставался представитель старой школы – белый, пожилой, с безупречным гарвардским акцентом и привычкой смотреть поверх очков.

Не из предрассудков – просто привычка доверять "своим".

А пока Платонов оставался чужим, слишком новым, слишком живым для их консервативного мира.

Но даже холодные взгляды не могли скрыть очевидного: его умение видеть будущее и разгадывать стратегические замыслы делали его фигурой, без которой эта партия вряд ли завершится победой.

Сомнение витало в зале, словно невидимый дым от дорогих сигар. Ни один из членов совета не произнёс этого вслух – слишком скользкая тема, способная мгновенно взорвать репутацию любого. Но в их взглядах всё читалось ясно: доверие к молодому мужчине из другой среды, двадцатилетнему выходцу из Восточной Европы, давалось им с трудом.

– Вопрос стоит о выживании компании, – произнёс кто-то из старших. – Ошибаться нельзя.

Тишина вновь легла на комнату, только часы на стене отсчитывали секунды, как глухие удары сердца.

***

Звонок застал его на рассвете, когда серый свет просачивался сквозь жалюзи и в воздухе ещё висел запах вчерашнего кофе. Голос на другом конце звучал вежливо, но холодно:

– Похоже, места в совете всё-таки не будет.

Ответ не вызвал раздражения – скорее, лёгкое, почти ленивое понимание неизбежного. Всё шло по ожидаемому сценарию.

– Значит, основная причина – недостаток опыта?

– Пожалуй, да.

– А если его можно было бы восполнить?

– Прошу прощения… что имеется в виду?

– Ответ придёт на следующей неделе.

Связь оборвалась. Комната погрузилась в тишину, слышно было, как где-то за окном гулко проехал мусоровоз. Мысли потекли спокойно, чётко, как по выверенной схеме.

Опыт невозможно подделать – но его можно позаимствовать. Вернее, опереться на того, кто уже прожил и проиграл десятки таких битв. Настоящий наставник, авторитет, чьё имя само по себе открывает двери.

Старика Киссинджера возвращать не стоило. В деле с Theranos он уже играл свою роль, и хоть его связи принесли тогда немалую пользу, сам он оказался не безупречен – проморгал аферу, не заметил очевидного. К тому же, появление той же фигуры могло создать впечатление зависимости, словно Платонов не способен действовать самостоятельно.

На этот раз нужен был кто-то новый. С фигурой мощной, узнаваемой, немного опасной. И подходящий кандидат уже был на примете.

Сложный человек, безусловно, но не неприступный.

Следующая встреча с прессой стала удобным моментом. Слова, произнесённые им в студии, звучали спокойно, но рассчитанно:

– Акман удивил. Хотя журналисты называют его шаг новаторским, на деле это старый приём, лишь с новой обёрткой.

– Старый приём? – уточнил репортёр.

– Так называемые рейдерские стратегии восьмидесятых. Имя Карла Айкана здесь всплывает само собой.

Слова легли в эфир, как искра на сухую траву. Айкан – легенда Уолл-стрит, некогда враг Акмана и гроза корпораций. Если привлечь на свою сторону именно его, совет директоров не сможет устоять. Появление такой фигуры автоматически превратит Платонова в главного героя – не по должности, а по сути.

К тому же союз с Айканом придавал истории перчинку, ту самую "добавку вкуса", без которой публичные драмы теряют блеск.

Оставался лишь один вопрос: знает ли вообще этот человек о существовании Платонова? Сомнительно. Для Уолл-стрита Сергей был молодой, пусть и заметный игрок, но не более. Айкан же – икона, человек, чьё имя произносят с осторожным уважением.

План требовал хитрости. Если секретари Айкана следят за новостями, значит, стоит позаботиться, чтобы имя Платонова появилось рядом с именем легенды как можно чаще.

Так родилось первое вброшенное заявление:

– Акман часто критиковал Айкана, называя его подход пережитком агрессивной эпохи. Говорил, что новое время требует иных методов, направленных на долгосрочную ценность. И всё же его нынешние действия ничем не отличаются от тех, что когда-то использовал Айкан."

Фраза разошлась по новостным лентам, словно по команде. Журналисты подхватили её мгновенно:

– Сергей Платонов уличил Акмана в лицемерии: его стратегия – точная копия приёмов Айкана.

Газетные заголовки вспыхнули один за другим. А в тихом кабинете, под мерное жужжание кондиционера, в воздухе повис аромат свежей бумаги и успеха, ещё не оформленного, но уже ощутимого, как запах озона перед грозой.

Этого должно было хватить, чтобы обратить на себя внимание Айкана. По крайней мере, теперь он знал о существовании Сергея Платонова.

Следующий шаг – устроить встречу. Нужно было поговорить с Айканом лично и предложить союз.

Связаться первым? Нет, это сразу поставило бы в невыгодное положение. Любые переговоры должны начинаться на равных.

Лучше всего – случайное столкновение, небрежное, будто само собой вышло.

– Можно узнать расписание Айкана на ближайшие две недели?

– К какому сроку нужно?

– Чем скорее, тем лучше.

Через десять минут Натали уже протянула планшет с готовым списком.

Удивительное проворство. Конечно, подобные сведения часто циркулировали в кулуарах, но всё же…

– Быстро сработала, – заметил он.

– Это всё мои старые связи, – ответила она с лёгкой гордостью.

Да, такие кадры стоили своих денег. Натали переманили из крупного хедж-фонда, и умение вытягивать информацию из прежних контактов было бесценно.

– Случайных возможностей немного. Я отметила те часы, когда шанс выглядит реальным, – сказала она.

Большую часть времени Айкан проводил либо дома, либо в офисе. Надеяться на случайную встречу на улице – несерьёзно.

Пальцы пробежали по экрану.

"11:30 – ресторан "Дэниел""

Заведение с зарезервированными местами, подойти туда пришлось бы прямо к его столу. Слишком нарочито, словно специально выследил.

"21:00 – клуб "Линкс""

Гольф-клуб для избранных, куда без приглашения не пускают даже миллиардеров. А Сергей там не состоял.

Придётся привыкать к этому миру: мраморные вестибюли, бокалы с конденсатом, сдержанные рукопожатия и разговоры сквозь полусмешки. Но пока нужно было найти пересечение в расписании.

И вдруг взгляд зацепился за строчку:

"19:00 – закрытая выставка"

Приглашения – только для избранных, задолго до открытия для публики.

– Это мероприятие в галерее "Гагосин", – пояснила Натали. – Все приглашения уже розданы. Но если это вам нужно, Шон, думаю, я смогу достать одно. Хотите, займусь этим?

Сергей покачал головой.

– Нет.

– Почему?

– Получу приглашение – значит, засветится моё имя.

– Логично… – кивнула она после паузы.

Здесь нужно было действовать иначе – тихо, без следов.

– Завтра скажу, стоит ли искать билет. Возможно, есть другой способ попасть туда.

Он достал iPhone, пролистал контакты и остановился на нужном имени.

В списке была одна особа, наверняка приглашённая на любое светское мероприятие – коллекционер с репутацией утончённого ценителя искусства.

"Давненько не пересекались. Может, кофе в ближайшее время?"

Ответ пришёл быстро, почти мгновенно.

"Отличная идея. Когда тебе удобно?"

Сообщение подписано: Рейчел.

Глава 10

В последние недели в голове крепла мысль: нужно собственное, особое место, где собирается верхушка общества – пространство, где воздух пропитан уверенностью и властью, а разговоры звучат вполголоса, будто каждое слово стоит состояния.

Однако попасть в старинные клубы с вековыми традициями – такие, как "Метрополитен" – без личных рекомендаций было невозможно. Эти заведения жили по своим законам, куда чужим путь заказан.

Поэтому взгляд остановился на другом месте – клубе, куда можно вступить, просто подав заявку. Именно там решено было провести встречу.

На следующий день, ровно в два часа дня, перед глазами вырос фасад "Core Club" – современного убежища для молодых богачей и интеллектуальной элиты.

– Господин Шон, прошу за мной, – произнёс сотрудник с безупречно выверенной вежливостью.

Следуя за ним по узкому коридору, обитому плотным ковром, приглушавшим шаги, можно было ощутить лёгкий аромат сандала и льна – фирменный запах клуба. В конце пути стоял консьерж с идеально выпрямленной спиной, словно выточенный из мрамора.

– Ваша гостья уже прибыла, – сказал он и мягко распахнул дверь.

В комнате, наполненной тёплым светом и приглушённым гулом кондиционера, за столом сидела Рейчел.

Она подняла взгляд, и в тот миг воздух словно стал плотнее. Без строгого костюма, в простых джинсах и лёгкой куртке, Рейчел выглядела непривычно просто. В её облике не было ни блеска украшений, ни подчеркнутой нарочитости – только естественность и тихая уверенность.

– Уже здесь? – улыбнулась она.

– Надеюсь, не заставил ждать.

– Нет, пришла чуть раньше…, – ответ прозвучал с лёгкой неловкостью, взгляд скользнул по залу, где царила атмосфера богатства и сдержанности.

Её немного смущала эта роскошь: полированные панели, шелест хрустальных бокалов, мягкий рокот голосов за соседними перегородками. Всё выглядело чуть слишком безупречно.

– Прости, что позвал в такое место, – сказал Сергей, присаживаясь напротив. – Сейчас слишком много внимания со стороны прессы. Встретиться где-то в обычном кафе почти невозможно.

После истории с "Аллерганом" о нём писали по три-четыре раза в неделю, и всё больше людей начинали узнавать его на улице. Поэтому клуб был не прихотью, а вынужденной необходимостью.

– Будете заказывать сейчас или немного позже? – спросил официант с идеальной улыбкой.

– Сразу, – кивнул Сергей.

Плотный обед ещё не переварился, потому он выбрал лишь десерт и напиток. На столе уже стояла бутылка воды "Свалбард" – той самой, добываемой из норвежских ледников. Вкус у неё был чистый, как дыхание зимнего ветра, с лёгкой солёной свежестью. Хотя всё это вкусовщина. Если разобраться, сейчас на тот ледник сыпался, условно говоря, тот же дождь, что и на Нью-Йорк. А дождевая вода здесь ни разу не целебна.

Когда официант принёс десерты, аромат тёплого сахара и свежих ягод наполнил воздух. "Дом Периньон Розе" в виде сорбета искрился на свету, сохраняя тонкий оттенок шампанского. А крем-брюле с кофе "Копи Лювак" источал густой, глубокий запах карамели и жареных зёрен – редкое удовольствие даже для самых избалованных гурманов.

– Похоже, в следующем месяце всё-таки удастся устроить особую выставку! – оживлённо сказала Рейчел, и в её глазах заплясали радостные искры. – Обязательно пришлю приглашение и тебе, Шон!

Пока ложка лениво тонула в креме, разговор тек мягко – о галереях, художниках, коллекциях. И, дождавшись нужного момента, Сергей осторожно подвёл к теме:

– Кстати, слышал, в галерее "Гагосин" на этой неделе закрытая выставка.

– Правда? Значит, ты тоже идёшь? – с интересом спросила Рейчел.

Слово "тоже" прозвучало как подтверждение догадки: она приглашена. Это была та самая выставка, где ожидалось присутствие Айкана.

От сердца отлегло. Если попросить Рейчел взять с собой, отказа не последует – характер у неё доброжелательный, прямой.

Сергей улыбнулся, но улыбка вышла чуть печальной:

– Хотел бы, но, к сожалению, туда только по приглашениям…

И вдруг Рейчел хлопнула в ладони, глаза её засияли весёлым огоньком:

– Нравятся работы Файрелай Баэс, Шон?! – Рейчел почти подпрыгнула от восторга, глаза блеснули, голос зазвенел, будто капля хрусталя ударилась о стекло.

Ответа не последовало.

– Она же невероятная, правда? Уже сейчас о ней говорят все, а дальше будет ещё громче! Такие краски, будто горят изнутри… Каждая картина – словно ожившая легенда!

Слова о приглашении она будто не услышала вовсе. Стоило только упомянуть имя художницы – и Рейчел целиком ушла в разговор об искусстве, глаза загорелись, дыхание участилось.

– Но ты ведь говорил, что искусством не особо интересуешься, Шон? Если даже тебе интересно её творчество…

Легко было бы подыграть, притвориться фанатом этой художницы. Но шаг неопытного человека мог обернуться ловушкой. Для таких, как Рейчел, важнее всего искренность, чистота интонации и взгляд, который не прячет фальшь.

– Прости, – прозвучало спокойно, – но о Баэс сегодня услышал впервые.

– Правда?.. Тогда почему ты вообще заговорил о выставке? – она слегка нахмурила брови, как будто пыталась сложить картинку.

– Всё просто. На этой выставке должен быть один человек. Очень важно встретиться с ним – из-за кампании.

– Ах вот как… Работа…, – на лице Рейчел скользнула тень лёгкого разочарования.

Ведь после той встречи в Филадельфии прошло уже больше месяца. И вот теперь, после стольких отговорок и перенесённых встреч, приглашение последовало только ради дела. Ради выгоды.

Плечи её чуть опустились, улыбка померкла. Было видно: не злость, а обида, тонкая, едва заметная.

– Наверное, выгляжу слишком нагло, да? – прозвучало с тихой усмешкой, почти самоиронией.

– Что? Нет, конечно, просто…, – она растерялась.

– Всё понимаю. Не лучшая привычка – вспоминать о человеке только тогда, когда что-то нужно. – голоса не дрогнуло, но в нём слышалось усталое тепло. – Хотел написать раньше, правда. Просто… времени не хватало.

Пауза. Тяжёлый вдох.

– Думал, что справлюсь. Но, когда приходится управлять фондом на двенадцать миллиардов, не имея настоящего опыта… груз этот давит, словно бетонная плита.

Слова прозвучали глухо, но честно. В этой тишине даже слабый шум кондиционера казался громким.

– Да ещё и все следят за каждым шагом…, – пальцы невольно сжались в кулак.

В воздухе повисла сдержанная тревога, напряжение, смешанное с решимостью.

– Поэтому эта кампания должна стать успехом. Не просто делом, а делом чести.

– Не гони себя так, Шон. Никто не рождается идеальным, – Рейчел тихо улыбнулась, стараясь смягчить тяжесть момента.

Её мягкость была знаком: доверие начало прорастать. Но этого было мало. Нужно было не сочувствие – а союзник.

– Успех важен не ради победы, – голос стал тверже. – Если Валиант поглотит ещё одну компанию, цены на лекарства снова взлетят до небес. Они наживаются на чужой боли, поднимают стоимость препаратов для редких заболеваний в десять раз… тысячу процентов!

– Тысячу?! – Рейчел едва не вскрикнула, глаза округлились.

Она знала, что значит жить рядом с болью – помогала пациентам Фонда Каслмана, видела, как лекарства становятся единственной надеждой.

– Это же чудовищно… Эти люди живут только благодаря этим препаратам!

– Именно. Потому их нужно остановить. Любой ценой.

В комнате стало тихо. За окном глухо шумел ветер, где-то заиграла сирена. А на лице Рейчел появилось выражение твёрдой решимости – такой, какая появляется у человека, когда доброта превращается в силу.

– Так кого же нужно встретить на выставке? – голос Рейчел прозвучал мягко, но в нём сквозила твёрдая решимость помочь.

Ответ не заставил себя ждать:

– Карла Айкана.

– О! – воскликнула она, на мгновение распахнув глаза шире обычного. – Да, знакомы. Приходилось встречаться пару раз.

Ничего удивительного – в мире тех, кто стоит на вершине, все пути пересекаются. Там, где деньги и влияние теснят воздух, расстояния между людьми измеряются не километрами, а инвестиционными долями.

Сергей не стал юлить и прямо предложил:

– Тогда, может, познакомишь нас?

Просьба звучала просто, но скрывала глубокий расчёт. Если бы Рейчел подвела к Айкану сама, эффект был бы куда сильнее, чем любая попытка подступиться напрямую.

Но на лице женщины вдруг мелькнула тень сомнения.

– Это…, – начала она, и голос стал неуверенным.

Что-то в её взгляде тревожило.

– Это слишком сложная просьба?

– Нет, вовсе нет… просто…, – Рейчел помолчала, словно подбирая слова. – На самом деле, у меня уже есть спутник.

Приглашение в галерею включало возможность привести лишь одного гостя. Конечно, появление ещё одного человека, возможно, не вызвало бы скандала, но в присутствии Айкана подобная самодеятельность выглядела бы бестактно.

Значит, нужно было убедить Рейчел сменить компаньона.

– Может, всё же найдётся способ? Понимаешь, рассчитывать больше не на кого.

В тоне звучала не просьба, а необходимость, и Рейчел это поняла. Она вздохнула и с лёгкой неловкой улыбкой ответила:

– Нет, не то чтобы трудно. Конечно, можем пойти вместе… просто возможны неприятные последствия.

– Последствия?

– Тот, с кем я уже договорилась, – Джерард.

***

– Поговорю с Джерардом и напишу, – сказала она на прощание, легко касаясь его плеча перед тем, как выйти.

Имя Джерарда всплыло в памяти, как старая мелодия, забытую часть которой вдруг начинаешь напевать. Старший брат Рейчел – внешне безупречный, с чертами лица, будто вырезанными из мрамора, но с характером, от которого любой дипломат схватился бы за виски. Человек, умеющий быть вежливым, но тяжёлым, как гранитная глыба.

Мысль о скорой встрече с ним не радовала.

– Ах да, чуть не забыла! – Рейчел порылась в сумке и достала небольшой прямоугольный предмет.

На ладонь легла холодная металлическая флешка.

– Взгляни потом, – сказала она, протягивая её. – Помнишь, ты расстроился, когда не удалось увидеть Джейн?

Джейн – участница первой фазы клинических испытаний препарата против болезни Каслмана. Встреча с ней тогда сорвалась из-за срочного совещания с Акманом.

– Ты ведь действительно хотел увидеть её, правда, Шон?

Это была правда. Каждого пациента нужно было знать лично – их дыхание, их жалобы, мелкие дрожания в руках, едва заметные высыпания, редкие симптомы. Только сопоставив их с собственными записями и ощущениями, можно было понять, что объединяет тех, кому требуется третий вариант лечения.

– Понимаю, у тебя совсем нет времени лететь в Филадельфию, – продолжила Рейчел, – поэтому я поговорила с Дэвидом и взяла разрешение у пациентов. Всё согласовано.

Да у меня не то что летать в Филадельфию нет времени, а даже ездить на машине. Как по зрелому размышлению, так оно бы даже выходило быстрее. А если взять вертолёт… но пока всё не так просто. Слишком недавно фонд начал деятельность…

– Что именно ты приготовила?

– Посмотри – сам поймёшь.

Когда дверь за ней закрылась, в кабинете осталась тишина, прерываемая лишь гулом кондиционера и редким щелчком клавиш ноутбука.

Флешка, вставленная в порт, отозвалась холодным металлическим звуком. Внутри оказалось пять видеозаписей. Все – интервью с пациентами. Среди них – файл с именем Джейн.

Щёлк – экран ожил.

На видео девушка лет двадцати с медными, почти огненными волосами и россыпью веснушек на щеках. Голос уверенный, немного дерзкий, с лёгким южным акцентом.

– Джейн, поприветствуй камеру.

– Эм… немного неловко. Привет, Шон! Я – Джейн Кросби. Слышала, что этот эксперимент стал возможен благодаря тебе…

На лице девушки играла живая улыбка, а глаза сверкали искренним азартом.

"Зачем она это записала?" – мелькнула мысль.

Порой Рейчел поступала неожиданно, на грани интуиции и чудачества. Но в этом было что-то человеческое – тёплое, как рукопожатие, которое задерживается на секунду дольше, чем требует этикет.

На экране вспыхнуло лицо молодой женщины, рыжие волосы в беспорядке, на щеках – следы усталости, глаза, как две ясные луны, глядели прямо в камеру.

– Рейчел сказала, что ты хотел встретиться, Шон. Жаль, что тогда не получилось. Спасибо за поддержку.

В её голосе не было фальши – только тихая решимость человека, привыкшего смотреть смерти в лицо. Но за этим спокойствием ощущался холод предстоящего конца.

Видео не предназначалось для поощрения или утешения. Нужны были факты, сухие цифры и наблюдения.

– Начнём?

Дальше шёл привычный процесс. Рейчел спокойно, с той мягкостью, что присуща врачам, объясняла возможные побочные эффекты. Её голос звучал ровно, будто шелест тонкой бумаги, но в интонации проскальзывало беспокойство.

На шкале воспроизведения виднелись цифры – больше двух часов записи. Долго. Слишком долго.

Смысла досматривать, казалось, не было. Но рука не поднялась остановить воспроизведение. Может, потому что на таких видео порой мелькали мелочи, незаметные с первого взгляда: неестественный оттенок кожи, расширенные зрачки, дрожь губ, едва уловимое учащение дыхания. Всё это – бесценные крупицы информации.

На экране Джейн слушала Рейчел, кивала, сжимала ладони.

– У тебя больное сердце, – звучал голос за кадром, – поэтому всё может быть опаснее, чем обычно.

– Знаю. Но всё равно попробую.

В её глазах сверкнуло то же пламя, что когда-то горело в глазах Дилана – упрямое, неукротимое, будто у солдата, идущего в бой, где шансов почти нет.

Этого взгляда было достаточно, чтобы понять: назад пути нет.

Рука потянулась к клавише "стоп", но движение замерло. Смотреть было тяжело, будто сжимало грудь изнутри, и вместе с тем – невыносимо стыдно выключить.

Рейчел старалась, готовила, договаривалась с пациентами, убеждала руководство. Прервать запись значило бы перечеркнуть её старание. А ещё – сбежать от правды.

Видео оставили включённым, но внимание переключилось на бумаги, графики, цифры. Время текло незаметно, час сменялся другим, пока звук уведомления не прорезал тишину комнаты.

"Дзынь!"

На экране телефона высветилось:

"Увидимся в субботу в восемь!" – сообщение от Рейчел.

Спустя мгновение – второй сигнал.

"Дзынь!

Новое сообщение.

"Это был ты?"

Имя отправителя заставило нахмуриться – Джерард.

Похоже, он уже выяснил, почему его пригласили, а затем внезапно отстранили. И теперь подозрение легло туда, куда не стоило.

Проще всего было не отвечать. Игнор – единственный выход. И всё же от предчувствия неприятностей не отделаться.

Отказаться от выставки? Немыслимо. Встреча с Айканом была обязательна. Без него план рухнет, а Акман продолжит своё.

Айкан – старый хищник с Уолл-стрит, легенда времён, когда деловые войны велись не цифрами, а волей и наглостью. Человек непредсказуемый, упрямый, как гранит.

Смог бы он вообще пойти на союз с новичком? Зачем бы стал?

Но другого пути не существовало. Один шанс – и никакого права на ошибку.

Видео Рейчел всё ещё шло на заднем фоне – тихие голоса, шум аппаратуры, шелест бумаг. В этом звуке было что-то от дыхания времени.

А на столе, среди заметок и расчётов, рождалась стратегия – холодная, точная, выверенная.

Когда стрелки часов перевалили за полночь, за окном глухо гудел город, и воздух в комнате пропитался напряжением и предвкушением.

Впереди оставалось лишь дождаться субботы – дня решающей встречи. Дня, когда всё должно было измениться.

***

Субботний вечер накрыл город густым, медным светом заката. Улицы Верхнего Ист-Сайда блестели после недавнего дождя, отражая в лужах витрины бутиков и вспышки фар. Мягкий шум мотора и едва уловимый аромат кожи наполняли простор салона лимузина, когда машина плавно свернула к стеклянной высотке, где жила Рейчел.

Лифт скользнул вниз беззвучно, двери распахнулись – и она вышла. На миг всё вокруг будто замерло. В свете уличных фонарей фигура Рейчел выглядела безупречно: черный комбинезон из плотного шелка, глубокий V-вырез, строгие линии, подчёркивающие плечи. Смелость и сдержанность в одном движении. В ушах – тонкие серьги с изумрудами, зеленоватый блеск которых перекликался с её глазами. Волосы убраны в тугой пучок, ни одной выбившейся пряди.

– Долго ждал? – голос мягкий, с лёгкой хрипотцой.

На мгновение ответ застрял где-то в горле: образ Рейчел сбивал с привычного ритма. Она уловила заминку, неловко улыбнулась.

– Немного… непривычно, да?

От неё пахло холодными духами с оттенком ириса и мха. В этом запахе было что-то от дождливого леса – свежесть и скрытая опасность.

– Боевой наряд, – прозвучало в ответ с лёгкой усмешкой.

– Не слишком ли вызывающе? – в её голосе мелькнула тень сомнения.

– В самый раз. Пожалуй, слишком идеально, – губы изогнулись в улыбке.

В таком виде она могла бы не просто прийти на выставку, а открыть её своим именем.

– Тогда ладно, – Рейчел облегчённо выдохнула и кивнула. – Поехали.

Мотор заурчал тише кошачьего рычания, и город начал скользить за окнами. По дороге Рейчел оживлённо рассуждала, как лучше подвести разговор к Айкану.

– Если буду нахваливать тебя чересчур, он насторожится. Лучше сделаю всё естественно, будто случайное знакомство. Поверь, с таким у меня всё в порядке.

Она говорила уверенно, но в голосе ощущалось лёгкое волнение. С момента, как услышала о кампании против "Валианта", Рейчел загорелась идеей помочь, словно это касалось лично её.

Но уверенность растаяла, едва они ступили в зал галереи.

Воздух внутри был густ от запаха вина, лака и дорогого парфюма. На белых стенах – полотна Баэс, будто пульсирующие живой энергией. И среди множества гостей – знакомый профиль.

Высокий мужчина у входа, с теми же чертами лица, что и у Рейчел, только суровее. Джерард.

Холодок пробежал по спине. Предчувствие сбылось.

Он заметил их мгновенно, и в его улыбке промелькнуло что-то откровенно насмешливое.

– Вот уж встреча, – протянул он, подходя.

Рейчел первой заговорила, холодно, как сталь:

– Что ты здесь делаешь, Джерард? Насколько помнится, Баэс тебе неинтересна.

– Тогда – да. А теперь захотелось понять, почему вокруг неё столько шума.

– Странно. Раньше даже слушать не хотел.

– Ошибался. Признать упущенное – тоже искусство.

Их голоса звучали спокойно, но под этим спокойствием таилась натянутая струна.

Джерард чуть повернулся в сторону и указал на спутника – мужчину лет сорока, в идеально сшитом костюме, с холодным взглядом и выверенными движениями.

– Позволь представить. Филип Краун.

Имя это прозвучало весомо, как фамилия, написанная на обложке делового журнала. Наследник династии, сделавшей миллиарды на оборонных контрактах.

– У Филипа было приглашение, но не с кем было пойти, – Джерард позволил себе лёгкую усмешку. – Вот и составил ему компанию.

Он будто невзначай добавил, объясняя, почему оказался здесь без личного приглашения.

А потом, с нарочитой вежливостью, обратился к сестре:

– Кстати, Филип ничего не знает о Баэс. Может, проведёшь ему маленькую экскурсию?

Рейчел едва заметно напряглась. На мгновение её улыбка дрогнула, как отблеск свечи на зеркале. Галерея, казавшаяся просторной, вдруг стала тесной, пропитанной напряжением, словно перед грозой.

Было ясно, к чему всё идёт – Джерард намеренно пытался оттеснить Рейчел, словно ставил между нами незримую стену.

Рейчел растерянно качнула головой.

– Но ведь я тоже приглашённая…

Филип, не теряя самоуверенной улыбки, наклонился чуть ближе и с лёгкой небрежностью произнёс:

– Прошу, для меня будет честью, если столь очаровательная дама покажет мне зал…

Рейчел уже собиралась вежливо отказаться, но ухмылка Филипа стала чуть шире, и на миг в её взгляде мелькнуло смущение. Тогда пришлось вмешаться.

– Всё в порядке. Иди.

– Но…

– У нас с Джерардом остался незаконченный разговор. Пусть уж наконец будет завершён.

Она всё ещё колебалась, но мягкая улыбка и спокойный тон успокоили её.

– Правда, всё хорошо. Даже к лучшему.

На Уолл-стрит самое важное – это движение. Поток денег, поток возможностей. Изменилась струя – ищи новую, иначе утонешь.

Первоначальный план был прост: воспользоваться помощью Рейчел, чтобы встретиться с Айканом. Но с появлением Джерарда вся конструкция рассыпалась. Попробуй удержаться рядом с ней – и он тут же вставит палки в колёса. Значит, лучше позволить потоку изменить направление. Отпустить Рейчел и обратить внимание на самого Джерарда.

***

– Так это всё-таки был ты, – прошептал он, когда мы остались вдвоём.

Голос низкий, сдержанный, будто боялся, что кто-то подслушает.

– Почему не ответил на сообщение?

Плечи поднялись в лёгком жесте.

– Было неясно, кому оно адресовано. Формулировка выглядела так, будто сообщение ушло случайно.

Джерард несколько секунд молчал, изучая взглядом, а потом коротко усмехнулся.

– Ты ведь говорил, что она просто коллега. А теперь выясняется, что вы всё ещё общаетесь после увольнения.

– Редко. Сегодня – исключение. Нужно было кое-что попросить.

–Попросить?

– Рекомендацию. Знакомство.

На губах Джерарда заиграла тень улыбки, будто услышал то, чего ожидал.

– То есть воспользовался связями Рейчел.

– Так и есть. Но без корысти – при случае помогу ей в ответ. Наши отношения строятся на равновесии, не на эксплуатации.

Для тех, кто вращается среди крупных капиталов, важнее всего – репутация. Ложь разрушает её мгновенно. Поэтому пришлось говорить прямо, без утайки.

А затем вопрос прозвучал в ответ:

– Или тебе ближе настоящая дружба с Рейчел, а не обмен услугами?

В воздухе повисла короткая пауза. Джерард отвёл взгляд, будто что-то обдумывал.

– Ты, должно быть, уже понял, какая она, – произнёс он наконец тихо. – Слишком добрая.

В его голосе не было сарказма – только усталое беспокойство.

– Рейчел слишком доверчива, слишком быстро проникается чужими проблемами. Боюсь, когда-нибудь это обернётся против неё.

Неожиданное признание.

Он говорил спокойно, но в глазах мелькал холодный блеск тревоги.

– Не хочу сказать, что у тебя плохие намерения. Просто вы слишком разные. Когда люди знакомятся с тобой через Рейчел, они ожидают увидеть того же мягкого, искреннего человека. Но ты другой. Совсем другой.

Джерард выдержал короткую паузу и продолжил с нажимом:

– Даже если результат будет хорошим, твои методы слишком резкие. Люди, которых она к тебе приведёт, не готовы к этому. Некоторые воспримут это как предательство с её стороны.

Слова его звучали неприятно, но справедливо. Правда не всегда мягка – иногда режет тоньше лезвия.

Джерард поднял глаза, в которых смешались настороженность и искренность, и тихо завершил:

– И вот поэтому всё это опасно… для неё.

В воздухе между ними повисло напряжение, как перед грозой. В голосе Джерарда прозвучала просьба, замешанная на тревоге и почти братской заботе:

– Если хоть немного дорога Рейчел – не втягивай её в свои дела. Ни в каком виде. Пожалуйста.

В его тоне слышалась не угроза, а усталое предупреждение, произнесённое человеком, который уже видел, как доброта оборачивается болью.

Ответ последовал без колебаний:

– Понимаю.

Слишком спокойно, слишком быстро – и Джерард нахмурился, словно не ожидал такой лёгкости. Его взгляд скользнул настороженно, будто пытался прочитать скрытый смысл.

Разумеется, согласие не было безвозмездным.

– Но придётся ответить взаимностью, – прозвучало почти без нажима, но с едва заметной сталью под словами.

– Взаимностью? – переспросил Джерард.

– Нужно знакомство. Есть один человек, с кем хотелось бы переговорить. Лучше, если представишь ты, а не Рейчел.

Улыбка вышла уверенной, чуть ленивой, как у игрока, который знает, что держит сильную карту. В конце концов, для деловых знакомств Джерард подходил куда лучше – опыт, фамилия, связи. Не то что Рейчел, недавно ушедшая из Goldman и ещё толком не освоившаяся в новой среде.

Но стоило произнести просьбу, как Джерард насупился.

– А с чего мне тебе помогать?

Вопрос звучал ожидаемо. Уговорить его оказалось проще, чем могло показаться. Всего лишь нужно было тронуть одну струну – ту, что звенит при упоминании Рейчел.

– Ну, тогда можно и самому побродить… Хотя, не скрою, в таких местах легко ошибиться. Вдруг что-то не так скажу или не туда сунусь – кто знает, кто обидится. Тогда ведь придётся объяснять, по чьему приглашению пришёл…

Пауза затянулась. В глазах Джерарда мелькнуло раздражение, за которым пряталось беспокойство. Смысл был очевиден: если что-то пойдёт не так – отвечать придётся Рейчел.

– Лучше уж сам прослежу, чтобы не вышло неловко, – пробормотал он и нехотя кивнул.

– Благодарю заранее, – прозвучало мягко, почти весело.

***

– Господа, разрешите представить, – произнёс Джерард, принимая на себя роль проводника. – Сергей Платонов из Pareto Innovation.

Кивок, рукопожатие, обмен дежурными улыбками. Собеседник, мужчина лет сорока с острым взглядом, ответил с лёгкой усмешкой:

– Разумеется, знаю. Сейчас о Шоне не слышал разве что ленивый. Но не ожидал, что вы так близки с семьёй Мосли.

– Близки – громко сказано. Просто он управлял активами нашего фонда, – отозвался Джерард, почти нарочито равнодушно.

Фраза прозвучала, как тонкий штрих дистанции. Он выполнял просьбу, но при этом тщательно очерчивал границы: никаких личных связей, только бизнес.

Поступок понятный. Старые династии не любят, когда в их дела заглядывают посторонние. Чем тише и незаметнее идут их капиталы, тем спокойнее им спится. Ведь стоит кому-то узнать, что в их портфеле вспыхнула удача, как начнутся разговоры: откуда деньги, как заработали, кому достанется наследство.

Джерард всё делал правильно. Даже слишком правильно. Только его чрезмерная осторожность превращалась в препятствие. Каждый раз, когда через Рейчел открывалась возможность, он вставал между, словно сторож у ворот.

Не злоба – тревога. Но от этого не легче. Такое рвение стоило нейтрализовать заранее.

И словно в ответ на мысль, неподалёку раздался бодрый голос:

– О, Джерард! Не ожидал увидеть тебя здесь!

Гул толпы, звон бокалов и приглушённый смех заполнили паузу. В воздухе пахло шампанским и полированным деревом, а в свете хрустальных люстр на лицах мелькали улыбки – слишком ослепительные, чтобы быть искренними.

Из глубины зала к ним подошёл мужчина средних лет с открытым лицом и чуть уставшими, но живыми глазами. От костюма исходил лёгкий запах дорогого табака и свежей кожи – типичный аромат больших кабинетов и бесконечных совещаний. После коротких приветствий с Джерардом его взгляд задержался на Сергее, и уголки губ дрогнули в узнающей улыбке.

– Pareto Innovation… верно? Сергей Платонов, если не ошибаюсь?

Голос звучал бодро, с тем металлическим оттенком уверенности, которым разговаривают люди, привыкшие распоряжаться миллионами.

– Купер. Morgan Stanley," – добавил он, протягивая руку. Плотное рукопожатие, короткое движение подбородка – и разговор снова перешёл к Джерарду.

– Слышал, ты сейчас активно расширяешься. Не слишком ли резкий шаг? Риски ведь немалые…

Вежливый тон не скрывал беспокойства. На лице Джерарда промелькнула едва заметная тень раздражения, хотя улыбка осталась прежней. Он явно не хотел, чтобы этот разговор продолжался при посторонних.

Но Купер не замечал ни напряжения, ни взглядов. Он был из тех, кто, начав тему, уже не мог остановиться.

– Питомцы, говоришь? Ты же не просто пробуешь, ты, похоже, с головой туда ныряешь… это же не твоя сфера!

– Мы не занимаемся розницей, – холодно парировал Джерард. – Просто ищем новый источник роста.

На первый взгляд разговор выглядел обрывочным. Но смысл был очевиден. Семейный бизнес Джерарда, группа "Маркиз", десятилетиями кормила страну шоколадом и карамелью. Классика, стабильность… и застой.

Однако через несколько лет этот скучный кондитерский дом разрастётся до масштабов холдинга, утроив обороты. И всё начнётся с того самого шага, который сейчас обсуждали – с дерзкого входа на рынок товаров и медицины для домашних животных.

Тогда никто ещё не понимал, что питомцы станут новой религией среднего класса. Корма премиум-класса, ветклиники, генетические тесты, страховки – целая индустрия, готовая поглотить миллиарды.

– Слишком рано, – осторожно произнёс Купер, покачивая бокалом, из которого пахло дубом и ванилью. – Ваша семья консервативна. Может, стоит не торопиться?

– Если ждать слишком долго, момент уйдёт, – раздалось спокойно, но твёрдо.

Двое собеседников обернулись почти синхронно. В их взглядах промелькнуло удивление.

– Рынок домашних животных растёт благодаря миллениалам, – продолжил Сергей, не повышая голоса. – Они воспринимают питомцев как членов семьи. И это не просто тренд, а сдвиг культуры потребления. От корма и аксессуаров до медицины – потенциал бесконечен.

Купер прищурился.

– Звучит убедительно. Хотя… это ведь не твоя сфера, не так ли? Ты ведь в здравоохранении?

– Так и есть. Но наблюдаем за развитием смежных направлений. Через десять лет медицина для животных станет таким же перспективным сектором, как и человеческая. Профилактика, диагностика, биотехнологии…

Фраза прозвучала не как прогноз, а как диагноз будущему.

Купер, впервые потеряв уверенность, кивнул, словно внутренне соглашаясь.

– Интересная точка зрения. Слышал о тебе, кстати… ты ведь тот, кто предсказал тот самый “чёрный лебедь”, верно?

После этих слов в его голосе появилась едва уловимая смесь уважения и осторожности. Репутация человека, сумевшего заглянуть в бездну рынка и не сойти с ума, стоила дорого.

Разговор продлился ещё несколько минут, наполняясь сухими терминами и глухими паузами между фразами. Потом Купер отошёл, оставив за собой лёгкий аромат виски и полированных перил.

Джерард выдохнул и, прищурившись, спросил тихо:

– Что ты затеваешь?

Ответ прозвучал с тенью усмешки:

– Ничего особенного. Просто сказал правду.

На лице Джерарда мелькнула смесь раздражения и любопытства.

– И всё же… серьёзно то, что сказал?

Он хотел услышать больше, но гордость не позволяла прямо попросить совета. Однако времени для объяснений не осталось. Вдалеке мелькнула знакомая фигура – тот, ради кого весь вечер был устроен.

– Представишь? – прозвучало тихо, но настойчиво. – В обмен расскажу всё, что знаю.

Музыка сменила ритм, шампанское в бокалах переливалось янтарным светом, а воздух наполнился ожиданием, густым, как вечерний парфюм дорогого зала.

Глава 11

Узнать Айкана труда не составило – лицо его мелькало в газетах, на обложках журналов, в бесчисленных интервью. Но вживую он оказался совсем другим. Камера не в силах передать то, что витает вокруг человека, словно невидимое электрическое поле.

Айкану уже под восемьдесят, но возраст только усилил его мощь. Он стоял, будто старый дуб, с годами лишь глубже вросший корнями в землю. В чертах – ни следа дряхлости; наоборот, в них было что-то древнее, почти первобытное. От него веяло уверенностью, отточенной временем, и чем-то тяжёлым, словно от пламени, в котором закаляется сталь.

Воздух вокруг него казался плотнее – стоило приблизиться, и разговоры вокруг будто стихали.

– Не может быть…, – Джерард следил за взглядом, и в глазах его мелькнуло узнавание. Он тоже понял, кто перед ним.

– Тот, с кем нужна встреча… – пробормотал он.

– Верно. С Айканом. Ты ведь его знаешь, не так ли?

Разумеется, знал. Любой, кто имел отношение к Уолл-стрит, знал его. Но, как только Джерард понял, к чему всё идёт, на лице проступило нежелание. И было отчего: Айкан не принадлежал к числу тех, к кому можно просто подойти и заговорить.

Ведь за ним тянулся шлейф из десятилетий безжалостных сделок, громких войн и поглощений. В семидесятых его прозвали "Хищником Уолл-стрит" – и не зря. Он покупал обесцененные компании, разрывал их на части, продавал всё ценное, а из останков собирал прибыль. Безжалостный стратег, для которого бизнес был шахматной доской, а фигуры – людьми и судьбами.

Позднее Айкан сменил облик, став "активистом", будто бы борцом за права акционеров, но в глазах всё равно плясали те же холодные огоньки хищника.

Нежелание Джерарда теперь было понятно. Не каждому по силам стоять рядом с таким человеком – даже под видом посредника.

– Если не хочешь, – тихо заметил Сергей Платонов, – можно попросить Рейчел.

Имя сестры сработало, как спусковой крючок. Джерард вздохнул и коротко кивнул:

– Ладно. Я сделаю это.

Он всё ещё колебался, но, видимо, решил, что лучше уж он, чем она.

– Но сначала скажи честно – зачем тебе встреча с ним? Что собираешься делать?

– Поговорить.

– Вот именно это и тревожит, – Джерард сузил глаза. – Что за разговор ты собираешься вести? Если это очередная провокация, я не стану рисковать.

Сергей едва заметно усмехнулся:

– Провокация? Да не всем же встречам нужен скандал.

Слова прозвучали спокойно, но в них таилась искра – едва ощутимое напряжение, как перед грозой.

– Всего лишь хочу предложить союз, – добавил он.

Это было чистой правдой. Пусть и звучало двусмысленно.

Джерард, не скрывая сомнений, всё же кивнул. А когда Сергей сделал шаг в сторону, будто собираясь уйти к Рейчел, тот наконец решился.

***

Встреча прошла в закрытом зале, пахнущем дорогим деревом и лёгким табачным дымом.

– Давненько не виделись, – произнёс Айкан, и в его голосе прозвучал металл.

– Джерард Мосли, из семьи Маркиз, – представился тот.

– Помню, – коротко ответил Айкан. – И, полагаю, знаю, зачем пришёл.

Он сразу перевёл взгляд на Сергея.

– А это представитель "Парето Инноваций", не так ли?

– Да, Сергей Платонов, – начал Джерард, но Айкан оборвал его движением руки.

– Знаю, кто это. – Лёгкая улыбка мелькнула на губах, но глаза оставались холодными, почти бесцветными. – Остальное я улажу сам.

– Простите?

– Благодарю за формальности, Джерард. Считай, твоя миссия выполнена.

Тон был вежливым, но в нём звенело безапелляционное "уходи".

Мосли колебался, будто надеялся, что ослышался, но, встретившись взглядом с Айканом, понял – спорить бессмысленно.

– Тогда… до встречи, – выдохнул он и, не оглядываясь, направился к выходу.

Когда за ним закрылась дверь, в комнате остались лишь двое – Сергей Платонов и легенда Уолл-стрит, от чьего спокойствия исходило давление, словно от медленно растущей волны перед штормом.

"Интересно…" – произнёс Айкан, и в голосе его прозвучала тяжёлая, медная нота.

Этот человек – легенда Уолл-стрит. Каждое движение, каждое слово в его исполнении имело вес, точно просчитанный. Даже то, как он только что отпустил Джерарда, было не жестом пренебрежения, а холодным, хищным манёвром.

Ход для захвата контроля.

Любая сделка, любое сражение за власть начинается с того, кто первый поставит другого в невыгодное положение. Айкан, чьё имя само по себе было оружием, действовал с филигранной точностью. Избавившись от посредника, он словно провёл черту между собой и остальными – отгородился, подчинил себе воздух, внимание, пространство.

Ощущение было такое, будто комната сжалась – воздух стал плотным, почти осязаемым. Тихо жужжали кондиционеры, пахло старым деревом и лёгкой сигарной гарью.

Он облокотился на кресло, глядя прямо, без моргания. Глаза – серые, с металлическим блеском, от которых по спине пробегал ледяной ток.

– Так вот…, – его голос был низок, как гул подземного лифта. – Зачем эта встреча?

Пора было вернуть себе инициативу.

На лице появилась вежливая, чуть ироничная улыбка.

– Говорят, враг моего врага – мой союзник. Пришёл предложить сотрудничество.

Имя Акмана в этом зале звучало без слов. Соперничество между ними знали все, кто хоть раз держал акции в руках. Предложение звучало просто: объединиться против него.

Но Айкан не шелохнулся. Только пальцы слегка постучали по подлокотнику – размеренно, будто отсчитывали ритм.

– Союз, – произнёс он после паузы, – возможен только между равными.

Слова – как удар топора по камню.

– К тому же, – продолжил он, – война уже идёт. И на поле, где перевес за мной, нет причин брать в спутники тех, кто лишь хочет разделить победу. Пахнет попутчиком, не соратником.

Звук был мягким, но в нём чувствовалась издёвка.

Ответ прозвучал спокойно, почти холодно:

– Уверены, что перевес действительно за вами? Ведь дело с Herbalife застыло на месте.

Айкан поднял взгляд.

Эта компания стала ареной его битвы с Акманом – один продавал, другой держал, и рынок, как зверь в клетке, не двигался ни вперёд, ни назад. Война без победителя, без конца.

– В такой позиции можно простоять и год, и два, – прозвучало в тишине, – но время дорого. Даже выиграв, можно потерять всё на издержках. Если же объединиться, всё закончится уже к концу года.

Айкан усмехнулся – коротко, с хриплым эхом, словно в горле перекатился кусочек металла.

На запястье блеснуло золото часов – старинных, массивных, с тяжёлым стеклом. Он взглянул на циферблат, затем произнёс:

– Давай так. Ты представлен семьёй Маркиз, поэтому получишь одну минуту. Убедишь – поговорим дальше.

Тиканье часов стало единственным звуком в комнате.

"Временное давление" – классическая уловка. Заставить говорить быстро, запутаться, сбиться. Но спешка – ловушка. Побеждает не тот, кто говорит громче, а тот, кто заставит другого слушать.

– Пятьдесят пять секунд, – напомнил он, едва заметно приподняв бровь.

Ответ прозвучал неторопливо, почти лениво, будто время утратило значение:

– Предлагается объединить акции Allergan в общий фонд. По пять процентов с каждой стороны – и контрольный пакет станет нашим. С этим влиянием можно войти в совет директоров. Место за столом займётся лично.

Тишина растянулась. Только тихий щелчок часов, как выстрел, прозвучал в конце фразы.

Взгляд Айкана стал чуть мягче, но интерес – остался.

Лицо Айкана на миг исказилось изумлением – словно в глазах старого хищника мелькнул отблеск неожиданного страха. Предложение звучало дерзко: союз, где он даст капитал, а власть останется в других руках.

– Понимаешь, что на такое я никогда не соглашусь? – холодно бросил он, тяжело опершись ладонями о стол из темного ореха.

Тишину комнаты разорвал тихий щелчок часов на запястье – звонкий, словно капля металла, упавшая в воду.

– Конечно, есть причина, по которой стоит согласиться. Просто времени объяснять всё нет, – прозвучало спокойно, почти без эмоций.

Взгляд скользнул к циферблату – сверкающий механизм отсчитывал последние секунды.

– Десять секунд. Дай ответ. Станешь ли союзником?

Айкан смотрел, морщась, будто не веря, что всё происходит всерьёз.

– Решение, основываясь лишь на этом? Ты шутишь?

– Не тот выбрал короткий срок, кто сейчас предлагает сделку.

Улыбка, дотоле тёплая и почти ироничная, растворилась. На смену ей пришла сталь – ровный голос, без намёка на сомнение:

– Это предложение делается один раз. Откажешься – найду другого. Выбран ты не из-за исключительности, а из-за старого соперничества с Акманом.

В воздухе повис запах старого табака, недавнего кофе, притушенного кондиционером. Тиканье секундной стрелки стало нестерпимо громким.

– Так что, да или нет?

Теперь время давило уже на Айкана. На его лбу дрогнула вена, взгляд метнулся к окну, где за стеклом бежали огни вечернего города.

Разумеется, оставалась опасность, что тот вспыхнет и хлопнет дверью. Но риск казался стоящим.

Айкан ведь мог вовсе не явиться, даже по просьбе Джерарда. Однако пришёл. Более того, сам установил минутный лимит, словно намеренно проверяя собеседника на прочность. Значит… он тоже хотел использовать эту встречу.

И, главное, ему стало любопытно.

У таких, как Айкан, чем выше власть – тем меньше терпения. Неотгаданная загадка свербит, как заноза.

– Слишком мало данных, чтобы принять решение, – наконец произнёс он, прикрыв глаза.

На губах промелькнула лёгкая, почти невидимая улыбка. Всё шло именно так. Теперь уже он требовал информации.

Давать слишком много – значит, показать карты. Умолчать – вызвать раздражение. Надо было подбросить приманку.

– Акман замешан в мошеннической схеме.

Слово "мошенничество" отозвалось в воздухе, как звон разбитого стекла. Айкан дёрнулся, его глаза вспыхнули интересом, но тут же потускнели – он взял себя в руки.

– Невероятно. Этого не может быть. Я всё о нём изучил.

– Только если знаешь, куда смотреть, можно увидеть правду, – прозвучало с мягкой уверенностью.

– Хочешь сказать, что сумел заметить то, чего не заметил я?

– Есть небольшой опыт в разоблачении обманов.

Имя, которое навеки связали со скандалом "Теранос", уже само по себе было аргументом.

– Разве теперь не стоит забыть о "разнице в весовых категориях" и принять союз?

Повисла тишина. Только слабое урчание кондиционера и запах полированного дерева.

Айкан молчал. Но напряжение в воздухе выдавало его внутренний спор.

Да, по громкости имени он превосходил любого. Но в делах, где требовалось разоблачать ложь, соперников у потенциального союзника не было.

Если доказательства будут предоставлены, а Айкан добавит к ним свой вес – Акман падёт мгновенно.

Пальцы снова легли на безупречно отполированный циферблат.

– Внезапное предложение требует времени. Два дня. Если ответа не будет – сделка уйдёт к другому.

С этими словами дверь мягко закрылась, оставив за собой лишь запах старого дерева и след дорогого парфюма.

***

Прошло два дня. В воздухе всё ещё звенело ожидание. Ответа от Айкана пока не было. Ожидание тянулось вязко, как густой дым от сигары, оставленной в пепельнице. За окнами офиса вечерний город шумел и гудел – машины проносились с шелестом шин, ветер перекатывал по мостовой клочки старых газет. Всё шло своим чередом… пока не появился неожиданный гость.

На пороге стоял Джерард. Спокойный, собранный, но в глазах – привычное напряжение человека, который всегда контролирует ситуацию.

– Есть вопрос… касательно этого, – произнёс он и достал из кожаного портфеля тонкую папку.

Бумага шуршала сухо, когда он положил её на стол. Один из тех аналитических отчётов, что были направлены ему ранее: анализ перспектив бизнеса ветеринарных клиник и их инвестиционной привлекательности.

Удивления не было – скорее лёгкое удовлетворение. Джерард редко приходил сам, предпочитая давать распоряжения через посредников. Его визит означал только одно: вопрос стоял серьёзный.

– Ветеринарные больницы и рынок зоомедицины вот-вот взорвутся, – начал он, стараясь не выдавать интереса. – Люди всё чаще видят в питомцах не животных, а членов семьи. Деньги теперь идут не на усыпление, а на лечение. Диагностическое оборудование дешевеет, уже создаются приборы, разработанные специально для животных. Рост рынка неизбежен.

Ответ прозвучал осторожно:

– Всё это звучит логично… но рассматривать VCH как объект поглощения?

– Сейчас – самое время, – последовал твёрдый ответ. – Пока большинство ветеринарных клиник работают поодиночке. Но грядёт эпоха объединений, и тот, кто первым нарастит масштаб, станет безусловным лидером.

Уверенность сквозила в каждом слове, как в голосе человека, уже видевшего будущее.

Успех был предрешён – в иной жизни Джерард уже шёл этим путём и добился своего.

– Возможно, сейчас в это трудно поверить. Может показаться, будто всё это мечты, – прозвучало спокойно.

На лице Джерарда мелькнуло колебание. Видимо, мысль о вхождении в этот рынок давно вертелась у него в голове, но сопротивление со стороны советников заставляло сомневаться.

Если никто не верил, а кто-то один поддерживал – между ними возникало невидимое братство. Джерард не был из тех, кто легко признаётся в симпатиях, но в воздухе что-то изменилось.

Он аккуратно сложил отчёт, словно боялся смять страницу, и произнёс ровно:

– Если снова понадобится "введение" вроде этого, обращайся не к Рейчел, а ко мне.

Смысл этой просьбы был очевиден. Джерард хотел отдалить от Рейчел, но сохранить доступ к аналитическим отчётам, прикрываясь формальностью "гонорара за посредничество".

Проблемы в этом не было. Связь с Джерардом стоила гораздо больше. Сделать его бесспорным наследником маркизского дома – значило укрепить опору, а не потерять контакт.

– Всё будет сделано, – прозвучал ответ.

– "Будет сделано" – не то же самое, что "обещаю", – хмыкнул он.

– Обещания даются только тогда, когда уверен в их выполнении.

Полностью исключить Рейчел из круга общения нельзя было. С открытием галереи она становилась дверью в совсем иной мир – артистический, медийный, светский. К тому же, если внезапно прекратить контакт, Рейчел могла истолковать это как влияние Джерарда.

После выставки она писала часто, тревожно, словно искала подтверждения, что брат не сделал ничего странного. Если бы теперь встречи происходили только с Джерардом, её подозрения обрели бы плоть и форму.

Джерард, выслушав, кивнул неторопливо, а потом, как бы между делом, спросил:

– Что с Айканом?

Любопытство проскользнуло в голосе, но пряталось за маской деловой невозмутимости. Словно вопрос возник случайно, хотя ответ был ему явно не безразличен.

– Кто знает, – прозвучало с лёгкой усмешкой.

На самом деле, Айкан ещё не был окончательно убеждён. Ему лишь подбросили наживку. Когда он её проглотит – начнётся настоящая партия.

Наживкой стало слово "мошенничество". Звучное, острое, способное взорвать любой рынок. Такое слово притягивает внимание, как огонь мотылька.

Сюжет, где фигурирует обман, всегда обещает громкую развязку. И если в руках мастера оказывается безупречный сценарий, разве откажется сыграть в нём даже самая легендарная звезда? Конечно нет.

Айкан был достаточно умен, чтобы почувствовать запах удачи.

Срок, данный ему на размышления, истекал именно сегодня. Часы на стене отсчитали последние минуты, когда дверь в кабинет тихо скрипнула.

В проёме появилась секретарша, сжимая планшет.

– Шон, мистер Айкан интересуется, сможете ли вы встретиться с ним сегодня вечером.

Наживка сработала.

***

Место встречи с Айканом оказалось старинным заведением под названием "Русский чайный дом". Уже с порога оно поражало пышностью и тем особенным налётом времени, который не подделаешь никаким дизайнерским ремейком. Всё здесь дышало эпохой, когда блеск золота считался мерилом вкуса, а богатство выражалось не в лаконичности, а в тяжести и сиянии.

Под высоким потолком сверкала хрустальная люстра, словно замершая гроздь ледяных капель. Её свет дробился на тысячи бликов, скользящих по позолоченным рамам зеркал и густым бархатным драпировкам. В воздухе стоял аромат дорогого дерева, смешанный с лёгкими нотками старого вина и полированной кожи. Красный и золотой здесь спорили между собой за право быть главным – и оба выигрывали.

Широкие кресла, обитые тёмной кожей, будто впитывали в себя голоса десятков прошедших лет. Стоило опуститься в одно из них – и казалось, что время слегка замедляется. Всё в этом месте было торжественно, даже немного чересчур.

Всё выглядело роскошно, но не по-современному. Это был не вкус эпохи, а её тень. Не обновлённое наследие, а музей, в котором хранится не стиль, а воспоминание о нём.

И всё это, конечно, подходило человеку, который родился почти восемь десятилетий назад. Семьдесят восемь – не возраст для усталости, но вполне для того, чтобы вкусы застыли где-то между минувшими десятилетиями. Айкан, хоть и младше Киссинджера, казался ещё старше его – по жестам, интонациям, выбору слов.

– Прошу сюда. Ваш спутник ещё не прибыл, – произнёс официант с лёгким поклоном.

Небольшой отдельный кабинет, тихий, с мягким светом лампы под абажуром. Внутри пахло кожей, перцем и чуть сладковатым парфюмом дорогих сигар. Пока Айкан не пришёл, можно было мысленно пройтись по предстоящему разговору.

Цель проста – заключить союз. На деле же – создать совместный фонд и через него получить место в совете директоров. Но всё упиралось в одно: Айкан не из тех, кто охотно делится властью. Даже союз с ним требовал от партнёра готовности играть по его правилам.

Дверь распахнулась тихо, будто сама пропустила гостя. Ровно в половину седьмого, как и было условлено, появился Айкан – невысокий, но с тяжёлым, почти ощутимым присутствием.

– Долго ждал? – спросил он с сухой вежливостью.

– Пришёл немного раньше.

– В молодости тоже любил приходить раньше времени, – отозвался тот с лёгкой усмешкой и опустился в кресло напротив.

Старомодная манера держаться сквозила во всём – от движений до взглядов. Он даже не взглянул в меню, лишь бросил короткое:

– Как обычно. Хотя…, – тут же передумал, подняв глаза. – Ешь стейк тартар?

Вопрос прозвучал не столько ради интереса, сколько как испытание. В его голосе чувствовалась уверенность человека, привыкшего проверять собеседников по мелочам.

– Подойдёт, – прозвучал ответ.

– Тогда, как всегда, – кивнул он официанту.

Когда тот удалился, Айкан вновь повернулся:

– Пробовал когда-нибудь тартар из говядины, не из тунца?

Это блюдо – как рубеж. Сырая говядина, выложенная под соусом, требует не только вкуса, но и доверия к тому, кто её подал.

– Приходилось.

– Значит, не боишься экспериментов, – заметил он, скользнув взглядом, в котором читался интерес, перемешанный с одобрением.

Такое суждение – чисто стариковское, из тех времён, когда "смелость вкуса" считалась чертой характера.

В восьмидесятые, когда Айкан блистал на Уолл-стрит, японская мода на сырую рыбу завоёвывала западных миллионеров. Тартар же был западным ответом на суши: экзотика для тех, кто привык доказывать статус не только деньгами, но и смелостью за столом.

Всё в этом человеке – от слов до выбора ресторана – пахло прошлым. Но именно из этого прошлого он и строил империю.

В те времена сама мысль о сырой рыбе казалась американцам дикой, почти кощунственной. Люди морщились, стоило только услышать слово "суши". Казалось, будто кто-то предложил им глотнуть морской воды вперемешку с песком. "Негигиенично", "опасно" – эти слова шептались за соседними столиками в модных ресторанах.

А ведь сашими тогда было настоящим приключением – блюдом для смельчаков, для тех, кто решался бросить вызов общественному вкусу. С тех пор минули годы, и теперь суши можно заказать хоть на заправке. Лосось, тунец, угорь – привычные, как чашка кофе по утру. Даже сырое мясо – тартар, карпаччо, юкхве – перестало вызывать дрожь у впечатлительных душ.

– Обычное блюдо, ничего особенного, – сказал кто-то за соседним столом, и в его голосе не было ни тени удивления.

Пробовать характер человека по еде давно перестало иметь смысл. Стоит лишь пару вечеров провести с молодежью, чтобы это понять. Айкан, однако, казался из другой эпохи.

– Ешь, – велел он, наблюдая внимательно, как я реагирую на блюдо.

Передо мной поставили тар-тар – глянцевитый, плотный, пахнущий свежей говядиной и острым соусом. Над ним струился легкий аромат лука и каперсов, смешанный с терпким запахом горчицы. Айкан прищурился, будто проверял, не передернёт ли от брезгливости.

Старомодный, упрямый человек. Но если хочешь найти с таким общий язык – приходится играть по его правилам.

Вилка чуть скрипнула о фарфор. Мясо, мелко нарезанное, напоминало густое масло. Русский вариант тартара оказался нежнее корейского юкхве: там мясо нарезают длинными полосками, дающими пружинящую жвачковую упругость, а здесь – всё тонко, мягко, будто в нём спрятано дыхание свежего утреннего тумана.

Намазал на ржаную гренку, горячую, только что вынутую из печи. Хруст корки слился с приглушённым стуком приборов по тарелкам. Говядина растаяла во рту – густая, сладковатая, с лёгкой металлической нотой крови. Горчица обожгла язык, выстрелив пряным жаром, а лук добавил свежести, как глоток воздуха после дождя.

– Неплохо, – сказал тихо, и Айкан, заметно смягчившись, тоже взялся за вилку.

Когда убрали закуску и подали основное, зашел разговор о главном.

– Ты говорил о мошенничестве, – начал Айкан, вытирая губы салфеткой. – Проверил всё, что можно. Доказательств – ноль.

На прошлой встрече, в галерее, я вскользь обронил мысль, что Акман замешан в афере. И, судя по всему, старик не поленился копнуть глубже.

– Проверил, значит, – усмехнулся.

– Разве не этого ты добивался? – прищурился Айкан.

Он был прав.

– У Акмана десяток компаний в портфеле, – продолжил он. – Два дня хватило, чтобы просмотреть все. Ты ведь нарочно дал именно этот срок, верно?

Его улыбка потемнела, в ней проступил холод стали.

– Без твоей помощи ничего бы не нашёл. На то и был расчёт, да?

Плечи чуть дрогнули – ответ был очевиден.

– Хотел убедиться, что никто больше не сможет раскопать. Видимо, не смогли.

– Не смог, – сухо отозвался Айкан. – Но, возможно, и нечего было искать?

– Нет, афера есть, – голос прозвучал твёрдо. – Valeant.

Он повторил:

– Valeant?

Компания, что стремительно росла, пожирая другие фирмы, как акула мелкую рыбу. Сейчас они шли рука об руку с Акманом, мечтая проглотить Allergan.

Снаружи – безупречная витрина успеха. Внутри – гниль, спрятанная под слоями отчётности.

Айкан нахмурился.

– Не может быть. Да, они агрессивны, но не преступники.

В его голосе слышалась уверенность человека, видевшего цифры и отчёты.

– Ошибаешься, – сказал спокойно. – Мошенничество есть. Просто настолько изощрённое, что обычными глазами не разглядеть.

Valeant занималась хищениями, но не так, как принято – не через подделку отчётов, а тоньше, незаметнее. Словно воровали не деньги, а саму суть доверия.

Они нашли способ обогащаться куда изощрённее, чем обычные жулики из финансовых хроник. Не такое громкое мошенничество, как история с Theranos, но достаточно скандальное, чтобы потрясти весь рынок.

"Как только это вскроется, Valeant и Акман окажутся на грани катастрофы."

Так оно и будет: акции рухнут, инвесторы начнут паниковать, доверие рассыплется, будто хрустящий лёд под ногами весной. Репутацию Акмана смоет волной насмешек и злорадства, фонд его попадёт под шквал запросов, отток капиталов обернётся лавиной.

Согласно нормальному ходу истории, всё это случится только в следующем году, когда один хедж-фонд решит сыграть против Valeant и вытащит наружу их тайные махинации. Но если захочется ускорить события – достаточно всего одного шага.

Проблема в том, что доказательств пока нет. Никаких цифр, бумаг, переписок – лишь уверенность и догадки. А значит, придётся действовать, искать самому, копаться в тенях, пока правда не вспыхнет, как спичка в темноте.

Айкан слушал молча, потом холодно произнёс:

– Прежде чем принимать решение, нужны доказательства.

Он требовал гарантий, желал уверенности там, где царила только интуиция. Союз без фактов казался ему игрой вслепую.

– Мы ведь торгуем информацией, – прозвучал ответ, мягкий, но колкий. – А ты хочешь получить её прежде, чем сделка состоится. Замкнутый круг, не находишь?

– С твоей стороны это выглядит остроумно, – усмехнулся Айкан. – Но инвестировать, полагаясь лишь на слова, слишком рискованно.

– Инвестиции и строятся на неполной информации. Без риска нет прибыли.

– Этот риск чересчур велик.

– Зато и отдача будет соразмерной.

Высокий риск, высокий доход. Простая формула, старая как Уолл-стрит. Айкан прищурился, уголок рта дрогнул – усмешка, в которой чувствовалось сомнение и азарт одновременно.

– У меня уже Herbalife на плечах. Не уверен, что стоит открывать второй фронт.

Он не любил распыляться. Один бой в разгаре – и вот уже предлагают новый. Надо было убедить.

– Allergan – совсем иная история. Здесь возможна тройная выгода.

– Тройная?

– Первая – разоблачить лицемерие Акмана.

Тот долгие годы строил из себя благородного реформатора, поливал Айкана грязью, называя корпоративным хищником. А между тем сам применял такие же методы, граничащие с нарушением закона. Союз со мной позволил бы Айкану вытащить эту двойную игру на свет.

– Вторая – заставить его выглядеть старомодным.

Акман любил позировать в образе молодого новатора, представителя новой эпохи, в то время как Айкана выставлял пережитком прошлого. Но стоит объединиться с кем-то вроде Сергея Платонова – и роли поменяются местами. Тогда уже Акман станет тем самым "динозавром", неспособным идти в ногу со временем.

– Можно будет представить всё как возвращение старой школы инвестирования. Возрождение Айкановской эпохи.

Эта мысль должна была бы польстить самолюбию ветерана. Но вместо этого он тихо хмыкнул.

– Кажется, ты не до конца понимаешь, – сказал он медленно, – не питаю к Акману особых чувств, но решения принимаю не из мести.

Два предложенных аргумента – оба эмоциональные. Возмездие, уязвлённая гордость. Для Айкана это не мотив, а лишь побочный эффект.

– Если бы всё сводилось к реваншу, ты бы не ждал десять лет, – прозвучал ответ с лёгкой улыбкой.

Айкан действительно знал, чем живёт Акман. Мог вмешаться в любую его кампанию, сорвать планы, выставить дураком – но терпел. Годы наблюдал, выжидал, не шевелился.

– В Herbalife ты вступил только потому, что это была первая его серьёзная ошибка за всё десятилетие.

Акман поставил против Herbalife, уверенный, что компания – пирамида. Ошибся в главном: доказать это по закону оказалось почти невозможно. Айкан заметил брешь и ударил без колебаний.

На рынке запахло кровью. Айкан всегда действовал не по зову сердца, а по запаху выгоды. Месть? Да, приятное послевкусие. Но не цель. Главной оставалась прибыль – чистая, ощутимая, как хруст купюр под пальцами.

Десять лет он выжидал, словно старая тигрица в тени кустов – неподвижно, терпеливо, с холодным блеском в глазах. Ждал, пока жертва сама подставит горло. И теперь момент настал.

Но простыми словами, лишёнными расчёта, такого зверя не убедить.

– Если говорить об альянсе, то главный фактор – ожидаемая доходность, – прозвучало спокойно, будто речь шла о погоде. – По моим подсчётам, арбитраж на этом слиянии может принести около тридцати процентов прибыли. Но это только вершина айсберга. Ведь речь идёт не просто о сделке, а о мошенничестве. А значит, есть ещё один источник выгоды.

Глаза блеснули уверенностью. На лице появилась лёгкая, почти лениво-довольная улыбка.

– Короткие продажи. Когда обман всплывёт, акции Valeant, сейчас торгующиеся по сто сорок пять, рухнут до десяти. Возможно, ниже.

Редко выпадает шанс поймать такую бурю. Воздух будто стал плотнее, звеня от возможной наживы.

– Иными словами, перед нами редкая возможность получить двойную прибыль из одного события.

Первый поток денег – на росте акций Allergan. Второй – на обвале Valeant.

Айкан молчал долго. Тяжело дышал, глядя куда-то сквозь стол, будто видел цифры, графики, биржевые всплески, играющие на воображаемом экране. Затем тихо проговорил:

– Влезать туда только ради дохода – глупо.

– Именно поэтому предложено место в совете директоров. Инвестиции без контроля – рулетка.

Это была суть. Союз нужен не ради красивых слов – ради влияния.

– Значит, союз – тебе место в совете, мне роль наблюдателя? Странный союз.

Логично. Если доля одинакова, почему уступать кресло другому? Надо было предложить ход, который перевесит чашу весов.

– Хочешь занять место в совете сам? – прозвучало с лёгкой усмешкой. – Но что, если окажешься неправ? Тогда именно ты окажешься на виду. Репутация, камеры, заголовки… кому это нужно?

Смелость легко превращается в жертву. Айкан понимал, что если махинация не подтвердится, он сможет отступить, оставив партнёра под огнём критики.

Время подходило к концу. На запястье мелькнул циферблат – безукоризненная точность, каждая минута на вес золота.

– Кажется, времени на размышления было достаточно. Откажешься – перейду к следующему кандидату.

– Классический приём – намекнуть на конкурента.

– Классика не устаревает.

– Но с кем бы ты ни работал, эффект не будет тем же. Пресса жаждет драмы. И наша история с Акманом – идеальный сюжет.

Он был прав – дуэль старого волка и его вечного оппонента тянула на первые полосы. Но ответ уже был готов:

– Если речь о медийном резонансе, есть и другие варианты. Скажем, Слейтер.

Белая акула – имя, от одного упоминания которого у рынка сводило челюсти. Альянс с ним тоже прогремел бы на весь Уолл-стрит.

– Предпочтение остаётся за тобой, но ты не единственный. Решай.

Айкан задумался. Тишина сгустилась, только часы отсчитывали секунды.

– Если всё же сомневаешься в уровне защиты от рисков… предлагается компромисс. В случае убытков семьдесят процентов покрывается за мой счёт.

Слова прозвучали твёрдо, без дрожи. Смелое условие, почти безумное.

– Бесплатных сделок не бывает.

– Конечно. Если всё пойдёт по плану – семьдесят процентов прибыли достанется мне.

Пауза. Тяжёлая, ощутимая. Потом старик коротко кивнул:

– Мой юрист свяжется.

Это означало согласие. Бумаги будут подготовлены, фонд создан, детали утрясены.

Союз заключён. Контрольный пакет, место в совете, и семьдесят процентов прибыли в случае успеха. Всё, ради чего велась эта игра, оказалось в руках.

Да, если дело провалится, придётся платить. Но страх не имел значения.

Провала не предвиделось. Будущее уже стояло на пороге – чистое, предсказуемое, уверенное, как удар по рынку в утреннюю сессию.

Глава 12

После того памятного дня переговоров всё закрутилось с ошеломляющей скоростью.

Юридические команды Сергея Платонова и Айкана будто соревновались в ловкости – папки с документами хлопали, как крылья, телефоны звенели, гудели принтеры. Воздух в переговорной был густ от запаха кофе и перегретого пластика – кто-то курил прямо у окна, стряхивая пепел в пустую чашку. Бумаги шуршали, пальцы скользили по экранам планшетов, и цифры танцевали на мониторах. Так рождался их общий проект – фонд под лаконичным названием IP Fund.

Через две недели, ровно утром понедельника, когда над Нью-Йорком ещё стоял утренний туман, IP Fund был официально запущен. Название сложилось из их инициалов – Платонова и Айкана. С этаким намёком на глобальную связь. На первый взгляд – просто формальность, но для Уолл-стрит эти две буквы стали громом среди ясного неба.

Каждый из партнёров внёс по пять процентов акций "Аллергана", и власть в фонде разделили поровну – фифти-фифти. С того момента маховик событий завертелся сам собой.

Газеты, сайты, телевидение – все гремели заголовками:

"Беспрецедентный союз Айкана и Платонова: фонд IP потряс Уолл-стрит!"

"Легенда и новичок – неожиданный дуэт."

"Первый в истории SPV Айкана!"

Для биржевых ветеранов это звучало почти как ересь. Айкан, которого годами называли "одиноким волком Уолл-стрит", вдруг решился на союз? И с кем – с Сергеем Платоновым, чьему фонду едва исполнилось полгода!

В кулуарах биржи шептались с усмешкой и недоверием.

"Да тот парень ещё молоко на губах не обсохло, а уже лезет в дела стариков!"

"Неужели Айкан сбрендил? Или Киссинджер приложил руку?"

"Смешно, с каких это пор он слушает кого-то, кроме самого себя?"

Но одни только слухи не могли объяснить очевидного: ветеран и восходящая звезда действительно объединились против общего врага. И этим врагом стал Акман – человек, стоявший за "Валиантом" и его агрессивной попыткой поглотить "Аллерган".

IP Fund публично подал форму 13D, раскрыв намерение противостоять сделке. Чёрным по белому: фонд поддерживает расширение "Аллергана" через собственные MA, но категорически против "Валианта".

Биржа ахнула. Скандал был неминуем. "Айкан снова идёт против Акмана! После "Гербалайфа" – теперь "Аллерган"!"

"Если уж говорить о хищниках, то даже касатка не уступит белой акуле!"

Слухи сыпались как из рога изобилия. Каждое утро начиналось с новых заголовков, и даже усталые аналитики, привыкшие к бурям, следили за новостями с блеском в глазах.

А в другом конце города, в просторном офисе с панорамными окнами, Акман мрачно разглядывал свежий выпуск "Уолл-стрит Джорнал".

– Айкан и Платонов объединились? – глухо произнёс он, сжимая газету так, что та чуть не порвалась.

На лбу выступили глубокие морщины. Сам по себе Айкан уже не представлял угрозы – слишком много лет, слишком мало энергии. Платонов? Зелен, без опыта. Но вместе… это уже сила. Сочетание молодого азарта и старого клыкастого инстинкта.

В комнате пахло дорогим табаком и свежей бумагой. Часы на стене отсчитывали секунды сухим щелчком маятника. Новая битва за "Аллерган" начиналась. И Уолл-стрит, затаив дыхание, ждала, кто сделает первый ход.

Играть вслепую на таком уровне значило – подписать себе приговор. Даже мельчайшая переменная могла обернуться катастрофой. Акман знал это лучше других.

– Немедленно назначить встречи с основными акционерами "Аллергана". Как можно скорее, – голос его звучал ровно, но в воздухе зазвенел металл, будто по комнате прошёл холодок.

Ассистенты засуетились, открывая ноутбуки, щёлкая мышками, наспех перелистывая списки контактов. Запах горячего кофе перемешался с ароматом бумаги и чернил – утро на Уолл-стрит редко пахло спокойствием.

– Самое раннее – на следующей неделе, – неуверенно произнёс портфельный менеджер, вскинув глаза.

Эти слова повисли в воздухе, словно капля бензина над пламенем. Обычно имя Акмана открывало любые двери – звонок от него значил немедленную встречу, даже если ради этого приходилось отменять совет директоров или день рождения супруги. Но теперь телефоны молчали. Люди, ещё вчера готовые угодить каждому его слову, отвечали вежливыми отказами.

Что-то изменилось. Точнее, кто-то. Айкан.

Само его появление в этой истории перевернуло игру. Под лопатками у Акмана неприятно ныло напряжение – смесь досады и едва сдерживаемого раздражения.

Если бы тогда удалось провернуть ту засаду, весь этот хаос был бы невозможен. Если бы сработала "троянский конь" – или активировалась "ядовитая пилюля" – доверие акционеров к руководству "Аллергана" рухнуло бы. И тогда можно было бы торговаться с позиции силы.

Но операция провалилась. Совет директоров укрепил свои позиции, а инвесторы теперь смотрели на них как на бастион стабильности. Вкус поражения стоял во рту, как перегоревший кофе.

Акман сжал кулаки, но почти сразу заставил себя выдохнуть. Прошлое не вернуть – пора думать о настоящем.

Рациональные аргументы, холодные цифры, прибыль, выгоды – единственные инструменты, что могли склонить акционеров на его сторону. Главное – встретиться с ними раньше, чем Айкан и Платонов сделают свой ход.

Портфельный менеджер, словно прочитав мысли, заговорил осторожно:

– Есть слухи, будто у Айкана и Платонова равные права в управлении фондом. Что думаете?

Акман усмехнулся, но в улыбке не было веселья.

– Айкан не тот человек, кто делится властью. В конце концов, он поведёт игру сам – как всегда. Старый волк не меняет привычек. Он вломится в совет директоров, надавит, подомнёт всё под себя.

Перед внутренним взором всплыло лицо Айкана – жёсткое, с прищуром, как у человека, привыкшего ломать сопротивление взглядом. Такой всегда предпочитал тёмные переговорные, где пахнет сигарами и кожей кресел, где решения принимаются без свидетелей. Он договаривался напрямую с генеральными директорами, а остальных держал в неведении.

Но сейчас времена изменились. Такой стиль больше не работал. И если Айкан действительно выйдет на первый план, это можно будет обратить в преимущество.

– Пусть выступает. На Уолл-стрит его по-прежнему считают хищником, – медленно произнёс Акман, глядя в окно, где над городом разливался медный закат. – Чем громче его имя, тем больше шансов, что акционеры дрогнут и потянутся к нам.

Репутация Айкана, этого корпоративного рейдера, ещё с восьмидесятых будоражила умы – разбитые компании, проданные активы, опустошённые счета. Упоминание его имени до сих пор заставляло многих нервно поправлять галстуки.

– А если вдруг Платонов окажется во главе? – робко спросил менеджер.

В комнате на миг повисла тишина. Тиканье настенных часов стало отчётливо слышно.

– Маловероятно, – тихо ответил Акман, но в его голосе прозвучала едва заметная тень сомнения.

Перед внутренним взором всплыло лицо Платонова – холодный взгляд, спокойная улыбка, как у человека, который знает, куда ведёт партию. Молодой, но не наивный. Осторожный, но решительный.

Мысль о том, что этот парень может перехватить инициативу у старого волка, казалась абсурдной. Но игнорировать её было бы глупо.

Акман провёл пальцем по краю стола, чувствуя гладкую, отполированную поверхность дерева. Неизвестность раздражала. Но именно она и делала игру живой.

– Трудно предсказать, – наконец произнёс он, глядя на отражение своего лица в стекле.

Город под окном пульсировал неоном и звуками вечернего трафика. В воздухе сгущалось предчувствие бури. А где-то за этими огнями уже начиналось новое сражение – холодное, тихое, но беспощадное.

Сергей Платонов был ещё новичком в мире активных инвестиций. Его шаги трудно было предугадать – слишком мало данных, слишком много неизвестного. Казалось, стоит ему сделать резкий ход в этой сделке, и всё сорвётся в бездну непредсказуемости.

Однако Акман только покачал головой.

– Как бы ни был талантлив этот Платонов, он всё ещё чужак. Всё решает совет директоров. А туда его никто не пустит.

Совет, осторожный и старомодный, не стал бы отдавать место юному выскочке без солидного опыта.

Но Акман ошибся.

***

Тем временем в кабинете Allergan воздух был натянут, как струна. Беккет, глава компании, нервно стучал пальцем по столу, когда секретарь протянул ему телефон.

– Только что звонил Айкан, – сообщил он, обводя взглядом членов совета. – Просит место в совете директоров… но хочет уступить его Сергею Платонову.

В зале повисла тишина.

Айкан принял решение мгновенно, без колебаний. Для него всё было просто: в центре всей этой ситуации клубилось слово "мошенничество", и старый волк понимал – рисковать лучше не самому. Пусть молодой берёт удар на себя.

Но для членов совета всё выглядело иначе.

– Айкан отказывается от собственного места? Значит, доверяет Платонову безмерно…, – кто-то пробормотал, качая головой.

Место в совете – это не просто кресло у овального стола. Это ключ к внутренним данным, к тайнам, о которых не пишут в пресс-релизах. Это власть принимать решения, менять судьбы компаний.

Если Айкан готов был так легко отдать эту власть, значит, видел в Сергее не просто партнёра.

– Почему же он продвигает его вместо себя? – спросил кто-то из директоров, нервно постукивая ручкой.

Ответ витал в воздухе, как догадка, которой никто не решался поделиться. Когда старый хищник, повидавший всё, передаёт право охоты молодому – это не просто случайность.

– Он что, делает из него наследника? – шепнул кто-то почти с благоговением.

И мысль эта показалась убедительной.

Но всё же оставались вопросы: ведь у Айкана уже были ученики, да и сын подрастал под его присмотром. Почему именно этот Платонов?

Разбираться некогда. На повестке стояло куда более насущное – кризис, что навис, как грозовая туча.

– В любом случае, у них уже 10 процентов акций. Отказать будет трудно, – сказал юрисконсульт, поправляя очки.

Десятипроцентный акционер – фигура почти царская. Такой мог наложить вето, потребовать внеочередного собрания, инициировать внешнюю проверку.

Для Allergan было бы мудрее уступить.

– Но ведь Платонов неопытен…, – возразил кто-то.

– Он управляет фондом вместе с Айканом. Значит, не будет действовать в одиночку. На важных шагах они советуются.

Поддержка Айкана превращала риск в управляемый. Но ещё страшнее был другой вариант.

– Если мы откажем… Айкан может потребовать место лично для себя.

Всё стихло. Воздух сгустился, будто его сдавили в кулаке.

Айкан в совете? Этот вариант был хуже кошмара.

Сколько руководителей уже не выдержало его невидимого давления! Он не повышал голоса, не угрожал – просто делал шаг за шагом, пока всё не шло по его плану. Даже гигант Enple в итоге сдался, вернув акционерам долю, как он и требовал.

Если даже Enple не устоял, то что уж говорить про Allergan?

Решение стало очевидным, как утренний свет, пробившийся сквозь жалюзи: лучше уж иметь дело с Платоновым, чем нарваться на самого Айкана.

Эта мысль, горячая и тревожная, почти синхронно вспыхнула в головах всех присутствующих.

– Тогда приступим к голосованию. Кто за назначение Сергея Платонова новым членом совета директоров – прошу поднять руку.

Девять рук взметнулись почти одновременно, будто ветер тронул осенние листья. Ни малейшей паузы, ни сомнения. Решение принято единогласно.

***

Во вторник утренний рейс унёс к побережью Калифорнии. Самолёт дрожал в потоках ветра, пахло кофе, авиакеросином и чуть сладковатой резиной кресел. Первый официальный совет директоров – событие, от которого звенело в висках.

В холле, где воздух пах полировкой и старым деревом, царила выверенная тишина. Дверь в зал заседаний скользнула в сторону с мягким щелчком, и головы седовласых членов совета медленно повернулись в сторону вошедшего.

– Так это вы, Платонов? На видео казались ниже.

– Молод ещё, однако.

– Добро пожаловать.

Фразы звучали вежливо, но в их интонациях проскальзывала прохлада, будто тонкий лёд под ногами. Молодость и внешность настораживали этих людей, привыкших к серым костюмам и знакомым лицам. Всё-таки, наверное, никогда не привыкну, что русский это словно печать на лбу.

Когда взгляд упал на кресло у стола, один из директоров негромко кашлянул и указал на дальний угол.

– Ваше место там, где сидел доктор Фазли.

Доктор уступил место добровольно – формально. На деле же это выглядело как вытеснение, и теперь каждый из присутствующих видел в новеньком того, кто занял чужое место.

Шорох бумаг, хриплый треск кондиционера – и голос ведущего директора прорезал воздух:

– Переходим к главному пункту. Сегодня нужно принять окончательное решение по предложению о покупке от компании Valeant. Поскольку, Сергей, вы, возможно, не знакомы со всеми деталями, разрешите кратко изложить суть.

Он говорил сухим, отточенным тоном, а в комнате витал запах кофе и бумаги.

Valeant предлагала сделку на 47 миллиардов долларов: 15 миллиардов – наличными, остальное – акциями самой Valeant по курсу 0,83 за каждую акцию Allergan. На рынке это тянуло примерно на 31,1 миллиарда.

На тот момент капитализация Allergan составляла 39 миллиардов. В предложении Valeant заложили премию в 15 процентов. Совет уже отклонил этот вариант, и вскоре последовало обновлённое предложение – 58,3 доллара за акцию. Разница ощутимая: прибавка в шесть с лишним миллиардов.

После объяснений повисла пауза. Ведущий директор посмотрел внимательно, как хирург перед решением о разрезе.

– Сергей, что скажете?

Все взгляды обрушились разом. Воздух стал плотным, как перед грозой. Каждый хотел понять, на чьей он стороне – новичок или старики.

– Если говорить откровенно, – прозвучало уверенно, – предложение Valeant не отражает реальной стоимости компании. Слишком многое завязано на их собственных акциях. Стоит цене упасть – и вся сделка рассыплется, как карточный домик.

Кто-то тихо цокнул языком. Несколько директоров переглянулись. Ведущий кивнул одобрительно:

– Согласен. Их модель – мыльный пузырь, долго не продержится. Большинство из нас склоняются к отказу.

Голосование прошло стремительно.

– Кто за отклонение предложения Valeant – прошу поднять руки.

Все руки, как по команде, взметнулись вверх. Единогласие. Бумаги зашелестели, и решение было принято.

– Вопрос закрыт. Теперь – следующее. Нужно назначить представителя совета, который будет вести дальнейшие переговоры с командой Акмана.

В комнате снова стало тихо. За окнами, где шумел океанский ветер, катилась волна света. Это был шанс, ради которого стоило пройти весь путь до этого стола. Место, где сходятся линии судьбы.

Плечи расправились, ладони чуть вспотели. Голос прозвучал спокойно, но внутри стучала сталь:

– Разрешите предложить свою кандидатуру.

Все головы повернулись к нему. Новый член совета, только что получивший право голоса, теперь выдвигал себя на роль переговорщика против самого Акмана – старого хищника Уолл-стрит. И в этот момент воздух в комнате стал пахнуть озоном, как перед грозой.

Главный переговорщик. Именно эта роль мерцала впереди, как прожектор в тумане сцены. Восемь человек за длинным овальным столом, обитым зеленоватой кожей, были одновременно и жюри, и режиссёрами этого спектакля. Чтобы выйти на передний план, требовалось завоевать их одобрение – последнее испытание перед выходом под софиты.

В комнате пахло кофе и бумагой, едва слышно жужжал кондиционер.

– Ведущий переговорщик должен взять на себя всю тяжесть общения, – заметил один из директоров, хмурясь так, будто попробовал кислое вино.

Подтекст читался без труда: "Ты для этого не подходишь".

На лице Сергея появилась лёгкая, уверенная улыбка. Голос прозвучал спокойно, без нажима:

– Умение вести переговоры не всегда зависит от возраста и стажа. Простите за самоуверенность, но дар убеждения – вещь врождённая. И само присутствие здесь тому доказательство.

В двадцать девять лет за плечами – созданный с нуля хедж-фонд, привлечённые институциональные инвесторы, союз с Айканом и место в совете директоров. Если это не аргумент – что тогда?

Повисла короткая пауза.

– Никто не ставит под сомнение способности, – осторожно произнёс другой член совета. – Но чтобы представлять интересы Allergan, нужно знать внутренние процессы. Вы ведь только сегодня вступили в должность, не так ли?

Логика была проста, почти механическая. Без участия в предыдущих обсуждениях доверие не даётся. Остальные кивали в такт.

– Думаю, переговоры должен вести тот, кто знаком с позицией компании с самого начала. Предлагаю кандидатуру директора Беккета.

– Поддерживаю.

– И я.

Голоса накатывались один за другим, ровно, без эмоций. На лице Сергея отразилось лёгкое, почти насмешливое удовлетворение. Всё шло именно так, как ожидалось.

Сомнения старших всегда рождались из одного и того же источника – страха перемен. Седые головы привыкли к проверенным фигурам, к предсказуемым решениям. Молодость пугала, а к тому же внешность делала его ещё большим "чужаком". Да что в ней такого-то? Но для них что-то есть. Для совета надёжнее был Беккет – безопасный, понятный, серый.

Но уступать было нельзя.

Голос прозвучал снова, на этот раз чуть громче, с оттенком холода:

– Похоже, все забыли, кто наш противник. Разве не ясно, как поступит Акман, если мы отвергнем его предложение?

Несколько голов приподнялись.

– Он начнёт атаку через СМИ, – продолжил Сергей, чеканя каждое слово. – Этот человек всегда действовал через общественное мнение. Шум, статьи, интервью – и давление, которому не каждый выдержит.

Он выдержал паузу, позволив словам осесть в воздухе, потом добавил:

– Уверены, что генеральный директор один справится с такой кампанией?

За окнами шумел ветер, жалюзи дрожали, словно колебались вместе с советом. В подобных схватках требовалось не только знание цифр, но и сила личности, способность смотреть в камеры и говорить так, чтобы аудитория верила.

Беккет уже не раз появлялся в прессе, но его имя тону́ло в новостных лентах, не задевая никого.

"Кто такой Беккет?" – спросил бы любой.

Сергей поднял взгляд, встретившись глазами с каждым из них:

– Мне не откажешь в опыте публичных столкновений. Дела Epicura и Theranos стали аренами ожесточённых информационных войн. А теперь и вовсе…

Он чуть наклонился вперёд, словно бросая вызов.

– Пресса уже видит всё как противостояние Айкана и Платонова против Акмана и Valeant. Если на передовую вместо нас выйдет только Беккет – не будет ли это выглядеть, мягко говоря, странно?

В комнате стало слышно, как кто-то постукивает ручкой по столу. Мысль легла точно в цель.

Это ведь всё равно что прийти в театр ради звезды афиши и увидеть в главной роли дублёра, о котором никто не слышал. Публика не простит такого разочарования.

– Значит, остаётся только один путь.

С того самого дня, как был заключён союз с Айканом, исход совещания стал почти предрешён. Назначение на ключевую роль выглядело делом формальности. И всё же…

Совет директоров колебался. Тишина в зале стояла вязкая, будто тёплый воздух застыл между стеклянными стенами. Скрип пера по бумаге, лёгкий кашель, мерное жужжание кондиционера – всё сливалось в глухой фон ожидания.

Если уж им суждено так сомневаться, стоило вытянуть из рукава ещё одну карту.

– Айкан разделяет моё мнение. Если руководство не будет поручено мне, он останется крайне недоволен.

После этих слов повисла гробовая тишина. Воздух, казалось, стал тяжелее. Даже часы на стене тикали осторожнее. Имя Айкана не произносили вслух без дрожи – человек, которого некогда называли самым безжалостным рейдером в мире бизнеса.

– Разумеется, никто не предлагает действовать в одиночку, – голос прозвучал мягче, но твёрдо. – Можно поручить задачу мне и Беккету совместно.

Так было снято их главное опасение – непонимание ситуации.

Но всё равно…

Молчание. Короткие взгляды, переглядывания через стол, едва заметные жесты. Совет всё ещё не решался.

Время поджимало, терпение таяло.

– Если требуется пауза, можно объявить короткий перерыв. Нужно сделать один звонок.

– Звонок?

– Хочу спросить совета.

После этих слов в зале стало ещё тише. Каждый понял, о ком шла речь. Это был тот самый скрытый приём – "если не решитесь, придётся позвонить дедушке Айкану".

Разумеется, звонить никто не собирался. Жаловаться ему на упрямый совет значило бы показать слабость. Айкан вступил в союз не из симпатии – лишь ради выгоды. Если ожидания не оправдать, место под солнцем мгновенно займёт другой.

Но об этом знал только один человек.

Для окружающих же союз с Айканом выглядел почти легендой – как будто сам хищник Уолл-стрит выбрал себе ученика.

– Так как насчёт перерыва? – спросил он, сжимая в ладони айфон, будто уже готовый набрать номер.

Главный член совета наконец заговорил:

– Перерыв только затянет обсуждение. Лучше решить сейчас. Предлагаю назначить Беккета и Шона ответственными за переговоры.

– Поддерживаю.

– И я согласен.

Решение приняли быстро, почти облегчённо. Ручки заскрипели по протоколам, кивки следовали один за другим.

– Тогда Шон и Беккет возьмут на себя переговоры с Акманом. Уведомление об отказе планируется направить в следующий четверг.

Четверг… Целая неделя. Казалось, времени достаточно. Но предложение прозвучало снова, мягко, но с нажимом:

– Может, стоит ускорить процесс?

– Сократить? Неделя – и так срок минимальный.

Ладонь легла на край стола, взгляд встретил глаза председателя:

– Оптимально уложиться в два-три дня. Причина проста…

Воздух дрогнул, словно перед грозой. Все ждали продолжения.

– …!

– …!

Слова посыпались одно за другим, как рассыпанный по полу бисер. По лицам членов совета постепенно пробежала тень понимания – в глазах отразилось узнавание, лёгкий блеск согласия. Через несколько минут каждый из присутствующих уже кивал.

– Да, чем раньше – тем лучше. Свяжемся немедленно.

***

Двумя днями позже Акман прибыл в штаб-квартиру "Аллергана". Его шаги гулко отдавались в длинном коридоре с зеркальными стенами, пахло кофе из соседнего офиса и прохладой кондиционеров. В воздухе стояла напряжённая, сухая тишина – предвестие чего-то неприятного.

Он шёл, уткнувшись мыслями в собственные догадки.

Почему встречу перенесли на более ранний срок?

Обычно подобное суетливое ускорение означало, что обе стороны стремятся закрыть сделку побыстрее. Радостный знак, если дело движется к согласию.

Но "Аллерган" всегда встречал их предложение в штыки. Прямо, холодно, без тени сомнения.

На что тогда намекало это внезапное ускорение? На уступку? На ловушку?

Вопрос остался без ответа.

Как только дверь переговорной скользнула в сторону, выражение лица Акмана застыло.

– Опять ты.

За столом, в идеально выглаженном костюме, сидел Беккет, генеральный директор "Аллергана".

Акман сел напротив, перед ним поставили стакан с водой, тонкая струйка конденсата потекла по стеклу.

– Как уже говорилось ранее, этот вопрос необходимо обсуждать с советом директоров.

Голос звучал сухо и ровно, словно сталь по камню. На прошлой встрече он ясно дал понять, что не намерен вести разговор с наёмными менеджерами – только с членами совета.

Но перед ним вновь сидел тот же человек, и раздражение неприятно кольнуло внутри.

Беккет, однако, не дрогнул.

– Я тоже член совета.

– Речь идёт о человеке, не связанном конфликтом интересов, – холодно уточнил Акман.

– Ваше участие в этом процессе само по себе конфликт. Вы не заинтересованы в слиянии, ведь тогда кресло генерального директора просто исчезнет. Ваша позиция предвзята.

Тишина на мгновение зависла между ними, словно натянутая струна.

– Да, ваше замечание справедливо, – неожиданно легко согласился Беккет. – Именно поэтому сегодня я пригласил ещё одного директора.

Брови Акмана чуть дрогнули.

Что за странное согласие? На прошлой неделе он пытался достучаться до других членов совета – все, как один, отсылали его обратно к Беккету, словно тот был их стеной.

А теперь вдруг добровольно приводит кого-то ещё?

– Он уже в пути, немного задержался в пробке… А, вот и он.

Беккет обернулся, и Акман машинально последовал за его взглядом.

За прозрачным стеклом показалась высокая фигура в тёмном костюме. Молодой мужчина двигался уверенно, с лёгким хищным шагом. Солнечный луч, пробившийся из окна, блеснул на его волосах.

Лицо Акмана мгновенно побледнело.

– Ты…

В дверь вошёл Сергей Платонов. На его губах играла лёгкая, почти вежливая улыбка.

– Вот мы и встретились снова.

В комнате повис запах дорогого одеколона и чего-то ещё – холодного, как холодная сталь. Акман не произнёс больше ни слова, но в воздухе уже звенело предчувствие столкновения.

Даже у Акмана, человека с ледяной выдержкой, на лице мелькнуло нечто, похожее на удивление. Такого поворота он не ожидал.

Дверь заскрипела, и в комнату вошёл Сергей Платонов – уверенный шаг, спокойный взгляд, лёгкая усмешка, словно это была не встреча, а заранее разыгранная сцена.

– Недавно назначен членом совета директоров "Аллергана", – прозвучало его ровным голосом. – Кроме того, поручено совместно курировать переговоры по этому вопросу.

Акман прищурился, глаза холодно блеснули.

– Назначение директора должно быть немедленно обнародовано, – сказал он, – а как акционер с долей десять процентов, уведомления не получил.

– Решение принято два дня назад. Отчёт по форме 8-K готовится и будет подан завтра, – последовал ответ.

В воздухе повисло короткое молчание, нарушенное сухим смешком Акмана:

– Так вот зачем вся эта спешка с переносом встречи?

Небольшая пауза – и в голосе прозвучала сталь. Он понял. Всё было рассчитано точно: если бы встреча прошла по старому графику, информация об изменениях стала бы ему известна заранее. Но встречу передвинули именно для того, чтобы застать врасплох.

Акман чуть скривил губы в ледяной усмешке.

– Любите играть в игры, мистер Платонов?

– Иногда немного игры делает жизнь интереснее, – прозвучал ответ с лёгкой, почти ленивой усмешкой.

Они сели. Кожа кресел тихо поскрипела, стол блеснул под лампами, воздух наполнился слабым запахом полированного дерева и кофе, давно остывшего в чашках.

– Значит, теперь вы оцениваете наше предложение? Не слишком ли очевиден конфликт интересов? – спросил Акман, усевшись ровно, скрестив руки.

– Конфликт интересов? – протянул Сергей, будто пробуя слова на вкус.

– В вашем отчёте по форме 13D прямо указано, что намерены продвигать слияние и поглощение. Получается, отклоните нашу оферту, чтобы продвинуть своего кандидата.

– Ни у Айкана, ни у меня пока нет конкретного кандидата. Сейчас работаем с действующим советом, чтобы найти лучшее решение для "Аллергана". Всё прозрачно, без задних мыслей, – сказал Платонов спокойно, словно обсуждал погоду.

План Акмана рассыпался – лишить Платонова права голоса не вышло. Молодой директор ловко обошёл острые углы.

Затем взгляд Платонова переместился на Беккета.

– Можно озвучить решение совета?

Беккет, заметив, как накаляется воздух, лишь коротко кивнул.

– Прошу.

Сергей повернулся к Акману, взгляд прямой, уверенный, и произнёс:

– Совет принял решение отклонить предложение "Вэлеанта" о поглощении.

Акман остался внешне невозмутим. Ответ был ожидаем.

– Могу узнать причину отказа?

– Разумеется. Мы не согласны с предложенной структурой сделки. Комбинация наличных и акций делает итоговую оценку зависимой от стабильности котировок "Вэлеанта".

Он слегка приподнял уголок губ.

– Но уверен, что акции "Вэлеанта" вскоре превратятся в никому не нужный мусор.

Воздух словно дрогнул. Акман едва заметно приподнял бровь.

– Если это произойдёт, – продолжил Платонов, – у нас останется 21,3 миллиарда долларов и куча макулатуры. Не лучший исход для акционеров, согласны?"

Слова "мусор" и "макулатура" ударили жёстко, звонко, как выстрел в закрытом помещении. Акман на секунду нахмурился, но тут же вернул лицу спокойствие.

– Считаете "Вэлеант" пустышкой? Есть доказательства?

– Собираются. Прямо сейчас.

– То есть доказательств нет. Решение на основании догадок – сомнительная услуга для акционеров.

Голос Акмана прозвучал назидательно, с оттенком презрения. Он напомнил всем присутствующим об обязанности действовать в интересах владельцев акций. Принять решение без твёрдой фактической базы – нарушение фидуциарной ответственности.

Платонов легко кивнул, будто соглашаясь.

– Совершенно верно. Поэтому совет и пришёл к выводу: единственный вариант, который действительно отвечает интересам акционеров…

Пауза. В комнате слышалось только тихое гудение кондиционера.

– …это оплата всей суммы наличными.

Слова упали, как монеты на стекло.

– Наличными? – переспросил Акман, и впервые в голосе прорезалась нота растерянности.

Платонов чуть наклонил голову, улыбнувшись.

– Да. Весь объём сделки – в живых деньгах. Тогда, возможно, наш совет посмотрит на ваше предложение иначе.

Тишина, в которой слышно было, как за стеной тикают часы, показалась бесконечной.

А на лицах обоих – спокойствие, за которым скрывалась хищная настороженность игроков, привыкших бить первыми.

Глава 13

После формального распределения ролей наступала самая интересная часть спектакля – разжечь пожар, который заметят все. На глазах у публики планировалось сначала вступить в открытую конфронтацию с Акманом, а затем подлить топливо в пламя – так, чтобы ссора превратилась в всенародное шоу. Пока что была лишь декларация в 13D, но этого было мало – требовалось эскалация до полноценной войны; именно поэтому и присутствовал на встрече Сергей Платонов.

В зале стоял запах бетона, свет от люстр падал жёлтым пятном на стол, по которому стучали чашки и ручки – идеальная сцена для слов, что должны были вспыхнуть как искры. Платонов спокойно предложил один из самых рискованных ходов – потребовать полной оплаты сделки наличными. Эксцентричный вызов:

– Оплатите всю сумму полностью наличными, и только тогда совет рассмотрит ваше предложение иначе, – прозвучало ровно, как удар по столу.

Акман сначала растерялся, затем быстро собрался – лицо сморщилось, эмоции моторно проскользнули по чертам: раздражение, сжатая улыбка, желание дипломатии. Ответ последовал в деловом тоне: дорогая однократная сделка целиком за наличные для фармы – редкость; недавний прецедент в технологическом секторе подсказал возможный путь, однако фармацефтическая специфика и ликвидность "Вэлеанта" — ключевые проблемы. В воздухе повисла пауза, в которой слышалось легкое шуршание бумаги и приглушённый гул кондиционера.

Платонов, не меняя выражения, ткнул в больное место:

– Именно – у "Вэлеанта" сейчас нет такой денежной подушки. Обмен акциями выгоден продавцу только при уверенности в будущем росте котировок. А мы не верим в это будущее – считаем, что котировки скоро обесценятся.

Слова упали тяжёлом звуком; Акман сохранял лицо профессионала, но в глазах мелькнуло что-то вроде внутреннего сжатия. Любой хороший торговец будто бы может вырубить противника одним точным замечанием – так сделано было и сейчас.

Разговор скользил от аргумента к аргументу – политики речи, деловые отмазки, намёки на риски. Платонов не столько вел спор, сколько подталкивал к выбору: продолжать дипломатические торги и тратить силы на объяснения, или же принять принципиальную, чистую форму расчёта – наличные. В кресле у окна, где лёгкий ветер играл шторой, пространство между ними становилось ареной: кто первым уступит – тот проиграет инициативу в общем шоу. Стук костяшек пальцев по столу, шёпот помощников за стеклом – всё это превращалось в преддверие громкого столкновения, которое должно было разгореться совсем скоро.

Акман, словно воспитанный джентльмен, аккуратно сменил тактику и обратился к генеральному директору Беккетту с целой стопкой финансовых выкладок. Бумажный шелест отчетов, шуршание страниц и тихий треск ручки по бланку заполнили комнату – пахло крепким кофе и кожаной обивкой кресел. Он с энтузиазмом декламировал преимущества Valeant:

– Портфель продуктов, высокий уровень рентабельности, нишевые рынки с минимальной конкуренцией, – подкрепляя слова графиками и таблицами Excel, которые отражались холодным блеском на экране ноутбука.

Такой прием – обрушить на оппонента цифры и расчеты – уже неоднократно срабатывал в прошлом. Однако цель в данный момент была иной: не спор о мультипликаторах, а сцена для публики. Публичная аудитория не восхищается балансами и коэффициентами – её интересует человеческое: борьба, предательство, яркие лица и понятные архетипы. Именно поэтому неожиданное вмешательство имени Айкана стало идеальным ходом для разжигания драматургии.

Резкая пауза, и в комнате прозвучала фраза:

– Вам, должно быть, известно, что Айкан предложил полную оплату наличными? – ложь, спроецированная как факт.

Реакция Акмана мгновенно застыла: в глазах мелькнуло знакомое "так и думал", он поверил – по крайней мере на секунду. Подмена вины на старого соперника удалась: внимание перескочило с утомительных таблиц на привычный для всех сюжет "Айкан-против-Акмана".

Акман попытался разжечь сомнение:

– Айкан – охотник за быстрым возвратом, он не строит долгосрочной ценности; после своего заработка он уйдет, а Аллерган окажется внизу вместе с обанкротившимся Valeant. Неужели забыли историю с TMA? – голос его стал жестче, память о прошлых рейдах вызывала у некоторых на лицах тень беспокойства.

Рассказ об операциях прошлого – кредиты под дивиденды, распродажа активов, последующее падение качества – звучал как приговор.

Но ставка была сыграна по-другому: спокойный ответ:

– То было тридцать лет назад, Айкан изменился; кроме того, решения в нашем совместном фонде принимаются 50 на 50, и ни один из нас не допустит беспощадного рейдера – прозвучал твердо, сдержанно, как удар по колоколу.

Речь сопровождалась легким ударом ладони по столу, крошечным звуком, который показал уверенность в словах. Беккетт, сидящий рядом, поддержал:

– Не соглашусь с методами прошлого, но в оценке Valeant мы склоняемся к той же точке зрения – искренность его позиции была скорее враждебностью к самой компании, чем в полном доверии.

Комната наполнилась напряжением и запахом вскомканых салфеток; присутствующие ощутили, что спор перешел из сухой экономики в человеческую арену – туда, где выигрывает не тот, кто прав на бумаге, а тот, кто умеет управлять вниманием.

Зал заседаний наполнился лёгким шумом – приглушённый шелест костюмов, тихое постукивание ручки о стол, запах свежесваренного кофе, от которого в горле появлялась горчинка. Важнее всего было одно: на чьей стороне теперь оказалась сила, способная переломить ход игры.

– Наша позиция остаётся прежней. Полная оплата наличными, – прозвучало громко и ровно, голос директора Беккетта резонировал по комнате, словно удар колокола. Холодный свет люстр бросал на стол отпечатки рук и блеск конвертов с материалами.

Акман на мгновение потерял привычную уверенность; глаза его сузились, губы сжались в тугой улыбке. Он сцепил пальцы, и в этой жесткой позе почувствовалась угроза.

– Надеялись избежать борьбы на двух фронтах… но, похоже, выбора больше нет, – произнёс он, словно ставя шахматную фигуру на доску.

Его взгляд скользнул от Беккетта к Сергею Платонову – новым, но уже заметным игроком в этой партии.

– В войне на двух театрах нужно быстро ликвидировать более слабого противника и сосредоточить ресурсы. Между Herbalife и Allergan, по моему мнению, проще действовать против Allergan. Уверены, что не пожалеете? – это была не просьба, а ультиматум, который пахнул металлом и дымом возможного конфликта.

Сергей Платонов ответил спокойно, голос был ровным, но в нём слышался стальной отблеск.

– Раз уж настаиваете, – предложил он, – пойдём на уступку: 99% наличными.

Мгновение тишины, словно пауза перед грозой. Один процент – не уступка, а приманка; это был ход, рассчитанный на реакцию соперника.

Акман рассмеялся коротко, горько.

– Понимаете, к чему это приведёт, – тихо проговорил он.

В этом смехе скользила предвкушающая ядро борьбы уверенность.

– Скоро услышите новости, – добавил он, и эти слова, выпущенные в пространство, уже несли на себе клеймо грядущей бури.

Через неделю заголовки врезались в ленты:

– Акман пытается осуществить враждебное поглощение Allergan… Обращение к акционерам с офертой.

Пространство общественного внимания превратилось в арену. Правила войны – теперь понятны: Акман собрался переманивать акционеров, предлагая деньги напрямую, а ответной задачей становилось удержать их верность любой ценой.

Сущность тендерного предложения – предельно проста и хладнокровна: убедить владельцев пакетов акций продать их. Объявленная сумма, формула обмена акциями Valeant – всё это начало открытой кампании. В итоге победителем окажется тот, кто сможет завоевать сердца и умы пайщиков – та самая сцена, в которую так хотелось вывести конфликт.

Акман сделал первый ход: следующего дня после оглашения оферты прошёл масштабный публичный показ с онлайн-трансляцией. Его выступление было отточенной картинкой – доброе лицо, уверенные фразы, он говорил о "поиске мирного решения" и упрекал совет директоров Allergan в якобы нежелании торговаться по-честному.

– Allergan отказался принять что-либо, кроме 100% наличных, руководствуясь нелепыми заявлениями о скорой утрате стоимости Valeant, – акцентировал он с бровями, поднятыми для драматического эффекта.

Так начался отборочный тур публичной войны, где вместо отчетов и таблиц решает риторика, а победа приходит к тому, кто сумеет громче и убедительнее заговорить с народом акционеров. Зал слушал, воздух стал плотнее, и каждый звук — скрежет стула, приглушённый вздох – напоминал о том, что битва только разгорается.

Зал был пропитан дорогого лака для мебели, где-то в глубине сцены тихо потрескивали лампы, и камеры уже жужжали, ловя каждое движение Акмана. Его голос звучал с холодной уверенностью, будто отточенный инструмент, играющий на нервах публики.

В искусстве манипулировать мнением толпы всегда существовало одно безотказное правило – говорить то, что слушатели жаждут услышать. А сейчас аудитория жаждала лишь одного – обещания роста акций.

Акман не подвёл. Его слова текли плавно, как блестящее машинное масло, обволакивая цифры, графики, проценты.

– За последний квартал доходы компании выросли на тридцать три процента. А за шесть лет цена акций поднялась с девяти долларов до ста сорока – рост более чем в тысячу процентов!

В зале послышался лёгкий шорох – кто-то поправил очки, кто-то тихо вздохнул. Звучало так, будто перед ними рассказывали не о фармацевтическом концерне, а о новом золотом руднике. Даже валютчики на Уолл-стрит позавидовали бы такой динамике.

Он предлагал каждому акционеру сделку, от которой, казалось, отказываться было глупо: пятьдесят восемь с половиной долларов наличными и доля в "биткоиноподобных" акциях "Валианта". Сочетание живых денег и миража стремительного роста действовало на публику, как запах жареного хлеба на голодного – одурманивающе.

Но Акман не остановился. Он заранее знал, какие возражения могут последовать, и мягко расставил защитные барьеры:

– Некоторые сомневаются, что такие темпы устойчивы… но это недопонимание. "Валиант" – не просто производитель лекарств, это платформа, создающая ценность для каждого своего подразделения."

Он произнёс это слово – "платформа" – с особым нажимом, будто говорил о чем-то возвышенном, почти мистическом. Затем плавно перешёл к сравнению с "империей Баффетта":

– Посмотрите на "Беркшир Хэтэуэй". Там дочерние компании работают как единый организм, делясь опытом, капиталом, связями. "Валиант" устроен так же – он создаёт среду, где каждая часть усиливает другую."

Сравнение с Баффеттом оказалось ходом безупречным. В сознании слушателей компания сразу засияла ореолом величия.

– И чтобы доказать уверенность в будущем "Валианта", – продолжил Акман, – двадцать процентов средств нашего фонда вложено именно туда."

Он говорил это тоном человека, рискующего личным состоянием ради идеи, будто рыцарь, ставящий жизнь на кон в бою за корону.

А затем, когда публика уже проглотила приманку, наступила вторая часть спектакля – демонизация врага.

– Но Айкан и Сергей Платонов – другие. Особенно Айкан… Ему нельзя доверять.

В голосе Акмана появилось тягучее, почти трагическое звучание. Он понизил тембр, взглянул вниз, будто заново переживал воспоминания.

– Десять лет назад, – сказал он, – в самый трудный период жизни, судьба столкнула меня с ним. Тогда пришлось закрывать первый фонд, возвращать средства инвесторам. Мы заключили соглашение – передача акций в обмен на долю будущей прибыли. Эти акции принадлежали не мне, а вкладчикам. Обязан был защитить их интересы.

Он замолчал на секунду. В зале стояла такая тишина, что слышно было, как трещит пластик микрофона под пальцами.

– Но вскоре компания была поглощена, и Айкан продал акции с тридцатипроцентной наценкой. Когда настал момент рассчитаться, он отказался, заявив, что договор касался только обычных биржевых доходов. Извратил суть сделки.

Акман превратил соперника в безжалостного ростовщика, и публика, как зачарованная, следила за каждым словом. Его голос слегка дрогнул:

– Он не слушал, не отвечал. Для него я был никто – неудачник, проигравший управляющий. Но отступить не мог. Подал в суд. Был должен своим инвесторам.

История завершилась торжествующим аккордом: суд обязал Айкана выплатить девять миллионов долларов компенсации.

– Для него это были крохи, – произнёс Акман, сжав пальцы, – но посмотрите, что он делает теперь!

В его тоне звучала настоящая горечь. И вдруг стало ясно – человек перед камерами не притворяется. Каждое движение, каждое слово дышало искренностью. Этот порыв не просто убеждал, он вызывал сочувствие.

– С тех пор, – добавил он, – Айкан затаил обиду. Его участие сейчас – не ради акционеров, а ради мести.

Плечи его расправились, подбородок поднялся. В каждом жесте чувствовалась роль героя, прошедшего через предательство и вернувшегося победителем.

– Прошу всех помнить – факты решают, а не эмоции. Слияние "Аллергана2 и "Валианта" – шанс, который изменит фармацевтический рынок навсегда. Личные счёты не должны разрушить будущее.

С этими словами Акман завершил своё выступление.

Атака получилась впечатляющей. Он заманил аудиторию обещанием стремительного роста, выставил себя праведником и возложил на Айкана роль злодея. Даже акционеры почувствовали себя мишенями чужих интриг.

Голос, жестикуляция, личная драма – всё работало на него.

Но один просчёт всё же остался – Сергей Платонов. Тот самый, кто стоял по одну сторону с "злодеем".

В воздухе повисло ощущение близкой схватки. Платонов уже готовил ответ. И знал наверняка: по части харизмы и доверия уступать Акману не придётся. На сцену вот-вот выйдет другой рассказчик, чей голос уже покорял толпу в делах "Эпикура" и "Теранос".

***

Утро выдалось прозрачным и звонким, как монета, только что покинувшая пресс. В воздухе висел лёгкий привкус озона от утренних дождей. На экранах биржевых залов по всей стране мелькали знакомые буквы программы "Squawk Talk" – священного ритуала для каждого трейдера, того утреннего колокола, что возвещает начало нового рыночного дня.

В студии царила почти храмовая тишина, нарушаемая лишь ровным гудением аппаратуры. Яркий свет софитов стекал по лакированному столу, а на экране появился Акман – подтянутый, уверенный, с тем спокойствием человека, привыкшего к публике и миллионам зрителей.

Он говорил мягко, но чётко, словно хирург, вскрывающий аргумент за аргументом:

– Allergan – выдающаяся компания, но её стратегия роста зашла в тупик. Эпоха, когда можно было расти за счёт безудержных инвестиций в исследования, закончилась. Настало время создавать реальную, ощутимую прибыль.

Слова ложились ровно, как гладкие камешки на дно пруда. Смысл его речи был прост – не мечты о будущем, а выгода сегодня.

Он не размахивал руками, не кричал. Лишь спокойно перечислял цифры:

– За последние пять лет "Аллерган" тратил семнадцать процентов выручки на исследования, но продажи росли всего на восемь процентов в год. "Валиант", ограничивая эти расходы до трёх процентов и скупая уже проверенные продукты, добился роста выручки на двадцать три процента и увеличения прибыли на акцию наполовину.

Голоса биржевых аналитиков, наблюдавших за трансляцией, загудели, как пчелиный рой. Цифры сверкали – неоспоримые, хищно-логичные. Акман предлагал простую сделку: обменять акции "Аллергана" на доли в "Валианте" – и вместе с ними получить билет на экспресс, мчащийся к богатству.

– Зачем держаться за бумагу с вялым ростом, если перед вами – стремительный взлёт? – именно это звучало между строк.

Каждая фраза тянула слушателей в сладкую западню, шептала в ухо: "вложи – и разбогатеешь".

Он даже предвосхитил возражения Айкана и Сергея Платонова:

– Они скажут, что такой рост невозможен. Но это всего лишь догадки. Смотрите на реальные цифры, а не на страхи.

Холодная уверенность и стальные формулировки делали своё дело. Уже через час после эфира акции "Аллергана" подскочили на двадцать два процента. Рынок откликнулся, как зверь на запах крови.

Достаточно было убедить ещё сорок одну часть владельцев акций – и победа достанется Акману.

Но в игре оставался другой участник, тот, кто не собирался позволять случиться этому исходу.

На следующий день у дверей той же студии, где ещё вчера звучал голос Акмана, зазвучали шаги Сергея Платонова. Коридоры CNBC пахли озоном и свежей бумагой, свет от мониторов холодно отражался на стекле.

У стойки регистрации его встретила женщина с ярко-рыжими волосами и лёгкой улыбкой:

– Шон? Прошу вас, сюда, в комнату ожидания.

Координатор программы – Николь. Лицо, мелькавшее однажды во время дела "Теранос".

– Николь… Мы уже встречались, верно? – произнёс он спокойно, и на лице женщины мелькнуло удивление.

– Вы… помните моё имя?

– Конечно. Такое не забывается.

На самом деле Сергей помнил всех – от операторов до ассистентов. Особенно тех, кто решал, кого пригласить в эфир.

Николь рассмеялась, искренне польщённая. Голос её прозвучал мягко, как шелест бумаги:

– У вас удивительная память! И манера говорить – прямая, открытая. Люди вам верят, это редкий дар.

– Возможно. Но камера всё ещё заставляет волноваться.

– Правда? А не скажешь! – улыбнулась она, поворачивая к коридору, где пахло кофе и светом ламп.

– Придётся привыкать, – ответил он. – Так что если вдруг понадоблюсь в эфире, звоните прямо мне. Не обязательно через секретаря. Хоть просто поговорить – всегда рад.

Эти слова прозвучали просто, без нажима, но в них скользнула уверенная нотка.

Никаких официальных заявок, никаких протоколов – только личные связи. Такие тонкие нити, что связывают людей за кулисами эфира, потом решают, кого покажут миллионам.

Пахло эфирным маслом из гримёрки, где-то хлопнула дверь, и кто-то шепнул в наушник: "Пять минут до выхода".

Новая сцена была готова. Свет зажёгся, как рассвет над городом, и Платонов шагнул в неё, зная – теперь очередь за ним.

Смех зазвенел лёгко, как бокал, ударившийся о край стола.

– Ха-ха, если продолжишь так говорить, стану звонить тебе каждый раз, когда кто-то отменит встречу!

– Звони хоть ночью. Пока ноги держат в Нью-Йорке и график не трещит по швам, приеду без разговоров.

– Правда?

– Совершенно серьёзно. Вот, держи личный номер…

Пока цифры перекочёвывали из руки в руку, лифт скользнул вверх, и стальные створки мягко разошлись, открывая путь.

– Приехали. Вернусь минут за пятнадцать до эфира.

В гримёрке пахло пластиком от новых микрофонов. Под светом ламп, отливающих жёлтым, уже сидел Беккет – генеральный директор "Аллергана". Обычно спокойный, с лицом, словно высеченным из камня, теперь он выглядел не лучшим образом: губы побледнели, пальцы теребили край бумаг, взгляд метался между столом и экраном.

– Что-то вид слишком тревожный.

– Тревожный, да…, – Беккет тихо усмехнулся, глядя в пол, где отражались тени прожекторов. – Теперь понятно, почему Акмана зовут мастером общественного давления. Смотрел его трансляцию и поймал себя на мысли – почти поверил каждому слову. Не знаю, сможем ли переиграть такого человека…

– Сможем. Сегодня не один ведь.

Беккет поднял взгляд, в котором сквозило сомнение, и после короткой паузы осторожно произнёс:

– А господин Айкан не собирается выступить на телевидении?

Скрытый смысл витал в воздухе: не слишком ли дерзко выходить против Акмана в одиночку?

Стоило задержать на нём взгляд, как он торопливо добавил:

– Не пойми неправильно, Шон. Уважение к тебе полное. Просто… твой голос сильнее звучит среди обычных людей, а не в среде акционеров и финансистов. Публика с Уолл-стрит мыслит по-другому. Против неё Акман может иметь преимущество…

Аргумент был весомым. Имя Шона действительно сияло в массах – за справедливость, за честность, за то, что шёл против гигантов. Но в глазах инвесторов, привыкших считать не сердца, а проценты, это могло выглядеть как театральная поза.

Тем не менее губы тронула уверенная улыбка.

– Общественное мнение – сила, которой пренебрегать опасно. Сделаем так, что спор о поглощении выйдет далеко за стены фондовых бирж. Пусть вся страна заговорит.

– Страна? – Беккет моргнул несколько раз, будто не расслышал.

Вопрос повис в воздухе, но ответа не последовало. Только тихое жужжание камер за стеной, запах пудры и свет прожектора, пробивающийся из-за двери, предвещали начало боя.

***

– Эфир через пять… четыре… три… две… одну!

Вспыхнули мониторы. В воздухе запахло горячим металлом осветительных приборов.

– Сегодня у нас в студии Беккет, генеральный директор компании "Аллерган", и Шон, член совета директоров и глава "Парето Инновейшнз". Господа, что вы думаете о предложении Акмана?

Сценарий был заранее прописан: первым говорил Беккет. Его голос звучал ровно, чуть глухо, будто пробивался сквозь вату.

– Модель, предложенная Акманом, крайне рискованна. Стоит вспомнить корпорации восьмидесятых и начала девяностых, что погнались за безудержным расширением через слияния и поглощения – почти все рухнули…

Но что-то в его речи не срабатывало. В ней не было жизни.

Слова звенели сухо, как пустые коробки, – без ритма, без огня. На мониторе лицо Беккета выглядело усталым, взгляд ускользал от камеры. Он говорил о процентах и схемах, тогда как Акман уже превратил себя в символ, в героя борьбы против "жадных консерваторов".

В студии стояла сухая жара, пахло гримом, свет обжигал кожу. Где-то под ногами тихо тикали часы, отсчитывая секунды до момента, когда придётся вступить в игру самому.

И воздух дрожал – предчувствием грядущей схватки.

Ошибку Беккета можно было почти услышать – не резкую, не громкую, а глухую, как треск пересохшей ветки под ногой. Он упирался в числа, в отчёты, в экономику, а суть ускользала, будто песок сквозь пальцы. Сражение за мнение масс – это не война аргументов, а поединок историй. Выигрывает тот, чья история звучит убедительнее, красивее, сильнее.

У Акмана с этим всё было отточено. В его сказке трудолюбивый инвестор мечтал соединить компанию бурного роста "Вэлиант" с "Аллерганом", но на пути стоял злодей Айкан – человек из прошлого, движимый затаённой обидой. Широкая публика жадно глотала эту драму: доблестный герой против мстительного противника, страсти, деньги, обещание сверхприбыли. Всё как в хорошем романе.

А что противопоставлял Беккет? Сухие цифры, скучные сомнения, критику "Вэлианта" за фальшивый рост. На первый взгляд, стратегия разумная – но ведь, оспаривая чужую правду, сам невольно остаёшься внутри чужой истории. Акман писал сценарий, а остальные, сами того не замечая, играли по его нотам.

Нужна была не контратака, а своя легенда. Новая, более сильная. Та, в которую поверят даже те, кто устал верить.

Когда ведущий повернулся в сторону Шона, в воздухе будто щёлкнула невидимая пружина.

– Значит, и господин Айкан сомневается в росте "Вэлианта"? Вы ведь ближе всех к нему, Шон, расскажите.

Вопрос звучал не про него – имя Айкана вытесняло всё остальное, словно чужая тень на светлой стене. Так сработала акмановская ловушка: главная роль отдана "злодею", а все остальные – лишь статисты.

– Это не Айкан считает, что "Вэлиант" переоценён. Это моё мнение. Он лишь прислушался.

– Он… сомневается? – ведущий поднял брови.

– Айкан всегда сторонился медицины. Пришлось уговаривать долго. Даже сейчас он не до конца уверен, стоит ли влезать.

В зале пролетел лёгкий ропот.

– Значит, Акман ошибается? Его обвинение в личной мести – выдумка?

– Совершенно верно. Чтобы он согласился, пришлось потратить немало сил.

– Тогда выходит, вы – тот, кто ведёт за собой?

Фраза прозвучала тихо, но словно ударила по экрану током. Картина сместилась. Айкан больше не злодей. На сцене появился другой герой – тот, кто заставил старого хищника двинуться в бой ради идеи.

– Но почему выбрали партнёром именно его? – ведущий чуть прищурился. – Айкан ведь… ну, мягко говоря, человек с репутацией.

– С репутацией злодея? – улыбка блеснула, как лезвие.

– Именно. Его нельзя назвать мягким человеком.

– С злодеями сотрудничают лишь по одной причине – чтобы свергнуть злодея покрупнее.

– А под этим вы имеете в виду Акмана?

– Не назвал бы его злодеем… но кое-что подозрительное в его поступках всё же есть.

Пальцы сцепились на столе, голос стал ровным, уверенным:

– Акман всегда проповедовал прозрачность. Но теперь действует тайно, с юридическими рисками. Странное поведение для героя, не находите?

Так создавалась новая история: "падший герой" Акман и компания, за которой тянулся запах чего-то тухлого – "Вэлиант".

– Их союз показался любопытным, – продолжил Шон. – Тем более что "Вэлиант" давно был под наблюдением. У них слишком ровный рост, будто нарисованный линейкой. Для фирмы, живущей на одних поглощениях, это невозможно. Алгоритм не сходится. А когда алгоритм не сходится – это всегда тревожный знак.

Ведущий наклонился вперёд.

– Как тогда, с "Теранос"?

– Именно. Тогда всё началось с того же – с нестыковок. Не утверждаю, что "Вэлиант" мошенники. Но присмотреться стоит.

Теперь картина сложилась. Не просто делец – разоблачитель. Тот, кто чуял фальшь на расстоянии. Против него – падший герой Акман и подозрительная компания. А союз с Айканом выглядел теперь как вынужденная мера: борьба двух меньших зол против одного большого.

И всё же не хватало последнего акцента – того, что вытащит историю из деловых новостей в первые полосы страны.

– Проблема в том, – сказал Шон, глядя прямо в камеру, – что их прибыль строится на повышении цен на лекарства. Иногда – чудовищном. Препарат от болезни Вильсона, "Купримин", подорожал у них на тысячу процентов. Для компании это цифры, для пациентов – приговор.

Ведущий откинулся в кресле.

– Это, конечно… неприятно.

Холодная вежливость в голосе – ни капли сочувствия. Редкие болезни не трогают сердца. Они чужие. Чтобы всколыхнуть страну, нужна боль, знакомая каждому.

– Если же "Вэлиант" поглотит "Аллерган", – произнёс Шон тихо, почти шёпотом, – цены на все их препараты взлетят. В среднем на пятьсот процентов. В том числе… на "Ботокс".

Слова легли в тишину, как капля чернил в воду. Мир на мгновение застыл. А потом по лентам новостей пошли первые заголовки.

"Акман и "Вэлиант" готовят повышение цен на "Ботокс"."

Вот теперь началось настоящее сражение.

Конец книги. Следующая книга: ссылка будет позднее.

Content

Деньги не пахнут 6

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13