Татьяна Знамеровская

Горы и встречи. 1957

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

Татьяна Петровна Знамеровская.

1959 г. Фотокомбинат «Ленинград»

Рецензенты:

д-р ист. наук М. М. Магомедханов (Дагестан, федер. исслед. центр РАН);

д-р искусствоведения, проф. А. А. Дмитриева (С.-Петерб. гуманитар, ун-т профсоюзов)

Рекомендовано к печати

Научной комиссией в области искусства Санкт-Петербургского государственного университета

Горы и встречи. 1957 ⁄ Знамеровская Т. П.; сост., подгот. текста, вступ. ст., коммент., указатель А. В. Морозовой. – СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2025

Издание осуществлено при поддержке Санкт-Петербургского государственного университета в рамках Конкурса монографий – 2021

© Санкт-Петербургский государственный университет, 2025

«Горы и встречи» Т. П. Знамеровской как исторический, искусствоведческий и биографический источник

А. В. Морозова

Автор книги «Горы и встречи» – известный искусствовед Татьяна Петровна Знамеровская (1912–1977) – доктор искусствоведения, доцент кафедры истории искусства Ленинградского государственного университета (ныне Санкт-Петербургский государственный университет). На историческом факультете университета она читала курсы по истории средневекового искусства, искусства итальянского Ренессанса, истории культуры[1], различные спецкурсы, в частности по творчеству Тинторетто[2], и разнообразные курсы в случае необходимости, иногда достаточно длительной, замещения других преподавателей, например в период стажировки Н. Н. Калитиной во Франции[3]. Ее перу принадлежат книги и статьи по искусству Испании XVII в., искусству Италии XVI–XVII вв., по теории искусства[4]. В Центральном государственном архиве литературы и искусства Санкт-Петербурга (ЦГАЛИ СПб) хранится оставшееся неизданным учебное пособие по французской живописи XVII в. (ЦГАЛИ СПб. Ф. 122. Д. 4). Но интересы Знамеровской выходили далеко за рамки любимого ею «старого» искусства Западной Европы.

Татьяна Петровна была неординарным человеком. В юности она окончила Горный институт и стала геологом. С геологическими экспедициями исколесила всю страну: работала на Северном Урале, в Южной Башкирии, Казахстане, Центральной России, Восточной Сибири, Приморье. Как она признается в своих дневниках и воспоминаниях, именно романтическая тяга к путешествиям подтолкнула ее к первой профессии, которая ей многое дала в плане развития личности и выбор которой она никогда не считала ошибкой молодости[5].

Одновременно любовь к искусству, истории заставили Знамеровскую поступить на исторический факультет Ленинградского университета. Она стала искусствоведом.

Всю жизнь Татьяна Петровна писала стихи и занималась стихотворными переводами. Одно время она посещала группу начинающих авторов при Ленинградском отделении Союза писателей, которую вел поэт Всеволод Александрович Рождественский (1895–1977), с большим уважением отзывавшийся о стихах Знамеровской[6]. Что-то было издано, но лирика, составлявшая главную часть поэтического наследия Татьяны Петровны, в те годы не была так популярна, как гражданская поэзия, к которой Знамеровская не была склонна. Но она продолжала писать стихи, и в архивах (ЦГАЛИ СПб. Ф. 122. Ед. хр. 14–20; Рукописный отдел Российской национальной библиотеки (РНБ). Ф. 1239. Ед. хр. 28–36) ныне хранится это богатейшее поэтическое наследие, включающее сотни стихов.

Уйдя из геологии и став искусствоведом, Знамеровская удовлетворяла свою склонность к странствиям, отправляясь в путешествия в отпускное время, сначала с мужем Павлом Сигизмундовичем Чахурским, потом, когда его здоровье потребовало более спокойного отдыха, со знакомыми или в одиночку.

Знамеровская много где побывала в России и помимо геологических разъездов. В 1951–1952 гг. и в 1958 г. была в Прибалтике, в 1952 г. – в пушкинских местах под Псковом (Михайловское, Тригорское, городище Воронин и др.), в 1953 г. – в Закарпатье, в сентябре 1956 г. ездила с мужем в Крым, в 1959 г. (январь – февраль) побывала в местах своих детства и юности на Украине.

С середины 1950-х годов до 1970 г. центром притяжения для Знамеровской становится Кавказ, куда она продолжала стремиться даже после того, как с начала 1960-х годов для нее открылась возможность поездок за рубеж – в Италию, Германию, Польшу, Англию. В июле – августе она все равно отправлялась в Кавказские горы. Именно они помогали ей почувствовать себя молодой, здоровой, сильной, отдохнувшей, отрешиться от забот научной и преподавательской деятельности, наполнить ум и сердце яркими незабываемыми впечатлениями.

Уже в первых поездках Знамеровская задумывает книгу «Горы и встречи». Ей мало было самой напитаться впечатлениями, ей хотелось поделиться ими с читателями! Труд не был издан при жизни автора, но Знамеровская оставила копии его машинописной рукописи в Рукописном отделе РНБ и у своих учеников (например, у В. А. Булкина), друзей (видимо, в домашнем архиве Г. А. Стамболцяна), родных (в семье брата – Б. П. Знамеровского). Вероятно, она опасалась, что, хранясь в одном архиве, рукопись может бесследно пропасть. Во вступлении к книге она пишет с долей иронии: «Правда, мне отнюдь не чужда другая сторона честолюбия. Мне ужасно думать о том, что мое “я” – этот неповторимый, как всякая индивидуальность, микрокосмос с его мыслями и чувствами – канет в Лету. Бессмертие не индивидуальное меня не интересует. Но мне хочется, чтобы какая-то часть меня – и не только меня, – того, кто моя любовь, тех, кто мои друзья, – жила после меня в памяти людей, в моих стихах, в моих книгах. Поэтому мне хотелось бы, чтобы все то, что я пишу, не погибло»[7].

Труд Знамеровской ценен в очень многих отношениях: и как «роман» о Кавказе – его природе, истории, народах, народных героях, конкретных жителях; и как своего рода яркий и запоминающийся путеводитель по Кавказу; и как источник по истории народов Кавказа, истории искусства Кавказа; и как источник к биографии Знамеровской во всех ее ипостасях – как талантливого и самобытного поэта и, разумеется, как выдающегося искусствоведа. Остановимся подробнее на этих перечисленных аспектах.

Во-первых, это действительно единый цельный «роман» со стройной продуманной структурой. Первая его часть – знакомство с Кавказом и новыми друзьями. Вторая, наиболее обширная часть, – это уже глубокое проникновение в его культуру, крепкая дружба. Третья – последние путешествия и расставания с уходящими в вечность, но остающимися в сердце людьми… В настоящее издание вошла первая часть, которая сама по себе является законченным историко-литературным произведением.

Для Знамеровской как профессионального писателя жизнь была важна не только и не столько как некая самоценность, но прежде всего как материал для поэзии и прозы, научной и художественной. Поэтому по горячим следам путешествий сразу писались дневники, делались заметки, а потом все это перерабатывалось в стройное сочинение. Соблюдалась гармония пропорций между серьезностью и лирикой, трагичностью и комизмом. Завязывались дружбы, прошедшие через все поездки, по-разному складывались человеческие судьбы, свидетелем которых стала автор, шла своим чередом жизнь самого ученого с ее волнениями за близких и друзей, с собственными горестями и радостями. Описания людей перемежаются с описаниями природы и памятников искусства, рассказами о приключениях и трудностях путешествий.

При чтении возникает ощущение жизненности всего описанного. Кажется, что книга рождается легко и просто из дневников и воспоминаний. И только приглядевшись и проанализировав, понимаешь, что рукопись имеет жесткую продуманную структуру и четкий план.

Три части «Гор и встреч» и охватывают период с июля 1957-го по июль 1970 г. (1957–1961,1962-1970) с небольшими перерывами. Первая часть, представленная в данном издании, посвящена кавказским путешествиям Знамеровской 1957 г. На Кавказе автор бывала и раньше – в 1954, 1955 гг. Но те поездки проходили в группе, организованной и собранной самой Знамеровской. Их описание, видимо, вошло в части воспоминаний «Любовь и жизнь», по желанию автора остающиеся закрытыми до 2050 г. Сопровождающие эти части альбомы фотографий открыты и позволяют догадаться о тематике текста. По всей видимости, группа, тем более такая, за которую сама Знамеровская несла ответственность, заставляла концентрироваться не столько на природе и людях Кавказа, сколько на организационных вопросах. Теперь же Знамеровская словно хочет снять с себя этот груз ответственности и всецело отдаться созерцанию и изучению Кавказа.

Татьяна Петровна ушла из жизни в 1977 г., Павел Сигизмундович – в 1975 г., но верхняя хронологическая граница кавказских поездок – 1970 г. В конце 1960-х Знамеровской диагностировали гипертонию и врачи запретили ей подниматься в горы. Экспедиции требовали напряжения физических сил, а их с годами все-таки становилось меньше. Но были, видимо, и другие причины. В 1967 г. умерла близкая подруга Знамеровской Ренэ Оскаровна Шмерлинг, уходили из жизни другие кавказские друзья. Наступило разочарование в ком-то из тех, кого ее воображение романтизировало, и прежде всего в образе Элгуджи Яшвили. Об этом она подробно пишет в своей рукописи «Упскрули (Затмение сердца и ума)» (Рукописный отдел РНБ. Ф. 1239. Д. 3). Образ Кавказа для нее во многом ассоциировался с этим романтическим героем ее фантазии, и разлад дружбы с ним привел к прекращению связей с любимым Кавказом. Она относилась к Кавказу как к живому существу, исполинскому другу…

Книга написана в жанре дневников, которые прерываются на неканикулярное время. Создается впечатление, что там, в Ленинграде, и в других поездках у автора одна жизнь, а здесь, на Кавказе, – другая, каждый раз словно продолжающаяся с прерванного места. Наверно, во многом это так и было. Автор обладала редкой способностью перевоплощения.

Конечно, все было не так просто. За этот период Знамеровская пережила неожиданную скоропостижную смерть отца, Петра Иосифовича Знамеровского[8], весной 1959 г., тяжелую болезнь и смерть матери, Марии Витальевны Знамеровской[9]. Татьяна Петровна много работала, будучи, как она сама это называла, «кафедральным ишаком»[10], тащившим на себе львиную долю нагрузки кафедры, писала и издавала книги, трудилась над докторской диссертацией, нелегкая защита которой состоялась в 1975 г., преподавала и воспитывала учеников. Отзвуки той, ленинградской, жизни порою звучат в книге, как, вероятно, и в ленинградской жизни звучали голоса кавказских друзей: Знамеровская редактировала книгу своего кубачинского друга, мастера-ювелира Расула Алихановича Алиханова (1922–2000) «Кубачинские очерки (записки мастера)», принимала в своей ленинградской квартире кавказских знакомых, водила их по городу и в Эрмитаж, посылала на Кавказ кому коноплю для домашних питомцев-птичек, кому синьку для побелки сакли, кому книги или обувь и теплые вещи для детей, получала от них открытки и, видимо, им в свою очередь отвечала, давала рекомендации к ним своим друзьям-студентам (например, такая рекомендация в Тбилиси к ее старым знакомым, данная В. А. Булкину, сохранилась в его домашнем архиве)… Летом 1956 г. она совершила поездку в Среднюю Азию с посещением Самарканда, Бухары, Коканда и других городов-памятников. В начале 1960-х годов она выехала в желанную для нее как искусствоведа-западника заграницу. В октябре 1961 г. Знамеровская, с заездом на сутки в Амстердам, съездила в Италию, побывала в ГДР (1965–1966), Польше, Чехословакии (1966–1967), позже – в 1975 г. – в Англии. Но в книге «Горы и встречи» это все не находит отражения. Она умела поставить себя в строгие рамки, сконцентрировавшись всецело на том, что сама считала центральной темой своего труда. В «Горах и встречах» эта центральная тема – Кавказ.

Татьяна Петровна обладала безусловным литературным даром. В детстве и юности она писала стихи, вела дневник, в котором живо и ярко описывала события своей жизни, деятельности, интересные встречи, жизнь своих души и сердца. Научные труды только отточили это мастерство литературного слога.

Она вводит в текст живые специфические реплики, взятые из жизни выражения. Читая книгу, кажется, слышишь даже интонацию, с которой произносились ее героями те или иные фразы. Знамеровская пользуется собственными «зарисовками с натуры», близко к жизни воспроизводя местные выражения, словечки, диалоги, которые делают ее словесные картины очень живыми и запоминающимися. Она – автор ярких, метких характеристик действующих лиц, характеристик порою острых, иногда беспощадных. Возможно, именно поэтому рукопись и была по ее требованию закрыта на 25 лет после ее ухода из жизни. Но столь же точно, «беспристрастно» она описывает и себя, придерживаясь характерной и для других ее воспоминаний манеры смотреть на себя словно со стороны, глазами стороннего наблюдателя. Она воспроизводит не только свои реплики, но характеризует свою манеру держаться, фиксирует, когда волновалась, когда была суха и сдержанна, когда веселье било в ней через край.

С большим юмором она описывает многие жизненные сценки со своим участием: пропажу в самый неподходящий момент крупной суммы денег (о которой она даже мужу не отваживается написать, чтобы он не ругался и не смеялся над ней), ухаживания назойливых южных кавалеров, готовых ходить за ней по пятам круглые сутки, влюбленность в нее молодого студента консерватории, предпринимающего смелое нападение на свою «жертву», немного смешная галантность его отца, провожающего ее по городу, развязность армянского шофера, испугавшегося международного дипломатического конфликта, потому что «жертва» ему сказала, что она подданная иностранного государства, и старого фотографа на Пантеоне, как оказалось, тоже имевшего на нее свои виды. Она умеет посмотреть на все иронически, найти для себя и в надоедливом ухаживании какие-то позитивные моменты удовлетворения «женского тщеславия»[11].

За время своих путешествий по Кавказу Знамеровская изъездила его почти весь, познакомившись с ним и досконально изучив Грузию, Армению, Азербайджан, Дагестан, Осетию, Ингушетию, Чечню, Абхазию, добираясь в самые труднодоступные места, куда до тех пор не ступала нога часто не только русского, но и местного исследователя. Она ездила по Кавказу с открытым сердцем, любознательной жадностью к жизни. Ее интересовали природа, народ Кавказа, его история, обычаи и традиции, памятники истории, культуры и искусства, в том числе народного и прикладного, с любовью ею собираемые и изучаемые. Ее описания не шаблонны, они овеяны большим чувством и тонким проникновением в существо самобытного неповторимого географического, природного, художественного образа Кавказа. Книгу Знамеровской можно поставить в один ряд с путевыми заметками В. П. Боткина, Д. Л. Мордовцева, В.И.Немировича– Данченко, Н.П.Кондакова, М.М.Пришвина… В них та же яркость, интрига, увлекательность и влюбленность в описываемое.

Города, аулы, селения и экспедиционные стоянки на Кавказе запечатлены Знамеровской столь же ярко, как и люди. Но их она описывает не со стороны, а как бы изнутри, достаточно быстро осваиваясь на новой территории и вживаясь в нее. Любой пункт своего путешествия она воспринимает не как собрание энного количества памятников, а как некий живой организм, в котором все взаимосвязано: здания, люди, природа, погода. Архитектуру она воспринимает на фоне окружающего пейзажа, в лучах солнца или в струях дождя. В каждом населенном пункте у нее есть излюбленные места, откуда она любуется местностью, где пишет свои дневники и отдыхает от трудностей путешествий. В каждом городе или селении она находит пристанище, где может приклонить голову, перекусить, принять душ. Она неприхотлива – довольствуется койкой на турбазе или в альпинистском лагере. Может спать на полу в сакле дагестанского аула. Она отказывается понять тех русских или даже представителей кавказских народов, но городских жителей, кто приезжает в аулы учителями или врачами против воли, видя вокруг только грязь и отсутствие цивилизации. Сама она готова не замечать трудностей, отсутствия комфортных условий ради красоты природы, древнего искусства и вековечных традиций горцев. Ее восхищение кавказскими достопримечательностями, традициями и природой не может не вызвать ответного отклика у жителей Кавказа. Многие из них полюбили автора и крепко с ней сдружились. «Так началось мое все более близкое знакомство с Тбилиси, – пишет она в первой части. – Одна, без спутников, без знакомых, я смело окунулась в его шумную жизнерадостную, темпераментную толпу, для меня еще не понятную и не дифференцированную, глядя в ее глаза открытыми, лишенными предубеждения или опасений любопытными глазами. И город начал поворачиваться ко мне разными, нередко противоположными гранями…»[12] – пишет Знамеровская.

Образы героев книги – сродни воссоздаваемому в ней романтическому образу Кавказа, любовь к которому зародилась у Татьяны Петровны еще в детстве при чтении «кавказских» произведений Пушкина, Лермонтова, Толстого, и эту любовь она пронесла через всю жизнь.

С особой внимательностью автор относится к местным жителям, создавая их литературные портреты. Неслучайно через всю книгу проходит образ Элгуджи Яшвили – экскурсовода на турбазе в Тбилиси. Уступивший автору свое место в экскурсионном автобусе, хорошо знающий и любящий искусство Грузии Элгуджа поражает воображение путешественницы рассказом о своей жизни. Он признается[13], что с детства хотел посвятить себя музыке, профессионально играл на фортепиано, но под впечатлением смерти своего друга, которому дал клятву не прикасаться к инструменту после его ухода из жизни, оставил музыку. Эта история о намеренной личной жертве ради дружбы, трагическая повесть о человеке, не имеющем возможности реализовать заложенный в нем творческий потенциал, глубоко поразила Татьяну Петровну, вызвав в ее душе горячее сочувствие к Элгудже, история дружбы с которым пронизывает книгу.

Книга Знамеровской может рассматриваться и как прекрасный путеводитель по Кавказу, путеводитель, в котором дается разносторонняя характеристика природы, памятников, народов, культуры Кавказа. Автор приводит множество красивых народных легенд, связанных с той или иной местностью, рассказывает о поэтах, писателях, народных героях Кавказа. Литературу Кавказа Знамеровская знала как никто, много переводила стихи кавказских поэтов, при этом пытаясь передать не только смысл поэтического произведения, но и его оригинальные ритм и звучание, в чем была несравненным новатором. Всегда с благоговением посещала памятные места, связанные с деятелями культуры Кавказа или с представителями русской культуры, не оставшимися безразличными к красоте Кавказа и его народов. Знамеровская описывает и традиционные блюда горцев, которые ей, длительное время проживавшей во время экспедиций в дальних и ближних аулах, удалось попробовать и оценить. Подробно описываются в книге убранство традиционных жилищ горцев, предметы прикладного искусства, одежда.

Автор со знанием дела рассказывает о каждом из народов Кавказа, с представителями которых ей удалось познакомиться. Ищет объяснения характеру и обычаям этих народов. Например, сванов она характеризует так: «В целом это самый суровый народ среди входящих в состав Грузии горцев, более замкнутый, необщительный, недоверчивый, жесткий и нередко расчетливо-скупой, чем другие. Но это народ вместе с тем мужественный, выносливый, стойкий, гордый, верный своим правилам чести, своему представлению о долге, о нерушимости клятвы, слова, союза»[14]. В других частях книги Знамеровская так же ярко опишет чеченцев и аварцев, грузин и армян, азербайджанцев и пшавов…

Наверное, сейчас, имея современные средства передвижения, легче добираться туда, куда с трудом удавалось проникать экспедициям, в составе которых была Знамеровская. Но многие пройденные ею маршруты можно взять за основу любителю-путешественнику, и он не разочаруется в яркости впечатлений.

Книга «Горы и встречи» – важный исторический источник. В первую описываемую в книге поездку лета 1957 г. Знамеровская оказывается на Кавказе в тот период, когда балкарцы и ингуши, после их изгнания в эпоху сталинских депортаций народов, получили возможность вернуться в родные места, к тому времени уже заселенные кабардинцами и осетинами. Автор беседует с местными жителями, из первых уст узнает о том, как это возвращение происходило на практике, какие национальные конфликты возникали на этой почве. Сама Знамеровская из рассказов геологов многое знала о том, что творилось в тех местах, куда при Сталине были высланы кавказцы, какие страшные конфликты между чеченцами и греками, чеченцами и туркменами там разгорались.

Со своего первого приезда в 1957 г. в Армению Знамеровская стала свидетелем того, как на родине приживались репатриированные армяне, вернувшиеся буквально с разных концов мира. Многие с большим трудом уживались с непривычной для них советской действительностью. Кто-то оказывался не в состоянии приспособиться к новым условиям жизни, не мог найти работу по специальности, а кто-то умел преодолеть материальные и социальные трудности, радуясь осуществлению старинной мечты своих прадедов об обретении родины, были и те, кто нашел и работу по душе, и родину, и близких по духу людей и был счастлив. Десятки различных судеб, с большим добросердечием и вниманием описанных автором.

В своей книге Знамеровская вспоминает о кровопролитии в Тбилиси в марте 1956 г., в годовщину смерти Сталина, когда его имя было использовано националистами как знамя для разжигания конфликта, подавленного с помощью танков и приведшего к гибели значительного количества людей, в том числе молодых, среди которых были и те, чьи родители погибли в сталинских застенках. Ей самой приходилось сталкиваться с такими националистами и призывать на помощь свои дипломатические способности и благоразумие, чтобы сохранить внешнее спокойствие и невозмутимость.

Знамеровская встречается с разными людьми, в том числе и вернувшимися из сталинских лагерей. Один из них – Гурген Арташесович Стамболцян, армянский поэт, переводчик, педагог. Он прошел через лагерь, самые тяжелые работы и ссылку, но не утратил человечности, способности к творчеству, любви к людям и природе, в том числе и к суровой сибирской, в тяжелейших условиях которой он едва выжил в лагере и ссылке.

Знамеровская много пишет о сохранении обычая кровной мести среди кавказских народов, о трудности его изжить. Приводит случаи, когда их участники, отдавая дань традиции, приносили себя в жертву законам мести, рассказывает о судьбах десятков людей, причастных к этому суровому обычаю, размышляет о необходимости уважать законы горцев и о том, как власть вынуждена с ними мириться.

В своей книге Знамеровская повествует о дружеских связях и отношениях, устанавливавшихся у нее с представителями кавказских народов. С большим радушием ее приняли в тбилисском Институте истории грузинского искусства. «Ни в одном учреждении, которое я когда-либо посещала, меня не встречали так приветливо и радушно»[15], – отмечает она в своей книге. Без каких-либо рекомендаций ее познакомили с фондами Национального музея Грузии, пригласили участвовать в экспедиции в Сванетию. Так началась многолетняя дружба Знамеровской с грузинскими искусствоведами. В экспедиции она познакомилась с Р. О. Шмерлинг, с которой вместе ездила по Кавказу и дружила до ее трагической смерти. Такие же дружеские связи устанавливаются у нее и с армянскими исследователями. Она подробно пишет об атмосфере поддержки и взаимопомощи в туристских походах, в состав групп которых входили представители разных национальностей. Сейчас, когда дали всходы семена национальной вражды между народами и народностями Кавказа, свидетельства того, что были возможны человеческие отношения гостеприимства и поддержки, особенно важны для строительства будущего.

Гостеприимство жителей Кавказа располагало к подобному же гостеприимству и всех приезжих. В Кармир-Блуре Знамеровская знакомится с результатами раскопок Б. Б. Пиотровского. Его сотрудники по его распоряжению берут ее с собой в экспедиции в Гарни и Гегард. Позже Знамеровская с удивлением писала о том, что в Эрмитаже ее большей частью недолюбливают и если терпят, то только благодаря ее грузинским знакомым.

Наряду с путевыми впечатлениями через всю книгу проходят образы друзей Знамеровской – искусствоведов Ренэ Оскаровны Шмерлинг, Давида Георгиевича Капанадзе, экскурсоводов Элгуджи Яшвили и Гургена Стамболцяна и многих-многих других. Друзья Знамеровской – ныне известные личности, яркие представители грузинской, армянской, дагестанской культуры, вошедшие в энциклопедии и справочники. Характеристики автора позволяют представить их живыми, со всеми их достоинствами и недостатками, со всем героизмом и обыденностью, возможно, в несколько субъективных оценках, но при этом запоминающихся и метких.

Р.О.Шмерлинг (1901–1967) – один из крупнейших искусствоведов Грузии, специалист по искусству Кавказа и, в частности, Грузии. Знамеровская и Шмерлинг сдружились, заразившись горячей симпатией друг к другу буквально с первых встреч, хотя, казалось бы, они были очень разными. Знамеровская не представляла себе жизни без любви, без возлюбленного, друга, мужа. Шмерлинг практически всю свою взрослую жизнь прожила одна, только в обществе горячо любимых домашних питомцев, опасаясь за судьбу которых она, видимо, заболев желтухой, не стала обращаться в больницу и умерла. Знамеровская посвятила себя западному искусству, Шмерлинг же изучала искусство Кавказа и Грузии. Знамеровская любила жизнь и умела наслаждаться ею, Шмерлинг, как про нее говорили, «питалась святым духом». Но при этом обе они отдали себя любимому делу. Знамеровская бывала дома у Ренэ Оскаровны и оставила красочные описания ее самой, ее жилища, воспоминания о ней окружающих… Вместе они ездили в экспедиции по Кавказу; испытывая большое уважение к знаниям, опыту и таланту Шмерлинг, Знамеровская часто помогала ей перетирать на бумагу орнаменты с деревянных предметов утвари в дагестанских аулах, была свидетелем настоящих подвигов ученого по спасению произведений искусства в заброшенных селениях, уважения и почтения к ней со стороны местных жителей, знала о сложностях с защитой ее докторской диссертации. Они делили и хлеб, и кров во время своих поездок.

С Д. Г. Капанадзе Знамеровская неоднократно беседовала, бывала у него в музее, знакомилась с его хранилищем, встречалась с ним в экспедициях, читала его книги. Судьба связала Знамеровскую и с Г. А. Стамболцяном: с ним она переписывалась всю жизнь, бывала у него дома; он показывал ей Армению как квалифицированнейший гид; ему же она доверила на хранение свои рукописи, готовясь уйти из жизни. В экспедициях Знамеровская бывала вместе с искусствоведом и художником-копиистом Татьяной Сергеевной Щербатовой-Шевяковой, которой многие и российские, и кавказские храмы обязаны сохранением памяти об украшавших их росписях. Работала бок о бок с эрмитажным византинистом Алисой Владимировной Банк. Знамеровская подробно рассказывает о местных героях, например о брате и сестре, альпинистах Алексее и Александре Джапаридзе, покорителях Ушбы[16]. В Сухуми подружилась с семьей Ады Гулиа, вдовы писателя Георгия Гулиа, и ее матерью Марией Спиридоновной Шлаттер-Циквавой, прошедшей через сталинские лагеря и рассказывавшей о своих встречах там с А. Д. Радловой и женой Тухачевского, а также о своих соучениках по гимназии Л. П. Берии и Н. А. Лакобе. В Ереване встречалась с художником-копиистом и искусствоведом Л. А. Дурново. Описания всех этих встреч, впечатлений, бесед, совместных поездок могут стать ценным источником для изучения биографий этих незаурядных личностей.

Как уже было сказано, книга Знамеровской – бесценный источник по истории искусства Кавказа. Многое из того, о чем пишет Знамеровская, уже ушло, бесследно исчезло: это и погибшие памятники, и исчезнувшие народные традиции – тем дороже нам книга, сохраняющая их описание, сделанное любознательным и внимательным очевидцем.

Как никто, она умела охарактеризовать памятники искусства Кавказа, не только описав их, обратив внимание на их достоинства, но и найдя им место во всеобщей истории искусства, сравнив с произведениями других периодов данной художественной школы, «…к XIV веку, после монгольского нашествия, – пишет она, – золотая пора грузинского искусства прошла, оно стало огрубевшим, примитивным в провинциальных центрах, на которые распалось могущественное в XII веке царство. Это сразу бросается в глаза при сравнении работ местных мастеров с работой столичного константинопольского художника»[17]. Видя и грузинское, и армянское искусство, она их сравнивает и приходит к выводу о специфике каждого: «Я старалась уловить особенности и нить развития этого (армянского. – А. М.) искусства, отметив сразу грузную монументальность его сооружений рядом с большей легкостью грузинской средневековой архитектуры и, при малом развитии монументальной живописи, удивительное богатство орнаментов, изощренность и как бы металличность их резьбы по твердому камню, доходящей до ювелирной виртуозности»[18]. Она, хорошо знавшая искусство западного Средневековья, могла со знанием дела констатировать, что подобные армянским (нервюрным) сводам XIV в. конструкции в это время или раньше не встречаются ни на Западе, ни в Византии[19]. Это совершенно уникальная структура, может быть, уходящая корнями в сирийскую архитектуру, а возможно, не встречающаяся и там.

Знамеровская высказывает мысль о том, что только вторжение монголов не позволило византийскому, армянскому и грузинскому искусству развиться до уровня европейского искусства эпохи Ренессанса. «Меня поразили некоторые (армянские. – А.М.) рукописи, созданные перед монгольским нашествием. По проторенессансным тенденциям они стоят на уровне поздней готики, оставаясь принадлежащими византийско-православному кругу и сохраняя национальную неповторимость, очень отличную своей строгой суровостью и сдержанностью от упругой грации и плавной неги грузинских линейных ритмов, от сладостной красоты грузинских газелей с удлиненными глазами. И здесь и там все оборвалось с приходом монгольских полчищ»[20].

У автора «Гор и встреч» своя концепция развития восточного искусства: «Но сквозь традиции уже пробиваются веяния будущего проторенессанса, начавшегося в Византии, охватившие Восток, но так и не осуществившиеся из-за захвата Византии турками. При плоскостности фигур появляется легкая светотень, местами округляющая поверхности, смягчаются линии, более трепетными становятся краски»[21]. Она, много изучавшая и западное, и, как мы видим, восточное искусство, считала, что они двигались в своем развитии в одном направлении в сторону ренессансных тенденций отражения мира, но на Востоке этот процесс оказался прерван вторжениями сначала монголов, потом турок.

Очень важны описания конкретных памятников, сделанные нешаблонно, авторски. Например, Знамеровская описывает свое впечатление от фресок XII в. в Кинцвиси: «Гениальные отшельники и столпники Феофана Грека в Новгороде[22] отступили для меня перед фресками Кинцвиси, как мрачная и сумрачная сила аскетизма перед лучезарной лирикой светлого взлета души»[23]. Особенно ее поразили образ царицы Тамары и фигура ангела: «Никогда я не видела ничего более прекрасного в средневековой живописи. Осуществлением ее величайших возможностей и наиболее светлых взлетов остался для меня навсегда этот ангел»[24]. Она точно описывает свое впечатление от росписей грузинских мастеров начала XX в. – Л. Д. Гудиашвили и Н. Пиросмани[25], с грустью констатируя, что многие из их монументальных работ были варварски разрушены.

Интересны оценки росписей сванов с выделением их отличий от памятников грузинского искусства: «Сванские росписи… Даже если порой мастера, их создавшие, были не сванами, они, как это часто бывает, создавали росписи, проникнутые не грузинским, а именно сванским духом. Тем более это было неизбежно для художников-сванов, учившихся у грузин, но остававшихся сынами своей страны. Это фрески более простые, более примитивные и грубые, чем грузинские, но более далекие от византийских связей, самобытные, непосредственные, наивные, суровые, героические»[26]. По мнению Знамеровской, в этих росписях, с одной стороны, больше примитивизма, грубости: «Абсолютно распластанные фигуры, резкие контуры рисунка, большие красные пятна охр и красных глин, торжественные, но полные динамики фигуры и жесткие лица с крупными, грубоватыми чертами»[27]. Но с другой стороны, в них очень выразительное нравственное начало: «Мужественная сила, гордое достоинство, героичность самих сванов запечатлены в этих святых, в этом строгом боге-воителе, который решительно оттеснил образ Богоматери – женщины – в алтарной абсиде. Но самое излюбленное – святой Георгий, Чкрак[28], и другие святые воины, скачущие на таких условных по рисунку и цвету, но таких выразительных живых конях – красных, синих, зеленых… Грозные всадники, отстаивающие свободу Сванетии! Сколько эпической поэзии, сколько настоящего величия и настоящей, искренней, но земной веры в этом наивном и чудесном искусстве!»[29] – отмечает Знамеровская.

Как уже указывалось, автор подробно описывает еще сохранявшийся во многих местностях национальный костюм – и женский, и мужской. И хозяева, и хозяйки доставали из старинных сундуков свои сокровища и наряжались в них, позируя для любознательной путешественницы, фотографировавшей их.

Знамеровская познакомилась и сдружилась с жившим в Сухуми художником В. С. Контаревым[30]. Видела его работы, бывала у него в маленьком домике на берегу моря и описала в книге свои впечатления от встреч с этим самобытным мастером.

Безусловно, книга «Горы и встречи» является и важнейшим источником для изучения личности самого автора и понимания его научной деятельности и научных концепций развития европейского искусства. Ученый раскрывается в своей рукописи и прямо, и косвенно: и непосредственно обнажая самое сокровенное, и по своим пристрастиям и поведению в отношениях с друзьями и недругами. Вместо вступления к книге автор пишет: «Мне следовало бы назвать книгу “Горы, встречи и я”. Но добавление “я” звучит нескромно… Поэтому я его вычеркнула. Могу ли, однако, я вычеркнуть его не только из заглавия? Конечно, нет. Во-первых, я являюсь неизбежным и постоянно действующим лицом книги. Во-вторых (хотя в книге нет ничего придуманного), все объективное всегда дается, конечно, в живом описании фактов и впечатлений сквозь личное восприятие. Таким образом, книга будет в значительной мере и обо мне самой»[31].

Во многом для Знамеровской ее путешествия были демонстрацией ее эмансипации, реализацией ее борьбы за равноправие женщин. Ведь она росла и воспитывалась в ту эпоху, когда еще считалось, что женщина имеет право только на второстепенные роли в жизни не столько общества в целом, сколько семьи в качестве продолжательницы рода, хранительницы домашнего очага и заботливой хозяйки. Ее бунт против материнства можно понять, только исходя из знания существовавшей еще тогда традиции, не дававшей женщине права на самореализацию и приковывавшей ее к домашней «галере». С обоснования своего права на отказ от деторождения она и начинает свой труд, приводя свой красноречивый диалог с товарищем брата, «каперангом», с которым они оказались попутчиками во время долгой дороги в поезде на юг.

Она не только описывает свое поведение и свои действия, но и анализирует себя. Подробно пишет о «непреодолимой потребности в творчестве», присущей ее натуре, «на каком бы уровне это творчество в результате ни стояло». «Ведь я не знаю, уцелеет ли то, что я пишу, или погибнет. Скорее погибнет. И все-таки я не могу не писать, – утверждает Знамеровская. – Это нечто органическое. И поскольку в человеке неизбежно всегда одно развивается за счет другого, ведь силы, энергия, возможность человека небезграничны, – творческая потребность поглотила во мне многие другие потребности и склонности, особенно женские. И она же определила многие черты моего характера – во многих смыслах нежелание быть женщиной, страстное отстаивание своего равноправия с мужчинами, огромную потребность свободы и независимости в праве распоряжаться собой, своим временем, своими силами, не говоря уже о внутренней независимости мысли и чувства. Сами мои вкусы – страсть к искусству, к природе, к странствованиям, к разнообразию, необычности и богатству впечатлений, а вместе с тем к науке, философии – рождены запросами творчества, которому нужна определенная пища»[32]. Сильное волевое начало, решимость в борьбе за отстаивание своей самобытности, страстное желание реализоваться как творческая личность, даже, видимо, определенная эгоцентричность, несклонность к самопожертвованию были характерными чертами характера Знамеровской, и, разумеется, именно они в первую очередь определили ее интерес к личностям борцов, революционеров, подвижников в искусстве – к личностям Хусепе де Риберы, Микеланджело да Караваджо, Сальватора Розы! Можно вспомнить ее книги о Рибере (1955), Караваджо (1955), Веласкесе (рукопись 1966 г.), Мантенье (1961), Розе (1972), Мазаччо (1975), Тициане (1975) и бесчисленные статьи о Рибере, Леонардо да Винчи, Микеланджело, Веласкесе, Пуссене и других мастерах. Складывается впечатление, что ей трудно было усидеть за письменным столом, держала только погруженность в жизнь своих героев, возможность действовать через них в своем воображении.

В 1949 г. из университета в годы так называемой борьбы с космополитизмом был уволен Н. Н. Пунин. Хотя лекции читались В. Я. Бродским, но последний был единственным штатным преподавателем-специалистом по западному искусству. М. В. Доброклонский, В. Ф. Левинсон-Лессинг были совместителями, и большое количество часов им поручить было невозможно. М. К. Каргер, ставший к этому времени после смерти И. И. Иоффе заведующим кафедрой, предпринимает усилия, чтобы оставить на кафедре Знамеровскую, окончившую к этому времени аспирантуру и готовившуюся к защите кандидатской диссертации, к тому же прекрасно знавшую английский, французский, немецкий и испанский языки. В искусствоведение шло новое поколение исследователей, вооруженных марксистским социологическим методом анализа памятников, мастеров, направлений в истории мирового искусства. Перед Знамеровской, как и перед другими учеными ее поколения, стояла та же задача пересмотра в марксистском духе истории искусства, переинтерпретации искусства уже изучавшихся мастеров и открытия новых. Но при этом Татьяна Петровна всегда старалась быть независимой.

Знамеровская с большим уважением писала о Сальваторе Розе, что он практически не брал заказы, а писал по своему усмотрению, выставляя в последующем уже написанные картины на продажу. И сама она, видимо, никогда не брала навязываемых тем. Все личности, которые она выбирала себе для анализа, отличаются внутренним героизмом, готовностью отстаивать свои идеалы даже в неравной борьбе с обществом, заказчиками, самой жизнью, им свойственно «суровое и мужественное мировоззрение»[33], и образы, ими создаваемые, тоже несут «приподнятое ощущение подвига»[34], их искусство «героично», наполнено «невиданным величием, драматическим пафосом… страстным, пламенным, стихийным порывом»[35], черты их персонажей «выражают спокойную волевую решительность даже в самых страшных ситуациях»[36], им свойственна «непоколебимая решимость идти навстречу судьбе и гибели»[37]. Все ее герои – Рибера, Караваджо, Веласкес, Мантенья, Роза, Мазаччо – безусловно, сильные индивидуальности, сумевшие выразить себя в своем искусстве. Знамеровская кропотливо изучала детали их художественных биографий, тщательно штудировала их произведения и, чтобы оживить их личности для читателя, вкладывала в них свою душу, свои жизненные впечатления, свои переживания; делала это очень тонко, почти неощутимо, но без этого «вылепленные» ею образы никогда не обрели бы того ощущения жизненной силы, трагедийности и витальности, которые захватывают читателя и сейчас, через много десятилетий после того, как эта эпоха могучих характеров 1950-1960-х – знаменитая эпоха «сурового» стиля – миновала. И очень важную роль в этом процессе «оживления» художников и их произведений сыграл завладевший умом и сердцем Знамеровской в те годы Кавказ с его суровостью, эпической величественностью, мужеством и стойкостью его жителей и его природы.

Пожалуй, центральный для Знамеровской труд этого времени – монография о Мантенье 1961 г. В «Упскрули…» она вспоминает, как зимой 1961 г. во время зимних студенческих каникул приезжала в Тбилиси, чтобы дописывать «Мантенью»[38].

«Мантенья», действительно, одна из наиболее «кавказских» книг Знамеровской. Во-первых, родина Мантеньи – Падуя, расположенная на северо-востоке Апеннинского полуострова – в гористой местности, природа которой нашла отражение в творчестве художника. И, видимо, эта гористая природа навевала на автора воспоминания о Кавказе, заставляла взглянуть на себя глазами геолога. Описывая «Моление о чаше» Мантеньи из Лондонской национальной галереи, она замечает, что «слева горизонтальное залегание каменных пластов сменяется вертикальным (без точного соблюдения геологических закономерностей)»[39]. А о триптихе кисти Мантеньи из Уффици ученый отмечает, что «правая сторона картины занята скалой, состоящей из тяжелых глыб породы, похожей на вулканическую»[40]. Анализируя «Мадонну с младенцем» Мантеньи, хранящуюся в Бергамо, Знамеровская снова обращается к своему опыту геолога-топографа, замечая, что «очертания узора (ткани. – А.М.) усиливают впечатление рельефности и выпуклости форм, “поднимая” их, подобно горизонталям на топографической карте»[41]. В реальности местность в самой Падуе и вокруг города была скорее равнинной, чем горной. Но у отечественного читателя, верящего в реалистические намерения мастера, во многом благодаря Знамеровской складывается представление о Падуе именно как о горном крае.

Знамеровская была по природе борцом. Своему персонажу она приписывает – разумеется, не без основания – качества характера и натуры, близкие своим и родственные ее кавказским «героям» и персонажам «Гор и встреч». Красота персонажей Мантеньи и других художников Ренессанса, по мнению ученого, «в их духовной и физической силе, энергии, твердости»[42]. Св. Христофор и апостолы Петр и Павел Мантеньи из капеллы Оветари в церкви Эремитани в Падуе – «это образы простых мужественных людей, полные героической силы и высокого человеческого достоинства»[43]. В образах Мантеньи воплощены «цельные, мужественные, энергичные человеческие характеры»[44], их позы «полны достоинства», лица «красивы и благородны»[45]. Св. Яков Мантеньи из капеллы Оветари призван «на служение… большому делу, на борьбу за него, на гибель ради его победы»[46], в его образе «столько героической силы»[47]! Мантенья, по Знамеровской, представляет себе Древний Рим как «эпоху гражданской доблести и героизма»[48]. «Мантенья, – пишет она, – уловил дух времени и с его величием, с его пафосом, с его героикой слил реальное величие, пафос и героику такой блестящей и вместе с тем глубоко драматичной эпохи, какою в целом являлась эпоха Возрождения»[49]. «Шествие св. Якова на казнь» выделяется в современном ей искусстве, «развивая ту же героическую сторону легенды о человеке-борце, бестрепетно идущем навстречу гибели ради торжества дела, которому он служит»[50]. «Яков спокоен, его фигура и лицо полны сдержанности и благородства. Это… сильный духом человек»[51], – констатирует ученый. «Оба (Мантенья и Донателло. – А.М.), – заключает Знамеровская, – стремятся к воплощению в искусстве героического, волевого, мужественного человека-борца, образу которого Мантенья придает неукротимые и суровые черты»[52]. Предполагаемый автопортрет Мантеньи («Гигантская голова» из капеллы Оветари), по мнению Знамеровской, передает «волевой, строптивый характер, суровую душу и страстный темперамент»[53]. Мантенья, по мнению ученого, представляет себе «драматическую и жестокую борьбу как суровую сущность жизни»[54]. А о св. Себастьяне Мантеньи из Лувра она пишет, что «как обычно, герой Мантеньи прежде всего гордый и сильный борец»[55]. В картине «дальний план противоположен первому плану, как внешняя сторона жизни ее суровой сущности – борьбе противоречий, страданию и героизму, гибели и победе человека-борца, носителя возвышенных идей и стремлений»[56]. В пределле алтаря церкви Сан-Дзено в Падуе «рассказана трагическая история Христа, осмысленная в гуманистическом плане как история героического борца за благо человечества»[57]. В «“Триумфе Цезаря” из коллекции дворца Хэмптон-Корт в Лондоне ликование» зрителей триумфа «связано с эпохой Возрождения, с ее стремлениями, борьбой, героикой и победами»[58]. А рассматривая бронзовый бюст Мантеньи в церкви Сант-Андреа в Мантуе, Знамеровская замечает: «Перед нами борец, всю жизнь (он. – А. М.), не останавливаясь перед трудностями, стремился к пониманию жизни и к правде в искусстве»[59].

Безусловно, в создаваемых ученым образах Мантеньи и персонажей его произведений можно найти много родственного с героями «кавказской» трилогии Знамеровской. Это не говорит об отсутствии у нее объективности. Она выбирала для себя такого героя, который был бы близок по духу ей самой и тем, чьей статью, силой, мужеством, ловкостью и беззаветной храбростью она любовалась на Кавказе.

В других книгах Знамеровской «кавказских» десятилетий ее жизни эта героика тоже присутствует. «Караваджо» вышел в 1955 г.; возможно, на формирование образа художника в сознании автора повлияла первая поездка на Кавказ в 1954 г. Неслучайно она пишет, что «неравная, жестокая борьба с торжествующими силами феодальной реакции придала им (произведениям Караваджо. – А.М.) боевой, суровый характер и определила формирование страстной и неуравновешенной натуры Караваджо и трагичность его судьбы»[60].

Столь же героичны образы Караччоло, Сальватора Розы и других неаполитанских мастеров первой половины XVII в. Эти образы привлекли к себе внимание Знамеровской еще в годы ее работы над кандидатской диссертацией о Рибере (1949–1950), позже им были посвящены статьи «О восстании Мазаньелло и неаполитанской живописи первой половины XVII в.» (1968, Рукописный отдел РНБ. Ф. 1239. Д. 15), о Караччоло (1973, Рукописный отдел РНБ. Ф. 1239. Д. 20). Поэтому, хотя монография «Неаполитанская живопись первой половины XVII в.» вышла в 1978 г., работа над текстом явно шла еще в 1960-е годы. Названная книга сильно отличается от других книг Знамеровской, которые были посвящены конкретному крупному мастеру – Рибере, Караваджо, Мантенье, Мазаччо, Тициану, Веласкесу. Монография посвящена единому реалистическому направлению в неаполитанской живописи первой половины XVII в. и, соответственно, целому ряду мастеров, интересных, талантливых, но в искусствоведении отошедших на второй план перед мастерами барокко и классицизма. «Неаполитанская живопись» отличается актуальностью, потому что посвящена художникам, которых на тот момент только недавно благодаря ряду исследователей удалось вывести из забвения. Знамеровская обобщает сведения, разбросанные по разным публикациям как западных, так и отечественных авторов, в единую стройную картину развития реалистического течения. Наиболее близок и родственен ей по духу Сальватор Роза. Это была одна из первых значимых публикаций о Розе «после длительного периода равнодушия к нему, сменившего восторги романтиков, видевших в нем своего предтечу»[61]. Изучая творчество Розы, она не могла не вспоминать Кавказ. «Очень легко представить себе, что молодой Сальваторьелло, горячий, предприимчивый, романтический, бунтарски настроенный, встречался с такими людьми (бунтарями фуорушити. – А.М.), тайно появлявшимися в городе, и, возможно, сталкивался с их жизнью в горах, куда он действительно мог уходить, стремясь к общению с величественной, грозной, чуждой обыденности природой»[62], – пишет она. Про 1660-е годы в творчестве Розы она замечает: «Главную роль в творчестве Сальватора теперь играют именно горные, скалистые пейзажи, передающие вместе с обострившимся чувством бурной стихийной жизни Вселенной неуравновешенные, возбуждающие настроения самого художника, рожденные разочарованностью в окружающей жизни и приступами такого отвращения к ней, которое, вопреки общительной натуре Розы, рождало у него стремление уйти в уединение и своего внутреннего мира, и пустынной природы»[63]. Знамеровская переносит на мастера свои ощущения и переживания, опираясь на свой духовный и психический опыт, пытается понять внутренний мир Розы. «Пейзаж с отшельником» галереи Уолкер в Ливерпуле она описывает следующим образом: «Все живет активной жизнью, говорящей о пантеистическом мироощущении художника, интуитивно воспринимавшего природу как безграничное одухотворенное целое, загадочное, стихийно-подвижное, грозное и прекрасное в своем грандиозном величии. Как установил Салерно, сам термин “ужасная красота” (“orrida bellezza”), излюбленный позже романтиками, уже был найден Розой, о чем свидетельствует одно из его писем»[64].

Монография «Мазаччо», опубликованная перед состоявшейся в июне 1975 г. защитой Знамеровской докторской диссертации, также была написана задолго до 1975 г. В своей автобиографии, датированной 1973 г., Знамеровская писала: «Я закончила докторскую диссертацию на тему “Проблемы кватроченто и творчество Мазаччо”, сдав ее в сокращенном виде для публикации в университетском издательстве. Защита моя зависит от сроков выхода этой книги в свет и, к сожалению, эти сроки достаточно велики (издательство наше очень перегружено). Однако я надеюсь, что дождусь окончания этих сроков в 1975–1976 годах»[65]. Следовательно, к 1973 г. и текст докторской, и текст книги были уже завершены. И Кавказ, дававший Знамеровской живительные силы для жизни и творчества, не мог не отозваться в этом, пожалуй, главном фундаментальном труде ее жизни.

Эпоха итальянского Ренессанса, особенно в его римско-флорентийском варианте, была сродни ее душе как «время преобладания и господства самого демократического, гражданского и героического по своему пафосу, самого жизнеутверждающего искусства Флоренции в XV веке»[66]. Она доказывает, что «основные темы искусства» в эту эпоху: «идеальный мир человеческого совершенства, душевной гармонии, мудрости, героичности, красоты побед и красоты даже поражений в борьбе со злом, в которой гибнущий все равно духовно и потенциально торжествует»[67]. Мазаччо своим, как она подчеркивает, «суровым оптимизмом»[68], безусловно, импонировал ей духовными и моральными качествами, которые она выявляла в создаваемых им образах и отождествляла с характером и мышлением их создателя: «…Мазаччо выражает… свое драматическое понимание жизни как суровой борьбы и свое утверждение красоты бытия как красоты высоких человеческих переживаний, человеческой силы, стойкости и героичности»[69], – писала она. Или: «Такова суровость Мазаччо, открытыми глазами смотрящего на жизнь и без смягчения ее жестокой реальности утверждающего ее героическую красоту, ведущую к конечному разрешению противоречий в великой гармонии»[70].

Мазаччо для Знамеровской ассоциируется с теми мужественными горцами, которые запали ей в душу во время ее кавказских путешествий. «Оба они (Мазолино и Мазаччо. – А.М.), – отмечает она, – были выходцами из одной местности, а для горцев землячество имеет особое значение»[71]. Она подчеркивает факт происхождения художника из небольшого горного городка и пишет про Мазолино: «Он родился в 1383 г. в той же горной области, из которой происходил Мазаччо»[72].

Во фреске Мазаччо «Подать» из капеллы Бранкаччи во Флоренции Знамеровская обращает внимание не только на демократический типаж и героичность образов Христа и апостолов, но и на окружающий пейзаж: «Монументальные образы как бы сродни далеким, обобщенно переданным, огромным хребтам, уменьшенные расстоянием и тающие в воздухе формы которых делают рисующиеся перед ними фигуры преувеличенно большими и осязаемо массивными»[73]. «Вехами, усиливающими наглядность глубинного пространства, являются деревья, похожие на горные сосны со стройными голыми стволами»[74]. Сам пейзаж работ Мазаччо в сознании ученого тоже ассоциировался с пейзажами ставшего для нее родным Кавказа.

Действие фрески «Крещение неофитов» из капеллы Бранкаччи, по ее мнению, тоже происходит «в диком горном ущелье»[75]. Во фреске «Раздача средств общины» (там же) ученый обращает внимание на женщину с ребенком, с достоинством подходящую за своей долей имущества: «…выразительность этой свободной, горделивой женщины, тип которой, должно быть, был хорошо знаком Мазаччо в горных селениях его детства и которую он здесь поднял до обобщенного идеала»[76]. Опять в этой фреске «величественный горный фон, открывающийся в глубине (композиции. – А.М.)»[77]. И последователи Мазаччо тоже ассоциируются для Знамеровской с горцами: «…короткого расцвета достигает рано оборвавшееся могучее творчество Андреа дель Кастаньо, сурового крестьянина-горца, более всего близкого Мазаччо монументальной силой, демократизмом и драматическим мироощущением»[78].

«Мазаччо» – плод долгого развития ученого, итог созревания и отстаивания ее концепции истории искусства вообще и истории искусства итальянского Ренессанса в частности. Защита докторской диссертации Знамеровской, по материалам которой была издана книга, протекала драматично. Сама процедура защиты длилась шесть часов, она проходила при двух отрицательных внешних отзывах. Считалось, что концепция Знамеровской о простом товарном хозяйстве как почве культуры Ренессанса несостоятельна, так как дискуссия о социальном базисе Ренессанса была к этому времени уже закрыта, а результатом ее стали постулаты, которые не подлежали обсуждению. Между тем Знамеровская заново поднимает эту проблему и формулирует свою концепцию, получающую в книге убедительную аргументацию. Мы уверены, что со временем этот труд ученого будет открыт заново и будет понято его значение для понимания переворота, происходящего в эпоху Возрождения. Знамеровская долгое время изучала искусство Ренессанса, читала по нему курс лекций, писала статьи и книги о мастерах этой эпохи, ездила в Италию в 1961 г., но, чтобы оживить исследуемые образы в своем сознании, она привлекала свой жизненный опыт, и здесь для нее огромную помощь оказал опыт общения с природой и людьми Кавказа, зафиксированный, осмысленный и проанализированный в книге «Горы и встречи».

Видимо, кавказские впечатления Знамеровской помогали ей и в истолковании и интерпретации творчества Веласкеса. Как уже указывалось, рукопись книги, изданной в 1978 г., была готова еще к 1966 г. и хранится в Ленинградском отделении ЦГАЛИ (Ф. 122. Ед. хр. 3). В отличие от Риберы, Караваджо, Сальватора Розы и Мазаччо, Веласкес – придворный живописец, человек скорее замкнутый и даже флегматичный, но в нем присутствует та внутренняя несгибаемость и верность своему творческому кредо объективного наблюдателя жизни, которые должны были импонировать Знамеровской. В «Веласкесе» кавказские реминисценции не столь явны. Но можно предположить, что именно Кавказ вспоминала Знамеровская, когда писала о «Поклонении волхвов» (Мадрид, Прадо), что «в ночной сцене Мадонна изображена в виде простолюдинки, закутанной в платок и держащей на коленях плотно завернутого ребенка. Это усиливает конкретную жизненность сцены, происходящей в декабре, когда даже в Андалусии достаточно холодно, особенно ночью»[79]. Или когда описывала «Севильского продавца воды» (Лондон, Эпслихаус): «…картина полна вдохновения. Она говорит о живом чувстве благословенной прохлады в тяжкий зной под глубоким навесом, о священной свежести чистой воды, от которой запотел стакан, о живой симпатии к изображенным людям, об уважении к горделивой осанке старика, пронесшего высокое человеческое самосознание сквозь долгие годы испытаний и лишений»[80]. Или когда смотрела на конный портрет Бальтасара Карлоса (Мадрид, Прадо): «В соответствии с возрастом инфанта Веласкес выбрал и момент суток, и определенный период в жизни природы. Картина изображает раннее весеннее утро. Синеватые горы покрыты снегом, белый туман поднимается из глубины долины. Освещение холодное, серебристое. По небу несутся серо-сизые облака с белыми краями. Кажется, зритель ощущает свежесть того ветра, который развевает гриву и хвост пони, играет розовым шарфом инфанта, гонит облака и проносится со свистом среди пустынных, диких просторов пейзажа. Картина отличается исключительной правдивостью и красотой колорита»[81].

Таким образом, книгами Т. П. Знамеровской, появлявшимися начиная со второй половины 1950-х годов, мы обязаны в том числе и Кавказу.

Знамеровская много пишет о своем презрении к обывательщине и ее ценностям[82]. Всеми силами души она ненавидит то, что считает мещанством: мелочность, погруженность в материальное, в быт, в пустую трату жизненных сил и времени. У нее чаще всего не складываются отношения с представительницами ее пола, которые волею судьбы оказываются ближе к земным, материальным проблемам. Тем более что Знамеровская была для многих «белой вороной», «чудачкой», порывающей с законами жизни своего пола.

Еще в юности Знамеровская поставила себе две основные цели: найти любимого человека, соединить с ним свою жизнь и стать искусствоведом. Первую цель она осуществила и стала женой П.С.Чахурского, сделавшего ей предложение руки и сердца еще в 1931 г. В том же году они и поженились. И жизнь их была не простой, но счастливой, о чем Знамеровская много пишет в «Только о личном (страницы из юношеского дневника. 1928–1931)» (в Рукописном отделе РНБ эта рукопись называется «Юношеский дневник»)[83] и в воспоминаниях «Любовь и жизнь. Первая часть»[84]. Что же касается второй цели, здесь все было сложнее. Она окончила Горный институт, работала, потом поступила в университет, завершила обучение в нем (с перерывом на военные годы), поступила в аспирантуру, защитилась, была принята на кафедру истории искусства в качестве преподавателя. К 1950 г. и эта цель была достигнута. Знамеровская – необычайно волевой и сильный человек! Но, видимо, после того, как цели были достигнуты, наступило состояние некоторой опустошенности. Об этом можно догадаться только по стихам того времени. Внешне, скорее всего, это никак не проявлялось. Как человек, умеющий себя сдерживать и напрягать свою волю до максимального предела, порою Знамеровская, наверно, переживала состояние упадка. Так было в детстве после разочарования в религии[85]. Так было после первого неудачного объяснения с предметом своего горячего чувства в 1929 г.[86], так могло случиться и теперь. Каждый раз Знамеровская сама ищет для себя лекарство, находит способ вернуть себя к жизни. Как человек активный, она не могла стоять на месте, ей нужны были новые цели, новые завоевания, новые впечатления. В поисках такой пищи для ума и воображения она и отправлялась на Кавказ.

Неслучайно точкой притяжения для Знамеровской стали горы. Горы поразили ее и зажгли в ней любовь к себе еще в годы ее юности. Тогда она полюбила их на всю жизнь, съездив в Крым по путевке в дом отдыха[87], а потом пройдя через Крымские горы с экспедицией геологической практики после первого курса Горного института в Днепропетровске[88]. Вначале она узнала горы Крыма, потом Урал, позже Дальний Восток. «Будто обостряется инстинкт вольного порыва в выси, рвутся все оковы и путы, сковывающие душу, и она растет к небу, как горные сосны, как вздымающиеся друг над другом пики скал. Все мелкое, все отягчающее дух делается ничтожным, жалким, остается внизу. Очищаются и чувства, и мысли, и зрение. Упоительна смена широких далей, открывающихся перед глазами по мере подъема. Упоительно вдохнуть полной грудью горный воздух, быть охваченной порывами горного ветра, почувствовать себя частицей великой природы… Но не затеряться в ней, не ощутить свою слабость и ничтожество, а наоборот – осознать в себе ее мощь, ее свободу. И подобно ей, отрешившись ото всего, что не стоит траты душевных сил, проникнуться высоким спокойствием, ясной чистотой, светлым и строгим счастьем бытия.

Меня горы всегда поднимают и обновляют. В этом целительное их воздействие не только на мою душу, но и на мое тело. Даже издали созерцая их, я остро чувствую стирающиеся в повседневных буднях грани между большим и малым, стоящим и нестоящим, мелким, ничтожным, опутывающим нас, предъявляющим на нас права, мучающим, расстраивающим нервы… Попав в горы, я все это сбрасываю с себя, отряхиваю со своих ног, мыслю и чувствую иными масштабами, гораздо более достойными человека»[89].

Знамеровская восхищается горами Кавказа. «Когда извивающаяся лента асфальта змеей вползла в узкие теснины гор, когда тени крутых склонов упали прохладой на нашу машину и небо ушло далеко вверх, став только синей полоской над темными зубцами скал, я испытала то легкое содрогание, которое всегда пробуждается во мне при соприкосновении с величием и силой грандиозного, первозданного мира природы, нигде не ощущаемого с такой непосредственностью, как в горах. Всегда, с детства, горы в моем воображении высились символом чего-то гордого, великого, могучего, высокого, отрешенного от будничности, от мелочности прозы. Конечно, это романтическое представление сложилось прежде всего под влиянием Лермонтова. Но оно осталось затем незыблемым на всю жизнь, определив мою любовь к горам, неизменную и романтическую»[90], – отмечает автор. Эта любовь к горам, безусловно, раскрывает особенности сильного мужественного характера автора с его восхищением романтикой и всем романтическим, «…я романтик и неоромантик. Но такова с детства моя натура. А все особенности своего “я” я всегда стремилась полнее и свободнее осуществить – только так может проявиться человек на нечто яркое и творческое»[91], – подчеркивает Т.П.Знамеровская. «…У меня явно преобладает склонность к большим масштабам и обобщениям, перед которыми подробности отступают как нечто третьестепенное или даже просто скучное и ненужное. И эта склонность обостряется в горах, определяя основные особенности видения. Сам мир, грандиозный и могучий, предстает здесь в соответствии со стремлением к обобщению, к большим линиям и массам, помогая отбросить все, что этому мешает и от этого отвлекает. Видимо, это делает меня склонной также к теоретическому мышлению в науке и к теоретическим обобщениям, порою, может быть, смелым, но не всегда достаточно обоснованным в деталях»[92], – анализирует автор свой внутренний мир.

Горы она воспринимает как живые существа. Ей кажется, что они горделивы или ожесточенны, особенно ей нравится легенда о вершинах Шамирам и Арзни: «вершины эти противостоят друг другу, как непокоренный Ара и Шамирам, в смертельной жажде ждущая хотя бы его взгляда»[93].

Знамеровская справедливо считает себя натурой активной, склонной к действиям. Так, она пишет о себе: «Я попыталась бороться с подавленным в результате настроением и при активности своего характера написала Элгудже из Кутаиси, пока мы сидели несколько часов на аэродроме, так же как написала Гургену сразу из Тбилиси»[94]. Или в следующей части «Гор и встреч», рассказывая о себе, она заметит: «Сама я в общем не неудачница. Скорее наоборот. У меня много счастья и удач в жизни»[95]. «Жадность к жизни, к новому и интересному была так велика, что мне жалко было терять напрасно даже один день путешествия»[96].

Главным своим счастьем она всю жизнь считала свой брак с П. С. Чахурским, которого полюбила, еще учась в школе в Детском Селе (ныне Пушкин), где он был другом дома, в котором она осталась оканчивать школу после отъезда родных в Днепропетровск. На Кавказе она со своими спутниками в экспедициях нередко говорила о любви:

«Обычно, – пишет она про дагестанскую экспедицию, – я читала вслух Омара Хайяма[97]. И иногда мы разговаривали после этого о любви.

– Мне кажется, это страшно – полюбить очень сильно, – говорил Гусейн, и опять тайная тревога омрачала его яркий, еще полудетский взгляд, полный и пугающих, и волнующих ожиданий.

– Нет, это самое прекрасное, что есть в жизни, – отвечала я. – Даже если это страдание, даже если от этого можно погибнуть. Без этого невозможно со всей силой и остротой воспринять красоту мира. Мне жаль тех, кто не способен это испытать»[98].

Знамеровская горячо любила жизнь, в том числе и в ее материальном проявлении. «Разве стоило бояться той красоты, которую давала жизнь, разве можно не брать все, что было в ней яркого и влекущего?»[99] – задает она риторический вопрос. Она знала толк в яствах, хотя могла довольствоваться в поездках и экспедициях и простыми постными лепешками, умела любоваться красотой окружающего пейзажа, произведений искусства, памятников, людей. Со своих первых экспедиций она собирала произведения искусства Кавказа для своей коллекции, в том числе и женские украшения, которые очень любила. Перед смертью она передала свои коллекции Государственному музею этнографии народов СССР (ныне Российский этнографический музей), Соликамскому краеведческому музею, Государственному Русскому музею, где с 29 июля по 14 ноября 2020 г. прошла выставка «Художники и коллекционеры – Русскому музею. Дары. 1898–2019. Избранное», в состав которой были включены и дары Т. П. Знамеровской (дагестанское серебро, лаки и др.).

Все, что ни делала, она старалась делать с удовольствием: ела ли мороженое в тбилисском кафе либо фрукты в горном ауле или купалась. Ее друзья всегда обращали внимание на такую «жадность к жизни»:

«Как вы жадно купаетесь, – сказал Дерзибашев, когда я вышла и оделась.

– Кажется, я все делаю в жизни жадно… Все, чего мне хочется, – улыбнулась я.

– Что ж, такому жизнелюбию можно позавидовать.

– Жизнелюбию? Это, кажется, не совсем точно. Если с жадностью я стремлюсь ко всему, чего хочу, то с не меньшей силой я не приемлю то, чего я не хочу. А ведь оно тоже существует в жизни. И это неприятно, это неумение примиряться и смиряться разве не является источником страдания, не менее страстного, чем радость и наслаждение?»[100]

«Кто может сказать, – пишет Знамеровская также, – что женщине не доставляет тайного удовольствия, когда на нее смотрят как на женщину даже абсолютно ей не нужные люди? Думаю, что в любом случае утверждать обратное было бы лицемерием. Возможно, что существуют женщины настолько доброжелательные или настолько не являющиеся женщинами, что они с возмущением это отвергнут. Не знаю. Я никогда не меряю всех на один аршин. Но все-таки в наиболее естественных случаях подобное отрицание не бывает искренним до конца. Неискренность же для меня нечто неприемлемое. Поэтому я не скрою, что ощущение прикованных ко мне как к женщине взглядов будоражило и горячило мой и без того повышенный тонус в это лето»[101]. Поэтому она любила проявления мужского восхищения ее женскими чарами и никогда не возмущалась, как многие ее напарницы, попытками завязать отношения – только если они переходили известную грань. Здесь она готова была постоять за себя. И порою ей действительно это приходилось делать. Вспомним хотя бы ее путешествие в одиночку в Шиомгвиме. Если же чувство друга переходило в более сильное, она никогда этим не злоупотребляла, сразу расставляя все точки над «Ь> и стараясь сделать это как можно мягче и без тени унижения.

В соответствии со своей любовью ко всему жизненно-сочному, полноценному Знамеровская с трудом переносила зрелище инвалидности, неполноценности, болезни, хотя, естественно, как хорошо воспитанный человек, старалась никогда не показывать своей антипатии. «Я испытывала неприятное смешение и жалости к нему, этому молодому калеке, и боязни обидеть его чем-либо, и вместе с тем физическое отвращение к искалеченности»[102], – напишет она по поводу одного случая на дагестанских дорогах во второй части «Гор и встреч».

Татьяна Петровна была человеком бесстрашным. И не боялась ездить по опасным горным дорогам, когда у многих ее спутников начиналась истерика. Порою она даже испытывала судьбу, оставаясь в машине, когда – на особо опасном участке – в ней оставался только водитель. Но она, основываясь на рассказах очевидцев, была уверена, что результатом падения машины в пропасть может стать только мгновенная гибель, ее она не боялась. Напротив, любила сильные ощущения, риск. Во второй части рукописи она расскажет, как они в Дагестане мчались на грузовике по горной дороге над пропастями: «Здесь нет таких отвесных пропастей и голых скал, как на вчерашнем пути. Но склоны довольно широкого ущелья, по которому вьется вверх дорога, круты, а дорога делает такие петли, что повороты на их концах оказываются для нее невозможными. Поэтому на поворотах сделаны еще слепые отрезки пути, по которым грузовик сначала пятится назад, а потом уже взлетает на новую петлю. Пятится над крутыми склонами, вслепую, так сказать, наощупь… Гарантия того, что он не слетит с обрыва, сделав лишний поворот руля, только в опытности шофера. Кажется, что здесь нужны не только опытность, но и осторожность. Но где ей взяться у вчерашнего джигита? И тем более у такого удальца, как Магомед-Али? Машина несется так быстро, что мы впиваемся пальцами в доску, на которой сидим, изо всей силы, и видим, как мелькают пропасти, как задние колеса, пятясь вслепую назад, почти повисают над ними там, где “хвостик” кончился, чтобы в последний момент ринуться вперед, вверх к новому повороту. Действительно сильные ощущения! Сердце то сжимается, то содрогается, и все-таки ощущения захватывающе увлекательные. Даже толчки и тряска на немощеной каменистой дороге скрадываются этой быстротой. Почти как птица несется машина, почти не касается она земли, лишь иногда резко подпрыгивая на каком-нибудь большом камне»[103].

В другом месте книги она рассказывает: во время поездки по горной дороге «мой сосед заметил, что глаза мои на мгновение приковались к мелькнувшему за стеклом обрыву, на самом краю которого машина сделала поворот.

– Страшно?

– Нет. Наоборот, приятно. Вернее, может быть, это и страх, но щекочущий нервы и доставляющий удовольствие»[104].

«От пропастей, открывавшихся за бортом, захватывало дух. При непрерывной тряске, резких поворотах и сдавленности кругозора нависшими и теснившимися со всех сторон тяжелыми массами рельефа фотографировать было невозможно. Нельзя было даже заглянуть в окошечко аппарата, совместив его хоть на мгновение с глазом. Но я дышала все более свободно и легко среди этого разгула буйных сил и опьяняющего смелого движения»[105].

Как натура, любящая жизнь, умеющая наслаждаться жизнью, Знамеровская боялась смерти, вернее не столько самой смерти – ее она как раз не боялась, а того, что обычно связано со смертью, – болезней, дряхлости, беспомощности. Видимо, в мечтах ей бы даже хотелось уйти из жизни в расцвете сил, как ушли любимые ею Пушкин и Лермонтов и, видимо, любимый ею Петроний со своей Эвникой из романа Г. Сенкевича «Камо грядеши». Но она не могла этого сделать, потому что знала, что это повлечет за собой смерть родителей и мужа. А вот если бы судьба сама подарила ей такую смерть, от такого дара, она, возможно, и не отказалась бы. Тем более что в эти годы ее постигло трагическое разочарование в человеке, сделавшемся для нее олицетворением красоты Кавказа.

А вот если ситуация грозила инвалидностью и искалеченностью, здесь даже она испытывала страх. Во второй части Знамеровская опишет ситуации в горах, когда им встретились овчарки, охраняющие стадо, и они с Р. О. Шмерлинг стояли, вжавшись в скалу, и боялись пошевелиться. Потому что хоть одно движение – и собаки бросились бы на них и искалечили. Только когда из-за поворота показался пастух и отогнал собак, женщины вздохнули с облегчением. «И тут из-за скал на изгибе дороги нам навстречу вышло стадо овец. Его конец был еще где-то за поворотом, чабана не было видно, а впереди шли две огромные кавказские овчарки, не косматые, а неприятной породы с более короткой шерстью и стоящими ушами. При виде нас они не залаяли, но шерсть на них взъерошилась, они насторожили уши, уставились на нас ледяными глазами и медленно приближались, издавая рычание и готовясь к нападению. Что говорить? Я люблю больших собак, люблю дружбу с ними, но я очень боюсь собак враждебных. Овчарки, когда они исполняют свои обязанности при стаде, загрызают даже насмерть. Но если они просто вырвут кусок тела, это ужасно, а подобную возможность быть изуродованной я всегда представляю себе с полной наглядностью. <…> Я еле перевела дух, а Ренэ уже смеялась нашему приключению, и мы, снова чувствуя забытый на миг холод, в самом быстром темпе добрались до Чоха»[106].

Из героев Кавказа пальму первенства Знамеровская, пожалуй, готова была отдать Шамилю. С восторгом опишет она его беззаветное мужество и отвагу во второй части рукописи. «Но как это (героизм русских на Кавказе. – А.М.) меркнет перед героикой самозащиты и борьбы за свою свободу до последней капли крови! Таков закон истории. Содрогаясь от мысли и о без вины виноватых, смертью оплативших славу солдатах, мы восхищаемся не ими, а той последней кучкой горцев, которая залегла на Гунибском плато и дорого продала свою жизнь, не продав свободы»[107], – напишет она, останавливаясь на своих впечатлениях от созерцания плато Гуниб, где находилось последнее убежище Шамиля.

Одним из ее кавказских героев суждено было стать Элгудже Яшвили. Он для нее во многом стал олицетворением Кавказа. «И вдруг передо мной снова во мраке выплыли большие странные глаза, равнодушно холодные, но полные золотистых отблесков, непроницаемые, как будто таящие на дне замкнутую печаль… Я не отгоняла это видение. Оно слилось для меня с поэзией вечера, с огнями города, с таинственной бездной звездного неба»[108].

В книгу включены и прекрасные стихи Знамеровской, написанные ею на Кавказе или в воспоминаниях о поездках на Кавказ. Она в свое время мало печаталась, отдавая силы искусствоведению и не желая переписывать свои стихи в соответствии с требованиями времени. Армянский поэт Гурген Стамболцян, которому она читала некоторые свои стихотворения, сказал ей: «Я уверен – настанет время, когда, найдя ваши стихи, люди скажут: этот искусствовед был также настоящим поэтом»[109]. К сожалению, опубликовать ее кавказские циклы стихов полностью пока не представляется возможным. Но мы надеемся, что эти стихи не оставят читателя равнодушным и люди скажут: этот искусствовед был также настоящим поэтом и писателем!

В стихах Знамеровская раскрывается, пожалуй, еще с большей силой, чем в прозе. Вот в стихотворении 4 из цикла «Шиомгвиме» она пишет:

Аскетизм ненавижу я,

Страшен мне замурованный инок.

(Кавказские тетради)

Она воспринимает природу как живое существо. В стихах «Цаленджиха» сказано:

Высокий склон зарос вокруг

Густыми, сочными кустами.

Как будто влажными устами,

Коснулись листья голых рук.

Или в стихотворении «Пицунда»:

Ласково здесь шепчет, не сердито,

Будто напевая песнь, прибой.

Не в такой ли пене Афродита

Родилась из бездны голубой?

Небеса ее «обнимают», у листьев есть «уста», у деревьев «руки», горы – это перевоплощенные герои древних сказаний, а прибой может «петь», ручей «звать», утес может «зловеще» оскаливаться… Она признается в любви горам в своих стихах, как, например, в стихотворении «Прощанье»:

Как эти горы завладели

Душой взволнованной моей!

В стихотворении «В Зангезуре» она пишет:

И потому ищу опоры

В горах опять,

Чтоб душу никнущую горы

Смогли поднять…

Мы уже упоминали о том, что Знамеровская много переводила кавказских поэтов, используя при этом новый необычный подход, который она опишет во второй части «Гор и встреч»: «Мы занимались с Гусейном и еще одним делом. Он переводил мне стихи Расула Гамзатова, юношеские, может быть менее искусные, чем зрелые, но наиболее искренние и непредвзятые. Мы с ним отстукивали ритм, считали число слогов, и я передавала кое-что по-русски, следуя своему “еретическому” в нашей литературе принципу сохранять правила стихосложения оригинала. Поэтому и здесь я пользовалась силлабическим[110]стихом, и притом без рифмы»[111].

Как уже говорилось, базисом жизни Знамеровской была ее любовь, которую она встретила и которую завоевала еще в юности, оканчивая девятилетку (бывшую мужскую Николаевскую гимназию) Детского Села (ныне г. Пушкин), – это Павел Сигизмундович Чахурский, легендарный Павлуша книги, за которого она вышла замуж в 18 лет и романтическое чувство к которому пронесла через всю жизнь. Хотя он не ездил с женой в путешествия на Кавказ, но его образ тоже присутствует на страницах книги.

Знамеровская была волевым человеком, воспитанным романтикой борьбы времен Гражданской войны. Она никогда не опускалась до того, чтобы пассивно плыть по течению жизни. Она строила свою жизнь так, как считала нужным. После скоропостижной смерти Павла Сигизмундовича 25 августа 1975 г. жизнь потеряла для нее смысл. Она уволилась из университета и приняла решение как можно быстрее завершить все начатые рукописи и сдать их в архивы и в надежные руки друзей, родных и учеников, чтобы свести счеты с жизнью.

Как признавалась сама Знамеровская, во второй половине 1960-х – 1970-е годы у нее не хватало сил для литературной обработки впечатлений от поездок по горячим следам, и третью часть своей рукописи она редактировала уже в 1976 г., после смерти мужа. На страницы этой части ложится тень случившейся трагедии, но она вписывается в общее настроение этой части как эпилога «дружбы с Кавказом».

Т. П. Знамеровская ушла из жизни 20 августа 1977 г., завершив свои земные дела, ушла по собственной воле, не желая продлевать жизнь, которая без ее главной любви – к П. С. Чахурскому – потеряла для нее смысл. Но уходила она из жизни, благодарная ей за все подаренное ею счастье, с надеждой, что ее не изданные при жизни книги и стихи когда-нибудь дойдут до читателя и дадут ему возможность вкусить хотя бы часть той радости и красоты, которыми была наполнена ее жизнь.

Сейчас мы получили право открыть этот архив и познакомиться с рукописью «Гор и встреч». Без сомнения, книга будет интересна историкам, этнографам, археологам, искусствоведам, туристам – всем, кто уже любит Кавказ всем сердцем или еще только готов его полюбить. Читателя ждет увлекательный труд, рождающий в сердце восхищение Кавказом и столь горячо его любившей неутомимой путешественницей, ученым и темпераментной, обаятельной женщиной – Татьяной Петровной Знамеровской!

Книга проиллюстрирована фотографиями, сделанными автором во время поездок по Кавказу 1957 г.

* * *

Выражаем сердечную признательность за помощь, содействие в издании рукописи и фотографии из домашнего архива семьи племяннице Т.П.Знамеровской – Наталии Борисовне Знамеровской; вдове хранившего доверенные ему автором рукописи и фотографии преподавателя кафедры истории искусства Валентина Александровича Булкина – Татьяне Николаевне Лариной, в свою очередь передавшей эти материалы нам для их опубликования; Т. Е. Сохор и В. Бередниковой за помощь в наборе текста и поддержку в деле издания рукописей Знамеровской, преподавателям кафедр истории западноевропейского искусства и истории русского искусства Института истории Санкт-Петербургского государственного университета за сочувствие и содействие, ученикам Знамеровской – за неподдельный интерес к ее творчеству! Моей семье – за терпение. Большое спасибо Издательству Санкт-Петербургского университета за бережное, любовное и внимательное отношение к тексту и неподдельное уважение к его автору – Татьяне Петровне Знамеровской!

Горы и встречи. 1957

Тебе, Кавказ, суровый царь земли…

М. Ю. Лермонтов

I. Разговор в поезде. Горы, встречи… и я

Июль 1957 г

Несколько слов вместо введения. Мне следовало бы назвать книгу «Горы, встречи и я». Но добавление «я» звучит нескромно… Поэтому я его вычеркнула. Могу ли, однако, я вычеркнуть его не только из заглавия? Конечно, нет. Во-первых, я являюсь неизбежным и постоянным действующим лицом книги. Во-вторых (хотя в книге нет ничего придуманного), все объективное всегда дается, конечно, в живом описании фактов и впечатлений сквозь личное восприятие. Таким образом, книга будет в значительной мере и обо мне самой. И со знакомства с собственной персоной я невольно начинаю ее, ибо так началось само мое путешествие в поезде.

* * *

Разговор принял под конец… философски-метафизическое направление…

М. Ю. Лермонтов^1

Вечером, накануне моего отъезда на Кавказ, мне позвонил по телефону брат^2.

– Ну, как дела?

– Ничего, Боряша, все в порядке. Еду завтра рано утром.

– Я знаю, поезд идет очень рано. Я заеду за тобой и Павлушей на машине и тебя провожу.

– Очень мило с твоей стороны. Спасибо. А тебе не лень так рано вставать?

– Ну, что ты! Я хочу тебя проводить.

Повесив трубку, я принялась за укладку маленького чешского рюкзака, который должен был составить весь мой багаж. Не стану уверять, что я абсолютно равнодушна к нарядам и не хотела бы взять на юг лишнее платье. Но я умею, если надо, обходиться минимальным количеством вещей и знаю, что значит таскать в дороге лишние тяжести. Поездки же мои – это всегда дороги, а не курорты, не санатории, не дома отдыха, одна мысль о которых внушает мне скуку.

В этот раз я ехала на Кавказ одна, в отличие от прошлых путешествий, когда я дважды организовывала небольшие самодеятельные туристические группы для походов по Военно-Осетинской^3 и Военно-Сухумской дорогам^4. Мне хотелось быть свободной в осуществлении лишь приблизительного маршрута, мне надоели ленинградские знакомые, которые могли быть моими спутниками, – да и зачем общество тех, кого и без того видишь всю зиму? Но главное – мне страстно хотелось ближе и непосредственней познакомиться с Кавказом, от жизни, от людей которого меня отделяли мои спутники. За год до этого я совершила в полном одиночестве поездку по Средней Азии и осталась ею очень довольна. Трудности меня не пугают, – все-таки у меня за плечами годы геологической работы. А тот^5, одиночество с которым вдвоем – дома ли, в экспедиции, в путешествии – счастье, как почти всегда, не мог быть моим товарищем. Еще не так давно он должен был проводить лето на геолого-разведочных работах, а теперь уже не ездил на них, будучи начальником отдела, но отпуск использовал только осенью – для того, чтобы покупаться в море, полежать на пляже, лишь немного поездить. Он всегда плохо переносил жару, а главное – он очень устал. Уставал… При сердце, непропорциональном его огромному росту, он изнемогал за год от работы и нуждался только в пассивном и спокойном отдыхе в осенний месяц на юге. У меня же отпускными были, естественно, только июль и август, и кроме того, я жаждала всю жизнь путешествовать. И он всегда понимал это, любил во мне это.

Рано утром брат заехал за нами на своей машине, и мы втроем отправились на вокзал. По дороге Борис сказал:

– В одном поезде с тобой едет в Кисловодск мой сослуживец, помнишь, тот, из-за которого у меня были неприятности, так как я однажды возил на машине его и его даму сердца после отъезда его жены. Я тебя с ним познакомлю. Он хороший парень. Полуармянин. А ты ведь любишь кавказцев, – его добродушное лицо расплылось в лукавую усмешку.

На перроне к нам действительно подошел «каперанг» (морской инженер, капитан 1-го ранга), и брат представил его мне. Улыбаясь про себя, я отметила, что по типу он действительно кавказец, причем красивый.

Последние шутливые напутствия Павлуши, последние поцелуи. Я стою у двери вагона. Поезд трогается. Как всегда, радость отъезда в отпуск, ожидание новых впечатлений, отдыха, солнца, тепла, смешиваются с щемящей грустью разлуки, хотя бы даже только на два месяца. С обостренной нежностью и тревогой я стараюсь как можно дольше не потерять из виду длинную, такую милую и привычную фигуру, подольше не отрывать глаз от улыбающегося взгляда, от руки, посылающей последнее приветствие. Но вот все исчезло, вокзал остался позади, потянулись окраины Ленинграда в сером, ненастном утреннем свете.

Очень удачно я оказалась в двухместном отделении вагона рядом с купе проводников. На верхней полке надо мной ехал весьма скучный и простоватый пассажир, то куривший в проходе, то спавший. Он явно не представлял никакого интереса как собеседник. Впрочем, это было все равно. Мне хотелось отоспаться за время дороги, так как я слишком устала и за год работы, и за последние дни. Кроме того, у меня была книга. А мне при огромной любви к литературе так редко удается почитать что-нибудь, не связанное с работой, которая для меня – почти максимальное увлечение.

Я легла на скамейку и лежала, закрыв глаза и стараясь отрешиться от всего, оставшегося позади, кроме любимых глаз и прощальной ласковой улыбки. Но скоро из другого вагона пришел навестить меня мой новый знакомый.

– О, вы не очень комфортно устроились, – сказал он, окинув взглядом вагон. – Неужели вы не могли достать место в купированном вагоне? В мягкий вагон, во всяком случае, было попасть легко.

– Это для меня слишком роскошно, – засмеялась я.

– Роскошно? Но, насколько я знаю, вы – доцент университета.

– Да. Ну и что же? Я доцент на полной нагрузке, но на половинной ставке. Довольно странно и глупо, не правда ли? Кое-кто зовет меня кафедральным ишаком. Но объяснять причины этого скучно и долго. Главная причина – просто моя любовь к моей работе и невозможность иметь такую же работу нигде, кроме нашей кафедры.

– Но… – каперанг смущенно засмеялся, – у вас же есть муж, который, вероятно, получает полную зарплату.

Меня смешило его изумление, такое типичное для достаточно привилегированного слоя, представителем которого он являлся.

– Мы живем с мужем, складываясь на равных началах, и я никогда не пользуюсь его субсидиями, уезжая в отпуск, – сказала я, все так же спокойно улыбаясь. – Мне не только нравится, но необходимо быть независимой во всех отношениях. Это мой жизненный принцип.

– Как? И вы вообще не отбираете у мужа зарплату, чтобы распоряжаться ею по своему усмотрению? – засмеялся он вдруг так искренне и весело, что я оценила красоту его ровных, крупных, белых зубов, два ряда которых засверкали на его смуглом лице. – Первый раз в жизни встречаю такую странную женщину!

– Но что же здесь странного?

– Как что? Попробовал бы я не отдавать своей супруге всю получку, почти до копейки, ничего себе был бы скандал! Да и ваш собственный брат, хотя и не находится в таком положении, как я, все же, несомненно, большую часть зарплаты вверяет попечениям жены.

Он так заразительно хохотал (вероятно, над моей глупостью), что я тоже не могла удержаться от смеха, и вдруг сразу между нами установились какие-то очень простые и непринужденные отношения, как будто мы были давно и хорошо знакомы.

– Нет, вы действительно странная женщина, – повторил он, рассматривая меня своими большими, совершенно черными глазами. – Вместо того, чтобы устроить сцену мужу, вы сами не желаете ехать с удобствами, подобающими даме и доценту!

– Право же, я слишком мало ценю эти удобства, – ответила я.

– Послушайте, а куда вы едете? Я ведь еще это точно не установил. В Кисловодск? Пятигорск? Ессентуки?

– В данный момент до Пятигорска, но затем отправляюсь путешествовать по Кавказу.

– Одна?!

– Да, одна.

– И муж вас отпустил?

– А почему же нет?

– А вы его?

– У него хрупкое здоровье; он стал очень переутомляться за год работы и поэтому теперь не склонен путешествовать. Но он ездит отдыхать один на юг осенью, когда не жарко, и, конечно, я его тоже отпускаю.

Мой собеседник уже не смеялся, а смотрел на меня серьезно и задумчиво. Потом он вздохнул.

– А вот меня никогда никуда одного не пускают. Кисловодск просто мне осточертел. Кроме тенниса, там для меня не осталось ничего интересного. Я бы с удовольствием тоже попутешествовал. Но каждый год я принужден проводить отпуск в Кисловодске, потому что там у нас родственники и у них живет все лето моя жена с детьми. Я вам завидую, я вам просто завидую! Такое взаимное доверие, как, видимо, у вас с мужем, встречается редко. Так же как умение считаться со вкусами и запросами друг друга, не портя друг другу жизнь.

«Да, – подумала я про себя, – и все-таки он изменял жене, имея “даму сердца”, как мне сказал Борис. И это несмотря на строгий надзор жены. Или даже, наоборот, подстрекаемый этим строгим надзором и стремлением если не вырваться из-под него, то по крайней мере его обмануть?»

Разговор перешел на незначительные предметы, и затем капитан ушел. Однако он приходил очень часто во время всего нашего пути и, кроме поверхностной болтовни, вел со мной разговоры, свидетельствующие о том, что знакомство со мной возбудило его любопытство и навело его на мысли о вопросах, о которых он раньше, быть может, не задумывался. Он все время меня расспрашивал обо мне самой, о моих взглядах на «проблему женщины» прежде всего и на другие близкие к ней. Я редко бываю склонна к большой откровенности при всей прямоте своего характера. Но у нас было много свободного времени, и говорить с ним мне нравилось, потому что в нем ощущались непосредственность и искренность. Не привыкший к большой свободе суждений, относившийся к жизненной рутине и к обывательским взглядам как к чему-то само собою разумеющемуся, он вместе с тем явно был способен на что-то большее. И, столкнувшись вдруг с проявленным мною пренебрежением к предрассудкам, он ощущал какие-то недоумения и сомнения, которые не отталкивали его от меня, а скорее влекли ко мне. Замечая это, я отвечала на его вопросы прямо и просто, переходя невольно и к отвлеченным рассуждениям. В результате постановка этих вопросов одного за другим, не с бесцеремонной назойливостью, а с возрастающей пытливой серьезностью, заставляла меня искать ярких формулировок, как бы подводя какие-то итоги своего собственного, еще далеко не законченного, но уже много пройденного пути.

– Ваш брат говорил мне, что вы были геологом, до того как стать искусствоведом. Как это получилось? Как вы сделали такую ошибку и потом сумели ее исправить? – спрашивал он.

Но это вовсе не была ошибка. Начни я свою жизнь сначала, я опять поступила бы так же. В 17 лет мне безумно хотелось жизни романтической, необычной, связанной с путешествиями, преодолением трудностей, с богатством впечатлений от природы, от людей и событий. Я и теперь – яростная путешественница и не люблю обыденность. А в юности неужели я должна была начать с того, чтобы уйти в кабинетную работу, замкнуться в узких рамках города и не посмотреть мир за этими стенами, закрывающими горизонт? Я по натуре романтик и довольна, что была вначале геологом. Благодаря этому я много повидала, узнала жизнь далеких окраин страны, узнала истинную цену многому и сама закалилась. Я презирала бы себя, если бы была тепличным растением, лишенным силы и смелости.

– Но ведь это не очень подходит женщине.

– Я никогда и не хотела быть женщиной: в детстве я ненавидела, что я «девчонка», с яростью и активностью. Я колотила брата, если он дразнил меня этим, и пыталась даже – на всякий случай – молиться Богу, чтобы он превратил меня в мальчика, исправив ошибку.

– А потом?

– Я никогда и потом не примирилась с этим до конца. Но я поняла, что я могу в значительной мере исправить ошибку судьбы, встаю во многих отношениях наравне с мужчинами, отстаивая свою свободу и склонности, вычеркнув из жизни все то специфически женское, что вызывало во мне яростный отпор и могло бы сковать особенности моей натуры. Ведь в прошлом бывали такие случаи. Вспомните папессу Иоанну^6, Жанну д’Арк^7, нашу Надежду Дурову^8. Только в нашу эпоху это гораздо проще, естественнее, легче. А как вы считаете, должен человек примиряться с судьбой без борьбы за свое я и соответствующую ему жизнь, быть покорным судьбе или бороться с ней, насколько это реально возможно?

Он не ответил на мой вопрос, окинул взглядом мои подкрашенные губы и мое платье и затем сказал с улыбкой:

– Да, но вы все-таки не все женское выкинули из своей жизни. Вы замужем.

– Я же не сказала, что хотела выкинуть все. Нет, только то, что не отвечало моим стремлениям и склонностям, что могло бы лишить их свободного осуществления. Любовь же равно достояние и мужчин, и женщин, только объекты, естественно, разные. Для меня любовь оказалась одной из моих неотъемлемых потребностей, а я всегда чутко прислушиваюсь к их голосу, ибо особенность моего характера, а тем самым и правило мое – не совершать над собой насилие, быть такой, какая я есть.

– А вам не кажется, что это опасная мораль? Ведь естественные склонности могут быть и общественно вредными. И их тоже, по-вашему, следует осуществлять, а не подавлять?

– Нет, я имею в виду другое. То, что общественно вредно, то есть приносит активное зло другим людям, следует побеждать в себе, потому что человек не Робинзон на необитаемом острове, он неотделим от общества и должен считаться с людьми, как и они должны считаться с ним. Дело в данном случае не во вреде, а в пользе, которую человек может принести человечеству. И для меня этот вопрос полностью сливается с вопросом о свободном само-осуществлении именно своих собственных положительных способностей, а не каких-либо навязанных извне, под какими бы громкими словами ни осуществлялось это навязывание. Я твердо убеждена: максимальную общественную пользу человек может принести только в том случае, если он максимально разовьет и максимально осуществит в жизни свои естественные положительные склонности и способности, максимально отстранив все то, что этому мешает, хотя бы само по себе это отстраненное и чуждое его натуре тоже было положительным. Ни один человек не может быть всем, но важно, чтобы он был самим собой в своих лучших чертах. А для этого нужна свобода развития человеческой личности, во всяком случае в таком обществе и на таком историческом этапе, когда личность достаточно дифференцируется, а не слита в слабо индивидуализированную массу.

– Но скажите, разве любовь не могла явиться препятствием и помехой на пути развития ваших способностей и стремлений?

– Да, конечно. Мне нужно было найти в любви принятие меня такой, какая я есть, и уважение к моей свободе. Я это нашла. Это – мое великое счастье. Но если бы я встретила, наоборот, деспотизм, желание подавить мою личность, наполнить мою жизнь и мое время обязанностями, не соответствующими моему призванию…

– Да, что было бы тогда?

– Это было бы страшное несчастье в любом случае.

– А какие могли бы быть случаи?

– Или я не вынесла бы возникшей дилеммы и покончила бы с собой. Или моя любовь была бы убита разочарованием, и я ушла бы на свободу. Не думайте, что это означало бы аскетическое одиночество, отсутствие увлечений, романов, связей. Нет, я здесь по натуре обладаю активностью мужчины и ни в коем случае не являюсь синим чулком. Но разве все это заменило бы большую и цельную любовь? Конечно, счастливой я уже не была бы.

Он ушел, задумавшись.

На другой день он опять продолжил разговор, стремясь до конца понять мою точку зрения, для него необычную.

– Вы не будете сердиться, если я задам еще некоторые вопросы, на которые не имею права? – спросил он, улыбнувшись черными глазами из под густых ресниц.

– Смотря какие это будут вопросы! – засмеялась я.

– Вы любите мужа?

– Бесконечно.

– И вы ему верите?

– Абсолютно.

– А заботитесь ли вы о нем или при вашей эмансипированности и занятости вам не до этого?

– Вы хотите спросить, не творится ли у меня в доме чорт знает что, не ходит ли мой муж оборванный, грязный и голодный, не приходится ли ему бегать за покупками и мыть посуду? Не так ли? – я смеялась ему в лицо, и он слегка смутился. – Нет, можете мне поверить, это далеко не так. Правда, я не являюсь женой-хозяйкой в полном или обычном смысле слова. Я свожу свои бытовые заботы до минимума, и многие мужчины остались бы недовольными такой хозяйкой. Моя мама говорит, что мы живем как два друга-холостяка. Но это тоже не совсем точно. Необходимый минимум забот несу на себе я. Приходите ко мне в Ленинграде с моим братом, и вы увидите, что муж утром подогревает уже положенный в нужную посуду завтрак и кофе, а после работы обедает, спит, читает и опять спит. Правда, обед готовлю и все для этого покупаю не я, но я всегда умею найти того, кто нам это делает: вот уже многие годы к нам ходит для этого одна старушка, и сейчас она тоже заботится о моем муже. Я не слежу за бытом и не забочусь так внимательно о мелких бытовых потребностях мужа – да! Тем более, конечно, я не шью, не стираю, а за все это плачу деньги. Но я сама убираю комнату, кроме полов и окон весной и осенью.

Я не терплю, когда кто-нибудь трогает и переставляет мои вещи, и слежу за порядком. Если все вокруг меня неаккуратно, хотя и без педантизма, я с трудом могу сесть за свою работу. Это тоже моя маленькая склонность, видимо, унаследованная от моей бабушки-немки. За все прочее я плачу деньги, ценя их гораздо меньше, чем свое время.

– А потом ездите в жестком некупированном вагоне?

– Да, и не только это.

– Ну хорошо, а если бы у вас были дети? Тут вам не удалось бы освободить себя от бытовых забот, которые отнимали бы большую часть вашего времени. Да и путешествовать вы бы не ездили, а сидели бы тихо с детьми на даче. Более того, вы бы даже не смогли переменить свою специальность.

– Да, конечно. Но, вероятно, потому, что именно с этой стороны над моей свободой висела самая серьезная угроза, я никогда не допускала даже мысли о том, что у меня могут быть дети. Не думайте, что я в принципе к ним плохо отношусь или подхожу к этому вопросу легкомысленно или несерьезно. Наоборот. Я желаю всем детям светлого детства и превращения в настоящих людей. Но без меня. Они не мое призвание, как и многие другие призвания. Человек не всеобъемлющ. И у меня есть убеждения на этот счет, которые могут показаться странными, потому что они противоречат укоренившимся предрассудкам.

Я остановилась.

– И вы мне можете об этом рассказать?

– Да, если вы хотите.

– Мне это очень интересно.

– Ну что же, постараюсь изложить свою точку зрения. Прежде всего предрассудком, придуманным мужчинами и старательно внушаемым женщинам, является представление о том, что каждая женщина обязательно желает быть матерью. В нашу эпоху даже та по-современному цивилизованная женщина, которая хочет быть матерью, не жаждет иметь больше, чем одного-двух, в самом крайнем случае трех детей. И это независимо от проблемы материальных трудностей. Ведь известно, что многодетность – удел нищеты. И добавим еще: иных стадий в истории материального и духовного развития общества. Теперь чем выше материальный и культурный уровень, тем меньше детей, потому что у женщин тем больше иных жизненных запросов и тем больше средств удовлетворить их и ограничить деторождение. Перейдем от этого в биологическую сферу. Даже в животном мире есть отклонения от материнского инстинкта. Кукушка кладет яйца в чужие гнезда. Не всякая курица стремится быть наседкой. Есть кошки, которые пожирают своих появившихся на свет котят. Еще мало исследован факт, что в самом организме, в самих клетках соответствующего назначения и функций далеко не всегда у мужчин присутствует только мужское начало, а у женщин – только женское. Отсюда и черты в характере, не совсем или мало соответствующие специфике пола. Гермафродитизм – крайнее и уже патологическое проявление этого. Неужели вы думаете, что для свободного развития самых лучших самобытных сторон человеческой личности нет необходимости считаться с этими безгранично варьирующими особенностями, а соответственно и склонностями человеческой личности, а надо их подавлять воспитанием и жизненными правилами? Сколько при этом человечество должно потерять прекрасных неосуществленных способностей и сколько приобрести заурядных или скверно выполненных жизненных деяний?

А ведь в человеческом обществе, и тем больше, чем оно уходит от животного мира в результате особой специфики развития, социальной и культурной, рост рядом с инстинктами также интеллектуального и человечески эмоционального начал бесконечно усиливает и усложняет все это, делая насильственными всякие унифицированные схемы, особенно в наше время. История человечества развивалась так, что эти духовные и интеллектуальные изменения, а также вытекающие из них новые запросы, новое отношение к жизни, были прежде всего уделом мужчин. Женщина была подчинена мужчине. Ее удерживали на положении жены и матери независимо от ее склонностей и характера не только законами, но и воспитанием, направлением в определенную сторону развития ее способностей и интересов, внушением ей определенных правил морали и религиозных представлений. Конечно, в массе соответствующие инстинкты и черты характера у женщин сильнее, чем у мужчин, но при этом подавлялись и стриглись под общую гребенку и женщины иного в основе биологического, но в результате духовного склада. Любой женщине внушали, что она не только должна быть матерью, но должна хотеть этого сама, что исключительно в этом ее главное призвание, что если она не проявляет к этому склонности, она неполноценна, недостойна уважения и любви. Притча о бесплодной смоковнице, которая должна пониматься широко, в смысле добра и творчества, принесенного человеком, толковалась в узком и прямом смысле, – в соответствии с ней Сафо^9 должны были бы тоже побить камнями.

Причина этого понятна. Семья требовала или наследников, или работников, и законам рядового, заурядного материального бытия приносилась в жертву исключительная хоть в какой-то мере женская личность. История не только кровава, но и беспощадна к слишком многому. Конечно, в те эпохи, когда вообще индивидуальности были слабо развиты и люди сливались в большой мере в достаточно однообразную массу, это было не так страшно. Но ведь и теперь в очень большой мере сохраняется это насильственное отношение к женщине, не говоря о тех случаях, когда мелкость того, что нельзя назвать любовью мужчины к женщине, ставит перед женщиной препятствие иметь детей, – вспомните «Белых слонов» моего дорогого Хемингуэя^10. Но самые лучшие мужчины обычно не понимают обратной проблемы, которую понял Джек Лондон, – наверное, вы не знаете его романа «Письма Кэмптона – Уэсу»11. Это проблема требования от женщины детей даже в том случае, когда данная женщина имеет органическое нежелание иметь их, а обладает совсем другими запросами и возможностями, в которые сублимировалось по особенностям ее натуры творческое начало, ей присущее по биологическим законам. Здесь абсолютно верна теория Фрейда^12. А то, что даже сейчас вместо заботы о максимальном извлечении пользы из свободного развития индивидуальных возможностей каждой личности по-прежнему наблюдается стремление к сохранению воспитания и морали, унифицирующих в женщине прежде всего обязанности деторождения, со стороны государства, тоже легко объяснимо. Государства в нашем мире борьбы жаждут для себя (именно каждое для себя) прироста населения ради увеличения своего могущества, своего трудового и военного потенциала. Подешевле рабочих рук, пушечного мяса и побольше национального превосходства.

Я остановилась. Мой слушатель смотрел на меня внимательно.

– Вы рассуждаете как историк.

– Но ведь я и есть историк. Не наскучила ли только я вам своими рассуждениями?

– О нет! Мне очень интересно. Пожалуйста, продолжайте.

– Хорошо. Как вы видите, причины, воздействовавшие в определенном направлении на женщин, были не только в той или иной мере внутренними для большинства из них, но и внешними, притом весьма могущественными. Они были направлены на то, чтобы женщина оставалась по возможности только женщиной и чтобы сами человеческие духовные черты развивались в ней в специфически женском плане. Однако цивилизация вела к тому, что те женщины, у которых были мало развиты или не развиты вообще материнские инстинкты, – а ведь даже в физиологическом отношении здесь нет однообразия, – но у которых были сильны интеллектуальные и иные творческие склонности, подобно мужчинам, приобретали все более разнообразные и сильные духовные запросы, лежавшие вне сферы семейной жизни. В женщине все чаще развивался человек вообще, а не специфически женщина. И с каждой эпохой, приносившей хоть какую-нибудь долю свободы, это проявлялось сильнее, начиная с отбрасывания оков брачных обычаев не только в силу нужды античных гетер или отказывавшихся от брака для научных занятий гуманисток вроде Ногаролы^13 в эпоху Возрождения. Но не ужасно ли было, что вопрос даже в эти наиболее духовно свободные времена стоял именно так: или – или? И разве это не сковывало все равно в огромной мере все возможности женщин? Для таких нерядовых женщин вставала страшная коллизия между разными гранями их существования, между их возможностями и их неполноценным положением в обществе.

– Но в наше время разве нельзя совместить разные грани в гармонии? – перебил меня мой собеседник.

– Оставим пока в стороне субъективный смысл «гармонии», о которой вы говорите, и посмотрим на дело объективно. Если уверяют, что без ущерба для того и другого женщина может совместить воспитание детей и какую-то другую творческую деятельность, то это ложь и лицемерие, нужные опять-таки для принесения в жертву государственным и мужским интересам свободы развития и осуществления отдельной личности с ее способностями и склонностями. Подумайте здраво. Силы каждого человека не безграничны, они составляют для каждого определенный потенциальный запас. Неужели вы представляете себе, что Леонардо да Винчи – ученый и инженер – не обокрал себя как художника и наоборот? Но так как и то и другое было гениально, а не ординарно, мы на это не сетуем. Выращивание и воспитание детей – это тоже творчество, и оно требует от женщины – прежде всего и больше всего от женщины-матери – огромного количества чувств, забот, времени, чтобы они нормально росли и формировались духовно. Много ли может остаться сверх этого времени и энергии? Если детей много – почти ничего. Не говорите мне о Марии Конопницкой^14. Во-первых, стихи можно писать и готовя обед, во-вторых, и в этой профессии у нее больше души, чем искусства. Мы не знаем, каким крупным поэтом, с каким кругозором она могла бы быть в других условиях, да и насколько хорошо она справлялась сама, помимо чужой помощи, с обязанностями матери. Это весьма скромный пример почти домашнего творчества. Но если даже детей один-два, а работа, в сторону которой направлены дарование и желание, требует широкого, не домашнего размаха, что получалось и что получается?

В прежние века способности женщин, имеющие не специфически женский, а человеческий в широком смысле характер, как правило, не имели возможности ни развиться, ни осуществиться. Они оставались в зародыше, проявляясь лишь как определенные склонности в семейном кругу и оказывая благотворное влияние на воспитание детей. Если же они все-таки получали большую определенность и силу, это приводило к внутренней неудовлетворенности. Такие женщины оказывались недостаточно хорошими матерями (или совсем плохими в случае полного отсутствия призвания к этому) и вместе с тем не давали того полезного, что они могли бы дать в иных сферах деятельности. Относительным успехом их борьба за «неженскую» по традиционным представлениям жизнь увенчивалась редко, и это было связано с огромными жертвами, трудностями, с необходимостью маскировки или решимости стать вне освященных предрассудками граней общества. Так мало ярких примеров этого, что опять, кроме Сафо, приходится назвать папессу Иоанну (насколько мы можем себе ее представить) и Жанну д’Арк…

– Ну а актрисы?

– Да, не всегда и не всюду, но все же были две профессии вне сферы семейных обязанностей, к которым общество открывало для женщины путь, требуя порою их участия, их способностей в любой ущерб семье и материнству, – это правление государством и сцена. Странное сопоставление, и однако это так. В тех монархиях, где женщина, за неимением мужчин, наследовала престол, она оказывалась уже не женщиной в первую очередь, а политическим деятелем. Если у нее не было к этому способностей (что и мужчинам не всегда присуще), она правила номинально. Но были обратные случаи. Создавшаяся ситуация совпадала с дремавшими в женщине склонностями к деятельности отнюдь не семейного характера. Эти склонности могли бы не найти развития в других условиях, но тут они находили почву для созревания – в очень большой мере, естественно, за счет устранения других обязанностей. В результате появлялись такие выдающиеся, искусные, талантливые правительницы, как царица Тамара^15 в Грузии, Елизавета Английская^16 или Екатерина II^17. При всей личной неприятности двух последних.

– Но ведь они могли быть и матерями?

– Да, часто они даже и обязаны были ими быть. Но произвести ребенка на свет еще не значит быть матерью в настоящем смысле слова. Они сводили к минимуму само количество своих деторождений даже в те времена и детей своих не воспитывали. Средства, обычаи, условия придворной жизни освобождали их от этого, а склонности к этому у них не было – они были поглощены другим. Как известно, Екатерина не питала даже самого элементарного материнского чувства к своему сыну.

– Но ведь это ужасно!

– Да. Но если какой-нибудь склонности или какого-нибудь чувства нет, их искусственно не создашь. А кажимость, как и всякое лицемерие, не только ничего не стоит, но, с моей точки зрения, всегда отвратительна. Не лучше ли сделать логический вывод: таким женщинам не следовало бы вообще иметь детей?

– Ну, а актрисы?

– С появлением современного театра, для которого понадобились женщины, первоначально актрисы выходили обычно из актерских же семей, росли в сфере соответствующих интересов, заражались с детства любовью к театру, зародыши их артистических дарований развивались их родителями и средой, и общество примирялось с тем, что в жертву расцветавшему в результате таланту приносились целиком или в основном и семейные, и материнские функции. Какая большая актриса имела много детей и отдавала им жизнь? Конечно, никакая. Большинство из них детей не имели или, имея изредка одного-двух, не тратили на них ни времени, ни сил, а значит настоящими матерями не были. Правда, общество в прошлом никогда не включало актрис полностью в свои признанные рамки, но оно рукоплескало им, потому что они были нужны для его духовной жизни.

– Но ведь не все актрисы были из артистической среды.

– Да, потому что постепенно в XIX веке пример знаменитых актрис становился все заразительней для тех женщин, которые ощущали в себе соответствующие творческие силы, видели ту сферу, в которой женщина уже стояла рядом с мужчиной, воодушевлялись на собственный успех в той же сфере и вырывались в нее обычно ценою жестокой борьбы и страданий, подобно хотя бы Комиссаржевской^18. В других же сферах деятельности подобных прецедентов не было, не было даже слабой надежды добиться чего-то большого, и потому масса других склонностей и способностей оставались до конца неосознанными и тем более неразвитыми. Если отдельные единицы здесь порою все же чего-то добивались, подобно Софье Ковалевской^19, они боролись не только за себя, а и за всех женщин, в которых дремали творческие силы, узурпированные мужчинами как лишь их достояние. Именно поэтому так велика роль хотя бы Жорж Санд^20. Пусть в настоящее время мы чувствуем больше недостатки, чем достоинства ее произведений, ее слава, признание ее, введение ее в круг классиков французской литературы имеют колоссальное значение в истории освобождения женщин.

– Но ведь она была и матерью.

– Да, она имела двоих детей, которых прекрасно могла бы не иметь и которых она бросила ради литературной деятельности. А когда опять соединилась с ними, условия ее жизни и их возраст были таковы, что она могла не затруднять себя материнскими обязанностями сверх известного развлечения, а порою даже кокетства, возложив это на других. Во всяком случае они не отнимали время у ее романов – и личных, и литературных.

– Вы к ней строги.

– Вовсе нет, – я не только приемлю ее такую, какой она была, с присущими ей, как и всем, недостатками, но я искренне восхищаюсь ею и думаю о ней с величайшей благодарностью. Разве она своим примером и своим пренебрежением к предрассудкам не способствовала их ломке и не расчищала пути Бичер-Стоу^21, Джордж Элиот^22, Сельме Лагерлёф^23, Этель Войнич^24?

– И вам тоже, – улыбнулся он.

– Да, в конечном счете и мне.

– И все-таки были актрисы, никак не уступавшие мужчинам, но не было таких писательниц и художниц, как величайшие мужчины.

– Потому что, во-первых, женщины вне артистической среды редко были способны освободить свои силы для творчества. Идя на компромиссы, стремясь совместить работу и семью. Между тем в этом случае не только дети поглощали слишком много их энергии, времени, а часто, конечно, и эмоций, но и мужья в силу предрассудков препятствовали их работе. Порою в прошлом появлялись художницы, начало творческого пути которых говорит об их очень большом таланте. Такова в XVII веке в Голландии Юдифь Лейстер^25, лучшая ученица Хальса^26. Но как только она, 26-ти лет, вышла замуж, она, по существу, оставила живопись. А если бы она вышла замуж в 16 лет, она бы и вовсе ничего не создала. Вспомните также, ведь сестра Моцарта^27 в раннем детстве проявляла музыкальные способности не меньше, чем он сам. А потом они не были развиты, силы ее были поглощены другим, тем, что, по мнению общества, является долгом женщины. Между тем если на протяжении столетий в прошлом можно назвать лишь редкие попытки женщин заняться литературой и искусством, легко себе представить, что самые большие таланты остались вообще не развитыми из зародышевого состояния, неоформившимися склонностями.

– И все-таки это еще не исчерпывает вопроса, – покачал головой мой спутник. – Ведь и теперь в этих областях и тем более науке не появилось звезд первой величины, а между тем теперь для женщин открыты все дороги.

– Относительно точных наук, а тем самым философии, логического мышления, возможно, еще недостаточно изученная органика мужского мозга, связанная с органикой ниже лежащих клеток, делает мужчину более способным к этой специфической сфере, чем женщину. Но чем больше у женщин мужских клеток, тем больше она способна к тому же и тем больше, вместе с тем, свободна от чисто женских инстинктов, мешающих ее развитию в данном направлении. В историческом масштабе прошло еще мало времени для того, чтобы судить, насколько здесь женщина может встать вровень с мужчиной, но все же и здесь произошли очень большие, в прошлом казавшиеся немыслимыми сдвиги. С другой стороны, вы уже неправы в отношении творческого места женщин в искусстве. С Микеланджело^28 или Шекспиром^29 мы не можем поставить в один ряд и мужчин нашего времени, потому что это эпоха техники, а не главенствующего в культурной жизни искусства. Беря же современные мерки, надо прямо сказать, что главою всего течения акмеизма является Анна Ахматова^30, главою нашей монументальной скульптуры – Вера Мухина^31, и ни одного мужчину нельзя поставить рядом с ней; да и вообще: кто возглавил нашу скульптуру в XX веке, как не Голубкина^32, Мухина, Сарра Лебедева^33? И все это при условиях, все-таки не открывших для женщин все дороги развития наравне с мужчинами.

– Почему?

– Во-первых, многие предрассудки всюду еще не изжиты. Государства поддерживают их в той мере, в какой они остаются для них выгодными. Для них, а не для человечества в целом, ибо для человечества было бы важнее, чтобы оно получило большого художника в лице Юдифи Лейстер или композитора в лице сестры Моцарта, чем прибавление населения на несколько рядовых, ничего особенного не создавших представителей населения. Во-вторых, в наше время государствам, с одной стороны, стало нужно, чтобы женщины работали, и это привело к освобождению таившихся в них разнообразных способностей общечеловеческого, а не специально женского характера. С другой стороны, государства и сейчас все время требуют большого прироста населения в силу тех отнюдь не общечеловеческих интересов, о которых я уже говорила. Поэтому выдвигаются лозунги соединения в жизни женщины на равных правах работы и материнства. Между тем такой лозунг осуществим в известной мере только в узких рамках совмещения рядовой работы с весьма посредственным выполнением рядовых обязанностей по отношению даже к очень небольшому количеству детей. Конечно, уровень этого может быть и выше среднего при высоком духовном уровне женщины, но все это не может дойти до большой высоты в равной мере, ибо силы человека – это отмеренные жизнью силы, а 24 часа в сутках – это 24 часа. Мужчина все равно остается в несравненно более свободных и благоприятных условиях.

Я беру при этом самые лучшие бытовые условия жизни, даже, допустим, идеальные, которые в действительности не существуют. Вы скажете, общественное воспитание, ясли, детские сады? Но, во-первых, после них весь вечер, а то и часть ночи оказываются для женщины заняты хлопотами и заботами о детях, семье. Наличие воспитывающих детей бабушек? Но разве это естественно и не лишает старость заслуженного отдыха? Няни, бонны? Но сейчас даже за границей это возможность только для богачей, а не для рядовой и сверхрядовой интеллигенции; у нас и говорить об этом практически не приходится. Закрытые учебные заведения? Их мало, они не на высоте, и зачем, собственно, если нет вопросов наследования или продолжения знатного рода, иметь детей, чтобы отдавать их в закрытые учебные заведения? А теперь добавьте к этому худшие стороны всего этого в реальности. Явно, раннее общественное воспитание хорошо только на уровне родового строя, во всяком случае в обществе с крайне нивелированным развитием личности. Иначе оно мешает развитию индивидуальности именно в том возрасте, когда закладываются будущие особенности развития человека, до четырех, шести лет. Оно ненормально для современной культуры, оно снижает и притупляет эти особенности и возможности. Кроме того, оно стоит на крайне низком уровне в плане культуры обслуживающего персонала и количества детей на одного представителя этого персонала. Отсюда развитие уже в этом, определяющем будущее, возрасте отупления, бескультурья, а не сеяние богатых и добрых семян. То же можно сказать и о школе, и о закрытых учебных заведениях, за редким исключением зависящих от появления далеко не рядовых воспитателей и педагогов. Добавьте еще к этому, что ясельные и детсадовские условия физически переносят далеко не все дети – эти условия слишком унифицированы, жестки и на каждого отдельного ребенка обращается слишком мало внимания в соответствии с особенностями его организма. У врачей даже появился особый термин – «неясельные дети», которых нельзя держать вне дома, так как иначе они без конца болеют, а матери сидят с ними на бюллетенях. Всегда ли хороши и бабушки, склонные только баловать внуков? Одним словом, и для самих детей крайне важно, чтобы, если уж их произвели на свет, им уделяли львиную долю своего времени и своего сердца, ума, внимания сами матери. И не подумайте, что я против этого. Наоборот. Только заниматься этим должны женщины, призвание которых – материнство, семья, и которые должны иметь возможность без всякой половинчатости посвятить себя этому. Это женщины Льва Толстого; их большинство, поэтому нечего опасаться за то, что род человеческий прекратит свое существование. Но, во-первых, теперь им в силу большей – и неверно отвергавшейся Толстым – культуры достаточно иметь не 17, а двоих-троих детей; во-вторых, не все женщины принадлежат к их числу, и не только отвратительно, как всякое насилие, подчинять их всех необходимости деторождения, но и вредно для общества, ибо, во-первых, из таких женщин никогда не получится хорошая мать, а во-вторых, они принесут обществу гораздо больше пользы деятельностью в области своего настоящего призвания, чем просто добавлением к населению еще нескольких экземпляров. Конечно, всегда есть и будут женщины, которые сами хотят соединить какое-то свое внесемейное призвание с деторождением, но об этом я уже говорила, – это компромисс, не дающий максимально возможных положительных результатов ни в той, ни в другой области. Особенно это относится, конечно, к творческой работе. Творчество требует, в отличие от рядовой, заурядной работы, огромной свободы человека, временами всего его, без оглядки на какие-нибудь другие обязанности и заботы. Половинчатость всегда остается половинчатостью. Она может даже дать при благоприятных условиях «гармоничную жизнь» в хорошем смысле среднего или несколько повышенного уровня, но не может привести человека к созданию чего-либо действительно большого без ущерба для обеих сторон деятельности. Исключения вроде Леонардо, во-первых, тоже, как я говорила, не только дополняли, но и приносили ущерб разным сторонам его творчества, во-вторых, речь здесь идет о различных сторонах только творчества, только осуществления духовного «я», а не о бытовых и тому подобных жизненных обязанностях. Между тем само воспитание девочек в плане внушения им мысли о том, что, кем бы они ни были, они также должны быть и матерями, делая эту мысль для них привычной, отвлекает их от многих других интересов, которыми гораздо чаще, шире, глубже заполняется детство мальчиков. В результате и способность мыслить, и широта кругозора все-таки в массе преобладает у мальчиков, а у выдающихся мальчиков развивается свободнее, смелее, последовательнее, чем у большинства выдающихся девочек.

– Ну хорошо, но все-таки имя Склодовской-Кюри^34 стоит в ряду величин первого ранга в области науки, а она имела детей.

– Имела, да. Но разве она сама их воспитывала, не говоря о бытовых заботах, разве она тратила на них сколько-нибудь значительное время и силы? В данном случае условия быта ей позволяли заниматься детьми не больше, чем ими занимаются отцы. Хемингуэй^35 любил, когда к нему приезжали в гости «его мальчики», но можете ли вы себе представить его жертвующим своими творческими часами и потребностями ради повседневных забот о них? Те же условия быта и возможности постороннего воспитания позволили детям Кюри более или менее нормально вырасти. Но, как правило, это «более или менее» не означает хорошего детства, если матери целиком посвящены другому своему призванию. Известно, какое тяжелое и одинокое детство было у дочери Софьи Ковалевской. Появление этой дочери совсем не было ей нужно. И если бы она ее не имела, общество потеряло бы очень мало, в то время как если она по внешним или внутренним причинам оказалась бы вынужденной принести в жертву ребенку свой талант исследователя, потеря была бы совсем иной по значению и величине. А сколько талантов таким образом погибло и погибает среди женщин! Аналог Ковалевской хотя бы и Анна Ахматова. Я знаю ее сына^36, и он сам мне говорил, что у него никогда не было матери, что даже не было и нет никакой взаимной любви между ними. Он был ей не нужен и, если бы она не сбыла его на руки жившей в другом месте бабушки, он ей только мешал бы, снижая ее творческие возможности, да и ту жизненную свободу, которая питала чувствами и впечатлениями творчество.

Кстати, поскольку мы заговорили о Склодовской-Кюри, вы сами признали, что мы имеем здесь дело с научной величиной первого ранга. И близких к этому величин мы найдем уже немало в разных областях культуры, не только на сцене. А ведь надо учитывать, что широкая традиция сценической деятельности женщин насчитывает более двух столетий, между тем как сколько-нибудь широкое участие женщин в других видах творчества началось совсем недавно. Груз же предрассудков, мешающих этому и поддерживающихся официально вплоть до наших дней, пробуждается в них в детстве окружающей средой и мешает своевременному и полному развитию их творческих возможностей.

– Каковы же ваши идеальные выводы о судьбах женщин?

– Таковы же, как и в отношении жизни человека вообще. Идеалом является свободное развитие личности со всеми ее возможностями, склонностями, способностями, а затем осуществление их, наиболее полная реализация на деле призвания человека, и это в равной мере относится к мужчине и к женщине. Пусть те женщины, которые имеют склонность к материнству и семейной жизни, будут матерями, – дети и детство, все человечество только выиграют от наличия таких матерей. А то, что это будут делать не все женщины и не в таком количестве, о котором мечтал Толстой, – это тоже не во вред человечеству. Если прирост населения станет меньше, людям будет легче жить и каждый человек будет лишь дороже стоить. Помните, кажется, в романе «Успех» Фейхтвангера один из героев говорит, что не хочет иметь детей, ибо прирост населения удешевляет стоимость пушечного мяса. Во всяком случае для людей важнее подумать не о количестве населения, а о качестве – ив физическом, и в духовном отношении, и с точки зрения улучшения человеческой жизни и возможностей счастья. Женщины-матери по призванию счастливы его выполнением и делают огромное дело – создают, выращивают, воспитывают новых людей, как и педагоги по призванию вроде Макаренко^37. Но надо бросить в отношении женщин предрассудки и помехи, мешающие им вместо этого (не считая компромиссных случаев сознательного, внутренне непреодолимого половинчатого соединения того и другого) заниматься чем-то совсем другим и нести бытовые заботы не больше, чем мужчины. Надо и в отношении их отбросить представление о том, что из Эйнштейна мог бы выйти Макаренко и наоборот. Одним словом, только если каждая женщина будет решать все вопросы своей судьбы, включая и вопрос о материнстве, в соответствии со своими истинными склонностями, стремлениями и желаниями, будучи свободной в этом отношении от уз воспитания, предрассудков, суда официального или обывательского общественного мнения и имея реальные возможности построить свою жизнь в соответствии с особенностями своей натуры, – только тогда смогут максимально развиться и с наибольшей пользой для человечества осуществиться способности женщины – и матери, и вовсе не матери. Или если не максимально – для этого еще очень много нужно просто даже материальных условий, – то по крайней мере не меньше, чем у мужчин.

– А как быть с теми женщинами, которые не имеют никаких склонностей или склонность к праздности и удовольствиям?

– Я не говорю о пустых людях – ведь мужчины тоже такие бывают. Тех что ни заставь делать – они ничего хорошего не сделают. Женщины такого рода не бывают ни хорошими матерями, ни хорошими работниками, тем более они не могут ни в чем проявить творчества. Между прочим, – добавила я, помолчав, – не я одна из познания себя самой и жизни пришла к таким общим мыслям. Физиологи устанавливают разные типы женщин, выделяя категорию не склонных или даже враждебных к материнству. Дело, здесь, видимо, в постепенном усложнении высшей нервной системы у человека, в том числе и у женщин, что ведет к росту интеллектуальной жизни и ее запросов по сравнению с прочими потребностями организма. Другой фактор, еще более бесспорный, – рост самой культуры человеческого общества и перемещение, опять-таки, центра тяжести запросов в сферы духовно-интеллектуальные и духовно-творческие. Конечно, не у всех, и тем более не у всех в равной мере. Кто-то из писателей – чуть ли не Анатоль Франс^38, хотя я не уверена, – в утопии будущего учитывает дальнейшее развитие этого процесса у женщин и резко делит их в будущем на женщин-матерей и женщин, живущих, подобно мужчинам, прежде всего интеллектуальной жизнью и творческой работой, при наличии, конечно, и промежуточного типа. Таков, несомненно, ход развития человеческого общества, и препятствовать этому законами, моральными предрассудками, воспитанием – значит совершать насилие над женской половиной рода человеческого. А никакое насилие не может привести ни к чему хорошему, так же как и лицемерие. Я ненавижу и то и другое.

– Вы анархистка? – засмеялся капитан.

– К сожалению, анархизм – утопия, и я в него не верю. Но в идеале я крайне склонна к нему по натуре. Во всяком случае, если абсолютная свобода невозможна, я всегда за максимально возможную свободу человеческой личности. Культ свободы – культ моей жизни, моих идеалов.

Поезд подошел к Ростову-на-Дону, и мой спутник предложил мне выйти. Север с его хмурым небом был уже так далек, солнце сияло по-южному, тени ложились четкими, резкими пятнами на перрон станции… Я ощущала удовольствие от тепла и яркого света, весело щуря глаза на любознательного собеседника, вот уже два дня ведущего один и тот же разговор. По его задумчивости я ощущала, что этот разговор еще не окончен.

Вечером, когда мы ехали мимо зеленых кубанских станиц, капитан пришел опять и разговор возобновился под стук колес, мягкий и убаюкивающий в голубоватых сумерках, повисших за окном вагона.

– Я вижу, что вы не сердитесь на меня за бесконечные вопросы, – сказал он. – Между тем мне хочется, воспользовавшись этим, задать еще несколько, и притом касающихся уже лично вас. Можно?

– Попробуйте. Если я не захочу отвечать, я вам скажу. Я для этого достаточно прямой человек.

– Вы сами относитесь к категории женщин, имеющих призвание к творчеству и не чувствующих потребности иметь детей? Не так ли?

– Совершенно верно. Я не ощущаю ложного стыда и признаюсь в этом, хотя нередко меня за это осуждают.

– Но не думаете ли вы, что вы теряете какие-то большие, неизвестные вам радости, отказываясь от детей? Не думаете ли вы, что имея детей, вы были бы охвачены такой любовью к ним, что все прочее отступило бы на второй план и сами заботы о детях были бы для вас счастьем?

– Хорошо, давайте рассуждать отвлеченно, взвешивая все стороны вопроса. Жизнь моя сейчас полна, я не чувствую, что мне не хватает чего-то, за исключением некоторых нужных для моей работы обстоятельств, от меня не зависящих, ну вроде заграничных поездок. Зачем же рисковать ненужными поисками от добра добра и от цельности к раздвоенности? Погнавшись за радостями, в которых я не испытываю потребности, я могу не обрести их и потерять радости, которыми я владею, непоправимо испортив свою жизнь, поскольку подобные опыты необратимы. Ведь радость есть и в уходе за больными, и в спасении жизни человека хирургическим ножом. Но у меня нет стремления к этим радостям, потому что нет склонности к медицине. Значит и радости эти я не смогла бы испытать. Каждому свое!

Но предположим все же, что дети дали бы мне большие неизвестные радости и пробудили бы во мне большую любовь. Представим себе даже, что то и другое было бы так велико, что я стала бы не я, разлюбила бы все, что люблю, и приобрела призвание к домашним заботам, быту, воспитанию. Было бы это лучше с точки зрения человеческой пользы? Стало бы одной рядовой матерью и двумя-тремя людьми в мире больше, но стало бы меньше одним талантливым ученым, автором, лектором. Не стану скромничать, я думаю, что в этом качестве я гораздо более полезна и важна. И даже с точки зрения пользы для детей (имею в виду молодежь). Разве для воспитания юношей и девушек не важно наличие именно таких педагогов, которые, не имея собственной, захватывающей их время и силы семьи, уделяют молодежи особенно много времени и дружбы? А поверьте, никто у нас на кафедре не выступает в подобной роли так щедро и свободно, как я. Сама дружба студентов со взрослыми (помимо родителей) крайне важна. Поверьте, моя маленькая кухня – это своего рода исповедальня, где, кроме вопросов о курсовых и дипломных работах, мне раскрываются тайны духовной жизни, события личной жизни, и от меня ждут помощи и совета в таких вопросах юности, о которых с родителями обычно не говорят. Я очень часто близкий друг и товарищ своим ученикам именно потому, что у меня нет своих детей и специально им посвященных забот. Не забудьте, что и у Макаренко, и у других более ранних знаменитых педагогов не было своих детей.

Кроме того, высказанное мною предположение о возможности изменения ясно выраженного призвания абсолютно нереально. Я не смогла бы перестать быть собою, я для этого слишком ярко выраженная индивидуальность. На примере многих женщин, имевших определенное призвание и цельно отдавшихся ему, мы видим, что появление детей только осложняло их жизнь, создавало мучительную раздвоенность, особенно в нынешних бытовых и материальных условиях. Даже в моем настоящем положении я чувствую, что мне не хватает времени, сил, жизни, чтобы успеть осуществить все то, что я хочу осуществить и на что сознаю себя способной, а в смысле качества гораздо более, чем это видно из моих поспешных работ. Мне не хватает 24 часов в сутки. Чтобы их максимально использовать, я во многих радостях себе отказываю, я привыкла жертвовать меньшими своими потребностями ради больших, я привыкла концентрироваться на основном, отбрасывая второстепенное. Последние годы я почти не читаю беллетристику, я лишний раз не иду ни в кино, ни в театр, выбирая только то, что для меня особенно важно видеть. Я любила раньше рисовать, но я давно вычеркнула это удовольствие из своей жизни, чтобы пустое дилетантство не отвлекало меня от области, в которой я могу сделать нечто не дилетантское, а ценное и настоящее. Я не могу жить без прочного фундамента любви, да, это фундамент даже для самого творчества, – такова моя натура. Но ради любви я допускаю лишь минимум бытовых забот, отнимающих время. Много ли нужно двум взрослым, самостоятельным людям? Ради творческой независимости я пренебрегаю материальными выгодами и не трачу время на их достижение, во многом себя ограничивая. Я должна много спать, иначе я теряю трудоспособность. Я сильна, но не так уж вынослива физически. И ради сохранения трудоспособности я вынуждена с этим считаться. Однако как мне всегда досадно, что я трачу столько времени на сон!

Теперь представим себе, что моя склонность к творческой работе и соответствующая потребность независимости не поглощаются любовью к детям, которые однако у меня есть. Может оказаться, что мое призвание настолько сильнее любви к ним, что я делаюсь такой же плохой матерью, как хотя бы Софья Ковалевская или Анна Ахматова. Имею ли я право рисковать такой возможностью? Нет! По моему убеждению, надо быть или хорошей матерью, – как и педагогом, и врачом, – или не быть ею совсем. Все то, от чего зависят человеческие жизни, должно быть неизмеримо больше, чем остальное, связано с любовью и с чувством огромной ответственности.

Все это имеет решающее значение даже в условиях компромиссной внутренней раздвоенности и при высоком материальном уровне жизни – большой квартире, изолированном кабинете для работы, няне, хорошей воспитательнице, занятой детьми… Но возвращаясь к моей жизни, можно сказать о полной невозможности таких условий. Всю жизнь мы с мужем жили и живем в одной комнате, всю жизнь наши средства весьма ограничены. Тот идеальный уровень, о котором я говорю, для кого вообще практически возможен? Но даже наше стремление улучшить свою жизнь в том плане, о котором идет речь, уже принесло бы в жертву материальным выгодам наше время, нашу творческую свободу, даже в тех размерах, в которых они осуществимы. Что же бы представляла моя жизнь, если бы у меня были дети? Мои заботы сверх выполнения служебных обязанностей так возросли бы, что я еле успевала бы с ними справляться, даже если бы значительную часть работы оплачивала. Появились бы такие заботы и обязанности, которые не оплатишь. Иметь живущую у тебя домработницу в одной или даже в двух комнатах, – это ад. Не иметь ее – это значит потерять огромное количество времени, идущего отнюдь не на творчество, которое за редчайшими случаями вовсе не совпадает с выполнением служебных обязанностей. Пришлось бы выкраивать время за счет сна, за счет самого необходимого отдыха и физического, и духовного при самых ограниченных результатах от этого в итоге. Все это было бы в недопустимой мере снижением трудоспособности и отказом от удовлетворения даже тех духовных запросов, которых требует само творчество. Но и этого мало. Сама творческая работа нуждается в определенной обстановке – в изолированности, тишине, отсутствии в течение целого ряда часов чего-либо, прерывающего ход мыслей, сосредоточенность. При наличии в двух и тем более одной комнате ребенка это абсолютно невозможно. Какой же был бы выход?

Или отдать ребенка воспитываться куда-то вне дома – но зачем тогда иметь ребенка, да еще без всякой нужды в нем, пока его не было? Чтобы испытывать только вечные угрызения совести, не дав ему счастливого детства и сняв с себя ответственность за формирование из него человека? Или пожертвовать собою, своим призванием, своими творческими возможностями ради ребенка и удовольствоваться работой, сводящейся к достаточно посредственному, рядовому выполнению служебных обязанностей? Не думаю, что я была бы на это способна. И не думаю, что объективно, с точки зрения общественной пользы, это было бы желательно. Полная неудовлетворенности, остро ощущая невозможность осуществить свое настоящее «я», не могла бы я быть хорошей матерью. А каждый приносит максимум пользы и может сделать нечто большое и хорошее, только следуя призванию, сконцентрировав на нем свои силы, не разбрасываясь, отстраняя все, даже хорошее, но для данного человека второстепенное или ненужное, чтобы оно не могло отвлечь от главного и помешать его осуществлению.

– Однако ведь у многих нет такой определенности призвания и способностей или во всяком случае ясного понимания себя.

– Такие люди обычно и не совершают чего-либо значительного. Я имею в виду не их, а тех, у кого призвание ярко выражено. Их жизнь должна этим и предопределяться, чтобы их способности и таланты не растратились зря, не разменялись на мелкую монету. Это не значит, что я с пренебрежением отношусь к рядовым людям, работающим в скромной сфере и совмещающим ее диапазон с семейными заботами. Таково большинство. И оно так же необходимо в жизни, как и исключения. Но для того чтобы одаренность этих исключений не потерялась для человечества, не следует подходить к ним с меркой большинства. У призвания и творчества свои законы, и притом очень суровые. Это совершенно ясно, когда внимательно и непредвзято присмотришься к жизни без розовых очков и без обывательской морали. Из тех женщин, которых я знаю по работе, интенсивно творчески работают немногие, хотя они и числятся научными работниками. Большинство, раз в жизни защитив весьма среднюю диссертацию, изредка (ради сохранения своего места и положения, не говоря в лучшем случае об известной потребности этого) выпуская статьи, ограничиваются в основном исполнением своих служебных обязанностей, после которых вынуждены тратить оставшееся время на семью, на детей, а потом и внуков, да и то далеко не всегда настолько, чтобы действительно обеспечить детям долю забот, которая нужна для их детского счастья и для их тщательного воспитания. Те же женщины, которые действительно творчески работают сверх выполнения служебных обязанностей, или не имеют детей, или имеют занятых их воспитанием бабушек, способных это успешно взять на себя, или достигают творческой свободы, когда дети их выросли, а внуков пока нет. А сколько таких примеров, как талантливая молодая актриса Попова^39, которая ушла от мужа, мешавшего ее творческой самоотдаче, отдала маленького сына своей матери, живущей отдельно, и считает, что она сделала ошибку, обзаведясь семьей, лишившей ее возможности по-настоящему работать. Все это не совсем так просто и легко, как кажется по романам, пьесам и фильмам, показывающим людей и жизнь не такими, как они есть, а такими, как они желательны с официальной точки зрения. Между тем такой показ внушает людям непонимание себя и реальной жизни, массу предрассудков, привычку мерить все и всех на один аршин, и в результате создается ложное обывательское сознание и совершаются многие жизненные ошибки. Уметь вопреки всему этому смотреть на все прямо и бороться против предрассудков, сковывающих многообразие человеческих склонностей и способностей, по моему убеждению, очень важно и полезно, как всякая борьба собственным примером за человеческую свободу.

– А вам не кажется, что это эгоизм?

– Нет, не кажется. Эгоизм – приносить в жертву себе интересы и счастье других, оказывать насилие, ничего и никого не любить, не приносить в жизни никакой пользы, – причем последняя, так сказать пассивная, форма эгоизма наименее вредна и наиболее простительна. Но какой же эгоизм в служении своему призванию, в бескорыстной, рожденной только внутренней потребностью отдаче себя, своего времени, своих сил, даже многих своих второстепенных запросов и радостей творчеству, вносящему ту ли иную долю ценностей в сокровищницу человечества? Почему же похвально заботиться о детях или больных, а эгоизм – напряженная работа писателя, художника, ученого? Разве плоды их работы меньше нужны людям? Как обеднела бы жизнь без их труда, как упали бы духовные запросы людей и возможности удовлетворения этих запросов! И то и другое одинаково нужно. Необходимо в идеале, чтобы каждый делал то, что наиболее любит, выбрав главное, отказавшись от лишнего или мешающего, без всякой оглядки на предрассудки или рутинные мнения. Люди не шаблонны, и нельзя подходить к ним с одной меркой на уровне их нынешнего культурного и индивидуального развития, – это их калечит, не дает развиться присущим им способностям.

– Но вы не станете отрицать того, что если не эгоизм, то эгоцентризм присущ обычно творческим натурам?

– Нет, этого я отрицать не стану, хотя это имеет место в очень разной мере и формах. Но я уже сказала, что творчеству присущи свои особые, и притом очень жесткие и суровые, законы. Возьмите мать или полностью приверженного своему делу педагога: они все силы вкладывают в развитие других «я», отдавая себя им. Это тоже творчество, но особого порядка. Между тем писатель, художник, ученый, чтобы быть таковым, должен максимально развить свое собственное «я». Плоды выражения и осуществления своего «я» он тоже отдает людям, но косвенно, и именно через свое собственное «я», охраняя его свободу, его потребность в часах одиночества и пребывания с самим собой, чтобы беспрепятственно отдаться своим чувствам, не отрываясь от них, погрузившись в них, находя им нужное воплощение. Никто не должен ему в это время мешать и отвлекать его от самого себя, от заключенного в нем самом отражения реальности, художественное и научное выражение которого он может создавать только наедине с собой, чтобы потом оно стало достоянием людей. Это нередко развивается в определенные формы характера. Вспомните, что Чайковский^40 «любил людей лишь издали», как он говорил. Гёте^41 оберегал себя от очень многого в жизни, чтобы зря не истратить свои силы. Многие художники эпохи Возрождения, когда возможности для развития творческих сторон человеческой личности достигли крайнего напряжения, не имели семьи и даже не имели почти совсем какой-либо личной жизни вне творчества. Это можно сказать и о Леонардо да Винчи^42, и о Микеланджело. Да, это эгоцентризм, но эгоцентризм, необходимый для творчества, им рожденный и отнюдь не равнозначный эгоизму, который, наоборот, всегда достояние частной, личной жизни. Эгоцентризм творческих натур часто неизбежно связан со многими личными жертвами и самоотречением ради главного – творчества. Опять-таки, надо смотреть на вещи шире и свободнее, чтобы понять это, а не следовать шаблонным нормам обывательской морали. Мерить всех на один аршин – не значит ли это втискивать в прокрустово ложе человеческие индивидуальности, ставшие в процессе культурного развития общества такими многообразными и сложными, что к ним не применимы уже в полной мере даже представления об обязательности законов природы и всех природных инстинктов. И то и другое очень различно проявляется в разных людях, нередко играя подчиненную роль или атрофируясь под действием иных, особых, специфически человеческих, духовных и интеллектуальных запросов и черт, приобретенных человеческим родом за тысячелетия его существования. Не стрижка всех под одну гребенку, а максимально возможная свобода осуществления всех положительных свойств каждой человеческой индивидуальности – залог и счастья человечества, и наиболее полного, всестороннего, богатого воплощения всех человеческих способностей и талантов. А разве не в этом богатство человечества?

– Послушайте, – засмеялся мой собеседник, – мы с вами опять ушли в сторону отвлеченных рассуждений. У вас поразительная склонность к общим выводам. Я удивляюсь, что вы не стали философом. А ведь я хотел сегодня говорить с вами конкретно о вас.

– В отношении философии, – улыбнулась я, – не вы один меня упрекаете. Мой заведующий кафедрой профессор Каргер^43 как-то полушутливо спросил меня: скажите, что было раньше в вашей жизни – начало занятий философией или первый поцелуй? И мне пришлось сознаться, что философия открылась для меня раньше поцелуев, с 14 лет! Если же перевести на личную почву вопрос об эгоцентризме, то, видимо, я должна признаться, что, кроме него, у меня и эгоизма немало.

– Думаю, что быть вашим мужем – задача не из легких! – капитан смеялся весело и заразительно, может быть, довольный, что разговор перешел в иную плоскость, свернув с пути утомивших его отвлеченных вопросов.

– Быть моим мужем и трудно, и легко, – это уж кому как, – ответила я в том же полушутливом тоне. – Конечно, я не отвечаю очень многим требованиям, предъявляемым к женам. Например, мой нежно любящий меня отец^44 всегда говорит, что если бы по ошибке женился на такой, как я, выгнал бы меня на третий день из дома. Но зато я имею и многие достоинства. Я уважаю чужую личность и чужую свободу. Если я не отвергаю какого-либо человека, то я приемлю его с полной терпимостью таким, каков он есть. Я абсолютно лишена властности и желания командовать или перевоспитывать кого-либо. Я пренебрегаю материальными вопросами жизни. Я не капризна. У меня достаточно ровный, выдержанный, хороший характер. Вам кажется, всего этого мало? Тот, кто ищет жену в обычном смысле слова, а не друга и возлюбленную, не может мною удовольствоваться.

– А что вы требуете от мужа? Может быть, вашим мужем быть нелегко с точки зрения ваших требований?

– Ну что ж, постараюсь ответить на этот вопрос, хотя это не так уж просто. Легко сказать самое основное: я требую взаимной большой поэтической и романтической любви. Но сказать об этом – еще не значит сказать все. Мне надо, чтобы муж любил и принимал меня такой, как я есть, уважая мою индивидуальность и мою свободу, не пытаясь меня переделать и «починить». Гораздо труднее определить, что должно быть присуще ему самому. Во всяком случае, это должна быть незаурядная, не прозаическая, не обыденная личность. Конечно, он должен обладать большим умом, сильным характером, человеческим благородством, культурой. Без этих черт я человека не полюбила бы. Но и не всякого ими обладающего я могла бы полюбить. К этой основе, как всегда, присоединяется еще масса неуловимого в смысле обаяния внешних черт, физического склада, определяющих влечение, ведущее в любви.

– А если вы бы ошиблись в своем представлении о нем или в характере его любви?

– Я разлюбила бы, а значит, ушла бы.

– Вы не цените стойкость семьи?

– Нет, нисколько. Я ценю только любовь. Без нее брак, с моей точки зрения, невозможен. Брак в настоящем смысле слова.

– Ну а если бы ваш муж обязательно хотел иметь детей?

– Я бы все равно на это не согласилась. И если бы муж из-за этого меня покинул, это означало бы, что я для него больше средство, чем цель, он не любит меня такую, как я есть, а значит, вообще недостаточно меня любит. Я должна быть для его личного счастья главным, а дети – второстепенным. Если бы для него это было наоборот, значит, его любовь недостаточно велика для брака, для совместной жизни, для прочного союза. В области страсти, привязанности, нежности я должна быть на первом месте – меньшим в браке я не могла бы удовольствоваться.

– Значит, он должен вас так любить, чтобы принести вам даже такую жертву – отказаться от детей! А почему он не может потребовать от вашей любви к нему обратной жертвы – чтобы вы ради него имели детей, хотя и не хотите этого?

– Потому что это принципиально разные жертвы, и по характеру, и по величине. Я уже говорила вам, как, с моей точки зрения, важно призвание в жизни человека. Поскольку весь основной объем затрат времени, сил, забот, обязанностей в отношении детей ложится на женщину, а не мужчину, по существу (а в наших условиях в огромной мере), постольку это означает для женщины отказ от полного осуществления ее творческого призвания, от своего «я», а для мужчины – нет. Поэтому, во-первых, этот вопрос должна решать женщина, – ее жизнь, а не его, в большей степени от этого решения зависит. Во-вторых, как я уже говорила, требование это привело бы меня к сознанию, что я (именно мое «я») недостаточно любима, к разочарованию, к тому, что в конце концов я бы разлюбила. А разлюбив, я бы ушла. Ничто, даже в итоге длительной борьбы и больших страданий, не могло бы убить меня такую, как я есть, и жажды собственного, а не навязанного мне даже любовью самоосуществления.

– А разве отказ от детей не жертва призванием со стороны мужчины?

– Вы сами смеетесь, говоря об этом. Идет ли когда-нибудь в жизни речь о мужчине, главное человеческое призвание которого – быть отцом? Самые жаждущие иметь детей мужчины не берут на себя и не могут взять женских, материнских обязанностей, освободив от них жену и сведя ее роль к роли отца. В жизненной деятельности мужчин дети – это всегда так или иначе нечто, не занимающее главного места. А если так, то мужчины не имеют права решать этот вопрос против воли женщин. Ведь это то же самое, как если бы я, страстно любя цветы и желая иметь цветник, не развела его сама, а заставила бы своего мужа, оторвав половину времени (а то и больше) от любимой им творческой работы совсем в другой области, копать землю для меня, сажать цветы, тратить на это свои направленные по призванию совсем в другую сторону силы и давать мне возможность после моей собственной, тоже совсем другой работы, отдыхать в этом не мною выращенном и ухоженном цветнике и получать от него удовольствие. Не кажется ли вам, что это и есть настоящий эгоизм и насилие над другой личностью? Разве это совместимо с настоящей любовью?

– И однако многие мужчины уходят от жен, если те не дают им детей.

– Ну и что же? Значит, они недостаточно любят этих женщин, не любят их такими, каковы они есть, не видят главное личное счастье в их взаимной любви. А без этого, – опять я повторяю, – настоящий брак для меня невозможен. Только тогда, когда в нем главное – любовь и принятие друг друга с высшей терпимостью, без всякого насилия, а все остальное второстепенно, только тогда это брак, для меня приемлемый.

– Как видите, мы и установили, что быть вашим мужем все-таки трудно.

– Как кому, могу я повторить.

– Во всяком случае, редко кому было бы легко.

– Но вы можете не сомневаться также, что редко кого я могла бы выбрать и полюбить. И еще реже кого-нибудь могла бы избрать мужем.

– И, однако, все-таки нашли.

– Нашла.

– А если бы не нашли или ошиблись?

– Не вышла бы замуж или, выйдя по ошибке, развелась бы.

– И жили бы без любви? Ведь вы сами сказали, что ее фундамент необходим вам даже для вашего творчества.

– Но я вам уже говорила, что я не святая и не синий чулок. У меня, конечно, были бы «любови», правда, не думаю, что много, – чувства мои во всем сильны и длительны. Но были бы любови без брака, без связывания жизней в одну жизнь, были бы, пока разногласия не уничтожали бы чувство одной из сторон.

– А если бы призвание и творческая деятельность ваша и вашего мужа мешали постоянной жизни вместе?

– Это было бы очень тяжело. Но можно было бы придумать разные компромиссные выходы из положения, а часть времени все-таки жить даже врозь. Настоящая любовь выдерживает разлуки и придает времени, проведенному вместе, особо яркое счастье.

Некоторое время мы сидели молча, как будто исчерпав тему разговора.

– Вы странная женщина, – сказал капитан задумчиво.

– Может быть, вы хотите сказать, что я вообще не женщина? – спросила я чуть насмешливо.

– О нет, совсем наоборот, – вырвалось у него с невольной горячностью.

Наши глаза встретились. Я выдержала спокойно его долгий взгляд, и не я, а он опустил ресницы. Я оказалась сильнее в этом мгновенном поединке, как обычно в подобных случаях. Странная вещь! Я – существо страстное, темпераментное, чувственное – к чему скрывать? Но мой темперамент удивительно разборчив, крайне избирателен, если можно так сказать. Очень редкий мужчина может его затронуть. В большинстве случаев реакция совсем отсутствует. В этом основа моей свободы и уверенности в общении с мужчинами, того товарищества и той дружбы, которые всю жизнь меня с ними связывали, поскольку как люди, по характеру, интересам, вкусам, они, как правило, были в большинстве случаев гораздо ближе мне, чем женщины. Но при этом они для меня люди, и я подхожу к ним как человек, а не специфически как женщина. Когда-то, когда мне было 18 лет и я была членом веселой студенческой бригады^45, состоявшей, кроме меня, из одних мальчишек, звавших меня Абраша, один человек сказал: «Какой она хороший товарищ, но только для парней, а не для девушек». Что делать? У меня был мальчишеский склад характера. У меня много мужского в характере, в натуре теперь.

И однако как я должна была с самой ранней юности бояться своего женского темперамента! Его трудно затронуть. Но зато если уж он просыпается, то это буря, пожар, страсть, нечто такое, что может сжечь и меня, и других. К счастью, рано разгоревшись в огромное пламя, он озарил счастьем и наполнил красотой всю мою жизнь. Это пламя горит и теперь не менее могучим, но уже гораздо более ровным, ясным огнем. Сколькими годами оно испытано!

Так думаю я, оставшись одна. Мой спутник ушел. Я лежу, и мысли роятся в моей голове.

Да, при том, что я могу, шутя, пофлиртовать, при том, что я отдаю должное мужской красоте и люблю видеть красивых мужчин, моя безграничная, единственная, с пятнадцати лет мною завладевшая любовь абсолютно незыблема. Она мое счастье, она основа всего в моей жизни. Она дает мне спокойствие, силу, уверенность для развития самого моего «я» с его запросами, стремлениями, исканиями и достижениями.

Вспоминая длительный разговор с каперангом, я думаю также о своей потребности или хотя бы вечном стремлении додумывать все до конца. Склонность к самоанализу тоже? И да, и нет – во всяком случае, странная. Я осмысливаю и облекаю в ясные – по возможности – понятия свои свойства, свои чувства, свои желания. Но это никак не исключает моей непосредственности, ибо я очень непосредственна в восприятии, в импульсах и всегда следую импульсам чувств, хотя и умею отдать себе в них отчет. Я люблю называть все без лицемерия своими именами, размышляя головой о чувстве сердца. И при этом у меня не создается, как правило, внутреннего разлада. В отношении чувств я достаточно цельна. А разум, осмыслив чувства и вытекающие из них желания, становится лишь слугою в достижении самого сильного из них, поняв преобладание именно его, необходимость ради него отказаться от более мелких стремлений, ему мешающих, отыскивая пути для достижения цели и ставя на службу ее осуществления волю. Да, и воля моя такова. Она не идет против чувств и желаний, которые мною полностью овладели, она только борется яростно и упорно за их реализацию. Такая же своеобразная и странная в обычном смысле воля, как и самоанализ… Не так ли? Дело разума – понять, объяснить чувство, отдать отчет в возможных последствиях рожденных чувством желаний, но не подавить чувство, не вступить с ним в борьбу, даже постигнув его риск. Дело воли – добиваться осуществления желаний, диктуемых чувством, используя при этом пути, подсказанные разумом. Такова схема моего существа.

Конечно, я всегда остро чувствую, что в силу не зависящих от меня обстоятельств (хотя бы чрезмерной загрузки педагогической, а не научной работой) я никогда не осуществлю то, что хотела бы, и так, как хотела бы, в области науки. Жертвовать ради нее путешествиями я не хочу – я слишком люблю жизнь, природу, впечатления, я не кабинетное существо. А в художественно-литературной области, которая для меня вечно является чем-то попутным, но неизбежным в силу органической склонности, я не поднимусь над дилетантизмом по целому ряду причин. Но все, что я могу, я сделаю. И на базе нашей великой прочной любви, сливающей воедино две жизни и разные, но так пришлифованные с юности и дополняющие друг друга характеры. Сделаю, страстно стремлюсь сделать…

Откуда эта жажда осуществления себя, своих возможностей и способностей, так властно и неудержимо мною владеющая, рожденная не мыслью, не сознанием, а сидящая в самом моем существе? Не знаю. Это нечто от меня не зависящее, не зависящее от сознательной воли, какой-то страстный и неотвратимый инстинкт творчества. Может быть, в основе его лежит честолюбие? Я не раз задавала себе этот вопрос. Нет, особенно если под честолюбием понимать стремление к успеху, к известности, к высокому жизненному положению и тем более к материальным благам. Если бы это было так, я бы не писала стихи только для себя, предпочитая полную независимость известности даже за счет более полного развития своих поэтических способностей и поднятия над дилетантским уровнем благодаря общению с читательской и литературной средой. Да и как искусствовед я в ином плане использовала бы свои данные, иное место занимала бы на работе, иные ставила бы перед собой цели. Нет, всем этим я пренебрегаю.

Правда, мне отнюдь не чужда другая сторона честолюбия. Мне ужасно думать о том, что мое «я» – этот неповторимый, как всякая индивидуальность, микрокосмос с его мыслями и чувствами – канет в Лету. Бессмертие не индивидуальное меня не интересует. Но мне хочется, чтобы какая-то часть меня – и не только меня, того, кто моя любовь, тех, кто мои друзья, – жила после меня в памяти людей, в моих стихах, в моих книгах. Поэтому мне хотелось бы, чтобы все то, что я пишу, не погибло.

И все-таки даже этим нельзя объяснить непреодолимой потребности в творчестве, присущей моей натуре, на каком бы уровне это творчество в результате ни стояло. Ведь я не знаю, уцелеет ли то, что я пишу, или погибнет. Скорее погибнет. И все-таки я не могу не писать. Это нечто органическое. И поскольку в человеке неизбежно всегда одно развивается за счет другого, ведь силы, энергия, возможности человека небезграничны, – творческая потребность поглотила во мне многие другие потребности и склонности, особенно женские. И она же определила многие черты моего характера – во многих смыслах нежелание быть женщиной, страстное отстаивание своего равноправия с мужчинами, огромную потребность свободы и независимости в праве распоряжаться собой, своим временем, своими силами, не говоря уже о внутренней независимости мысли и чувства. Сами мои вкусы – страсть к искусству, к природе, к странствованиям, к разнообразию, необычности и богатству впечатлений, а вместе с тем к науке, философии – рождены запросами творчества, которому нужна определенная пища.

Мне присуща также властная потребность и в творчестве, и в жизни быть самою собою, не подавлять, а свободно проявлять свое «я», следуя его возможностям, запросам и стремлениям, даже если в них входит, наряду с известной оригинальностью, эпигонство. Это ведь тоже я. И так как во всем этом, с моей точки зрения, кроется нечто важное и нужное не только для меня, не только для каждого человека, но и для человечества, индивидуальный пример такой борьбы за самого себя, как и индивидуальный протест против всякого насилия, всегда бывал полезен людям. Есть индивидуализм – и индивидуализм. Один – эгоистический, жесткий, направленный против людей, опирающийся на насилие; другой – отстаивающий в своей свободе право каждого человека на свободу, на развитие и осуществление своих положительных возможностей, на собственный выбор во всем этом своего пути, на связанное с этим счастье и на отрицание всякого насилия.

Это все для меня давно продумано, давно для меня ясно. Я люблю жить с ясными мыслями, с ясным, пусть даже далеко не легким пониманием и себя, и окружающего.

Так я лежу и думаю, но спутник мой не заставляет себя долго ждать.

– Вы знаете, что мы уже скоро приедем, – говорит он, входя. – А я не вижу у вас никаких приготовлений.

– Но мне нечего приготавливать к приезду. Ведь у меня почти нет вещей.

– Счастливая ниспровергательница предрассудков! У меня зато масса вещей. Я должен везти то, что было забыто, то, что вдруг понадобилось на месте, то, чего нет в магазинах Кисловодска…

– О, вы примерный муж!

– Не совсем так. Достаточно сказать, что я бы лучше отправился не в лоно семьи, а попутешествовать с вами. И знаете, я боюсь, что буду скучать по возможности задавать вам вопросы. Я так привык к этому за дорогу!

– Ну что же, спешите воспользоваться остатками дороги – она кончается.

– Хорошо, если вам не надо укладывать вещи, а я уже уложил.

Он садится и задумывается. Потом смотрит на меня серьезным, вопросительным взглядом, к которому за дорогу я тоже уже привыкла.

– Как вы не боитесь и почему вам интересно ехать к достаточно диким народностям, вместо того чтобы отдохнуть среди культурной, интеллигентной публики? Что за странная тяга к дикарям?

– Потому что для меня не существует слово «дикарь» в том смысле, в каком его привыкли применять современные «цивилизованные» обыватели. Человечество в своем развитии прошло, а другие народы, отстав исторически, проходят разные ступени культуры. Каждой ступени присущи свое мировоззрение, свои этические правила, свои художественные достижения и человеческие ценности. Каждый, кто является носителем особенностей этой культуры, вовсе не дикарь, он лишь человек, стоящий на особой, отличной от нас, стадии общественного развития. В этом смысле и людоеды – не дикари. И думаю, что я могла бы, как Миклухо-Маклай^46, найти не только интерес в изучении открытых им племен, но и добрые отношения с ними. Надо только иметь самому уважение и человеческое расположение к подобным «дикарям» и не мерить их своей меркой, а подойти к ним с меркой их собственной, поняв ее, проникнув в ее законы. Для меня понятие «дикарь» применимо совсем к другому – к тем, кто, живя на той или иной стадии культуры и цивилизации, не в состоянии или не желает встать на ее уровень, жить в соответствии с ее культурными ценностями, как, например, в нашу эпоху в разных цивилизованных странах всякие люди-звери, люди-хулиганы, люди-тупицы, те, кто хотя бы (не говоря о большем) ломает просто ради забавы деревья в лесу, отбивает в садах руки статуям, переворачивает скамьи и урны. Это не носители и не представители никакой культуры, ни современной, ни даже людоедской. Между тем знакомство с культурами прошлого, уходящего и уже невозвратимого, пока еще оно не исчезло, интересно и исторически, и этнографически, и искусствоведчески, и в силу тяги к непосредственности вместо приевшегося обывательства, к необычайности с точки зрения нашей повседневности, к экзотической романтичности… Все эти интересы мне присущи. Я с удовольствием попутешествовала бы также по Африке.

Капитан с явным удовольствием мне улыбается и неожиданно переводит разговор на другое:

– Послушайте, а почему бы вам не доехать до Кисловодска? Вы можете оттуда, а не из Пятигорска начать свое путешествие.

– Нет, это будет только лишняя задержка в пути, – отвечаю я, думая про себя: едва ли вашей жене доставило бы удовольствие, если бы с вами приехала в Кисловодск неожиданная попутчица; да и вам в связи с этим, насколько я себе представляю, угрожали бы домашние неприятности.

– Значит, мы больше не увидимся?

– Почему? Может быть, мы когда-нибудь и увидимся в Ленинграде. Но, может быть, даже лучше, если мы не встретимся. Знаете, поэтичность воспоминаний о некоторых знакомствах увеличивается от их кратковременности. И иногда бываешь откровенен именно с тем человеком, которого не думаешь когда-нибудь еще раз увидеть.

Во время нашего разговора мимо окон мелькали одна за другой причудливо очерченные отдельные горы, мимо которых поезд идет после Минеральных Вод. Вот, наконец, и Пятигорск.

Капитан выходит проводить меня на перрон. Мы жмем друг другу руки. Поезд трогается. Мой спутник долго еще машет мне рукой, высовываясь с площадки вагона. И в глазах моих все еще его мягкая улыбка и хорошая, светлая печаль его взгляда.

Я остаюсь одна на перроне.

II. Нальчик – Тбилиси

Июль 1957 г

Его походка была небрежна и ленива, но… он не размахивал руками, – верный признак… скрытности характера.

М. Ю. Лермонтов^47

Прошло не больше часа, а я уже ехала в такси из Пятигорска в Нальчик с каким-то типичным семейством курортников, искавших попутчика, так как в нанятой машине оставалось одно свободное место.

Промелькнули улицы Пятигорска, позади остался колючий, зеленый Машук. Я вспомнила о безумном дне, проведенном мною здесь три года назад, когда я в одни сутки обошла все лермонтовские места, обогнула весь Машук, поднялась на его вершину, спустилась ночью, заблудившись, по ошибке на его обратную сторону вместо Пятигорска и все это вдвоем с попутчицей, которую довела не только до изнеможения, как и себя, но и до безумного страха. Зато я ночью, при луне, прошла вторично мимо места дуэли Лермонтова, уже безлюдного, печально-торжественного и поэтичного… Вообще, мне кажется, я почти не видела и не знаю нынешнего Пятигорска – так живо я перенеслась в Пятигорск лермонтовских времен, так непосредственно ощутила встречу с тенями самого поэта и Печорина, так романтически эту встречу пережила.

Гладкой, прямой асфальтовой линией бежала вперед дорога, мокрая от только что стихшего дождя. Небо было окутано тяжелыми, низкими сизыми тучами, скрывавшими горы и заходящее солнце. Освещение было странным, причудливым, тревожным. Иногда тучи разрывались извилистыми молниями. Машина порой так скользила по лужам, что казалось, вот-вот мы перевернемся. Дул свежий ветер, заставивший меня накинуть на плечи плащ. И все-таки воздух был теплый, ласковый, мягкий, каким он бывает только на юге. Я всегда после Ленинграда удивительно остро ощущаю это изменение воздуха, воспринимая его с физическим наслаждением и почти детской радостью.

И вот на дороге показалась группа ехавших нам навстречу всадников в черкесках, бурках, больших папахах.

– Это кабардинцы возвращаются с конных состязаний в Нальчике, – пояснил шофер. – Ведь сегодня там праздник – 400 лет присоединения Кабардино-Балкарии к России.

Да, я совсем забыла о том, что приехала в воскресенье, когда праздновался этот юбилей.

Отдельные всадники и целые кавалькады стали попадаться нам все чаще. И все полнее воскресала опять передо мною лермонтовская эпоха, в которую я переношусь с неизменным волнением, несмотря на ясное представление не только о ее романтических сторонах. Я любовалась тонконогими кабардинскими конями, красивой посадкой стройных фигур, перетянутых узкими поясами, на которых поблескивали рукояти больших кинжалов. Строки стихов и поэм мелькали в моей памяти. Я была довольна, что Кавказ встречает меня в этот именно раз так – в своем старинном национальном облике, следы которого все более и более стираются временем. Я была рада, что мои попутчики ни на что особенно не реагировали и потому молчали, не нарушая моего настроения, моего погружения в поэтическое былое. Мне было досадно только, что я не приехала в Нальчик с утра и не попала на скачки. Любовь к лошадям и верховой езде воспитана во мне с детства отцом, полковой жизнью, близостью к красноармейцам, привычкой к седлу^48… Неслучайно Павлуша^49, шутя, говорит, заметив те или иные недостатки моего воспитания, что росла я на конюшне.

Наконец, мы приехали в Нальчик, новый, белый, с широкими, правильно распланированными улицами. Остановились у вокзала, и через минуту я осталась одна. Сдавая свой чемоданчик в камеру хранения, я спросила о турбазе или гостинице, но мне ответили, что из-за праздника все сейчас переполнено.

– Что же делать?

– Да вот возьмите адрес. Тут недалеко одна женщина сдает койки.

Я отправилась по адресу и остановилась в белой маленькой мазанке, в семье, характерной для провинциального мещанства – тупого, поглощенного сплетнями и материальными интересами. Боже мой, как непригляден этот слой! Я не хочу отказать ему в наличии элементарных человеческих чувств. Но надо всем доминирует именно то, что получило нарицательное название «мещанство», уже лишенное своего прежнего сословно-социального смысла.

Вечером, сидя в садике под яблоней, я услышала рассказы о празднике, о том, как вернувшиеся из ссылки балкарцы «порезались» с кабардинцами, которых они считают виновниками своего изгнания только потому, что те высланы не были. Меня же расспрашивали исключительно о том, что продается в ленинградских магазинах, как часто «выбрасываются» те или иные товары и по какой цене. Удивительно занимательная тема! Я была благодарна судьбе, когда пришел какой-то старик, проживший всю жизнь в Кабарде, и рассказал мне кое-что о нравах горцев, без пренебрежения к их «дикости», а просто и с уважением. Он говорил не только о пережитках кровной мести, но и о том, что в горах любой чабан, даже рискуя жизнью, придет на зов путника, попавшего в беду, и окажет ему помощь.

– Чем дальше в горы, тем больше сохранились старые обычаи, – говорил он, довольный, что нашел неожиданную слушательницу. – Много в этих обычаях дурного, но много и хорошего. И, по правде, я предпочту простых горцев из дальних аулов тем, которые живут теперь в городе или близко к городу. Все старое хорошее они, глянь, потеряли, а нового хорошего мало взяли.

– Ну а уж что хорошего ты нашел в дальних аулах? – возразила родственница хозяйки, учительница, работающая в горном кабардинском селении. – Я ничего не вижу. Одна дикость и азиатчина. Упрямые, злые! А как они на русских смотрят!

– Скажите, – спросила я ее, – сохранились ли в том селении, где вы работаете, старинные сказания, песни, танцы?

– А кто его знает… Я не слышала.

– Ну, например, на праздниках, на свадьбах вы же у них бываете в доме?

– Нет, не хожу. Грязь, азиатчина. Неприятно ходить. Вообще, сторона препротивная.

– А природа, горы? Неужели вам не нравятся?

– Надоели эти горы. Горы и горы – что в них хорошего?

Я прекратила этот разговор. И зачем только такие носительницы просвещения попадают в горные аулы? Чтобы насаждать там все то же мещанство, которое хуже любой «азиатской дикости», и чтобы внушать горцам отвращение к русским?

Усталая, я заснула в душной комнате с низким потолком, на нескладной кровати, в которой, к счастью, не было клопов. На полу храпели хозяин с хозяйкой.

Утром я отправилась в город, чтобы прежде всего чего-нибудь поесть. Из окна весьма примитивной столовой я видела очистившиеся от облаков горные цепи и чувствовала в душе просветление и облегчение. Затем я побродила по центральным улицам и площадям. Они красивы, местами даже нарядны. Но все это уж очень новое и потому стандартное, лишенное лица, которое приобретает город, имеющий большое и интересное историческое прошлое. Что делать. Для меня новые города не привлекательны, я не чувствую их обаяния. Кроме того, строящимся городам всегда присущ характер недостроенности, необжитости, как недостроенному дому, с которого еще не сняли леса и вокруг которого валяются груды мусора. Умом я, конечно, приветствую всякое строительство, особенно когда оно достаточно добротно и красиво (как часто этого не хватает!). Но по натуре я историк, а не строитель, пафос строительства сам по себе не увлекает моих чувств.

Побродив по Нальчику, я отыскала городок научных работников, в котором живет мой давний школьный учитель, ботаник, теперь возглавляющий северокавказское общество охраны природы. Мне показали стандартный неуютный дом среди неогороженного, похожего на пустырь двора, и сказали, как найти квартиру. Я прошла по длинному коридору, напоминающему общежитие.

И вот я обедаю у Юрия Ивановича Коса^50. Сколько лет я его не видела! Его лицо стало совсем сморщенным, рыжеватые волосы поредели. Но он такой же невероятно высокий, худой, прямой. Он даже выше Павлуши. Перед войной, когда Павлуша в связи с геологической работой был в Нальчике, они встретились на базаре и издали сразу заметили друг друга, так как только их головы возвышались над толпой.

Юрий Иванович рассеян, совершенно отрешен от практической стороны жизни и связанных с ней забот. Ему очень идет его близорукость, как будто выражающая его сосредоточенность на изучении любимых им листиков и тычинок и лишь приблизительное, расплывчатое видение иных сфер, лежащих за пределами этого своеобразного фокуса зрения. Это читается и в его улыбке, и в какой-то трогательной детскости, присущей выражению его лица и комично контрастирующей с его огромной фигурой. Детскость заключается в абсолютной бесхитростности, непосредственности и полной беспомощности в бытовом и деловом отношении. Надо, чтобы кто-то заботился об этом длинном человеке, удивительно похожем на жирафа, даже посадкой головы, движениями и походкой. В школе его называли Жираф или Дядюшка-поймай-воробышка. Вместе с тем он мило весел, не чужд радостям жизни, не прочь выпить вина или пива, вспомнить свои студенческие романы. Только все это между прочим. Главное – страсть к своему делу, которая наполняет его существо прочной, неизменной радостью, являясь основой его постоянного ровного, благодушного настроения. Что значит все прочее в жизни рядом с этой радостью, перед которой все отодвинуто от фокуса зрения его близоруких, светлых глаз? В его типе есть что-то сходное с Паганелем^51. Он учился в университете в Осло, и многие считают его шведом, хотя он по происхождению словенец. Сколько забавных историй было известно о нем в школе! Говорили, что он пробовал, съедобны ли тараканы, и попал в больницу. В действительности он, изучая грибы, пытался расширить сведения об их съедобности и ради науки серьезно отравился. Он даже сочинял стихи о каких-то разновидностях лишайников, растущих на «лилейных» стебельках. Как все дети, мы подсмеивались над чудачествами этого энтузиаста. Но он был добр, благороден, великодушен. Он просто стоял выше нашего детского непонимающего смеха. И в результате мы его любили и получали большое удовольствие от экскурсий с ним в детскосельские парки, где он порою, почти как поэт, смотрел на какие-нибудь древесные грибы и вдохновенно нам о них рассказывал.

С тех пор он был выслан из Ленинграда и после скитаний и адмссылки^52 осел в Нальчике, имея ряд «минусов» – запрещенных для жительства городов. Здесь он писал научные труды, открыл несколько неизвестных видов северо-кавказской флоры, установил целебные свойства некоторых растений, собирая сведения об их народном использовании. Он стал также инициатором создания и основателем Ботанического сада в Нальчике – детища, которому он отдает сейчас все силы. В горы ему ходить уже нельзя – у него был инфаркт. При своей обаятельности и большой человеческой простоте он заражает своим энтузиазмом соприкасающихся с ним людей, стремясь со всеми поделиться своими знаниями и интересами. Около него сформировался ряд ботаников-любителей, один из которых – работающий в его учреждении полотер.

Но разве это все, на что способен человек, предназначенный быть большим ученым, а кончающий жизнь скромно и незаметно? Радует только то, что он все же остался внутренне несломленным, что он весь светится, что он живет в своей любимой сфере, в значительной мере вне окружающего, над темными сторонами жизни, в том числе и своей собственной.

Он и его жена-математик рассказали мне о Нальчике, о только что создавшемся из педагогического института университете, о том, что не хватает в таком новом и все еще очень провинциальном городе настоящих научных кадров. «Ученая» интеллигенция не сформировалась и формируется медленно. Ведь в прошлом ее здесь не было. Разлагается местная народная культура, а новая воспринимается так поверхностно, что создается слой, очень далекий от какой бы то ни было настоящей культуры. Пока… Но сколько еще это продлится? Подобные переходные периоды в жизни народов бывают очень тяжелы и длительны.

Я с интересом слушаю о появлении в большом количестве девушек-кабардинок среди студентов пединститута, робости и скромности этих горянок, об их милой наивности и непосредственности.

– Очень трудно было их приучить к занятиям физкультурой, особенно в спортивных костюмах. Но они так дисциплинированны, что подчинились и этому, причем стали к этому привыкать гораздо быстрее, чем студенты-горцы, до сих пор с презрением и враждебностью смотрящие на девушек, занимающихся физкультурой и надевающих спортивные брюки или трусы.

– А охотно ли горцы вообще учатся? Много ли читают? Чем интересуются?

– Очень по-разному. Есть жадно тянущиеся к культуре, но далеко не все. Кого они больше всего читают, знают и любят – это Лермонтова. Он для них превыше всего.

Я улыбнулась от удовольствия.

С любопытством я расспрашивала об окрестностях Нальчика, о возможности попасть в Чегемское^53 и Черекское^54 ущелья. Но оказалось, что это вовсе не легко. Никакой регулярный транспорт туда не ходит. Ехать же на случайной машине и потом одной идти в ущелье мне не советовали, уверяя, что это опасно. Тем более что сейчас в разрушенные аулы вернулись балкарцы и настроения их неизвестны. Враждебность к кабардинцам они проявляют открыто, но, конечно, и на русских они не могут быть не злы за годы изгнания. Кроме того, идти в горы одной женщине… Опять этот непоправимый недостаток – я женщина!

Распрощавшись, я отправилась на туристскую базу, надеясь там найти возможность попасть в ущелье. Но в одно из ущелий туристы заходят на обратном пути с дальнего маршрута, а в другое ездят только на машине, очень редко – в данном случае такая поездка ожидалась только через неделю. Пришлось отложить ущелья на будущее и решить, что когда-нибудь я опять заеду в Нальчик. А пока я отправилась в курортную и парковую часть города – зеленую, пышную, примыкающую прямо к лесистым склонам гор. До заката я бродила здесь одна, любуясь мощными деревьями, увитыми плющом, зарослями отцветающих кустарников, силуэтами вершин, проглядывавших сквозь чащу и все более синих, легких, воздушных по мере приближения вечера.

Когда я вернулась в хибарку, где остановилась, я сразу же легла спать; мне не хотелось слушать хозяйские разговоры и хозяйскую перебранку, не хотелось разрушать того настроения, которое создалось от общения с природой. Это была вторая и последняя ночь в Нальчике.

* * *

Рано утром я села в автобус, уходящий в Орджоникидзе^55. Путешествие длилось восемь часов. День был жаркий и душный, дорога пыльная. Автобус накалился, и ехать было малоприятно, хотя я вообще неприхотлива и легко переношу дорожные неудобства. Меня огорчало другое: завеса испарений, поднимавшихся от земли после недавно прошедших дождей, совершенно скрывала цепь Большого Кавказа, которой я надеялась полюбоваться. Сколько я ни всматривалась, я не могла различить ни одной вершины, только иногда сквозь дымку поблескивал то ли снег, то ли край облака. Потеряв надежду, я разговорилась со своей соседкой по автобусу, молодой осетинкой, студенткой пединститута. У нее характерный тип лица с тонкими чертами, с темными глазами под тонкими дугами бровей. Она оказалась приветливой и общительной девушкой, и я охотно слушала ее, изредка задавая вопросы, чтобы оживить беседу.

Она рассказывала почти исключительно о волновавших здесь всех событиях, о возвращении на родину высланных десять лет назад народностей Северного Кавказа. В данном случае устами моей собеседницы говорила давняя вражда осетин и ингушей^56.

– Ингуши ужасные люди, – уверяла она. – Они всегда были разбойниками и остались ими сейчас. Ни настоящей оседлости, ни школьного образования – ничего не удалось у них по-настоящему ввести. Они всех ненавидят. Они режут просто ради грабежа, а не только из-за обид и кровной мести. Ни одна осетинская девушка не рискнет вести знакомство с ингушом – это может окончиться чем-то страшным, даже если он живет в городе или служит в армии. Однако таких всегда было очень мало. Зачем их вернули обратно?

– Но неужели вам кажется справедливым насильственное выселение из родных мест целой народности, какова бы она ни была? – осторожно и мягко спросила я.

– Нет.

– А если так, то не следовало бы исправить несправедливость, хотя бы даже и через десяток лет?

– Да, если рассуждать вообще, то это так. Но что из этого получилось на деле! Сколько убийств? В одном селении ингуши перерезали даже учителей и учительниц школы. Всюду, где осетины сами не успели уйти из прежних ингушских селений, начиналась резня. А у нас в Орджоникидзе похищена и до сих пор не найдена девушка-студентка, дочь одного из представителей нашей республиканской власти. Это тоже сделано назло осетинам.

Я задумалась.

– Да, это все ужасно, что говорить. Но значит, возвращение ингушей и иных народностей на родину надо было продуманно подготовить и организовать. Нельзя же было людям, да еще не потерявшим привычки отстаивать свои права с оружием в руках, предоставлять возможность вернуться, не освободив для них те места, где они жили и где потом поселились другие. Надо было предварительно затратить и время, и средства, но переселить осетин из бывших ингушских аулов. Если была допущена несправедливая ошибка, надо за нее расплатиться, а не пытаться исправить ее новыми ошибками.

Несмотря на враждебность к ингушам, девушка как будто согласилась и рассказала мне еще много интересных, но страшных и грустных подробностей происходящего.

– Вы знаете, – говорила она, – их очень много умерло в изгнании. Они не умели приспособиться к чужой стране, к новому образу жизни. Особенно, конечно, старики. Они уверяют, что молодежь начала там совсем портиться, во всяком случае, по их старинным представлениям. Поэтому, когда разрешили вернуться на родину и часть молодых уже не очень этого хотели, старики пригрозили, что все, кто не поедет, будут перебиты. Останки же умерших они постановили перевезти в родные горы. И повезли, вырыв их, в ящиках, в чем придется. Когда это выяснилось, им запретили. Тогда они начали упаковывать кости в чемоданы, пряча их среди других вещей.

– Да, какие суровые нравы и какая стойкость древних обычаев!

– И потом, вы знаете, и ингушам, и всем другим разрешено было выезжать только постепенно и понемногу, но из этого ничего не вышло. Говорят, они силой захватывали поезда и всей массой кинулись на родину, боясь, что разрешение будет отменено. Можно себе представить, что творилось!

Я вспоминаю рассказы знакомых геологов о том, что творилось вообще в тех местах, куда были сосланы кавказцы. Передо мной проходят тени умирающих, но не желавших работать и смириться стариков, похожих на гордых, горбоносых горных птиц; одичавшие от гнева, непонимания и бессильной ярости чеченцы, режущие безо всякого повода таких же ссыльных, как они, греков; кровавые стычки между чеченцами и туркменами и разрушения на железной дороге, на три дня полностью остановившие движение в районе Аральского моря; тенденция спекулятивного разложения в среде молодежи, приспосабливающейся к новым условиям жизни… Где же был учет веками слагавшихся нравов и привычек вольнолюбивых горцев, внушавших романтические симпатии Лермонтову и человеческое уважение Льву Толстому^57?

В разговорах дорога прошла незаметно, и ко второй половине дня мы прибыли на автостанцию, расположенную на окраине Орджоникидзе. Конец дня ушел на то, чтобы добраться до находившейся в центре города турбазы и устроиться здесь в одной из палаток. Я с удовольствием легла спать на свежем воздухе и проспала, кажется, часов десять.

На следующее утро я прежде всего пошла осмотреть город и большой парк над Тереком. Город оказался полной противоположностью Нальчику – старым, обжитым, уютным, но очень провинциальным русским городом, эклектичным по архитектуре, в основном относящейся ко второй половине XIX века. Современные дома, новые площади и памятники мало изменили его облик.

Парк в утренние часы был пустынен, и я получила удовольствие, бродя в одиночестве по его старым аллеям, под огромными, густыми южными деревьями. Серебристый свет трепетал под сводами зелени и на поверхности мутного, тихого, разлившегося выше плотины Терека. Я видела его впервые и приблизилась к нему с тем чувством волнения, которое до сих пор, почти как в годы детства, вызывает во мне все, освященное поэзией. Конечно, это был совсем не лермонтовский Терек! Но в сочетании с набережной и парком он был красив в утренний час. Тончайшим узором вырисовывались повисшие над ним ветви. Живописно пестрела вдали разноцветной отделкой мечеть, к сожалению, вовсе не старая и очень эклектичная по стилю (ил. 1). Я сделала ряд снимков, потом дошла до того места, откуда открывается вид на горы, на Казбек^58. Я видела его тоже не в первый раз. Среди других, еще синеватых в утреннем мареве вершин, снежная шапка Казбека чуть проглядывала сквозь облако. Я села на скамейку и сидела, любуясь и задумавшись, в том особом настроении, которое бывает только в одиночестве, во время скитаний по местам еще незнакомым, но пробуждающим в душе много воспоминаний и ассоциаций. Солнце поднималось все выше, становилось жарко. Казбек совсем исчез в дымке густых испарений, поднимавшихся к небу, сияющему облаками. Я вышла из своего созерцательного состояния и прогулялась по ставшему оживленным бульвару к педагогическому институту.

Ил. 1. Орджоникидзе. Мечеть XIX в.

Опять на меня повеяло чем-то противоположным Нальчику, чем-то старым и провинциально-уютным от кирпичных, темно-красных зданий института, увитых зеленым плющом. В облике этих зданий была устоявшаяся, старинная, старомодная, но приветливая традиционность, которую так любят и культивируют англичане и которой всегда не хватает новым постройкам. Я легко нашла кафедру энтомологии и спросила у пожилой женщины, тоже очень типичной для старинного провинциального института, могу ли я видеть заведующего кафедрой профессора Георгия Бугдановича Бугданова^59. Она обещала позвонить ему домой и передать, что к нему пришли. Пока она уходила, я сидела на кафедре, ощущая тишину и чистоту большого светлого помещения с высоким потолком, полного застекленных витрин с разнообразными бабочками и другими насекомыми. В богатстве этих коллекций и в добротности витрин опять чувствовалась основательность давно существующего института, а в опрятности и блеске стекол и дерева, так же, как в обилии цветов и пышно разросшихся южных растений, угадывалась заботливая рука женщины, вероятно, работавшей здесь много лет и перенесшей свою хозяйственную хлопотливость из дома в это спокойное святилище науки. В том, как она двигалась между витринами, как говорила о профессоре, явно угадывалось, что для нее это место не только любимое, но и внушающее некоторое благоговение. Ее серый опрятный халат, гладко причесанные волосы, некрасивое серьезное лицо – все было и старомодно, и провинциально, и трогательно. Как хороши молчаливость, незаметность и заботливость этой женщины для работающего здесь профессора, занятого своими бабочками и жуками среди цветущего зеленого сада, в который превращена его кафедра!

– Профессор попросил вас подождать его, – прервал мои размышления ровный и педантичный по тону голос старой весталки энтомологического святилища. – Он живет в двух шагах отсюда.

Я поблагодарила и стала рассматривать самую красивую витрину с огромными бабочками. Не прошло и десяти минут, как в комнату вошел профессор.

Я видела его в первый раз. Года три назад во время лечения в Ессентуках Павлуша жил с ним в одной комнате и, несмотря на различие возраста, они прониклись друг к другу такой симпатией, что, расставшись, продолжали переписываться и обмениваться маленькими сувенирами, вроде редких изданий книг или интересных открыток. Профессор всю жизнь коллекционирует открытки с изображениями цветов, поэтому ему всегда можно доставить удовольствие, прислав какую-нибудь новую серию этого рода. В последнее время он давно не отвечал на письма, поэтому мне было поручено обязательно его навестить.

Вошедший старичок-армянин оказался во многих отношениях противоположностью Юрия Ивановича. Маленький, подвижный, с оттенком несколько старомодной, – как и все на его кафедре, – но очень милой элегантности и галантности.

– Вы жена Павла Сигизмундовича? – сказал он, быстро подходя и пожимая руку. – Очень, очень приятно! Как любезно с вашей стороны, что вы меня разыскали!

Начались расспросы, рассказ о тяжелой болезни, от которой бедный старик чуть не умер в прошлую зиму, разговоры о моих впечатлениях и планах… Вскоре мы оказались на вышке, поднимавшейся на крыше института.

– Но вам трудно так высоко забираться. Я поднимусь одна.

– Что вы. Мне будет очень приятно показать вам с вышки город.

Вид действительно оказался очень красивым, и я сразу ознакомилась с топографией зеленого Орджоникидзе, лежащего передо мной как на ладони. Окрестности же я могла рассмотреть в полевой бинокль, оказавшийся к моим услугам благодаря заботливости профессора. Верхушка Казбека сверкала одним своим краем выше облака. Вокруг появились синие горы, ближе переходя в зеленые вершины, на которых я могла рассмотреть лиственный лес, луга, отдельные разбросанные живописно деревья с пышными округлыми кронами. Мне захотелось перенестись туда, под их тень, захотелось походить по горам. Радость от увиденного и вместе с тем смутное томление, желание более близкого соприкосновения с этим величественным миром, таким солнечным и манящим в этот миг, заставило меня невольно вздохнуть.

– Хочется туда? – угадал старик.

– Да.

– На этих ближних склонах мы раньше устраивали очень приятные прогулки и пикники, – сказал он тоже со вздохом. – Теперь мне это уже трудно. Да сейчас, после возвращения ингушей, это и не очень безопасно.

– Значит, правда все то, что говорят о проявлениях их озлобленности?

– Конечно. Они вернулись очень раздраженными. А ведь они всегда были отчаянными абреками^60. Они всегда были склонны разбойничать и враждебно относиться к любой власти. В силу этого и верности собственным законам гостеприимства они охотно укрывали у себя революционеров, оказав большие услуги Орджоникидзе^61 и Микояну^62. Теперь именно вдова Орджоникидзе и Микоян добивались их возвращения на родину. Поэтому они говорят: «Зина Орджоникидзе^63 знаешь? Микоян знаешь? Наши люди! Хорошие люди!» – последние слова старик произнес с искусно воспроизведенным выговором горцев. Впоследствии я не раз оценила его умение в шутку имитировать кавказские акценты в различных анекдотах, которых он знал массу и рассказывал их с большим мастерством.

Тут же я получила приглашение на вечер и, еще немного поболтав с приветливым стариком, вернулась на турбазу.

В сумерки, отдохнув и переодевшись, я пошла в гости. Явно в честь меня был организован маленький прием, и притом подчеркнуто армянский: кроме жены профессора, немолодой, но еще привлекательной русской дамы, остальные гости были армяне. Меня угощали армянскими винами, армянскими абрикосами, разнообразными армянскими сластями. Все это было интересно и вкусно, а собравшееся маленькое общество приятно и доброжелательно. Узнав, что я еду не только в Грузию, но и в Армению, мужчины наперебой рассказывали мне об армянских достопримечательностях, давали советы, что следует посетить и посмотреть, а женщины качали головами и удивлялись моей смелости, может быть, даже с некоторой долей тайного осуждения, но внешне вполне добродушно. К концу вечера я получила приглашение побывать у доктора, бывшего уроженца Аштарака, и его супруга, тонкая пожилая армянка, тоже просила их посетить. Я была оживлена и весела, рассказывала о своих прежних путешествиях, с любопытством слушала об Армении и о поездках по Военно-Грузинской дороге^64 не на машинах, а еще на лошадях, что, конечно, было гораздо интереснее… Смеялась анекдотам Георгия Бугдановича, оценивая присущий ему юмор, остроумие, живость мысли. Осматривая библиотеку и «коллекцию цветов» профессора, я заметила на стене рисунок местного художника, на котором несколько шаржировано были изображены севшие в кружок горцы в бурках, огромных папахах, с хищными остроносыми лицами.

– Это ингуши совещаются, кого бы им ограбить и прирезать, – засмеялся доктор.

– О, этот рисунок вызывает страх перед встречей с ингушами при всем моем интересе к Кавказу и кавказцам, – заметила я, тоже со смехом.

– Да, мы все не советуем вам это, хотя вы и очень храбрая женщина, – усмехнулся доктор.

– А все-таки в глубине души мне хочется даже и этого! Я не верю, что у целого народа могут быть только дурные черты, не могу поверить.

– Ив чем-то вы здесь правы, – одобрительно улыбнулся Георгий Бугданович.

В общем, вечер прошел непринужденно и, несмотря на мои протесты, профессор проводил меня до самой турбазы по совсем уже заснувшим и тихим улицам города. С легким чувством отрешенности от забот, начавшегося отдыха и предвкушения интересных впечатлений, слегка разгоряченная вином, я забралась в палатку и заснула.

С утра Георгий Бугданович, несмотря на жару, показывал мне город, музеи, даже книжные магазины, где его встречали как почетного завсегдатая. Будучи уроженцем Владикавказа, он с любовью рассказывал мне о жизни своего родного города, связывая ее с теми или иными местами, мимо которых мы проходили. Я узнала о приезде сюда Куприна^65, о встречах с ним самого Георгия Бугдановича, о детстве и первых любительских выступлениях владикавказского гимназиста Вахтангова^66, о его борьбе с обывательским кругом семьи за избранный им творческий путь и еще о многом другом. Георгий Бугданович не переводил разговор вновь и вновь, подобно Юрию Ивановичу, на свою специальность. Он не был фанатиком, он был более разносторонне жизнелюбивым человеком. Я угадывала в нем тип скорее уже исчезающих теперь патриархальных провинциальных натуралистов, чем черты неосуществившегося ученого большого масштаба, присущие Юрию Ивановичу. Но преданность профессии и трогательная к ней привязанность неоднократно и здесь проявлялись в разговоре, особенно при посещении находящегося в мечети музея природы. И, при всем различии, что-то общее чувствовалось в этих двух стариках, что-то хорошее, отрешенное от узкого практицизма, от житейского расчета и скучной обыденности, доброжелательное, простое, крепкое и ясное.

Я получила еще самые радушные приглашения на этот вечер и на следующие, если я задержусь в городе. Но, обещав ими обязательно воспользоваться, если не уеду завтра, я сказала милому старику, что должна вечером быть на турбазе – дожидаться туристской машины из Тбилиси и попытаться договориться об отъезде на ней по Военно-Грузинской дороге на следующее утро.

– Если это не удастся, я обязательно приду. Но мне хотелось бы уехать, так как иначе я не успею осуществить всю свою программу путешествий, намеченную на это лето.

– Какая вы неугомонная! А когда же вы отдыхаете?

– Я отдыхаю в движении. Разве это не самый лучший отдых? Во всяком случае, только таким образом я могу проветрить свою голову, забыв о работе, поглощающей мои мысли с огромной настойчивостью. Иначе отдыхать я разучилась. Стоит мне остановиться на месте, как я начинаю думать все о том же, а значит работать, писать. Между тем усталость от такого напряжения за зиму очень велика и требует разрядки, иначе не хватит сил для работы.

– А вы очень любите свою работу?

– Очень, но и богатство впечатлений от путешествий, от людей, от природы тоже.

Он улыбнулся мне, и я почувствовала, что ему понравился мой ответ. Действительно, не самое ли главное что-то любить в жизни и часто ли встречается эта способность что-то любить, как будто говорил его взгляд. Любить что-то ради него самого, например бабочек…

Прощаясь, он поцеловал мне руку.

* * *

Еще было светло, когда я вернулась на турбазу. На мне был густо-красный в белый горошек сарафан и соломенная шляпа с такой же, как сарафан, лентой. Увидев во дворе шоферов, занятых каким-то мелким ремонтом, я спросила их, не пришла ли машина из Тбилиси и легко ли будет мне на нее попасть, чтобы доехать до Казбеги^67. У меня вдруг созрел план задержаться на Казбеги, осмотреть Сиони и Самебу^68, побыть в горах. Этот план зародился, когда я смотрела с вышки в бинокль на Казбек, и меня потянуло в горы. Я чувствовала, что даже несколько дней среди этих великанов будут для меня радостью, успокоением, отдыхом. Но ехать на обычных рейсовых машинах, как я узнала, невозможно. Билеты были распроданы еще неделю назад.

Шоферы, приветливо мне улыбаясь, качали головами и говорили, что очередная группа туристов очень большая и едва ли в машине найдется место.

– Поговорите с экскурсоводом, когда придет машина, – сказал пожилой добродушный осетин, чинивший покрышку. – А если ничего не выйдет, я обещаю вам поговорить с приятелями в автотрансе, и вас как-нибудь увезут.

Я села на скамейку во дворе турбазы и сидела, задумавшись и не снимая шляпу, поля которой я отогнула вверх, так как солнца уже не было и начали сгущаться сумерки. Когда пришла машина, я даже не слыхала. Но человек, проявивший ко мне участие, подошел и сказал:

– Вот идет экскурсовод, приехавший на тбилисской машине. Поговорите с ним.

Я встала и увидела крупного, сильного, коренастого грузина, входившего во двор. Спортивная клетчатая рубашка оставляла открытыми загорелые руки и крепкую смуглую шею. Он одет был аккуратно, но просто, без той щеголеватости, которая часто бывает слишком подчеркнутой в его соотечественниках. Так же просты и сдержанны были его манеры.

– Вы экскурсовод из Тбилиси? – спросила я, остановив его.

– Да.

– Скажите, вы не можете завтра довезти меня на своей машине до Казбеги? Я – самостоятельная туристка.

– Нет, машина будет совершенно переполнена. Не останется ни одного места, – сказал он равнодушно. Потом вдруг более внимательно посмотрел на меня и спросил: – А почему вы хотите ехать до Казбеги, а не до Тбилиси?

– Мне хочется осмотреть Сиони и Самебу. Я искусствовед.

Он продолжал смотреть на меня, и я заметила, что у него необычный взгляд. Очень большие, глубокие, темно-коричневые без блеска глаза смотрели долго, совсем не мигая, пристально и вместе с тем странно рассеянно, как будто были более устремлены внутрь, а не вовне, не на того, к кому они казались прикованными. Поэтому в пристальности взгляда было больше равнодушия, чем внимания, взгляд приобретал какую-то тяжелую силу, томил неясностью и загадкой. Мне почудилась на дне ее печаль, скрытая, не искавшая отклика, равнодушная ко внешнему миру.

Я вздрогнула и опустила глаза, но в следующее мгновение преодолела смущение и опять встретила его взгляд.

– Вы уже бывали в Грузии раньше? – спросил он опять.

– Да. И я видела ряд памятников грузинского искусства: соборы и монастыри в Мцхете^69, Атени^70, Лыхны^71, Уплисцихе^72… Я и теперь еду в Грузию и Армению в значительной мере ради сохранившейся там чудесной средневековой архитектуры.

– В таком случае вы заставляете меня задуматься, – сказал он медленно, чуть растягивая слова и слегка покачивая головой. – В конце концов, в машине есть мое место. Я уступлю его вам, и вы завтра поедете. Но только до Тбилиси, а не до Казбеги – сейчас так трудно оттуда выехать, что вы там застрянете.

Я обрадованно улыбнулась и не стала спорить. Между тем он жестом пригласил меня сесть на скамью и сел сам. Он не казался разговорчивым, но разговор завязался. Мы говорили об искусстве. Я отвечала на его вопросы: какой областью искусства занимаюсь, где работаю, являюсь ли кандидатом наук, есть ли у меня ученые труды.

– Да, даже книги, – сказала я, чуть улыбнувшись.

– И у вас ни одной нет с собой?

– Нет, конечно, нет. Но я сразу же, как только вернусь домой, пришлю вам свою книгу в подарок, – заметила я, желая выразить ему благодарность.

Во время разговора я не могла оторвать взгляд от прекрасных и странных, поразивших меня глаз. Они поглощали все внимание, мешали рассмотреть все остальное. Но все-таки я установила, что его нельзя назвать красивым, что у него коричнево-загорелое лицо, круглое, мясистое, с коротким носом, упрямый подбородок, очень большой и широкий, даже непропорционально большой лоб, небольшой рот со слегка выступающей нижней губой, темные усы, крупные, но не совсем вплотную расставленные зубы, жесткие, слегка вьющиеся волосы. Говорил он с легким кавказским акцентом, но своеобразным, не таким, как у большинства. Кроме того, у него была не совсем четкая дикция, видимо, потому, что язык был немного крупным для рта. И все вместе содержало что-то непонятно обаятельное, интригующее.

Мне показалось, что он оживился, когда вспомнил опять о грузинской архитектуре.

– Вы тоже искусствовед? – спросила я.

– Нет, я кончил исторический факультет университета. Но я работал с искусствоведами и археологами. И, кроме того, я прошел все тропы, ведущие к памятникам нашей старины и нашего искусства, – в его низком, приятном голосе прозвучали теплые ноты.

«Почему же он работает экскурсоводом?» – подумала я, не решаясь его спросить.

Между тем он, помолчав, добавил:

– Вообще же, я должен был стать музыкантом…

Его взгляд, по-прежнему немигающий, стал еще глубже, темнее, тяжелее и печальней. Казалось, он совсем ушел в себя и уже не видел меня, хотя я отражалась в зрачках, на меня устремленных.

– Почему же вы им не стали?

– Так получилось…

Он сказал это так, будто не хотел продолжать затронутую им тему. Однако я проговорила:

– Ведь специальность всегда можно переменить. Было бы только страстное желание, настоящее призвание. Я была сначала геологом, но добилась того, что стала искусствоведом. И это случилось совсем не так давно. А ведь вы моложе меня.

– Моложе? Что вы! Вы делаете мне комплимент.

«Сколько же ему лет?» – подумала я невольно. Я бы дала тридцать пять, тридцать шесть. Но ведь южане обычно выглядят старше своих лет. Значит, возможно, ему всего лет тридцать или около того.

– Как вы живете в Ленинграде? Говорят, там, как и в Москве, очень плохо с площадью?

– Да, почти так же. Я живу в одиннадцатиметровой комнате.

– Одна?

– Нет, с мужем.

«Может быть, он задал этот вопрос, чтобы выяснить еще одну сторону моей личности», – мелькнула у меня мысль.

– Значит, детей у вас нет?

– Нет.

– Неужели вы их не любите?

– Я предпочитаю любить их издалека, – засмеялась я.

– И вы не хотели бы их иметь?

– Нет, я никогда не хотела их иметь. Я слишком люблю свою работу и необходимую для меня свободу. Я никогда не хотела быть женщиной, и мой принцип – не подчиняться судьбе, а бороться с нею за исправление ее ошибок, осуществление особенностей своей натуры. Ведь хорошо получается всегда только то, к чему имеешь непосредственную склонность, призвание, желание.

Я чуть поморщилась. Опять начинался такой же разговор, как в поезде, и продолжать его мне не хотелось, тем более что мне казалось маловероятным при его краткости сделать свою точку зрения понятной в данном случае. Я достаточно представляла себе те семейные принципы и тот взгляд на женщину, которые обычно на Кавказе прививаются с детства даже в интеллигентных кругах воспитанием, средой, обычаями, сохраняющими немало патриархальных предрассудков.

При всех положительных сторонах этого культа семьи, ему присуща и огромная узость. Он заслоняет слишком многое, как будто главная, а для женщины единственная цель жизни – это размножение. Как будто главная, а для женщины единственная сфера жизни – это семья и родственные отношения. Как будто в современном культурном мире можно снивелировать человеческие и особенно женские индивидуальности, втиснув их в рамки одного и того же образа жизни, призвания и деятельности. Какую мещанскую ограниченность и какой узкий бытовизм это рождает! Какой нетерпимостью со стороны посредственностей и обывателей это оборачивается по отношению ко всем выходящим за средние рамки индивидуальностям! Неужели же мой собеседник тоже принадлежит к стандартно мыслящим и полным предрассудков средним обывателям?

– А ваш муж? – спросил мой собеседник. – Как он относится к тому, что вы не хотите иметь детей?

– Он считает, что этот вопрос должна решать я, потому что реально забота о детях ложится на жену, а не на мужа. И он во многом уважает мою свободу и мою личность, такую, какова она есть.

– Вот молодец! – засмеялся он насмешливо.

– Конечно, молодец, – ответила я сухо, ощутив, что меня опять укололо его шаблонно-обывательское отношение к женщине. Но мне не хотелось спорить. Ум искал даже оправдание собеседнику. Ведь он просто повторяет то, что привык слышать вокруг, а сам, вероятно, никогда серьезно о таких вещах не думал…

– Скажите, а как живете вы в Тбилиси в отличие от нас, ленинградцев, – уклонилась я от продолжения начатого разговора.

– Немножечко иначе, – чуть улыбнулся он. – Яс отцом и матерью занимаю отдельную квартиру в пять комнат. При этом моя комната совсем изолирована, она имеет отдельный выход, и никто даже не знает, если я не хочу этого, когда я бываю или не бываю дома. А одна из комнат – почти зал, где у меня устроен тир.

Мы опять заговорили об искусстве, о музыке. Потом прозвенел звонок, приглашавший туристов на ужин.

– Вы ужинаете здесь? – спросил мой новый знакомый.

– Да. Надо идти в столовую, пока там не очень много народу.

– Я буду вас ждать здесь после ужина.

– Как необычно он увлечен разговором, – воскликнул один из работников турбазы, проходя мимо. Смеясь, он присел на корточки, сделал вид, что собирается нас фотографировать.

Я улыбнулась и ушла в столовую.

Когда я опять вышла во двор, уже совсем стемнело. На скамьях кое-где сидели туристы. Но моего знакомого нигде не было. Я почувствовала тайное разочарование, но сразу же постаралась его подавить и с равнодушным видом, не останавливаясь во дворе, ушла в свою палатку.

* * *

Рано утром, позавтракав, в том же платье и в той же шляпе, я стояла около машины, ожидая, пока туристы займут свои места и экскурсовод распорядится, где мне сесть. Он занимался своими делами и лишь мимоходом поздоровался со мной. Потом указал мне на место на переднем сидении большого открытого автобуса рядом с грузным, добродушно-простоватым толстяком в соломенной шляпе. Сам он, стоя, расположился перед нами, опираясь на борт машины. Еще несколько мгновений – и мы тронулись в путь.

Погода была солнечная, но облака над горами клубились низко, скрывая вершины и заставляя меня досадовать, что горы опять не предстанут передо мной во всем своем блеске. И вот началась дорога, столько раз описанная и воспетая, что я не решаюсь говорить о ней больше, чем в связи с отдельными впечатлениями, яркими и незабываемыми, несмотря на то что я уже видела гораздо раньше более дикие горные пути – Военно-Осетинский и Военно-Сухумский. Конечно, их перевалы гораздо выше и покрыты снегами, их трассы гораздо уже и опаснее, Кассарское ущелье^73 гораздо грандиознее Дарьяльского^74, и двигалась я там главным образом пешком и верхом, а не на машине. Но все-таки Военно-Грузинская дорога имеет свою красоту, особое неповторимое своеобразие, делающее ее такой величественной и прекрасной. Большую роль играют здесь непосредственная близость к целому ряду главных вершин Центрального Кавказа, особый, сумрачно-строгий колорит обнажающихся в ущельях горных пород, овеянные легендами памятники старины, развалины древних укреплений и грозные башни, издавна охранявшие путь, уже тысячелетия назад известный и использовавшийся для торговли и военных походов. И, конечно, колоссальное значение имеет поэтическое обаяние тех стихов, которые родились на этой дороге и воспевают ее суровую красоту. Пусть Ардон^75 превосходит Терек буйной мощью и диким бешенством, но все-таки воспет Лермонтовым не он, а Терек.

Когда извивающаяся лента асфальта змеей вползла в узкие теснины гор, когда тени крутых склонов упали прохладой на нашу машину и небо ушло далеко вверх, став только синей полоской над темными зубцами скал, я испытала то легкое содрогание, которое всегда пробуждается во мне при соприкосновении с величием и силой грандиозного, первозданного мира природы, нигде не ощущаемого с такой непосредственностью, как в горах. Всегда, с детства, горы в моем воображении высились символом чего-то гордого, великого, могучего, высокого, отрешенного от будничности, от мелочности и прозы. Конечно, это романтическое представление сложилось прежде всего под влиянием Лермонтова. Но оно осталось затем незыблемым на всю жизнь, определив мою любовь к горам, неизменную и романтическую.

Я была потрясена и опьянена уже первой реальной встречей с горами, когда машина вынесла меня, совсем еще девочку, из Байдарских Ворот^76 на отвесные известковые обрывы Крымской горной гряды^77, и я, казалось, повисла прямо над сверкающим морем, словно превратившись в птицу и ощутив восторг полета. С любовью я смотрела позже на лесистые горы Урала, увлеченно карабкаясь по их склонам и радуясь тому страстному стремлению вверх, все выше и выше, которое пробуждается в горах. Будто обостряется инстинкт вольного порыва в выси, рвутся все оковы и путы, сковывающие душу, и она растет к небу, как горные сосны, как вздымающиеся друг над другом пики скал. Все мелкое, все отягчающее дух делается ничтожным, жалким, остается внизу. Очищаются и чувства, и мысли, и зрение. Упоительна смена широких далей, открывающихся перед глазами по мере подъема. Упоительно вдохнуть полной грудью горный воздух, быть охваченной порывами горного ветра, почувствовать себя частицей великой природы… Но не затеряться в ней, не ощутить свою слабость и ничтожество, а наоборот – осознать в себе ее мощь, ее свободу. И подобно ей, отрешившись ото всего, что не стоит траты душевных сил, проникнуться высоким спокойствием, ясной чистотой, светлым и строгим счастьем бытия.

Меня горы всегда поднимают и обновляют. В этом целительное их воздействие не только на мою душу, но и на мое тело. Даже издали созерцая их, я остро чувствую стирающиеся в повседневных буднях грани между большим и малым, стоящим и нестоящим, мелким, ничтожным, опутывающим нас, предъявляющим на нас права, мучающим, расстраивающим нервы… Попав в горы, я все это сбрасываю с себя, отряхиваю со своих ног, мыслю и чувствую иными масштабами, гораздо более достойными человека.

Я знаю, другие бывают подавлены горами. Но они любят иное – быт, мирные повседневные заботы… Они озаряют это все нередко своей любовью, своим особым строем чувств, особым подходом к жизни, драгоценной для них в самых маленьких и внешне обычных проявлениях, согретых и освещенных изнутри сердечным теплом и светом. Это дело характера и мировосприятия.

Я бы сказала, что такие люди – неореалисты. А я романтик и неоромантик. Но такова с детства моя натура. А все особенности своего «я» я всегда стремилась полнее и свободнее осуществить – только так может проявиться человек как нечто яркое и творческое.

Мне хочется привести еще одно сравнение. Одни художники пишут картины, тончайшим образом детализируя передачу мира, подобно Яну ван Эйку^78, мастерство которого кажется поистине ювелирным. Другие отбирают детали, обобщают формы, видят и изображают только большое, не дорожа деталями. Не могу сказать, чтобы я не воспринимала прелести ван Эйка. Но у меня явно преобладает склонность к большим масштабам и обобщениям, перед которыми подробности отступают как нечто третьестепенное или даже просто скучное и ненужное. И эта склонность обостряется в горах, определяя основные особенности вйдения. Сам мир, грандиозный и могучий, предстает здесь в соответствии со стремлением к обобщению, к большим линиям и массам, помогая отбросить все, что этому мешает и от этого отвлекает. Видимо, это делает меня склонной также к теоретическому мышлению в науке и к теоретическим обобщениям, порою, может быть, смелым, но не всегда достаточно обоснованным в деталях.

Древние ворота Кавказского хребта – Дарьяльское ущелье – сложены темными кристаллическими сланцами и изверженными породами, среди которых большую роль играют базальты. И падение сланцев, и столбчатость базальтов, и заостряющиеся пики скал – все отличается вертикализмом линий, увлекающих взгляд вверх и создающих преувеличенное представление о высоте крутых склонов. Темная окраска камней, отсутствие растительности, покрытое хаотичными нагромождениями глыб дно, по которому, пенясь, несется темно-серый поток, производят впечатление сумрачное и угрюмое даже в солнечный день.

У так называемого замка царицы Тамары машина остановилась. Мы вышли, чтобы осмотреть развалины. Экскурсовод вспомнил стихи Лермонтова и заметил:

– Это только одна из легенд, связанных с замком. Но не путайте легендарную Тамару Лермонтова с настоящей царицей Тамарой^79 – она здесь даже никогда не была. О замке же существует и другая легенда. Дочь князя, владевшая этим замком, влюбилась в чабана, простого горца. Когда любовь эта была открыта, он был убит в схватке с княжескими слугами, а ее заточили на всю жизнь в одной из башен замка.

– Почему Лермонтов не использовал эту легенду? – спросил кто-то.

– Не знаю. Придется подождать, когда еще какой-нибудь поэт будет проезжать здесь и напишет стихи, использовав этот сюжет.

Выехав из Дарьяла, мы вскоре оказались в Казбеги. Долина расширилась. На горе над селением появился силуэт Самебы (ил. 2) – церкви Св. Троицы, построенной в XIV веке. Над ней клубились облака, скрывая Казбек. Дальше перед нами раскинулись отдельные темные горы с верхушками, окутанными туманом, и ущелье раздвоилось. Несколько мостов через реку Байдарку, несколько туннелей… Дорога все более круто ползла вверх. Склоны у селенья Коби^80 и выше из скалистых стали луговыми, как бы задрапированными темно-зеленым плющом. Местами этот плющ прорывался по швам, и из-под него выглядывали серые каменные ребра. Потом складки плюща стали более частыми. Появились опять большие голые вершины, на склонах которых во впадинах белел снег. Воздух сделался очень свежим. И вот мы достигли Крестового перевала. Влево лежали остатки старой Военно-Грузинской дороги, идущей через Кайшаурскую долину^81, описанную Лермонтовым^82. Машина же все быстрее неслась вниз по петлям Млетского спуска^83, как будто паря над пропастью на крутых поворотах. Немного выше Гудаури^84 открылась грандиозная пропасть, образованная верховьем Арагвского ущелья^85, по которому еще выше извиваются две речки, сливающиеся в Белую Арагву^86. С высоты птичьего полета они кажутся двумя тоненькими серебряными нитями. Ширина и глубина пропасти, размах кругозора, крутизна скалистых уступов, чередующихся с пятнами зелени, – все это так колоссально, так захватывающе прекрасно, что я вся замерла в восторженном ликовании, когда мы повисли над бездной, вмещающей столько простора. И как бы для того, чтобы еще больше подчеркнуть масштаб великолепной долины и вздымающихся над нею вершин, рука природы бросила на дно ее каменный останец, горку, покрытую лугом и лесом, местами обрывающуюся отвесными скалами и приютившую на себе селение с развалинами башен. Легко было представить себе, как эта живописная горка казалась бы настоящей горой среди равнин или холмов. Но здесь она выглядела игрушечной, ненастоящей, странным капризом, затерявшимся на дне гигантского ущелья среди настоящих исполинских гор. Это был Гулливер в стране великанов, и причудливость подобного соотношения увеличивала впечатление сказочной фантастичности окружающего. Пленив сразу мое воображение, это место стало любимейшим моим местом на Военно-Грузинской дороге.

Ил. 2. Военно-Грузинская дорога. Самеба

Снова и снова мелькали вдали сторожевые башни. Пронеслось неприветливое, маленькое, затерянное в заоблачном мире диких камней селение Гудаури. Где-то здесь Пушкин шел пешком, здесь писал он «Кавказ» и «…Шумит Арагва предо мною…»87. Об этом говорил экскурсовод… Он говорил немного, но не пропускал архитектурных памятников, отмечая время их постройки и характер церквей – базилик или центрально-купольных. И вдруг у меня мелькнула мысль: кто из туристов понимает эти термины? Вероятно, никто. Но тогда неужели он говорит это для меня одной? И не только это… Обрывки стихов, легенд… Я поймала на себе его взгляд, уже не в первый раз коснувшийся моих глаз, но остававшийся непроницаемо-странным, рассеянно-отчужденным, будто таящим неизгладимый след какой-то привычной печали и тоскливой пустоты. Несколько раз я предлагала экскурсоводу сесть вместо меня и сидеть по очереди – ведь он уже столько часов стоял и должен был устать. Но он отклонил это предложение равнодушным движением головы, в сочетании с которым было удивительно думать, что дорогу он показывает именно мне. Разве странно было само по себе, что человек, любящий искусство и знающий, что я искусствовед, счел нужным более подробно, чем прочим туристам, рассказать мне о кусочке своей страны? И разве я вообще не привыкла к вниманию, мне оказываемому? Конечно, нет, но все более мне чудилось в нем нечто замкнутое, скрытое, говорящее о внутренней разочарованности, о неудовлетворенности, о романтическом холоде души. Невольно поддаваясь игре воображения, я незаметно для себя уже ассоциировала его образ с образами романтических неудачников, которые нередко были связаны жизнью или литературой именно с Кавказом. Печорин… Сам Лермонтов… Эта тяжелая крупная голова, овал лица, темные усы, тяжелый взгляд больших темных глаз под огромным лбом…

Машина на тормозах скатилась с Млетского спуска, и все приняло новый облик, новую окраску. Лиственные леса все гуще одевали склоны гор, все мягче становились очертания вершин, все светлее были сами скалы, теперь сложенные из белых и светло-серых известковых пород. Как воскресшее, живое Средневековье, на повороте появились зубчатые стены и башни Ананурского замка^88(ил. 3), уцелевшего с XVI–XVII веков, твердыни арагвских Эристави – одного из крупнейших феодальных родов Грузии. В XVIII веке почти вся семья владельцев замка была перерезана здесь лезгинами, кроме старухи-матери, нашедшей спасение у алтаря церкви. Здесь же Ираклий II^89, царь без царства и полководец без войска, прискакав после страшного поражения, сидел у алтаря, покрыв голову черной буркой и пряча лицо от людей. Отдаться под покровительство России, искать ее помощи – не значило ли это отдаться под ее власть? Меньшее из двух зол, но все же зло, – так, видимо, думал он в тоске и отчаянии.

Ил. 3. Военно-Грузинская дорога. Ананури

Когда мы поднимались к замку, мне опять пришло в голову, что в фигуре экскурсовода есть тоже что-то сходное с Лермонтовым: при различии роста, крепкая коренастость и на первый взгляд некоторая неуклюжесть… Но в походке – сочетание небрежной лени и собранности, даже настороженности, подтверждающей впечатление замкнутости и привычки владеть собой. А под кажущейся неуклюжестью – упругая сила и какая-то затаенная ловкость, будто готовность в любой момент напрячь мощные мускулы и сделать легкий прыжок через ручей, с камня на камень… Что-то уверенное, сильное – может быть, наследие потомка горцев.

Я сбежала с горы раньше основной массы туристов, чтобы сфотографировать общий вид замка со стороны дороги. Когда же туристы спустились и я подошла к ним, оказалось, что они видели остатки фресок внутри церкви, открытой после моего ухода.

– А я не видела! Как жаль! – вздохнула я невольно.

– Я не виноват, – сказал экскурсовод, и мне хотелось отгадать, были ли в его тоне только сухость и небрежность.

Мы сели в машину, и, когда отъехали на некоторое расстояние, он заметил:

– Здесь самая лучшая точка для фотографирования замка.

Я оглянулась. Действительно, весь замок живописно рисовался белыми массами на зеленом фоне лесистой горы. Схватив аппарат, я хотела перевести кадр, но увы…

– Пленка кончилась! – воскликнула я с сожалением.

Легко и быстро катилась машина вниз среди зеленых, округлых гор, среди мелькавших время от времени селений, с домами, утонувшими в садах, сквозь ветви которых виднелись широкие деревянные галереи вторых этажей под навесами крыш, часто красочно выделявшиеся в листве теплыми тонами черепицы. Белые шапки цветов чуть колыхались вокруг, порою почти касаясь машины. Все более пышной, цветущей становилась природа, все более горячим делался ветер, срывавший с головы шляпу и обжигавший лицо вместе со знойной лаской солнца. И я невольно отметила, что, когда лучи солнца проникали сквозь густые ресницы в глаза моего спутника, эти глаза приобретали золотистый оттенок и в них загорались золотые искры, как отблески солнца на дне двух темных колодцев. Да, он был для меня единственным спутником в этом пути. Горы, он и я… Все остальное не имело значения – ни туристы, ни тот добродушный и прозаический толстяк, который сидел рядом со мной, порой выражая наивное удивление перед окружающим, так не похожим на привычный ему обыденный мир.

Остановка в Пасанаури – зеленом селении среди густых и пышных лесов… Слияние Белой и Черной Арагвы… Красивые башни, мелькнувшие несколько раз в зелени и потерявшие грозный вид тех башен, которые возвышались раньше на отвесных обрывах голых, темных скал. Казалось, это были уже не боевые укрепления, а скорее башни из знакомых с детства сказок, поэтических, овеянных романтикой волшебных подвигов, счастливой любви и добрых гениев, торжествующих над злыми силами.

Мы въехали в знакомую мне по прежним путешествиям Мцхету. С наслаждением я любовалась с разных точек чудесным силуэтом Джвари^90, вырастающего из горы как ее гармоническое завершение. Не знаю, заметил ли это мой спутник, тронуло ли его мое восхищение тем, что было для него дорогим и родным, но он вдруг улыбнулся. В первый раз я увидела улыбку на его коричнево-смуглом лице, и было в этой улыбке что-то удивительно милое и неожиданно меня согревшее. Я невольно улыбнулась тоже.

* * *

Темнело, когда мы въехали в окутанный душной пеленой, вытянувшийся на дне котловины Тбилиси. Три года назад я уже была здесь несколько дней, у меня было уже общее впечатление о городе и даже пристанище в полуподвальной квартире старой армянки Ханум против турбазы. Но, конечно, город был мне еще совсем чужим, интригующим, возбуждающим любопытство. Мне хотелось здесь задержаться, поездить по окрестностям… И теперь в мерцании первых электрических огней на шумном и нарядном проспекте Руставели таилось для меня что-то заманчивое, сулившее новые впечатления и неожиданности.

Когда мы остановились на турбазе и рыхлый инженер, мой сосед по машине, выяснил, что на турбазе найти место невозможно, я привела его к Ханум, сразу меня узнавшей, и попросила приютить моего попутчика на одну ночь. Утром он уже должен был вернуться в Орджоникидзе.

– Вы хоть немного знаете город. Вы знаете, где фуникулер, о котором я столько слышал, – сказал он мне. – Могу я вас просить быть спутницей мне в этот вечер?

– Пожалуйста, – согласилась я, чувствуя, как мало интересно и вместе с тем как благопристойно его общество. – Я только переоденусь.

Когда я сменила сарафан на легкое платье, умывшись и причесавшись, я отдала себе отчет в том чувстве, которое тянуло меня опять зайти на турбазу. Мне не хотелось потерять из поля зрения и знакомства экскурсовода, с которым мы приехали. Он казался интересным, достойным внимания… Короче говоря, мне хотелось чем-то закрепить связь с ним. И как всегда, следуя своим желаниям и своей жадности ко всему, привлекавшему мое внимание в жизни, я забежала за турбазу. Тот, кого я искала, попался мне сразу же в проходе, и я его остановила.

– Мне хотелось бы спросить вас относительно наиболее интересных и легкодоступных поездок к памятникам искусства в окрестностях Тбилиси… Хотя бы на первые дни.

– Пожалуйста. Я к вашим услугам, – ответил он с тем же то ли безразличным, то ли непроницаемо-замкнутым видом.

Мы сели в стоявшие в проходе деревянные кресла, и он перечислил мне несколько старинных монастырей, рассказав также о способах к ним добраться. Среди этих монастырей были Кинцвиси^91, Бетания^92 и пещерная обитель Давида Гареджийского^93.

– Я сам особенно люблю Давид-Гареджа, – добавил экскурсовод. – Мне кажется, нет в Грузии ничего более интересного и прекрасного, чем этот пещерный комплекс.

– А как мне найти вас опять на турбазе? И как вас зовут? – спросила я просто.

– Я езжу в Орджоникидзе каждый день и потому бываю здесь только через день по вечерам. А мое имя я вам напишу.

Он протянул руку к блокноту, в котором я записывала сведения о поездках. Крупным неровным почерком он начал писать, потом перечеркнул, усмехнувшись:

– Я, кажется, разучился писать свое собственное имя.

Ил. 4. Тбилиси. Вид на город с Пантеона

– Элгуджа Яшвили, – прочла я, глядя в блокнот.

– И знаете что, – добавил он, подумав, – я вам советую сходить в Академию наук. Историки, археологи, искусствоведы ездят по памятникам старины. Они могут взять вас с собой.

– Спасибо за совет, – сказала я, записав адрес. – Вы мне разрешите еще обращаться к вам за консультацией?

– Конечно!

Он чуть улыбнулся, и улыбка получилась мягкая, но глаза смотрели так же непроницаемо – большие, немигающие, невеселые.

Стараясь рассеять невольную задумчивость, меня охватившую, я позвала ожидавшего меня толстого инженера и отправилась с ним на фуникулер. Мы поужинали, походили по парку, долго сидели на краю горы над Тбилиси (ил. 4), теперь исчезнувшим во мраке, но сверкавшим мириадами ярких огней. Будто гигантская черная чаша, была заполнена ими вытянутая, невидимая теперь котловина, а над ней нависало огромное черное небо, подобно перевернутой бездне, тоже полной огней, но более далеких и серебристых. Один раз раньше я уже любовалась этой чудесной картиной и теперь опять была охвачена ее красотой. Мне хотелось говорить. Теплый, мягкий воздух окутывал все мое существо. Я забыла о сидевшем рядом со мной спутнике, при всей своей прозаической обыденности восхищенном увиденным. И вдруг передо мной снова во мраке выплыли большие странные глаза, равнодушно-холодные, но полные золотистых отблесков, непроницаемые, как будто таящие на дне замкнутую печаль… Я не отгоняла это видение. Оно слилось для меня с поэзией вечера, с огнями города, с таинственной бездной звездного неба. Я невольно запрокинула голову и вздохнула. И вдруг голова закружилась, будто я потеряла равновесие и стремительно падала вверх, в звездную пропасть. Но это было приятно и не страшно. Разве стоило бояться той красоты, которую давала жизнь, и не брать все, что было в ней яркого и влекущего?

С чувством той же радостной смелости, жизненной энергии и живого интереса я проснулась на другой день, когда инженер давно уехал в обратный путь по Военно-Грузинской дороге. Даже жара юга, сверкавшая за окном ослепительным солнцем, меня не пугала и не тяготила. Я решила сначала заранее взять билет на автобус в Ереван, а потом использовать время, оставшееся до этой поездки, как можно интереснее.

Так началось мое все более близкое знакомство с Тбилиси. Одна, без спутников, без знакомых, я смело окунулась в его шумную жизнерадостную, темпераментную толпу, для меня еще не понятную и не дифференцированную, глядя в ее глаза открытыми, лишенными предубеждения или опасений любопытными глазами. И город начал поворачиваться ко мне разными, нередко противоположными гранями…

Прежде всего сам город. Он живописно раскинулся в долине, по которой, извиваясь, течет мутная, быстрая, стиснутая каменными набережными Кура. Вокруг поднимаются выпуклые склоны гор, замыкающие котловину, не очень высоких (до 400–500 метров над Курой), голых, желтоватых, лишь местами покрытых темной, потускневшей от зноя зеленью. Самая высокая и самая лесистая гора – Мтацминда^94, Святая гора, гора святого Давида, на плато которой расположен парк, склон которой прочерчен видной издали чертой фуникулера и с вершины которой открывается чудесная панорама города, захватившая меня накануне вечером. Нельзя сказать, что город красочен. Окутанный зноем, он весь подернут дымчатой, то тускло-золотистой, то серой, то серо-сиреневой или серо-оливковой пеленой, растворяющей и подчиняющей себе прочие краски в зависимости от времени суток. Нельзя сказать, что он блещет единством архитектурного стиля и архитектурными ансамблями. В нем не сохранились даже особенно значительные и не тронутые временем памятники старины. Но он живописен, разнообразен и вместе с тем имеет особое лицо, по-своему единое и неповторимое. Он овеян прелестью многовековой истории, без которой города для меня лишены души и романтики.

Узенькие, кривые, извилистые улицы теснятся к Куре в старом городе, нависая над головой выступами больших крытых деревянных балконов, черепичными крышами, взбегающими вверх наружными лестницами, беспорядочно примыкающими и пристроенными друг к другу двухэтажными фасадами. Эти дома часто лепятся над Курой и ее пересыхающими притоками, как гнезда, повисшие на скалах или вырастающие из скал. Против серных бань, прелесть которых я сразу же испытала, над вертикальным высоким каменным обрывом угрюмо изгибаются древние стены крепости Метехи^95, долгое время бывшей одной из самых мрачных тюрем. Внизу клубится Кура, а над стенами возвышается голая, ничем не украшенная, суровая средневековая церковь, вытянутая вверх очертаниями своих абсид, барабана и шатра. На другом берегу Куры над городом раскинулись развалины огромной крепости Нарекала^96, все еще грозные, желто-коричневые, как камни гор, из которых сложены высокие башни и стены этой цитадели. Внизу, над лабиринтом улиц старого города, над его беспорядочно громоздящимися и теснящимися крышами, поднимаются многогранные шатры крестово-купольных церквей, сильно перестроенных в XIX веке, но все же сохранивших связь со своим средневековым обликом. Выше и больше других церквей – Сиони^97, собор города, расписанный внутри фресками князя Гагарина^98. Здесь венчался Грибоедов^99 с Ниной Чавчавадзе^100. Здесь отпевали, меньше чем через год после свадьбы, его останки, привезенные из Персии.

Ниже по течению Куры уже вступает в свои права новый город, набережные и бульвары, улицы с большими домами XIX и XX веков, взбегающие к проспекту Руставели, шумному, оживленному, тенистому от больших деревьев, за которыми мелькают магазины, рестораны, театры, правительственные здания. Архитектура в основном эклектична, но нарядная, залитая солнцем, украшенная зеленью и непрерывным кипением жизни. В начале проспекта – высокий, простой и строгий памятник Руставели^101. Дальше выделяется здание правительства из прекрасного, золотистого, будто излучающего солнце камня, огромное, с пролетами аркад, поднятых на высокие стройные столбы, с широкими лестницами, соединяющими просторные ярусы внутренних дворов, видных с улицы из-под величественных арок. Это один из тех опытов соединения новых, современных форм архитектуры со старинными национальными традициями, которые нашли воплощение именно в национальных республиках и дали интересные и красивые образцы.

За проспектом, под горой Мтацминдой, поднимаясь на нижнюю часть ее склонов, раскинулся район, который с самого начала оказался для меня «моим» районом, – Сололаки^102. Район тихих, похожих на аллеи, зеленых улиц с комфортабельными домами дореволюционного периода, построенными в основном богатыми армянами. Комфортабельность и уютность заменяют в них стиль, а сплетающиеся над головой ветви деревьев придают уютно-обжитой характер тихим улицам. Этот район примыкает к тенистому, запущенному Ботаническому саду на склоне горы. Выше на горе – Комсомольская аллея, тихая, с рядами удобных скамеек и сияющих по вечерам матовых фонарей. Отсюда хорошо смотреть на лежащую внизу старую часть Тбилиси. Правее – все тот же фуникулер, и на уступе крутого склона Мтацминды, на половине ее высоты – Пантеон^103.

Уже в прошлый приезд я была там, в этом самом поэтическом, по мнению Грибоедова, – ив действительности – месте Тбилиси. При Грибоедове, конечно, не было Пантеона. На выступе горы, гораздо более голом, чем теперь, стояла церковь Давида Гареджийского, и со скамейки можно было любоваться панорамой города. Теперь площадка была засажена тенистыми, густыми деревьями. Церковь сильно перестроена, но светлые объемы ее и стоящей рядом колокольни красиво рисуются на склоне, выделяясь на фоне его темной зелени. А могила Грибоедова положила начало Пантеону, памятники которого белеют вокруг церкви под ветвями деревьев.

Грибоедов похоронен в гроте, на месте, выбранном им самим. Увитые плющом серые камни обрамляют вход. За решеткой памятники – один небольшой и простой, Нины Чавчавадзе, другой – с бронзовой статуей итальянского мастера. Покрытая покрывалом женщина в безысходной тоске припала к кресту могилы. И надпись: «Слава и ум твой принадлежат России, но зачем пережила любовь моя?»104

С какой тоской стояла я в первый раз перед этим памятником, испытав ужас не перед гибелью того, кто покоился здесь, а перед тридцатью годами безысходной любви и печали женщины, ставшей символом постоянства и верности. Пятнадцатилетней девочкой узнала она любовь, всего на миг прикоснувшись к ее радостям, и тридцать лет оставалась верна этой все более призрачной любви, пока смерть не унесла, наконец, ее собственное горькое существование. Тридцать лет почти ежедневно приходила она в черной одежде на эту могилу, отвергая все радости жизни, все соблазны наслаждений… Я содрогнулась, представив себе это.

Но, боже мой, сколько теней связано с этим местом! Здесь стоял над свежей еще могилой Грибоедова Пушкин. Здесь склонял голову Александр Одоевский в солдатской шинели ссыльного декабриста. Здесь в буйной и мятежной тоске мрачного раздумья застыл Лермонтов. Все уже обреченные, подобно самому Грибоедову. Как много это место значит для России!

Но как много оно значит и для Грузии… Скромная, стройная колонна над могилой юного романтика Бараташвили^105, пронесшегося сквозь жизнь, как сверкающее видение на крылатом коне песни… Статуя Грузии, скорбящей над могилой писателя-гражданина Ильи Чавчавадзе^106, убитого в период черной реакции… Лаконичная надпись «Акакий» на черном камне могилы Церетели^107, поэта, может быть наиболее популярного в Грузии… Небольшой, простой, почти незаметный памятник в виде груды камней над могилой Важи Пшавелы^108, величайшего и самого самобытного поэта Грузии после Руставели, до конца жившего в горах жизнью простого горца, бедняка, ютившегося с семьей в маленькой сакле, косившего траву – и воплотившего в поэзии богатейшие традиции народного фольклора и народной мудрости, поднятой на высоту гениальности и человечности… И еще, и еще могилы… Но довольно и этих, чтобы судить о Пантеоне.

Здесь мои отрывочные сведения о грузинской литературе получили стимул к расширению и обогащению. Здесь мой интерес к Пшавеле перешел в глубокую любовь к нему. Будто раньше видевшая по поэмам Лермонтова Кавказ снаружи, извне, я увидела его изнутри… И по-новому полюбила.

Первый раз попав на Пантеон три года назад, я прослушала здесь экскурсию, проводимую для туристов старым экскурсоводом Георгием Ивановичем Ткешелашвили. Я хочу отдать должное этому экскурсоводу – с большой живостью он ввел меня в круг интересных сведений и фактов. Для ничего в массе своей не знавших туристов экскурсия была и содержательна, и увлекательна. Но какой-то оттенок пошлости лежал на манере изложения, оттенок, не коробивший основную массу туристов и, может быть, для этой массы вполне подходивший. Однако во мне остался неприятный осадок, и лишь задержавшись одна после ухода туристов, я смогла отрешиться от него, как от какой-то досадной дешевки и профанации, полностью ощутить истинное, чистое очарование этого места.

В самом же городе в этот раз, поскольку я ходила одна и явно не была местной, – начался назойливый калейдоскоп попыток не только познакомиться со мной, но сразу же зайти гораздо дальше, с наивной примитивностью или пошлым цинизмом, на первых порах действующими ошеломляюще. Кто может сказать, что женщине не доставляет тайного удовольствия, когда на нее смотрят как на женщину даже абсолютно ей не нужные люди? Думаю, что в любом случае утверждать обратное было бы лицемерием. Возможно, что существуют женщины настолько доброжелательные или настолько не являющиеся женщинами, что они с возмущением это отвергнут. Не знаю. Я никогда не меряю всех на один аршин. Но все-таки в наиболее естественных случаях подобное отрицание не бывает искренним до конца. Неискренность же для меня нечто неприемлемое. Поэтому я не скрою, что ощущение прикованных ко мне как к женщине взглядов будоражило и возбуждало мой и без того повышенный тонус в это лето. Вначале я сама невольно была неосторожна, без всякой задней мысли, просто от незнания нравов значительной части местного населения. То я спрашивала какой-нибудь адрес не у женщин, а у мужчин, и даже старики увязывались за мной, чтобы показать нужный дом, а по дороге предлагали к моим услугам и себя, и свои квартиры со всеми словами соблазна, на которые были способны. То я ловила себя на том, что, идя по улице, видимо, глазами улыбалась своим мыслям, по обычной для меня в минуты хорошего настроения привычке, а какой-нибудь встречный принимал на свой счет блеск глаз и полуулыбку губ. Иногда мне от этого становилось только смешно. Но очень скоро я столкнулась с назойливостью и грубостью, заставившими меня стать осторожнее, так как любое проявление интереса и даже любое восхищение вызывают отпор и оскорбляют, стоит им перейти за определенную грань человеческого уважения. К сожалению, такой переход граней оказался чересчур уж распространенным явлением. И лишь мое хорошее настроение заставляло меня даже это воспринимать не только с досадой, но с юмором.

Наиболее значительные псевдоромантические истории начались сразу же на автостанции, куда я пошла купить билет в Ереван. Очередь была большой, и я стояла, обмахиваясь веером, так как в помещении было душно. С общительностью южан со мной заговорили две-три стоявшие рядом женщины, спрашивая, откуда я. Потом в разговор вступил хорошо одетый мужчина, сказавший, что он инженер и что во время войны он сражался под Ленинградом на Тихвинском фронте. Я отвечала на его вопросы о Ленинграде и о моих впечатлениях о Тбилиси. Казалось, все было просто и нормально. Но через некоторое время он попросил меня на пару слов отойти в сторону и прошептал:

– Я хотел бы предложить вам свою пустую квартиру и свое общество. Вы здесь одна. Я могу показать вам город и доставить еще много удовольствий.

– Вы ошиблись, – сказала я сухо. – Я не завожу подобным образом знакомств и тем более не принимаю подобных предложений.

– Деточка, – проговорил он тогда, пытаясь взять меня за руку, – не делайте наивного вида. Вы мне нравитесь, и мы с вами могли бы прекрасно провести время.

– Во-первых, я не деточка, – ответила я уже резко, отдернув руку. – Во-вторых, вы меня принимаете не за ту, кого ищете.

И я отвернулась, чтобы отойти. Он забежал вперед и на мгновение опять меня остановил. У него было уже не сладкое и вежливо-приветливое, а раздраженное и наглое лицо.

– Значит, у вас есть уже кто-то другой, кто меня опередил? Ну что ж, тогда извините, – процедил он сквозь зубы язвительно.

Я отвернулась и встала на свое место в очереди, больше на него не глядя. Явно чувствуя себя же еще и оскорбленным, он исчез, полный самого пошлого и недостойного чванства, которое он явно считал мужским достоинством. Мне было противно и вместе с тем смешно.

Тогда появился главный «герой» – невысокий и довольно полный милиционер с красной, круглой и плоской, как луна, физиономией, рыжеватыми волосами, серо-голубоватыми глазками, самодовольно улыбавшимися на этой комической физиономии.

– Гражданочка, – сказал он вежливо, – можно вас на минутку?

Взглянув на него и с удивлением думая, что я нарушила какие-то правила автостанции, я послушно подошла к этому почтенному блюстителю порядка.

– Сегодня так душно и жарко здесь стоять, – сказал он с сильным акцентом, расплываясь в улыбке.

Я взглянула на него с недоумением.

– Хотите получить билет без очереди?

– Да.

– Для вас я готов это сделать.

«Он хочет заработать», – подумала я и протянула ему больше денег, чем стоил билет, чтобы он мог оставить себе сдачу за свою услугу.

Он ушел, но минут через пятнадцать появился опять, делая мне знаки. Я вышла с ним на улицу. Снова расплываясь в улыбке, он показал мне билет, но когда я протянула за ним руку, быстро спрятал его в карман.

– Я вам так его не отдам, – сказал он со всем лукавым кокетством, на какое был способен. – Вы приезжая. Вы не знаете города. Я хочу показать вам с фуникулера, какой красивый Тбилиси.

– Но я была на фуникулере и прекрасно знаю, какой Тбилиси красивый.

– И все-таки сделайте мне приятное, посмотрите на него сверху вместе со мной. Ведь красивое всегда хорошо посмотреть, – причмокнул он губами.

– Вы же дежурите, – попыталась я его образумить.

– Нет, моя смена как раз кончилась, – и он показал мне часы, на которых было три.

В полном недоумении я смотрела на его круглую, лоснящуюся и сияющую физиономию. «Зачем ему это? – мелькнула удивленная мысль. – И что мне делать? Поругаться, требуя билет? Он может сказать, что вовсе не брал его для меня. Между тем сейчас день, в парке на горе много народа, и я, по сути, ничем не рискую, если поднимусь с ним на гору взглянуть на Тбилиси, раз уж ему так хочется».

– Если вам может доставить удовольствие показать мне еще раз, как красив Тбилиси с горы, – пожалуйста, я с вами поднимусь наверх, но вы мне там немедленно отдадите билет, – проговорила я сухо и с раздражением.

– Конечно! Как иначе?

Рассерженная нелепостью создавшейся ситуации, я не обращала никакого внимания на сопровождавшего меня в автобусе «блюстителя порядка», старавшегося быть как можно более галантным. Так же поднялась я на фуникулере, подошла к балюстраде парка и, взглянув вниз, резко сказала:

– Ну вот, я доставила вам удовольствие и еще раз посмотрела, как красив Тбилиси. Мне некогда. Где мой билет?

Однако, вместо того, чтобы отдать мне злополучный билет, мой нелепый ухажер разразился потоком объяснений, среди которых слова о моей красоте перемежались с уговорами пообедать с ним и «приятно провести время». Он захлебывался от потока слов, а его светлые глазки превратились совсем в щелочки и светились масляным блеском.

Опешив в первый момент, я отвернулась в следующее мгновение и быстро пошла к фуникулеру. Он догнал меня с возгласом:

– Мадам, а как же ваш билет?

– У меня хватит денег купить другой, – бросила я резко, не оборачиваясь, и села в вагон, готовый тронуться вниз. Милиционер вскочил тоже. Я повернулась к нему спиной, но чувствовала, что он не спускает с меня глаз.

«Как от него избавиться поскорее? – подумала я. – Идти к Ханум? Нельзя – он узнает, где я живу. Пойду в Академию наук».

До Института истории на улице Дзержинского было недалеко, и я быстро направилась туда. Ученый секретарь меня встретил любезно, расспросил, чем я интересуюсь, и посоветовал обратиться в Институт грузинского искусства, объяснив мне, как туда пройти, и позвонив в здание, являющееся одновременно зданием Музея Грузии и всех его «сейфов» с сокровищами.

Когда я вышла на улицу, я обнаружила, что мой преследователь ждет у соседнего дома. Сделав вид, что я его не замечаю, я пошла на улицу Кецховели. Он шел следом, как тень. Мне стало смешно при мысли, как это выглядит со стороны: по моим пятам идет милиционер, будто я нахожусь под надзором милиции как преступница или, наоборот, состою под ее охраной как особо почетное лицо.

Так состоялось мое первое посещение Института истории грузинского искусства и первое знакомство с ним. Ни в одном учреждении, которое я когда-либо посещала, меня не встречали так приветливо и радушно. Ученый секретарь и антиковед, полная, пожилая, добродушная Сара Васильевна Варнавели, познакомила меня с заместителем директора Вахтангом Вуколовичем Беридзе, тонкое, умное лицо которого говорило о культуре, высокой интеллигентности, сдержанности, о несколько скептическом и насмешливом складе натуры. У нас нашлись общие знакомые в Ленинграде и общие интересы. После получасового разговора он не только провел меня в библиотеку института и распорядился, чтобы мне давали интересующую меня литературу, но и предложил на завтра осмотр «археологического сейфа», а на август – поездку в Сванетию^109. Я с восторгом приняла его предложения. Сара Васильевна познакомила меня с несколькими искусствоведками, которые должны были оказаться моими спутницами в Сванетии. Потом я осмотрела кое-что в библиотеке. Так прошел примерно час, и я успела забыть о «милицейском надзоре». Но, увы, когда я вышла из института, мой страж сидел под аркой здания, находившегося напротив, терпеливо меня ожидая. История начинала приобретать слишком надоедливый и затянувшийся характер.

Что было делать? Я решила отправиться на турбазу, у входа которой тоже стоял милиционер. «Может быть, мой страж постесняется последовать туда за мной», – подумала я.

Однако, потеряв терпение, он уже не следовал по моим пятам молчаливой тенью, а энергично сыпал мне вслед самые откровенные уговоры… Выведенная из себя, я остановилась, обернулась и спросила в упор:

– А что бы вы сделали со своей женой, если бы ее тоже кто-нибудь уговаривал и она бы на все согласилась? Наверное, убили бы?

– Зачем убил? Я бы ничего не знал. Зачем убил? Ваш муж тоже ничего не будет знать.

Его лицо было так простодушно, а светлые глаза так наивно и удивленно чистосердечны, что мне стало смешно, несмотря на досаду, от которой я готова была плюнуть. Не оборачиваясь больше и делая вид, что ничего не слышу, я пошла дальше. Мой расчет оказался верен – упрямый поклонник застыл на пороге турбазы, не решаясь преследовать меня дальше. Но он успел крикнуть мне вслед:

– Один минут! Вернитесь! Я отдам ваш билет.

Чувствуя себя теперь в полной безопасности, я сделала два шага через порог. Он протянул мне билет, конечно без сдачи, и это успокоило меня, так как он оказывался вознагражденным за услуги достаточно щедро. Однако, горя возмущением, он успел мне выпалить свои гневные претензии:

– Первый раз вижу русский женщин, с которым нельзя договориться! Целый день хожу, устал, голодный. Меня брат ждал, невестка ждала, хороший обед пропал. Зачем хожу весь день?

– А я что, просила вас за мной ходить? – сказала я насмешливо и, спрятав билет, вошла во двор турбазы.

«Ничего себе здесь слава у русских женщин даже в глазах у милиции!» – подумала я про себя.

Вечером, отрешившись от всего досадного и смешного, что было днем, я вспоминала Военно-Грузинскую дорогу и писала стихи… О легенде, рассказанной экскурсоводом. Мне хотелось быть одной с моими мыслями и стихами, и потому показалось назойливым внимание пожилого веселого караима^110, врача, уже второй вечер навещавшего Ханум, у которой болела нога. Он долго расспрашивал меня о моих путешествиях, удивлялся моей смелости и потом спросил:

– А где же ваш вчерашний спутник?

– Этот толстяк? Уехал утром обратно, – ответила я рассеянно.

– А я испугался, что он ваш муж.

– Неужели вы думаете, что у меня может быть подобный муж? – воскликнула я с презрительным смехом.

– Потому-то я и испугался, – засмеялся он тоже. – Но и не только потому.

– А почему же еще?

– Вы очень меня заинтересовали своей необычностью. Мне хотелось бы продолжить наше знакомство. И не только знакомство. Я бы мог доставить вам много удовольствий в Тбилиси и сопровождать вас в ваших поездках по окрестностям. Могу я предложить вам свое общество и свои услуги?

– Послушайте, – сказала я, расхохотавшись, – вы уже третий, предлагающий мне это все в течение дня. Правда, вы выгодно отличаетесь многим от двух предыдущих, из которых один был милиционером. Но мне все-таки неприятно, что вы уподобляетесь им. Неужели в Тбилиси такой обычай и такое мнение о русских женщинах? Простите, если я ошибаюсь в смысле того, что вы ожидаете, и поверьте, что со мной ничего подобного не выйдет.

– Ну что ж, вы молодец. Вам, действительно, можно одной путешествовать по Кавказу, – скрыл он шуткой легкую досаду от неудачи.

В это время, к моему удовольствию, появилась Амалия, красивая черноглазая дочь Ханум. Это прервало разговор, и я ушла спать.

Неуверенная в своих фотографических успехах, так как я занималась фотографией только второй год, я хотела здесь же, в Тбилиси, проявить пленки, снятые в пути. Когда на другой день я проходила по одной из тихих улиц, мне бросилась в глаза надпись над маленькой застекленной дверью: «Фотолаборатория для любителей». Я вошла. На звук открывшейся двери в тесное помещение вышел молодой человек, довольно красивый, с удлиненным, типично грузинским лицом и большими, продолговатыми, прекрасными черными глазами, во взгляде которых было что-то, напоминающее глаза газели. Я попросила его проявить пленки.

– Вы приезжая? Откуда? – спросил он вежливо, предлагая мне сесть.

– Из Ленинграда.

– Это город, увидеть который я мечтал. Пока безнадежно.

– Разве это так трудно?

– Иногда многое трудно. Стипендией и фотографией на поездку в Ленинград не заработаешь – этим надо содержать родителей.

– Стипендией?

– Да. Я еще учусь. Хотя и с опозданием, неправда ли? Ведь мне уже почти тридцать лет.

Он говорил просто, приветливо, живо.

– Где же вы учитесь?

– В консерватории. По классу пения.

– Значит, вы будущий оперный певец?

– Да. Но где, как, с какими успехами, разве это можно предугадать? – он улыбнулся чуть печально. – А вы туристка?

– Не совсем. Я искусствовед и путешественница. Я люблю горы Кавказа и интересуюсь кавказским искусством, особенно средневековым.

– Как приятно это слышать! Я сразу подумал, что вы не похожи на обычных туристок.

Я попрощалась, оставляя пленки. Мне надо было спешить в институт искусства для осмотра сейфа.

Когда я пришла, меня представили худому, стройному, седому, но все еще красивому человеку с тонкими чертами лица, который, знакомясь, улыбнулся мне белыми зубами и горячими черными глазами.

– Давид Георгиевич Капанадзе. Нумизмат. Меня просили показать вам археологический сейф, что я готов выполнить с большим удовольствием.

Перед тем как нам открыли сейф – сокровищницу археологических находок, Капанадзе провел меня в свой кабинет и, сверкая глазами и остроумием, с увлечением и блеском показал мне коллекцию редких древних монет. Взяв на ладонь какую-то иранскую монету, он, как Шехерезада^111, передал мне, что она рассказывает, как по ней можно восстановить целый кусок истории, связей между народами… Удивительно было само это мастерство научно-поэтического увлекательного изложения.

Потом мы пошли в сейф… Мне трудно рассказать о том впечатлении и удовольствии, которые я получила. И то и другое превзошли все мои ожидания. Я видела ювелирные изделия XVI века до нашей эры, поразительные по тонкости мастерства, по высоте культуры, о которой они свидетельствовали, несмотря на их баснословную древность. Передо мной предстали драгоценные эллинистические изделия из раскопок Армази^112 – города, находившегося около Мцхеты на рубеже двух эр и тесно связанного с античным миром. Греческие надписи, греческие меандры^113 и профили и вдруг здесь же пышные, экзотические подвески в виде коней, уводящие воображение на Восток, к связям с Сасанидской Персией^114, а может быть, и еще более далекими странами… Все это очаровывало само по себе. Но еще большее очарование было в том, как мне рассказывал обо всем этом мой гид – романтически, с огнем, сверкавшим в каждом слове, с особым изяществом самого рассказа. Вероятно, он быстро почувствовал живость моей реакции на видимое и слышимое, и это его вдохновило. Я была в восторге от него не меньше, чем от чудесных экспонатов. Я улыбалась ему, как старому знакомому, и застывала над вещами, полная почти благоговейного волнения.

– А эта стела с греческой надписью и эти украшения были найдены в саркофаге Серафиты. Вы что-нибудь слышали о ней?

– Нет.

– Но это одна из самых знаменитых находок Армази. На одной стороне стелы письмена гласят: «Здесь покоится Серафита, дочь такого-то и жена такого-то, умерла тогда-то, двадцати трех лет». А на обратной стороне написано: «Она была прекрасна и добра и умерла юной, как утро; плачьте, музы и люди, о ее смерти». Подумайте, как просто и поэтично! Какой образ это вызывает в воображении и как дополняет этот образ изящество украшений, принадлежавших умершей… Вы чувствуете, вы видите ее? Через тысячелетия воскресла она для нас благодаря этим строкам и благодаря находке, воскресившей ее образ из темного забвения смерти.

– И вы тоже принимали участие в раскопках Армази?

– Как же! Я весь был захвачен ими. Это было нечто необычайное, волнующее, даже опьяняющее. Сколько находок, и каких! На каждом шагу, почти при каждом ударе лопаты. Надо мной до сих пор смеются, что я даже находил саркофаги по пророческим сновидениям. Это шутка, но опирающаяся на факт. Один раз мне действительно приснилось, что я копал в одном месте, еще не тронутом, и выкопал греческую статую. Когда я проснулся, мной овладело желание попытать счастья в этом месте. Это стало даже немножко манией. Я стал просить об этом. Мне сначала со смехом отказывали, но потом, чтобы отделаться от моего упорства, дали пару рабочих. И я выкопал один из интереснейших саркофагов.

Я смотрела на него широко открытыми глазами.

– Не удивляйтесь. Почти в любом месте можно было наткнуться на саркофаг – так их было много.

– Но почему же только в Армази? Ведь, вероятно, в Грузии еще немало подобных мест?

– Еще бы! Одна Колхида^115 чего стоит! Представьте себе, сколько в этом легендарном царстве можно раскопать древностей, даже не эллинистических, а связанных с культурным миром самой Эллады.

– Почему же это не раскапывают?

– А деньги откуда? Это слишком большая роскошь для нашей страны, это ведь не промышленность, не индустрия, а так – никакой выгоды не приносящее развлечение. Только один раз за все время дали на раскопки миллионную сумму, которая была затрачена на Армази, – и вот результаты. А к Колхиде даже еще не прикасались. Все находки там – это случайные находки на поверхности. И среди них уже столько монет с изображениями тончайшей работы! Американцы предлагали разрешить им археологическое исследование Колхиды. Но разве мы можем на это пойти? Ведь это вопрос политики. А сами тоже ничего серьезного не делаем – денег нет.

Я не знала, как выразить свою благодарность и свое восхищение, когда осмотр сейфа был закончен.

– Я тоже очень рад, что имел такую слушательницу, – сказал он на прощание, провожая меня через двор музея. – Надеюсь, что Серафита тронула ваше воображение и осталась в вашем сердце.

Я еще задержалась в библиотеке института, попросив почитать что-нибудь о монастыре Давида Гареджийского. Мне дали книгу крупнейшего ученого, директора института, академика Георгия Николаевича Чубинашвили^116 с красочными иллюстрациями Лансере^117. С удивлением я обнаружила при чтении, что попасть в монастырь очень трудно, что он расположен в пустынной местности, далеко от населенных пунктов, и представляет собой целый комплекс подземных монастырей, раскинувшийся по мере многовекового строительства на 25 километров.

Когда я кончила читать, ко мне подошла Сара Васильевна, улыбаясь своей приветливой улыбкой.

– Вас интересует Давид-Гареджа?

– Да. Я очень хочу туда попасть.

– Что вы! Туда можно отправиться только со значительной группой людей. И то это сложно, опасно и туда редко кто-нибудь ездит. Даже ту экспедицию, о которой вы читали, ограбили разбойники – в частности, сильно пострадал Чубинашвили. А вы думаете, что туда можно добраться одной женщине?

Она засмеялась и со смехом сказала о моих планах другим сотрудницам. Они посмотрели на меня, как на сумасшедшую.

– Если и ездят, то во всяком случае не летом. В пещерных постройках буквально кишат змеи. А ведь ночевать приходится в них, больше там негде.

– А в Бетанию я могу одна попасть?

– Что вы, не будьте безумной! – набросились на меня присутствующие. – Одной женщине, да еще русской, идти через лес, по пустынной дороге в Бетанию? Это больше, чем безумство. Вы не знаете нравов в окрестностях Тбилиси. Вы можете подвергнуться любому насилию.

– Что же мне делать? Мне так хочется что-нибудь посмотреть! А как Кинцвиси?

– Ну, в Кинцвиси еще можно поехать одной. Мы вам все расскажем, и вы поднимитесь в церковь не одна, а со сторожем или его внуком. В Бетанию же, кажется, собирается компания в воскресенье. Лейла, пойди сюда!

Появилась стройная, бледная девушка, с которой меня познакомили:

– Это Лейла Шанидзе, наша аспирантка, дочь академика-палеографа, наверное, вы слышали?

Тут же состоялась договоренность о путешествии в Бетанию.

Выйдя из института, я забежала в фотолабораторию.

– Ваши пленки еще не высохли, – сказал мне ее хозяин с газельими глазами. – Они довольно удачны, хотя не полностью. Зайдите за ними завтра.

– Завтра? Но завтра я собираюсь в Бетанию с искусствоведами Института грузинского искусства. Ведь завтра воскресенье.

– Да? А откуда вы отправитесь в Бетанию?

– Из Цхнет^118. Сбор назначен на даче академика Шанидзе, у его дочери Лейлы, аспирантки института.

– Как мне хотелось бы к вам присоединиться! – сказал он вдруг. – Но я понимаю, что это неудобно. Ведь я не знаком с вашими спутниками. Что же делать? Я буду ждать вас послезавтра.

Я шла по улице, задумавшись. Все более странным и непонятным казалось мне, что тот, кто дал мне сведения о Давид-Гаредже и Бетании, сделал это с таким видом, будто попасть туда ничего не стоит. И даже не предупредил об опасности. Что это значило? Злой умысел? Или чисто формальный ответ на вопросы, свидетельствующий о полном безразличии к женщине, доверчиво обратившейся к нему за советом? Или он сам недостаточно в курсе дела и далек от учета реальных обстоятельств? Я не могла отнестись к этому ни безразлично, ни с гневом. Мне было неприятно и тягостно, и мысли то и дело возвращались к одному и тому же. Мне казалось, что я чего-то не понимаю в странном человеке, с которым столкнулась так случайно, но который чем-то меня так интриговал и привлекал. Я знала, что сегодня он должен вернуться из очередной поездки, и, заметив, что уже начало темнеть, пошла на турбазу. Машина из Орджоникидзе стояла у дверей.

– Можно видеть Элгуджу Яшвили? – спросила я у одного из служащих.

– Элгуджа, – крикнул он, – тебя спрашивает женщина.

Через мгновение Элгуджа стоял передо мной. Он показался мне еще больше, еще крупнее. И опять огромные глаза со странным взглядом заслонили все остальное. Он предложил пройти во двор, и мы сели на открытой галерее в деревянные квадратные кресла.

– Я уже взяла билет в Ереван, – сказала я, – и так как я не знаю, увижу ли вас еще до отъезда, мне хотелось поблагодарить вас за оказанную мне услугу. Я никогда не забуду, что из-за меня вы столько часов стояли в машине…

– Что вы! Это совсем не стоит благодарности.

– Нет, стоит. Возьмите это на память. Только никому не показывайте, хорошо?

– Я протянула ему листок со стихотворением.

– А мне самому это прочитать можно?

– Конечно! Иначе зачем бы я вам это отдавала? Только прочтете потом…

Он спрятал в карман листок со стихотворением о рассказанной им легенде Дарьяла, которым я, конечно, отнюдь не собиралась соревноваться с гением Лермонтова.

– Я должна поблагодарить вас и за то, что вы направили меня в Академию наук. Я познакомилась с Институтом истории искусств. И я получила приглашение ехать в августе в Сванетию. Меня приняли там удивительно радушно.

– Да? – мне показалось, что это ему приятно. – На Кавказе люди приветливее, чем у вас, в России. С кем же вы познакомились? Ведь я многих там знаю. Я ездил с ними, пока был студентом, в экспедиции.

– С Беридзе, с Капанадзе. В особенности меня очаровал Капанадзе. Он показывал мне сейф и так удивительно рассказывал о его экспонатах и о раскопках, что я получила истинное наслаждение. Какой-то особенный блеск присущ этому человеку. Расскажите мне о нем.

– Это ученый с мировым именем. А между тем, говорят, он не окончил ни одного учебного заведения. Говорят, что, учась в гимназии, он уже так увлекался нумизматикой, что бросил заниматься и был исключен. Потом будто бы какой-то немецкий профессор-нумизмат, приезжавший сюда, взял его к себе работать, узнав о его коллекции и его страсти к собиранию монет. Позже, когда он уже стал известным специалистом, ему сфабриковали мнимое окончание университета и диплом, чтобы дать возможность защитить диссертацию. А теперь он доктор наук, крупный знаток кавказской нумизматики. Вот, приблизительно, его история. Во всяком случае, так о нем рассказывают.

Я слушала с интересом.

– Он так любит свою работу, – добавил мой собеседник, – что от него даже жена сбежала.

– Почему же? – удивилась я. – Я этого не понимаю.

– Да, вы не понимаете, так как вы сами человек, преданный науке и искусству. А разве многие женщины способны это оценить? Говорят, он иногда сутками способен сидеть над своими монетами, забывая и о жене, и о доме, и о еде…

– Он нравится мне от этого только еще больше, – засмеялась я.

Элгуджа улыбнулся, и вдруг я заметила, что у него гораздо более мягко очерчен подбородок, чем мне показалось, а губы могут быть совсем мягкими и добрыми. Но тогда… Почему же такая жесткость или бесчувственность в советах, данных мне относительно возможности моих путешествий? Что, если бы я этим советам последовала, не поговорив больше ни с кем другим?

– Мне сказали в институте, что в Давид-Гареджа летом никто не ездит…

– Почему? Из-за змей? – спросил он спокойно.

– Да.

Мне хотелось добавить: «Вы знали это и все же посоветовали мне туда отправиться? А ведь туда вообще одной ездить нельзя… И в Бетанию тоже…» Но я ничего не сказала. Я слишком не понимала его, слишком была в недоумении и только взглянула на него удивленно и испытующе. Видимо, он этого даже не заметил.

– Что же вам больше всего понравилось в сейфе?

– Конечно, сокровища Армази… Драгоценности Серафиты… Надпись, ей посвященная… Но что меня больше всего поразило – это ювелирные изделия XVI века до нашей эры. Подумайте, тридцать шесть веков назад – и такая культура! Даже не укладывается в сознание.

– Почему? – спросил он, и в тоне его вдруг почувствовалась жесткость. Мне показалось даже, что он самолюбиво вспыхнул. – Ведь культура шла с Востока на Запад, а не наоборот.

Да, я явно задела его, совершенно не желая этого.

– Вы меня не так поняли. Я просто ни с чем подобным в натуре не сталкивалась вне древностей Египта и Ассиро-Вавилонии, одним словом, «классического Востока». Я не знаю даже подобных древностей Индии или Китая. И я прекрасно понимаю, что культура Запада моложе. И мне очень хотелось бы поехать в Индию, пока она сохранила живые связи со своим прошлым.

– Вы никогда не были за границей?

– Увы, никогда.

– А я был в Индии. Летал с группой туристов с остановками в Чехословакии и Италии.

– Как я вам завидую! Наверное, огромное впечатление…

– Мало сказать – огромное… Об этом не расскажешь.

Мы помолчали, и опять я увидела тяжелую тень печали в его глазах, устремленных на меня, но как будто меня не видящих.

– Простите… Я сейчас вернусь, – сказал он.

Я осталась одна и подумала: в Орджоникидзе он не вернулся, хотя по собственной инициативе сказал, что будет меня ждать. Странный человек!

Однако он вернулся и снова сел рядом со мной. Я почувствовала сильный запах чего-то спиртного или винного. «Он, наверное, не успел ни поесть, ни выпить после дороги, а я его так задержала разговором», – мелькнуло у меня в голове с укором к себе самой.

– Что вы еще это время делали? – спросил он.

– Читала о Давид-Гареджа.

– Что? Книгу Чубинашвили?

– Да.

Он заговорил со мной еще о памятниках грузинского Средневековья, об искусствоведческой литературе, искусствоведах.

Мне стало вдруг грустно.

– Послушайте, – сказала я, дотронувшись до его руки. – Вы знаете и любите искусство, вы раньше работали с искусствоведами… Зачем вы на турбазе? Разве это работа для вас? Вы же сами это прекрасно понимаете. Зачем вы тратите на это жизнь, когда вы можете еще все переменить, многого добиться, заняться чем-нибудь интересным и стоящим вас? Зачем? Ведь вы молоды… Еще ничего не поздно.

– Нет, – покачал он головой. – Уже поздно. И я не молод. Я старый… Сколько, думаете, мне лет?

Вспомнив свои соображения о его возможном возрасте и беря минимальный вариант, я ответила:

– Двадцать девять, тридцать…

– О, это комплимент. Мы ведь обычно выглядим старше своих лет, не моложе.

– С учетом этого я и дала вам такой возраст. Выглядите вы старше.

– Да, мне тридцать пять… Еще не совсем исполнилось…

Невольно улыбнувшись, я заметила:

– Все равно и это не много. И все-таки я старше вас!

– Не может быть, – покачал он головой и прямо посмотрел мне в лицо все тем же немигающим взглядом.

– Но это так. И так же верно то, что вы еще можете все успеть, все изменить в своей жизни. Мне грустно за вас… Мне жаль, что вы себя растрачиваете здесь… А у вас самого неужели нет желания изменить свою судьбу, творчески применить свои знания и способности?

– Нет, – сказал он глухо. – Мне уже все равно. Я обыватель. И привык к этому. Я ко всему умею привыкать.

Такая глубокая, безысходная безнадежность послышалась мне в этих словах, в этом тоне, что острая боль сжала мое сердце, и, может быть, мое лицо это выдало.

– Что же вы делаете зимой, когда вы не ездите?

– Зимой я свободен от работы. Живу на летние заработки. Что я делаю? Много читаю. Стреляю в цель в моем тире. Могу смело сказать, что я точно попаду в любую часть грудной клетки человека, находящегося на расстоянии выстрела.

Он ухмыльнулся.

– Вы странный человек, – сказала я тихо, подумав про себя: «Но ведь я люблю романтически странных людей…»

Вместо этих слов я взглянула на часы и вспомнила, что мне завтра надо рано встать для поездки в Бетанию.

– Уже поздно. Спокойной ночи, – протянула я ему руку.

– Вы уходите? Но вы придете еще?

– Да, конечно. Думаю, что даже до отъезда в Ереван.

Усталая от массы впечатлений, я крепко заснула. На рассвете меня разбудил шум дождя. Поездка в Бетанию явно была под угрозой. Но мне так хотелось, чтобы она осуществилась – ведь погода могла измениться, пока я доберусь до Цхнеты… Накинув плащ и надев самые грубые босоножки, я села в автобус и отправилась к назначенному месту встречи.

Цхнеты мне не понравились – на голой горе, пока еще без разросшихся садов, почти без зелени и тени, раскинулись многочисленные дома. Найти дачу академика Шанидзе, несмотря на нарисованный план, оказалось тоже непросто. Дождь продолжал лить. Комки мокрой глины облепили мои босоножки, и я добралась до Лейлы в самом плачевном виде. Как и следовало ожидать, я пришла одна. Никто из участников предполагаемой поездки не явился из-за дождя. Часа два я просидела на даче, разговаривая с отцом Лейлы, учившимся в молодости в Петербургском университете и теперь меня о нем расспрашивавшим. Меня оставляли обедать, но я отказалась и, воспользовавшись небольшим просветом, отправилась обратно в город, досадуя на расстроенные планы. Жадность к жизни, к новому и интересному была так велика, что мне жалко было терять напрасно даже один день путешествия.

На следующее утро я бродила по картинной галерее. Потом зашла в церковь, украшенную фресками Гудиашвили^119. Мне казалось странным, что художник нашего времени может делать церковные росписи. И ожидала стилизации в византийском духе, что-то вроде Врубеля^120 или Васнецова^121, может быть, талантливого, но все же слишком обращенного к прошлому, к умершему, к религии. Но я остановилась перед росписью обрадованная и улыбающаяся, вероятно к неудовольствию бывших в церкви старых богомолок, похожих на мрачных черных птиц. Фрески были красочными, светлыми, солнечно теплыми. На фоне Кавказских гор сидела на коврике Мария – пышная, круглолицая, большеглазая грузинка – с маленьким грузинским мальчиком на коленях. И как вихрь, как воплощение любви, страсти, желания, юной силы, врывался в комнату Марии ангел в «Благовещении». Будто Демон в келью Тамары^122, но светлый и торжествующий. Это был гимн жизни, любви, цветущей Грузии. Ничего ни религиозного, ни аскетичного, ни даже строгого не было здесь. Недаром духовенство осталось недовольным выполнением заказа. По официальной линии у художника тоже были неприятности в связи с тем, что он взялся за церковную роспись. Работа принесла ее создателю невзгоды с двух противоположных сторон и лишь с одной стороны дала ему, вероятно, радость – это была единственная возможность обратиться к монументальной живописи, к которой его тянуло, для которой он был предназначен и возможностей осуществить которую больше никогда не имел. Правда, в каком-то старом ресторане Тбилиси были на стенах росписи Гудиашвили. Но, как и росписи Пиросмани^123, они были уничтожены из-за их «формализма»… Какая трагедия, когда художник рождается не в тот период, в который могло бы быть полностью использовано его дарование!

Прямо из церкви я прошла в выставочный зал, где меня любезно пропустили на экспозицию работ Гудиашвили, уже закрытую, но еще не убранную. Это была первая его выставка после многих лет опалы в связи с несоответствием его творчества ни по содержанию, ни по форме официальным требованиям. Художник нуждался, оставался вне признанного официального искусства, жил на заработки жены – и все же работал, все же не сдавался, оставался самим собой, сохранял свое лицо. От изысканно-ритмичных и изысканно-холодных по тону парижских работ до мягких и сочных по живописи, розовато-золотистых полотен последнего периода, от стилизованно-деформированных фигур парижских персонажей до пышнотелых и несколько однообразных грузинских красавиц последующих лет творчество мастера менялось. Но в нем оставалось всегда нечто постоянное: смешение в разных пропорциях западной культуры, ее новых в годы его юности художественных течений с влюбленностью в свою страну, в ее образы и ее средневековую традицию. Это проявлялось во все периоды то в типе лиц и разрезе меланхолических черных глаз, то в образе лани, будто сбежавшей со страниц средневековых грузинских рукописей и воскресшей для новой жизни, то в ритмике линий, претворяющей в новую гармонию ритмические мотивы грузинской миниатюры и грузинских фресок. И чем дальше, тем больше этот уход в мир символики, фантазии и сновидений, рожденных национальным, стилизованным, поднятым до прекрасной мечты прошлым. Может быть, в поисках усложненного символического языка – обращение в графике к Гойе^124. Но это только эпизод. А вот, откинувшись назад, теряя ли сознание или уже во власти смерти, несется на крылатом коне Мерани юный Бараташвили^125 над пирующими, самодовольными, бесконечно далекими от него обывателями. Вот Серафита выходит из саркофага, звеня браслетами и подвесками. Вот развеваются покрывала национальных нарядов на каких-то фантастических праздниках. И вот портрет самого художника с маленькой ланью, стоящей на его руке и символизирующей тот мир, который он для себя создал и которым питается его искусство. Говорят, для монографии, которую собирались о нем напечатать, он создал рисунок: впереди идет трактор, а сзади его тонконогая лань. Какой верный и откровенный образ!

Не все на выставке было одинаково удачно, многое казалось повторяющимся, но все было неповторимо присуще самому художнику, только ему, только его внутреннему миру, своеобразному и особенному. С выставки я прошла в театр оперы и балета и взяла билет на «Даиси»126. Мне хотелось еще национального искусства, национальной грузинской музыки, национальных танцев. Хотелось ближе и глубже приобщиться к сокровищам культуры, для меня еще мало знакомой и возбуждающей мою жажду нового, неизвестного и прекрасного.

До начала оставалось довольно много времени, и, поев в кафе, скверном и обезличенном, как большинство кафе в любом из городов, я вспомнила, что еще не взяла свои пленки, и пошла за ними.

Фотограф-певец с миндалевидными глазами вежливо и мягко попросил меня сесть.

– Я иду в театр, – сказала я. – Сегодня «Даиси». Уже скоро начало, поэтому я тороплюсь.

– Вы идете на «Даиси»? Как я люблю эту оперу! В ней есть чудесные арии. Послушайте.

Он вполголоса запел что-то мелодичное по-грузински приятным баритоном.

– Скажите… Вы идете одна?

– Да.

– А что, если я пойду с вами? Вы мне разрешите вас сопровождать? Не рассердитесь? Я буду переводить вам содержание на русский язык. Хорошо?

– Ну что же, если вам хочется, пожалуйста. Но ведь вы не достанете билета рядом со мной.

– Что вы! Теперь театры почти пустуют. А у меня там все знакомые. Да, ведь я вам до сих пор не представился. Меня зовут Нудари.

Через полчаса мы были в театре. Национальный колорит музыки, постановки, костюмов, типов, танцев – все это было мне интересно и приятно. Мой спутник, склонившись к моему уху, пояснял мне порой шепотом содержание. В антракте он говорил о Палиашвили, о грузинской музыке вообще. Я была довольна, что он был со мной, чувствуя к нему все больше расположения и симпатии. После спектакля он так же почтительно проводил меня до дома Ханум. Пленки оказались забытыми в лаборатории, и, прощаясь, он сказал:

– Хотите, я напечатаю вам лучшие кадры сам? Я с удовольствием это сделаю для вас.

– Но мне неудобно вас затруднять.

– А вы мне поможете печатать. Хорошо?

Я согласилась, думая: «Он воспитан, тактичен, мил, в нем нет, как и в Элгудже, ни капли наглости, нахальства, фатовства, которое порой так несправедливо приписывают грузинам вообще, судя по тем искателям легких приключений, которых встречают на курортах. Почему мне не доверять ему и сказать “нет” в ответ на его любезность?»

На другой день я посидела в библиотеке института, читая книги о грузинском средневековом искусстве. Потом поднялась на Пантеон, досадуя все больше на надоедливые попытки познакомиться со мной на улице. На Пантеоне было гораздо прохладнее, чем внизу. И вообще мне здесь очень нравилось. Я будто поднималась не только над зноем, духотой, пылью, но и над суетой, прозой, над всем, что носило в городе оттенок пошлости, хотя бы и воспринимаемой с улыбкой сквозь призму хорошего настроения. В каком городе нет пошлости? Она только имеет всюду свои собственные оттенки.

На одной из скамей были разложены виды Пантеона и города. Я выбрала несколько фотографий, которых у меня не было раньше, и заплатила фотографу, пожилому человеку армянского типа, худому, жилистому, слегка прихрамывавшему, небольшого роста, с коричнево-смуглым лицом.

– А я ведь уже видел вас, я вас помню, – сказал он, присматриваясь ко мне. – Вы приезжали раньше?

– Да. И покупала уже у вас открытки.

– Значит, вы тоже не забыли старого Вартана, – довольно улыбнулся он. – Не помню только, из Москвы вы или из Ленинграда.

– Из Ленинграда.

– Ну, конечно же. Зачем я спрашиваю? Разве такие хорошие москвички бывают? Ленинградцы всегда лучше.

Я не в первый раз услышала такую оценку ленинградцев. Всюду, от Закарпатья до Бухары, во время своих путешествий я встречалась с предпочтением местных жителей по отношению к ленинградцам и с антипатией к москвичам, которых считают заносчивыми. Боюсь, однако, что в значительной степени это мнение опирается на традиции прошлого и на хорошее впечатление, которое производят немногие сохранившиеся после войны настоящие ленинградцы и которое затем распространяется на Ленинград вообще. Увы, далеко не всегда правомерно!

– Да, Вартан, я вас помню, – улыбнулась я ему приветливо. – А вы помните, как три года назад я расспрашивала вас о дороге в Бетанию и вы сказали, что туда через лес одним женщинам ходить опасно?

– Как же, генацвале, помню. Так и не были в Бетании?

– Нет. В воскресенье собирались туда с целой компанией, но дождь помешал. А хочется туда попасть.

– Хочется? Слушайте, можете доверять Вартану. Тут богомолки давно меня просят туда пойти – там ведь монахи есть. Но я ради них не пошел бы. А если захотите с ними идти, пойду непременно. Заодно сфотографирую монастырь и продавать буду. Какое там место красивое! – причмокнул он языком.

– Ради Бетании я готова даже общество богомолок вытерпеть, – расхохоталась я.

– Ну тогда пойдем. Хочешь послезавтра? – обрадованно перешел он на «ты».

– Ладно. А где встретимся?

– Утром в восемь часов у цхнетского автобуса.

– Хорошо, договорились. Только на всякий случай я еще завтра под вечер на Пантеон поднимусь, чтобы подтвердить договоренность. С утра я еду в Кинцвиси.

– Одна?

– Одна.

Он недоверчиво покачал головой, а я опять весело засмеялась и, помахав ему рукой, ушла с Пантеона.

Пообедав, я отправилась в фотолабораторию к моменту ее закрытия, как меня просил Нудари. Он ждал меня и, повесив на дверь объявление «закрыто», провел меня во внутреннее помещение, освещенное только красным светом.

– Вот я уже начал печатать вашу пленку, – сказал он мне, показывая мокрые отпечатки.

– Как мне помогать вам?

– Своим присутствием. – Я заметила в красном свете его улыбку и теплый взгляд глаз. – Я буду печатать, а вы сядете на эту скамеечку и будете мне рассказывать о Ленинграде, хорошо?

– Что же, если это вам интересно…

– Но сначала выпьем за вас и ваш приезд в наш город.

На маленьком столике около скамеечки, на которую я опустилась в глубине помещения, появилась бутылка хванчкары^127 и два стакана.

– Спасибо, – сказала я просто.

– Время от времени вы будете пить и наливать также мне, хорошо? Вы любите хванчкару?

– Да. Но еще больше киндзмараули^128.

– Как жаль, что я не знал!

– Не огорчайтесь. Хванчкара тоже очень хороша.

– Какая вы простая и милая, – проговорил он. – Ну ладно, я буду работать, а вы рассказывайте мне о ваших театрах, об опере, о музыке.

Я то отвечала на его расспросы, то рассказывала сама. Я чувствовала себя намного старше собеседника и питала к нему полное доверие, несмотря на краткость знакомства. Кроме того, мне очень хотелось, чтобы предвзятое и узкое мнение русских обывателей о наглом отношении всех грузин ко всем без разбора приезжим русским женщинам оказалось опровергнутым как можно большим количеством примеров. Для меня было бы противоестественно даже только допустить мысль, что подобное мнение может быть справедливо в применении ко всему населению любой страны. А эта страна была так красива и для меня привлекательна… Мне хотелось поскорей узнать ближе лучшие стороны ее культуры, ее жизни, ее людей.

Решившись, наконец, спросить мое имя, Нудари стал напевать для меня отрывки из «Онегина».

– «Безумно я люблю Татьяну…» – несколько раз пропел его красивый голос. – Вы любите эту арию? Это ведь наша ария.

Часа через два удавшиеся кадры моих пленок были напечатаны, и я посмотрела промытые снимки, разложенные для просушки. Нудари зажег свет.

Взглянув на часы, я заторопилась:

– Уже поздно. Мне пора идти. Спасибо за отпечатки. Я зайду за ними завтра в конце дня. С утра я еду в Кинцвиси, а послезавтра собираюсь опять в Бетанию.

Я хотела от двери пройти в глубину комнаты, где осталась моя сумка. Но в это мгновение я с удивлением поймала на себе взгляд миндалевидных глаз, ставших слишком горячими и пристальными. Будто невольно преграждая мне путь туда, куда я сделала два шага. Нудари взял меня за руку, и вдруг с уст его полился поток не очень связных, но очень пылких признаний. Уже обе его руки сжимали мои руки и лицо приблизилось к моему лицу с настойчивостью, смягченной выражением просьбы.

Резким движением я вырвала руки из его пальцев, отпрянула назад и почувствовала, что дверь позади меня заперта. Но это была лишь фанерная дверь, отделявшая рабочую часть лаборатории от приемной. Я изо всех сил нажала на эту дверь плечом и почти ее сломала.

– О, какая вы сильная! – сказал он.

– Дайте мне сумку, – проговорила я.

– Остановитесь, не уходите так. Выслушайте меня!

– Дайте сумку.

– Не надо! Вы не должны уйти, думая обо мне так, как вы сейчас думаете. Ведь вы стоите наготове, чтобы совсем сломать дверь, будто на вас хочет напасть дикий зверь.

– По-моему, вы уже довольно убедились, что я достаточно сильна, чтобы в самом деле сломать дверь, – усмехнулась я. – Поэтому лучше меня не задерживайте. Без сумки я не смогу завтра поехать в Кинцвиси, иначе я бы просто зашла за ней завтра днем.

– Нет, у вас нет надобности ломать дверь и быть настороже. Я ведь не дикарь. Я не приближусь к вам больше, чем вы позволите, хотя себя не помню от желания еще раз прикоснуться к вашей руке и голова у меня кружится от вашего присутствия.

– Скажите, вы уже многим объяснялись подобным образом в этой лаборатории? – проговорила я насмешливо, сохраняя свою позицию и опираясь плечом на дверь.

– Только не смейтесь надо мной! – вдруг вспыхнул он с самолюбиво-стью и гневом, которые так свойственны кавказцам. Его глаза сверкали, потом опять смягчились, и он сказал:

– Я не мальчик. У меня были увлечения, и я не хочу говорить вам, что я никогда никому не признавался в любви. Но клянусь вам, здесь, в лаборатории, этого никогда не было. Ни одна женщина, кроме уборщицы и моей матери, не входила сюда. Да еще приезжая! Я не допускал такой мысли. Вы первая сидели здесь, когда я работал. Вы скажете, что это не имеет значения? Но это имеет значение, потому что я не хочу, чтобы вы думали, будто я заманиваю в свою лабораторию женщин в поисках легких удовольствий. И таких слов, которые я говорю вам, я никому не говорил. С того момента, когда вы вошли первый раз и остановились в дверях, в этом легком платье, такая стройная, сильная и ни на кого не похожая, я с ума сошел. Я потерял сон, а когда засыпал, видел вас во сне. Я ждал ваших шагов. Я все время думал о вас. Можете вы мне хоть немного поверить? Тогда простите, что я вел себя дерзко.

Конечно, даже при полной искренности слов, это могло быть не более чем краткое и мгновенное увлечение пылкого южного темперамента… Я не в силах была представить себе это иначе, глядя в горячие миндалевидные глаза, полные то самолюбивой обиды, то скрытой мольбы, то желания. Мне не нужно было ни этого чувства, ни этого желания. Но тон слов, взгляд казались искренними, и это смягчило мою резкость. Я поймала себя на том, что женщина во мне польщена и тронута этой пылкостью, даже если в ней не было ничего серьезного и даже несмотря на то, что ответить на нее я ничем не могла.

– Ведь я старше вас, – сказала я, качая головой. – Странно, что я могла произвести на вас такое впечатление…

– Старше? Но что значит два-три года разницы?

– Ну, а если больше?

– Пять-шесть лет? Больше быть все равно не может, – ведь мне почти тридцать лет. И эта разница ничего не значит. Вы в полном расцвете, вы хороши, вы стройны, я никогда не забуду ваш силуэт в дверях моей лаборатории.

– Не преувеличивайте. Вы еще так молоды. Все пройдет и все забудется. А сейчас лучше дайте мне сумку, если хотите, чтобы у меня сохранилось о вас хорошее воспоминание.

Молча, он подал мне сумку. Взяв ее, я протянула ему руку, прощаясь.

Он схватил руку и покрыл ее поцелуями.

– Осторожнее, Нудари, – засмеялась я, – а то я все же буду принуждена сломать вашу дверь.

– Но почему вы такая? Почему вы жестоки, неумолимы и еще смеетесь надо мной? – ноты обиды снова прозвучали в его голосе. – Или я вам так не нравлюсь? Внушаю отвращение?

– А вы, неужели вы так просто и легко на все смотрите? У меня есть муж, я люблю его… Только не вздумайте сказать что-либо пошлое, вроде того, что муж ничего не узнает, – остановила я его протестующий взгляд. – Я никогда не изменяю. И даже если бы не было мужа и это не было изменой, поверьте, для меня нет соблазна в том, что не связано с сильным чувством. Понимаете ли вы это? Ведь вы любите «Онегина»… Неужели же образ Татьяны не внушает вам уважения? Правда, мне далеко до Татьяны. Я не устояла бы перед Онегиным. Но, в отличие от нее, я люблю своего мужа.

Он сжал опять мою руку.

– Да, вы действительно Татьяна. Я не думал, что теперь это бывает. Но неужели вы уйдете, не оставив мне хоть маленькую победу, торжество, утешение, – хоть один поцелуй?

– Нет, не надо. Я не хочу этого. А зачем вам то, чего я сама не хочу?

Он выпустил мою руку и открыл дверь.

На улице уже было темно, хотя по времени еще не поздно. Я шла домой быстро, в возбужденном раздумье. Было ли это все лишь привычными громкими словами, прикрывающими случайное желание и поиски мимолетного удовольствия, или все-таки это была вспышка искреннего горячего увлечения, хотя бы и одного из многих? Оно не было мне нужно, но мне бы хотелось верить в его искренность. Не только из женского тщеславия, но также из потребности верить, что не так уж редко живет романтика среди обыденной прозы и пошлости… И еще из желания увидеть лучшие грани в стране, которую я пока так мало знала, и в ее людях. Ведь под мутной накипью и пеной всегда, в любой стране и в любом народе есть нечто настоящее, не сразу открывающееся чужестранцу. Во всяком случае, я не столкнулась в этот раз ни с грубостью, ни с наглостью, а в глазах и словах прочитала увлеченность, отнюдь не лишенную поэтического оттенка. И ведь, может быть, я сама дала повод для надежд на успех… Может быть, не в обычаях страны было то, что я пришла вечером в лабораторию и осталась там наедине с мужчиной… Может быть! Но не все ли уже равно? Пусть судьба подарила мне это романтическое приключение. Следует ли на нее за это сердиться? Не была бы разве подобная чопорность просто лицемерием перед самой собой? Нет, все что угодно, только не лицемерие и ханжество, даже если речь идет о том, что считают добродетелью и достоинством!

На другой день рано утром моросил мелкий дождь. Я взяла зонтик и вопреки погоде отправилась в Кинцвиси. Мне было досадно, что за несколько дней я не сделала ни одной поездки в окрестности, и теперь я пустилась в путешествие, которое хотя и не рекомендовалось совершать в одиночку, но все же было признано в Институте искусства наиболее безопасным.

Часа через два я вышла на станции Карели, благополучно села в маленький автобус и добралась до деревни Кинцвиси. Следуя данным мне советам, я сразу же нашла дом сторожа, охранявшего древнюю церковь. Однако он оказался в церкви, на горе, где у него было жилое помещение в пристройке, и его жена отправила со мной в качестве проводника двенадцатилетнего внука Гиви, хорошенького, но неприветливого и неприятно-вертлявого мальчишку. Он шел впереди меня посвистывая. Дождь усилился, и, пока мы проходили по деревне, мужчины и женщины вежливо со мной здоровались и гостеприимно зазывали в свои дома переждать дождь. Я благодарила, но шла по грязи под зонтиком дальше, чувствуя, что погода улучшится нескоро. Мне же так хотелось поскорее добраться до цели – церкви XII века со знаменитыми фресками времен царицы Тамары – золотого века грузинского искусства.

За селением начался подъем вверх, и вскоре мы погрузились в зеленую, свежую, благоухающую чащу крупного лиственного леса, отряхивавшего на нас струи дождя при каждом прикосновении к веткам и листьям. Так по крутой скользкой глинистой тропе я поднялась на гору. С одного из последних поворотов тропы открылась округлая лесистая вершина, и среди деревьев, сквозь голубовато-серебристый туман сплошного мелкого дождя, мелькнул пологий шатер над куполом церкви. Еще немного – и мы вошли в древние монастырские ворота на широкую зеленую площадку, посреди которой возвышалась стройная, гармоничная центрально-купольная церковь, окруженная огромными развесистыми орехами и частично одетая в строительные леса. Явно производились небольшие реставрационные работы, но, как всегда в подобных случаях, медленно и с перерывами. Поэтому рабочих в тот момент не было, и на крик Гиви к нам навстречу вышел только его дед, высокий старый молчаливый человек с нависшими черными бровями.

К посетителям церкви он привык, особого любопытства ко мне не проявил и, неторопливо отперев церковь, предоставил меня самой себе. Я одна вошла в просторное, устремленное вверх пространство, озаренное неярким светом дождливого полдня. И вот на стенах выступили фрески, то полустертые, то отчетливые. Они сохранились только местами. Но они заполнили пустынную церковь и окружили меня. Чем дольше я смотрела, тем глубже и чище становилась сияющая синева фонов, будто небесная синева, раздвинувшая и унесшая воображение к фантастическим райским горизонтам. Нигде я не видела таких синих фресок, такого интенсивного в густой голубизне колорита; это было прекрасно, почти пронзительно и вместе с тем освежающе. Никогда я не видела и таких красивых средневековых росписей. Во всяком случае, субъективно. Гениальные отшельники и столпники Феофана Грека в Новгороде^129 отступили для меня перед фресками Кинцвиси, как мрачная и сумрачная сила аскетизма перед лучезарной лирикой светлого взлета души. Прежде всего мое внимание приковала царица Тамара. Впервые стояла я перед оригинальным ее изображением, которых в Грузии сохранилось четыре. И хотя я увидела потом другие, этот портрет остался для меня самым совершенным. Уверенные, ритмически плавные линии то упругими, то мягкими изгибами очерчивали полное, округлое лицо, широкие дуги бровей, удлиненный разрез больших черных глаз. Спокойным величием и чудесной женственностью веяло от этого лица, канонизированного уставом церковной живописи, но все-таки нежного и живого под кистью древнего художника. Тончайшей, виртуозной вязью переплетались узоры ее короны и драгоценностей, разводы ее парчовой одежды. Полустертые временем краски приобрели чудесную блеклость, а там, где они не сохранились совсем, их исчезновение казалось лишь закономерным затуханием, таянием, переходом в ничто. Только узор линий еще трепетал на стене, менее податливый руке времени…

Я долго смотрела, захваченная силой этого изысканно-тонкого и властно-уверенного искусства. Потом подняла глаза выше – и холодок пробежал у меня по спине от волнения. На синем-синем фоне выступала фигура ангела, и каждая линия его бесплотного тела, каждый изгиб складок в его одеянии были ритмом, музыкой, мелодией. Плавное движение руки, наклон гибкой шеи, тонкие линии лица – и надо всем, как гимн, рвущийся к небу нежной и могучей волной, взмах крыла, застывшего в неудержимом порыве… Такое сочетание мечты и страсти, силы и мягкости, до предела доведенного совершенства в разработке многовековой традиции и творческой свободы, послушной лишь вдохновению! Никогда я не видела ничего более прекрасного в средневековой живописи. Осуществлением ее величайших возможностей и наиболее светлых взлетов остался для меня навсегда этот ангел.

Бросив мокрую куртку на холодные каменные плиты, я села и сидела долго-долго, забыв о времени. Пока не раздались шаги сторожа. Может быть, ему показалось странным мое длительное одиночество в пустой церкви, и он вошел взглянуть, что я делаю. Тогда я очнулась и, еще раз окинув фрески благодарным взглядом, будто прощаясь с ними, вышла из церкви со стариком.

– Замерзла и есть, наверное, хочешь? – сказал он отрывисто. – Пойдем ко мне. Обсушись и обогрейся.

Я вошла вслед за ним в прокопченную от дыма, полутемную каменную постройку и тут только заметила, что на моих босоножках налипли пуды грязи.

– Можно где-нибудь вымыть ноги? – спросила я.

– Пойдем, я проведу тебя к воде.

Я оставила в его хижине куртку и сумку, последовав за ним к роднику, который выбивался на горе среди камней. Отмыв ноги и обувь, я сделала несколько снимков церкви снаружи, хотя все еще моросил мелкий дождик, окутывая все туманом. Потом вернулась со стариком в его жилище. Он был по-прежнему немногословен, но с суровой приветливостью велел мне сесть на скамью и съесть миску супа с бараниной, сваренной только что в черном котле, висевшем на цепи над огнем такого же черного очага. Я ела с наслаждением. Потом незаметно оставила на окне деньги и, попрощавшись, пошла вниз с горы все с тем же Гиви, независимо шедшим впереди меня на некотором расстоянии. Дождь кончился, мокрый лес дышал влажной прохладой, ветви обдавали меня струями, проникавшими порой за ворот куртки. Сквозь редевшие облака прорывались лучи солнца, наполнявшие листву мягким сияющим светом. Так мы спустились в деревню, и я села на мокрое бревно в ожидании автобуса около изгороди какого-то дома. Гиви исчез раньше, чем я успела его поблагодарить.

Была уже вторая половина дня. Автобуса долго не было, а сесть в какую-либо проходящую грузовую машину я не решалась: мои новые знакомые искусствоведы несколько раз мне повторяли, чтобы я этого ни в коем случае не делала. Но, пока я ожидала, из опрятного сельского дома вышла девушка с двумя длинными косами и позвала меня зайти в дом. Я сначала отказывалась, но она стала уверять меня, что это обида для хозяев, и я послушно за ней последовала. В доме были еще женщины и дети. Передо мной поставили мацони, положили хлеб, лук, травы. Я ела, а меня расспрашивали. Дети смотрели любопытными большими глазами, тихо, молчаливо сев на пол у стены. Среди них выделялся особенно красивый мальчик лет десяти, с серьезным, живым лицом и ясным, открытым взглядом.

Мимо прошел автобус.

– Ничего, – сказали мне, – мы вас посадим на машину, которая вас доставит на станцию. У нас тут много знакомых.

Не зная, чем и как отблагодарить за гостеприимство, я предложила всех сфотографировать и увидела, что это доставило удовольствие. Солнце выглянуло, и в огороде было хорошее освещение. Понравившегося мне мальчика я сфотографировала еще отдельно.

Вернувшись в комнату, я открыла сумку, чтобы записать адрес для пересылки фотографий. И тут обнаружила, что пятьсот рублей, которые я только утром, по пути на вокзал, сняла с аккредитива и потому неосторожно взяла с собой в поездку, исчезли. Остались только лежавшие в другом отделении сумки и предназначенные для мелких расходов в пути двадцать пять рублей. Я перерыла всю сумку – денег не было. Женщины смотрели на меня с тревогой.

– Ты что-то потеряла? – спросила девушка с косами.

– Да… Деньги.

– Много?

– Пятьсот рублей.

Она всплеснула руками, и вокруг меня начался шум, на который прибежали жители соседних домов, включая нескольких мужчин.

– Где вы оставляли сумку? Где? – говорили они все разом. – Вспомните.

– Только раз… В доме сторожа наверху. Но сторож был со мной – он водил меня к источнику.

– А кто был еще?

– Его внук… Мальчик…

– Гиви? Ну да, он это сделал! Он хулиган, он вор, он плохой парень. Сюда часто в церковь разные люди ездят, он их водит, они ему дают деньги, подарки. Он разбалован, совсем плохой стал. Раньше мы не знали, что такое воровство. Раньше этого никогда не было.

Шум был такой, что я растерялась. Но, видимо, всех серьезно взволновало происшествие, и народу становилось все больше.

– Привести сюда Гиви, – кричали мужчины. – Пусть сознается. Иначе мы его изобьем. Зачем воров терпеть?

Ломаная русская речь все более перемежалась с грузинской, и, несмотря на мои протесты, через несколько минут приволокли Гиви. Он смотрел волчонком, плакал, но все отрицал. Его хотели бить, но тут я вмешалась настойчиво, умоляя его не трогать.

– Пошел прочь! – тогда закричали на него. – Все селение, всех нас позоришь. Выродок! А еще внук такого хорошего деда! Умрет он от стыда за тебя!

Потом мне советовали остаться до завтра и заявить в ближайшее отделение милиции, чтобы она попыталась отыскать деньги и наказать вора. С трудом я убедила собравшихся в бесполезности этого, – ведь деньги можно было спрятать под любым камнем, в лесу, а доказать, что их стащил Гиви, несмотря на всю очевидность этого, было все-таки невозможно. Я просила только посадить меня на машину, так как приближался вечер.

Понемногу шум затих, грузовая машина была остановлена, и, напутствуемая и поручаемая сидевшим в машине людям зашумевшими опять кинцвисцами, я оказалась в кузове.

– Нам всем стыдно! – кричали мне вслед. – Редко это у нас бывает! Позор на наше селение!

Я улыбалась, благодаря за участие, махала рукой.

Машина быстро понеслась к станции, но по пути меня успели расспросить о происшествии. Два человека средних лет – один худой, с мрачным лицом и угрюмыми черными глазами, другой толстый, веселый и разговорчивый – поставили меня между собой в кабине, чтобы мне удобнее было ехать, держась за нее. Тут же разговорчивый толстяк объяснил мне, что это машина строй-треста, что он – бухгалтер, ездивший на стройку, а его товарищ – строительный прораб из Гори^130.

На станции я хотела заплатить шоферу, но это вызвало такое возмущение моих спутников, что пришлось от этого отказаться.

Пока машину разгружали, я прошла в здание маленького вокзала, купила билет на поезд и села на скамейку. Поезда надо было ждать целый час.

Усталая, расстроенная, но уже беспечно примирившаяся с потерей, которая ставила в очень жесткие условия дальнейшее путешествие, но в которой я не хотела сознаться в письме Павлуше, чтобы он надо мной не смеялся, я думала, что мои приключения в этот день закончены. В тот момент с меня их было довольно. Но, увы, все не кончилось этим. Два моих попутчика из строй-треста подошли ко мне, и толстый бухгалтер сказал:

– Мы очень просим вас к нашему столику, – он указал рукой на ту часть небольшого станционного помещения, где был буфет.

– Нет, что вы, – запротестовала я с тайной досадой. Мне совсем не хотелось продолжать знакомство.

– Вы нас обидите. Вы гостья в нашей стране, а мы хозяева. Нехорошо нас обижать – мы должны и хотим оказать вам маленькое внимание.

– Сейчас придет поезд…

– Ничего, хватит времени, чтобы выпить за ваше здоровье. Это наш обычай.

Всегда очень щепетильная в смысле уважения к обычаям того народа, среди которого я нахожусь, я покорно встала, боясь обидеть тех, кто меня приглашал. В смысле же опасностей, о которых меня предупреждали в Тбилиси искусствоведы, мне ничего не угрожало, – место было людное и спокойное.

Начались тосты за меня, за Ленинград, за то, чтобы мне понравилась Грузия. Я едва-едва, но все же притрагивалась к еде и вину, опять боясь ответить обидой на внимание. Бухгалтер болтал без умолку, а сумрачный прораб был молчалив.

И вдруг он поднял стакан и, уставившись на меня пронзительным, вызывающим и даже угрожающим взглядом, заговорил… Это был длиннейший тост за «гения всех народов», рожденного в Гори, за его старания и подвиги, за все, что он сделал для человечества^131. Когда он кончил, он посмотрел на меня еще более мрачно, добавив:

– Я предлагаю выпить все до дна.

Казалось, если я не выпью, этот горец пырнет меня из-за угла ножом или кинжалом.

Мне стало неприятно. Так вот один из тех, кто раззадорил тбилисскую молодежь и толкнул ее в кровопролитие прошлого года… Нудари уже рассказывал мне о том, как это было не только ужасно, но нелепо и бессмысленно… Ужасна была расправа танками там, где можно было так легко, не раздражая национальные чувства, предоставить право всего-навсего на митинг в годовщину смерти. Ужасно было пустить в ход оружие там, где даже в разгар страстей в худшем случае можно было ограничиться пожарными шлангами. Но нелепо и бессмысленно было, когда молодежь умирала за того, кто загубил миллионы ни в чем не повинных людей и в самой Грузии истребил старых революционеров и лучший цвет интеллигенции. Что общего между образом этого тирана, палача, маньяка и любовью к своей стране и своему народу? И его имя было на устах умиравшей молодежи, порою детей, школьников, родственники которых нередко были подвергнуты заключению, пыткам, ссылке, смерти по его же воле! Вот к чему может привести слепой узкий национализм! Нудари с возмущением рассказывал мне об этом, когда печатал мои пленки. А теперь передо мной сидел один из носителей худших, самых тупых, самых жестоких форм этого национализма, глядя на меня мрачными глазами и требуя, чтобы я приняла его тост.

Первым моим движением было поставить стакан и сказать, что я думала. Вторым – отвратительное чувство страха и сознание бесполезности протеста. Он был бы лишь ненужным и, возможно, опасным донкихотством. И не только из-за угрожающего взгляда горийца, но и по многим другим причинам. С отвращением и презрением не только к себе самой я молча подняла стакан и выпила до дна, сказав себе самой, что пью за Ленина.

Когда я увидела, что до поезда остается минут десять, я облегченно вздохнула. Поблагодарив и попрощавшись, я поторопилась расстаться с неожиданными знакомыми и вышла на перрон.

Однако минуты через две появился гориец. Все так же мрачно, но стараясь изобразить на жестком лице мягкую улыбку, он стал меня уговаривать отложить отъезд в Тбилиси и поехать с ним на машине в Гори.

– Мы прекрасно проведем время, – повторял он. – У меня свой дом, сад, фрукты, вино…

Допуская даже известную долю возможности, что приглашение бескорыстно, я чувствовала страх перед этим человеком и желание поскорее от него избавиться. Вежливо, но решительно, я заявила, что о поездке в Гори не может быть и речи – меня ждут в Тбилиси, а утром я уезжаю в Армению.

– Жаль, жаль, – сказал он недовольно и недоверчиво. – Хотел удовольствие доставить. Ну что ж, прощайте.

Я только успела опять с облегчением вздохнуть, как вместо горийца около меня оказался бухгалтер. Иным тоном, но еще более настойчиво и гораздо более многословно начались уговоры остаться хоть на сутки у него в гостях, здесь же, на этой станции… Опять дом, сад, фрукты, вино…

Делая вид, что я не подозреваю никакого неблаговидного умысла в этих уговорах, я опять поблагодарила и решительно отказалась. Как было приятно, что поезд подошел и я могла вскочить в ближайший от меня вагон!

– Напрасно отказываетесь, – повторил толстяк. – Были бы довольны, если бы остались…

Поезд тронулся, и я в изнеможении откинулась на спинку сидения… «Что они, гадали на орел и решку, кому раньше подойти ко мне и попытать мимолетной удачи с русской женщиной, с которой, как правило, по их мнению, “можно обо всем договориться?” – мелькнула насмешливая мысль. – Выходит, действительно даже в самое безопасное место в окрестностях Тбилиси не поедешь одна без того, чтобы кто-нибудь не пристал?»

На другое утро, когда досада сменилась юмористическим отношением к вчерашним приключениям, я задумалась о том, как быть с фотографиями и, главное, с пленками, которые остались у Нудари. У меня не было против него никакого дурного чувства, и я решила зайти в лабораторию, сделав вид, что ничего ни произошло. Разве нельзя забыть обо всем и сохранить самое обычное знакомство? Во всяком случае я решила предоставить ему эту возможность и вместе с тем взять пленки. Ведь это был последний день в Тбилиси до отъезда в Ереван. Когда я вошла в лабораторию, Нудари не было в приемной. Вместо него я застала старого, благообразного человека с очень коротко подстриженными усами, придававшими ему вид бывшего военного. Он кормил канареек в появившихся у окна клетках, которых я раньше не замечала.

Когда я застыла в дверях, он приветливо на меня посмотрел и попросил сесть.

– Пленки? – переспросил он. – Ну, это дело Нудари. Придется его подождать. А я его отец. Разрешите представиться – Александр Георгиевич С-швили. Вот видите, дежурю за сына, пока он ходит по делам. А какие дела у молодежи? Верно, и выпьет по дороге, и к товарищам заглянет. Ну, а я сижу с канарейками. Приношу их иногда из дому – здесь им светлее. Да ведь и птицам требуется развлечение, перемена обстановки.

Посмотрев на меня внимательно, он спросил.

– А вы приезжая? Откуда?

– Из Ленинграда.

– О, – оживился он вдруг. – Как я полюбил этот город в те короткие дни, когда я был там в молодости. Михайловское артиллерийское училище! Я там прошел в начале империалистической войны срочную подготовку и был выпущен поручиком. Меня производил в офицеры князь Микеладзе… Земляк… Это было хорошим предзнаменованием.

– Микеладзе? Но я его хорошо знаю, – сказала я. – Он редкий по удаче человек, бывший генерал до революции и ставший генералом после нее. Он заведует сейчас кафедрой в одном из ленинградских вузов. И он в очень хороших отношениях с моим отцом. Ведь мой отец тоже окончил Михайловское училище.

– Да что вы! Как это приятно! Как хорошо, что я с вами познакомился! Значит, Микеладзе и сейчас жив?

– Жив, хотя уже очень стар.

– А какой был красавец, какой красавец! Никогда не забуду, как он производил нас в офицеры, а потом отдельно позвал меня и пригласил к себе обедать. Он выделил меня в списках как грузина. Да, это было хорошее предзнаменование! Я даже не был ранен на фронте, отделался только пленом. И то коротким.

– Коротким?

– Ну да, конечно. Какой же грузин может спокойно покориться плену? Я бежал через несколько дней! – он высоко поднял голову и выпятил вперед грудь, приняв горделивый вид.

Начались расспросы о Ленинграде.

– Неужели вы с тех пор никогда не были там? Почему, если наш город так вам нравится?

– О, вы не поймете. Ведь я знал Петербург! Вы же не представляете себе его… А Ленинград я не хочу знать.

– Напрасно. Ленинград стал красивее, чем Петербург! Его не перестраивали, как Москву, но много реставрировали, многое улучшили.

– Нет, нет! Не хочется портить впечатлений молодости… Ведь после революции я долго жил в Москве. Знаете, из войны вышел полковником, а пришлось держать ресторан в Москве. Правда, много хороших приятелей там нажил… Утёсов, другие артисты, вся эстрада у меня была… Но в Петербург, ставший Ленинградом, шагу не сделал.

Я прикинула, что подполковником из поручиков он едва ли мог так быстро стать. Он явно несколько привирал из тщеславия.

– Да, а вот теперь канарейками развлекаюсь. Сын хороший, кормит меня и мать. Ведь пенсия маленькая. Хороший сын. Вы не находите?

– Нет, я нахожу тоже.

– Вы долго здесь будете? – оторвался он от своих воспоминаний и мыслей.

– Нет, завтра я еду в Армению.

– Зачем? Что вы не видели в этой стране, где и смотреть не на что?

– Как что? Памятники искусства, природу, вообще страну.

– Не стоит это ничего, ровно ничего не стоит. А люди совсем никудышные. Жулики. Будьте осторожны. Слово старого офицера.

– Ну, неужели все жулики? – засмеялась я.

– Все. Смотреть не на кого. Ни мужчин, ни женщин. Вот видите женщину на той стороне улицы?

– Вижу.

– Красивая?

– Да.

– Там вы таких не встретите. А если встретите, можете быть уверены: это наших рук дело. Ведь у них всегда были деньги, а у нас дворянство и красота. Вот наши красавцы-князья, у которых ни одного барана за душой не осталось, женились на их красивых наследницах. И улучшали их кровь. Только от такой смеси порой что-то путное получалось.

Мне было забавно его слушать, и я не заметила, как вошел Нудари, сдержанно и весело со мной здороваясь.

– Что же ты не сказал, что у тебя такая хорошая заказчица? – набросился на него отец. – Очень приятно было познакомиться, очень. Ведь вы вернетесь в Тбилиси? Ну уж если минуете нас, я буду в обиде. Надеюсь, что зайдете к нам, поделитесь впечатлениями.

Я обещала. Нудари завернул мне пакет с фотографиями и пленками и, прощаясь, пожал руку, почти не поднимая глаз, но с доброжелательными напутствиями. Мне казалось, что он и досадует, и не может справиться со своим самолюбием, и смущен, и не знает, как держать себя со мной. Я же улыбнулась ему приветливо в ответ на прощальное рукопожатие.

Надо было еще подняться на Пантеон. Ведь я не зашла туда вчера вечером, как обещала Вартану, так как вернулась из Кинцвиси слишком поздно. Что, если, несмотря на отсутствие подтверждения нашей договоренности, он не отменил путешествия с богомолками в Бетанию и сегодня утром ждал меня и я подвела их, не явившись? Но с утра опять шел сильный дождь, можно было сообразить, что погода не годится для поездки. И кроме того, у меня уже не осталось времени идти на Пантеон. Надо было собраться в дорогу, что-то взять с собой, что-то оставить у Ханум, пообедать в кафе. А вечером я хотела попрощаться с Элгуджей.

Перед приходом машины из Орджоникидзе я уже сидела в галерее на турбазе в знакомом деревянном кресле. Когда машина пришла и Элгуджа меня заметил, он подошел поздороваться.

– Как дела? Где вы были эти дни? Что видели?

– Была в Кинцвиси, и эта поездка обошлась мне в пятьсот рублей, – засмеялась я.

– Как так? Вы мне расскажете?

– Конечно.

– Я сейчас вернусь.

Он вернулся через полчаса или немного больше. От него пахло вином, и я была довольна, что в этот раз не помешала ему поесть и выпить. У меня было к нему все более теплое и доверительное отношение, несмотря на странное пренебрежение к моей судьбе, которое он проявил, спокойно направляя меня одну в опасные места, вплоть до монастыря Давид-Гареджа. Что-то подсказывало мне, что это было не нарочно, что он сам многое не учитывал и был далек от многих реальных сторон жизни. Это было странно, я не понимала, откуда проистекала такая беспечность, но я уже не сомневалась, что она ему присуща.

В шутливом тоне я рассказала о легкомысленной утрате денег и с серьезным волнением – о впечатлении от фресок.

– Что же вас особенно восхитило? – спросил он, и выражение губ и глаз показалось мне мягким и теплым. – Ангел? Не правда ли?

– Да, ангел.

– У меня есть прекрасная его фотография. У меня вообще есть фотографии большинства наших росписей.

– Да? Мне, к сожалению, не удалось сфотографировать ничего без штатива и вспышки.

– А ангел действительно прекрасный. Помните эту синеву и взмах крыльев…

Он задумался, и глаза его совсем потемнели.

– Элгуджа, – сказала я, впервые называя его по имени и возвращаясь к прежней теме. – Я ведь вижу, что вы любите искусство. И хорошо знаете свое искусство. Сколько еще надо сделать для его исследования! Вы историк. Вы могли бы многое внести в его изучение. И вместе с тем заполнить свою жизнь интересной работой, найти применение своим способностям и возможностям. Опять я вас спрашиваю, зачем вы тратите свою жизнь и силы здесь? Меня поражает это. Ведь это место не для вас. Я невольно снова и снова об этом думаю. И мне грустно, больно, обидно.

Он поднял на меня тяжелый, томный, странный взгляд, в котором, как мне показалось, зияла бездна безысходной тоски.

– Поздно. И нет настоящего желания. Воли нет. У меня другое призвание. Я должен был стать музыкантом. Но я им не стал, и все остальное для меня безразлично в жизни.

– Давно?

– Много лет.

– Но как может быть жизнь безразлична много лет? Правда, у меня был когда-то период, когда для меня тоже все было безразлично.

– Почему?

– От любви… В семнадцать лет…

– А потом?

– Любовь, которая меня истерзала, принесла мне потом огромное счастье.

– Это ваш муж?

– Да.

– Вы умеете так любить? И сейчас это осталось также?

– Да.

– Как я завидую вам! – он остановился, глядя на меня долгим, серьезным взглядом. Потом, как бы спохватившись – может быть, желая сделать мне как женщине приятное, подумала я, – он добавил: – И как я завидую вашему мужу!

– А разве вы не умеете любить?

– Видимо, нет.

– Но что же, если не любовь, может довести до такого состояния, что все в жизни делается безразличным?

– Нет, у меня это не было связано с любовью. Женщины здесь ни при чем.

Последние слова он сказал с неожиданной жесткостью. Мне почудилось в этом протесте даже негодование задетого самолюбия. Будто это было бы унизительно для него… Будто женщины этого не стоят… Какое же отношение к женщинам нужно иметь, чтобы так сказать? Я смотрела на него с недоумением.

– Нет, это совсем другое, – повторил он.

И вдруг впервые взял в свою сильную руку большой палец моей левой руки, и я не отдернула руку. Мне было хорошо от этого тепла, от этой близости. Его взгляд скользнул по гранатовому кольцу на моей руке, и, не выпуская ее, он начал говорить. Но он уже не смотрел на меня, и казалось, что говорит он с трудом.

– Яс детства занимался музыкой и собирался стать пианистом. У меня был товарищ, он занимался, он занимался скрипкой. Мы вместе выступали. И не только здесь. В других городах – в Одессе, в Киеве.

Он остановился.

– А потом?

– У этого моего друга был туберкулез. Когда нам было лет по семнадцать и мы готовились поступить в консерваторию, у него обострился процесс. И он умер. В Гаграх. Я был с ним. Он умирал у меня на руках. И говорил: когда я умру, с кем ты будешь играть вместо меня? Я не мог этого выдержать. Я очень любил его. И я в первый раз видел смерть. Чтобы утешить его, я стал уверять, что я ни с кем играть больше не буду, что я даже вообще не буду больше играть. И мне казалось, что ему от этого легче. Тогда я стал повторять это все упорнее, а так как он не верил, я дал ему клятву не прикасаться к роялю, если он умрет. Вот и все.

Я слушала, потрясенная. У меня сжималось сердце от боли и сочувствия.

– И вы бросили музыку?

– Да, бросил. И с тех пор никогда не прикасался к клавишам. И вместо консерватории поступил в университет, хотя мое призвание – только музыка.

– Но ведь вам было всего семнадцать лет… Вы были мальчиком. И поступок ваш был еще детский…

– Может быть. Так говорили родные. Это было страшным ударом для них. Мать плакала, просила, умоляла. Родители умершего друга пришли к нам и тоже умоляли меня не совершать безумство. Они возвращали мне мою клятву от имени умершего. Это было в день моего рождения. Но я не мог. Что делать? Вероятно, я совершил ошибку. А потом прошло время, и поправить ее было уже поздно. Да и не смог бы я все равно.

Я молчала, не отнимая руки из его рук, не зная, что сказать, не смея больше спрашивать.

Через некоторое время он заговорил снова:

– С тех пор вообще никто не открывает рояль и не прикасается к нему в нашем доме. Даже отец, который раньше любил играть и петь романсы… Он врач. Раньше военный врач. И никто из знакомых, знающих все это, тоже не садится при мне за рояль.

Потом добавил еще:

– Но отец как-то сказал мне… Это в деревне… У нас ведь есть в деревне дом… Он сказал, что поступил бы так же, как я. Клятва есть клятва. Я не понимаю, как ее можно нарушить. Помните, в кино «Верди»? Я не представляю себе, как он мог вторично жениться, дав умирающей жене клятву, что никогда больше не женится.

На меня так подействовал его рассказ, что я даже не помню, что было сказано… И говорилось ли еще о чем-то… Видимо, нет. Разве можно было еще говорить? Я только записала его адрес, чтобы прислать обещанную еще в Орджоникидзе свою книгу. Прозвучал звонок, возвещавший отбой и закрытие турбазы. Я встала. Он вышел со мной на улицу.

– Можно вас проводить?

– Пожалуйста. Но ведь это всего несколько шагов.

Мы вошли в подворотню и остановились у дверей Ханум.

– Вы придете, когда вернетесь из Армении?

– Конечно. Но может выйти так, что сразу же придется ехать в Сванетию, а вас не будет в городе. Тогда мы не увидимся. Я была бы рада, если бы вы мне когда-нибудь написали…

– Почему?

– Потому что вы не такой, как все. Вы особенный.

– О, это слишком, – он покачал головой, как бы отстраняя от себя незаслуженную похвалу. – Я ничто. Я просто обыватель.

– Нет, нет, – вырвалось у меня. – И мне не хотелось бы вас потерять из виду.

– Но я сам вас никогда не потеряю, – сказал он серьезно. – Я никогда не забуду, что вы проявили участие к моей судьбе.

Он пожал мне руку и, не оглядываясь, пошел по опустевшей улице, исчезая во мраке. А я еще стояла, прислушиваясь к его удаляющимся шагам, полная волнения и тепла к нему, захлестнувшего меня широкой волной.

III. Страна Наири

«Откуда вы?» – спросил я их. – «Из Тегерана». – «Что вы везете?» – «Грибоеда».

А. С. Пушкин^132

Быть для кого-нибудь причиною страданий и радостей, не имея на то никакого положительного права…

М. Ю. Лермонтов^133

Настало утро выезда в Армению. Я испытывала волнение и нетерпение в ожидании новых впечатлений от новой страны. Но к этому примешивались юмористические нотки: увижу ли я на автостанции «кахетинского Швейка» и с каким гневом он от меня отвернется при встрече? Действительно, я его увидела сразу же у большого комфортабельного автобуса, отбывающего в Ереван. Но в отношении гнева – ничуть не бывало! Заметив меня, он так расплылся в улыбке, что усы его встали совсем торчком и глаза превратились в щели. Он приветствовал меня, как старого друга, и до посадки в автобус успел рассказать мне, что у него в Кахетии дом, виноградник, хорошая жена и двое детей.

– Приезжайте как на дачу. С женой познакомлю. Гостем будете. Я сам хочу осенью бросить службу. Домой приеду, за садом смотреть буду. Приезжай! Увидишь! – И он опять улыбнулся самым добродушным образом.

Когда началась посадка, он проверил, какое у меня место, и заявил:

– Хорошему человеку – хороший место.

Автобус тронулся, а он махал мне рукой, все так же улыбаясь.

Мелькнули окраины Тбилиси, и мы мягко покатили по голой, выжженной, серо-желтой, всхолмленной земле, мало похожей на гористые и зеленые окрестности, с двух сторон подступающие к городу. В стороне за холмами дымил Рустави^134. Трубы его усиливали унылую и знойную неприглядность местности, как и русла высохших или полувысохших потоков. Так мы выехали из Грузии в Армению.

Вокруг меня звучал говор более резкий и более гортанный, чем грузинский. Лица были смуглы и порою оливковы по оттенку. Черные волосы и даже глаза отливали синевой, черты лица были тяжелей и крупнее. Рядом со мной сидел хорошо одетый, красивый молодой человек, замкнутый и молчаливый. Зной становился все сильнее, и в машине было жарко. Дорога как будто не предвещала ничего приятного. Как будто… Но это оказалось не так.

Пустынная зона осталась позади, и машина стала заметно подниматься вверх. Начинались горы Малого Кавказа, и вскоре мы погрузились в

прохладу лиственных лесов, состоявших в основном из диких фруктовых деревьев, большие округлые кроны которых и с большого расстояния казались круглыми завитками густой кудрявой шерсти, а снизу сливались в зеленый шатер, который поддерживали, подобно коротким колоннам, редко расставленные, массивные темные стволы. Между ними была высокая, полная цветов трава, и то здесь, то там сумрак разрывался проскользнувшими между деревьями лучами солнца, в которых яркими красками сверкали разноцветные венчики. Меня тянуло в этот лес, на эти склоны, к этим цветам. Но пока это все оставалось недоступным, увиденным извне. Извивы асфальтовой ленты то загорались на солнце, то угасали в тени. Машина гудела, полого поднимаясь в гору.

На одном повороте, где над шумной речкой склонились густые, свежие ветки пышных деревьев, была сделана небольшая остановка. Все высыпали из автобуса, говор стал оживленней. Я вышла тоже и остановилась над речкой, фотографируя. С приветливым любопытством ко мне подошли несколько человек, расспрашивая, откуда я, кто, зачем еду в Армению. Я с удовольствием ответила на вопросы, а они обрадовались, читая в моих глазах восхищение окружающим. Когда мы снова сели в машину, один из моих попутчиков – немолодой, худощавый, подтянутый – что-то сказал моему соседу по автобусу и сел вместо него со мной рядом.

– Мне хочется объяснить вам все, что вам будет интересно, – сказал он. – Как ваше имя? Я – инженер. Меня зовут Сергей.

– А отчество?

Он чуть замялся.

– Я не люблю говорить свое отчество русским, потому что оно так опошлено анекдотами, что стало звучать смешно. Моего отца звали Карапетом. Но не называйте меня Карапетовичем. Ведь вы на Кавказе. А у кавказцев отчество не принято.

С этого момента без назойливости, любезно и просто мой спутник рассказывал мне об окружающем.

Лиственный лес все больше сменялся соснами, и среди них показались разбросанные под деревьями и среди скал постройки легочного курорта Дилижана. Мы остановились, и в нашу машину сели два пассажира, которые внесли в мое путешествие нечто неотразимо волнующее – армянскую красоту и армянскую песню. Будто страна нарочно выслала навстречу свои лучшие дары, приветствуя меня щедро и благосклонно.

Наискось от меня оказался юноша двадцати с небольшим лет, одетый так, как может быть одет колхозный шофер или кто-либо в этом роде. У него был тот же тип внешности, который бросился мне в глаза как специфически армянский. Но у других в наиболее ярких своих проявлениях он был связан с большей или меньшей тяжеловесностью пропорций и черт, мне чудилось в нем что-то ассиро-вавилонское, какое-то веяние жгучего месопотамского юга и древней суровой культуры, оставившей нам массивные фигуры коренастых царей и крылатых быков. В облике же этого юноши армянский тип был доведен до такой очищенной от всего излишнего красоты, что в сознании моем тоже мелькнула ассоциация – опять с Передней Азией, опять с древностью, однако иной, эллинистической, просветленной и облагороженной отблесками античной гармонии. Но ведь это ассоциации наших дней… Нужно ли обязательно связывать подобную красоту с античностью? Не таким ли был Ара Прекрасный^135, легендарный царь Армении – страны Наири^136, внушивший Семирамиде (Шамирам)137 безумную, беспощадную, гибельную страсть? Не ради этой ли красоты двинула она вавилонские полчища, чтобы взять Ара силой вместе с его страной, если он не хотел сдаться ее любви сам и по своей воле?

Я вся превратилась во внимание и воображение. Я не отрывала глаз от матового, зеленовато-смуглого лица, от его энергичного овала, от благородного профиля с прямым носом, от упрямых губ над упрямым подбородком, от шапки вьющихся сине-черных волос, от бархатно-черных, без блеска, меланхоличных глаз под роскошной бахромой ресниц и под широкими дугами великолепно очерченных бровей. Я уже почти не слушала своего соседа, да и он умолк, заметив мое волнение. А юноша не замечал, что на него смотрят. Он, вероятно, не замечал и другого – своей красоты, так был он прост, скромен и, видимо, наивен. Во мраке его глаз мне чудилась бездна неизведанных тайн. Но эти тайны явно были неведомы и ему самому. И будут ли ведомы? Сколько возможностей, сил, таинственного могущества таится порой в человеке, но остается неосуществленным и не разбуженным жизнью!

Никто из окружающих не обращал внимания на юношу, никто не замечал его красоты, никто, кроме меня, не ощутил ее сладостного и губительного дыхания… Только на меня повеяло жгучим зноем юга с его раскаленными далями и испепеляющими страстями. И я всем существом поняла неистовство Шамирам, ее бессилие перед собственной страстью, ее безумный поход и ужас его итога: кровавый трофей – мертвое тело Ара Прекрасного у ног царицы. Решив скорее умереть, чем сдаться, он оделся простым воином и как простой воин был убит в сражении, несмотря на повеление царицы взять его живым.

Внимание всех было привлечено другим. Второй пассажир, севший в Дилижане^138, был простой, худой, косматый парень. Он сел, скрестив ноги, на пол автобуса рядом с кабиной шофера и вскоре запел высоким, звучным, красивым голосом протяжную песню, от которой на меня тоже повеяло чем-то древним, величавым, страстным и скорбным. Это не было так часто близкое греко-византийским церковным напевам грузинское пение, не было и пенье мусульманское, всегда прежде всего ассоциирующееся с Востоком. Нет, я никогда не слышала такого музыкального строя, такого своеобразного звучания. Все слушали в молчании, но когда певец кончил, со всех сторон раздались голоса, видимо, просившие его спеть ту или иную любимую слушателями песню. И с небольшими перерывами до самого Севана^139 звучали песни, разные по настроению, но опять полные нового для меня, пленительного, неповторимого своеобразия. Дикость знойных пустынь, грозный грохот потоков, дыхание веков, унесших великие древние культуры, – все сливалось для меня в этих звуках, волнуя воображение.

Слух и глаза мои пьянели от томящего наслаждения, вносимого в душу и песней, и созерцанием красоты, воскрешавшей образ Ара Прекрасного. А за окнами автобуса уже змеились крутые петли дороги, карабкавшейся на Севанский перевал, и леса сменились роскошными субальпийскими травами, полными ослепительно ярких, крупных цветов. Они качались на длинных стеблях и хлестали на поворотах по стенкам машины, гудевшей все громче и напряженней. Каждый поворот открывал глазам зеленый обрыв в бездну, в глубине которой леса казались уже мелкой, карликовой порослью. Подул свежий ветер. Становилось все прохладнее, несмотря на ослепительный свет солнца.

– Это один из трудных перевалов. Здесь нередко бывают аварии. А дорогу здесь строили ваши, русские, солдаты Семёновского полка^140, из которых многие были ссыльными декабристами. За перевалом вы увидите деревню – она называется Семёновкой^141 и до сих пор населена русскими. Сам перевал тоже раньше Семёновским назывался.

Говоря это, мой сосед заметил, что глаза мои на мгновение приковались к мелькнувшему за стеклом обрыву, на самом краю которого машина сделала поворот.

– Страшно?

– Нет. Наоборот, приятно. Вернее, может быть, это и страх, но щекочущий нервы и доставляющий удовольствие.

– Ну да бояться и нечего. Наш «месье» прекрасный шофер.

Я уже раньше обратила внимание, что шофера – плотного, сильного человека в берете – все называли «месье».

– Почему его так зовут? – спросила я.

– Он из числа репатриированных армян. Приехал из Франции. У него говор с французским акцентом. Мы, местные армяне, всегда по говору узнаем приезжих. У каждого из них какой-нибудь акцент. Ведь они из самых разных стран, со всего мира съехались. Особенно с Ближнего Востока.

– Но ведь они и родились там? Почему же они приехали в страну, по сути дела, для них чужую и незнакомую?

– Не только они, многие поколения их предков родились и выросли вдали от Армении. Уже в XIV веке всюду были рассеяны армянские колонии. Знаете, как трагична наша история? Персы, а потом и турки без конца опустошали наши земли, вырезали и уводили в плен наше население. Оставшимся в живых приходилось бежать в дальние страны. Но армянские общины сохраняли там замкнутость, не растворялись в других нациях, берегли свою религию, свои обычаи и, главное, свою мечту о далекой, несчастной, но все-таки прекрасной родине. От отца к сыну передавалась эта любовь, призрачная и могучая. И вот когда советское правительство пригласило их на родину, много их приехало после войны.

– Много?

– По отношению к населению Армении примерно семь процентов. А если учесть, что осели они в основном в Ереване, то, надо прямо сказать, город сейчас переполнен иностранными армянами^142.

– Они говорят уже по-русски?

– Далеко не все.

– А довольны они, что приехали?

– Кто как, – ответил мой собеседник с удивившей меня опять кавказской откровенностью. – Различные кустари, ремесленники, люди, частная инициатива которых здесь пресечена, конечно, не только недовольны, но приходят в отчаяние. Когда в Ереван приезжал французский премьер, на аэродром прорвалась толпа армян французского происхождения, имевших в своих семьях французских подданных, с петицией о возвращении их обратно и с длинным списком своих имен. Они кричали «Спасите нас!», пока их не разогнали силой.

– И чем же все это кончилось?

– Раньше бы их, конечно, пересажали. Но теперь им разрешили уехать.

– Мало они любили свою страну. Сытую жизнь родине предпочли, – с укоризной сказал старик, сидевший за нами и прислушивавшийся к нашему разговору.

– Да, это так. Но понять их все же можно, – возразил Сергей.

– Это вы говорите потому, что сами живете в Тбилиси, – опять с укоризной в тоне заметил старик.

Сергей дипломатично промолчал.

Между тем снова раздались звуки песни, и машина, сделав последнюю петлю подъема, быстро покатилась вниз. Мелькнула деревня Семеновка с домами и ребятишками русского типа. Может быть, в жилах некоторых течет кровь ссыльных декабристов? Еще поворот – и перед нами открылось широкое, безлесное, вздымающимися грядами всхолмленное высокогорное плато, среди которого вытянулось серебристой, прозрачно-голубой гладью огромное озеро. Его южный конец растворялся вдали вместе с тающими волнами возвышенностей, а ближе оно синело под синим небом, как драгоценный камень. Зрелище это было так величественно и прекрасно, в нем так сочетались дикая суровость гигантского простора и цветение нежнейших красок, что я застыла в молчаливом напряжении всех душевных сил, охваченная изумлением и восторгом.

– Это наш Севан, – с гордостью сказал Сергей. – Он лежит на высоте тысячи девятисот с лишним метров. Одно из чудес природы.

Ил. 5. Армения. Озеро Севан

Цветы и травы вокруг нас стали еще пышнее, еще роскошнее, и по мере того как мы мчались вниз, навстречу сияющему простору, этот нематериальный, призрачно-прозрачный простор приобретал осязаемую реальность. Вот мы уже едем по берегу Севана (ил. 5) и я вижу его вблизи, синюю водную гладь, а вокруг море высоких, цветущих, сверкающих венчиками трав, сбегающих к его берегам со склонов и колеблющихся под порывами ветра.

– Хорошо?

– Дивно!

– А вот там, видите, остров и на нем две церкви? Это церкви Святого Духа и Святого Карапета^143. Они построены в XIV веке.

Как два маленьких кубика с низкими шатрами, прилепились к скалам и срослись с ними две церкви (ил. 6) на длинном острове у правого берега Севана. И от них веет неотразимым дыханием древности.

Ил. 6. Церкви Св. Духа и Св. Карапета на озере Севан

Короткая остановка у ресторана, где Сергей угостил меня ишхано^144 – нежной и сочной форелью из Севанского озера. В селении Севан нас, к моему сожалению, покинул певец, но его песни остались с нами, они продолжали звучать в моих ушах и плыли за мной, обостряя впечатления, волновавшие меня и новизной, и красотой. Горбатые голые возвышенности отделили нас от сияющей котловины Севана, и перед нами открылась широкая Араратская равнина. Потоки лав местами обнажались, местами уходили под почвенный слой, покрытый тусклой, выжженной зеленью. Отдельные горы изгибали спины и поднимали головы над этой равниной, как древние гигантские звери. К югу местность понижалась и становилась все ровнее, а затем тонула и растворялась в знойной тускло-золотистой пелене, окутавшей и землю, и небо. Все краски стали как бы сожженными, рыжевато-пепельными, горячими в своей обесцвеченности.

– Сейчас среди возвышенностей появится Ереван, – сказал Сергей. – А там дальше уже граница Турции и Масис^145 – так называют у нас Арарат. Но он не виден в густых испарениях, затянувших даль. Араратская равнина – самая богатая, самая плодородная часть нашей суровой, каменистой страны. Знаете, сколько здесь надо труда, чтобы очистить от камней клочок земли и превратить его в поле или сад? И сколько надо усилий для его искусственного орошения? Это вам не Грузия, где все растет легко и буйно. Но мы выращиваем прекрасные сорта фруктов благодаря упорству и трудолюбию нашего многострадального и терпеливого народа. Вы сами убедитесь в этом.

– А эти две горы вы видите? – продолжал он, показывая на очерченную резкими перегибами гору в стороне от нашего пути, похожую на лежащую львицу, и на более далекую, тоже голую, но плавно и горделиво вздымающуюся вершину. – Это Шамирам и Арзни^146. Арзни значит «Взгляни, Ара». Вы, наверное, знаете эту легенду. По преданию, именно между этими горами на лавовом плато было сражение между армянскими и вавилонскими войсками, и вершины эти противостоят друг другу, как непокоренный Ара и Шамирам, в смертельной жажде ждущая хотя бы его взгляда.

Я посмотрела на прекрасного юношу, заставившего меня вспомнить об Ара, и улыбнулась.

– Вам все это нравится?

– Даже слишком!

– Сейчас мы въедем в город. Где вы останавливаетесь?

– На турбазе.

– Хорошо, мы попросим шофера, чтобы он подвез вас прямо к подъему на гору, где находится турбаза. Эта часть города называется Норк.

Он что-то крикнул шоферу по-армянски, и сидевшие впереди пассажиры поддержали его слова гортанными голосами.

– Завтра вечером я уеду обратно в Тбилиси, где я живу, – снова приветливо заговорил Сергей. – Я еду в Ереван на день по делу. Но мне хотелось бы провести с вами вечер, показать вам центр города, поужинать вместе. Хотите?

– Не сердитесь на меня, но я так наполнена впечатлениями, что устала. И мне еще нужно устроиться на турбазе. Боюсь, что я не смогу.

– Может, вы думаете, что я принадлежу к числу тех нахалов, которые, наверное, приставали к вам в Тбилиси? Могу вас уверить, что нет. Вы увидите, что здесь к вам вообще так приставать не будут.

– Нет, я о вас вовсе не думаю плохо. Но я не могу обещать. Я, вероятно, очень рано свалюсь от усталости и засну.

– Ну хорошо, не обещайте, но я все-таки буду вас ждать около фонтана на площади Ленина с восьми до девяти часов.

– Лучше не ждите. Мне не хочется, чтобы вы напрасно потратили время.

– Нет, я буду ждать.

Мы уже пересекли окраину города и въехали на площадь с памятником Абовяну^147, как я узнала позже. Шофер остановил машину.

– Из уважения к вам, мадам, – сказал он, галантно поклонившись.

Я пожала руку Сергею и вышла со своим рюкзаком под оживленные напутствия всех пассажиров, рассказывавших, как найти турбазу. Через несколько минут я села в маленький автобус, крутыми петлями поднявший меня на гору домиков, утонувших в садах. Три остановки – и я оказалась у ворот турбазы. Старая привратница обратилась ко мне по-армянски, но, обнаружив, что я не понимаю, заговорила не по-русски, а по-английски. Так началась широкая практика в английской разговорной речи, неожиданно открывшаяся для меня в Армении благодаря обилию репатриированных переселенцев.

В отличие от зажатой в центре города, тесной и переполненной турбазы в Тбилиси, ереванская занимает большую территорию на горе Норк с садом и обширным двором, среди которого имеется бассейн. Меня приняли приветливо, и директор распорядился предоставить мне «палатку». Так называли здесь несколько фанерных домиков, предназначенных для случайных туристов и внеплановых экскурсантов. В «палатке» было четыре кровати, но обитательницей ее оказалась я одна. Мне дали замок и ключ, принесли постельное белье и талоны на еду в столовой. Все шло прекрасно. Затруднение вызвало только то, что замок не запирался.

– Грегор! – крикнула служащая, проводившая меня к моему пристанищу. – Он сейчас вам все починит.

Почти сразу же пришел человек в рабочем комбинезоне, небольшого роста, очень худой, даже сморщенный от худобы, отчего он, видимо, казался старше своих лет. Несмотря на смуглое лицо и темные глаза, в нем не было ничего специфически армянского. Он выглядел как западный заграничный рабочий – такой оттенок интеллигентности был присущ его облику. Вежливо поздоровавшись, он с трудом спросил по-русски:

– Вы говорите на каком-нибудь языке, кроме русского?

– Да, немного по-английски.

Его лицо осветилось вдруг теплой и грустной улыбкой, эта улыбка тронула сжатые губы и собрала морщинки вокруг глаз. Он заговорил по-английски с явным чувством удовольствия, и у меня появилось ощущение, что этот маленький худенький человечек будет мне добрым другом. Замок был исправлен, а в это время мой новый знакомый установил, кто я и откуда, сообщив о себе, что он родился в Турции, жил в Иерусалиме, репатриировался затем в Армению, знает семь языков, но совсем не говорит по-русски.

– Я здесь рядом, потому что домой не всегда успеваю уйти на ночь. Я кочегар, и мне приходится очень рано разжигать все топки. Если вам что-нибудь будет нужно, позовите – я весь к вашим услугам. Меня зовут Грегор.

Согретая всеми впечатлениями и приветливостью, встреченной за день, я могла только вымыться в душе, поужинать и лечь спать. Но раньше, чем я уединилась в свою палатку, Грегор опять подошел ко мне и предложил посидеть в одной из беседок, окруженных зеленью кустов.

– У меня сейчас есть немного свободного времени. Вы не танцуете?

На площадке для танцев заиграла радиола.

– Танцую, но не на турбазах. Я уже не в том возрасте… И сейчас мне хочется только уснуть – я устала.

– Ну, посидим немного здесь. Мне редко с кем из здешних удается поговорить по-английски. А ведь этот язык мне очень дорог – я на нем говорил почти всю жизнь.

Он смотрел на меня открытыми, доверчивыми, добрыми глазами, и я заметила опять, что они были грустны.

– Расскажите о себе, о Палестине, хорошо?

– Да, с удовольствием, не думайте, что я всегда был таким. Я был сильным, здоровым, хорошим парнем – good fellow. Играл вратарем в футбольной команде. В работе был на все руки. Добился самостоятельности – имел собственное такси, зарабатывал прилично. Потом случилось два несчастья: язва желудка, которую мне вырезали во Франции – я специально ездил туда; и переезд сюда.

– Но кто же вас заставлял?

– Никто. Мечты моих деда, отца – и только. Все они мечтали о родине. И это толкнуло меня сюда.

– И вы недовольны?

– Нет. Я не смог приспособиться. Привез значительную сумму денег, построил на них себе коттедж, здесь же в Норке. Домик в саду из трех комнат, с кухней, с ванной: ведь у меня жена арабка и двое детей. А потом все пошло прахом. Привык я слишком к своей машине, к самостоятельности, а здесь это потерял. Стал работать в гараже механиком, но с начальством поссорился, ушел. С тех пор служу здесь кочегаром на турбазе и вообще делаю все, что придется, – когда надо, машину чиню, когда надо – электричество. Платят мало, не привык я к такому заработку, имея свое такси. И вообще скучать стал, тосковать…

Опять в его глазах появилось выражение какой-то покорной и безнадежной грусти.

– Ну что ж, вам пора спать, – сказал он, помолчав. – Спокойной ночи. Помните, что я к вашим услугам.

Палящий и тяжелый дневной зной уже сменился вечерней прохладой, упавшей на землю быстро и неожиданно вместе с ветром, загудевшим в деревьях стремительным потоком, спускавшимся сверху.

– Вы чувствуете? Это ветер с Арарата. Каждый вечер он устремляется вниз, принося в город свежесть и облегчение от дневной жары.

Я попрощалась и ушла спать. С площадки еще доносилась музыка, потом она смолкла, и я могла слушать шум ветра, похожий на шум бурного потока, сбегавшего с высоты. В этом было что-то фантастическое, тревожное, говорившее опять воображению о великой древности. В полутьме мне чудился то топот бегущих с гор стад, то рев потопа, заливавшего землю… Все выше, выше поднимается вода… И вот уже только одна вершина еще не виденного мною Арарата – Масиса – вздымается над волнами… Так я и заснула, погружаясь в волны буквально затопивших меня впечатлений.

Утром я окунулась в бассейн и позавтракала, с удовольствием убедившись, что на ереванской турбазе кормят вкусно, не в пример тбилисской. Когда я собиралась найти кого-нибудь, кто посоветовал бы, с чего начать знакомство с городом, Грегор подвел ко мне худого, стройного человека среднего роста, с узким смуглым лицом, зеленовато-карими небольшими глазами и седеющими на висках, гладко зачесанными назад, чуть более темными, чем лицо, волосами. Выражение лица было серьезное, может быть, даже несколько строгое, но, протягивая мне руку, мой новый знакомый улыбнулся, и лицо сразу стало добрым и открытыми.

– Это Гурген Стамболцян^148, лучший экскурсовод и лучший человек на турбазе, – сказал по-английски Грегор. – Он хорошо знает русский язык. Вы можете во всем на него положиться.

Гурген заговорил со мной вежливо, но непринужденно и просто. В его русской речи почти не было армянского акцента. После того как он узнал обо всем, что меня интересует, он тут же составил план моего дальнейшего путешествия по Армении. При этом в план было включено и его собственное участие.

– Завтра я освобожусь и буду целый день в вашем распоряжении, – заявил он. – А сегодня вы можете самостоятельно осмотреть все то, что я наметил для вас интересного в городе.

Я поблагодарила, удивленная такой безоговорочной готовностью быть мне полезным, а Грегор довольно улыбался, глядя на нас и догадываясь о нашем разговоре.

Выйдя из турбазы, я залюбовалась с горы панорамой Арагаца, или Алагеза, как еще называют этот горный массив со снеговыми вершинами, раскинувшийся компактной массой к северу от Еревана. Небо казалось над ним огромным, раскаленным, синим куполом. Когда я спустилась в город, тяжелый, неподвижный зной усилил впечатление чего-то экзотически южного и древнего, не оставлявшее меня ни на минуту в Армении. Да, древнего, несмотря на новую архитектуру города, который был всего лишь скопищем маленьких мазаных домиков до революции и особенно тогда, когда Паскевич присоединил его к России^149. Это были лишь бедные остатки страны, доведенной до последнего упадка и обезлюдения кровавыми агрессиями Турции и Персии. Теперь город уже приобрел очень красивый центр, резко отличающийся от того безликого однообразия, которым обладают, как правило, новые города или новые районы в городах старых. Розовый, лиловый, золотисто-желтый, мясо-красный, пепельно-серый туф построек придает всему чарующий облик. Дома в современном стиле, но их простота и конструктивность прекрасно соединены с местным колоритом, с местной традицией. То форма столбов и капителей^150, поддерживающих перекрытия лоджий, то форма окон, то скупо, с тактом, но великолепно использованные орнаменты говорят о национальном наследии и таят в себе отголосок другой, древней многовековой культуры. О том, каков был старый, дореволюционный (а не древний, давно исчезнувший) Ереван, можно судить по глинобитным домикам и узеньким улочкам заботливо сохраненного в качестве «музейного экспоната» кусочка старой застройки. Это своего рода реликвия. Вообще же, старый город, не имевший художественно-исторической ценности, снесен, и на его месте вырос новый, большой, с широкими прямыми улицами, с высокими домами. Жалко лишь, что не сохранены должным образом остатки мусульманской старины: единственная мечеть, которую я видала, находится в очень плохом состоянии. Озеленение улиц, создание садов, скверов – все это тоже еще не дало должных результатов, все требует искусственного орошения гораздо более, чем пока может позволить себе город. Мало тени, много камня, много голой, лишенной травы, пепельно-пыльной почвы и раскаленного асфальта. Нет впечатления уютного, обжитого жилища, как в Тбилиси, – здесь это жилище еще только строится.

Я не люблю новые города, но Ереван мне очень понравился. Туфы и вьющиеся по стенам каменные виноградные лозы спасают его от безликости других новых городов. И также природа, царящая над городом извне, глядящая на него с высоты своего величия и своей загадочной, суровой древности. Она неотделима от города и вносит в него красоту, озаряя своей красотой. Норк и еще ряд возвышенностей, покрытых фруктовыми садами, теснятся по окраинам. На самой высокой из этих возвышенностей, где уступами поднимается вверх парк, на фоне неба отовсюду виден гигантский силуэт памятника. Это самый большой памятник Сталину в СССР, больше, чем в парке на вершине тбилисской Мтацминды^151. Если забыть, кому он воздвигнут, силуэт его очень украшает город. С севера смотрят на город снега Арагаца^152. С юга над ним висят снежные громады Большого и Малого Арарата. Братцы-Араратцы, говорят о них русские. Но когда я увидела Арарат впервые, подобное обращение с гигантом показалось мне непозволительно вольным.

Мне никогда не забыть первое впечатление от Арарата. С одной из возвышенностей города передо мной открылось совершенно плоское пространство Араратской равнины. Оно убегало вдаль и вниз и, наконец, растворялось в густой пелене. Там, где глаз ожидал встретить линию горизонта, было сплошное марево, без всякой грани переходившее в синеву неба. И в небе висела гигантская, сияющая в лучах солнца снеговая вершина Арарата. У нее не было основания. Она была невесомым куполом, парившим в высоте, почти мистическим в своем фантастическом, нереальном, нематериальном величии. Я почувствовала, как по моей спине пробежала дрожь. Это был трепет древнего человека, готового пасть ниц перед божественным видением.

После я видела Арарат в часы заката, когда он висел над синим туманом, как огромное золотое светило, становившееся затем все более розовым, сиреневым и, наконец, тускнеюще-дымчатым. Видела я его вместе с его младшим братом и тогда, когда очертания их вырисовывались снизу доверху голубыми или темными силуэтами. И всегда это было ни с чем не сравнимое впечатление таинственности и фантастики, от которых опять на меня веяло дыханием величавой древности. Какая еще гора производит подобное впечатление? В нашей стране, несомненно, ни одна. Любая из них отделена от глаза грядами других гор. Ни одну нельзя видеть снизу доверху вздымающейся над голой равниной. И ни одна не овеяна, кроме того, библейскими преданиями…

В первый день пребывания в Ереване я, проехав для начала по городу на автобусе и вырвавшись на окраину, прошла по выжженной, всхолмленной местности до раскинувшегося среди желтых сухих трав Кармир-Блура (Красного холма), где велись уже целый ряд лет раскопки Тейшебаини^153, древнего города царства Урарту^154, посвященного богу войны Тейшебе и служившего северным форпостом для защиты страны от воинственных кочевников. Здесь была мощная крепость, здесь был царский дворец, здесь были найдены оружие, доспехи и щиты не только воинов, но и царей Урарту – страны, граничившей с Ассиро-Вавилонией, вечно враждовавшей со своим могучим соседом, но жившей культурой Двуречья и пользовавшейся клинописью. VIII век до новой эры – время расцвета Урарту. Конец – VI век новой эры, когда погиб и город Тейшебаини от ночного нападения скифских полчищ. Раскопки воскрешают картину этой страшной ночи, предательство, изнутри открывшее врагу ворота, ярость сражения, пожар, смерть… Такова тайна невзрачного Красного холма, к которому я приблизилась по выжженной рыже-красной земле.

Все внешне голо, пусто. На холме несколько легких построек, в которых находятся археологи. Я вошла в одну из них и столкнулась с Борисом Борисовичем Пиотровским^155, которого я, хотя и отдаленно, но знала в Ленинграде. Он встретил меня удивленно и приветливо. Расспросы о Ленинграде. Потом знакомство с местными археологами-армянами. Затем поручение одному из них показать мне раскопки. Сейчас они ведутся уже в предместье древнего города, за стенами крепости. Я брожу под палящим солнцем, слушая пояснения своего спутника, вижу фундаменты, остатки стен, очертания улиц, воскрешаю в своем воображении древность… и какую глубокую древность!

Когда я вернулась в постройку, где хранились обнаруженные при раскопках находки, сам Пиотровский показал мне все наиболее достопримечательное. Доспехи, щиты царей, клинописные таблицы – это уже было отправлено в музей. Теперь в мирном трудовом предместье раскапывали не такие красивые и эффектные, но не менее важные вещи, проливающие свет не на внешние стороны, а на основы жизни далекого прошлого. Кости скота, зерно, семена, закваска для сыра, сосуды, орудия труда, – как все это воскрешало жизнь, казалось, бесследно стертую с лица земли, и роднило ее с нашей жизнью!

– Хотите пить?

Борис Борисович налил воду в желтый, покрытый поливой, как будто совсем новый, кувшин и протянул мне.

– Этот кувшин тоже урартский.

Мои руки ощутили манящую прохладу глины, наполненной свежей водой, но я остановилась в нерешительности, не смея поднести к пересохшим губам сосуд, которому было по меньшей мере 1600 лет.

– Но ведь это музейная редкость. Разве из него можно так запросто пить?

– Пейте, пейте! Таких кувшинов у нас сотни. Можно позволить себе удовольствие, употребляя один из них для воды.

Борис Борисович открыл дверь, за которой было помещение, полное целых и битых кувшинов.

– Вот видите?

Я вздохнула и с волнением припала к холодной струе, вливавшей в меня чувственное и вместе с тем таинственно-возвышенное ощущение приобщения к тысячелетней давности погибших и все же живых для нас культур.

Тут же Борис Борисович распорядился, чтобы его сотрудники взяли меня через два дня в Гарни^156 и Гегард^157, куда они собирались ехать на машине Академии наук. А пока грузовик экспедиции доставил меня вместе с некоторыми археологами в город. Я сошла в центре, на площади Ленина, с улыбкой вспомнив, что здесь меня напрасно ждал накануне вечером Сергей. Но, боже, мне было совсем не до встреч и свиданий. Мною владела жадность совсем к иным впечатлениям, я была захвачена совсем иным возбуждением. Все, казалось, отодвинулось на задний план.

В тот же день я осмотрела находившиеся в одном здании Картинную галерею и Исторический музей^158. Стараниями И. А. Орбели^159 галерея здесь по собранию русской живописи третья в СССР. Но меня интересовали гораздо больше полотна местных мастеров. Особенно пейзажи – солнечные, красочные, яркие, среди которых даже Сарьян^160 выступал лишь как величайший и старейший родоначальник этой полнокровной, сочной, неповторимо национальной живописи.

В Историческом музее я пробыла еще дольше. Ведь именно здесь были клинописные таблицы, щит урартского царя Русы^161 с мерно ступавшими по кругу львами и быками, полные наборы вооружения урартских воинов, самые лучшие сосуды, стрелы скифов… А армянское Средневековье! Я не могла оторваться от фотографий храмов, от реконструкций развалин, от копий фресок (которых, однако, в Армении несравненно меньше, чем в Грузии), от покрытых дивной резьбой каменных обломков, от макета Ани – древней столицы, теперь лежавшей в руинах на турецкой территории. Я старалась уловить особенности и нить развития этого искусства, отметив сразу грузную монументальность его сооружений рядом с большей легкостью грузинской средневековой архитектуры и, при малом развитии монументальной живописи, удивительное богатство орнаментов, изощренность и как бы металличность их резьбы по твердому камню, доходящей до ювелирной виртуозности. Византийская вязь, местные сочные растительные формы с преобладанием стилизованно упрощенных виноградных лоз, мусульманские геометрические мотивы. Все это то чередовалось, то причудливо сочеталось, отражая историю страны. С какой жадностью я думала о возможности увидеть в натуре все эти памятники архитектуры! Как мне хотелось этого!

На следующее утро после завтрака Гурген предложил мне осмотреть с ним город. Мы провели вместе весь день, и к концу дня мне казалось (как это со мной бывает), что мы уже старые знакомые. В его отношении ко мне я интуитивно ловила все больше и больше признаки возраставшей заинтересованности романтического характера. И это окрашивало романтикой и без того романтический день.

Гордость и обостренное чувство патриотизма звучали в голосе Гургена, когда мы бродили по городу, переходя из старых районов в новые, от красивых, законченных архитектурных ансамблей к строящимся новым кварталам. Потом мы склонялись над рукописями Матенадарана – огромного собрания средневековых манускриптов, для изучения которых приезжают специалисты из разных стран и для которых сейчас строится новое здание – расписанное фресками хранилище национальной гордости. Меня поразили некоторые рукописи, созданные перед монгольским нашествием. По проторенессансным тенденциям они стоят на уровне поздней готики, оставаясь принадлежащими византийско-православному кругу и сохраняя национальную неповторимость, очень отличную своей строгой суровостью и сдержанностью от упругой грации и плавной неги грузинских линейных ритмов, от сладостной красоты грузинских газелей с удлиненными глазами. И здесь, и там все оборвалось с приходом монгольских полчищ. Потоки крови, опустошение, разорение отбросили страну назад, как и Грузию. В Передней Азии и Византии эти первые тенденции еще средневекового искусства к проторенессансу получили большую определенность к XIV веку. Но и здесь их смели волны турецкого завоевания. И Возрождение наступило только на Западе. Как трагична судьба стран, естественное развитие которых оказалось насильственно остановленным нашествием орд, стоящих на иной, гораздо более низкой ступени культурного развития!

Под широкой, плавной дугой одноарочного моста мы спустились в ущелье реки Раздан^162 – турецкой Занги. И опять я почувствовала, как природа вторгается здесь в город – отвесными стенами базальтовых обрывов, обломками цветных лав и туфов, зарослями густой, дикой травы, бегом и шумом самого Раздана, рассекающего город. Мы сели на камни и почувствовали себя вне города. Сняв босоножки, я погрузила в холодную воду усталые ноги, а спутник мой все рассказывал мне о Ереване, об Армении… Потом об армянской поэзии, об Исаакяне^163.

– Вы любите стихи? – спросила я.

– Я сам пишу, – ответил он просто, без заносчивости и без ложной скромности.

– Да? – обрадовалась я. – И вы печатаетесь? У вас есть книги?

– Немного печатаюсь. И есть одна книга стихов. Но все это мало и с большим опозданием. Что делать? Ведь я был вычеркнут из жизни на пятнадцать лет – весь период жизненного расцвета.

Я внимательно и вопросительно посмотрела на него. Он сказал и эти слова просто, без всякой рисовки или расчета на эффект, как можно сказать о чем-то весьма обычном.

– Не удивляйтесь, – продолжал он, прочтя вопрос в моих глазах, – ведь таких, как я, несколько миллионов. Я должен быть доволен уже тем, что выдержал все и вернулся.

– Вы были в ссылке?

– Да, десять лет в концлагере, в Сибири, под Красноярском. Потом меня выпустили, я приехал в Ереван, но не прошло и двух лет, как всех освобожденных снова арестовали и снова выслали. Я попал опять под Красноярск, но на этот раз работал уже не в лагере, а в более свободных условиях, в совхозе. Я достиг там даже вершины возможного при таких обстоятельствах благополучия – был кладовщиком.

Он усмехнулся:

– Только когда всех реабилитировали, меня вернули тоже. Но на все это ушло еще почти пять лет. Вот вам итог моей жизни. Весь зрелый возраст перечеркнут. Когда меня взяли первый раз, я только что окончил филологический факультет университета, женился, у меня родился сын, я начал печататься. Когда я окончательно вернулся, у меня, как видите, поседели виски.

– Вас в чем-нибудь обвиняли?

– А как же? В том, что я не более не менее как турецкий шпион. Чтобы я в этом сознался, меня избивали. Видите несколько металлических зубов? Это последствие допросов. Я не подписал обвинения, но это меня все равно не спасло.

Я молчала, внимательно слушая.

– И ведь какая насмешка, – продолжал он. – Мой отец был старым революционером-коммунистом. В первые годы революции, пока он не умер, он занимал пост наркома по охране труда Армении. Я был воспитан в духе страстной коммунистической убежденности не только в раннем детстве отцом, но еще более после его смерти старшим братом, одним из первых создателей комсомола в нашей республике. Он был фанатик и, когда мы потеряли отца, взял меня под свою опеку. Если бы вы знали, как он развивал во мне спартанский дух, волю, упорство, мужество! Это была суровая и прекрасная школа революционного энтузиазма. Может быть, это и закалило меня для того, чтобы я мог перенести все выпавшее на мою долю, не потеряв самого себя.

– А ваши стихи? Неужели вы могли не писать целых пятнадцать лет?

– Мои стихи? Когда меня арестовали, забрали все, мною написанное, вероятно сотен шесть стихотворений. Конечно, они погибли. А потом в лагере я писал на обрывках газет и оберточной бумаге. Разве может не писать тот, кто вообще пишет? Но время от времени устраивали обыск, у меня отнимали все и опять уничтожали.

– Боже мой! Может быть, это еще страшнее, чем лишение человека жизни? Разве не так?

– Нет, не так. Я все-таки не разучился любить жизнь. Разве она не самое ценное в любом случае?

– Нет, мне бы не выдержать. Мне кажется, в таких условиях я бы возненавидела свою жизнь.

– А я нет. Я был на самой тяжелой черной работе. Я голодал. Со мной обращались бесчеловечно. И все же я не переставал любить жизнь и мечтать о своей стране.

– А Сибирь, север, природу, в которую вас насильственно забросили, вы не возненавидели?

– Нет, что вы! Наоборот, эта природа была для меня главным утешением, главной поддержкой. Я полюбил ее красоту. Конечно, для меня Армения – все. Я рвался сюда и нигде не мог бы жить по доброй воле, кроме Армении. Но даже теперь, здесь, я часто с благодарностью и теплотой вспоминаю сибирские леса и порой скучаю по ним.

– Вы удивительный человек. Во мне нет такой силы, поэтому я особенно восхищена вашей жизненной силой.

– Но что же здесь особенного, – сказал он опять совсем просто. – А на себя вы, вероятно, клевещете. Мне кажется, что в вас так много энергии и жажды жизни.

– Да, но жизни такой, как мне хочется… Это ведь совсем иное дело.

– Смотрите не простудитесь, – заметил он вдруг заботливо. – Вода очень холодная.

Я вытащила из воды босые ноги и поджала их под себя.

– А что было потом? Пишете ли вы сейчас?

– Когда я вернулся, меня первое время нигде не хотели даже брать на работу. Наконец, турбаза приняла экскурсоводом. И я этого никогда не забуду. Теперь я зимой работаю по специальности – преподаю в школе русскую литературу, но летом меня просят возвращаться на турбазу, и я не могу отказать в этом тем, кто первый не побоялся дать мне какой-то заработок. Конечно, я и пишу. И меня начали печатать. Во-первых, потому что мои стихи одобрил Исаакян^164. Во-вторых, потому что была полоса, когда начали нарочно публиковать сочинения реабилитированных с целью подчеркнуть их реабилитацию.

Он улыбнулся.

– И вы полны энергии, замыслов, планов, начав жизнь сначала?

– Да, я так хочу жить, работать, что-то сделать еще для своей страны.

– А вы верите, что много сделаете?

– Насколько хватит сил. Многие иллюзии развенчаны, но я считаю, что каждый должен сделать в жизни все хорошее, что в его возможностях.

Он говорил все это так просто, серьезно, убежденно. Я чувствовала, что передо мной натура очень цельная, лишенная противоречий. Может быть, в этом отсутствии сложности, в этой крайней прямолинейности есть нечто, обусловленное годами отрыва от жизни, от многогранности развития души в нормальных условиях жизни, рожденное сконцентрированным сопротивлением в одном и том же направлении, на одной и той же грани, обозначенной 25 лет назад, когда прервалась нормальная жизнь? Может быть. Но зато какая редкая теперь, располагающая к себе ясность духа, прямота, честность, убежденность в естественных человеческих идеалах! Всем существом я ощутила, какого уважения и доверия заслуживает этот человек.

– Вы очень устали?

– Нет. Я уже отдохнула у воды.

– Хотите, поднимемся на гору к монументу, который вы, конечно, видели издали?

– Хочу. А вам не надоело уделять мне столько времени и внимания?

– Нет, что вы! Мне хорошо и интересно с вами.

Балансируя на камнях, я выбралась с помощью Гургена на дорогу, и вскоре мы сидели высоко над городом, любуясь его панорамой и раскинувшимися за ним далями. Да, эти величавые дали не только царят над городом, они проникают в него, он не может от них отгородиться. Это лишает город будничности, вносит в него дыхание поэзии и многовековой истории, несмотря на его новизну. В этом его особая красота.

На другой день Гурген взял меня вместе с туристами в машину, отправлявшуюся в Арзни^165 для осмотра курорта с целебными горячими источниками у подножия горы того же названия. Путь шел через пустынное лавовое плато, покрытое обломками и глыбами то пемзы, то разноцветных туфов. Издали силуэт горы Шамирам еще больше напомнил мне залегшую на плато в ожидании добычи тигрицу. И все выше и выше, по мере приближения, вздымалась, как непокоренная голова, вершина горы, носившей имя Ара Прекрасного. Здесь, на этом плато, было легендарное сражение. Что значили впечатления от курорта, от приютившегося между лавовых склонов маленького парка и лечебных заведений рядом с властью легенды, владевшей моим воображением? И что значила тигриная хищность Шамирам рядом с испепелившей ее душу страстью и той мукой, которая растерзала на части ее сердце, когда к ногам ее положили прекрасный труп? Почему так захватила меня эта история? Почему я так переживаю ее? Потому что я сама – человек необузданных страстей и желаний, потому что я знаю, что значат их когти, вонзившиеся в сердце?

Так начались мои ежедневные поездки вокруг Еревана. Гурген давал мне все необходимые советы и инструкции. Если мне надо было уйти с турбазы очень рано, до завтрака, Гурген устраивал так, что меня кормили до открытия столовой. Если я возвращалась позже, чем кончался горячий душ, он говорил заботливо:

– Запритесь незаметно в душевой. Я вам пущу горячую воду. Только не говорите никому.

Обеды я пропускала, довольствуясь завтраком и ужином. А после ужина сидела в беседке то с Грегором, то с Гургеном. И Грегор сетовал, что я люблю рано уходить спать.

– You like to sleep very much, – качал он головой, когда я с ним прощалась.

Но я так интенсивно использовала дни, что действительно вечером совсем валилась с ног. И ветер, спускавшийся с Арарата, усыплял меня, заглушая надоедливый голос патефона, до 11 часов раздававшийся на танцевальной площадке. Правда, иногда к этой музыке присоединялся или, вернее, заменял ее голос Джорджа, экскурсовода из Бейрута, бывшего первым танцором и кавалером на турбазе, в то время как отец его и брат тут же заведовали фотолабораторией, с которой я постоянно имела дело. Джордж пел хорошо, но и его пенье заглушал ветер, тревоживший меня легендами, а затем затоплявший волнами сна, унося опять и опять к библейской древности.

* * *

В день, назначенный археологами, я рано утром пришла к зданию Академии наук и вскоре мы выехали веселой компанией на грузовике в поездку, которая представляла собой нечто вроде увеселительной прогулки, – надо было показать Гарни и Гегард нескольким студентам и студенткам, приехавшим из России в Ереван на практику. Командовал всем толстый и веселый выходец из Болгарии Рустам Кособян. При нем были двое молодых, стройных, черноглазых археолога – задумчивый Арам с тонкими, красивыми чертами и жизнерадостно-насмешливый Рач Бартикян^166, смуглый, с выразительно живым продолговатым лицом. Выступающие вперед нижняя губа, челюсть и подбородок в сочетании с особенностями профиля, взгляда, кудрявых волос придавали ему сходство с упрямым задиристым козликом.

Опять путь по лавам^167, по сухой траве, по холмам Араратской равнины. Над сизой пеленой дали – висящая шапка Арарата… Так продолжалось километров тридцать пять, пока мы не приехали в селение Гарни – деревню с низкими, каменными, грубо сложенными домами, над которой зеленели фруктовые деревья. Осмотреть Гарни решено было на обратном пути. Только Кособян с шофером остались здесь, а все остальные отправились пешком в Гегард, расположенный дальше, в 12 километрах. Шоссе туда еще не было проложено, а та узкая каменистая дорога, которая вилась по склонам ущелья, была опасна для машины. Идя по верху плато над ущельем, мы сначала попали в море субальпийской растительности. Трава была полна крупных, ярких, ослепительных цветов, она доходила нам до плеч, колыхалась вокруг, сверкала на солнце, благоухала. Не говоря о цветах, невиданных на севере, все здесь было увеличено в масштабе. И не только по сравнению с севером – даже по сравнению с субальпийской зоной Главного Кавказского хребта. Огромные ромашки, пылающие маки, разные сорта не колокольчиков, а буквально «колоколов»… Еще выше мы попали на покос. Мужчины косили траву, женщины жали ее там, где было много камней. Пестрые пятна платков и платьев, белые зубы и черные глаза – все это сверкало нам навстречу, пылая в горячем свете солнца. Раздавались приветствия, шутки на гортанном, звучном языке.

– Здесь, и только здесь, некоторые слова произносятся так, что их можно связать с древнейшими вариантами армянского языка, – весело и довольно объяснял Рач. Видимо, это были его собственные лингвистические открытия.

Вскоре картина резко изменилась. Мы спустились на склон ущелья, становившегося все более узким. Громадные глыбы изверженных пород громоздились друг на друге, создавая впечатление застывшего первозданного хаоса. Зелень травы и яркость цветов сменились угрюмой, рыжевато-серой окраской каменных утесов и гигантских обломков. Тропинка извивалась между ними, ведя все выше в сумрачное царство окаменевших стихий. Веселые шутки молодежи звучали здесь странно. Настроение делалось все более настороженным, полным тревожного ожидания.

И вот на одном из поворотов впереди возникла церковь. Она была еще очень далеко и казалась совсем маленькой. Сложенная из тех же рыжеватых камней, она сливалась с ними по цвету. Но как она отличалась от них формой – правильный массивный куб с барабаном и шатром! Будто бесформенные стихии мироздания вокруг отлились в закономерные геометрические объемы, продиктованные разумным началом, в них возникшим и их обуздавшим. Воплощение духа, разума, сознательной воли среди хаоса физической бессознательности!

Мы подходили все ближе и ближе. Церковь увеличивалась в наших глазах. Появились монастырские ворота в каменной стене, и мы вошли в монастырский двор с тяжелыми каменными постройками. Монахов не было, кельи пустовали. Но церковь была действующей по большим праздникам, и здесь отшельничали священник и сторож. Священник подошел к нам – еще молодой, светски-вежливый, – и заговорил с нами. Один из моих спутников мне объяснил, что это репатриант из Франции. Ему указали на меня, и он обратился ко мне по-французски с приветствием. Я ответила ему тем же.

Надземные постройки XIII века отличаются здесь строгой простотой, благородством монументальных пропорций, прекрасной кладкой тесаного камня, местами сочной и выразительной резьбой по камню. Причудливые звери на фасаде главной церкви говорят скорее об язычестве, чем о христианстве, как это обычно на Кавказе. Но главное – не надземные сооружения, а подземная часть монастыря. В крутых скалистых обрывах, ограничивающих сзади площадку двора, зияет много черных отверстий. К некоторым их них ведут высеченные в скалах ступени. За одними отверстиями находятся низкие, простые кельи с каменными скамьями. Другие ведут в подземные церкви, расположенные на разном уровне и соединенные друг с другом темными переходами, а порою люками вертикальных отверстий. Свет в эти подземные залы проникает через прорубленные в стенах окна или через отверстия в центре куполов. В этом таинственном свете перед нами выступили обширные зальные пространства квадратной формы, с колоннами, поддерживавшими купольные завершения. Но все это не построено – все выдолблено и высечено в монолите скалы. Меня поразила точность расчета и исполнения этой удивительной работы. Колонны круглились в мягких полутенях. Их увенчивали красивые капители, не повторявшиеся дважды, – то подобие цветов или плодов граната, то нечто вроде плетеных корзин, то иные неповторимо своеобразные формы, никогда раньше мною не виданные. Геометрически строгие и очень декоративные узоры покрывали купола, глубоко врезаясь в крепкий камень и давая сильную игру светотени. На каменных аналоях были видны натеки воска, местами лепились к камню свечи, и камень над алтарями был черен от дыма – будто мрак особенно резко сгущался в этих священных нишах.

Пораженные увиденным, очарованные и притихшие, мы бродили по этим подземным храмам, созданным в XIII–XIV веках по воле одного из феодальных князей той эпохи. Только что схлынули волны монгольского нашествия, только что начали возрождаться жизнь и искусство, но время оставалось беспокойным в раздробленной стране, и недавние бедствия были слишком памятны. Тогда и возникла мысль создать подземный монастырь, более безопасный, менее подверженный разрушению.

Когда мы уходили, я опять с интересом посмотрела на священника из Франции, попавшего в безлюдье этого удивительного монастыря. Ведь даже до ближайшего селения были километры и километры. Сколько он выдержит жизнь здесь? Я протянула ему руку, и он, светски улыбнувшись, склонился и ее поцеловал. Мое изумление возросло еще больше. Но разве изумление не повышает интерес к окружающему?

Когда мы вышли на обратном пути в зону сенокоса, там кончился трудовой день и зазвучали песни. На женщинах были огромные венки из скошенных цветов.

– Так полагается в праздник сенокоса. И песни тоже связаны с этим же днем, – пояснил Рач.

Мне стало приятно, что соблюдается красивая народная традиция. Боже мой, как мало их осталось!

На дороге стояла небольшая грузовая машина, пришедшая за косцами, и они весело предложили ехать с ними. Конечно, мы не возражали, и с песнями, по кособочинам, над обрывами домчались до Гарни (ил. 7–8).

Ил. 7. Руины античного храма в Гарни

Ил. 8. Осмотр обломков храма в Гарни

Гарни! Среди многих впечатлений в мире это останется для меня одним из самых несравненных. За деревней раскинулась горизонтальная зеленая площадка с развалинами храма. Настоящего античного классического храма, единственного, с которым можно столкнуться на нашей необъятной территории. В I веке до новой эры^168 один из армянских царей – союзник Рима Трдат^169 – ездил в Вечный Город к императору и, вернувшись обратно, велел построить такой храм, какие строились в Риме. И храм был воздвигнут из серого базальта, не подверженного выветриванию и хранящего до сих пор во всей чистоте ионические волюты^170 колонн, листья аканфа^171, цепочки ов^172, – строгие и ясные каноны античной гармонии. Ступени ведут на высокий стилобат^173. Остались нижние части стен, сложенные из правильных квадров того же прочного камня. Но колонны, портики, фронтоны, крыши – все было разрушено в XVII веке во время страшного нашествия Шахаббаса^174. Увитые ползучей зеленью благородные обломки лежат вокруг, и поэзия вечной красоты парит над ними под безоблачным синим небом. Они лежат на зеленой площадке, окруженной остатками крепостных стен. И с трех сторон обрывающейся в бездну совершенно отвесными стенами столбчатых базальтов. Эти головокружительно гигантские стены кажутся искусственными – так правильны столбы базальта, так четки их грани, так ясно прочерчены их вертикали. Только высота этих стен немыслима для того, чтобы быть созданием рук человека. Дух захватывает, когда заглядываешь вниз, и храм над ними превращается в чудесную игрушку рук человеческих, но только игрушку. Какие боги открыли с этих стен просторы широких долин, раскинувшихся внизу и переходящих в горные склоны, все выше громоздящиеся к небу? Только боги природы – прекрасные, могучие, вечные античные боги. С безумной высоты базальтовых обрывов открывается вид на лежащую внизу зеленую рощу, мимо которой извивается серебристая нитка реки. Там чудится приют нимф. А на вершине синей горы, рисующейся вдали на фоне неба, не должен ли сидеть Полифем, как в героическом пейзаже Пуссена^175, только среди ландшафта, несравненно более героического? И не бродит ли Пан^176 среди скал и темнеющих вдали деревьев? Не скачут ли по утесам его дикие козы и фавны? Но и Пан, и фавны такие, как на суровой картине Синьорелли^177…

Я не могла говорить. Впечатление было так сильно, что мне хотелось уйти от людей, разговоров – всего отвлекающего. Я села на краю обрыва за храмом и сидела одна, пока меня не позвали. Кроме руин Херсонеса^178, это была первая в моей жизни непосредственная встреча с античностью, вечно родной и любимой.

Но что делать? Меня позвали, и нужно было вернуться к людям, к реальности. Правда, к реальности тоже весьма привлекательной.

Над обрывом, рядом с храмом, под абрикосовыми деревьями была разостлана плащ-палатка. Кособян дожаривал шашлыки на углях, шипевших между камнями. Рач и Арам раскупоривали бутылки. На плащ-палатке уже лежал тонкими слоями лаваш и стояли стаканы.

– Скорее, скорее, пока не остыл шашлык! Извините, что нет ни ножей, ни вилок. Мы будем есть по местному обычаю, руками, заворачивая шашлык в лаваш. И будем возлежать, как римляне. Разве плохо?

И вот началось веселое пиршество, в котором римляне, действительно, охотно приняли бы участие. Прекрасное натуральное вино виноградников Армении, сок от шашлыка, текущий через края лаваша, зажаренные вместе с мясом на вертеле овощи, тосты, смех, речь то русская, то армянская, то… Какая еще? Я чувствовала все время смену языков вокруг себя, особенно когда говорили Рач и Арам.

– На каком языке вы только что говорили?

– Извините нашу дурную привычку все время менять языки. Но мы часто сами этого не замечаем. То греческий, то турецкий, то арабский. Они привычнее нам не только русского, но и армянского. Ведь я из Афин, а Арам из Египта.

С деревьев сыплются мелкие спелые абрикосы. Время от времени мужчины встают, собирают их и пригоршнями бросают на плащ-палатку. Сами боги шлют дары на наше пиршество!

Когда оно кончается, мы все очень навеселе, у всех шаткие походки, беспричинный смех, легкость мыслей.

– Теперь я покажу вам самое главное, – говорит Рач и, чуть пошатываясь, ведет нас за собой.

– Ведь это он открыл античную мозаику в раскопанных им остатках бани и у вас в Ленинграде защищал по этим раскопкам диссертацию, – говорит мне тихо одна из студенток.

Веселый Рач полушутливо, полусерьезно священнодействует, но волнение его настоящее, усиленное опьянением. Он подводит нас к дощатой постройке над остатками древнего фундамента, делает торжественный знак рукой и открывает замок. Мы входим. Рач снимает толстые ткани, покрывающие пол, и перед нами открывается мозаика – ее уцелевшая часть – с изображением богини и декоративными мотивами. Мозаика грубоватая по материалу, но какая античная по духу!

Так же священнодействуя, Рач макает тряпку в воду и протирает мозаику. Все становится четким, краски оживают, образы выступают ярче и пластичнее.

– Ну как? Нет, вы посмотрите на глаза богини. Настоящая античность, а глаза-то все-таки наши, армянские!

Торжественность сменяется у Рача приступом темпераментного оживления. Он жестикулирует, его собственные большие черные глаза сверкают, он снова и снова протирает глаза богини, огромные, черные, обведенные широким черным контуром, и смотрит на нас, ревниво проверяя впечатление.

– Ну как? Чувствуете?

Потом он живо рассказывает о раскопках, о моменте находки, когда рабочий прибежал сказать ему об открывшемся куске мозаики, и он сам, дрожа и задыхаясь от волненья, обнажил его, очищая от земли. Он и теперь весь горит, весь – энтузиазм и возбуждение. Я любуюсь им, я радуюсь его радости, я понимаю его счастье – счастье любимой работы, искания и обретения.

Когда мы едем обратно, я сижу с шофером в кабине. Все приобретает золотой тон в закатных лучах. Рельеф земли становится более выпуклым и четко очерченным. Небольшие горы и высокие холмы вздымаются, как груди земли в ее ровном дыхании. Пахнут и колышутся цветы среди камней. И вдали надо всем висит это дивное чудо – густо-розовый в лучах заката, совсем плоский, невесомый, застывший в воздухе Арарат.

Шофер тоже репатриированный, из Сирии. Он с трудом старается изъясняться со мной по-русски, но я облегчаю его задачу, переходя на английский язык.

– Вы довольны, что приехали в Армению? – спрашиваю я.

– Я? Нет.

– Почему?

– Там я жил лучше. Меньше работал и больше зарабатывал.

– А безработица?

– Не так уж ее много. У меня всегда была работа.

– Ну а археологи тоже недовольны? Как вы думаете?

– Что вы! Они-то довольны. Все ученые довольны. Там им по своей профессии трудно, а то и невозможно было найти работу. Есть свои ученые, а еще больше – американцы, англичане, французы. Раскопки почти всюду в их руках. Им бы к такой работе не пробиться. А здесь они все в Академии наук, и копать им до смерти в Армении хватит.

Вскоре я проверила правильность этого рассуждения. Турбазовский фотограф Каро – старший брат Джорджа из Бейрута, плотный, крупный, лысеющий, – работал, как вол, делая фотоснимки для проезжавших туристических групп. Он даже спал в фотолаборатории. На танцплощадке он появлялся нечасто, но пел там иногда даже еще лучше Джорджа итальянские песни красивым, сочным голосом. Когда я принесла ему в первый раз пленки с просьбой их проявить, он заговорил со мной по-французски, но я перевела разговор на более для меня легкую английскую речь. Вскоре, к моему удивлению, Каро рассказал, что он окончил институт иностранных языков в Риме, знает девять языков, но специальность его – арабистика.

– И вы не используете свою специальность, а занимаетесь фотографией? – воскликнула я.

– Но я и в Ливане занимался фотографией. Иметь работу по специальности там было невозможно. Вообще пробиться с какой-либо ученой профессией – страшно трудно. Особенно тому, кто не принадлежит к правящей нации или не является выходцем из больших стран Европы.

– Однако здесь в этом отношении все иначе. Разве не получают в Армении работу по специальности именно научные работники с наибольшим успехом?

– Да, это в значительной мере так.

– А ваша специальность у нас достаточно редкая вообще.

– Да, но у меня все-таки ничего удачного не получилось. Теоретически я отстал после окончания института, так как по специальности не работал. А практически я мог служить переводчиком в каком-нибудь торгпредстве, но для этого надо было перебираться в Москву. А я приехал, чтобы жить в Армении и с армянами. Это решает все.

– И вы довольны?

– И да, и нет. Там были лучшие условия жизни. Но все же и здесь я устроился неплохо. Летом я зарабатываю столько, что зиму с грехом пополам могу вообще не работать. А это тоже недурно, хотя сейчас я нередко засыпаю вот здесь же на диване всего на три-четыре часа под утро.

В воскресенье я поехала в Эчмиадзин^179. Гурген советовал дождаться воскресенья, чтобы попасть в собор на торжественную службу с католикосом^180.

Широкая дорога с разбросанными вдоль нее огромными деревьями, а вдали нашему движению следуют за деревьями два Арарата, более близкие, более осязаемые и реальные, чем обычно. Проехав километров двадцать пять, автобус останавливается в центре селения Эчмиадзин – древней церковной столицы Армении. Большая квадратная площадь, посреди которой тяжело вздымаются друг над другом большие каменные массивы собора. В основании он очень древний, но много раз разрушался и отстраивался. Нынешнее обширное здание с увенчивающим большой купол шатром на приземистом барабане, с резьбой по камню, тронувшей то арки, то порталы, то обрамления окон, в основном принадлежит XVI веку – для Армении оно очень позднее и не вызывает у знатоков особого восхищения. Однако оно очень величественно и внушительно. Под деревьями вокруг площади вырыты канавы. Там много народу, горят костры. Режут или уже жарят и варят зарезанных баранов, написав их кровью знак креста на своем лбу и на лбах своих детей. Какое смешение языческой древности с христианским знаком в этом праздничном жертвоприношении! Режут кур. А некоторые приносят и выпускают голубей – тоже жертва, но бескровная.

Пока я, удивленная, брожу по площади, меня то и дело зазывают под деревья и заставляют брать куски жертвенного мяса. Так полагается, говорят мне. Жертвенную трапезу надо разделить со всеми пришельцами и прохожими, и отказываться от угощения нельзя. Я послушно ем мясо руками, улыбкой отвечая на приветливые улыбки. Где я? Опять в библейской древности?

Я спрашиваю, когда начнется служба и когда появится католикос. Мне поясняют, что служба уже началась, а католикос будет идти вот с этой стороны, из ворот в стене, окружающей площадь. Я приготавливаю фотоаппарат, и это встречает полное сочувствие у толпящихся вокруг меня армян. Мне помогают взобраться на высокую базу столба у портала храма, меня поддерживают, чтобы я не свалилась, и я фотографирую шествие, появившееся из ворот. Идут священники, монахи, все чернобородые, смуглые. Среди них католикос Васген II. Он проходит на расстоянии вытянутой руки от меня, но в упор снять его я уже не решаюсь. Да и нет надобности – мальчишки предлагают мне потом его фотографии. Он очень высок, статен, у него могучая фигура, крупное лицо с орлиным носом, густая черная борода с легкой проседью. Одет он в муаровую фиолетовую рясу, на голове – черный бархатный клобук, на груди – сверкающий драгоценными камнями крест. Говорят, он приехал из Румынии, когда было разрешено восстановить центр Армянской грегорианской церкви в Эчмиадзине. Он – церковный глава армян всего мира. Но какое это средневековье!

Внутри церковь велика, просторна. Она покрыта орнаментальной фресковой росписью, восстанавливающей приблизительно, по национальным мотивам, ее вероятный былой декор. Роспись выполнена армянскими художниками под руководством знатока армянского искусства и копиистики средневековых фресок Лидии Александровны Дурново^181, о которой я уже много слышала. Но самое интересное в церкви – хор. Прекрасные голоса мощно и стройно выводят торжественную мелодию гимнов, опять поражающих не только красотой, но и исключительным своеобразием. Они совсем не похожи на русское и грузинское православное пение. Будто иные, не византийские, древние истоки вылились в суровую гармонию этих мотивов.

Я стою долго, поглощенная волнующим впечатлением. Потом выхожу из-под прохладных сводов на ослепительное солнце и прошу стоящего у стены молодого монаха показать мне музей собора. Он охотно провожает меня и следует за мной, пока я осматриваю драгоценные изделия церковного прикладного искусства. Он красив, смугл, черен, как ассириец. Что ему монашество? Почему такая странность, такой анахронизм? Или просто практичный расчет? Конечно, мои мысли остаются втайне.

Обилие впечатлений не убило жажду новых, а, наоборот, как будто подстегнуло и ее, и необходимую для нее энергию. Я обошла вокруг увенчанной куполом и шатром над средокрестием базилики Гаяне, в удивительно ясном и чистом виде воплощающей во внешнем облике этот обычный для Армении (а часто и для Грузии) тип церквей, наряду с центрально-купольными^182. Затем я пошла пешком на окраину Эчмиадзина к церкви Рипсимэ^183. Остатки крепостной стены усиливали здесь впечатление нетронутого Средневековья. Передо мной за стенами была опять постройка того же типа, опять XIII века, особенно строгая и гармоничная по пропорциям. Я обошла вокруг, вошла внутрь, где горели свечи и скрещивались падающие через узкие окна лучи солнца. И внутри передо мной был классический образец соединения вытянутой в плане базилики с центрально-купольной постройкой в средней части. Как распространился и преобразился этот идущий из Византии тип в раннехристианском Закавказье! Какой разработанности, разнообразия и красоты достигают здесь подобные архитектурные планы!

Но и этого мне было мало. Конечно, можно было подождать проходившего в Ереван автобуса, попросить об остановке и на нем доехать до Звартноца^184. Мне не хотелось этого. Я пошла одна пешком, вдоль раскаленного асфальта дороги, загорая в лучах солнца, обжигавших голые руки, ноги, спину в низком вырезе сарафана. Мне было весело и приятно идти так в том приподнятом настроении, в котором я находилась. Так я отмерила километров шесть, пока не свернула к роще, рядом с которой расположена огороженная остатками древних стен территория Звартноца. Из рощи доносилось стройное пение женских и мужских голосов. Здесь был праздничный пикник, и я опять подивилась музыкальности напевов и уменью их исполнять.

Звартноц (ил. 9-10) – храм VI века, одно из самых необыкновенных и чудесных сооружений эллинистического мира, вступившего в фазу раннего христианства. Храм был круглый, увенчанный одним огромным куполом, который опирался на мощные столбы. Ряды колонн, закругляясь в плане, обегали широкое подкупольное пространство, неся разнообразные капители, в которых фантазия местных мастеров смело разрушала античные каноны. Пышные, сочные орнаменты вились по камням, давая им жизнь, трепет, цветение.

Ил. 9-10. Звартноц

Но и этот храм пал жертвой нашествий и землетрясений. Только разрытые и очищенные обломки разложены сейчас по кругу под циклопическими, бесформенными остовами центральных столбов. Обломки дивной красоты. То кусок причудливой волюты, то мотив аканфа… Но все потеряло античную строгость, все оплетено каменной игрой виноградных лоз, сочных, глубоко врезанных растительных узоров. А капители то простые и строгие, то распускающиеся буйными, роскошными побегами, то превращенные в угрюмых и гордых орлов с распростертыми крыльями. Тысячи обломков, и каждый – обломок рухнувшей, но вечно живой красоты. Можно бродить здесь не один день, забыв о себе, растворившись в созерцании, слившись опять с дыханием вечности, перед которой личное меркнет, но которая воспринимается с такой остротой только через щемящее чувство мгновенности личного.

Я села на камне и записала в блокнот мелькнувшие строчки стиха. Когда я подняла глаза, среди пустынных, залитых солнцем развалин передо мной стояли два человека. Один – молодой, задумчиво флегматичный, со смуглым овальным лицом. Другой – маленький, худой, угловатый, с резкими чертами костлявого лица, с маленькими, похожими на угли глазками, с жесткими, мелко вьющимися, угольно-черными волосами. У него были нервные, угловатые, порывистые движения, и мне показалось, что в его внешности есть сходство с Паганини^185.

– Мы следили за вами. Извините нас за это, – сказал странный человечек. – Вы осматривали все не как досужий обыватель. Кто вы? Художница?

– Нет, искусствовед.

– Ну, это почти то же самое. Не сочтите же нас за нахалов и позвольте нам представиться. Это – мой друг, надежда Армении в области органной музыки, окончивший аспирантуру в Ленинграде у Браудо^186. А я весьма скромный мастер живописи, любящий ее старые традиции, – Левон Мнацеконян^187. Теперь удовлетворите еще хоть немного наше любопытство.

Я назвала себя и сказала, что живу в Ленинграде.

– Ну вот, это вполне объясняет и дополняет ваш образ. Вы и должны быть из самого красивого и поэтичного города.

Беседа благодаря Левону стала очень непринужденной, и мы, уже вместе, еще раз обошли развалины. Тени в каменной резьбе стали гуще и резче. Побелевшее от зноя небо будто чуть позолотилось. Надо было возвращаться в город.

Этот путь я проделала на автобусе, со своими новыми знакомыми. Когда мы приехали, органист попрощался, а Левон предложил:

– Пока не стемнело, хотите посмотреть мои работы? Это совсем близко, в консерватории. У меня нет своей мастерской, хотя есть свой маленький дом, я живу с мамой на окраине Еревана. И вот друзья устроили мне помещение для работы в верхнем этаже консерватории. Пойдемте?

Через десять минут мы были в просторной пустой комнате с мольбертом, прислоненными к стене холстами и предметами натюрморта. Нежные персики лежали рядом с букетом цветов перед холстом, на котором было их незаконченное изображение. Мне сразу бросилась в глаза мягкая, тщательная, искусная, но совсем не современная манера живописи в теплой тональности, с глубокими тенями, с лессировками^188.

– Это похоже на Шардена^189.

– Да, Шарден – мой бог. Что же делать? Меня вечно ругают за архаичность. А я не умею иначе видеть мир и натуру. Вы меня не осуждаете?

– Нет, надо быть самим собой, даже если это вопреки моде и веку. Даже если это схоже с чем-то в прошлом, но не является только эпигонством.

– Спасибо. По этому поводу очень прошу вас съесть персики.

– А как же натюрморт?

– Я завтра принесу новые такие же. Доставьте мне удовольствие. Съешьте.

Я, смеясь, уничтожила львиную долю натюрморта. Между тем Левон показывал мне сделанные в той же манере другие натюрморты и портреты.

– Я хотел бы написать вас. У вас интересное и необычное лицо. И глаза того карего цвета, который становится почти зеленым в контрасте с ярким загаром. Это красиво. Вы позировали бы мне?

– Когда-нибудь с удовольствием.

– Почему когда-нибудь?

– У меня остались в Ереване считанные дни, в которые я должна еще многое осмотреть. К первому августа я уже возвращаюсь в Тбилиси, чтобы ехать в экспедицию в Сванетию. При вашей же манере работать вам, конечно, одного сеанса мало.

– Жаль, что вы так торопитесь и что Армения не может затмить для вас Грузию. Но я надеюсь, что вы здесь не последний раз. И я еще сделаю ваш портрет.

– Надеюсь, – улыбнулась я.

– А вот это портрет русской девушки, студентки, такой скромной, что она приходила на сеансы с мамой. Вы знаете, мне бы очень хотелось влюбиться в какую-нибудь русскую девушку, и притом родственной профессии, например в искусствоведа. В умную, культурную и притом вот такую светловолосую. Я хотел бы даже просто, чтобы у меня была поэтическая переписка с ней, потом знакомство… Ну а вдруг и нечто большее? Я ведь одинок.

Он задумался.

– А если вы дадите мой адрес какой-нибудь вашей студентке и она захочет переписываться, не зная меня? Ведь это романтично! И ни к чему не обязывает.

– Пожалуйста, попробую найти вам романтическую корреспондентку. При условии, что вы будете исключительно корректны в письмах.

– Конечно.

– Однако мне пора идти. Уже темнеет. И я весь день ничего не ела, кроме ваших персиков.

– Я вас провожу.

Мы спустились в вестибюль, но – увы! – в связи с воскресным днем сторожиха заперла консерваторию и ушла домой. Мы оказались в заключении в большом пустом здании. Ситуация получилась забавная, хотя и досадная. Левон принялся стучать в окно, чтобы привлечь внимание прохожих и объяснить, где искать сторожиху. Прошло, наверно, полчаса, пока это увенчалось успехом и мы оказались на свободе. Про себя я посмеялась своему авантюризму.

На другой день Левон собрался ехать со мной в Аштарак^190, но пришел на автостанцию извиниться, так как его вызвали на заседание жюри выставки. Я отправилась одна в тихий старинный городок в 25 километрах от Еревана в сторону Арагаца. Конечно, одной мне было не так свободно бродить среди каменных массивных домов и заглядывать в их интересные дворы, как это было бы с Левоном. Но все равно я, невзирая на любопытные взгляды, проявляла большую смелость. Дома, полускрытые густой, тяжелой зеленью винограда и фруктовых деревьев, как будто вырастали подобно большим камням из каменистой почвы. Некоторые дворы выглядели очаровательно – от них тоже веяло веками, как от всего в Армении. Стройная и изящная церковь XVIII века померкла перед совершенной гармонией пропорций маленькой Кармравор^191 – в переводе с армянского Красной церковью – XIV столетия. Самые простые формы бывают так найдены, что при грубой кладке и отсутствии украшений вызывают ощущение совершенства. Каменный серый корпус и невысокое куполообразное перекрытие с красной черепицей. Только и всего. Но я не могла оторвать глаз от этого простого, изумительно найденного по форме храмика, говорящего об удивительном чувстве красоты старых зодчих. Через речку переброшен старый арочный мост, тоже радующий гармонической плавностью каменной дуги, повисшей между каменными берегами над узким пенистым потоком.

Надо было бы пройти еще несколько километров к могиле Месропа Маштоца^192, создателя армянской письменности. Но я слишком задержалась и решила отложить это на другой раз. Вместо этого я еще побродила по кладбищу, где вновь столкнулась с хачкарами^193 – плоскими прямоугольными стелами, в которые врезаны большие кресты, покрытые четкими металлическими виртуозно выполненными орнаментами. Они стоят над могилами, и они же часто вставлены в стены храмов как вотивные камни. Это нечто специфически армянское, совсем не встречающееся в других местах.

В следующие два дня я посетила развалины храмов VI века в селениях Аван^194 и Птгни^195. В Аване особенно красив план удлиненной церкви, соединяющий базилику с центрально-купольной средней частью и образующий изящно очерченные закругляющиеся помещения по углам. Купол и перекрытия рухнули, но стены еще сохранились хорошо, и я задумчиво сидела в их тени, в заросшем травой интерьере церкви, следя за игрой солнца на поверхности и без того золотистого камня. В трещинах стен находились многочисленные гнезда удодов, и так как я очень долго оставалась неподвижной, они перестали обращать на меня внимание, летая надо мной, сверкая оперением и распуская веера из перьев над головой, делающие их похожими на жар-птиц.

На другой день Гурген довез меня на туристской машине до пункта автоинспекции, откуда я должна была пройти три километра в деревню Птгни. Прощаясь, он просил начальника автостанции посадить меня на какую-нибудь ереванскую машину после моего возвращения. Одна я дошла по голой каменистой равнине до селения, низкие каменные дома которого за грубыми каменными оградами были скрыты широкой тенью развесистых фруктовых деревьев и орехов. Опять результат трудолюбия и упорства! Посреди селения возвышаются легкие арки чудесного, изысканно красивого храма все того же базиликально-купольного типа, но здесь особенно совершенных пропорций, кладки, скупой, но выразительной скульптурной отделки. Кажется превращение храма в руину, сделав его арки сквозными, придало ему еще большее очарование.

Когда я кончила осмотр и фотографирование, меня дико мучила жажда, и, подойдя к невысокой ограде одного из домов, я попросила воды у сидевших под деревьями женщин, таких же тяжеловесных, как и дома. Объясняться пришлось почти только знаками, так как они не говорили по-русски. Я их сфотографировала и кое-как на слух записала адрес.

В самое пекло я шла обратно из Птгни к шоссе. Меня догнала пустая грузовая машина, и шофер предложил сесть в кабинку. Я уже спрашивала ранее Гургена, могу ли я воспользоваться подобными случаями, и он меня уверил, что это вполне безопасно. В Ереване ко мне, в отличие от Тбилиси, никто не приставал, и это тоже делало меня смелее. Странно, ведь в Тбилиси, наоборот, армянский район славится отъявленными хулиганами.

Я села в кабину, доехала до пункта автоинспекции, а когда хотела заплатить шоферу, он решительно отказался. В ожидании ереванской попутной машины я села в тени у шоссе с автоинспектором и тремя шоферами. Пришлось просидеть примерно час, и этот час неожиданно прошел в интересном, необычном для данной ситуации разговоре. Узнав, что я осматриваю памятники старинного армянского искусства, мои собеседники не только проявили знание этих памятников в смысле их местоположения и датировок, но поразили меня разнообразными историческими сведениями: о царях, войнах, событиях давних эпох. Я невольно подумала о русских, живущих в Новгороде или Пскове и абсолютно не интересующихся стариной, их окружающей, или о том невежестве, которое у нас проявляют по отношению к истории даже представители технической интеллигенции. Что делать? Видимо, большие нации часто равнодушны к своему историческому наследию, а у нас это еще усугубляется низким уровнем культуры. Чувство же самосохранения, обостренное у малых наций, заставляет их настолько любить и ценить свою страну, свою историю, все специфически свое, что это создает почву не только для отрицательных проявлений национализма, но и для повышения, хотя бы только в «национальных» рамках, но все же значительно, культурного уровня широких слоев населения, всего народа. Не говоря уже о бережном отношении к памятникам своего прошлого… Сколько раз я потом с этим сталкивалась и позже.

* * *

Настало время отъезда из Еревана, но еще не из Армении. Гурген выработал план нашего совместного путешествия, которое он проделал когда-то в юности и хотел повторить теперь, найдя во мне подходящего и полного энтузиазма спутника. Для этого он проработал пару выходных дней, чтобы освободиться на такой же срок.

Утром мы выехали к Севану в туристской машине. Катание по Севану на пароходике, купанье, осмотр церквей на островке, превратившемся теперь в полуостров, – все это совсем сделало чудесное озеро осязаемым, перевело из сферы полувидения в сферу реальной конкретности. Я ощутила прозрачность и холод севанской воды в контрасте с обжигающим огнем солнца, увидела потемневшие камни скал и белую полосу невыветренного, только недавно обнаженного из-под воды камня. Это – результат оседания озера вследствие постройки ряда плотин и использования воды, в него несомой рекою, для орошения полей. Угроза, с которой надо бороться, угроза волнующая и страшная. Севан может погибнуть, Армения может лишиться одного из величайших своих сокровищ. А сейчас так красочно и красиво в лучах солнца это сочетание белоснежного камня, синей воды и оранжево-красных маков, лепестки которых пронизаны светом на сияюще-белом фоне! Чистые-чистые краски, без всякой примеси теней, квинтэссенция цвета, льющегося через глаза в душу и наполняющего ее сиянием.

Опять Севанский перевал. Но, не доезжая до Дилижана, машина свернула на запад к Кировакану^196. Мы проехали через этот зеленый городок, сменили группу туристов и без остановки отправились дальше. При закате солнца мы поднялись уже на Пушкинский перевал, безлесый, скульптурно вылепленный, будто покрытый складками мягкого зеленого покрова, скрывающего костяк скал. Здесь ехавший в Эрзерум Пушкин встретил арбу с гробом Грибоедова. Место встречи расположено на старой, теперь заброшенной дороге. Оно видно с шоссе. Скульптурная группа напоминает о трагическом моменте, о том, что так просто, без лишних слов передано в лаконичной записи Пушкина. Вспоминается и не менее лаконичная зарисовка Пушкиным самого себя на этой дороге…197

Я была рада тишине, длинным вечерним теням, меркнущим краскам и золоту безоблачного заката, которые встретили и охватили меня здесь порывом тоски, красоты, поэзии. С высоты перевала открылась широкая панорама золотисто-розовых и фиолетово-голубых далей, гористых, всхолмленных, переходящих на горизонте в легкие сияющие облака. Это был Малый Кавказ, так отличный от мощного и грозного величия, от масштабов и форм Большого Кавказа и все равно захватывающе величественный. Новый мир, новые впечатления!

Машина катилась вниз по петлям крутого спуска, потом по дороге среди мягко очерченного рельефа, который вдруг прорезали открывающиеся за бортом и невидные издали отвесные обрывы базальтовых ущелий. Опять это удивительное своеобразие базальтового рельефа и его столбчатых, будто искусственно воздвигнутых стен, сочетающихся с горизонтальными или плавно круглящимися зелеными пространствами и площадками над щелями бездн, их рассекавших. Ландшафт, более врезанный вглубь, чем устремленный ввысь.

Приветливый, непосредственный, милый студент Оник, работающий летом на турбазе и теперь ехавший с нами, пел армянские песни высоким, свежим, звучным голосом, и лицо у него было задумчивое, серьезное, хорошее, будто излучавшее золотистый свет навстречу угасавшему золоту заката. Приятным баритоном включался в пение Гурген. И опять меня волновали эти незнакомые мелодии, опять поражала музыкальность исполнителей.

Было уже совсем темно, когда мы доехали до станции Туманян^198, где была расположена турбаза. Ужин и сон после впечатлений дня показались прекрасным завершением длинного пути, еще снившегося мне во сне, когда я заснула.

Утром оказалось, что турбаза и расположенная рядом станция железной дороги находятся в ущелье, почти отвесная стена которого поднимается напротив за шумной речкой. Туристы после завтрака пошли на какую-то экскурсию, а мы с Гургеном сели в электричку и доехали до Алаверды^199. Ущелье здесь расширилось, и в его котловине раскинулся рабочий поселок, неуютный, голый и как бы ободранный, как все поселки этого рода. Среди зданий барачного типа виднелись большие городские дома и коттеджи, но тоже унылые под раскаленными крышами среди рытвин сухой земли, камня и щебня. В центре дымил огромный медеплавильный завод, отравляя чистоту горного воздуха. Мне стало тоскливо, и я обрадовалась только старинному, красивому арочному мосту, который однако не решилась сфотографировать на территории, имеющей, может быть, запретный характер – в объектив обязательно попадал завод.

Было очень приятно покинуть это скучное для меня место, пройти по извивавшейся вверх крутой дороге зону дыма и щебня и очутиться среди цветущего субальпийского луга. Резкими изгибами дорога подняла нас ближе к небу, к синеве горного воздуха и пейзажа. На ходу было трудно разговаривать, но мы несколько раз отдыхали, и Гурген рассказывал мне о Чаренце^200, сравнивая его с Маяковским^201.

– Он погиб, и не мог не погибнуть в 37 году, – заметил Гурген. Если бы Маяковский был жив, с ним случилось бы то же. К счастью, он покончил с собой, не дожив до этого. Иногда в этом бывает удача.

Среди расспросов обо мне самой мой спутник сказал:

– Если бы у вас были дети, вы бы не смогли ни жить, ни работать с такой полнотой, свободой, независимостью.

– Конечно! Но я прекрасно это понимала и сознательно не связала себя подобным образом. Это слишком противоречит моей натуре, созданной скорее для того, чтобы быть мужчиной, чем женщиной.

– А ваш муж?

– У него тоже не было желания иметь детей, решение же этого вопроса он предоставил мне. И я его решила отрицательно.

– Это удачно для вас. И я вас вполне понимаю, – проговорил он серьезно. А я подумала: какая свобода от обывательских, особенно кавказских и вообще восточных предрассудков! Это первый кавказец на моем пути, который проявил подобное свободомыслие и подобное уважение к индивидуальному складу нестандартной личности. Мои симпатия и уважение к Гургену возросли еще больше.

И вот мы поднялись на высокое зеленое плато в селенье Санаин^202. Серые, хорошо построенные каменные домики с ярко-красными черепичными крышами, огромные густо-зеленые грецкие орехи, фруктовые сады, серые дорожки асфальта в центре – все сверкающее, свежее на фоне синевы, в потоке солнечного света.

– Асфальт потому, что это родина Микояна. Это делает Санаин посещаемым местом. И сам Микоян сюда приезжал.

На краю живописного селенья несколько грузные, но гармонично-пропорциональные, тяготеющие к камню земли, из которого они выросли, поднялись силуэты построек большого монастыря XIV века. Не развалины, а целый монастырский комплекс: церкви с притворами, помещение библиотеки, крепостные стены… Блестящий образец той возродившейся в XIV веке армянской архитектуры, которая знаменовала постепенное освобождение от монгольского нашествия, образование новых самостоятельных феодальных княжеств, переход от базиликально-вытянутых с куполом в середине церквей к церквям квадратным, центрально-купольным, к появлению необычных притворов и новых конструкций. Все построено из прекрасно отесанного твердого серого камня, перекрытия конусообразные, невысокие над массивными барабанами, выложенные сверху прекрасно подогнанными друг к другу каменными плитками. Эти чуть сферические плитки, заменяющие черепицу, примыкают друг к другу ребрами, которые создают ребристость то параллельных линий, то расходящихся веерообразно на конусах шатров. Двери и узкие окна имеют орнаментальные, врезанные в камень обрамления, дающие изысканные декоративные пятна на гладкой кладке стен. Иногда в стены вставлены хачкары, тоже с великолепной каменной резьбой. Отдельные хачкары стоят как вотивные камни у церквей. Другие украшают старое кладбище среди нескольких княжеских мавзолеев. Орнаменты больше всего геометрические, близкие к ювелирным графичностью, очень богатые и разнообразные по формам. Развесистые огромные грецкие орехи дополняют живописность великолепного куска давно ушедшей культуры.

Внутри церквей под невысокими куполами – ощущение тяжести камня, таинственного и сумрачного покоя, давно и невозвратно ушедшей жизни. Но самое интересное и неповторимое в Армении – притворы церквей, такие большие, как сами церкви, квадратные залы, купола которых поддерживают приземистые, массивные колонны, а свет падает через отверстие в центре купола. Создается почти пещерное впечатление изолированности от мира. Луч яркого солнца делает тени еще гуще, играя рефлексами в полутенях. Четыре колонны, над которыми упруго круглятся своды, имеют разные капители: в виде плода граната, в виде корзинки… Ничто, как правило, кавказский средневековый мастер не повторяет дважды. В отличие от античности с ее любовью к закономерной повторности и к стройности единообразия, здесь всюду стремление дать нечто новое в любой детали, ценя изобретательность фантазии и многообразие форм.

Я не находила слов, чтобы выразить Гургену свое восхищение и свою взволнованность. Но он угадывал мое состояние, и я чувствовала, что оно радует и трогает его. Ведь я была поглощена красотой его родной культуры, к которой он относился с такой ревнивой любовью!

Нам предстоял еще длинный путь из Санаина в Ахпат^203. Если посмотреть по прямой, расстояние между этими монастырями-ровесниками не так уж велико. Но это расстояние по волнистому плато, в которое врезаны каньоны базальтовых ущелий. Надо дважды или трижды пересечь их, спустившись на их дно и поднявшись на их стены, чтобы достичь Ахпата, не возвращаясь в Алаверды, откуда в Ахпат идет крутая, петляющая над обрывами горная дорога. Мы пошли прямо из Санаина, напрямик по тропам, и на это ушло время вплоть до заката (ил. 11). Но как прекрасно было все, что окружало нас в пути!

Ил. 11. Дорога к Ахпату

Зеленые участки плато между щелями базальтовых каньонов мягко вздымались возвышенностями, сверкавшими на солнце нежными и яркими цветами субальпийской зоны. То здесь, то там были разбросаны небольшие рощи огромных развесистых грецких орехов, дававших густую тень и благоухающих широкими душистыми листьями. Черноглазые мальчики, старики, седина которых так живописно контрастировала с коричневым цветом лиц, порою юноши с оливково-смуглой кожей пасли небольшие стада коз и кудрявых овец. Со всех сторон дали были опоясаны голубизной гор, в склоны которых переходили более ровные участки обширного плато. Местами эти площадки были такими ровными, а ограничивающие их обрывы базальтов – такими отвесными и такими схожими со столбчатыми стенами правильной формы, что опять и опять трудно было отрешиться от впечатления, будто это искусственно возведенные мифическими титанами гигантские крепостные укрепления. Какой маленькой по сравнению с ними показалась настоящая крепость, расположенная над головокружительными отвесами базальтов, окружающими ее с трех сторон и придающими ей почти полную недоступность! Мы только издали полюбовались ее живописными и суровыми развалинами – добраться до нее не хватило бы времени.

А до того был момент, когда небо затянули внезапно сгустившиеся грозовые тучи, сверкнула молния, прогремел гром, и мы спрятались от дождя в корнях огромного ореха, под его непроницаемой широкой кроной. Мы оказались действительно в безопасности. Было даже приятно после палящего зноя сидеть так, прижавшись к прохладному стволу и слушая шум дождя в широкой листве. Все запахи стали острее в посвежевшем воздухе. Острее стало и ощущение внезапно возникшей дружбы. В голове зазвучали разрозненные строчки стихов о чудесном крае со звучным и гармоничным названием Лори. Каким миром, каким светом, какой гармонией было напоено все вокруг! Капли дождя мягко звенели, звенели и колокольчики на шеях коров, стадо которых укрылось вместе с пастухом в той же маленькой ореховой роще.

– Вы тоже пишете стихи? – настороженно спросил Гурген, заглянув в мой блокнот.

– Да.

– Я так и думал. Вы должны писать стихи. В вас столько поэзии!

– Но плохие стихи. Не печатающиеся.

– Не печатающиеся? Это еще ничего не определяет. Могу я вас попросить прочесть что-нибудь?

Склонившись к блокноту, я прочла все, что в нем было написано, – несколько стихов, родившихся в Армении. Гурген не только слушал, он взволнованно, жадно, серьезно смотрел в блокнот. Его пытливый взгляд будто искал чего-то еще большего, чем то, что было написано. Потом он задумчиво помолчал и взял меня за руку.

– Почему вы не печатаетесь?

– Потому что не могу сделать это профессией – профессия у меня другая, а писать стихи я хочу только так, как они сами по себе пишутся. Да и стоят ли мои стихи того, чтобы их печатать?

– В первом я вас понимаю. А второе… Я уверен – настанет время, когда, найдя ваши стихи, люди скажут: этот искусствовед был также настоящим поэтом.

– Вы думаете?

– Я не сомневаюсь.

– Но даже если так, разве что-нибудь уцелеет до тех пор?

Мы сидели молча, задумавшись. Дождь утихал. Порывы ветра уносили куски разорванной тучи. Уже проглядывало голубое небо. Уже солнечные пятна легли на склоны гор и вымытая дождем листва над ними засияла ослепительно свежей зеленью. Гурген протянул мне руку, и мы вышли из нашего убежища. Громче зазвенели колокольчики на шеях коров, и пастух, приветствуя нас, сверкнул белыми зубами. Сверкали его глаза, сверкал каждый цветок в освеженной траве, сверкала каждая капля на лепестке. Я вздохнула, посмотрела на Гургена и улыбнулась, глядя ему в лицо.

– Хорошо?

– Боже, как хорошо! И какие красивые, уютные селенья в этом благодатном крае. Красные черепицы среди зелени как огромные цветы, горящие под солнцем, правда?

Он только улыбнулся в ответ.

Нам предстояла еще самая трудная часть пути. Мы спускались и поднимались по склонам базальтовых каньонов, будто погружаясь в щели и затем возвращаясь на поверхность зеленой земли. Тропы были лестницами, ведущими в преисподнюю, и ноги скользили по их мокрым ступеням. Во многих местах мне пришлось бы карабкаться, держась за землю. Во многих местах я должна была бы прижиматься к столбчатым стенам, чтобы голова не закружилась от высоты и крутизны. Но всюду меня ждала сильная рука, протянутая мне для помощи. Сильная и верная! Я всем существом ощущала это и крепко, доверчиво опиралась на руку или плечо нежданно обретенного друга.

Когда мы поднялись из последнего ущелья, солнце село за горами, и снизу, с тропинки, прямо на фоне закатного неба обрисовалось перед нами раньше лишь чуть красневшее черепичными крышами селенье Ахпат. Теперь это был силуэт не столько маленьких домиков, сколько высоких монастырских построек, сиренево-синий на сиренево-золотистом небе с перистыми, розовыми, сияющими облачками. Я замерла, поглощенная этой торжественной красотой, этой поэзией, претворявшей краски в музыку, в песню, в обостренность всех чувств, звучащих, как натянутые струны. Мой спутник молча стоял рядом, не нарушая настроения, меня охватившего. Прошло несколько мгновений. Я очнулась и заметила, что улыбка пробежала по серьезному смуглому лицу. Он смотрел не на монастырь, а на меня, и от этого у меня вдруг сжалось сердце. Неужели я могу стать для него источником боли? Пусть поэтической, но все же боли…

Небо гасло и сгущались прозрачные сумерки, когда мы пришли в селенье, напились воды под арками сводов, защищавших источники, и вошли в монастырь. Удивительно стройными формами поражала здесь необычная для других армянских монастырей колокольня. Особой простотой и строгостью отличалась и главная церковь, как обычно в XIV веке, квадратная, центрально-купольная, с невысоким шатром на барабане. Простота и сдержанность, полные благородства, строгой завершенности. И какой притвор! Ничего подобного я еще не видела, впервые столкнувшись здесь с перекрытиями, которые в Армении называют нервюрными, но которые не имеют ничего общего с западноевропейской готикой, кроме иначе, но все же примененного принципа каркасной конструкции. Обширный квадратный зал притвора был здесь перекрыт очень полого поднимавшимся сводом, сплошную тяжелую поверхность которого поддерживали широкие в сечении, выпуклые, упруго изогнутые в соответствии с пониженным профилем свода подпружные каменные арки, по две переброшенные между центральными частями стен и скрещивавшиеся в центре. Ни углы зала, ни какие-либо столбы в его пустом пространстве не были здесь опорами для этих арок, смело висевших и поддерживающих все перекрытия. Где еще встречается в Средние века что-либо подобное! Не на Западе, как я уже отметила. Но и не в Византии, не в России, не в Грузии. Может быть, в Сирии? Или только в Армении? Я не знала этого из литературы.

Под сводом быстро темнело, и он нависал над нами все большей тяжестью камня и сгущавшегося мрака. Тенями наполнились углы зала, будто столетия молчаливо смотрели на нас из этих углов таинственными, настороженными глазами. Чернели входы и кельи, куда-то из церкви вели ступени и переходы. Я уже не могла уловить и запомнить в целом архитектурный план. Он казался фантастическим и странным… Все воспринималось не умом, а сквозь призму воображения и тревожного волнения, рожденных наползавшей тьмой.

– Что с вами?

– Нет, ничего. Это слишком необычно и пугающе-прекрасно в сумерки.

Когда мы вышли в окруженный крепостной стеной монастырский двор, здесь оказалось еще совсем светло. Рядом друг с другом белели два новых надгробных памятника. Гурген прочел надписи и что-то спросил у старой сторожихи, открывавшей церковь.

– Одна могила молодого парня-шофера, который разбился на машине, когда поднимался над пропастями по дороге из Алаверды в Ахпат. А вторая могила – его сестры, она ехала на его похороны и тоже сорвалась на этой же дороге в пропасть. Какое странное совпадение!

– Мы пойдем по этой дороге?

– Нет. Нам надо очень спешить, чтобы до ночи попасть в Алаверды. Мы спустимся напрямик по тропе.

Что это была за тропа! Самая крутая из всех, уже пройденных в этот день. В неверном свете сумерек она действительно вела во мрак преисподней, и это впечатление усиливалось тем, что за выступом горы, отделявшей нас от Алаверды, в незримой впадине полыхало пламя невидимого завода, бросая зловещие красные отсветы на клубы тяжелого, густого дыма. Мое возбужденное воображение рисовало царство дэвов^204, каджей^205, страшных горных духов, властителей этого места.

– Какой контраст с тем чудесным миром, в котором мы бродили весь день! – вырвалось у меня. – Как будто после рая ад, грозящий нам и нас предостерегающий от многого.

– Но разве в мире техники, производства, человеческого могущества нет своей красоты?

– Конечно, есть, и я понимаю, скольким мы этому месту обязаны. Но моей натуре чуждо отвлеченное могущество, которое порабощает человека, его добившегося. Разве не порабощен тот, кто весь день здесь работает среди дыма и огня, в удушливой атмосфере, под черными закоптелыми балками? И даже те, кто просто живут среди пыли и отвалов под стенами дымящего серной пастью завода… Быть рабом природы – это все же быть рабом чего-то прекрасного… А здесь… Конечно, любое восприятие субъективно, но это не для меня. Я предпочла бы быть чабаном на цветущих склонах гор, а не директором подобного предприятия. Помните, как уже Гёте с пониманием исторической неизбежности, но с болью предвосхищает гибель Филемона и Бавкиды^206 с их хижиной. Хотя я вовсе не хочу сказать, что это – идеал… Как все насыщено диалектическими противоположностями, как противоречивы грани каждого явления!

– Но разве сейчас это зрелище не красиво?

– Сейчас, издали, когда мы видим лишь огонь над бездной, а не поселок и завод, это красиво. Но и фантастично. Я воображаю, что это вовсе на Алаверды, а царство каджей.

Он засмеялся, стоя на одной из скользких ступеней головокружительной тропинки, и протянул мне руку. Пламя исчезло из поля зрения, только отсветы его играли в небе. Так мы спускались шаг за шагом и, наконец, оказались на асфальтовом шоссе. Было уже темно.

– Вы очень устали?

– Порядочно.

– Но идти быстрее еще можете?

– Могу.

– Тогда пойдем по асфальту как можно быстрее. Надо успеть на последний поезд.

Я старалась не отставать. Но мы оба уже так устали, что скоро выдохлись и пошли медленнее. Горы почернели, и над ними все ярче сверкали звезды.

– Здесь, в Лори^207, есть легенда о пастухе, который спал на вершинах, чтобы быть поближе к звездам, и ему являлась по ночам прекрасная звездная дева. Однажды он погнался за этим недостижимым видением и погиб, упав в пропасть.

– Разве не более счастлив тот, кто способен так погибнуть, чем тот, кто проживет долгую жизнь в поселке Алаверды и даже не заметит звезд над своей головой?

Я увидела опять мелькнувшую в темноте улыбку и попросила:

– Расскажите еще что-нибудь.

– Вы читали «Ануш» Туманяна^208?

– Нет.

– Это тоже местная лорийская легенда. Как обычно, о любви и о гибели ради любви.

– Но ведь это самая вечная тема, сколько бы ни было ее вариантов и как бы мало это ни было понятно слишком большому количеству людей. Несчастное человечество, если оно когда-нибудь утратит эту тему!

– А вы думаете, что многим это непонятно?

– Да, конечно. Если было бы иначе, единицы, умеющие по-настоящему любить, не гибли вновь и вновь, а прочие не смеялись бы над ними и не осуждали бы их, находя нелепой такую гибель вместо благоразумного брака и семейного благополучия без романтической страсти. Когда речь идет просто о примитивной патриархальности, это еще как-то оправдывается уровнем людей, но когда это связано с претензией на культуру, это пошло, как всякое обывательское мещанство.

– Вы умеете презирать и ненавидеть?

– А вы думали, что нет? Впрочем, в отношении среднего обывательского мещанства что сказать? Среди него есть много добрых людей. И они ли виноваты, что жизнь сделала их такими, ограничив их человеческие возможности узким кругом узеньких интересов и представлений? У меня всегда отчужденность от них, но часто и известная симпатия и жалость. Ненавижу же и презираю я их, когда они кичатся тем, что они собой представляют, и этими своими представлениями как истиной в последней инстанции. Ненавижу, когда они на свой аршин мерят других, не укладывающихся в рамки их узеньких норм, людей более высокого, широкого, свободного склада, и, шипя, осуждают и пытаются втиснуть все им непонятное в прокрустово ложе обывательской морали и обывательских ценностей, считая, что их так называемое общественное мнение – закон… О, как я это ненавижу!

Мы дошли до станции совсем поздно. Последняя электричка уже ушла.

– Что делать? Ждать какого-нибудь дальнего попутного поезда?

– Посидите здесь, я узнаю.

Через несколько минут Гурген вернулся.

– Хотите рискнуть поехать товарным поездом?

– Конечно.

Мы прошли среди составов, стоящих на путях, и влезли на площадку товарного вагона.

– Этот состав должен скоро тронуться в нужную нам сторону.

– А нас не прогонят?

– Может быть. Но ведь мы решили рискнуть, правда?

– Правда.

Мне стало весело перед открывающейся возможностью приключений.

Скоро раздались шаги. Мы притихли, но луч фонаря осветил нас, и к нам подошел железнодорожник. Гурген заговорил с ним по-армянски, в чем-то убеждая его, и, наконец, тот махнул рукой.

– Едем, – улыбнулся мне Гурген. – Но, к сожалению, не до конца. Состав дойдет только до станции Санаин, в половине пути до Туманяна, и там простоит ночь. Дальнейшие возможности неясны. Но что делать?

Действительно, на станции Санаин нам пришлось сойти. Была уже глубокая ночь. Мы сидели на перроне, на скамейке под большими деревьями. Было тепло, воздух казался мягким, ласковым, душистым. Небо было гигантским, черным, непроницаемым и огромным, мерцающие звезды сияли на его невидимом своде. Когда я закидывала голову, голова кружилась, я как будто падала в звездную бездну, забывая, где низ, где верх, но ощущая угрозу разбиться о глухую стену бесконечно далекого, твердого, безвоздушного мрака. Вероятно, голова кружилась от усталости – ведь по расчету Гургена мы прошли не менее 30 км, и я почти ничего не ела в пути из взятых им запасов, так как после пира в Гарни была больна. И все-таки было хорошо, фантастически хорошо ночью на этой маленькой, незнакомой станции, под этим небом среди этих молчаливых черных гор.

Вдруг где-то за ближайшими домами зазвучала песня. Молодой, красивый, высокий мужской голос пел что-то протяжное, чарующее, грустное…

– Это песня Комитаса^209, – сказал Гурген.

Я слушала, глядя в небо и совсем отрешившись от реальности. Будто я летела среди звезд на широких крыльях уносившей меня ввысь мелодии. Когда звуки смолкли, я вздохнула.

– Я впервые слышу Комитаса. Я почти ничего о нем не знаю, кроме его имени.

– Но ведь и это имя его не настоящее, а ученое монастырское прозвище. Он был монахом в Эчмиадзине, и трагедия его жизни – не только враждебное отношение к его творчеству монашества, но и его собственная религиозность, противившаяся его творческим порывам. Вечная жестокая борьба, и внешняя, и внутренняя. Скованность, губящая гений, и мощное дарование, пробивающееся и ввысь, и вширь через все оковы, к светской музыке, к светским жанрам, несмотря на монашеские запреты и собственные тяжкие сомнения. Даже когда он уехал в Париж и там сбросил внешние цепи принуждения, оставались внутренние муки. И так во всем. И в любви. У него была ученица, которую он любил. Но серьезное отношение к своему монашеству навсегда осталось стоящим между ними. Поэтому любовь была только источником новых страданий. И даже этого было мало. Он оказался в Турции в период армянской резни – одного из тех страшных истреблений армян, которые не укладывались бы в рамки истории Нового времени, если бы не то, что принес в эту войну фашизм. Старый прославленный композитор был схвачен, как и другие, дикарями-янычарами. Он был приведен с другими туда, где людей резали и убивали тысячами. И хотя его успели спасти вмешавшиеся в это дело представители культуры, обратившиеся к правительству, он оказался свидетелем резни. Мог ли человек с обостренной впечатлительностью выдержать подобное зрелище? При нем убили и нескольких его друзей… Он сошел с ума и кончил жизнь душевнобольным. Редко можно найти что-нибудь еще более страшное, чем эта судьба… Слышите, вот опять одна песня Комитаса.

Тот же голос зазвенел в тишине, и звуки падали теперь, как слезы, как звезды, осыпавшие мою голову сверкающим потоком, от которого было и больно, и сладко, будто боль растворялась в сиянии, святая и просветленная красотой.

Так мы сидели долго, пока не пришел пассажирский поезд, в бесплацкартный вагон которого нам удалось сесть. Но – боже мой! – какой это был контраст с только что пережитым! Будто жизнь повернула к нам иную, отталкивающую маску и сама засмеялась над своей двуликостью. Вагон был переполнен не только людьми, но мешками, корзинами с овощами, фруктами, курами – все это явно предназначалось для базара. Несмотря на ночной час, в душном воздухе звучала тяжелая болтовня многих голосов, то ругавшихся, то обсуждавших дела купли и продажи. Мы остались в преддверии вагона, но и здесь было полно стоявших и шумевших мужчин. Когда они увидели меня – русскую женщину! – их взгляды сосредоточились на мне, и они окружили меня тесным кольцом, стараясь оказаться вплотную ко мне и меня потрогать. Только другое кольцо спасло меня от проявления самого грубого интереса к моей особе – кольцо рук Гургена. Он поставил меня к окну, встал за мной и, не прикасаясь ко мне, защищал своим телом и широко расставленными руками, которыми упирался в раму окна, сдерживая натиск снаружи. Мы уже не разговаривали, мы считали долгие минуты, отделявшие нас от конца пути. Только выскочив из вагона в Туманяне, мы облегченно вздохнули и будто сбросили с себя что-то липкое, противное, нечистое. Приключения были поистине разнообразны.

Но они на этом не кончились. Было четыре часа ночи, когда мы попали на турбазу, и здание ее оказалось запертым изнутри. Мы осмотрели расположение окон женской комнаты, но влезть в них было невозможно – слишком высоко. Стучать и будить спящих было неудобно. Гурген предложил мне ночевать во дворе, в служебном помещении, где останавливались шоферы. Три или четыре человека и сейчас храпели там на раскладушках. Гурген притащил еще две и расставил в свободных промежутках, достал где-то подушки и одеяла. Прямо в сарафане я с наслаждением растянулась на своем ложе и мгновенно заснула. Усталость не оставила места ни для каких мыслей. Последнее мелькнувшее и заставившее меня сонно засмеяться соображение было о том, что подумают обо мне туристки, узнав, что после путешествия вдвоем с экскурсоводом я вернулась в четыре часа ночи и легла спать в комнате с мужчинами. Кто из них поверил бы, что, в отличие от многих из них, я не была за эти сутки повинна ни в чем, кроме платонических чувств и чисто духовных взаимоотношений. Ну и чорт с ними! Что бы они ни думали, их мнение было мне абсолютно безразлично.

Когда я проснулась утром, солнце заливало ярким светом пустую комнату. Я даже не слышала, как встали и ушли те, кто спал в ней. Потянулась, чувствуя, как болят мускулы после вчерашнего путешествия, и опять невольно засмеялась, радуясь всему тому, что было и что я видела. В это время вошел Гурген.

– Вы проснулись? Как вы спали?

– Прекрасно.

Я улыбнулась ему открытой, доверчивой, дружеской улыбкой. И вдруг в каком-то внезапном и, вероятно, непроизвольном порыве он бросился ко мне, встал на колени и положил голову ко мне на грудь, обвив меня руками.

– Не надо, не надо! – вскрикнула я и, выскользнув из его рук, вскочила с постели.

Он повернулся и молча вышел из комнаты. Мне стало горько, тяжело, грустно. Мне так хотелось сохранить наши приятельские отношения, я уже так ценила Гургена и дорожила им, я так не хотела ни обидеть его, ни причинить ему боль. Но что я могла, что я могла? Даже если бы он будил во мне волненье, отличающееся от платонически-дружеских чувств, разве я могла бы изменить тому, кто был моей любовью? Но ведь и намека на что-либо сверх дружеского тепла во мне не было к Гургену.

Когда Гурген вошел опять, я поразилась его самообладанию и почувствовала к нему еще большее уважение. Сдержанно и просто он позвал меня завтракать (я проспала общий завтрак) и напомнил, что мы должны сходить сегодня в селенье Туманян и на руины монастыря святого Грегора^210. Будто ничего не произошло. Будто надо перечеркнуть то, что было, как небывшее. В этом были ум и такт. Но, увы, то, что только что дало трещину, сразу не склеишь. Да и вообще склеишь ли? Прежней непринужденности общения, разговора, тепла уже не было, во всем ощущалась невольная натянутость.

Темной тенью легло это на весь день, будто даже само солнце уже не светило так ярко. Мы поднялись от станции по крутой тропинке в деревню, носящую теперь имя родившегося там поэта, бывшего сыном сельского священника. Дом превращен в музей, перед домом – бюст Туманяна. Мы все осмотрели. Гурген переводил мне надписи, рассказывал о любимом им классике армянской литературы. Но все это без прежнего живого энтузиазма. За селением началось широкое, ровное плато, поросшее спелой пшеницей, колебавшейся под порывами ветра. Горы отступили вдаль, и мы шли будто бы по кусочку украинской степи, но под жгучим армянским небом. Это было неожиданно и странно. Но и на этом лежала тень печали, как на звуке стихов, которыми мы обменивались по пути. Боже мой, зачем так устроены человеческие отношения?

Поле кончалось впереди зеленой полосой леса, за которым вдали голубели горы. Будто лес тянулся к ним по продолжению плато. Но когда мы подошли вплотную, оказалось, что перед нами обрыв глубокого и широкого ущелья, склон которого густо зарос деревьями и переплетающимся кустарником. Узкая крутая тропинка вела вниз в эту пышную лиственную чашу, и под одним из первых развесистых деревьев сидел красивый темнолицый пастух около отдыхавших овец и коз. Большая овчарка заворчала, но при окрике хозяина легла у его ног.

Гурген спросил по-армянски, приведет ли нас тропинка к храму Сурб Григор. Пастух кивнул головой, но потом между ним и Гургеном завязался разговор. Вернее, говорил пастух, сверкая голубоватыми белками черных глаз и белоснежными зубами.

Когда мы пошли дальше, Гурген сказал:

– Он рассказал мне легенду о монастыре, к которому мы идем. Когда-то здесь остановилось армянское войско, направлявшееся в поход. Развели костры, поставили котлы, чтобы сварить еду. И вдруг над одним из котлов появился ворон. Он летал и каркал, но никто не обращал внимания. Хотели уже приступить к еде, но тут ворон бросился в котел и сварился в нем. Пришлось выплеснуть содержимое котла, и тогда на дне обнаружили змею, ядом которой была отравлена пища. Если бы ворон не спас солдат, ценой жизни предупредив их об опасности, они были бы отравлены. В память этого чуда здесь поставили часовню, а потом возвели монастырь. О строительстве монастыря тоже есть легенда, но пастух не помнит ее точно. Строили церковь отец и сын, и камень для этого носили на себе снизу со дна ущелья. Отец так стремился создать прекраснейшее строение, что не щадил ни себя, ни сына. Вот в этом творческом упоении он, кажется, как-то и загубил сына, принеся его в жертву своему делу, заразив его высоким безумством вдохновения.

– А далеко до монастыря?

– Нет, совсем близко.

Гурген раздвинул переплетенные в сплошную чащу свежие, душистые ветки и вдруг, совсем неожиданно, в нескольких метрах от нас открылись развалины, одни из самых прекрасных и живописных, когда-либо мною виденных. Они были из густо-розового туфа, нежно пылавшего на солнце в контрасте с яркой зеленью. Ветки ползучих растений казались изумрудными на розовом камне среди повисших в воздухе арок, рухнувших столбов, обломков, покрытых узорной вязью орнамента. И еще изумруднее были мириады ярко-зеленых ящериц, покрывавших камни и дремавших на солнце. Я не могла сдержать возглас восхищения, но, обернувшись, заметила грустный взгляд Гургена и вынужденную улыбку. Опять тень легла на яркие краски, и если красота не померкла, то восприятие ее сразу усложнилось. Что-то погасло во мне. Я почувствовала себя усталой и опустилась на камень среди развалин, спугнув ближайших ящериц.

– Вы сегодня утомлены после вчерашнего?

– Да, немного.

– Хотите подремлите, а я за вас сфотографирую с разных сторон развалины и отдельные обломки?

Я благодарно улыбнулась, протягивая аппарат, и прислонилась к теплым розовым камням. У меня слегка кружилась голова от усталости, обилия впечатлений, от того, что я была расстроена произошедшим и так хотела сохранить добрые отношения с Гургеном… Я закрыла глаза и, видимо, задремала. Когда я очнулась от полузабытья, вокруг звенела тишина и успокоенные моей неподвижностью ящерицы мирно грелись на камнях рядом со мной. На некотором расстоянии сидел Гурген и смотрел на меня, но отвел взгляд, как только я открыла глаза.

– Ну вот, вы немного отдохнули, а я все сфотографировал, – в его голосе прозвучали те же нотки натянутости, которые так отличали сегодняшний день от вчерашнего. Мне стало еще грустнее.

Когда мы возвращались обратно, натянутость усилилась, хотя он и старался скрыть ее разговором. Сумерки сгущались, и сгущалась тень, омрачившая дружескую непринужденность.

После ужина на турбазе Гурген с нервной оживленностью болтал с товарищами. Потом сел в отдалении от меня. Утром мы должны были расстаться, и мне не хотелось расстаться так отчужденно. Мне было все более грустно, все более хотелось чем-то сгладить случившееся, чем-то восстановить тепло между нами в меру моих возможностей, хотя для него эти возможности уже явно были недостаточными.

Я подошла к нему и сказала:

– Хотите, пойдем погуляем вдоль реки?

Он встал и молча последовал за мной. Я тоже в смущении не нарушала молчания, не зная, как лучше коснуться больной темы.

– Гурген…

– Что, вам нравится эта скала? – проговорил он вдруг с горечью, и я услышала в этом вопросе: да, вас трогают только камни, а человеческое сердце и его боль оставляют холодной.

– Нет, я хотела сказать совсем не о скале. Я даже не замечаю из-за огорчения, как красиво вокруг. Мне так не хотелось бы потерять вас и хорошие отношения с вами. Я чувствую такое дружеское расположение к вам! Простите меня, если я утром отреагировала резко. Но поймите меня, я бесконечно люблю своего мужа и никогда ему не изменяю.

– Что же, утром я заслужил вашу резкость. Я был сам виноват, – проговорил он просто. Но через мгновенье продолжал медленно, с болью, как человек, в сердце которого накопилось много скрытого страданья, которое вдруг выступило наружу.

– Знаете ли вы, что значит вечно ждать любви и никогда не находить на нее настоящего ответа, встречая только ошибки или неудачи! И так всю жизнь, всю жизнь! Я женился, конечно, по любви – иначе не могло быть. У меня родился сын. Я, казалось, был счастлив. Но это длилось всего год и было только миражом. Когда меня сослали, моя жена сразу же вышла замуж за другого, и даже ребенок наш воспитывался не у нее, а у моей матери. Через десять лет, вы знаете, я вернулся. К этому времени моя жена потеряла своего второго мужа и с готовностью вернулась ко мне. Я все забыл и все простил, я так жаждал воскресить счастье того первого года нашей жизни… Мы взяли сына. Казалось, все могло начаться сначала, хотя, конечно, незримая трещина осталась, и это было неизбежно. Но когда через полтора года меня опять выслали, и теперь не в лагерь, а в более сносные условия ссылки, допускавшие приезд жены, она от этого отказалась и не приехала ко мне. Опять она нашла заместителя, более подходящего и удобного, чем я. Мне было очень тяжело. Я решил твердо, что между нами все и навсегда должно быть порвано. Эти годы я прожил с одной русской женщиной, потерявшей мужа на войне и воспитывавшей сына. Она была доброй, душевной, заботилась обо мне, привязалась ко мне. И я чувствовал к ней теплоту и ответственность за нашу связь. Но любовью это не было. И даже не было настоящей внутренней близостью. Она была простая, малокультурная. Мой духовный мир и мои интересы были ей непонятны. Конечно, она и сама это чувствовала. Поэтому, когда я был освобожден и вернулся в Ереван, она не поехала со мной, хотя я звал ее и предлагал быть моей женой. Предлагал из чувства ответственности и благодарности. Но то, что она отказалось, было лучше. Что говорить о мимолетных увлечениях следующих лет? Они манили каждый раз возможностью чего-то настоящего, но оказывались ошибкой и обманом. А любви так хотелось! И никогда не мог я жить без этой потребности в настоящей любви… Только один раз как будто появилось что-то серьезное. И, как это ни странно, здесь, в этом ущелье, над этой рекой. Среди туристок, которых я привез сюда, была одна женщина, которая мне очень нравилась. Вечером вот так же мы ходили здесь и разговаривали. И я почувствовал, что влюбился. Я приехал вслед за ней в Тбилиси, чтобы еще раз встретиться. Потом мы переписывались. А потом я приехал к ней в Орджоникидзе и жил у нее целый месяц. Жил как ее муж. У нее была дочка, а муж был посажен в 37-м году и пропал без вести. Она считала, что его давно нет на свете. Все было решено. Мы должны были пожениться, и я увез бы ее в Ереван. И вдруг вернулся ее муж – до него еще только дошла реабилитация. Она отвыкла от него, у нее было уже более сильное чувство ко мне, чем к нему. Но ей было его жаль, не хотелось лишать дочь отца, и мать, имевшая на нее очень большое влияние, требовала, чтобы она соединилась с мужем. Вероятно, у нее не было сильной воли и умения сильно любить – она всему этому подчинилась. А мне предложила остаться ее любовником, обещая тайные встречи. Я не мог пойти на такой компромисс. Мне этого было мало, мне нужна была жена, подруга в моей одинокой жизни. К чему объедки с чужого стола. И я сам порвал с ней.

Он помолчал, потом продолжал:

– Так и живу один, с сыном, которого взял к себе, вернувшись. Он уже студент. Живем мы в крохотной комнатке, которую я снимаю, потому что мне все еще не дали свое пристанище. А жажда любви не остыла. Простите, что я говорю это, но знаете ли вы, что значит прожить жизнь с этой вечной жаждой и не найти ей удовлетворение? Знаете ли вы, что значат ошибки и неудачи, когда кажется, что опять появилось что-то маняще-прекрасное?

Я молчала, опустив голову, чувствуя себя без вины виноватой, полной сочувствия и симпатии и вместе с тем бессильной дать человеку то, что могло бы быть для него счастьем.

– Уже поздно, – сказал он устало. – Вам пора спать. Я уезжаю завтра рано утром, и, может быть, мы не увидимся.

– Нет, мы увидимся. Я встану так рано, как вы, чтобы проводить вас, попрощаться и поблагодарить за все, за все. Простите меня, если я в чем-то перед вами невольно виновна. И мне так не хотелось бы, чтобы наши дружеские отношения прервались. Я буду писать вам, пришлю стихи.

– Спасибо.

Что было все это для сердца, жаждавшего другого? Жалкие крохи, ненужный эрзац!

На рассвете я встала и вышла умываться. Машина стояла во дворе и могла уйти, по моим соображениям, только мимо окон комнаты, где я ночевала. Из умывальной я видела, что Гурген спустился вниз на дорогу. Но опять-таки, по моим расчетам он обязательно должен был вернуться во двор, чтобы сесть в машину. Поэтому я его не окликнула и вошла в комнату, чтобы причесаться. Однако когда я вышла опять во двор, машины уже не было.

Оглянувшись, я заметила, что были еще ворота, через которые машина могла выезжать. А Гурген? Он, видимо, обошел турбазу и сел в машину за воротами, не возвращаясь во двор. Я вспомнила, что в это утро его фигура показалась мне сутулящейся, будто на плечи его легла тяжесть. И меня охватил порыв такой боли, что слезы навернулись на глаза. Он подумал, что я проспала, что я не хотела с ним прощаться, что я не сочла нужным проводить его после всей той доброты и заботы, которые он проявил ко мне. Эта мысль меня жгла и давила. Туристки собрались и ушли на экскурсию, а я сидела на своей кровати, потерянная, тоскующая, подавленная. Все вокруг было пусто и окрашено темным цветом. Я написала несколько стихотворений, чтобы разрядить свое настроение. Это тоже не помогло. Мне хотелось вернуть Гургена, хотелось, чтобы он не думал, что я могла обидеть его невниманием, хотелось восстановить те простые и легкие отношения, которыми мы были согреты первые дни, проведенные вместе. Но желания были бессильны и бесплодны. И при всей моей дружеской симпатии, при всем тепле к нему я понимала, что самое главное непоправимо – во мне нет того, что нужно ему, я не могу ответить на любовь не только любовью, но даже увлечением.

Вторая половина дня была еще более тягостной из-за присутствия вернувшихся туристок. Они судачили и сплетничали вокруг меня о знакомствах, о мужчинах, друг о друге, и все это было так пошло, пусто, скучно. Толстая, грубая, более чем немолодая тетка, ткачиха одной из московских фабрик, отказавшись от экскурсии, весь день разглаживала свои туалеты, и когда она, топорная, но накрашенная и разряженная, ушла, о ней сразу заговорили.

– Опять нафабрилась и пошла искать себе кавалера.

– Долго ли найти? К ночи подыщет!

– Вот увидите, ночью уйдет, чтобы с тем толстым черным шофером путаться.

– А ведь он ничего, девочки, не так уж плох и для тех, кто помоложе.

Несколько учительниц с внешностью «синих чулков» презрительно молчали, слушая этот разговор. Но когда другие ушли, их беседа оказалась еще куда менее приятной. С неприкрытым великорусским самодовольством и чувством превосходства они начали поносить все, что видели на Кавказе, – и «дикость» природы, и «грязь» селений, и «некультурность» людей, которые так «ненавидят» русских, что даже не хотят на улице отвечать на вопросы, отворачиваются и рады бы всех «перерезать». Я была близка к тому, чтобы вмешаться и сказать: зачем же вы ездите в чужие страны и к чужим народам, если все вам здесь так неинтересно и так противно? Чтобы все охаивать и оскорблять? И что вы противопоставляете увиденному – свою узость, свое хамство, свои селенья, где так часто кишат клопы? Обращаетесь с презрением к «туземцам» и возмущаетесь, что они не хотят иметь с вами дело? Или принимаете за ненависть к себе непонимание вас простыми людьми, не знающими русского языка? Но, конечно, я не вступила в этот бесполезный разговор, привыкнув не тратить попусту слов и утешая себя тем, что не все же такие – во дворе несколько скромных и симпатичных женщин читали что-то, у одной из них в руках был путеводитель.

Я встала и ушла из комнаты. Во дворе было уже темно. Я села вдали от других, не имея никакого желания слушать пошлую или пустую болтовню. Однако и здесь я не осталась в покое. Рядом сел один из служащих турбазы, простоватый, грубоватый тип с маленькими маслянистыми глазками.

– Скучаете?

– Нет.

– Почему же вы одна?

– Потому что мне так нравится.

– Знаю, скучаете по Гургену. Но ведь тут скучать не полагается. Мы вам другого найдем. Хотите? В два счета! Вы женщина что надо. Если хотите, молодого парня присмотрим.

Я молчала, не давая прорваться раздражению.

– Что, не хотите?

– Не хочу.

– Зачем же вы приехали? Ведь все сюда приезжают, чтобы хорошо время провести, развлечься. Вот даже та толстая старуха.

Он указал на московскую «щеголиху», сидевшую с глупой улыбкой на заплывшем, круглом лице рядом с черномазым толстым шофером.

– Ну и пусть. А я приехала сюда не за этим.

– Странно! Это вы притворяетесь. Не хотите другого вместо Гургена.

Я встала и вернулась опять в комнату, легла в постель, стараясь ничего больше не слышать.

На другое утро я выехала с туристской группой автобусом в Тбилиси. И опять столкнулась с хамством основной массы туристов. Они кричали, что машина маленькая, что им в ней и так тесно, что «диких» не следует брать, так как они мешают в пути.

– Можете не волноваться, – сказала я сухо. – Я не займу ни одного места, вам принадлежащего. Я сяду на свой рюкзак. И проезд я оплатила, так что имею на него право, как и вы.

Я действительно села на рюкзак у дверцы автобуса, за сиденьем шофера, и так просидела всю дорогу, глядя сквозь передние стекла машины. Конечно, никаких разговоров с окружающими уже не могло быть, а от их собственных разговоров я отключилась.

Мы ехали новым путем, через Болниси, маленький городок, где находится чуть ли не самая древняя из грузинских базилик. Но, конечно, никто не счел нужным здесь остановиться. Запомнились на голой, каменистой, слабо всхолмленной местности отдельные конусообразные вершины, вздымавшиеся вверх щетинистыми остриями утесов, и на них хорошо сохранившиеся развалины замков, органически вырастающих из скал зубцами стен и остриями башен. Удивительная гармония неприступных и грозных форм рельефа с неприступными твердынями Средневековья! Я пыталась фотографировать сквозь стекло машины, но, конечно, с очень малым успехом. Мелькнула большая крепость, тоже со стенами и башнями. Потом началась пустынная и выжженная полоса и, наконец, показался Тбилиси в котловине, полной густых и знойных испарений. Усталая, голодная, в подавленном состоянии я вышла из машины у тбилисской турбазы и явилась к Ханум.

Я сразу же написала письмо Гургену, теплое, дружеское, полное благодарности за все, что было, окрашенное чувством невольной вины и настоящего уважения. Я просила его простить мне, если я причинила ему хоть каплю боли, и желала ему такой любви, о которой он столько мечтает и которой так достоин. Я надеялась, что завязавшаяся между нами дружеская связь не порвется, потому что кроме любви есть еще столько оттенков человеческих отношений, которые обогащают и украшают человеческую жизнь… Когда я все это написала с искренней горячностью и искренней грустью, мне стало легче. И, поужинав в ближайшем кафе, я уже в полном изнеможении легла спать.

IV. Шиомгвиме^211

Август 1957 г

Давным-давно в скале уединенной

Отцы-монахи вырубили скит^212.

Илья Чавчавадзе

Когда я вернулась в Тбилиси, оказалось, что экспедиция в Сванетию отложена до 6 августа. В моем распоряжении осталась еще целая неделя. Надо было ее использовать как можно интереснее, и, естественно, я пошла на турбазу, чтобы встретиться и посоветоваться с Элгуджей. Первый раз я пришла туда днем, когда я явно не могла его увидеть, а хотела узнать о времени его приезда. Однако я не спросила сразу даже и об этом, так как дежурил неприятный диспетчер, имя которого, как я уже слыхала раньше, было Роен. Большой, грузный, он имел щеголеватый вид, развязные самодовольные манеры и противное наглое лицо с огромным носом. Неприятная циничность читалась в выражении его маслянистых черных глаз. Не желая задавать ему вопросы, я прошла прямо в душ и затем, вымывшись, села с книгой в тени галереи в одно из знакомых кресел пустынного в этот час, залитого солнцем дворика.

Вскоре в соседнее кресло сел высокий худой человек, с шапкой совершенно седых серебристых волос над тонким, интеллигентным лицом. Его голубые глаза показались мне неожиданными и прозрачно-светлыми по контрасту с черными бровями на загорелым лице. Он задал мне какой-то вопрос, я ответила, и завязался разговор. Мой собеседник оказался работающим только летом на турбазе и разносторонне культурным человеком.

– Дерзибашев, Михаил Иосифович, – представился он.

– Так звали моего любимого дядю^213, – сказала я, невольно вспоминая того, кто был жертвой 38-го года.

– Это очень приятно. Но как же зовут не дядю, а отца вашего?

– Петр.

– Значит, вы Петровна. А ваше имя?

– Татьяна.

– Не может быть, чтобы у вас не было мужа. Но как он вас одну отпускает путешествовать, ума не приложу. Я бы на его месте не рискнул.

– Право же, это абсолютно безопасно. В этом смысле я – идеальная жена, хотя в других отношениях, может быть, и очень далека от идеала.

– Можно поинтересоваться, в каких?

– Проще даже догадаться об этом.

– Вы, как я уже установил, отличная путешественница. Для этого нужны время и большая свобода. Значит, у вас нет детей.

– Совершенно верно.

– И как к этому относится муж?

– Для него важно только, чтобы у него была я. И я тоже на меньшее место в браке не согласна. Вам не кажется это слишком? Но я еще и плохая хозяйка. Вернее, я всегда стремлюсь себя освободить от хозяйства, чтобы все делалось, но не мной, без значительной затраты моего времени на это.

– И муж это терпит?

– Все терпит. Вам кажется, это слишком?

Я засмеялась шутливо-вызывающе.

– Представьте себе, что нет. Чего не вытерпишь, чтобы иметь такую жену, как вы!

– Спасибо за комплимент.

– Если бы вы знали меня ближе, вы поняли бы, что комплименты совсем не в моей натуре. Особенно по отношению к туристкам. Но вы даже и не туристка. Вы явление какой-то совсем иной категории.

– И за это спасибо.

– Улыбнитесь еще раз.

– Зачем?

– У вас справа внизу среди великолепных зубов один неправильный зуб, придающий своеобразие вашей улыбке. Из-за одного этого зуба в вас можно влюбиться.

– Нет, когда комплиментов так много, они теряют цену. Не стоит ими злоупотреблять.

– Но вы сидите и скучаете.

– Нет, я сохну после душа.

– Все равно. Все ли интересное вы видели в Тбилиси?

– Не знаю. Вероятно, далеко не все.

– Представляю себе, что вы как искусствовед да еще медиевист осматриваете прежде всего древности, а не новшества. Были ли вы, например, на Тбилисском море?

– Нет. Но одной туда и нельзя ехать. Меня предупреждали, что появление там русской женщины в одиночестве и тем более попытка выкупаться приведет к диким приставаниям. С меня хватит этого удовольствия на улицах Тбилиси.

– А со мной хотите поехать?

Я посмотрела в открытые, голубые, улыбающиеся глаза нового знакомого и с полным доверием сказала:

– С удовольствием.

– Когда хотите? Сегодня?

– Нет, завтра днем, если вы свободны.

– Хорошо. А куда бы вы пошли сейчас?

– На Пантеон.

– Ну что ж, пойдемте.

– Мне надо только узнать здесь кое-что… Может быть, вы можете мне ответить.

– Что?

– Вы, конечно, знаете Элгуджу?

– Конечно.

– Когда он приедет из Орджоникидзе?

– Завтра вечером. А вы хотите его видеть? Странно.

– Почему?

– Я не видел ни разу, чтобы он уделил сколько-нибудь времени разговорам с туристками. Он сразу или берет биллиардный кий, или находит другие, уводящие его от туристов развлечения и пристрастия.

– Да что вы? Он столько раз подолгу со мной разговаривал, и притом очень интересно. Один раз даже целый вечер сидел.

– Удивительно. Впрочем, это лишнее доказательство вашей исключительности и обаятельности.

– Опять комплимент? Ну что же, пойдем на Пантеон, если вы хотите разделить со мной эту маленькую, излюбленную мою прогулку.

Когда я выходила из турбазы, кто-то из ее работников, развязно улыбаясь мне в лицо и окидывая меня циничным оценивающим взглядом, бросил через мое плечо:

– Где это ты, Миша, нашел такую интересную спутницу?

Я, отвернувшись, быстро прошла мимо и оглянулась, только миновав несколько домов улицы. Мне было противно замечание, с особым смыслом брошенное в дверях турбазы. Дерзибашев догонял меня.

– Извините, я на минутку задержался и отстал. Я должен был сказать пару резких слов этому нахалу. Если бы вы знали нравы турбазы, вас бы оскорбил смысл, скрытый в его фразе.

– Кое-что я об этих нравах слышала, кое-что видела сама. Но, конечно, мои сведения не могут быть полными.

– К счастью. Я приведу вам просто статистику, которая как-то по длительному опыту была произведена экскурсоводами турбазы. Из проезжающих машинными маршрутами туристок одну треть даже не надо соблазнять – они доступны когда и где угодно. Одна треть требует некоторого времени и галантных усилий, для которых, впрочем, выработаны стандартные приемы, выражения и комплименты. Через день-два они оказываются обработанными тоже. Остается еще одна треть… Но если исключить попадающих в эту треть старых дев, синечулковых школьных учительниц и таких уродов, на которых никто не смотрит, в остатке получаются единицы.

– И это не преувеличение?

– Нет. На пешеходных маршрутах, конечно, лучше. Там много студенток, молодых девушек. А на автомобильных это так. Большинство туристок ищут подобных удовольствий. Это входит в стоимость путевки, – он презрительно усмехнулся.

– И что же? Экскурсоводы их охотно в этом отношении обслуживают?

– Как правило, да. Молодежь определенного сорта рвется в экскурсоводы именно из-за этого обилия юбок.

– Но неужели это практически так легко осуществимо? Ведь бывает отбой, после которого турбазы закрываются, из них нельзя выходить…

– Какой вы ребенок! Диспетчеры – приятели экскурсоводов и сами участники этих развлечений. Значит, все можно и на все смотрят сквозь пальцы.

Я невольно задумалась и помрачнела. Неужели же все это относится и к Элгудже? Может быть, он тоже смотрит на меня как на одну из обычных туристок, соответствующим образом расценивая мое внимание к нему? Я почувствовала, как кровь прилила к моему лицу, и на мгновение отвернулась. Но ведь о нем мой собеседник сказал, что он не уделяет внимания туристкам…

Когда мы поднялись на Пантеон и сели на скамью, с которой открывался вид на угасавший в сумерках город, я ощутила что-то гипнотизирующее и, оглянувшись, встретила тяжелый, обиженный взгляд Вартана.

– Подождите минутку, – шепнула я своему спутнику. – Мне надо уладить одно недоразумение.

Быстро подойдя к Вартану, я весело и приветливо проговорила:

– Не сердитесь, Вартан. В Кинцвиси меня обокрали, я приехала оттуда очень поздно, и поэтому прийти на Пантеон для переговоров о Бетании уже не могла.

– Зачем говорить? Я все равно ждал утром у троллейбуса. Два часа ждал.

– Но ведь мы не договорились окончательно. И утром шел дождь. Какая же могла быть Бетания в дождь и грязь?

– Все равно я ждал, – упрямо повторял Вартан. – Мотоцикл достал. Мы бы и по грязи проехали.

– А богомолки?

– Я бы им сказал, чтоб не ходили, что мы на мотоцикле поедем.

– Ну, хорошо, извините, что так вышло. Но я считала, что вы меня утром не будете ждать, если я вечером не зайду окончательно договориться.

Вартан был неумолим в гневе, и меня это даже смешило. Он посмотрел на меня опять холодно и покачал головой.

– Не говорите, не говорите лучше. Пришли с этим седым. Наверное, он и тогда помешал. Идите к нему, он ждет, соскучился.

Мне стало совсем смешно.

– Что вы, Вартан! Неужели же я не могу пойти на Пантеон со знакомым? А тогда он ни в чем виноват не был. И хватит сердиться.

Пока я со смехом вполголоса рассказывала о гневе Вартана Дерзибашеву, тот одним глазом наблюдал за посматривавшим на нас фотографом. Потом вдруг сказал мне.

– Ну, берегитесь. Он нас с вами украдкой сфотографировал. Теперь мы в его власти – он может выслать эту карточку вашему мужу.

– Ну и что же? Неужели вы думаете, что мой муж мне не доверяет?

– Раз одну отпускает в такие путешествия, значит, доверяет.

Внизу сгустились сумерки, потом совсем стемнело, и, как обычно, россыпи огней заполнили глубину, ставшую вдруг неопределенной, загадочной, бездонной. Теплый вечер окутал скамью, на которой мы сидели. Шутливый тон разговора сменился серьезным.

– И вы никогда не нарушали доверия своего мужа? – голубые глаза на серьезном лице посмотрели на меня в упор, испытующе.

– Нет, никогда, – ответила я таким же прямым взглядом.

И тогда завязалась одна из тех бесед, которые возможны только между людьми, имеющими много точек соприкосновения, одна из тех бесед, после которых люди, еще недавно не знавшие друг друга, становятся близкими и добрыми знакомыми. Основой в данном случае явилась любовь к природе и путешествиям, побудившая к обмену самыми разнообразными впечатлениями. Мой собеседник то расспрашивал меня, то сам рассказывал. Он оказался армянином из старой тбилисской среды. Окончил гимназию. По неудачному стечению обстоятельств сделался экономистом, но тяготясь этой работой, любя скитания. Поэтому летом он работал экскурсоводом на турбазе, несмотря на то что нынешняя турбазовская атмосфера внушала ему отвращение и презрение. Чувствовалось, что он вносил в рутинную для других работу много знаний, много культуры, много заинтересованности, отыскивая и среди туристов тех, кто приезжает не только ради пошлых и легких развлечений, оставаясь равнодушным к окружающему. Вскользь я поняла, что он дважды был неудачно женат и после быстрого разочарования разрывал узы брака, принципиально не признавая в этом вопросе никаких обывательских компромиссных решений и считая, что сделанную ошибку всегда надо немедленно исправлять. Теперь он был женат на русской, из Казани, и лето она всегда проводила в родном городе, у матери, оставляя его в привычной для него роли старого холостяка, колесившего на туристских машинах по дорогам Кавказа. Он рассказал мне кое-что о Тбилиси его молодости, показывая сверху топографию города, его наиболее достопримечательные места, дом, где, вероятно, останавливался Пушкин. Все оживало передо мной в его рассказах. И все было отмечено сочетанием живого чувства красоты с трезвостью ума, порой скептического, порой насмешливого.

– Вам не холодно? – спросил он, когда было уже поздно и прохладный ветер зашевелил ветви лавровишни над нашей скамьей. – На вас такое легкое платье, которое едва ли можно одевать в Ленинграде даже летом.

– Да, я действительно приобретаю летние платья в основном для юга. В Ленинграде ведь я, в сущности, не бываю летом. За всю жизнь каких-нибудь три-четыре раза.

– А как проводят время ваши ленинградские знакомые?

– Как? Как полагается. Ездят на дачи, на курорты, в санатории.

– Как же они относятся к вашим летним путешествиям?

– Считают меня сумасшедшей, – засмеялась я. – Может быть, и вам так кажется?

– Что вы! – он стал серьезен и покачал головой. – Я очень рад, что с вами познакомился. Зная, что в мире существуете вы, я самому себе перестаю казаться сумасшедшим. Ваш пример помогает мне понять и обосновать свои собственные странности.

Мы помолчали.

– Пора идти домой. Поздно, – заметила я, поднимаясь.

Вокруг было уже совсем пусто.

– Даже Вартан исчез, – улыбнулась я невольно.

– Ну, в этом я не уверен. Боюсь, что ваш оскорбленный поклонник наблюдает за нами из-за балюстрады.

– Вы думаете? Жалко все-таки, что Бетания сорвалась. Мне так хочется туда попасть!

– Что ж, я могу предложить вам свой свободный день. Хотите туда отправиться со мной? У меня по пути туда в детском интернате есть родственники, так что, если понадобится, мы сможем найти приют.

Мы договорились о дне и часе встречи, и он проводил меня к Ханум.

Утром я проходила мимо фотолаборатории Нудари и была остановлена его отцом, опять кормившим у окна канареек.

– Вы приехали и проходите мимо? Нехорошо, нехорошо! Извольте рассказать о ваших впечатлениях от прекрасной Армении! – последние слова прозвучали насмешливо.

– Ну что ж, я видела там действительно много красивого и интересного.

– Что же, например?

– Природу, архитектуру.

– Может быть, вы видели древние крепости?

– Нет, монастыри. Крепости я на обратном пути видела грузинские.

– В этом все и дело. Когда мы в этих крепостях и замках боролись с врагом, отстаивая их грозные стены и башни, армяне сдавали свои крепости, позволяя их разрушать, и, как стадо баранов, покорно шли в плен.

Он фыркнул, а мне тоже стало смешно от его горделиво-напыщенного тона.

– Но у них чудесные монастыри.

– Чудесные? Но ведь это просто подражание нашим.

– А Арарат?

– Разве он армянский! Он в Турции^214. Мало ли на что чужое армяне могут смотреть издали?

– Ну а ереванская вода? – продолжала я забавляться. Уж такой воды в Тбилиси нет. И во всей Европе только где-то в Швейцарии. Что скажете?

– Что скажу? В Тбилиси есть тоже вода такая же, даже лучше. Конечно, теперь все испорчено или портится… Такие порядки, – он опять фыркнул. – Но когда я был молодым, у нас был родник такой воды, что ереванцы позавидовали бы.

Я с сомнением покачала головой.

– Ну, идемте со мной. Вот, кстати, и Нудари.

Нудари натянуто поздоровался, а отец его, схватив меня за руку, решительно заставил последовать за собой. Мы поднялись по извилистым старым улицам к Ботаническому саду, и мой спутник изумленно застыл перед входом в него.

– Нет, вы подумайте, я совершенно не узнаю это место. Когда я был молод, здесь находился чудесный источник. Не вода, а эликсир жизни. А что теперь? Все обделано камнем и вход в какой-то туннель. Все, все надо обязательно в наши дни испортить, что было хорошего раньше!

Он вздохнул и махнул рукой с выражением искренней досады. Потом сказал, качая головой:

– Но ведь как несется жизнь! Я только сейчас сообразил, что не был здесь более двадцати лет. И попал сюда сейчас только благодаря вам. Ну, так пойдемте в сад, как бы ни был он испакощен со времен моей молодости.

Мы обошли извивавшиеся по горному склону аллеи очень запущенного и в этот час пустынного Ботанического сада^215, где я до этого еще никогда не бывала. Старик то шел, задумчиво озираясь, то опять недовольно и презрительно фыркал, находя перемены. Я любовалась солнечными просветами вдаль сквозь стволы и ветки деревьев и наблюдала за живой и выразительной мимикой этого обломка прошлого, перенесшегося мыслью на много лет назад.

– Да, вот здесь было много встреч на этой скамье… Здесь я когда-то сидел с одной очень хорошенькой барышней… Эх, куда все девалось? А порядка было больше, много больше… И цветов больше…

Потом он неодобрительно взглянул на двух проходивших мимо модных девиц.

– Вы заметили? Они оглянулись на молодых людей. Разве раньше молодые девушки могли так оглянуться? Что вы! Они проходили, скромно опустив глаза. Совсем другие нравы были, совсем другая молодежь! О Нудари не скажу, он хороший сын и еще не испорченный мальчик. Насколько я могу судить как отец… Но многие его товарищи… Если бы вы знали, как и что они говорят о женщинах! Как они друг перед другом хвастаются победами, со всеми подробностями… А то пари заключают на обольщение. Если же женщина оказывается недоступна, поносят ее последними словами. Я сам любил женщин… И маху не давал, нет! Но надо же иметь уважение и чувство чести.

У маленького ресторанчика он остановился и пригласил меня галантным жестом к одному из столиков, стоявших под густой тенью деревьев.

– Надеюсь, вы не откажетесь? С кем же еще, если не со старым подполковником, можете вы безопасно выпить стаканчик вина?

Хванчкара, салат и фрукты украсили наш стол, и опять полились воспоминания о молодости, оживленные бутылкой вина. Потом, желая опять сравнить старое с новым, он повел меня на повисшую высоко над городом Комсомольскую аллею, украшенную клумбами и удобными скамейками.

– Нет, это неплохо… – оживился он, – иногда и теперь что-то путное могут сделать. Но тут же испортят.

Он сморщил нос, когда мы подошли к стендам с портретами, диаграммами хозяйственного роста и лозунгами.

– Ну зачем это здесь? Для этого должно быть совсем другое место. Вот и опять испортила все казенщина!

Неожиданно он бросился от меня в сторону и присел на корточки перед маленькой нарядной девочкой, похожей на стрекозу. Он умильно что-то говорил ей по-грузински, потом погладил ее по вьющимся волосам и догнал меня.

– Когда я женю Нудари, у меня обязательно будет такая внучка, и в ее жилах будет течь благородная кровь моего рода.

– А вы думаете, что жените Нудари, а не он сам женится, и, может быть, на девушке не «благородной» крови? – насмешливо поддразнила я его.

– Да, молодежь сейчас испортилась. Но Нудари все же хороший сын. Конечно, я не собираюсь искать ему жену. Сам найдет. Но думаю, что против моего желания и совета он не женится. И во всяком случае женится на грузинке. Не сделает такой ошибки, как я…

– А у вас жена русская? – удивилась я.

– Русская! Это было бы еще полбеды. Еврейка, – он сказал это, понизив голос и испуганно оглянувшись. Бравый подполковник явно боялся своей супруги и был у нее в тягостном и прочном порабощении. – Да-да. В этом все несчастье. Женился по ошибке, потом появился сын, вот и терпи. Пусть бы хоть пять сыновей было, а то всего лишь один, а расплачиваться всю жизнь приходится. Если бы у меня дома все было в порядке, разве я не пригласил бы вас к себе и не принял бы по-настоящему, как полагается в Грузии? А то знаете…

Он безнадежно махнул рукой, весь обмяк и скис, стал забавным и в то же время жалким образцом покорившегося и жене, и судьбе несчастливого мужа.

Я постаралась отвлечь его от этих мыслей, расспрашивая о Тбилиси времен его молодости. Мы вышли на улицы, ведущие к фуникулеру, это несколько его оживило. Он показал мне дом, где жила Ната Вачнадзе^216, красное кирпичное здание бывшего института благородных девиц^217, описанного в стольких повестях Чарской^218, потом старую церковь, вспоминая праздники здесь, весело и нарядно праздновавшиеся, когда он учился и дом его отца был в этом районе… Весь ушел в те времена, когда был молод, влюблялся и молодость все в мире делала для него прекрасным. Его семья, как и другие дворянские семьи, еще держала в те времена скот, который чабаны пасли здесь же, на склонах Мтацминды и других гор. Но хорошее настроение к «бывшему подполковнику» уже не возвращалось – напоминание о жене все подавило. Я проводила его в фотолабораторию к милым его сердцу канарейкам и попрощалась, так как приближалось время встречи с Дерзибашевым.

Весь этот день было очень жарко и душно, я жаждала окунуться где-нибудь в воду. Холодный утренний душ на турбазе освежил не надолго. До Тбилисского моря добираться надо было в переполненном транспорте, и это добавилось к остальному пеклу. Поэтому, попав к воде, я с наслаждением присоединилась к купающимся, оставив платье около сидевшего на берегу Дерзибашева. У меня было такое чувство, что я давно-давно знакома с этим человеком, и я вела себя с ним с полной непринужденностью. Когда я входила в воду, я увидела проходившего мимо Роена, который, взглянув на меня и моего спутника, приветливо улыбнулся и показал свою руку.

– Часы, часы! – услыхала я в следующее мгновение голос Дерзибашева и вернулась к нему, чтобы оставить часы, в которых я чуть не погрузилась в воду.

«Море» оставляло желать много лучшего. Оно было достаточно велико и глубоко, но берега его были пока абсолютно голые, глинистые, а дно скользкое, вязкое. И все-таки тело так жаждало прохлады, что я долго не могла расстаться с водой.

– Как вы жадно купаетесь, – сказал Дерзибашев, когда я вышла и оделась.

– Кажется, я все делаю в жизни жадно… Все, чего мне хочется, – улыбнулась я.

– Что ж, такому жизнелюбию можно позавидовать.

– Жизнелюбию? Это, кажется, не совсем точно. Если с жадностью я стремлюсь ко всему, чего хочу, то с не меньшей силой я не приемлю то, чего я не хочу. А ведь оно тоже существует в жизни. И это неприятно, это неумение примиряться и смиряться разве не является источником страдания, не менее страстного, чем радость и наслаждение?

– И все-таки вам можно позавидовать.

Вечером, идя на турбазу, я заглянула в фотолабораторию, увидев, что Нудари был там один.

– Я хочу передать вам на прощание и на память маленькое стихотворение, посвященное вам, – сказала я просто. – Ведь на днях я уезжаю из Тбилиси.

Он взглянул на меня удивленно и, мне показалось, схватил из моих рук листок с жадностью… Увлечения или тщеславия? Потом поцеловал мне руку.

К прибытию машины из Орджоникидзе я была уже на турбазе. Вскоре Элгуджа подошел ко мне и спросил:

– Чем вы это время развлекались? Довольны?

От тепла его низкого голоса, от теплого прикосновения руки, мягкой линии улыбающихся губ мне стало тепло и приятно.

– Когда вы едете в Сванетию?

– Шестого.

– Ия еду шестого в Орджоникидзе. Значит, мы можем еще увидеться и в утро вашего отъезда.

Потом мы опять сидели в квадратных креслах. Я рассказывала о том, что видела в Армении, о той приветливости, которую на пути встретила.

– Да, на Кавказе люди приветливее, – заметил он и опять знакомым уже мне движением взял в горячие пальцы большой палец моей руки.

На миг во мне мелькнула мысль о том, что говорил Дерзибашев о турбазовских нравах, но сразу воскресло другое – рассказ Элгуджи о себе. Нет, это к нему не относится. А он спросил, глядя на меня:

– Вы всегда были постоянны в любви? А если бы вы потеряли того, кого любите?

– Это было бы для меня концом. Я не стала бы жить. Я ничего не могла бы начать сначала.

– Жизнь начинается снова, – проговорил он задумчиво, без прямого отношения к тому, о чем мы разговаривали, будто какая-то поэтическая ассоциация мелькнула в его мыслях и он произнес вслух эти ничего реального не значащие слова. Что-то было в них такое знакомое, но не вспоминающееся отчетливо: название романа или кинофильма? И, желая переменить разговор, я сказала без всякого перехода:

– А я опять и опять думаю о том же… Зачем вы на турбазе, на работе, которая не для вас, среди людей, которых вы настолько выше. Я все думаю о том, что вы мне рассказали. Об отказе от музыки… Я восхищаюсь вами…

– О, не восхищайтесь… Я этого не стою. Во мне много совсем иного… Помните слова Печорина перед дуэлью: «Одни скажут: он был добрый малый, другие – мерзавец. И то и другое будет ложно».

Он отвел свои огромные, теперь совсем черные глаза, когда говорил, но мне показалось, что в их мраке сгустилась до предела тень боли, повисшая над бездной опустошенности.

– Вам скучно? – услыхала я опять его голос.

– Нет, что вы. Но эти дни, до поездки в Бетанию с Дерзибашевым, я буду, вероятно, скучать. Тем более что стоит такая жара и я немного раскисла. Вы знаете Дерзибашева?

– Мишу? Конечно. Он очень хороший человек. И очень культурный.

– Что редко на турбазе, не правда ли?

Он усмехнулся.

– А вы бы съездили пока в Шиомгвиме, вместо того чтобы скучать в душном городе.

– Как?

– Очень просто. Доедете до станции Дзегви, повернетесь к ней спиной и прямо перед собой увидите километрах в четырех монастырь.

– Дорога трудная?

– Нет, просто горная тропа. Вы так привыкли ходить по горам, что для вас это пустяки.

– Хорошо…

– Пойдемте выберем для вас поезд.

Я последовала за ним в методкабинет, где он посмотрел расписание и назвал мне несколько поездов.

– Вы можете вернуться в тот же день, но можете и переночевать. Там живут два или три монаха.

Когда мы попрощались, опять что-то теплое почудилось мне в выражении его загорелого лица, на котором лежала тень усталости.

* * *

Проспав утренний поезд и затем задержавшись в кафе, я выехала на другой день к полудню. Жара дошла до сорока градусов в тени. По радио передавали, что такого жаркого лета в Тбилиси давно не было. Я смотрела в окно вагона на выгоревшие, желтоватые склоны предгорий, с вечно возрождающимся волнением засмотрелась на силуэт Джвари, заметив впервые, как красиво он рисуется не только в открытом пространстве, но и в обрамлении длинных листьев плакучих ив, широко распахнувших ветви над Курою. Однако, подъезжая к Дзегви, я обнаружила смутившее меня обстоятельство: Кура явно должна была отделять станцию Дзегви и монастырь Шиомгвиме.

Когда я вышла на станции, это подтвердилось. Моста не было, и как перебраться на другую сторону реки, было неясно. Между тем у меня был расчет на то, что я пойду в монастырь, никем не замеченная – иначе это грозило уже знакомыми мне по Тбилиси преследованиями, в данном случае не только неприятными, но, может быть, и опасными. Русская женщина пошла одна по пустынной дороге в пустынное место! Какое это должно было произвести впечатление? Спросить же о переходе через Куру значило привлечь к себе и своему путешествию внимание.

Я стояла в растерянности. Конечно, самое благоразумное было сесть в обратный поезд и уехать. Но мне не было свойственно из страха перед риском отказываться от того, что я хочу, особенно видя цель перед глазами. Действительно, за Курой открывалась панорама необычного рельефа. Желто-серыми круглыми чешуями наползали друг на друга обнаженные склоны, сложенные рыхлыми песчаниками. Очертания острых, выступающих друг над другом гребней были подчеркнуты темной зеленью кустарника. Эти чешуи с тускло-зелеными гребнями расходились веерообразно в стороны от долины ручья, их прорезавшей, и расширялись в глубине в виде амфитеатра. Там выветривающиеся песчаники приобретали вид причудливых построек, формы которых органически вырастали друг из друга, как в индийских пагодах. Котловина между ними была заполнена лесом, среди которого краснели и поблескивали на солнце крыши монастыря. И над всем, замыкая пейзаж, поднималась отвесная стена обрыва с горизонтальным завершением и вертикальными бороздами выветривания, делавшими ее поверхность также подобной грандиозному архитектурному сооружению с выступающими из каменной поверхности титаническими, неправильными полустолбами, полупилонами. Все это было испещрено черными точками пещер, видных даже за четыре километра.

Меня влекло туда. Мне не хотелось отказаться от цели. Склонность к риску и известный авантюризм, мне присущие, меня подзадоривали. И я решилась… Прикинув, что безопаснее всего обратиться к железнодорожникам, так как они на работе и не смогут отлучиться вслед за мной, я подошла к одному из них и спросила, как перебраться на ту строну Куры, чтобы идти в Шиомгвиме. Несколько человек обступили меня, объясняя, что или надо сделать большой крюк и пройти через железнодорожный мост, или перейти Куру вброд напротив станции. В первом случае – десять километров, во втором – всего четыре.

– Кура сейчас пересохла от жары, ее легко перейти, но, конечно, если вам кто-нибудь поможет.

– Я помогу, моя смена как раз сейчас кончается, – сказал один из железнодорожников, невысокий, худой, подвижный, с лицом, не вызывавшим каких-либо определенных впечатлений. – Я помогу перейти через Куру, это совсем просто, – повторил он настойчиво.

Мой замысел идти одной и по возможности незаметно рухнул окончательно. Я заколебалась… Я понимала, что идти вдвоем с неизвестным мне человеком в этих местах небезопасно… Вернее, даже просто опасно. Что же оставалось делать? Вернуться? Но мне так хотелось в монастырь! И ведь могло все-таки ничего не случиться…

– Нет, спасибо, – ответила я желавшему меня сопровождать человеку, – Я пойду одна через мост.

– Но я провожу вас через мост, – торопливо заговорил он. – Разве можно здесь ходить одной женщине? Все может случиться.

Я испытующе на него взглянула. Может быть, это просто доброжелательное отношение и я не права, подозревая что-то нехорошее? А если уж рисковать, то не лучше ли рисковать на пути в четыре километра, чем в десять? Там, где короче и время, и расстояние, легче избежать опасности…

– Ну хорошо, – проговорила я, колеблясь. – Я посмотрю, что собой представляет брод через Куру…

Железнодорожник пошел за мной, и через несколько минут мы были на берегу. Как ни обмелела Кура, она явно была достаточно широка и ее мутные воды неслись с пугающей быстротой.

– Нет, я не перейду!

– Что вы! – воскликнул мой навязчивый проводник и прежде, чем я успела воспротивиться, выхватил из моих рук сумку и фотоаппарат, засучил штаны и бросился в воду. Еще немного – и он был уже на том берегу.

– Вот видите, – крикнул он ободряюще, – теперь я так же могу и вас перевести. – И, оставив мои вещи, он вернулся за мной.

Что было делать? Жребий брошен. И не напрасно ли, в конце концов, я не доверяла этому человеку? Может быть, я была несправедлива в своих подозрениях.

На мне был купальный костюм, но, конечно, я не допускала возможности в данном случае снять платье и одетая вошла в воду. Несколько шагов – и я оказалась по пояс в воде, которая мчалась с такой силой, что отрывала ноги от каменистого дна. Я почувствовала, что теряю равновесие, что у меня не хватает сил бороться, и, невольно вскрикнув, обеими руками у самого плеча схватила протянутую мне руку. Только при такой опоре я с трудом могла удержаться на ногах и двигаться вперед – одну меня унесло бы течение.

Мокрая выше пояса после этой безумной переправы, я кое-как одела босоножки, взяла свои вещи и, поблагодарив за помощь, сказала, что дальше пойду одна. Но опять начались уверения, что одной женщине здесь ходить опасно, и мой «телохранитель» отправился за мной.

Раскаленное солнце почти сразу же высушило сарафан. Впереди до самого монастыря не было никакой тени. Тропинка вилась среди голых камней или мелкого кустарника вдоль русла высохшего ручья.

Пройдя некоторое расстояние, я почувствовала, что в босоножку попал острый камень, с которым идти дальше было невозможно. Положив сумку и фотоаппарат на землю, я нагнулась, вытряхнула камень и надела босоножку опять. И в этот момент было совершено нападение. Мой проводник набросился на меня, обнял и хотел повалить на землю. Это было неожиданно и я находилась в неустойчивом равновесии, но все же я успела выпрямиться и отшвырнула его с такой силой, что он отскочил на несколько метров и еле удержался на ногах.

– Не смейте ко мне приближаться, слышите? – крикнула я, полная ярости, чувствуя, что, будь у меня оружие, я могла бы убить его в тот момент, раньше, чем подумала бы об этом. – Если вы еще дотронетесь до меня, помните, что завтра же будете сидеть в тюрьме. Вы не знаете, кто я!

Во время этой короткой борьбы мои вещи оказались позади него, а я на тропе, ведущей к монастырю. Не решаясь к нему приблизиться, я побежала вперед по этой тропинке.

– А ваша сумка и аппарат?! – крикнул он мне вслед, видимо, озадаченный таким резким и решительным отпором.

– Я скажу завтра, что вы их у меня украли, – бросила я ему на ходу и побежала еще быстрее. Однако, когда я при этих словах обернулась, я увидела, как он схватил вещи и побежал за мной.

Четыре километра в гору, бегом, под раскаленным солнцем, когда в тени более сорока градусов… Я быстро потеряла тропу и бежала уже по руслу ручья, по камням, то острым, то окатанным, рискуя потерять равновесие, оступиться, подвернуть ногу, растянуть связки, упасть… Ведь у меня плохое чувство равновесия и уже несколько раз было растяжение связок… Но, видимо, действительно страх и чувство самосохранения удесятеряют силы и ловкость, пробуждая и обостряя дремлющие в нас животные инстинкты наших предков. Я бежала, становясь на неустойчивые камни, и все же ни разу даже не споткнулась. О сердце своем я просто забыла, дыхание справлялось с подъемом и бегом, хотя пот лил с меня целыми потоками.

Конечно, мой преследователь все равно мог бы меня догнать. Почему он этого не сделал? Что мешало повторить нападение? Не знаю. Настигая меня, он только на бегу сыпал избитые слова уговоров, твердил о своих желаниях, о том, что он изнемогает, как я хороша и как его мучаю, о том, что русские женщины так не поступают… Порою он уговаривал меня передохнуть, уже давно перейдя на ты, уверяя, что у меня разорвется сердце. Я прекрасно понимала, что всякая остановка связана с риском нового нападения. Я понимала также, что я сумею защитить себя в борьбе с одним человеком, но разве он не мог придушить меня в гневе или пырнуть ножом? Не говорю уж о том, чего стоила бы эта борьба и как я была бы избита. Нет, передохнуть было невозможно, и я бежала, напрягая последние силы. Из несвязных слов, долетавших до меня сзади, я уловила еще, что мой преследователь рассчитывает провожать меня вечером обратно – может быть, на обратный путь он и откладывал решительные действия? Во всяком случае для меня стало ясно, что я должна остаться ночевать в монастыре.

Задыхаясь, подобно дикой загнанной козе, я пробежала наконец каменистые дорожки под развесистыми старыми деревьями с причудливо изогнутыми стволами и оказалась среди построек, выходивших на широкий монастырский двор. Ко мне с лаем бросился молодой пес. Из низкого длинного строения монашеских келий вышел седой старик, небольшого роста, в длинной, старой, потрепанной одежде, с длинными волосами, завязанными сзади тесемкой.

Когда я увидела его, произошла реакция: страшное напряжение сменилось расслабленностью, силы мне изменили и в глазах потемнело.

– Мне плохо, – успела я только сказать, – я слишком быстро шла в гору в такую жару.

Еще миг – ия упала бы, но меня поддержали заботливые старческие руки.

– Ничего, дочка, полежи… Пройдет… – услышала я старческий голос, говоривший с явным украинским акцентом. И еще через миг я уже лежала в полутемной келье на чем-то вроде звериной шкуры.

Пока я приходила в себя, во дворе зазвучали голоса. Среди них появился третий звучный голос, говоривший по-грузински с моим проводником. Мне было все еще плохо, но вдруг преследователь оказался около меня и, торопясь использовать мгновение наедине, быстро прошептал:

– Встань… Посмотри, что тебе надо здесь посмотреть… А то скоро вечер. Тебе надо возвращаться обратно. Я тебя подожду.

И, склонившись, поцеловал меня.

Прилив возмущения вернул мне силы. Оттолкнув его, я вскочила и вышла во двор, ослепленная в первый момент светом после полумрака. Кроме старика монаха во дворе был еще человек лет сорока с лишним, довольно красивый, ярко выраженного грузинского типа, стриженый, с небольшими усами, в сером костюме. Я подошла к нему и сказала:

– Я искусствовед из Ленинграда. Мне надо осмотреть монастырь. Но сегодня осталось уже мало времени. Можно мне у вас переночевать?

– Конечно, – сказал он вежливо. – Вы прекрасно сможете здесь переночевать, а завтра вернетесь на станцию, когда захотите.

– К какому поезду вы пойдете назад? Я приду за вами, чтобы вас проводить, – опять торопливо и настойчиво заговорил мой проводник. У него лихорадочно блестели глаза, и я содрогнулась от страха и отвращения.

– Мне не надо, чтобы вы меня провожали, – сказала я резко.

Видимо, человек в сером костюме понял ситуацию и что-то жестко и внушительно сказал железнодорожнику по-грузински. Не знаю что, но тот вдруг умолк, послушно положил к моим ногам сумку и аппарат и, удаляясь, промолвил:

– Вот ваши вещи.

– Мы вас проводим до станции, – сказал человек в сером костюме. – А пока, если вы пришли в себя, разрешите до наступления сумерек показать вам главные постройки монастыря.

Расспросив на ходу, где я работаю и почему интересуюсь грузинским искусством, но не представившись мне, он провел меня в церкви и в обширную трапезную, рассказывая историю монастыря, основанного в VI веке и сохранившего памятники VIII–XI веков. Шио^219 был один из тринадцати сирийских старцев, завершивших в VI столетии христианизацию Грузии, начатую в IV столетии Ниной^220, тоже пришедшей из Сирии. Ища отшельничества, он поселился в одной из пещер среди леса, от которого остался теперь лишь небольшой участок на территории монастыря, но который в то время сплошь покрывал горы. Пример отшельника подействовал на местного князя, который и создал на свои средства монастырь, сам став в нем иноком. В последние годы своей жизни Шио взял на себя тяжкий подвиг затворничества, поселившись на территории монастыря в пещере, велев замуровать боковой вход в нее и оставив только верхний просвет, в который ему спускали воду и пищу. Здесь он умер. Здесь его и похоронили, открыв замурованный вход и воздвигнув над пещерой церковь. Могила Шио приобрела славу чудотворной и почиталась не только грузинами, но и русскими, совершавшими сюда раньше далекие паломничества. В течение веков монахи вырыли много пещер в отвесном обрыве, грандиозной стеной поднимающемся над монастырем, и там жили отшельники, по примеру Шио оторванные от мира. Им доставляли еду и воду на длинных веревках. Во время монгольского завоевания и при других нашествиях там же прятались драгоценности монастыря. Эти пещеры до сих пор не исследованы полностью. В некоторых из них, осмотренных альпинистами, найдены интересные старинные предметы и следы страшной аскетической жизни их обитателей.

Древностью веяло от этих простых, строгих сооружений: от центрально-купольной небольшой церкви VIII века над могилой Шио, от большой трапезной, обширной базилики XI века, воздвигнутой Давидом Строителем, от каменных плит пола, чудесной древней алтарной преграды, покрытой рельефами…

– Вы знаете в Тбилиси искусствоведа Вольскую^221? Она писала диссертацию об этой преграде. А с трапезной связано имя Александра Чавчавадзе^222. Здесь встречались тайно участники того заговора, направленного против порабощения Грузии, в результате которого поэт оказался сосланным в свое имение Цинандали.

Человек в сером костюме прекрасно говорил по-русски и показывал мне все со знанием дела, как настоящий историк. Наверно, это и есть какой-нибудь историк, подумала я. Но меня удивили слова:

– Извините, если я окажусь в чем-то неточен. Ведь я юрист, а не историк по образованию.

Юрист? Что же он здесь делает? Я была заинтригована.

Когда мы переходили из одной церкви в другую, я окинула взглядом позлащенные закатом красноватые стены, развесистые деревья, горы, черные глазницы пещер в голой стенке гигантского обрыва…

– Вам нравится?

– Да… А скажите, вы давно уже здесь находитесь?

– С марта месяца.

– И вам не скучно жить здесь так долго?

– Но разве мне может быть скучно? Ведь я монах.

Я с недоумением осмотрела его с головы до ног. Он поймал этот взгляд, слегка улыбнулся, но ничего не сказал.

Когда в последних лучах заходящего солнца мы рассматривали, к сожалению, поздние и малоинтересные фрески XIX века в базилике XI столетия, мой гид задержался перед одной из них.

– Это хождение Христа по водам. Я очень люблю сам этот сюжет, больше всех других евангельских сюжетов. За его человечность. Представьте себе только: Петр знал, что с ним Христос, что Христос – Бог и, значит, ничего без Его воли не может случиться. И все же испугался бури, испугался смерти… Как здесь торжествует обычная человеческая слабость даже в первом апостоле Христа! – и он опять улыбнулся, показывая ровные белые зубы под черной полоской усов. Я вновь посмотрела на него с удивлением.

– Ну, на сегодня довольно, – заметил он. – Темнеет. Пойдемте в епископский дом. Вы, наверное, и устали, и голодны.

Епископский дом с застекленной галереей во втором этаже прислонился задней одноэтажной стороной к горе, а длинным двухэтажным фасадом обращен был к монастырскому двору напротив приземистых каменных монашеских келий. Я поняла, что старый монах, на жестком ложе которого я лежала после безумного бега к монастырю, живет один в келье, а мой загадочный гид помещается в епископском доме. Он провел меня в стеклянную галерею и любезно сказал:

– Я буду открывать перед вами комнату за комнатой, а вы выберете для себя ту, которая вам больше понравится.

Из любопытства я дала ему возможность открыть все комнаты. В них еще сохранилась кое-какая мебель XIX века, овальные и круглые столы, диваны, кресла. На стенах еще висели иконы, цветные репродукции академических религиозных картин, портреты седобородых патриархов, экзархов, епископов. Веяло уже не древностью, а лишь относительной стариной.

Когда была открыта последняя, угловая комната, я увидела довольно уютный диван, круглый стол, открытую с торцевой стороны дома балконную дверь, за которой чуть шелестели ветви какого-то душистого дерева…

– Это самая приятная комната, – проговорила я.

– Да? Я тоже такого мнения. Поэтому я живу в ней…

– Ну, тогда я выбираю любую другую.

– Нет. Коли она вам понравилась, я ее сегодня уступаю вам. Вот вам ключи от нее. А пока пойдемте пить чай.

Пить чай. Я люблю чай больше всех прочих напитков. Я пропадаю без него. А за этот день я потеряла столько влаги, что от одного слова «чай» почувствовала буквально смертельную жажду.

Мы сидели за столом в одной из комнат того же епископского дома, и я пила чай… Наверное, кружек шесть или семь! На столе был довольно черствый хлеб, консервы, варенье, сахар.

– Скажите, откуда вы все это достаете? Ведь до ближайшего селенья, если не идти вброд через Куру, десяток километров.

– Да, конечно, мы не совершаем таких безумств, как вы, и не ходим через Куру, – усмехнулся чуть иронически мой хозяин. – Но раз в неделю я езжу в Тбилиси или в Гори и привожу полный рюкзак продуктов, по возможности не портящихся в течение недели. Пещеры служат нам холодильниками. Завтра старик покажет вам наиболее интересные из них и церковь с остатками древних фресок на горе. Это должен сделать именно он. Вы получите большое удовольствие, так как он знает массу местных легенд и расскажет их вам совершенно серьезно, как достоверные факты. У него такая наивная вера во все чудеса! Порою я с трудом удерживаюсь от улыбки, когда он проявляет эту детскую наивность. Ведь вы понимаете, мне неудобно улыбаться в подобных случаях… – и он опять усмехнулся.

Меня еще сильнее охватило любопытство, и я спросила, прямо посмотрев ему в глаза:

– Ну а вы, при отсутствии наивности, как можете быть верующим и монахом?

– Видите ли, – ответил он, – я объективный идеалист по мировоззрению. Я верю, что в мире есть какая-то духовная высшая сила. Религию же как таковую я ценю за ее красивые легенды, за ее этическое начало, за то, что она способна воспитывать людей… Впрочем, – добавил он лукаво, – вы бы никогда не подумали, что я только так отношусь к религии, если бы послушали мои проповеди, когда я был архимандритом в Мцхете.

– А вы были архимандритом в Мцхете?

– Да. Не удивляйтесь. Я ведь понимаю, что вы в недоумении, видя меня без бороды и без рясы… Это довольно сложная история. Я юрист, прокурор. До войны я пострадал, как многие, от режима, установленного моим соотечественником, которого я искренне ненавижу. Как юристу мне была видна вся мера царившего беззакония. Во время войны меня, опять-таки, как и многих, выпустили и отправили в армию. Я оказался военным прокурором и работал некоторое время в Москве. Семьи у меня нет, только приемный сын… И вот в 53-м году я решил стать монахом. Очень быстро я выдвинулся в архимандриты. Но я не был далек от мира, я жил его общественными интересами. Естественно, что после принятых мер реабилитации я стал искренним сторонником Хрущева и, зная отношение к нему в националистически настроенных кругах Грузии, пытался с этим бороться. Представьте себе такой забавный эпизод. Я послал дьякона купить портрет Хрущева, чтобы повесить его в приемной. Портрет был большой, в раме, а бумаги в магазине не оказалось. Вот дьякон и нес его всю дорогу перед собой, как икону, а народ говорил: раньше крест божий крестным ходом носили, а теперь Никиту Сергеевича носят.

Он засмеялся, а потом продолжил:

– Я задумал и еще одно дело. Теперь, когда церковь так слаба, ей нужно единство, а не разъединение на части и внутренняя рознь. Какое отношение к церкви имеет национализм? И вот я составил проект объединения Русской и Грузинской церквей под главенством общего патриарха, живущего в Москве, в центре нашего общего государства. Но это и явилось причиной моего падения. Националистически настроенное грузинское духовенство, особенно епископ Батумский и враждебно ко мне относившийся экзарх, которому уже более 90 лет, лишили меня всех званий и всех духовных прав, а потом сослали сюда. Теперь вы понимаете, почему я хожу в таком виде? Зачем мне носить рясу, бороду и длинные волосы, если я даже не имею права совершать самые элементарные обряды? Так проще и удобнее.

Я слушала с удивлением.

– И сколько же вы должны жить здесь в ссылке?

– Это абсолютно неизвестно. Ведь вы сами понимаете, что у нынешней церкви нет сейчас никаких средств принуждения, никакой реальной власти. Все это только призрак. Я мог бы хоть завтра отсюда уехать. Но это означало бы разрыв с церковью. А я этого не хочу.

– И что же вы будете делать здесь зимой?

– Во-первых, заниматься. Ведь я юрист, а не богослов. Я очень хотел попасть в духовную академию, но мое падение свершилось раньше, чем я этого добился. Поэтому я должен сам изучать историю церкви и богословие.

Он открыл дверь в соседнюю комнату, и я увидела груду книг.

– Здесь и религиозная, и антирелигиозная литература, – добавил он. – Мне надо знать и то и другое, чтобы бороться за сохранение религии.

– Ну а еще что вы будете делать?

– Ходить на лыжах. Ведь тут на склонах часто зимой лежит хороший слой снега.

– А разве монаху подобает ходить на лыжах?

– Некоторые ханжи считают, что и романы монахам не подобает читать, – засмеялся он. – Но я не принадлежу к их числу.

Видимо, мой хозяин не хотел больше рассказывать о себе, а мне было неудобно его расспрашивать. Поэтому разговор перешел сначала на Сванетию, где он работал какое-то время прокурором и план которой он набросал тут же в моем блокноте, узнав, что я собираюсь туда ехать. Потом я задала ему интересовавший меня исторический вопрос о причинах отпадения от православия Армянской грегорианской церкви. Он долго и интересно мне об этом рассказывал. Передо мной открылась картина Халкидонского собора^223, который в VI веке обсуждал проблему монофизитства, то есть учение о том, что Христос, даже когда он жил на земле, был только Богом, а не Богочеловеком. Вкратце я, конечно, знала это по истории Средних веков. Какая, казалось бы, отвлеченная проблема! Но если Христос не был человеком, значит и церковь христианская не может заниматься земными делами – прежде всего политикой, а должна ограничить себя чисто духовной сферой интересов и деятельности. Это уже был вопрос жизни, практики, политики. Все православные церкви отвергли учение монофизитов как ересь, кроме Армянской церкви, которая встала на сторону ереси и отпала от большинства. Я узнала, что, по последним историческим данным, тринадцать сирийских старцев, христианизировавших Грузию в VI веке, были явно грузинами, подвизавшимися в монастырях Сирии и связанными с монофизитской ересью. Когда против нее началось гонение, они вернулись на родину, уничтожая следы своих еретических увлечений. Каждый из них основал в Грузии монастырь, в том числе Шио… Перед моими глазами опять встал образ этого сурового отшельника…

– Если вас интересует этот вопрос подробнее, я могу вам дать статьи и брошюру, которые вы сегодня успеете прочесть перед сном, – любезно сказал мой хозяин и, опять отворив дверь в соседнюю комнату, извлек из кипы книг несколько тоненьких книжечек.

– Да, пора идти спать, – проговорила я, взглянув на часы. Было далеко за полночь. – Какая здесь тишина! Каким сумрачным кажется это место ночью!

– Оно не только сумрачное, но и имеет дурную славу. Дзегви, откуда вы пришли, была одна из деревень, принадлежавших монастырю. Но это было самое близкое селение, поэтому отсюда брались надсмотрщики над работавшими на монастырских полях крестьянами. Это развратило местное население уже в Средние века. А потом железная дорога, близость к городу… Дзегви считается одним из самых бандитских мест в Грузии. Там почти нет семей без уголовника, сидящего или сидевшего в тюрьме. Поэтому и монастырь – место небезопасное. После его закрытия все-таки здесь всегда жило по два-три монаха, а то оставался и один. За счет приношений верующих они собирали кое-какие деньги, конечно ничтожные, но являвшиеся приманкой. Поэтому один из моих предшественников здесь был убит из-за какой-то тысячи рублей, у него найденной. А второго, всего года два назад, тоже проткнули ножом, но он выжил, сообщил имена грабителей – ведь это были известные ему жители Дзегви, и тех судили. Но сам он, конечно, должен был перебраться куда-то в другое место Грузии, иначе его все равно бы здесь из мести прикончили.

Напутствуемая такими «успокоительными» рассказами, я дошла до выбранной мною угловой комнаты и открыла ее. Хозяин мой нес за мною свечу, поставил ее на круглый стол, положил рядом спички и книжки. Потом, оглянувшись, сказал:

– Если вы закроете балкон, вам будет душно. А если не закроете, может быть, будет страшно… – и вдруг, засмеявшись, добавил: – Впрочем, если уж вы не побоялись одна сюда отправиться, вам страшно не будет. Ведь вы, несомненно, первая женщина, решившаяся на такое смелое путешествие, да еще в сопровождении первого попавшегося жителя Дзегви!

В его голосе прозвучали удивление и как будто нотка восхищения моей авантюрностью.

– Но если вы чего-нибудь испугаетесь, – добавил он уже серьезно, – кричите «Георгий!». Я буду через две комнаты от вас и услышу. А теперь запритесь на ключ и спите спокойно.

Я так устала, что уже не в силах была что-нибудь читать. Погасив свечу и оставив открытой дверь на балкон, который благодаря наклону почвы с одной стороны был расположен очень низко, я легла на жесткий старинный диван. Еще несколько мгновений я думала… Мне было непонятно, зачем юрист мог стать монахом. Потом пришло в голову, что это произошло не без русской поддержки, может быть, даже по специальному заданию с целью подчинения Грузинской церкви русскому патриарху. На этом я заснула, крепко и без сновидений. Только один раз ночью я проснулась… Из мрака доносился хохот совы. Ветви шелестели. Потом мне почудились шаги под балконом. Я вздрогнула. Но тут же подумала, что если бы это были шаги какого-то чужого человека, залаяла бы собака. Значит, ничего страшного… И снова крепко заснула до утра.

Когда я опять открыла глаза, комната была залита солнечным светом. Часы на моей руке показывали десять и я, устыдившись долгого сна, сразу вскочила с дивана и вышла на галерею. По лестнице со двора поднимался Георгий.

– Извините меня за пижаму, – сказал он. – Я тоже только недавно встал. Как вы спали? Вы не слышали ночью крика?

– Нет.

– А я боялся, что вас разбудил и испугал. Ваше присутствие в доме пробудило у меня странное чувство обостренной ответственности. Видимо, поэтому мне приснилось, что кто-то ночью ломился в дверь на галерее. Я вскочил, с криком бросился к двери, нащупал засов и только тут понял, что это сон.

– Видимо, нечистая сила ночью в монастыре бродила, – раздался тихий голос старого монаха, подошедшего к нам, и он трижды перекрестился.

«Да, – подумала я про себя со смехом, – разве ночующая в монастыре женщина не является сама нечистой силой?»

– Если вы не очень голодны, – сказал Георгий, – идите сразу же с отцом Антонием осматривать то, что вы еще не видели, а я тем временем займусь хозяйством. Не теряйте такое чудесное утро.

Действительно, утро было восхитительное. Солнце стояло уже высоко, но горный воздух не утратил свежести, и темная листва деревьев сверкала серебристыми бликами на фоне желтовато-серых гор и голубого неба. Теплые тона построек и крыш приобрели особую чистоту. Веяло удивительным покоем, поэзией старины и уединения. Даже бесчисленные черные глаза пещер смотрели не так сумрачно и сурово, как накануне.

Освоившись с топографией места, я умылась и привела себя в порядок. Когда я спускалась во двор по узенькой тропинке, затерявшейся в густых кустах, мне навстречу вспыхнул в зелени веселый, будто смеющийся цветок граната, уцелевший до августа. В приливе жизненных сил и удивительно молодой, задорной, непосредственной радости я сорвала цветок и приколола к груди.

Когда я спустилась, старик окинул меня светлым, чистым, ласковым взглядом голубых глаз и сказал, улыбаясь:

– Как это ты ладно, дочка, цветочек приколола… Красиво! И вся-то ты такая аккуратная да складная.

Я почувствовала, что мой вид расшевелил давно забытое в душе старика, пробудил какие-то воспоминания… Меня тронуло это, и я ответила на его улыбку тоже ласковой улыбкой.

В полуразвалившейся, подвязанной веревкой обуви, в ветхой одежде, серебристо-седой, но еще подвижный и бодрый, старик повел меня за собой, показывая достопримечательности монастыря и тщательно убирая с дорожек упавшие ветви.

– Благодатное божье место, – проговорил он. – Только вот мало сил у меня, чтобы все в порядке держать, хоть и стараюсь я, целый день стараюсь. В запустении все находится. Как бы еще совсем не начало разваливаться.

– А охрана памятников архитектуры делает что-нибудь для сохранения монастыря?

– Да что делает? Вот меня сторожем числит. Этим только и живу, две с половиной сотни рублей в месяц платит.

– А церковь ничего не платит?

– Что ты, дочка, конечно, ничего.

– А Георгий?

– Ну, он другое дело. Его сюда сослали, значит, что-то должны платить. Экзарх-то стар-стар, а упрямый мингрелец. И Георгий тоже. Знаешь, что бывает, если два мингрельца поцапаются и друг с другом не поладят? – мотнул он головой.

– И родных у вас тоже никого нет, дедушка? Ведь я слышу по говору, что вы не здешний, а с Украины.

– Верно, дочка. Я из-под Харькова. Только никого у меня ни там, ни где бы то ни было в мире не осталось. Вся родня померла, когда был голод в тех местах при коллективизации. И жена, и дети умерли. Я выжил, да не мог больше в своем селе оставаться. Тяжко стало. Все напоминало… Вот я и уехал в Сухум, стал в порту работать. Так и проработал много лет, и войну тоже. А потом услыхал, что с церковными делами полегче стало и даже монастыри кой-где открыли. И захотелось мне кончить жизнь в молитве и уединении, в хорошем божьем месте вроде этого. Так я постригся и сюда пришел жить. Здесь и умру – ведь мне уже за восемьдесят перевалило. Я и место для могилы своей нашел, в тени под деревьями. Копать понемногу начал.

Все это старик говорил детски просто, без горечи, примиренно.

– Ну, а теперь я тебе показывать буду, – тем же тоном продолжал он, когда мы остановились у одинокой пещеры, открывавшей свое темное отверстие в склоне горы под наклонившимися вниз ветвями деревьев.

– В этой пещере поселился Шио, когда решил отшельничать. Вокруг лес был густой-густой. Никакого жилья на много верст не было. Но Бог ведь всегда помогает тем, кто душу свою спасти старается. Вот он и стал посылать к Шио каждый день ворона с куском хлеба в клюве, чтобы тот с голоду не умер. Так прошло немало времени. Только один раз охотился в лесу князь, которому эта местность принадлежала. И видит вдруг – летит птица и что-то в клюве держит. Заинтересовался он и поскакал за ней следом. Свиту свою потерял и один к этой пещере в чаще пробрался. Видит – опустилась птица и бросила хлеб иноку, в пещере появившемуся. Сошел князь с коня, преклонил колени перед таким чудом и обратился к Шио с расспросами. Ну, тот на его душу так воздействовал, что решил князь монастырь здесь построить. Земли большие монастырю дал и сам в нем постригся, чтобы близ Шио жизнь свою кончить. Тогда и Шио из этой пещеры в монастырь перешел, только слишком суетной жизнь ему даже среди монашества показалась, подвижничества он хотел, отшельничества, уединения от людей. Вот он за несколько лет до смерти и замуровал себя в этой пещере, где теперь церковь и могила его. С тех пор чудеса на этой могиле творятся. И теперь богомолки нет-нет да и приходят к могиле. Из России приходят, издалека.

– А грузины?

– У грузин куда меньше веры в народе. Раз в год они сюда на праздник собираются, да только не слишком молятся, а веселятся, пьют, едят, пляшут, песни поют. Ну ладно, дочка, пойдем дальше, нам еще вон куда наверх влезть нужно.

Я задумалась о том, насколько «бродячим» оказывается сюжет об отшельнике Павле и вороне с хлебом, а тем временем мы поднялись по затененной густыми деревьями тропинке на гору. Деревья отступили, и на небольшой голой площадке появилась маленькая однонефная церковка, перекрытая двускатной крышей, сложенная грубовато и внутри украшенная тоже грубоватыми, наивными фресками X века. Местами они полустерлись, местами отчетливо выступали пятна простой, но звучной минеральной краски, очертания бесплотных фигур, лица и глаза, полные напряженной серьезности. Конечно, мастер, создавший эти фрески, не был не только замечательным художником, гениально воплотившим мысль и чувство в росписи Кинцвиси, но и не стоял на уровне более стандартных живописных достижений. Но в его примитивности и наивности было много сурово-искреннего, простодушно говорящего о давних веках. Да и сами эти века, такие мрачные и жестокие, не сочетали ли тоже суровость со светлой и трогательной наивностью? Боже мой, как сложна и противоречива жизнь во все эпохи!

Сфотографировав церковь и вид с горы, я сказала:

– Дедушка, дайте я сниму вас и пришлю фотографию.

Старик довольно улыбнулся, поправил волосы, одернул на себе ветхую одежду и встал перед церковью, в которой он только что умиленно перечислял мне сюжеты фресок, крестясь на каждую композицию. Я щелкнула фотоаппаратом.

– А вот здесь посмотри, дочка, – потянул меня за собой старик в сторону от церкви, – видишь, какой обрыв.

Мы стояли на узкой тропинке, и под нашими ногами почти отвесно обрывался голый склон со следами обвалов и оползней в рыхлом песчанике.

– Так вот слушай, – продолжал старик, – когда появились здесь первые монахи, кругом было очень много волков. Шио велел им уйти из этих мест, и они его волю исполнили. Ведь это была божья воля. Но одного волка Шио оставил, чтобы он пас и охранял его любимого ослика. Был у святого такой ишачок маленький. Волк подружился с ним и никуда от него не отходил. Только ведь всюду злые люди сыщутся. В монастыре жил один монах, злой и завистливый. Слава Шио не давала ему покоя, и возненавидел он старика божьего. Всякие неприятности старался ему сделать. Один раз ослик и волк пришли к этому обрыву, а злодей подстерег их и столкнул ишачка в пропасть. Ну, ясно, тот все кости себе и переломал. Разве тут уцелеешь? А потом пошел к Шио и сказал, что волк ослика съел. А волку так стыдно было, что не уберег вверенного ему друга, что он залез куда-то в угол и не показывался. Огорчился Шио и позвал волка. Тот на животе приполз и глаза поднять не решается. Стал Шио его упрекать, как, мол, так, я тебе доверял, а ты свою хищную породу не преодолел, съел ослика. Как услышал это волк, поднял глаза и посмотрел на Шио по-человечески. Потом взял зубами его одежду и заставил идти за собой. Привел к обрыву и показал на труп, внизу лежащий. А потом побежал в монастырь и с рычанием на злого монаха набросился. Тут Шио все понял. Поплакал об ослике, а недостойного инока из монастыря прогнал. Волка же отпустил на все четыре стороны.

Я слушала теплый старческий голос, рассказывавший человечную легенду, одну из тех, которыми народ умел так согреть и украсить самые аскетические средневековые верования, слушала и удивлялась. Старик рассказывал легенды с полной убежденностью, тоном очевидца. Он явно верил в эти предания не меньше тех, кто их создал, и с непосредственной свежестью ощущал и передавал их наивную поэзию. Будто я перенеслась в дальние века или эти века прислали ко мне живого представителя, но воплощавшего в себе не жестокие и мрачные, а кроткие и светлые стороны прошлого. Ведь и они были… Разве мало их в великом наследии средневекового искусства?

Когда мы наконец спустились на монастырский двор, на столе под большими деревьями уже стояли миски, лежали ложки, хлеб и лук. Георгий суетился у маленькой печки и приглашал нас обедать. Он сделал из консервов два блюда, предложив на сладкое чай с вареньем, как накануне. Меня заботливо угощали, и все казалось мне необычайно вкусным после прогулки и связанных с ней впечатлений.

Пора было собираться в обратный путь, чтобы к вечеру быть в Тбилиси. Проводить меня вызвался старик, хотя жара опять стояла свирепая и предстояло идти по открытой местности, под раскаленным солнцем.

Конечно, я горячо поблагодарила за все Георгия и сказала, прощаясь:

– Как у вас здесь хорошо, красиво, тихо. Приятно было бы даже недели две прожить в епископском доме. Здесь можно было бы прекрасно заниматься научной работой, писать какой-нибудь труд.

– А что ж? Приезжайте, когда захотите. Хоть на целый месяц. Мы с дедушкой будем о вас заботиться. Ведь все-таки нам здесь одним скучновато. А это было бы приятным развлечением, – странный отшельник весело и приветливо улыбался, говоря это. – Только напишите нам, если соберетесь к нам приехать.

– Написать? Но какая же у вас тут почта и какой адрес? – удивилась я.

– Я вам сейчас объясню.

Георгий вырвал листок из записной книжки, что-то написал на нем и протянул мне, добавляя:

– Почту нам оставляют у сторожа железнодорожного моста, через который вы будете сегодня идти.

Я прочла имя адресата: Виссариону Давидовичу Дадиани, – и вопросительно подняла глаза.

– Как, вы из тех Дадиани^224?

– Да, я из рода светлейших князей Мингрелии, – улыбнулся он. – Известная вам, конечно, Екатерина Дадиани^225, сестра Нины Чавчавадзе-Грибоедовой, прозванная в Париже Грузинской Рекамье^226, – моя двоюродная прабабушка.

Он еще раз любезно пожал мне руку и проводил до выхода с монастырской территории.

Я слушала по дороге деда, рассказывавшего мне опять истории об убийстве жившего здесь раньше монаха, а сама думала: происходя из рода Дадиани, этот странный человек еще более имел основания рассчитывать на церковную карьеру в Грузии; ведь экзарху более 90 лет, не метил ли он при поддержке русского патриарха занять его место? Потом я прислушалась к печальным восклицаниям старика о потерянных родных, остро ощутила его одиночество, смирение, просветленное только наивной верой… При свете солнца еще более бросались в глаза жалкие опорки на его ногах и ветхая, истрепанная одежда. Он шел, провожая меня, десять километров в такую жару! Мне хотелось дать ему на прощание денег, но, наученная горьким опытом в Кинцвиси, я взяла с собой только самую необходимую маленькую сумму. Дать ему какую-нибудь пятерку мне было бы стыдно. И я решила про себя прислать ему позже денег по почте, а пока с самой теплой признательностью поблагодарила его и попрощалась с ним.

В Тбилиси я вернулась, когда было еще светло. Вымывшись на турбазе в душе, я столкнулась в дверях с приятной блондинкой, работающей диспетчером.

– А вы опять куда-то ездили? – спросила она меня.

– Да, в Шиомгвиме.

– Как, одна?

– Да.

– Но ведь это безумие. С вами могли случиться всякие неприятности. Кто это вам посоветовал такое отчаянное путешествие?

– Элгуджа.

– Ну, конечно, только такой простак, как он, мог это посоветовать и даже не подумать о том, как это рискованно. Он явно не знал даже, что теперь и парома через Куру в Дзегви нет.

– Да, в рискованности путешествия я убедилась на деле. Но все обошлось хорошо. Я ночевала у монахов.

– А вы видели Дадиани?

– Да. А вы его знаете?

– Еще бы! Первое время, когда он был разжалован экзархом и хлопотал о своем восстановлении, он жил у нас на турбазе. Мне пришлось о нем довольно много заботиться. Конечно, он странный человек и авантюрист, но вызывал какое-то сочувствие. А потом его отправили в Шиомгвиме.

– Почему же все это получилось?

– Говорят, что он метил на место экзарха после его смерти. Авантюрное желание сделать блестящую карьеру и выбиться наверх, видимо, и привело его к монастырству. Его происхождение, имя, большая культура, красноречие прокурора – все делало его расчет реальным. Но он просчитался в одном – в попытке опереться на русскую церковь и сыграть на присоединении к ней грузинской церкви. Русский патриарх, не знаю почему, не воспользовался его планом, а переслал его проект экзарху. Грузинское духовенство разъярилось, и это привело Дадиани к падению. Так все говорят в Тбилиси.

Отец Лоры Пулайя, тбилисский прокурор, которого я видела позже, рассказал мне, что местная коллегия юристов с возмущением на специальном собрании заклеймила невероятный в своей нелепости факт пострижения Дадиани в монахи, причем объяснялось это тем, что он запутался в каких-то служебных делах и хотел замести следы своих злоупотреблений. Церковь же, отправляя его в шиомгвимское изгнание, тоже обвиняла его в хищениях церковного имущества, когда он был архимандритом.

– А не думаете ли вы, что именно эти обвинения могут быть ложными, чтобы замаскировать истинные причины случившегося?

– Может быть и так. Во всяком случае, он несомненный авантюрист.

От искусствоведок в институте я услышала брезгливые отзывы:

– Говорят, что это очень темная личность. Он погубил многих в 37-м году, пока сам не оказался жертвой, а сейчас он – гомосексуалист и распутник, устраивающий тайные оргии и пьянства в Гори, куда он порой тайно ездит из Шиомгвиме.

Странно, иногда очень темные, но сложные личности могут повернуться к кому-то какой-то интересной гранью натуры, и это, видимо, получилось в данном случае, когда мой неожиданный приход нарушил однообразие жизни в Шиомгвиме…

Мысль моя на турбазе, когда я отошла от диспетчера, устремилась и в другом направлении. Почему эта женщина назвала Элгуджу простаком? Ведь по культуре, по уму, по самому существу он настолько выше окружающих, настолько непрост…

Пока я размышляла об этом, ко мне подошла Ханум, искавшая меня во дворе турбазы. Оказалось, ночью ожидается посещение квартир, все хозяева которых подрабатывают содержанием у себя «диких» туристов, инспектором. Поэтому взволнованная Ханум просила меня, чтобы я как-нибудь эту ночь устроилась ночевать на турбазе.

Не зная, что предпринять, я села в кресло. Вероятно, у меня был озадаченный вид, так как на это обратил внимание севший рядом со мной помощник директора базы по хозяйственным делам Лео, совсем уже седой, вечно озабоченный, но по отношению ко мне довольно приветливый человек. Я рассказала ему о создавшейся ситуации и попросила помочь мне устроиться на одну ночь хотя бы даже во дворе турбазы или на диване в каком-нибудь служебном помещении.

– Ну, конечно, мы что-нибудь придумаем, – сказал он любезно, – сейчас узнаю.

В это время пришла машина из Орджоникидзе и появился Элгуджа. Относясь к нему с приятельской простотой и доверчивостью, я пошла ему навстречу.

– Ну как, были в Шиомгвиме?

– Да, и только недавно вернулась. Вы не чувствовали, как я вас ругала в душе вчера во время путешествия, когда со мной произошли довольно серьезные неприятности?

– Что случилось? Вы мне расскажете?

– Да, конечно, как только у вас найдется время, чтобы меня выслушать.

– Хорошо, я скоро освобожусь.

Я села в кресло, и около меня опять оказался Лео.

– На турбазе все занято, даже все диваны и раскладушки, – сказал он. – Но зачем вам оставаться на турбазе? Через два дома отсюда моя квартира, я сейчас один, моя семья на курорте, и вы прекрасно можете переночевать у меня.

– Нет, спасибо, – возразила я поспешно. – Вы должны сами понимать, что это неудобно. Если бы, наоборот, ваша семья не была на курорте, я бы с удовольствием приняла ваше предложение.

– Вы меня обижаете отказом. Это значит, что вы мне не доверяете.

– Дело не в недоверии, просто это в любом случае неудобно. Я не могу на это согласиться, и вы, пожалуйста, на меня не обижайтесь.

– Нет, все-таки мне это обидно. Но если уж вы так хотите, я могу предоставить вам свою квартиру и отдать от нее ключи, а сам как-нибудь переночую на турбазе – мне какое-нибудь место на ночь найдется. Если вы от этого откажетесь, вы меня совсем обидите.

Мне не хотелось соглашаться и на это, но вместе с тем не хотелось без оснований обижать человека, проявившего ко мне такую любезность.

– Хорошо, – сказала я неуверенно, – на это я согласна.

Мимо проходил Элгуджа, мне показалось, что вид у него стал хмурый, и он не остановился, даже не взглянул на меня.

– Сядь, – сказал ему Лео, потянув его за руку и сажая в кресло, стоявшее рядом со мной с другой стороны.

Он сел неохотно, и я видела, что он готов вскочить, как строптивый человек, не терпящий никакого принуждения.

– Как ты мог привезти к нам такую туристку и не устроить ее на турбазе? – сказал ему Лео, явно желая этим упреком подчеркнуть свое внимание ко мне.

Элгуджа нахмурился еще больше. Я чувствовала его внутреннее раздражение.

– Он не виноват, на турбазе так же не было мест, как сейчас, – проговорила я торопливо. – Элгуджа, дело в том, что я сегодня прошусь на турбазу. Сегодня нельзя ночевать у Ханум. Ожидается инспектор…

Совсем некстати в дверях опять появилась Ханум, вызывая меня знаками.

– Я уезжаю сама ночевать к сестре, – сказала она. – Если у тебя ничего не выйдет с турбазой, скажи дочке, Амалии, она будет дома, и поезжай тоже к моей сестре. Амалия расскажет, как ее найти. Правда, это далеко, ночью будет страшно.

Когда я возвращалась на свое место, я увидела, что Элгуджа стоит с Лео, и до меня долетел конец их разговора по-русски.

– Неужели все-таки ничего нельзя сделать, чтобы устроить ее сегодня на турбазе? – резко проговорил Элгуджа.

– Все переполнено. Да и зачем? Ведь у меня пустая квартира. Ей там будет лучше.

Когда я приблизилась, Элгуджа отошел и затем исчез совсем. Явно он покинул в этот раз турбазу много раньше, чем обычно. Меня обожгла мысль: что если он подумал, что я согласилась ночевать в пустой квартире вместе с этим человеком? Какое обидное недоверие ко мне! Но вместе с тем как это недопустимо для женщины по грузинским представлениям!

Я еле отвечала на слова Лео, пытавшегося занять меня разговором, обыденно-серым, прозаическим. Его внимание было мне теперь уже просто невыносимо, и я проклинала создавшуюся ситуацию, возникшее недоразумение.

– Нет, все-таки я лучше поеду ночевать к тетке Амалии, – высказала я вслух свою мысль с сожалением о том, что эта возможность открылась мне слишком поздно.

– Вы хотите обидеть меня? Почему вы мне не доверяете? Ведь я сказал, что вы останетесь в квартире одна и запретесь в ней на ночь. Разве я человек, заслуживающий такого обидного недоверия?

«Действительно, зачем мне напрасно обижать старого человека, – опять подумала я. – А Элгудже я все расскажу и объясню. Не может же он считать меня такой, как те туристки, о которых рассказывал Дерзибашев». Было уже поздно, пробили отбой, и я пошла за Лео. Через два-три дома мы вошли во двор, он отпер калитку, зажег свет.

– Вам тут будет хорошо, – сказал он.

– Спасибо, спокойной ночи.

Но он не уходил и не протягивал мне ключи, стоя в дверях. Потом сделал шаг ко мне и попытался меня обнять. Я резко оттолкнула его и в один момент оказалась около двери, открывая ее.

– Куда же вы пойдете так поздно? Уже ночь!

– Ничего, я найду себе место. Не беспокойтесь!

Я уже чувствовала себя в безопасности у выхода и поэтому ответила ему жестко, но спокойно.

– Я уйду, – в его голосе прозвучала просьба. – Останьтесь! Что подумают, когда узнают, что вы пошли ко мне, а потом сразу убежали? Вы меня опозорите.

– Подумают не больше того, что есть. А я теперь уже все равно здесь не останусь, – я повернулась и открыла дверь.

Он схватил меня за руку.

– Ну хотя бы один поцелуй, только один поцелуй…

Я встретила его просящий взгляд, и вдруг он мне показался жалким.

– Как вам не стыдно… – вырвалось у меня, и я вышла за дверь, в темный, спящий двор.

– Впервые вижу русскую женщину, с которой нельзя сговориться, – услышала я вслед себе тихо, но ясно сказанные слова. Те же, что я слышала от милиционера! И что было в тоне этих слов? Возмущение, раскрывающее тупой, наглый цинизм примитивного и грубого мужчины, не имеющего никакого представления ни об уважении к женщине, ни о самой элементарной романтике, которая может быть присуща даже мимолетному, но настоящему увлечению? Я вздрогнула от отвращения.

Амалия взялась сама отвести меня к тетке, боясь отправить одну ночью, да еще в незнакомую часть города за Курой. Предварительно она еще раз обратилась к дежурному ночью на турбазе диспетчеру с просьбой меня устроить.

– А, это та стриженая туристка, – долетели до меня слова. – Нет, ничего нет, ни одной раскладушки.

Было далеко за полночь, когда я легла спать на полу в незнакомом доме. Мне долго не спалось, но в основном из-за того, что подумал Элгуджа и насколько он был прав не в отношении меня, но в отношении создавшейся ситуации, в которой я заняла недопустимую позицию. Я так жаждала сразу же поговорить с ним, рассеять то темное, что между нами повисло. Сразу же! Но ведь два дня он опять должен находиться в поездке…

На другой день я пришла на турбазу, так как это был день, намеченный для путешествия с Дерзибашевым в Бетанию. Я напрасно прождала его час. Лео прошел мимо меня мрачный, не глядя на меня и не здороваясь. Противный Роен сел рядом и спросил:

– Вы кого-нибудь ждете?

– Да, Дерзибашева.

– Но он болен. Он лежит и не ездил в последнюю поездку.

– Да? – сказала я. – Очень жаль. Значит, поездка в Бетанию расстроилась.

И я ушла, чтобы не продолжать разговора. Конечно, я зашла в институт, ведь надо было готовиться к отъезду. Следующий вечер был последним в Тбилиси.

Когда он наступил, я сидела на турбазе, как на иголках. Только бы поговорить с Элгуджей, только бы рассеять его дурные мысли, только бы расстаться с ним дружески! – томило меня одно настойчивое желание. Поэтому, когда пришла машина из Орджоникидзе и Элгуджа появился в дверях, я быстро подошла к нему и проговорила:

– Я завтра уезжаю. Я пришла сюда только для того, чтобы поговорить и попрощаться с вами. Иначе моей ноги больше не было бы на турбазе.

– Подождите немного. Я сейчас приведу себя в порядок и приду.

Он сказал это без вчерашней раздраженности, но и без прежней теплоты, к которой я уже привыкла и которой доверилась.

Я села. Он ходил с озабоченным видом, что-то делал. Потом ушел. И больше не вернулся.

Это было так для меня неожиданно и так обидно, что я застыла в кресле и не вставала, пока не прозвучал отбой. Я все еще не допускала мысли, что он может не попрощаться со мной. Конечно, я уже понимала причину обиды, и все же она была такой незаслуженной… Дойдя до ворот Ханум, я простояла некоторое время в подворотне, прижимаясь к каменной стене.

На рассвете я вышла с рюкзаком, чтобы идти к «Аэрофлоту»227. Я вспомнила, что Элгуджа говорил о возможности попрощаться утром в день моего вылета на самолете… Ведь он ехал в это утро в Орджоникидзе и мог рано появиться на турбазе. Но на пустынной улице Сулхан-Саба не было ни одной машины. Я шла тихо, но никто не догнал меня. Даже у «Аэрофлота», среди своих спутников, в ожидании автобуса, я все время озиралась по сторонам, думая, что на минуту придет и протянет мне руку тот, кто приобрел для меня такое дружеское значение… Но опять мое ожидание было напрасно.

V. В суровой Сванетии

Август 1957 г

Покрыта копотью всегдашней,

Огнем войны опалена,

К стене прилепленная башня

Над горной хижиной видна.

Важа Пшавела

Так началось мое путешествие в Сванетию под знаком печального и тяжелого чувства, что с двумя людьми, которые приобрели для меня самое большое значение и дружбу которых мне так хотелось сохранить, я рассталась, даже не попрощавшись… В первый раз, с Гургеном, виновна была только я, хотя отнюдь не преднамеренно. С Элгуджей косвенно тоже вина была моя, но обидел меня все-таки он, и мне это было очень больно.

Я попыталась бороться с подавленным в результате настроением и при активности своего характера написала Элгудже из Кутаиси, пока мы сидели несколько часов на аэродроме, так же как написала Гургену сразу из Тбилиси. Я объяснила все то, что произошло, отдавая должное его праву на осуждение, если он неверно понял случившееся в тот вечер, но доказывая, что в действительности все это было вовсе не так. Я приложила к письму несколько стихотворений, которые собиралась отдать ему при прощании, и просила его, если в основе лежит только недоразумение, а не желание порвать знакомство со мной и оскорбить, написать хоть несколько строк в Ленинград.

Самолеты в Местию^228 не летали из-за дождей, и нам пришлось три дня жить в кутаисской гостинице, не имея возможности даже съездить в Гелати, так как ливень приобрел катастрофический характер.

В экспедиции было двенадцать человек, из них только двое мужчин, остальные женщины, вернее, в основном разного возраста девицы, еще аспирантки или уже научные сотрудники института. В долгие дождливые часы в комнате, где мы жили, велись долгие женские разговоры. «Кассир» экспедиции Русике Кения, дочь ювелира и специалист по ювелирному народному искусству, деловая, энергичная, живая, называлась «министром финансов» – у нее действительно были для этого ярко выраженные способности. Небольшая, округлая, от пышных форм фигуры до линий профиля, рыжеватых завитков волос и округлых движений очень маленьких мягких рук, она казалось созданной для того, чтобы иметь многочисленную семью и руководить хозяйством большого дома.

– Большого? О, хотя бы маленького! – смеялась она, скрывая за смехом свою женскую неудовлетворенность. – Мне бы хоть парочку детей! А то приходится всю любовь растрачивать на племянников. Правда, они у меня такая прелесть!

И она рассказывала о них с увлечением, в котором ощущался физиологический голод материнства.

– Да, дети – главное в жизни, – восклицали тоже приближающиеся к тридцати годам кандидаты наук, специалисты по средневековому искусству Натела Аладашвили и Нелли Вольская, первая крохотная, худенькая, некрасивая, в огромных очках, вторая изящная, хорошенькая, задорная, с легким оттенком вызывающей польской «гоноровости». Но в этих возгласах я уже не ощущала настоящего призвания и жажды, это было скорее бессознательной данью воспитанию в определенных жизненных правилах, ставших просто привычной условностью, тем общим «так принято» и «так полагается», за рамки которых выйти стыдно и аморально, особенно для женщин Грузии. Натела была высыхающей старой девой по самой своей «бесплотной» конституции и по характеру ученого «синего чулка», хотя она и старалась наряжаться. А Нелли гораздо больше проявляла свою истинную женскую натуру не тогда, когда говорила о детях, а тогда, когда задорно восклицала:

– Хорошо было бы, если у нас, как в Спарте, часть детей бросали бы в море, но только девочек, и столько, сколько надо, чтобы на одну девочку оставалось шесть мальчиков. Тогда бы за женщинами действительно ухаживали и им прекрасно и весело было бы жить в мире.

Красивая, черноволосая и черноглазая Эка Привалова, настоящая грузинка по внешности, несмотря на смешанное происхождение, еще только собирала материалы для диссертации. У нее был неровный характер: то она становилась веселой и проявляла живой темперамент в блеске и игре сверкающих глаз, то делалась сумрачной, замкнутой, молчаливой. Ее специальностью была средневековая монументальная живопись. Тайная неуверенность и мнительность ощущались в ней наряду с жаждой романтики, успехов, жизни, любви… Но любила ли она кого-нибудь в жизни сама, – думала я иногда, на нее глядя. Та же мысль рождалась при взгляде на Теону Аситашвили, молодую художницу, с моей точки зрения, несколько рыхлую и полную, но очень женственную, с неправильными чертами лица, полными мягкими губами и широким коротким носом… В этом нежно-белом лице было много пикантного, и его украшали огромные зеленые глаза с длинными, темными, пушистыми ресницами. Женская мягкость сочеталась в ней тоже с каким-то тайным неудовлетворенным томлением по любви… Скорее по возможности и умению любить, чем даже по любви к себе… Это очень отличало Эку и Теону от их спутниц. Подруга Теоны, художница Тина, – несколько ширококостная и коренастая, была похожа на персидскую миниатюру. На круглом лице с маленьким ртом и прямым носом были будто нарисованы прекрасные, огромные, черные глаза под длинными линиями бровей. Она была молчалива, но в ней чувствовался скрытый темперамент. Мне казалось, что у нее, быть может, более простая натура, чем у ее подруг, но что именно она способна узнать страсть и любовь, а не только томление по ним, пустоту неудовлетворенности и в конце концов брак все-таки без настоящей страсти. Молчаливо и отрешенно держалась очень некрасивая Манана, одухотворенная, хрупкая девушка, работник библиотеки, взятая в экспедицию, чтобы она как-то рассеялась после смерти матери, болезненно и тяжело ею перенесенной. Часто она что-то писала, не слыша разговоров, и на всем ее облике лежала печать большой доброты и грусти. Самой младшей была грузинка аспирантка Кити Мачабели, некрасивая девушка с очень крупными чертами лица, но по-спортивному складная, сильная, жизнерадостная, полная внутреннего равновесия, здоровой, естественной активности, придававшей ей большую привлекательность. В ней ощущалась особенно явно незаурядность и яркость одаренной натуры, лишенной внутренних надломов и надрывов, органичной, цельной, предназначенной для широкой жизненной деятельности. Она была младше всех, но у нее был жених, и это было очень для нее естественно. На груди у нее красовался альпинистский значок. И она осмеливалась возражать своим старшим спутницам:

– Почему обязательно дети – главное в жизни? Могут быть разные натуры и разные призвания. Нужно ли себя насиловать, если чувствуешь желание заниматься не детьми, а хотя бы наукой, не расчленяя себя на мелкие части и не разбрасываясь? Я не знаю, может быть, я и захочу когда-нибудь детей. Ну что ж, я тогда и буду их иметь. Но пока я этого органически не захочу, пока мне не будет их недоставать, я не заведу их только потому, что так полагается. Это же все просто предрассудки и условности. Надо уметь быть самой собой и не бояться ничего.

– А что скажет муж? – набрасывались на нее. – Какой муж это потерпит?

– Но мой будущий муж согласен на брак со мной, даже если я не захочу иметь детей. Если дети ему важнее, чем я, какая же это любовь?

Найдя во мне пример осуществления в жизни подобной программы, Кити искала во мне опоры в спорах. Старшие из наших спутниц удивлялись мне и говорили, что меня не понимают, а младшие, может быть, и не понимали тоже, но почему-то проявляли ко мне не только большее, но порой даже восторженное расположение. Впрочем, на отношение к себе я вообще не могла пожаловаться – оно было внимательным, доброжелательным и милым.

Женская половина экспедиции завершалась красивой молодой дамой Лелико, специалисткой по миниатюрам, но прежде всего именно изнеженной дамой, имевшей маленького сына, о котором она часто вспоминала. И, наконец, с нами была заведующая отделом Востока в Эрмитаже, старая дева Алиса Владимировна Банк, суховатая, поджарая, несколько язвительная и очень умная в музейно-вещеведческом смысле. Мужчины же – молчаливый и ничем себя не проявлявший аспирант Темур и брат Эки остроумный и довольно веселый физик Петре – появлялись только изредка, предпочитая спать под шум дождя и пить вино в ресторане.

Так прошли три дня, но и на четвертый прогноз был безрадостным. Дождь прекратился, но небо было покрыто тучами, и «кукурузник» едва ли мог полететь в Сванетию в ближайшую неделю. Мы сходили в кутаисский музей, где богато представлено грузинское Средневековье и где я не была в дни пребывания в Кутаиси после Военно-Осетинской дороги, так как здесь был ремонт. Потом мы поднялись на гору и долго сидели среди величественных развалин великолепного храма, построенного царем Имеретии Багратом в XI веке. Обломки камня, покрытые чудесной орнаментальной резьбой, лежали вокруг, восхищая мой глаз, как и несколько лет назад.

Потеряв надежду на самолет, но узнав, что размытая дождями автомобильная дорога в Сванетию восстановлена и вот-вот должна быть открыта для проезда, мы решили ехать на машине. В пасмурное утро под тяжелыми тучами нанятый нами грузовик домчал нас до Зугдиди^229, столицы Мингрелии. Я уже была здесь раньше, но теперь, после Шиомгвиме, с новым любопытством осмотрела музей в доме Дадиани. На обширной зеленой площади расположены два дворца этого последнего в Грузии рода влиятельных феодальных властителей, сохранявших номинальную самостоятельность под протекторатом русского царя и лишь при Александре II отказавшихся от нее и получивших титул «светлейших» князей. В здании конца XVIII или начала XIX века, вполне европейском по стилю, находился музей. Более позднее здание в модном к концу царствования Николая I псевдоготическом стиле занято райкомом. Музей весьма разношерстный по своему характеру. Много интересного, относящегося к роду Дадиани: портреты маслом и акварелью, фотографии, вещи. Рядом с изящной, бледной, тонкой акварелью, передающей поэтический облик Нины Чавчавадзе, огромный портрет в золотой раме ее сестры Екатерины, которую так безнадежно любил Бараташвили^230 и которая предпочла любви поэта богатство и титул княгини Мингрельской. «Солнце Грузии», как ее за красоту называли на родине, и «грузинская Рекамье» в Париже изображена в расцвете пышной и уже несколько тяжеловесной красоты, в роскошном придворном наряде, яркая, властная, но, увы, уж очень далекая от тех намеков, из которых соткан ее образ в стихах Бараташвили.

Я задержалась у фотографии ее дочери, вышедшей замуж в Париже за внука Мюрата^231. Черты этой уже немолодой женщины показались мне сходными с чертами моего странного знакомого – Виссариона Дадиани. Во время Парижской коммуны Мюрат и его семья бежали в Грузию и здесь, в Зугдиди, кончили свою жизнь. При этом Мюрат привез те наполеоновские реликвии, которые достались ему от отца и деда, и вот – странная игра судьбы – версальский кабинет Наполеона, его посмертная маска, ряд вещей, гравюр, бумаг нашли пристанище в этом маленьком, таком далеком от Франции музее, куда редко забредают случайные посетители. Из этих вещей выставлено немногое. «Нас и так обвиняют в бонапартизме», – без иронии, серьезно сказал нам директор музея в ответ на заданный ему вопрос. Бонапартизм в XX веке в Зугдиди! До чего можно дойти при отсутствии минимальной общей культуры и минимального чувства юмора!

Выйдя из музея, я долго бродила в парке – одном из самых красивых парков в Грузии, хотя от него уцелели лишь ничтожные остатки. Когда я попала сюда впервые, меня удивило сочетание южных пород деревьев со стилем русского усадебного парка. Сочетание своеобразное, красивое и поэтичное. Широкие аллеи платанов, искусственный пруд, тенистые уголки экзотической зелени… Но все запущено, даже скамеек почти нет, особенно если отойти хоть немного от дворца.

Мы успели еще съездить в Цаленджиху^232 во вторую половину дня. Я вспомнила, как я ездила туда первый раз из Сухуми, с одной ленинградкой, переночевав ночь в зугдидском альпинистском перевалочном пункте. Я тогда еще очень мало знала Закавказье, и меня удивили нарядный асфальтированный центр тихого Зугдиди, утонувшего в густых фруктовых садах, и тяготение к благоустройству центра в простом, хотя и большом селе, каковым является Цаленджиха. Сквер и асфальтовые дорожки, здание кино, широко раскинувшиеся улицы с каменными двухэтажными домами и огромными садами… Все это совсем не походило не только на русские, но и на украинские деревни. К церкви, построенной в Цаленджихе в XIV веке одним из князей Дадиани, мы поднялись по заросшему кустарником склону невысокой холмистой гряды, и я с удивлением подумала, что эта возвышенность среди тяготеющего к приморской низменности рельефа сходна с моренной грядой, сложенной красно-рыжими суглинками. Мои ноги скользили по этому влажному от росы суглинку, который казался совсем красным по контрасту со свежей, мокрой зеленью кустов, стряхивавших на нас прохладные капли и струйки.

Церковь расположена на самом гребне. Это обычный в Грузии центрально-купольный небольшой храм с низким шатром над барабаном, прорезанный узкими окнами. Но когда я впервые вошла внутрь его, я застыла, очарованная. На стенах местами очень хорошо, местами слабо сохранились фрески, сделанные византийским мастером Мануилом Евгеником^233, приглашенным из Константинополя в XIV веке Дадиани, о чем гласит надпись на одном из столбов церкви. Это единственный памятник монументальной византийской живописи на территории СССР. Мастер был хорошим художником, владевшим многовековыми изощренно-изысканными традициями византийской живописи. Уверенность плавного ритмического рисунка, музыкальность повторных линий, орнаментальность узорчатых одежд, тонкие, строгие лики… Но сквозь традиции уже пробиваются веяния будущего проторенессанса, начавшегося в Византии, охватившие Восток, но так и не осуществившиеся из-за захвата Византии турками. При плоскостности фигур появляется легкая светотень, местами округляющая поверхности, смягчаются линии, более трепетными становятся краски. Они сливаются в нежнейшем колорите бледно-розовых, светло-зеленых и серебристо-белых оттенков. Розоватость лиц подчеркнута пробивающимся то здесь, то там зеленоватым подмалевком. Какая в этом свежесть и тающая, нежная звучность… Но ведь это близко к Симоне Мартини^234, тоже XIV век! Я почувствовала как будто дыхание ветра из далекой Сиены, о которой я так мечтаю… Но, отвернувшись от алтарной апсиды и оглянувшись вокруг, я застыла опять: передо мной пылали огненно-рыжие кудри ангела, написанные той самой красной глиной, по которой скользили мои ноги, когда я поднималась к церкви. Сколько солнечного, сколько земного было в этом пылании, озарившем суровую строгость средневековой церкви!

Византийскому мастеру помогали местные живописцы. Но к XIV веку, после монгольского нашествия, золотая пора грузинского искусства прошла, оно стало огрубевшим, примитивным в провинциальных центрах, на которые распалось могущественное в XII веке царство. Это сразу бросается в глаза при сравнении работ местных мастеров с работой столичного константинопольского художника. И уже совсем наивными, хотя не лишенными прелести, кажутся на стенах пристроенных к церкви усыпальниц более поздние изображения князей и княгинь Дадиани, совсем распластанные, переданные резкими черными контурами и похожие на грубоватые подражания персидским миниатюрам.

Когда мы возвращались автобусом в Зугдиди, я вспомнила еще, как в прежнее посещение Цаленджихи я и моя спутница сидели в сквере в ожидании автобуса, который сломался и опоздал часа на два. А у нас лежали в сумке билеты на отходившую вот-вот машину из Зугдиди в Сухуми и не было почти ни копейки денег, так что, пропустив эту машину, мы оказались бы в совершенно критическом положении: ни души знакомых, не у кого попросить денег и не на что купить новые билеты. Это было одно из тех приключений, к которым я имею странную авантюрную склонность. Когда автобус, наконец, пришел, до отхода сухумской машины оставалось полчаса, а путь до Зугдиди рассчитан на 45 минут. Я с мольбой показала шоферу наши билеты в Сухуми. Он понял, кивнул головой и погнал машину со скоростью, вероятно, не допускавшейся никакой автоинспекцией. Когда мы остановились у автостанции, сухумский шофер уже заводил свою машину. При виде нас, бежавших к нему бегом, он полудобродушно, полусердито сказал: «Ну вот, еще одна минута – и вы бы остались; я и так задержал машину на пять минут, видя, что двух пассажиров не хватает». Как приятно иногда бывает пренебрежение правилами и точностью из сочувствия к людям!

Ил. 12. Сванетия. Река Ингури

В этот раз, переночевав в гостинице, мы выехали рано утром на грузовике в Сванетию. Мне давно хотелось попасть в эту овеянную легендами и суровой романтикой часть Кавказа. Верхняя Сванетия лежит вдоль долины реки Ингури (ил. 12) и ее притоков вплоть до снеговых перевалов главного Кавказского хребта. Тропы через перевалы и через узкую, как ворота, теснину, образованную внизу Ингури, в течение веков являлись единственными путями, ведущими в эту высокогорную страну. Стоило закрыть эти немногие труднодоступные переходы, и страна оказывалась полностью отрезанной от мира, что и определило в значительной мере ее историческую судьбу и нрав ее народа. Как всюду, горцы сохраняли здесь родовой строй, постепенно, но медленно разлагавшийся и имевший очень патриархальные формы. В период расцвета Грузии Сванетия входила в ее состав и управлялась ее феодалами, но без закрепощения и разрушения патриархальных общин, свободу которых сваны свирепо защищали от всякого внешнего насилия. В это время грузины христианизировали Сванетию, начали строить здесь церкви, присылали для украшения своих живописцев. Но христианизация была очень поверхностная, внешне наслаивающаяся на язычество и образовавшая с ним своеобразный сплав. Так, святой Георгий оказался отождествленным с местным богом войны и к нему перешло это имя. Он был почитаем более самого Христа. Обряды и обычаи оставались тоже по существу языческие, а не христианские, и выполнение их лежало на старейшинах общины, а не на священниках, без которых сваны привыкли обходиться. Когда в XIII веке монголы завоевали Грузию, сваны закрыли доступ в свою страну и сохранили самостоятельность. Бечо^235 и Местия стали центрами районов, во главе которых стояли князья Дадешкелиани^236 и Джапаридзе^237, а выше Местии начиналась Большая Сванетия, в течение семисот лет не знавшая никакой государственной власти. На рубеже ее стоял камень с надписью: «Здесь прекращается действие всех законов». Но, конечно, у сванов были свои собственные, неписаные, традицией родового строя освященные законы. Общины, в которые входили по несколько селений, управлялись советами старейшин. Из этих советов избирались представители в общий совет, обсуждавший дела всей Вольной Сванетии. В пользовании землями и пастбищами сохранялись в преобладающей мере общинные устои. Страна имела прекрасные леса, альпийские и субальпийские луга для скота, участки пашен в расширяющихся частях долин. Это давало возможность существовать самостоятельно, хотя бедно и сурово. Тем, что необходимо было доставать извне, прежде всего была соль. Без прочего можно было обойтись. Но когда изоляция от внешнего мира ради сохранения своей независимости приводила к распрям с этим внешним миром, враги закрывали тропы, по которым сваны привозили соль, и тогда наступала пора мук и бедствий. Конечно, своего хлеба тоже не было вдоволь, и, когда подвоз его по тропам прекращался, начинался голод. И все же все это казалось меньшим бедствием, чем подчинение какой-либо власти, потеря своей независимости. Замкнутость и изолированность, суровость и трудности жизни, вечная борьба и привычка быть на страже своей свободы, упорство, стойкость и жестокость в этой борьбе – все это создало особые черты характера, присущие сванам. В целом это самый суровый народ среди входящих в состав Грузии горцев, более замкнутый, необщительный, недоверчивый, жесткий и нередко расчетливо-скупой, чем другие. Но это народ вместе с тем мужественный, выносливый. Стойкий, гордый, верный своим правилам чести, своему представлению о долге, о нерушимости клятвы, слова, союза. Знаки верности оставляли сваны как зарубки на гранитах своих гор, где они собирались, создавая боевые союзы. Кровная месть отличалась у них всегда особой жестокостью, обычаи – особой строгостью.

Когда Кавказ подчинился России, Сванетия тоже вошла в ее состав, но продолжала жить своей особой, изолированной жизнью, не признавая никакого государства. В ее жизнь не вмешивались. Только порой путешественники, а позже туристы небольшими группами начали проникать в эту притягательную своей необычностью область. Они пересекали ее, но почти ничем не затрагивали, кроме влияния денег, которые они платили сванам, развивая в той или иной мере рожденную бедной и суровой жизнью жадность к пришельцам. Когда началась новая эпоха, попытки ввести сванов в русло коллективизации были, конечно, весьма поверхностными и неэффективными – целые тысячелетия отделяли сванов от этой эпохи. Начинать же серьезную борьбу в далекой, воинственной и не имевшей большого практического значения области, видимо, не имело смысла. Во время войны сваны фактически опять закрыли к себе проходы и отделились от мира. А после войны даже проникавшие к ним альпинисты первое время часто убивались или грабились. Сваны нападали на туристов, идущих через Клухорский перевал^238 по Военно-Сухумской дороге. Я сама шла через него с другими группами туристов под охраной вооруженной милиции в одежде альпинистов.

Тогда начались меры «освоения» Сванетии. Прежде всего строительство автодорог, главная из которых идет в Местию вдоль Ингури и Зугдиди. По ней был пущен, наконец, даже маленький пассажирский автобус. В Местию, ставшую главным центром Сванетии в целом, стал летать маленький самолет из Кутаиси. Массовый характер стал приобретать альпинизм, и год назад открылся туристский маршрут через перевал Бечо. Селения опять объявили колхозами, в которых явно смешано много формально нового с внутренним старым, перешедшим от родовых общин. Появились начальные школы и медпункт. Но многое не затрагивается, во многое никто не вмешивается, во главе всего оставляются обычно сами сваны, их почти не берут в армию, с кровавой местью фактически не борются. Все это пока невозможно, здесь только время может изменить дурное и хорошее.

Таковы были мои приблизительные сведения о Сванетии, расширить которые за десять дней пребывания в ней было, конечно, трудно, но которые можно было обогатить многими непосредственными впечатлениями.

Когда мы проехали предгорья и сквозь узкую, грандиозную теснину поднялись у ущелья Ингури, грозное великолепие окружающего охватило меня с властной силой. Склоны ущелья то обрывались крутыми скалистыми стенами прямо к реке, то отступали, давая место более пологому каменному склону и узкой береговой пойме. Из трещин серого камня то здесь, то там росли деревья, цепляясь за камень корнями и нависая над бездной. Это были как будто разведчики, спустившиеся до того предела, дальше которого уже невозможно удержаться, и заглядывавшие вниз с отчаянным мужеством и риском. Одна лишь трещина в выветрившейся породе, одно легкое скольжение камня – и он полетит в пропасть. А осенние и зимние обвалы? Какой из этих стволов не будет увлечен рано или поздно потоком летящих вниз камней, какой из них погибнет естественной смертью? Но, полные радости жизни и радости риска, они висят, цепляясь за скалы и оживляя их дерзкой зеленью растрепанных ветвей. Еще ниже сбегает поросль кустов, поднимаясь на гигантскую высоту, пересекает движение вниз даже трав, даже цветов. Зато вверху, где-то там над царством скал, начинается зона лесов, сперва лиственных, затем хвойных, зубчатых, темных. Закинув голову, видишь острия пихт, туманной линией иголок вонзившихся в небо, но знаешь, что это еще не вершины, что гребень гор невозможно увидеть снизу, из узкого жерла ущелья. Иногда же, наоборот, завоевав склон, деревья буйной лиственной массой спускаются к реке, жадно припадают к ее влаге, а над ними, на повороте пути, встают оголенные стены скал, зубчатыми вершинами упирающиеся в небо и скрывающие еще более высокие горные склоны.

Рваные облака – остаток бушевавших ливней – неслись по небу, а внизу, бушуя, разбрасывая пену, вскипая котлами, ударяя камни о камни, с громом и ревом неслась, извиваясь, бурная и грозная река. Все было грозным, темным, сумрачным, но, когда в просветы туч выглядывало солнце, поток сверкал стальной чешуей, серые граниты становились светлыми, серебристыми от слюдяных чешуек, а зелень омытой ливнями листвы трепетала яркими и свежими красками. Страшное напряжение сил разрешалось вдруг таким ликованием жизни, которое слепило глаза и заставляло улыбаться. Здесь не было ни беспощадной оголенности, ни вечного сумрака темных, безжалостных, застывших в безнадежной суровости скал и теснин Дарьяльского ущелья. Борьба камня и леса, обилие изверженных пород серебристо-серых оттенков, чередование отвесных обрывов с более пологими перегибами склона при грандиозном масштабе форм рельефа создавали впечатление напряженной, но не безжалостной, а ликующей и жизнеутверждающей, бесконечной динамики.

Дорога резкими петлями то спускалась к самой реке, почти соприкасаясь со взлетом ее брызг, то, карабкаясь по склонам, повисала над обрывами. Это была узенькая, неровная дорога, грубо высеченная в камне. Только местами могли разъехаться две машины, и, издали завидя друг друга, одна из них останавливалась, ожидая другую и прижимаясь к склону. Вторая проходила мимо, почти цепляясь за борт другой и почти повисая колесами над бездной. На некоторых участках дожди и обвалы уже обрушили часть высеченного в скалах выступа и сузили ширину пути так, что даже одна машина не могла по нему порой пройти. Здесь вместо сложных работ по новому расширению дороги были временно устроены так называемые «полочки», с которыми я столкнулась впервые. Железные рельсы были вбиты в скалу и на них положен деревянный настил, расширявший путь. Таким образом крайние колеса машины проходили по этому настилу и машина наполовину нависала над бездной. Кто мог ручаться за прочность этих полочек?

Трясло так, что мы все время подпрыгивали на досках, переброшенных через кузов грузовика и служивших нам скамейками. От пропастей, открывавшихся за бортом, захватывало дух. При непрерывной тряске, резких поворотах и сдавленности кругозора нависшими и теснившимися со всех сторон тяжелыми массами рельефа фотографировать было невозможно. Нельзя было даже заглянуть в окошечко аппарата, совместив его хоть на мгновение с глазом. Но я дышала все более свободно и легко среди этого разгула буйных сил и опьяняющего смелого движения.

Так прошло несколько часов. Но вот ущелье стало расширяться. Склоны стали более пологими, появились зеленые участки плоского дна долины, над которыми, среди хлеставших кузов кустарников, неслась машина. Но масштабы горного рельефа не уменьшались, они стали только просторней и открыли кругозоры, еще более грандиозные, чем даже теснины гигантского ущелья. Над обрывами скал и над зелеными массами лесов появились широкие прогалины далеких альпийских лугов, над ними еще более далекая гряда гор, над которой, врезаясь в тучи, сверкнула снегами Ушба^239(ил. 13).

Ил. 13. Дорога в Местию. Сквозь облака видна вершина Ушбы

Ушба, одна из самых страшных, неприступных гор Кавказа, гора великого Аримана и стерегущих его горных духов, дэвов, гора, овеянная легендами, долго считавшаяся недоступной и ставшая для альпинистов мечтой, а потом пробой сил и мужества; грозный противник и вместе с тем объект любви, восхищения и страстных желаний. Брат и сестра – Алёша и Александра Джапаридзе^240 – взяли впервые самый труднодоступный пик; ее первый пик был покорен раньше. И в честь мужества людей, победивших склонившуюся под их ноги гордую главу непреклонной владычицы гор, умеющие ценить мужество сваны зажгли огни на вершинах своих башен. Прошло несколько лет, и Ушба – как коварный враг, затаивший жажду мести, – взяла реванш в борьбе. Алёша Джапаридзе погиб при новом восхождении на ее вершину под тяжкой массой снеговой лавины. В тот год, когда я впервые увидела Ушбу, она еще была его могилой и памятником его упорству. Позже были найдены части его тела, вмерзшие в лед и пролежавшие так 25 лет. Может быть, лучше было бы ему так и остаться в ледяных объятиях своей жестокой и прекрасной возлюбленной, на гордом пьедестале щетинистых гор, вздымающих к небу ледяные пики?

Странное и завораживающее впечатление произвела на меня с первого взгляда Ушба, так непохожая на другие горы. Двумя острыми, хищными клыками, на которых даже снег не может удержаться, вонзается она в небо. Ниже лежат вечные снега, но и они прерваны зубцами бесчисленных скал, разрывающими белизну и уничтожающими покой снегового пояса. Одна из вершин была обвита облаками и лишь порой выглядывала из них, разрезая их в клочья своим острием. И какой неукротимой, жестокой, непокорной жизни были полны неуравновешенные очертания горы, что она поистине казалась живым существом, диким зверем, воплощением бешеной стихии, страшным, коварным и великолепным в одно и то же время. С разных точек зрения она появлялась на поворотах дороги, далекая и близкая, манящая и пугающая, дразнящая и приковывающая к себе неотрывный взгляд. Я пыталась фотографировать ее на ходу, прыгающим в руке аппаратом, зная, что ничего хорошего не выйдет, сердясь заранее на неудачи и ощущая как будто издевательство самой Ушбы, стоявшей передо мной, но не дававшей запечатлеть на пленку свою злую красоту.

Долина еще расширилась, и внизу появились прямоугольники лоскутных посевов, то зеленых, то желтых, и среди них первые селения сванов, каменные груды прилепившихся друг к другу построек с чешуйчатыми крышами и четырехгранными башнями, подобными массивным столбам. Точки бойниц чернели в их стенах, сложенных из тесаного камня, с выступающими арочками машикулей^241 вверху и с очень пологими двухскатными перекрытиями. Такие башни характерны на Кавказе только для Сванетии. Я замерла при виде великолепного своеобразия этой неповторимой картины. Я даже забыла на миг про Ушбу. Но вот она появилась опять во всей своей красе за разветвлением дороги в боковую долину, где расположено селение Бече^242. Здесь кончается путь через снеговой перевал, ведущий в Сванетию с севера. А впереди после нового подъема долины, по широкому дну которой среди раздвинувшихся гор неслась теперь машина, уже засверкала новая снеговая цепь. Она была увенчана вершиной Тетнульд^243, спокойной, плавно очерченной, сияющей, белоснежной, не изборожденной никакими остриями и трещинами коварства, гнева и неистовства. Через широкое пространство, через головы других гор смотрели друг на друга Тетнульд и Ушба – две великие горы, такие разные по своему характеру и облику. Легенда сделала их женихом и невестой, превратив Ушбу в возлюбленную Тетнульда. Может быть, следовало бы распределить роли наоборот, воплотив в чистоте и спокойствии Тетнульда представление о чистой, мягкой и ясной женственности, а в неистовой жестокости Ушбы образ буйной мужской силы? Да, можно было бы и так. Но как женское, так и мужское начала бывают различны. Поэтому не менее убедительно, что Тетнульд – олицетворение уверенной и спокойной силы, прямоты и благородства, а Ушба – образ колдовской, завораживающей, дурманящей, неверной красоты, присущей женщине-соблазнительнице. Разве не была соблазнительницей Ева? И разве Самсон и Далила^244 не воплощение такого же соотношения мужского и женского начал?

Немного в стороне от нас осталось селение Латали^245, как и Бече, лишенное башен, но с поднимающейся над домами небольшой, простой, каменной базиликой. Это церковь Мацхвариши, украшенная в XII веке росписями грузинского мастера Микаэла Манлакели^246, изобразившего здесь грузинского феодала, управлявшего Сванетией в тот период, когда она входила еще полностью в состав Грузии. Я вспомнила статью и репродукции, по которым я перед тем познакомилась с этой церковью в Тбилиси.

Уже вечерело, когда мы подъезжали к Местии после девяти часов головокружительного, чудесного, но тяжелого пути. Когда мы увидели поселок сверху и издали, он предстал перед нами весь ощетинившийся башнями, скульптурно вылепленный светотенью, золотистый в лучах заходящего солнца, крохотный, но материальный на базе нематериального величия, сияющего и тающего в свете Тетнульда. Это было удивительное, ни на что не похожее зрелище. И все же шевельнулись ассоциации… Сан-Джиминьяно, далекий итальянский городок, тоже скопление башен, подобных десяткам стройных столбов… Дыхание Средних веков, разное и единое в разных странах, повеяло на меня, как резкое дыхание ветра снеговых вершин Ушбы. А Тетнульд… Этот спокойный и благородный гигант, не стал ли он тоже могилой другого брата Джапаридзе – Симона? Да, и Самсон был жесток и суров. Но не коварной жестокостью Далилы… И все-таки Далила была прекрасна и невозможно было устоять перед ее соблазном. Прекрасна и жестока, как сама жизнь.

Когда мы въехали в Местию, уже сгустились сумерки и сразу стало холодно, как всегда на больших высотах после захода солнца. Башни отступили во мрак, а мы оказались на площади с несколькими современными двухэтажными каменными постройками, освещенными электрическим светом. Это рассеяло фантастику воображения, перенеся в нечто более обыденное, но все-таки необычное. Я ощущала, что укрывшиеся в темноте башни продолжают смотреть на нас, хотя им и пришлось спрятаться от чужого и вызывающего настороженное удивление света. В маленькой двухэтажной гостинице нам предоставили места, и я оказалась в пустой чистой комнате вдвоем с Алисой Владимировной.

Ил. 14. Сванетия. Местия

Мне не хотелось ни о чем говорить, меня тянуло поскорее лечь и заснуть, так отяжелела моя голова от впечатлений. Последнее, что я услышала, уже лежа, были слова, сказанные чуть ироничным голосом моей соседки:

– А вы чувствуете, как отличается местная интеллигентная молодежь от большинства нашей нынешней интеллигентной молодежи? Здесь сохранилось гораздо больше воспитанности, уважения или хотя бы внешней почтительности к старшим и тем более гостям. Я думаю, что не только я, но и вы должны это ощущать. Это очень приятно.

– О да, очень, – пробормотала я, погружаясь в темную бездну сна.

Следующий день мы бродили по Местии (ил. 14), рассматривая старые, крепко сколоченные дома и хозяйственные постройки, сросшиеся в прочные монолитные комплексы с боевыми башнями, с которыми все помещения сообщаются, чтобы можно было в минуту опасности укрыться и запереться в этих массивных убежищах. Все сложено из отесанного, хорошо пригнанного или, наоборот, необработанного камня, в любом случае прочно сцементированного, часто оштукатуренного снаружи. Крыши тоже каменные из плиток сланца. Все говорит о единообразных, но веками развивавшихся до этой надежной устойчивости строительных навыках. Массивность и прочность простых, почти не расчлененных каменных блоков определяет характер сванской архитектуры, превращая селения в сумрачные и внушительные нагромождения каменных глыб с узкими прорезами улиц. Как бойницы башен, смотрят наружу немногочисленные маленькие окна старых домов. И такими же крепкими, массивными, сумрачными, замкнутыми кажутся сваны – высокие, сильные, плечистые, медлительные и неразговорчивые, с крупными чертами мужественных лиц. Даже самые красивые лица грубоваты по сравнению с красотой грузинов. Обветренные и потемневшие от солнца, эти лица будто высечены из твердого камня, высечены обобщенно, без тонких деталей, и потому монументальны, как и мощные фигуры. Наряду с черноволосыми и черноглазыми, много сванов сероглазых с довольно светлыми волосами, что нередко встречается среди горцев, живущих в наиболее высоких частях Кавказа. Теперь сваны не носят ни бешметы, ни черкески, – все это уступило место некрасивой, будничной современной одежде, состоящей из купленных в лавке брюк, высоких грубых сапог и курток, часто бархатных в рубчик. Только на головах сохранились круглые, валяные из войлока шапочки-сванки, белые, серые или черные, с висящим концом шнурка, который скрещивается на макушке, а в случае ветра закрепляет шапку под подбородком. Женщины в Местии были одеты тоже в ту некрасивую полугородскую одежду, которую приносит примитивная форма современной цивилизации в глухие сельские или горные углы, еще бесконечно далекие от новой культуры, но уже теряющие свою собственную народную культуру вместе с красотой национальной одежды. Да и среди старых домов, гордо поднимающих над селением свои башни, масса новых построек обычного грузинского типа, одноэтажных или двухэтажных, с открытыми галереями на столбиках вдоль всего фасада. Они более просторны и светлы, чем старые, и в них сказывается умение сванов хорошо строить, перенимая даже новые типы сооружений.

Непосредственно над Местией возвышается покрытая лесом гора, которую называют Кругозором. Сюда водят туристов для обозрения широкой панорамы, открывающейся с ее вершины. Но мы не успели совершить это восхождение. Экспедиция торопилась заняться делом, и во второй половине дня мы отправились в Лагами – небольшое, увенчанное башнями селение недалеко от Местии. По дороге мы любовались опять сияюще-чистой снеговой цепью гор, над которой возвышалась белоснежная шапка Тетнульда.

Кроме старинных башен и домов, которые мы осмотрели в Лагами, мы долго задержались у маленькой церкви Успения, относящейся к XII–XIV векам (ил. 15). Я впервые познакомилась здесь с этими характерными сванскими церквями, совсем не похожими на церкви. Простой каменный параллелепипед с двухскатной крышей, низенький вход часто сначала в тесный притвор, а из него в святилище, узкие щели окон, чаще всего по одной в толстых стенах святилища. Вот и все. Даже никакого креста, венчающего сооружение. Притвор черен от копоти, так как здесь в праздники пекут ритуальные хлебы. Далее следует простое, с грубо выведенным полуциркульным сводом, помещение самой церкви, от которой тяжелой и тоже грубо высеченной аркадой отделена алтарная часть. Она закругляется в виде апсиды, хотя снаружи этого закругления нет. Алтарь тоже каменный, как и скамьи, порой выступающие из стен в восточном завершении церкви. Здесь хранятся старые иконы, кресты, чаши, осмотреть которые можно только под ревнивым и подозрительным взглядом старика, хранящего ключи от церкви и берегущего ее как святыню селенья. Святыню, к которой относятся не только почтительно, но и суеверно, хотя никаких священников нигде нет и ритуал полуязыческих праздников и обрядов совершается самим народом. Конечно, попасть в эти церкви трудно – надо обладать завоеванным доверием, которое имеют грузинские искусствоведы, ежегодно ездящие в Сванетию для своей научной работы.

Ил. 15. Лагами. Церковь Успения (XII–XIV вв.)

После того, как большая половина Верхней Сванетии стала «вольной», на всей ее территории возобновился отход от присвоенной грузинскими феодалами христианизации, и без того остававшейся очень внешней. Упростилось строительство церквей, стали примитивней и грубее фресковые росписи, делавшиеся в основном уже местными мастерами. Но интерес и любовь к этим росписям не исчезли. Церковь Успения в Лагами сохранила остатки фресок не только внутри, но и снаружи, хотя они плохо различимы и очень фрагментарны. Лишь электрический фонарик помогал различить на внутренних стенах контурные очертания суровых лиц и плоские пятна одеяний. А снаружи густые ветви разросшихся деревьев и трепетавшие узорчатые тени от них дрожали на штукатурке, мешая разобрать следы выцветших изображений. На окружавшей церковь высокой, сложенной из грубого камня ограде сидели дети и рассматривали нас блестящими, живыми, любопытными глазами.

В тот же вечер перед закатом солнца мы выехали на грузовике в селенье Накипари, вместе с присоединившейся к нам в Местии Татьяной Сергеевной Шевяковой^247, о которой я уже до того много слышала. Урожденная княжна Щербатова, дочь министра внутренних дел Николая II, она в начале революции, когда крестьяне перебили ее семью, была спасена своей няней, одевшей ее в крестьянскую одежду и спрятавшей в деревне. Ей было тогда 12 лет. После этого ей все же удалось окончить Академию художеств в Петрограде, и она вышла замуж за Шевякова, от которого у нее есть дочь и фамилию которого она до сих пор носит. Однако в конце 1920-х годов ее муж был сослан за участие в сектантском религиозном движении и погиб где-то в лагере на Белом море. Чувствуя, что ссылка неминуемо грозит и ей, даже просто за ее происхождение, Татьяна Сергеевна решила сама ретироваться вовремя из центра и перебралась в Тбилиси, где стала крупнейшей в Грузии специалисткой по копированию средневековых фресок и где ей удалось прижиться и уцелеть. Таковы были рассказы, мной услышанные о Бебке, как ее прозвали в молодости, а приятели называли и теперь. В добавление к этому обычно говорилось, что она обладает такой невоздержанностью речи и настолько заговаривает людей, что трудно и утомительно долго пробыть с ней вместе. Может быть, это следствие какого-то надлома нервной системы, но от этого окружающим ее людям не легче.

Когда в гостинице Местии я впервые столкнулась с Татьяной Сергеевной, она меня поразила тем, что в ней не чувствовалось никаких признаков ее аристократического происхождения. Передо мной была очень крупная, высокая, сильная, пышная типично русская женщина, с большим узлом полуседых волос на затылке, с карими глазами, с крупными чертами довольно красивого лица, с большими руками и ногами. Женщина породистая, но не аристократически. Манеры же вести себя и говорить оказались у нее грубовато-непосредственными настолько, что на ум приходили представления разве что о русском боярстве или патриархальной знати XVIII века, еще не отшлифованной придворной жизнью и сохранявшей грубоватую непринужденность, порою близкую к бесцеремонности самодурства. Вероятно, жизнь, заставившая эту женщину пройти огонь, воду и медные трубы, чтобы выжить и вынести борьбу за жизнь, наложила на нее подобный отпечаток. Она была порывиста, непосредственна и грубовата во всем – в голосе, в тоне, в словах, в движениях – и производила очень оригинальное впечатление. Даже самые нецензурные ругательства были для нее вполне привычны. Однако все говорили также, что человек она хороший, а художница превосходная и работница самоотверженная.

Когда мы собирались в Накипари^248, она явилась к машине в мужской полосатой пижаме, обрисовывавшей мощные формы ее все еще пышного крепкого тела. На голове же ее красовалась широкополая соломенная шляпа, подвязанная под подбородком потрепанными лентами. Вид был изумительный, но она заявила:

– Я нахожу теперь этот костюм самым удобным. И не жарко, и от солнца защита, и удобно влезать в грузовик. Шерстяные брюки менее удобны, – она презрительно взглянула на нескольких девиц, надевших модные узкие брюки. – Кроме того, ведь я работаю в этом костюме. Зачем же возить еще что-то лишнее из одежды? У меня и так хватает всякого барахла.

И она водрузила в кузов машины несколько тюков с этюдниками, бумагой, красками…

Мы сели на доски, перекинутые вместо скамеек через кузов, а затем в машину ринулась толпа сванов, ехавших из Местии в свои селенья. Наряду с мужчинами появились и женщины из селений, одетые с ног до головы в черное, в длинных платьях и черных покрывалах, окутывавших головы и плечи. Шевякова явно произвела неотразимое впечатление на мужчин, и они буквально облепили ее со всех сторон, поддерживая, но под этим предлогом тиская и полуобнимая. Вести себя более нагло и откровенно мешала все еще не исчезнувшая сдержанность горцев, являющаяся не только своеобразным выражением пережитков старинной этики, но и мужского достоинства. Татьяна Сергеевна отнюдь не выражала досады, принимая все это как знаки привычного ей мужского внимания. Ее голос без конца звенел в связи с любым поводом, появлявшимся по дороге, а то и без всякого повода. Это смешило, но и мешало сосредоточиться на впечатлениях, рождаемых дорогой, по сравнению с которой даже путь по Ингури казался райским.

Очень быстро дорога углубилась в лес, темной стеной поднимавшийся вверх по крутому склону с одной стороны и густой массой скрывавший обрывы, зиявшие по другую сторону. Иногда эти обрывы открывались страшными осыпями камней или отвесами скал. На поворотах можно было заглянуть в живописные ущелья и увидеть где-то высоко-высоко в небе кружившиеся вместе с облаками верхушки пихт и сосен, еще очень далеких от вершин тех гор, которые нас окружали. Ухабы и неровности были таковы, что, казалось, в каждый следующий миг мы будем выброшены из машины или она сама полетит в преисподнюю. Облака горели закатным огнем, они были золотыми, красными, потом лиловыми. Куски неба проглядывали в узкие просветы иногда как вспышки пожара. Потом все стало угасать, синеть, темнеть и наконец почти непроницаемая мгла обняла мир. Только звезды сверкали кой-где между невидимых туч и фары грузовика вырывали стволы, ветви и травы из таинственно-мрачного сумрака, охватившего нас и неохотно расступавшегося перед огнями машины. Ощущение того, что мы неслись по узкому пути, повисшему над пропастями, теперь совсем неведомыми и полными зловещей тьмы, действовало возбуждающе и придавало еще более мрачный оттенок слабо различимым порой очертаниям горного ландшафта вокруг нас.

И вот на одном из крутых поворотов машина остановилась. Не удивляясь и молчаливо уступая место, сваны дали сойти с машины старой женщине, закутанной в черное и похожей на черную лесную птицу. Когда она слезла, машина опять тронулась, а она пошла пешком, все более отставая и оглашая воздух жуткими, гулко отдававшимися в горах воплями. У меня кровь оледенела в жилах, так это было страшно, таинственно, овеяно ритуальной мистикой древних языческих легенд.

Видимо, все испытали это оцепенение, и только громкий голос Шевяковой прервал вопросом тревожную тишину, звеневшую шумом мотора и все более терявшимися среди леса и гор причитаниями старухи.

– Неделю назад, – ответил один из сванов, – в этом месте машина упала в пропасть. Все разбились. И сын этой женщины тоже. Вот она и не может ехать мимо этого места. Будет идти до селенья пешком и оплакивать сына.

Все глуше, все жалобнее и все страшнее звучал издали голос, уже почти нереальный, будто рожденный самой ночью, как символическое выражение вечной скорби утрат, материнского горя и тяжкой покорности жестоким законам бытия. Вот он почти замолк… Вот донесся опять слабым, безнадежным стоном… А впереди, за поворотом, уже мелькнули огни селенья, и опять начала о чем-то болтать Шевякова, с нетактичностью, которая в этот момент показалась не только неуместной, но даже ранящей.

При свете вынесенной из дома керосиновой лампы и карманных электрофонариков мы разгрузились и вошли через двор в большой новый двухэтажный дом с открытыми галереями, где нас встретили сдержанные, но готовые принять давно знакомых гостей хозяева. Тбилисские искусствоведы уже не раз у них останавливались и считались друзьями. В просторной, опрятной комнате мы легли спать, кто на деревянных кроватях, кто на деревянном полу, на который были положены перины. Теплые стеганые ватные одеяла заставили нас быстро забыть о холоде, от которого мы успели продрогнуть в машине после заката солнца – ведь мы поднялись высоко над Местией. В моих ушах еще долго звучали вопли, будто и теперь доносившиеся из черного царства ночных лесистых гор, а в глазах качались верхушки сосен и пихт, кружась вместе с угасавшими облаками.

Утром я осмотрела маленькое, живописное селенье, раскинувшее свои новые и старые дома с башнями в ложбине между лесных вершин, за которыми сверкала снеговая горная цепь (ил. 16). Наш дом стоял среди чистого большого двора, который с утра тщательно подмела Маро – миловидная, молчаливая хозяйская дочка. То, как повязана была ее косынка на густых, чуть рыжеватых косах, говорило, что она бывала в городе. Дом был выбелен и ничем не отличался от обычных грузинских домов. Перед ним был даже огорожен маленький садик со скамейкой под несколькими фруктовыми деревьями. Но эти деревца с трудом терпели суровый высокогорный климат, казались почти игрушечными, фрукты на них не поспевали и дети съедали их зелеными.

Ил. 16. Накипари

Однако над этими «новшествами» царили устои старины. Здесь же во дворе возвышалась тяжелая четырехэтажная башня с бойницами и машикулями, а к ней с четырех сторон были пристроены старый дом, служивший теперь кухней, сарай для скота и другие хозяйственные постройки. Внутри старого дома был огромный очаг с висящим над ним на цепи котлом, тяжелые скамьи и столы, старая утварь, частично перемешавшаяся с новой посудой, но все еще преобладающая. Башня была разделена на этажи деревянными настилами с люками, к которым были приставлены деревянные лестницы-стремянки. Если враг врывался в нижний этаж, лестница втягивалась в верхний и люк наглухо закрывался. Так можно было отступать, обороняясь, до последнего этажа, из-под машикулей которого, когда мы на него влезли, открылся живописный вид на селенье.

Посреди селенья стоит церковь Святого Георгия, построенная в XI веке и в начале XII века расписанная, может быть, царским мастером Тевдоре^249, явно сваном по происхождению, но приезжавшим сюда от двора имеретинского царя. Может быть, однако, в данном случае роспись и не его, а какого-то грузинского живописца или местного, хорошо знакомого с росписями грузинской школы. Церковь обширнее более поздних сванских церквей, но очень простая, прямоугольная, с двухскатной крышей и более низкими, чем она сама, пристройками с двух сторон. Вход через притвор ведет в простое, нерасчлененное внутреннее помещение. Узкие щели окон пропускают мало света. Сохранился их древний переплет, образующий вертикальный ряд круглых отверстий. Снаружи слепые полуциркульные арки и несколько скромных декоративных рельефов украшают фасад. На некотором расстоянии стоит невысокая звонница – квадратная в сечении башенка с пологим четырехскатным перекрытием и пролетами, в которых висит колокол. Крестов опять нет. А внутри Шевякова в тот же день начала копировать довольно хорошо сохранившиеся росписи. Она водрузила скамью на столы и героически стояла весь день на этом неустойчивом нагромождении, заменявшем ей леса. Работала она упоенно в своей полосатой пижаме. Поглощенная работой, она даже переставала говорить, наоборот, сердилась, когда ее отвлекали.

Сванские росписи… Даже если порой мастера, их создавшие, были не сванами, они, как это часто бывает, создавали росписи, проникнутые не грузинским, а именно сванским духом. Тем более это было неизбежно для художников-сванов, учившихся у грузин, но остававшихся сынами своей страны. Это фрески более простые, более примитивные и грубые, чем грузинские, но более далекие от византийских связей, самобытные, непосредственные, наивные, суровые, героические. Абсолютно распластанные фигуры, резкие контуры рисунка, большие красные пятна охр и красных глин, торжественные, но полные динамики фигуры и жесткие лица с крупными, грубоватыми чертами. Мужественная сила, гордое достоинство, героичность самих сванов запечатлены в этих святых, в этом строгом Боге-воителе, который решительно оттеснил образ Богоматери – женщины – в алтарной абсиде. Но самое излюбленное – святой Георгий, Чкрак^250, – и другие святые воины, скачущие на таких условных по рисунку и цвету, но таких выразительных живых конях – красных, синих, зеленых… Грозные всадники, отстаивающие свободу Сванетии! Сколько эпической поэзии, сколько настоящего величия и настоящей, искренней, но земной веры в этом наивном и чудесном искусстве!

В церкви Св. Георгия, кроме торжественного деисуса^251 в алтарной части, внимание привлекают именно два всадника – Георгий и Теодор^252, занимающие почти всю боковую стену, великолепные в своем воинственном блеске. На противоположной стороне с эпическим спокойствием изображено мученичество Георгия.

Конечно, и теперь весь день, пока мы приходили в церковь и Шевякова работала там, старик, хранящий ключи от этой святыни, сидел здесь же, молчаливо наблюдая, чтобы мы ничем ее не осквернили и тем более ничего не посмели из нее похитить. Мои спутницы предупредили меня и Банк, бывших впервые в Сванетии, о многих правилах поведения, нарушение которых приведет к тому, что нас забросают камнями. Это относилось и ко многим интимным подробностям быта. Мы должны были строго соблюдать все эти правила, чтобы ничем не оскорбить сванов.

Вечером, когда мы ели что-то наскоро приготовленное из привезенных нами продуктов и хозяйского молока, голос Шевяковой наполнял комнаты дома. У меня не было с собой одежды для высокогорного района, я мерзла, когда заходило солнце, и теперь сидела в стороне, на деревянной кровати, закутавшись в ситцевое одеяло. Так было и уютнее, и приятнее смотреть на освещенный лампой центр комнаты, где суетились хозяйничающие девушки и за столом монументально восседала Татьяна Сергеевна. Десятки разных историй по какому-нибудь поводу или без всякого повода быстрым бурным потоком лились из ее уст, рассыпаясь вокруг звонкими брызгами и порою взрывами смеха.

– Ну, конечно, они облепили меня, как мухи, в машине, потому что, кажется, уже нет места в Грузии, где бы не считали, что любая русская женщина обязательно б…, – переживала она вчерашнее путешествие. – Но мне давно уже наплевать на это, я привыкла к этому и не обращаю внимания. Иначе как бы я делала свою работу, отправляясь часто совсем одна в дальние горные селенья?

– Но сознайтесь, что все-таки это бывает и неприятно и страшно. Мы не русские, но никогда не решились бы на такие путешествия в одиночку. Если женщина, особенно городская, ездит одна, это независимо от ее национальности воспринимается часто как признак ее доступности. Правда, не всюду и не всегда. Чем более глухие места, тем безопаснее. Сванетия уже развращена в этом отношении туристами и туристками, – в этих фразах сливались и перемешивались голоса нескольких грузинских искусствоведок.

– Страшно? – усмехнулась Шевякова. – Не так уж страшно. Надо только уметь дать отпор. Но, конечно, это надоедает и бывает противно.

– Помните, – засмеялась задорно Нелли, – как мы ездили осматривать памятники в районе Гори и не успели оглянуться, как уже обнаружили, что вы боретесь с каким-то парнем? Вы и он, вцепившись друг другу в руки выше локтя, топтались на месте, как два сцепившихся рогами козла или как быки, упершиеся друг в друга лбами.

Раздался смех. Шевякова тоже смеялась.

– Ну, у меня бывали и похуже переделки. Один раз я поехала поездом в отдаленный монастырь копировать фрески. Приехала вечером и одна должна была по пустынной горной тропе дойти до монастыря. В таких случаях всегда надеешься, что тебя никто не заметит. Идешь на риск и рассчитываешь на удачу. Я шла, неся в одной руке тяжелый этюдник, а в другой сетку с большущим арбузом. Прошла полпути и вдруг встретила какого-то парня. Ну, конечно, после недолгих расспросов он на меня набросился, думая использовать такой подходящий случай. Руки у меня были заняты: бросить этюдник было нельзя, а бросить арбуз было жалко. Я изловчилась и ударила его в живот изо всей силы. Он взвыл от боли и пришел в ярость. Пришлось положить все, что было у меня в руках, и сцепиться в драке. Мы катались по краю отвесного обрыва над ручьем, и я его била и кусала, как могла. Потом один поворот – и мы сорвались вниз. Он меня выпустил, и я ухватилась за камень, а он покатился вниз. Когда я выкарабкалась на тропу, взяла этюдник и сетку с арбузом, слышу – снизу он кричит: «Помоги, я ногу сломал!» А я ему отвечаю: «Ну и пес с тобой. Так тебе, чорту, и надо. Лежи, пока тебя другие подберут», – и пошла своей дорогой.

– Скажите, Татьяна Сергеевна, – чуть ехидно звучит голос Нелли, – а все-таки все кончилось благополучно?

– Во всяком случае, я всегда сопротивлялась до последней возможности, – с громким смехом отвечает Шевякова.

Я тоже не могу удержаться от смеха в своем темном углу.

– Ас Ренэ^253 когда-нибудь случались такие истории?

– Что вы, никогда! На нее никогда не смотрели как на женщину, – в этом заявлении Шевяковой чувствуется женское тщеславие тем, что именно она всегда оказывалась предметом соблазна и вожделения.

О Ренэ Оскаровне Шмерлинг – одном из крупнейших специалистов по искусству Кавказа и прежде всего Грузии – говорят то и дело, будто она незримо присутствует с экспедицией в этих горах, без нее почти немыслимых в сознании моих спутников. То как авторитетное указание приводят ее мнение о памятниках искусства, то рассказывают почти легендарные истории об уважении и любви к ней горцев, то удивляются ее удивительному энтузиазму и смеются, что она даже позавтракать никому в экспедиции не дает, гоня всех сразу на работу, то подчеркивают ее неутомимость и полнейшую неприхотливость. Она может сутками не есть и не пить… Она ходит лучше молодых, хотя ей порядочно за пятьдесят лет… Горцы научили ее даже особой поступи, которая вырабатывается у них с детства привычкой ходить по горам… Ради науки и путешествия она забывает обо всех естественных потребностях человека… Я слышу о ней столько и все изображают ее такой необыкновенной, что у меня растет желание с ней поскорее встретиться. Ее ждут со дня на день – она должна нагнать экспедицию, вернувшись из Дагестана.

Хозяева наши очень мрачны и необщительны. Одетая во все черное, как и прочие женщины селенья, хозяйка днем готовит в старом доме на очаге. Она дает нам картошку, неожиданно очень хорошо растущую здесь, молоко и самодельный сыр, а также лепешки, которые она печет из темной муки. Все это по достаточно дорогой цене. Трудная жизнь, которую вели сваны, платя за свою независимость отрывом от мира и привычкой рассчитывать только на местные ресурсы, сделала их скупо-бережливыми. Гостей угощают как гостей только в том случае, если они приехали в гости, на день, а не на работу и на какой-то продолжительный срок. Кроме того, гостеприимство раскрывается в их отношении друг с другом, со своими. Оно мало обращено к пришельцам со стороны, к которым не привыкли в прежние века и к которым теперь относятся настороженно, недоверчиво, если это не старые знакомые. Когда с конца XIX века пришельцы стали более частыми, недоверчивость сванов обострилась – в проникновении чужих людей чудилась угроза их изолированности. Вместе с тем пришельцы были с деньгами, что пробуждало желание порой их ограбить или хоть побольше от них за все взять. Так поступали и наши хозяева, что противоречило представлению о патриархальных нравах и гостеприимстве горцев. Особенно туристский маршрут и массовый туризм вызывают раздражение и неприязнь сванов. Туристы относятся к ним как к дикарям, нарушают местные обычаи, ведут себя часто развязно и грубо. В Сванетии уже привыкли к тому, что туристки ходят не только в брюках, но и в трусах, однако это, конечно, отнюдь не способствует уважению к ним со стороны местного населения. В значительной степени это переносится и на приезжающие сюда грузинские экспедиции. Правда, после нескольких приездов их уже принимают в свои дома безотказно, за них как за гостей отвечает все селенье, но далеко не всегда к ним приветливы и очень часто стараются извлечь из их пребывания побольше материальных выгод.

Если хозяйка все-таки разговаривает с нами (вернее, с теми, кто говорит по-грузински), то хозяин, возвращаясь вечером, сидит молча у очага и не обращает на нас внимания. Он плечистый, сильный, сухой, в серой сванке, с суровым, будто из камня высеченными лицом. Зато у наших девиц дружеские отношения с хозяйской дочкой Маро. Она рассказывает им, а они передают мне, о горе, делающем таким сумрачным ее лицо. Года два назад она приехала в Тбилиси и провела там зиму у родственников. В нее влюбился молодой грузин, она ответила ему тем же, и они решили пожениться. Однако без согласия родителей это было бы невозможно, так как легло бы позором на весь их род. Она приехала домой, чтобы получить это согласие, и тут к ней посватался сван, товарищ ее брата. А если сватается сван, выйти замуж не за свана значит нанести оскорбление всей Сванетии, а жениха-свана вызвать на кровную месть. Сколько ни умоляла она отказаться этого неожиданного претендента на ее руку, он отвечает, что жить без нее не хочет и, если она выйдет замуж не за него, а за тбилисца, убьет и его, и ее родителей. Бедная девушка плачет ночи, не зная, какой найти выход. По обычаям сванов она может в данном случае только одним способом уклониться от брака с нелюбимым, не вызвав с его стороны кровной мести, – дать ему клятву, что она вообще никогда не выйдет замуж, потребовав от него ответной клятвы, что он никогда не женится. Если он не пойдет на это, она считается свободной от его притязаний. А если пойдет? В порыве страсти сваны часто идут на это. Но тогда ее ждет вечное безбрачие и вечная разлука с выбранным ею женихом. Клятвами сваны не шутят, они у них до сих пор священны. И кровная месть тоже не вывелась. Сразу же по приезде в Местию мы услышали, что какой-то молодой сван, только что окончивший в Тбилиси медицинский институт и приехавший работать на одном из медпунктов, которые теперь появляются в селеньях (и обслуживаются только сванами), поссорился на какой-то свадьбе с одним из гостей и, оскорбленный им, убил его тут же ударом ножа.

– Где же он теперь?

– Он сразу убежал, и не только из Сванетии. Он скрылся в России. На Кавказе все равно родственники убитого нашли бы его и ему отомстили бы.

– А разве в России он в безопасности? По государственным законам он уголовный преступник, как всякий убийца.

– Ну, русские и прочие государственные власти в это еще не вмешиваются или вмешиваются редко и осторожно. Счеты кровной мести сваны сводят между собой. Иначе пойдут убийство за убийством тех, кто вмешался, такая история завяжется, что лучше не начинать.

В Накипари я видела, как мальчики целыми днями упражняются в стрельбе из мелкокалиберных винтовок, на лету попадая в птиц. Естественно, что каждый взрослый сван, и не только из подобных винтовок, стреляет с еще большей меткостью по любой цели. А разве найдешь среди скал и лесов стрелявшего, умеющего скрыться мгновенно и ловко, подобно дикому лесному зверю? Огромные ножи в кожаных чехлах висят у каждого свана на поясе. Известно, что у них припрятано много огнестрельного оружия. Так что власти предпочитают не посягать открыто и прямо на сванские обычаи и нравы, в которых, как всегда, переплетается столько и жестокого, и благородно-мужественного. Идут другими путями: проводят дороги, устраивают школы и медпункты, все больше привлекают сванов к высшему образованию в городах; у них сильна остается тяга к возвращению и после этого в родные места.

Один раз вечером к нам пришла в Накипари компания молодых парней, среди которых один выделялся удивительной красотой. Он казался воплощением какого-нибудь эпического героя горных сказаний. Высокий, сильный, с крупным, мужественным, открытым лицом, с огромными черными глазами под широким размахом длинных черных бровей, он держался строго, сдержанно, с достоинством. Наши девушки до того восхитились, что согласились на приглашение сходить с пришедшими сванами в их селенье, расположенное рядом, на праздник в одном из домов, где вскоре должна была быть свадьба. Правда, согласились боязливо и в сопровождении наших двух молодых людей, которых, к сожалению, в экспедиции было так мало. Вернувшись, они потом со страхом рассказывали, как на обратном пути провожавшие их сваны – может быть, нарочно, забавляясь их испугом, – теснили их, будто случайно, с тропы к отвесным обрывам пропасти, а они не решались даже показать вида, что замечают это. Страшно было нарваться на ссору. Возможно, в этом было и преувеличение испуганных девушек. А горцы не любят, когда их без причины боятся или им не доверяют, и Ренэ, как все утверждают, хорошо умеет с ними ладить, именно никогда не проявляя ни того, ни другого, а соблюдая их обычаи и подчеркивая веру в их благородство. Несомненно тут нужен особый подход. Разными сторонами здесь могут обернуться и люди, и их нравы и обычаи. Мне было жалко, что в этот раз за такой короткий срок я слишком мало смогу все это увидеть и понять.

Через три дня Кити и Нелли собрались идти в Цвирми^254 – селение в нескольких километрах от Накипари, но очень высоко над ним. Остальные должны были прийти туда позже, но Алиса Владимировна и я решили поскорее увидеть новые места и отправились в путь со своими небольшими рюкзаками. Тропинка вела все выше и выше по крутому склону осыпающихся сланцев, которые то и дело выскальзывали у нас из-под ног, грозя увлечь нас в возраставшую под нами бездну, темно-серый голый обрыв которой казался как бы пепельным. Иногда тропинка совсем исчезает, уничтоженная оползнем измельченных пород. Цепляясь за выступающие кое-где более прочные выступы камня, мы висим на огромной высоте, торопясь быстро проскочить до продолжения узенькой неустойчивой тропы. Кити и я часто ждем более слабую и изнеженную Нелли и с огромным трудом совершающую этот путь Банк, очень городскую и очень нелепую среди дикого горного пейзажа.

По мере того, как мы поднимаемся, этот пейзаж становится все более головокружительным, грандиозным и великолепным. С края плато, к которому нас приводит тропа, мы видим внизу, будто с самолета, открывающуюся котловину, в которой видны крохотные каменные кубики домов и башен Накипари и еще одного маленького селенья. Между ними – русло речки, линия дороги и разветвляющиеся тоненькие нити тропинок. А над нами во все стороны поднимаются титанические, широко расходящиеся склоны гор, прорезанные ущельями, лысеющими на макушках, за которые цепляются легкие, пронизанные солнцем облака. И все это в синей дымке, свежесть которой согрета переливами золотистого света. Вокруг селений внизу отвоеванные у гор участки склонов разбиты прямоугольниками посевов, которые кажутся просто узором бархатного желто-золотистого ковра.

Маленькое селенье Цвирми (ил. 17) расположено посреди небольшого безлесого плато, крутыми склонами или обрывами спускающегося в разные стороны. Там, за этими обрывами, темное кольцо лесов, а за ним – кольцо снежных вершин. В селенье, будто на ладони поднятом среди этих двух окружающих его поясов – сине-зеленого и алмазного, – почти нет башен. Старые и новые дома теснятся друг к другу пологими двух– и четырехскатными крышами. Глухие древние стены с маленькими окошечками чередуются с открытыми галереями на деревянных столбах. Зона посевов с аккуратно сложенными снопами загорожена от скота грубыми каменными стенами и деревянными заборами. Низенькие каменные мельницы разбросаны по руслам ручьев, стекающих вниз с верхней части плато. По сравнению с Накипари селенье действительно кажется поднятым к небу на широкой ладони великана и не защищенным от плывущих над ним и задевающих его облаков.

Мы опять остановились у старых знакомых экспедиции, в новом доме с верхней галереей. Хозяйка – молодая красивая приветливая женщина в длинном темном платье и платке – оказалась учительницей четырехклассной школы. Хозяин был в отъезде. Двое маленьких детей цеплялись за подол матери, третий был у нее на руках.

Ил. 17. Цвирми. Вид на нижние селения

– Если бы вы видели ее до замужества, – сказала сочувственно Нелли. – Она была просто красавица. Теперь от нее уже почти ничего не осталось, она усталая, опустившаяся, утратившая стройность и свежесть под тяжестью непрерывного материнства и утроившейся для нее работы. Для женщин жизнь здесь безумно тяжела и сурова.

Я внимательно присмотрелась к молодой женщине, заметила уже некрасиво обвисшую под бесформенным платьем грудь, бледность тонкого лица и покорность привычки в выражении больших темных глаз.

Наскоро поев хлеба и консервов, принесенных с собой, мы пошли побродить по селенью. Удивительный вид открылся перед нами на одном краю плато. Золотистое жнивье сверкало в лучах яркого солнца, и длинные тени отбрасывали разбросанные по ниве скирды снопов. Затем невидимый обрыв проводил резкую границу этого сияющего оазиса, и над ним, за невидимым ущельем, поднимались черные, одетые густой зеленью лесные склоны. Только кое-где скользящие лучи косо золотили верхушки деревьев, и казалось, могучая масса леса наступает на островок жнивья, готовая поглотить его своим мраком. Но за цепью этих темных лесных склонов синела невесомая, далекая скалистая гряда, на которой снега были объяты закатным пожаром и, тая в пламени, переходили в розово-золотые и сиреневые пары возносящихся к небу дымчатых облаков. Будто гигантские алтари курились в небе над просторами великой горной земли.

Наше присутствие привлекло любопытных, и, когда мы возвращались, с нами шел высокий, темнолицый, темноглазый сван, в поступи которого было что-то угрожающе-хищное, как у сильного, ловкого, настороженного зверя. Я залюбовалась им и его глазами, в которых чудилось тоже что-то хищное, жестокое. Эти глаза неотрывно были прикованы к Кити, чувствовавшей на себе этот взгляд и притихнувшей от тревоги, несмотря на всю свою смелость. Она казалась совсем девочкой в бриджах, застегнутых чуть ниже колен и не скрывавших крепкие стройные ноги, и с двумя торчащими в разные стороны косичками, на концах которых белели бантики. Сван степенно расспрашивал нас, но, казалось, в глазах его вспыхивают плотоядные огоньки, когда они снова и снова обращались к Кити, старавшейся держаться спокойно, но явно терявшей уверенность.

Когда стемнело, мы сидели на балконе своего дома, хозяйка доила корову, а тот же сван бродил взад-вперед за оградой двора. Потом он вошел и, обращаясь прямо к Кити, сказал:

– Слушай, ты хотела бы остаться здесь жить, иметь свою башню?

– Что ты, я привыкла жить в городе. Я там учусь, работаю. У меня там родные.

– А если бы тебе присудили остаться здесь жить?

– Кто же может мне присудить это? – испуганно вскрикнула она.

Он не ответил, повернулся и ушел, но пугающее впечатление от его голоса, его глаз, его слов осталось и уже не покидало Кити. Она тревожно обсуждала с нами создавшуюся ситуацию. Позвали хозяйку и спросили:

– Может ли какой-нибудь сван попытаться похитить нашу девушку?

– Нет, из дома нет, – решительно сказала она. – Это было бы оскорблением нашему дому, и мой муж должен был бы отомстить за оскорбление наших гостей. Началась бы кровная месть. И даже для всего селенья это было бы оскорблением. Селенье отвечает за гостей, в нем находящихся.

– Так что можно спать спокойно в незапертой комнате?

– Конечно. Комната и не запирается. Другое дело, когда вы уйдете из селенья и пойдете по дороге. Здесь на вас может напасть всякий и похитить вашу девушку.

– Ну, нет! Мы больше одни никуда отсюда не пойдем. Дождемся прихода наших мужчин и только тогда, с ними, отправимся в другое селенье.

– А что значат ваши мужчины, если наши выйдут с ружьями и револьверами? – усмехнулась сванка. – Что они могут сделать, ваши мужчины?

После этого и утешительного, и неутешительного объяснения Кити все-таки настояла на том, что комнату, которая нам была отведена наверху, на галерее, надо запирать. Но так как никакого запора не было, решили вход в нее забаррикадировать. К двери придвинули большой стол и на него взгромоздили скамью. Для троих в комнате были кровати вдоль стен, четвертой надо было спать на перине, разостланной на полу ближе ко входу. Девицы были в такой панике и так боялись лечь ближе к двери, что, успокаивая их, на полу легла я. Некоторое время продолжались рассказы о похищении девушек, именно девушек, а не женщин, так как горцы отнюдь не склонны к «легкомысленным романам», а похищают всегда с «серьезными намерениями» жениться. Если теперь изредка происходит что-либо иное, то это уже разложение традиций в результате общения с городами. В Сванетии же мужчин больше, чем женщин; поэтому много желающих жениться и при этом любящих приезжих женщин больше, чем своих. Приезжие кажутся интересней, необычайней, привлекательней. Поэтому, отправляясь в Сванетию, даже девушки должны одевать кольца на правую руку, чтобы выдать себя за замужних. И тут же меня и Банк предупредили, что при расспросах мы должны говорить о всех девушках экспедиции, что они замужем.

Наконец, уставшие от впечатлений и дороги, мы заснули. Ночь прошла благополучно.

С утра мы отправились осматривать церкви селенья, и затем три дня, с присоединившимися к нам другими членами экспедиции, продолжались изучение, описание, зарисовки, фотографирование этих древних построек XI–XII веков (ил. 18–20) и сохранившихся в них фресок XII века. Из года в год грузинские искусствоведы по кускам, в деталях проводят эту работу. Церкви примитивные, прямоугольные, покрытые двухскатными шиферными крышами, как сланцевой чешуей. Сложены они из крупного, тесаного, прочно сцементированного камня, без всяких украшений, иногда с грубой, низкой, темной, закопченной от выпекания ритуального хлеба пристройкой притвора с одной стороны и вертикальными нишами с другой. Такие ниши с полуциркульными завершениями украшают фасад тяжелой и приземистой церкви Св. Архангелов. Между ними находится щель окна. В церквях Св. Георгия и Спасителя нет даже таких архитектурных форм, просто разрезанные узкими окнами или глухие поверхности стен. Но к церкви Спасителя сбоку приросла невысокая, квадратная в сечении башенка-звонница с пологой крышей. Церковь Св. Варвары сохранилась только в виде развалины, уже лишенной перекрытий. На фоне пейзажа все эти постройки кажутся совсем маленькими, просто каменными хижинами. Но когда смотришь на них снизу вверх, со склона возвышенностей, на которых они стоят, рисуясь на фоне неба, они приобретают монументальность и величественность древней примитивной торжественной простоты. Особенно церковь Св. Архангелов. Но и церковь Спасителя со звонницей на фоне догорающего в облаках заката предстала передо мной один раз удивительно живописным силуэтом, темным, мрачным, строгим, овеянным романтикой веков.

Ил. 18. Цвирми. Церковь XI в.

Ил. 19. Цвирми. Церковь XI–XII вв.

Ил. 20. Цвирми. Церковь XII в.

Мои спутники работали целыми днями в холодных и темных стенах этих церквей, где из облупившейся и закопченной штукатурки выступали при свете фонариков и рефлекторов полустертые куски росписей. То суровые, плоскостные, резкими линиями прорисованные лица, то кони – опять скачущие навстречу борьбе кони, то цветные пятна на одеждах, то наивные детали, указывающие место действия. Все это воображением соединялось в цельные композиции. Все отличается наивной примитивностью и наивной силой, перед которыми роспись мастера Тевдоре в церкви Спасителя кажется особенно искусной и умелой, а фрески в Накипари – принадлежащими ему и только ему. В Цвирми очень интересны черты его связи с романским стилем в ритмических узорах, прочерченных широкими линиями складок одеяния восседающего Христа, и с Византией в предвосхищающем готику изгибе тела распятого Спасителя. Прочие художники в Цвирми явно местные, мало приобщившиеся к мастерству грузинской монументальной живописи золотого века, но интересные своей самостоятельностью и самобытностью.

Чтобы отдохнуть и погреться на солнце, искусствоведы вылезали временами наружу, ложились у древних стен базилик. Но я не работала и, осмотрев церкви, сидела обычно около них, греясь, потому что на этих высотах даже в полдень свежо и стоило попасть в тень от постройки, дерева или облака, как становилось холодно. Воздух был чудесно прозрачен и чист, я вдыхала его с наслаждением, ощущая, как он обновляет мое существо. С высоты плато от разных церквей открывались разные, но всегда грандиозные и прекрасные панорамы гор. Я сидела или полулежала, любуясь ими, и, казалось, красота и величие их вливались в мою душу, как кислород в кровь, поднимая меня, очищая и обновляя. По сравнению с великим спокойствием гор душа росла и ширилась, становясь их частицей, а все мелкое в жизни уходило куда-то, теряло значение и смысл. Все успокаивалось во мне, все приходило в равновесие.

Часто, когда я лежала так долго одна около какой-нибудь церкви, приходили сваны и садились вокруг меня. Я тоже садилась и смотрела на их крупные, смуглые, то красивые, то некрасивые, но всегда мужественные лица, на их могучие плечи и сильные руки, на большие ножи в кожаной оправе, висевшие у поясов, перехвативших куртки или уже получившие здесь распространение ковбойки. Начинались на ломаном русском языке расспросы, на которые я отвечала вежливо, внимательно, то сдержанно, то приветливо. Расспросы обо мне, о Ленинграде. Ведь не так часто сюда попадает русская женщина из Ленинграда! Беседа протекала чинно и доброжелательно. Но часто она сворачивала на иные пути.

– Скажи, ты замужем? – несколько раз спрашивал меня один и тот же некрасивый, немолодой сван со шрамом, пересекавшим лицо.

– Да, конечно.

– А почему у тебя кольцо на левой, а не на правой руке?

– У нас можно носить кольца на любой руке. Я иногда и совсем его не надеваю, – в объяснение того, что мое кольцо вообще не обручальное, я, конечно, не вдавалась.

– А как же тебя муж одну отпускает? Так мужья не делают.

– Я не одна, а с экспедицией. У нас на работе часто женщины одни ездят, и мужья их отпускают.

– Нет, это непорядок. Как можно жену одну отпускать? Как можно ей верить?

– А почему же нельзя?

– Нет, нельзя женщине верить. И ты неправду говоришь. Нет у тебя мужа.

Когда этот разговор повторился в третий раз, я, чтобы прекратить его, приняла обиженный вид и заявила:

– Ты же видишь – я не девочка. Что же, по-твоему, я такая плохая и некрасивая, что никто не захотел на мне жениться и я до этих лет осталась без мужа?

Когда сваны ушли, один из них вернулся и сказал мне:

– Это он все говорит потому, что ты ему нравишься. Он бы хотел, чтобы у тебя не было мужа. Он не женатый, вдовец.

Говоривший это уже давно обратил на себя внимание всех членов экспедиции. Он жил несколько лет в Тбилиси, был одет более по-городски, чем прочие, и даже рисовался своей щеголеватостью. Его благообразное лицо было украшено черными усами, из-под которых сверкали ослепительные зубы. Он сразу же представился нам как Георгий и предложил свои услуги. Одно только он упрямо не хотел сделать – переступить порог какой-нибудь церкви.

– Я партийный, – говорил он важно, – мне нельзя входить в церкви.

Сверх всего этого он оказался поклонником Нелли. Он пожирал ее глазами, старался быть там, где она, вздыхал и упорно спрашивал меня, замужем она или нет. Я так же упорно уверяла его, что она давно замужем. Он опять вздыхал и опять через некоторое время повторял свои вопросы. Но если в отношении Нелли мои ответы имели какую-нибудь убедительность, то в отношении Кити они не вызывали никакого доверия. Ее пугающий поклонник держался вдалеке, хотя все время наблюдал за ней. Но уже в первый день работы в церквях несколько сванов, сев вокруг меня, поговорили о чем-то между собой, и один из них внушительно произнес:

– Наш человек любит вашу девушку.

– Какой человек? Какую девушку? – сделала я удивленный вид.

– Ну ту, что с косичками, знаешь? Как ее зовут?

– Кити?

– Что за имя Кити? Говори Кетован, Кете. Нет такого имени Кити. Скажи нам, кто она?

– Как кто? Аспирантка. Знаете, что это такое? Будущий научный работник.

– Это все равно. Надо другое. Есть у нее жених?

– У нее не жених есть, а муж. Она недавно вышла замуж.

– Зачем говоришь неправду? Она еще совсем ребенок. Не может быть у нее мужа. Пусть бы она вышла замуж за нашего человека. Он ее любит.

Мне объяснили, что для свана кровное оскорбление, если ему сказать, будто кто-то просто не хочет за него выйти замуж и остаться в Сванетии. Сван считает свою страну самой лучшей страной, а ее мужчин – лучшими мужчинами в мире. Поэтому я даже не пыталась объяснить невозможность для Кити согласиться на предлагаемую ей честь. Я только твердила, что несмотря на молодость, Кити во всяком случае уже обручена и должна сразу после возвращения в Тбилиси выйти замуж за своего жениха.

– Э, жених это совсем другое, – качали головами сваны. – Ведь жениха можно успеть убить до свадьбы.

Так мое пребывание вне холодных стен церквей позволяло сванам использовать меня в качестве посредницы для их планов, и я часто оказывалась в весьма затруднительном положении. Когда же я потом передавала эти разговоры своим спутницам, Нелли и Кити проявляли настоящий страх и их не веселили даже наши шутки о том, как они окажутся владелицами самых прекрасных башен в Сванетии. Поэтому девушки с некоторым облегчением вздохнули, когда мы опять спустились в Накипари, здесь в отношении сватовства было все намного спокойнее, чем в Цвирми.

А я начала вздыхать о том, что не увижу ни Калу^255, ни Ушгули^256 – самые отдаленные и интересные места Сванетии: надо было собираться к морю, чтобы хоть немного отдохнуть перед учебным годом. Мне говорят: «Не увидеть Ушгули – это не увидеть Сванетию». Но до Ушгули экспедиция дойдет только тогда, когда я буду уже в Ленинграде на работе. Отправиться же туда одной почти невозможно. Конечно, в Накипари можно достать лошадь и верхом проехать оставшиеся до Ушгули 25 километров. Но одной это немыслимо. Так говорят и мои спутники, и наши хозяева. Одной женщине нельзя путешествовать по Сванетии, как нельзя купаться в реках, кроме нескольких специально отведенных для этого мест, как и многое другое. С женщиной, нарушающей эти обычаи, можно сделать все что угодно – с точки зрения сванов она заслуживает любого насилия. Русской женщине, да и русскому мужчине, путешествие в одиночку еще более опасно. Можно получить пулю в спину из-за любой скалы, и никто никогда не узнает, да и не станет узнавать, кто в этом виновен. В общем, Ушгули оказался для меня недоступным в этот раз. Близился отъезд вместе с Мананой, у которой кончался отпуск.

Один из последних дней мы с ней провели на берегах Ингури^257, бродя среди камней и сидя над широким бурным потоком. Деревья сбегали по уступам скал к самой воде, тянулись к ней ветвями и вместе с тем цеплялись корнями за камень, боясь быть унесенными неистовым движением воды. Казалось, опасность и пугает, и притягивает их. Сколько их зеленых собратьев постоянно вырывают и уносят эти шумные, пенистые волны! Здесь, где мы находились, ниже сосен и пихт у воды росли лиственные деревья, кустарники. Среди них было много тоненьких березок и рябин с уже начавшими краснеть кистями ягод. Так странно было видеть эти северные деревца, почти эмблему северной природы, здесь на юге. Но ведь этот горный юг по суровости был подобен северу! Мы сидели у воды и молчали, погруженные в свои мысли, в свои впечатления… Немного говорили о стихах… И опять молчали. Манана с той сдержанностью, которая не покидала эту тонко чувствующую, но такую болезненную и некрасивую девушку… А я в слиянии с безмерной красотой окружающего.

Между тем в Накипари пришел старик по имени Роман. Пришел из отдаленного селенья, чтобы увидеть Ренэ. Он был болен и говорил:

– Ренэ самый умный человек, она все знает. Если она не поможет мне советом, значит, пора мне умирать.

В ожидании Ренэ он поселился у родственников и мирно пил с ними хевсурскую самогонку, которую они, за неимением чего-либо лучшего, делают из бузины. Мои спутницы рассказывали мне, что Роман был одним из старейшин в своем селеньи Латали. У него были ключи от церкви, а в церкви, кроме старинной утвари, хранилось прекрасное грузинское Янашское Евангелие XIII века^258. Ренэ пришла в селение несколько лет назад, когда еще только-только удалось организовать музей в Местии на условиях ручательства за то, что ничто из него никогда не будет вывезено за пределы Сванетии. Целью она себе поставила изъятие рукописи из церкви в музей, так как она находилась в очень плохих для сохранности условиях и почти никому не была доступна. Зная, что сваны в большинстве еще не доверяют музею местных святынь и реликвий, она осторожно начала переговоры с Романом. Но как только старик узнал о ее намерениях, он запер церковь и перестал пускать туда вообще членов экспедиции. Он потребовал, чтобы они вообще уехали из селенья. А так как они не уезжали, в них – особенно в Ренэ – летели из башен камни, когда они по необходимости покидали дом, бывший их убежищем. И все-таки Ренэ не отказалась от цели. Несмотря на камни, грозившие проломить ей голову, она каждый день отправлялась к Роману и вступала с упрямым стариком в длительные переговоры. Мне не могли передать, о чем они говорили, но результат был таков, что Роман сам бережно передал Ренэ рукопись, взяв с нее клятву, что она будет храниться в Местии. При этом он уверовал, что Ренэ самый умный человек из всех, кого он встречал в жизни, что и привело его теперь в Накипари.

И вот, наконец, с какой-то попутной машиной, накануне моего отъезда, появилась Ренэ Оскаровна Шмерлинг. Немка по происхождению, она родилась и выросла в Тбилиси, свободно говорила по-грузински и любила Грузию даже с некоторым националистическим пристрастием. По рассказам мне известно, что ее дед был военным генерал-губернатором Карса, немцем на русской службе, женатым на француженке, которая и выбрала для внучки французское имя Ренэ. Говорят, дед много полезного сделал для поднятия культуры в Грузии. Отец Ренэ^259 уже родился в Тбилиси. Он был художником, оставившим, кроме прочих работ, интересную графическую серию «Нравы и типы Тифлиса». Вместе с Лансере и Шарлеманем^260 он принимал участие в создании в Тбилиси Академии художеств, вместе с ними же став одним из главных столпов преподавания в ней. Он успел благополучно умереть, но единственный брат Ренэ в 1937 году был сослан и погиб в лагере. Ренэ никогда не была замужем. Говорят, из-за страстной любви, перешедшей потом в любовь благоговейную, к Г. Н. Чубинашвили^261. Нежность ее к нему и теперь безгранична, а в свое время, когда она была аспиранткой его, она будто чуть не покончила с собой. Надо сказать, что и вообще в Институте царит культ Чубинашвили и ненависть к Амиранашвили^262, директору Музея искусств. Это два разных, враждебных друг другу лагеря тбилисских искусствоведов, причем гораздо выше стоит в целом институт, созданный Чубинашвили после его возвращения из Лейпцига, где он не только окончил университет, но и преподавал в нем.

Сама Ренэ получила образование в Академии художеств, но предпочла стать историком искусства. Уже несколько лет тому назад она защитила докторскую диссертацию, но ее тбилисские противники (она считает, что это дело Амиранашвили) выступили в ВАКе против ряда положений ее работы. Она была вызвана в ВАК и выслушала требование кое-что изменить в своих концепциях. На это она гордо ответила: «Честь ученого мне дороже звания доктора», – повернулась и ушла.

Когда Ренэ появилась в комнате, где я сидела, я сразу поняла, что передо мной существо необыкновенное. Ей было немногим больше 50 лет, но на вид лет 60. Небольшого роста, очень худая, она казалась почти скелетиком, обтянутым сухой и уже сильно морщинистой кожей. Седые стриженые волосы обрамляли тонкое лицо с точеным благородным профилем. Голубой цвет глаз – это было, кажется, единственное от ее немецкого происхождения. Блеск глаз, подвижность лица, неугомонная энергия движений, жизнеутверждающе повышенный и романтичный тонус – все было французским, да еще усиленным грузинской живостью и темпераментностью. Она казалась почти бесплотным и аскетическим воплощением только духа в невесомой оболочке, но этот дух был полон кипучей земной жизни и обращен ко всем земным радостям жадно, активно, с широкой терпимостью и горячностью. Стоило встретить молодой взгляд ее блестящих глаз, стоило ощутить ритм ее легких, быстрых, стремительных движений, чтобы забыть морщины, седину, одну сутулую и неровно выступающую лопатку на спине и понять, что она моложе молодых. Это впечатление только укореняется временем. Она полна интереса и сочувствия ко всему – к жизни, природе, людям, науке, поэзии, искусству… Она заражающе этим действует на других, придавая особый тон всем поездкам и экспедициям. Она и остроумна, и шутлива, и насмешлива, и полна приподнятого пафоса, и глубоко серьезна. Она щедра, добра и вместе с тем умеет страстно и далеко не всегда справедливо враждовать, рвать с людьми отношения, высказывать все всем всегда в лицо, в том числе и самое возмущенное негодование, если люди (по ее мнению) нарушили принципы честности и человечности. А принципиальность – одна из основных черт ее характера.

Быстрая, открытая, улыбающаяся, в темной юбке, спортивной куртке, в войлочной серой рачинской шапочке с маленькими полями, она сразу обратилась ко мне, как к старой знакомой, приветствуя меня словами:

– Так вы та самая ленинградка, о которой я слыхала в Тбилиси! Ну как, понравилась Сванетия?

И потом после короткого непринужденного разговора со мной она долго, серьезно, сочувственно беседовала по-грузински с явившимся к ней Романом. Когда он ушел, она сказала:

– Бедный старик! Он верит в мои медицинские познания. А чем я могу ему помочь, кроме самых обыденных советов? Но ведь если горец во что-то верит, он верит, как ребенок, и разрушить эту веру трудно. Да и больно!

В тот же день Ренэ уже работала, а на другое утро, когда я собрала рюкзак и вместе с Мананой уходила ловить проходящую машину на дороге, Ренэ сказала мне, прощаясь:

– Ну что ж? Хотите на будущее лето поехать в Дагестан?

Я вспыхнула от удовольствия. О Дагестане я давно мечтала. И само предложение было так приятно – оно явно значило, что я понравилась Ренэ.

– Еще бы! Очень хочу! – вырвалось у меня.

– Тогда мы с вами спишемся зимой и вместе отправимся в путешествие.

Она дала мне адрес и крепко пожала руку.

Через час или два мы с Мананой уже ехали к Местии в виллисе каких-то геологов и после ночлега в Местии выехали в Зугдиди на грузовике вместе с туристами. Самолеты опять не летали – достаточно облачка, чтобы этот опасный, идущий внутри ущелий маршрут отменялся. И по той же чудесной дороге, но с еще большими физическими трудностями (так как туристы, естественно, предоставили нам самые скверные места над задними колесами машины) мы девять часов тряслись до Зугдиди.

Вечером в Зугдиди я посадила на поезд бедную, печальную Манану, совсем больную от дикой тряски переезда, и поцеловала ее, чувствуя нежность и жалость к этой юности, лишенной юных радостей. Ночь я провела в палатке на турбазе, недавно здесь открывшейся, и утром пошла на автостанцию брать билет на сухумский автобус. Здесь произошел маленький инцидент. У кассы была давка, меня со всех сторон теснили и толкали. И вдруг я почувствовала, что ощущение тяжести от фотоаппарата, висевшего у меня через плечо, исчезло. Я сделала быстрое движение и успела схватить падавший аппарат. Ремень его был перерезан бритвой. Обернувшись, я обвела глазами людей, стоявших вокруг меня и встретила много глаз. Но, конечно, установить, кто вор, было невозможно. Подтвердилась только слава о Зугдиди как о городе, где много жуликов.

К вечеру я была в Сухуми. Добавлю сразу же, что через год весь город переживал смерть молодого инженера-свана. Он был строителем и, окончив институт, не вернулся в Сванетию, что со сванами бывает нечасто. На родине между его родом и еще одной семьей в их селении длилась кровная месть, уже унесшая отцов и старших сыновей. И вот начальник инженера-свана велел ему ехать с группой рабочих в сванские леса, чтобы заготовить строительные материалы для какого-то сооружения в Сухуми. Сван попытался отказаться, рассказав ему об опасности новой вспышки кровной мести в случае его появления на родине. Однако начальник отнесся к этому легкомысленно и недоверчиво, повторив свой приказ. Инженер поехал. Однажды вечером, когда он сидел с рабочими в лесу у костра, из чащи вышел человек с ружьем наперевес; раньше, чем кто-нибудь успел опомниться, он всадил пулю в сердце инженера и исчез. Бросившиеся за ним рабочие не нашли его следов. На похоронах инженера собрались не только родные из его селенья, но и масса других сванов. Когда со всеми местными обрядами его торжественно опускали в могилу, на одной из окрестных вершин выше деревьев взметнулся дым от огромного костра, – это убийца по обычаю давал знать, что он не скрывается, что он не боится мести и готов ее принять. Вызов, звучавший в этом, был принят не только единственным братом убитого, но и двумя десятками мужчин, не являвшихся его родичами, но считавшими несправедливым убийство человека, который почти мальчиком ушел из Сванетии и не был причастен к кровным счетам его семьи. Они поклялись отомстить за это убийство, и каждая клятва сопровождалась выстрелом в воздух, чтобы она дошла до убийцы, который теперь обречен был на жизнь дикого зверя, скрывающегося в горах от стольких врагов.

К гораздо более старым временам относится история, которую я слышала от знакомого тбилисского прокурора Пулайи. Вскоре после революции один сван со своими сыновьями разбойничал на Военно-Сухумской дороге, в районе Багадской скалы^263, по вертикальному обрыву которой узенькой полоской проходит вырубленный в ней уступ. Я сама несколько лет назад миновала это страшное место на грузовике, находящемся в такой неисправности, что в ближайшем селенье у шофера были отняты права. Стоило в этом месте преградить путь двум-трем человекам, как любой транспорт оказывался беспомощно попавшим им в руки, если ехавшие не были хорошо вооружены и не могли отстреляться.

Однажды в доме свана-разбойника, расположенном близ Военно-Сухумской дороги, остановились несколько путников. Посещение этого дома давало какие-то шансы не быть ограбленным. Хотя гости, покинувшие дом, в Сванетии уже не гости, но все же всегда есть надежда завоевать расположение хозяина и помешать ему напасть на знакомых людей, только что пользовавшихся его гостеприимством. Даже если он разбойник, а не просто сван. Однако в этот раз среди собравшихся в доме началась ссора, все были достаточно пьяны и пустили в ход оружие. Один из проезжавших, мирный городской еврей, испуганный начавшейся потасовкой, нечаянно, стараясь защитить себя, бросил какой-то тяжелый предмет в дерущихся. Удар попал в висок хозяйского сына и уложил его наповал. Драка сразу прекратилась и посторонние исчезли из дома с такой быстротой, будто их ветром сдуло, так страшно было каждому, что его примут за виновника убийства и над ним разразится жестокая месть хозяина. Но несколько родственников убитого встали и поклялись, что кровь его будет смыта кровью убийцы.

Настал день похорон, и, когда плакальщицы стенали над трупом, вошел человек со свертком. Молча подойдя к трупу, он развязал узел и бросил к ногам убитого голову убийцы.

Власти, не вмешивающиеся активно даже сейчас в счеты сванов друг с другом, в этот раз принялись за поиски того, кто в городе отрубил голову несчастному мирному человеку, совершившему убийство нечаянно, как свидетельствовали все его спутники. Назначили большую награду тому, кто выдаст убийцу, но в отношении сванов это дело безнадежное – они неподкупны. Тогда арестовали несколько человек, на которых падало подозрение, и объявили их родным, что арестованные будут расстреляны, если не назовут настоящего виновника. Никто не откликнулся и на это – лучше было потерять сына, брата, отца, чем совершить такое не совместимое с принципами сванов предательство. Арестованных пришлось отпустить и от дальнейшего расследования отказаться, да в горы выше Местии с этим и немыслимо было бы сунуться.

Когда я слышала этот страшный рассказ, мне опять пришла на память Багадская скала. С самостоятельной туристской группой я прошла Военно-Сухумскую дорогу. В другом месте мне хотелось бы рассказать о ее несравненной красоте, о Муруджинских^264 и Бодукских^265 озерах, о Клухорском перевале, где среди снегов сияет зеркальная гладь голубого озера, о ночи в Южных палатках^266 с мириадами светлячков, метавшихся вокруг, как живое пламя… В другом месте надо говорить и о том, как, пустившись в путешествие с растянутыми за год до того на Военно-Осетинской дороге связками в левой ноге, я довела растяжение до воспаления сумок с концами сухожилий 267; и хотя я туго бинтовала ногу, при спуске с Клухора боль стала такой сильной, что я отстала от группы. А группа была уже огромная, более ста человек – иначе переходить через перевал не разрешалось из-за нападений сванов, и мы шли под охраной вооруженных милиционеров в одежде альпинистов. Я старалась, чтобы проводник (старый сван, у которого я накануне в Северных палатках выпросила бурку – иначе мы замерзли бы ночью) не заметил мое отставание. Однако не тут-то было. Он остановил всю группу и, когда я подошла, сердито на меня набросился.

– У меня болит нога, – оправдывалась я.

– А если нога болит, зачем в горы ходишь? – ворчал он. – Садись на лошадь.

И он водрузил меня на лошадь, на которой лежало штук двадцать или больше туристских рюкзаков, так что я оказалась сидящей будто на слоне. Дотянуться до уздечки было невозможно, и старик повел лошадь под уздцы, мимо всей группы, приговаривая:

– Вот смотрите, ленинградская невеста! Нога болит, а она в горы ходит.

Какой это был позор и какой смех!

По дороге он со мной мирно разговорился и обещал на другой день прислать хорошую лошадь с седлом, что и было исполнено в Южных палатках молодыми сванами. Таким образом, на другой день до Ажары^268 я ехала верхом на рыжем «черкесе», который, как цирковая лошадь, часто предпочитал идти не по камням дороги, а по узкому парапету, выведенному вдоль ее края над крутым обрывом глубокого ущелья. Через каждые несколько сот метров этот парапет прерывался бурными ручьями, падавшими вниз. Любимых мною «сильных переживаний» было более чем достаточно. Но этим они отнюдь не кончились.

Добравшись до баритового месторождения за Ажарами, мы довольно долго сидели у стен каких-то сараев, пока поймали нагруженный баритом^269 грузовик, идущий в Сухуми. Шофер был кудрявый бойкий имеретинец, сероглазый и довольно светловолосый, развязный и жизнерадостный. Машина его буквально неслась над пропастями, и с такой же удалью он ее провел через Багадскую скалу, так что голова кружилась и дух захватывало от бездны, открывавшейся за бортом кузова. При этом мы заметили, что наш лихой шофер даже не давал сигналов, в то время как другие машины почти непрерывно гудели, так как было очень мало места, где можно было разъехаться. Встреча двух машин на любом повороте грозила катастрофой. Мы это тоже приписали только удали кудрявого парня, но, когда мы попали в какое-то селенье, расположенное ниже в долине реки Кадори, оказалось совсем иное. Там уже толпилось несколько грузовиков, и шоферы о чем-то оживленно и взволнованно говорили. Наш водитель присоединился к разговору, потом заявил нам:

– Кроме женщин, – он указал на меня и еще двух моих спутниц, – все сойдите с машины и идите вперед пешком. Я потом всех догоню и заберу. Тут сейчас будет автоинспекция. Я не имею права возить пассажиров, да еще так много.

Через десять минут действительно появилась легковая машина с автоинспектором, толстым абхазцем. Легко себе представить, какой скандал начался между ним и шоферами-грузинами! Тут национальная вражда господствовала над любой попыткой откупиться деньгами. И сразу же выяснилось, что именно наша машина была в таком состоянии, что ее водитель не имел права возить на ней не только людей, но даже и барит. Руль ее провертывался так, что в любой момент могла произойти авария, и никакие сигналы не действовали. На такой машине мы и пронеслись по самому страшному участку пути! У шофера были отняты права, и инспектор заявил, что дальше мы не можем ехать на этом грузовике. Мы слезли и ждали, не зная, что делать. Но как только инспектор продолжил свой путь вглубь гор, шофер сказал:

– Садитесь, как-нибудь доедем. Лишь бы он не успел нас нагнать на обратном пути, а то еще штраф возьмет, толстый дьявол.

И он сочно выругался по-русски. Я уже привыкла к тому, что на каком бы языке шоферы ни ругались между собой, в кульминационные моменты они выражались по-русски. На других языках подобных сильных нецензурных выражений не существует.

Мы забрались опять в кузов, подобрали по пути наших мужчин, и началась бешеная скачка – именно скачка, так как машина прыгала и тряслась неимоверно по все еще очень опасной дороге с откосами слева и скалами справа. При этом наш удалой шофер не сидел в кабине. Он стоял на подножке, вертел испорченный руль засунутой в кабину рукой, а сам непрерывно оборачивался назад, чтобы вовремя заметить, не догоняет ли нас возвращающийся инспектор. Одна из моих спутниц по группе и коллега Н. Калитина^270 заливалась от страха горькими слезами, прощаясь в ожидании верной смерти с оставшимися в Ленинграде матерью и дочкой. Было и не до смеха, и вместе с тем смешно.

Так мы домчались до селенья недалеко от Сухуми, и здесь опять шоферы собравшихся машин начали шумное обсуждение событий, а затем пошли в пивную, где продолжалось то же самое, но уже за бутылками вина. Стало темно. Казалось, что дальше ехать сегодня уже никто не собирается. Мы сидели в машине, обсуждая, что делать. А та же моя сослуживица продолжала рыдать, страшась теперь, что всех нас просто убьют в этом неизвестном селенье. Ко всяким «туземцам» она имела непреодолимый страх и хорошо себя чувствовала только в туристской организации. Мужчины ее успокаивали. Я и сердилась, и смеялась. Наконец появился сам толстый инспектор и, увидев нас в машине, а среди нас плачущую женщину, проявил рыцарственность. Он остановил какой-то проходивший мимо пустой грузовик и велел, чтобы мы были доставлены в Сухуми. О продолжении наших уже ночных приключений здесь рассказывать было бы слишком долго…

Но еще об одной сванской истории, произошедшей в Кале, куда в ту первую поездку я еще не попала, умалчивать не хочется.

В одном из селений группы Кала, ниже Ушгули, на горе находится церковь Свв. Квирике и Ивлиты^271 – главное святилище сванов. В нем хранится много дорогой старинной церковной утвари и других реликвий. Так как святилище в стороне от селенья, его постоянно стерегут два старика, которые ночуют здесь же в маленькой пристройке.

Всего несколько лет назад один молодой сван, студент какого-то института, и его товарищ-мингрелец приехали из города на лето в Калу. Как это часто бывает, городская жизнь разрушила старые моральные представления и устои, но не дала новых принципов, и у предприимчивого студента возникла идея ограбить святилище Квирике, или Лагурку, как еще зовут эту церковь. Вместе с мингрельцем они верхом отправились вечером к церкви, захватив вина, в которое было добавлено снотворное средство. Они напоили стариков-сторожей, и те мирно уснули. Тогда, взяв у них ключи, студенты вошли в церковь, сложили в мешки хранившееся там серебро и золото, ломая в поспешности драгоценные изделия, сели на своих лошадей и поскакали через лесной перевал из Калы в Нижнюю Сванетию. Однако из ближнего селенья сваны заметили, что в церкви в неподходящее для этого время мелькает свет, и подняли тревогу. Мужчины оседлали коней и помчались к церкви. На месте они выяснили, что произошло преступление, и узнали от проснувшихся сторожей, кто были виновники. Началась бешеная погоня. Конечно, воры тоже мчались во весь опор по горным тропам. И вдруг на перевал упал тяжелый, сплошной туман, село густое облако. Не стало видно ничего на расстоянии нескольких шагов, и беглецы сбились с пути. Свернув с верной тропы и потеряв правильную ориентацию, они поскакали в противоположном направлении и, вместо того чтобы уйти от преследователей, прямо столкнулись с ними. Старые сваны считают до сих пор, что это было чудо, свершенное св. Квириком.

Поймав воров, их привезли в селенье и здесь судили, как всегда по древнему обычаю, общественным судом. Приговор был – смерть, и свершают его тоже всегда все вместе, специального палача, как и специальных судей, никогда не имелось. Решение о крови и кровь должны были быть на всех поровну. Убивали, бросая камни в осужденного, и студент-мингрелец погиб от такого каменного дождя. Но студент-сван был единственным сыном уважаемых старых родителей, и они обратились с мольбой отдать его им, чтобы они сами его убили, найдя более легкую и менее бесчестную смерть. Это было скреплено их клятвой, и строго соблюдающие клятвы односельчане дали согласие.

Прошло некоторое время, и одна из женщин этого селенья в отдаленном углу Нижней Сванетии встретила считавшегося убитым вора. Его родители нарушили клятву, что в старину было бы совершенно немыслимо. Они отправили его тайно к родным и надеялись, что на противоположном конце Сванетии его пребывание останется скрытым. Увидев односельчанку, виновный замер в растерянности, а она мгновенно выхватила нож и вонзила ему в сердце.

Этот рассказ сама Ренэ неоднократно слышала в Кале и передала его мне.

* * *

В Сухуми я прожила еще десять дней, остановившись у Ады Гулиа. Как различно завязываются, а потом рвутся или укрепляются человеческие отношения! За два года до того, добравшись с уже описанными выше приключениями по Военно-Сухумской дороге в Сухум, мы нашли пристанище в доме, расположенном в небольшом густом саду между турбазой и железной дорогой. Хозяйкой квартиры была старая, аккуратная, подтянутая женщина, воспитывавшая двух девочек-школьниц, своих двоюродных внучек, брошенных отцом и матерью, которые развелись и вступили в новые браки. Отцом их является тот тбилисский прокурор Пулайя, о котором я уже упоминала. Мингрелки по отцу и молдаванки по матери, девочки были хорошенькими, черноглазыми, черноволосыми. Старшая звалась Мира, а младшая – Лора, ей было только десять лет.

Внизу жила сестра хозяйки Мария Спиридоновна Шлаттер-Циквава, женщина лет пятидесяти, полуседая, грузная, но все еще красивая, деятельная, очень разговорчивая и, видимо, по характеру очень властная. По отцу она опять-таки мингрелка, а по матери – донская казачка. Вскоре я узнала, что она только недавно была реабилитирована, просидев в лагере 14 лет. С нею жила дочь Ада, лет тридцати, учительница истории в абхазской школе. Всегда со вкусом одетая, стильная, изящная, она была очень хороша и породиста, отличалась оригинальной внешностью не грузинского, а черкесского типа. Но ведь и абхазцы принадлежат к черкесским народностям, а она по отцу оказалась абхазкой. Лицо с правильными чертами, с тонким заостренным носом, с нежной белой кожей было украшено огромными темными глазами, опушенными длинными загнутыми ресницами под длинными дугами слегка сраставшихся черных бровей. Темные волосы, разделенные спереди пробором, лежали на затылке большим узлом. Выхоленная, с маленькими руками и ногами, она казалась мне похожей на восточную принцессу.

Ее девичья фамилия Шлаттер, и когда я заинтересовалась происхождением немецкой фамилии в Абхазии, Ада рассказала, что ее предок в первой половине XIX века был швейцарским купцом, вывозившим из Грузии табак и часто бывающим в тогда еще турецком Сухум-Кале. Здесь он влюбился в абхазскую княжну, и родители согласились выдать ее за него замуж, только если он останется жить в Сухуми, потому что она была единственной наследницей принадлежавших им земель. Так появилась в Абхазии фамилия Шлаттер, сохраняясь и дальше, хотя последующие браки были с абхазцами, так что примесь западной крови оставалась все меньше. Ада была замужем за писателем Георгием Гулиа^272, но развелась с ним, не ужившись с его матерью. Приветливая, сдержанная, тактичная, она очень много работает и считается одним из лучших педагогов в городе, пользуясь всеобщим уважением. Но личной жизни у нее нет, и меня удивило, что такая интересная женщина живет, видимо, без любви, одиноко, в делах и заботах, связанных со школой и родными.

Прошло два года, и я опять остановилась в том же доме. Его прежняя хозяйка умерла. Мира окончила школу и уехала учиться в Тбилиси. Хозяйкой дома стала Ада, нежно заботящаяся о подросшей Лоре, то замкнутой, то мило раскрывающейся навстречу вниманию девочке. Мария Спиридоновна ревнует к ней Аду и потому ее терпеть не может. Зимой она была в психиатрической больнице, и теперь у нее остались еще ненормальности, хотя почти незаметные. Во всяком случае, она помнит все в прошлом и рассказывает много тяжкого о своей ссылке и о тех, кто был ее спутницами по несчастью. Так, она вспоминала Анну Радлову^273, больную, умирающую, но до конца искавшую утешения в переводах Шекспира; жену Тухачевского^274, избалованную даму, мывшую заплеванные полы; жену Николаева^275, бросившуюся во время прогулки на ограду, чтобы получить поскорее пулю в спину от охранников. Говорила она и о многом другом. Один из ее братьев учился в гимназии с Берией^276, и вся семья хорошо знала этого человека, так же как и Лакобу^277, возглавлявшего правительство в создавшейся Автономной Абхазской Республике. Шлаттер – отец Ады – был тоже революционером и ближайшим соратником Лакобы. Когда Берия стал совершать бесчеловечные преступления в Закавказье, Лакоба протестовал, сообщая об этом в Москву. И вот в один из приездов Берии Лакоба, как обычно, был у него на обеде, а ночью неожиданно умер, видимо, отравленный. Вся его семья была сразу же арестована. Один из сыновей, подросток, сумел переслать письмо Берии, называя его «дядя Лаврентий», считая, что все случилось без его ведома, и прося помощи. На этом письме сохранилась подпись Берии: «Расстрелять». Тогда же арестовали и расстреляли Михаила Шлаттера и вслед за тем выслали саму Марию Спиридоновну. Год назад документы, связанные со всеми этими делами, читались в Сухуми на закрытом заседании, на которое она была приглашена как пострадавшая. После этого у нее и началось нервное расстройство, приведшее ее в сумасшедший дом.

Такова была судьба семьи, у которой я жила в Сухуми, снимая в этот раз увитую виноградом веранду с видом на море. На море я проводила целые дни, а потом вечером еще раз окуналась в него на закате, дожидаясь, пока скроется в нем солнце и взойдет молчаливая луна. Я очень люблю море. Купание в нем для меня огромное физическое наслаждение. На пляж я ходила пешком по аллее, тянувшейся вдоль моря и Тбилисского шоссе, а возвращалась обратно тем же путем, часто сидела на какой-нибудь скамейке, читая или что-нибудь записывая. Как хотелось бы мне в это время быть на море вместе с Павлушей, вместе с любовью! Но поскольку это было невозможно, наши отпуска не совпадали, всему прочему я предпочитала быть наедине с морем, с кипарисами и цветущими олеандрами. И приятно было жить на веранде у Ады, в привлекавшей меня и ничем не стеснявшей семье. Обедать я ходила в молочное кафе, уже два года назад ставшее для меня излюбленным местом, где были вкусные хачапури с чаем и молочная рисовая каша. Этого мне было вполне достаточно.

Два года назад, увидев в большой художественной коллекции врача Фишкова горные пейзажи художника В. С. Контарева^278, я со своими спутниками того года ходила к нему в домик на самом берегу моря, на окраине Сухуми, в Каштаке. Тогда знакомство было мимолетным. Теперь я его укрепила. Могучий человек далеко за семьдесят лет, Контарев происходил из донских казаков и, как рассказывал, в детстве был занят всякими конными воинскими упражнениями с саблей и пикой. Затем уехал учиться живописи в Москву и был учеником В. А. Серова^279. Зажиточная семья его дала ему минимальные средства для летних путешествий, и он добрался до верховьев Нила, пешком дошел до Сирии, до Афганистана, кочуя с дервишами и продавая на рынках свои этюды. Потом он попал в Индию, но ненадолго, так как должна была начаться Первая мировая война и англичане срочно удалили из своих колоний иностранцев. Вернувшись домой, он был взят в донские воинские части и затем с ними оказался на стороне белых. Когда он все это рассказывал, передо мной оживали страницы «Тихого Дона»… Еще до сих пор красивый, сильный, проводящий с чабанами месяцы в горах на этюдах и просто ради любви к такой кочевой жизни, он не задумывался в молодости о политике и рубил на скаку головы и немцам, и своим, как и его сотоварищи по оружию, без злобы, в силу боевого обычая. Когда же Гражданская война кончилась, он построил себе домик на самом берегу моря и отдался живописи. Однако вскоре ему пришлось лагерем расплатиться за свою «белогвардейщину», а после возвращения в конце 1940-х годов еще раз за это же попасть в лагерь под Тбилиси. Только теперь он реабилитирован. Говорят, у него была недолго жена… Говорят, что его единственная дочка покончила жизнь самоубийством… Толком я обо всем этом ничего не могла узнать. Пишет он теперь уже мало, а пьет очень много, как пил и всю жизнь, не теряя ни сил, ни мужества. Будучи одинок, он развел у себя в заросших грязью двух комнатах (другую часть дома он продал) черных кошек, поддерживая выведение именно этой породы и потому не выпуская их никуда. Они у него очень умные, все понимают, но запах от них, несмотря на сетки окон и на песок в очаге, весьма тяжелый. Комнаты полны всего, начиная с клавесина и кончая турьими рогами, которые он сам прекрасно отделывает в серебро. Он вообще мастер на все руки, все идут к нему за помощью, человек он щедрый, и никакой дряхлости нет ни в его атлетической фигуре, ни в мужественном, безбородом лице, ни в русых с проседью волосах. Если я заходила к нему, выкупавшись на его пляже, он рассказывал мне отрывочно всякую всячину о своих экзотических путешествиях и скоро стал называть меня просто «дочка». Я выпросила у него маленький этюд. Но я знала, что к нему ходить нельзя – обязательно придется пить чачу, не говоря о вине.

* * *

Так я вернулась в Ленинград, и жизнь вошла в свою колею рядом с любимым человеком, среди «тягот» любимой работы. Мне было очень приятно за зиму получить два или три письма от Гургена, в первом из которых он называл мои письма к нему чудесными, а позже писал: «Вы для меня самая дорогая, самая близкая, самая милая женщина в мире». При этом он ни в чем не упрекал, готов был остаться другом моим без всяких притязаний, вводя наши отношения в русло поэтического духовного общения с мужеством человека, много испытавшего, привыкшего страдать и все-таки любить жизнь и все, что в ней есть красивого. Получила я также английское письмо от Грегора, в ответ на подарки, посланные его маленькой дочке Соне. Обменялись мы книгами и с месье Петросом. Только от Элгуджи не было ни одного слова, даже после того, как я послала ему обещанную свою искусствоведческую книгу и посвященный ему цикл стихов о Грузии. Это было мне непонятно и обидно меня задевало, хотя я не могла изменить своего высокого мнения о нем.

Впечатления о Сванетии дополнились рассказами А. В. Банк о происшествиях в экспедиции после моего отъезда. В селенье, где они остановились позже, в Эку безумно влюбился сын хозяев, окончивший учительский институт и работавший в местной четырехклассной школе. Сначала любовь приобрела такой агрессивный характер, что он заявил: «Ни один член экспедиции не уйдет живым из Сванетии, если Эка не будет ему отдана в жены». Можно себе представить, какое это вызвало впечатление! Но Эка вступила с ним в длительные беседы, стараясь разными способами на него воздействовать. Она говорила: «Неужели ты можешь быть доволен, если та, кого ты любишь, станет твоей женой насильно и будет только несчастна? Да и тебе какое счастье в том, что она все равно не будет тебя любить, а наоборот, возненавидит тебя за насилье? Разве это благородно? И разве в этом может быть для тебя радость?» Он поддался ее убеждениям. Но тогда он начал умолять ее полюбить его, стоял перед ней на коленях, по-детски просил и по-мужски настаивал. Она ответила, что это от нее не зависит, что пока она полюбить не может, но пусть он добивается ее любви, если это ему так нужно. Он решил вооружиться терпеньем, но повторял, что, если у нее есть жених в Тбилиси, он непременно его убьет. Когда экспедиция уходила пешком в другое селение, он и его товарищи провожали ее с ружьями на протяжении нескольких километров. Эка и ее поклонник отделились и шли впереди. Они о чем-то разговаривали, и все с тревогой следили за ними, так как это прощальное объяснение могло привести к новой вспышке страсти и нетерпенья, а тогда действительно в пылу гнева двое вооруженных сванов могли пустить в ход свои ружья и ножи. Алиса Владимировна говорила, что душа ее буквально ушла в пятки от страха. Однако все обошлось. Но влюбленный сван не хотел остаться в Сванетии после отъезда Эки и добровольно пошел в армию, попав в результате в район Калининграда. Оттуда он пишет письма, но не Эке, а Ренэ, которую уважает, как и другие сваны. Он обещает учиться после армии, чтобы стать достойным Эки и завоевать ее любовь. Таковы страсти Кавказских гор!

Кавказские тетради

Люблю я Кавказ!..

М. Ю. Лермонтов

В горах Кавказа

1954

…я видел сквозь туман,

В снегах, горящих, как алмаз,

Седой незыблемый Кавказ;

И было сердцу моему

Легко, не знаю почему.

М. Ю. Лермонтов

Начало пути

1

Как тяжко я устала! Я хочу

Прильнуть к земле горячими губами,

Поведать мысль шумящему ручью,

К подножию скалы припасть с мольбами.

Пусть силы в грудь усталую вернет

Дыхание природы первозданной

И вновь мечты мятущейся и странной

Спокойно-плавным сделается взлет.

2

Да, я достигла цели, финиш взят.

К чему стремилась, тем я ныне стала.

Увенчан труд мой лучшей из наград.

Но как изнемогла я, как устала!

О, неужели страшною ценой

Была потеря молодости, силы?

Иссяк ли в сердце неизбывный зной?

Скитанья ли мне сделались не милы?

Не может быть! Я вопреки всему

Расправлю вновь согнувшиеся плечи

И, взяв на них дорожную суму,

Пойду искать с горячим солнцем встречи.

Меня обнимет вольный ветер гор,

Я буду пить ключей живую воду,

Я погружусь в сияющий простор

И вновь добуду силы и свободу!

Машук

1

Сердца неровный стук

Слышишь ли ты, Машук?

Слабости этой гнет,

Знаю, пройдет, пройдет!

Вызов бросая судьбе,

Я поднимусь к тебе,

Сердце тобой полно,

Выдержит груз оно!

С лаской хочу прильнуть

Я к твоему плечу.

В синие дали взглянуть

С высей твоих хочу.

Помощи сильных рук

Я не ищу, Машук!

Я поднимусь сама,

Чтобы стихи сложить…

Жизнь без скитаний – тюрьма,

Слабою мне не жить.

Пленницей быть не мне

В тесных людских домах.

Птицу влечет к вышине

Крыльев широких взмах!

2

Между Машуком и Бешту, назад

Тому лет тридцать, был аул…

«Скажи,

не знаешь ли аула Бастунджи?»

М. Ю. Лермонтов

Одним живым, стремительным порывом

Я поднялась на голубой Машук.

Мне платье разорвал колючий сук,

Быть может, в вожделенье молчаливом.

Я сердца своего слыхала стук,

Остановившись над крутым обрывом,

Но выдержало сердце пробу сил,

И ветер гор мне бодрость приносил.

Вся даль была сиянием объята.

Сверкал громадой снежною Кавказ

И в пламени багряного заката,

Казалось, таял, плавился и гас.

Сгущались тени, застилая глаз

Скользящими разводами агата…

И миг прошел, и стало все темно,

Как пропасти невидимое дно.

Но я совсем не испытала страха.

Во тьме воображение живей

И прошлое в поэзии своей

Неудержимей восстает из праха.

Надвинутая низко, до бровей,

На склоне мне почудилась папаха…

И захотелось крикнуть мне: скажи,

Где след искать аула Бастунджи?

Эльбрус

Завернувшись в белый бурнус,

Поднялся предо мной Эльбрус,

Весь сияющий в синей дали,

Отрешенный от темной земли,

Будто облако, будто мираж,

Величавый Кавказа страж.

Шляпу сняв, посылаю поклон

На его белоснежный склон.

Быть ему для меня мечтой —

Не осилить подъем крутой,

Не коснуться мне чистого льда

На вершине его никогда.

Горы и я

Нет, я не чувствую себя ничтожной

В природе дикой, в горной вышине!

Ее закон стихийно-непреложный

Не пробудит покорности во мне.

Встречая грудью гроз ее раскаты,

Я становлюсь отважней и сильней.

Я часть ее, но я и дух крылатый,

Парящий мыслью вольною над ней.

Причастен он к величию природы,

К простору далей, к выси голубой,

Но право человеческой свободы

Он оставляет гордо за собой!

Стихи о Грузии

1957–1964 гг

Посвящаю Э.Г.Яшвили

И перед ним иной картины

Красы живые расцвели…

М. Ю. Лермонтов

Посвящение

Под небом северным горюя

О блеске знойной вышины,

Стихи о Грузии дарю я

Вам, сыну солнечной страны.

Дарю их вам… Не оттого ль,

Что непонятным невниманьем

Вы горечь тайную и боль

Мне причинили на прощанье?

Не потому ли, что, возможно,

Для вас тенями клеветы

Или какой-то мысли ложной

Искажены мои черты?

Не все ль равно? Но я хочу

Их все же вам отдать как другу.

Я ими долг мой заплачу

За вашу добрую услугу.

За мимолетное доверье

Я ими вас благодарю…

Быть может, ими дружбы дверь я

В ваш край прекрасный отворю.

Встреча

1

Заметила я холодный отблеск печали

В глубоких коричневых, чуть золотистых глазах.

Но губы спокойно и равнодушно молчали…

Меня охватили внезапно участье и страх,

Участье к печали и страх, что в потоке прозы

Я не смогу коснуться этой души,

В которой живут какие-то странные грезы

И звуки забытых мелодий звенят в тиши.

И к голосу сердца, которое так непонятно

Для этих скучных людей, окружающих вас,

Прислушалась я, как будто бы к песне невнятной,

Читая на дне задумчивых, замкнутых глаз.

Дарьях

Старинная башня стояла,

Чернея на черной скале.

М. Ю. Лермонтов

В Дарьяла сдавленной теснине

Утес – зубчатый исполин —

На гребне сохранил доныне

Остатки крепостных руин.

Так романтически воспето

Поэтом северной страны,

Для нас хранит ущелье это

Преданья грозной старины.

Здесь жертвы стережет Тамара,

Здесь не забыта до сих пор

Влюбленных горестная пара —

Княжна и бедный житель гор.

Здесь туч растрепанные косы

И ветра неумолчный вой,

И Терек с ревом об утесы

Косматой бьется головой.

Хранят их дикие напевы

Все голоса былых веков,

Бессильный стон несчастной девы

И звон скрестившихся клинков,

И весь рассказ, простой и странный,

О недозволенной любви,

О заточеньи в темной башне,

О бурке с пятнами крови…

На Пантеоне

Люблю твои места в росистый час

заката,

Священная гора…

Н. Бараташвили

Который раз в полдневный тяжкий зной

Я снова подымаюсь к Пантеону?

Под лавровишнею сажусь поближе к склону…

Раскинулся Тбилиси предо мной,

Подернутый густой и яркой дымкой

Преломленных обманчивых лучей.

Как я люблю бродить в нем невидимкой,

Ловить вокруг чужой мне звук речей,

Быть незнакомкою из северного края,

Смеясь над тем, как юг пьянит мне кровь,

И городу и солнцу вновь и вновь

Восторга дань с улыбкой отдавая…

А после, скрывшись от ненужных встреч,

Уйти сюда, в затишье Пантеона,

Где музыкой возвышенного тона

Звенит веков торжественная речь.

И чувствовать и слушать ритмы жизни

Среди надгробий тех, кто вечно жив,

Пока из сердца вновь стихами брызнет

Сил обновленных радостный прилив.

Бараташвили

Стрелой несется конь мечты моей.

Н. Бараташвили

Все чудится мне, что по розовой рани

Проносится конь легконогий Марани;

О тяжкие, твердые глыбы гранита

Звенят скакуна золотые копыта,

И солнца лучи серебрят удила

И два распростертых волшебных крыла.

Изгибы Куры как стальные узоры,

Колючим кустарником затканы горы.

В долинах сады, виноградники, пашни.

На склонах вздымаются древние башни…

Но дальше и дальше проносится конь,

Из камней седых высекая огонь.

Над бездной забвенья, к бессмертия грани

Несет седока легкокрылый Марани!

На могиле Пшавелы

О горы! Здесь, в краю скалистом,

Несу я поздний вам привет!

Да будет вашим остролистом

Мой холм кладбищенский одет.

Важа Пшавела

Гроздьями ягод, черных и спелых,

Трогают пряди волос лавровишни.

Люди сейчас здесь были бы лишни —

Вновь я одна у могилы Пшавелы.

Только могу ли назвать могилой

Груду обломков каменных, диких?

Веет от них жизнью и силой

Скал неприступных, вершин великих.

И назову ли смерти молчаньем

Ту тишину, что над ними дремлет?

Горных ручьев и песен звучанью

В звоне ее мое сердце внемлет.

Атени

1

Много фруктов будет в Атени,

Когда осень сюда придет.

А пока голубые тени

Среди лоз ведут хоровод.

И висят тяжелые кисти,

И пыльцой покрыты плоды,

И губами пышные листья

Жадно ловят капли воды.

2

Неподатливых камней упорней

Человеческий умный труд.

Омывая бережно корни,

По канавам ручьи бегут.

И звенят в раскаленном зное

Их певучие голоса.

…На грузинке платье простое,

По спине змеится коса,

И глаза задумчиво кротки,

И ресницы как крылья птиц.

Сколько неги в плавной походке

И в крылатом взмахе ресниц!

Джвари

Сквозь кустарник, в солнечном угаре

Поднимаюсь я на горный склон,

Вот он Джвари, несравненный Джвари!

Дух мой, точно птица, окрылен.

Хорошо остаться одинокой

Здесь на час наедине с собой,

С красотою творчества высокой,

С далью золотисто-голубой.

В час такой душа растет и зреет,

Сердце рвется песней зазвучать

И отрадна мысль, что не стареет

Все, на чем гармонии печать.

Кинцвиси

Синие-синие выси,

Храм на кудрявой горе,

Синие фрески Кинцвиси

В солнца знойной игре.

Пламя полдневного жара

Гаснет в древних стенах…

Вот он, образ Тамары, —

Длинных бровей размах,

Замкнутость гордых взоров,

Нежный, маленький рот,

На увяданьи узоров

Пышный парчовый развод…

Но и светлей и чудесней

Музыка с синью слились

В ангеле, плавною песней

Крылья взметнувшем ввысь.

Над древними драгоценностями

Д. Капанадзе

1. Тридцать шесть веков

Тридцать шесть столетий – эту меру

Не могу вместить в мое сознанье!

Что ж, придется принимать на веру

Глубь и ширь такого расстоянья.

И с благоволеньем к этой рани,

К этому далекому расцвету,

Удивляться тонкой филиграни,

Золотому гибкому браслету…

И свивать, как с песнею любимой,

Мысль и чувство с вашею страною,

С юностью ее неодолимой

И с ее бездонной стариною.

2. Серафита

Она была прекрасна и добра

И умерла, как утро, юной.

Так древних букв узорная игра

Поет нам песней многострунной.

О прелести и рук ее, и глаз

Звенят нам серьги и браслеты…

Как хорошо, что тень ее спаслась

От мрачных вод холодной Леты.

3. Сон

Скажите мне, – все в тайне будет скрыто, —

Какие вам послушны были маги?

Как вам во сне явилась Серафита,

Чтоб рассказать о древнем саркофаге?

Звенели ль на руках ее запястья?

Вплелись ли в косы золотые нити?

Тот краткий миг заслуженного счастья

С чем несравненным в жизни вы сравните?

Шиомгвиме

Есть в Картли некий храм, где Шио, наш отец,

Являет чудеса для страждущих сердец.

Д. Г. Гурамишвили^280

1

Так, блуждая путями своими,

Необычными, как всегда,

Я пришла сюда, в Шиомгвиме,

Бросив пыльные города.

Неужели близко Тбилиси,

Электричество, радио, шум?

Здесь лишь гор отвесные выси

Да былое, дразнящее ум.

Здесь родник по капельке точит

Воду, чистую, как слеза,

И, как древних аскетов очи,

Смотрят сотни пещер в глаза.

И, чтоб ярче в блеске суровом

Образ Шио в душе возник,

Нить сказаний, слово за словом,

Мне разматывает старик.

2

Как мало в мире стариков

Таких, как он, теперь осталось.

О, простота былых веков,

Не знавших скепсис и усталость!

Как все не нынешнею мерой,

Но гармонично слито в нем —

Народный опыт с детской верой

И дряхлость с молодым огнем.

Он, как седой обломок храма,

Покрытый пылью сотен лет,

Хранит наивно и упрямо

Былого полустертый след.

3

Разве я ленинградский житель?

Где страна и эпоха моя?

…В диких скалах пустая обитель,

Два монаха, собака и я.

Древним сказкам, образам, чарам

Власть вернула ночная мгла,

И в епископском доме старом

Долго я заснуть не могла.

А во мраке цикады пели

И кричала в чаще сова,

И казалось мне, что скрипели

Половицы едва-едва.

Было мне хорошо и жутко,

И представилась на заре

Сном чудесным, странною шуткой

Ночь в пустынном монастыре.

4

Аскетизм ненавижу я,

Страшен мне замурованный инок.

Но у древней ограды скамья,

В щелях свода стебли былинок,

Мрак пещеры в чаще лесной,

Стен могучих тяжкая кладка

И томящая, точно зной,

Невозвратных веков загадка, —

Это все – эпический стих.

Песнь о жизнях, нами забытых…

Осторожен мой шаг и тих

На пустых монастырских плитах.

5

Утром, жаждой радости объята,

Только солнце видя впереди,

Пламенеющий цветок граната

Приколола я к своей груди.

И старик с наивным восхищеньем

Так безгрешно улыбнулся мне,

Будто бы была я возвращеньем

К невозвратной для него весне.

Цаленджиха

Высокий склон зарос вокруг

Густыми, сочными кустами.

Как будто влажными устами,

Коснулись листья голых рук.

И пятна рыже-красной глины

Горят на тропах под ногой,

Вступаю вновь я в мир былины,

Мне непонятно дорогой…

В забытом храме на горе

Веков таинственные тени.

В лучистой золотой игре

Я поднимаюсь на ступени

И в светлый мрак вхожу одна.

Глаза привыкли… Тени тают…

Сияньем красок расцветают

И свод, и купол, и стена.

И ангел… Вот, все ярче, ближе

Пылают крылья, кудри, взгляд…

То страстью солнечной горят

Оттенки глины буйно-рыжей!

В Сванетии

1. Горы

Снова меня окружили горы,

Тесным замкнули кольцом.

Смею ль поднять перед ними взоры,

Встану ль к лицу лицом?

Вечно они остаются мерой

Строгости и чистоты,

Душу мою наполняя верой

В мир высокой мечты.

3. На горной тропе

Вот опять над шумной суетой

Поднялась я в горы высоко.

Стала жизнь спокойной и простой,

Сердце бьется вольно и легко.

Бодрая усталость от ходьбы

По тропинкам узким и крутым

Закаляет сердце для борьбы,

Боль обид уносит, словно дым.

4. Над долиной Ингури

Узором разноцветных пашен

Внизу долина залегла.

Взметнулись ввысь десятки башен

Из кровель каждого села.

Меж тяжких стен проходы у́же,

Чем щели темные скалы,

И чудятся кремневых ружей

В бойницах длинные стволы…

О, сколько всходов жизни новой

И сколько гордой старины,

Кровавой, вольной и суровой

Здесь нераздельно сплетены!

5. Сваны

Висящие у пояса ножи

Еще для сванов вовсе не игрушка.

Как часто спор, иль ссора, иль пирушка

Пока без них обходятся, скажи?

И беспощадный дух кровавой мести,

Он тоже здесь еще непобедим…

…Но только б не исчезли вместе с ним

В сердцах законы вольности и чести!

7. Сванские церкви

Под тяжким сводом каменного храма

И тесно, и темно.

Но солнца луч торжественно и прямо

Упал в окно.

И все ясней, и все суровей лики

Глядят из темных стен,

И воин-бог, могучий и великий,

Мечту уводит в плен.

И всадники, закованные в латы,

На красных скакунах

Уносятся стремительно куда-то,

Будя восторг и страх.

Так образы защитников свободы

Непокоренных гор

Под копотью многовековой своды

Хранят нам до сих пор.

Ушба

Островерхие главы Ушбы,

И пугая, и радуя взгляд,

О законах суровой дружбы

Непреклонно мне говорят.

Там, за гранью седых туманов,

Среди туч упрямый гранит

Клятвы верности вольных сванов,

Как священные знаки, хранит.

Пицунда

Мыс Бичвинт, сосновый мыс Страбона,

Древний лес на синем берегу.

Твой простор лазурный и зеленый

В памяти навеки сберегу.

Знала ль я, тебя еще не зная,

Как прекрасна может быть земля?

Камни здесь – мозаика цветная,

Волны здесь прозрачней хрусталя.

Ласково здесь шепчет, не сердито,

Будто напевая песнь, прибой.

Не в такой ли пене Афродита

Родилась из бездны голубой?

Рима, Византии, Трапезунда

Проплывали позже здесь суда,

Но осталась древняя Пицунда

Отблеском Эллады навсегда.

Опять о Вас

1

И все-таки я думаю опять —

Той мысли горький вкус мне стал привычен —

Что мог меня обидеть, не понять

Тот, кто как друг мне стал небезразличен.

Тот, чья судьба, чья странная душа

Струну в душе моей задела…

И не могу сказать, притворством не греша,

Что до обиды нет мне больше дела.

И не могу, презрительно смеясь,

Тот вечер позабыть последний,

Как будто душ таинственная связь

Не только плод моих обычных бредней.

3

Зачем я думаю так много вновь и вновь

Об этом странном человеке?

Другому отдана моя любовь

Неразделимо и навеки.

Но дружескую нежность и печаль

Его судьба во мне невольно будит,

И, кажется, когда-нибудь едва ль

Моя душа его забудет.

Прощанье

Как эти горы завладели

Душой взволнованной моей!

Но, может быть, и в самом деле

Я повстречала здесь друзей?

И, вновь стремясь к иному краю,

Еще полней на этот раз

Частицу сердца оставляю

Тебе, мой солнечный Кавказ.

Кавказ

Да, как один из самых лучших снов,

Сверкающий Кавказ мне будет сниться —

Горячие глаза его сынов,

Красивых дочерей его ресницы…

Покой вершин за гранью облаков,

Плывущих вдаль косматой вереницей,

И на заре слепящий отблеск льдов,

И взлет души за вольной горной птицей…

Кудрявый плющ на крепостных стенах,

Потоков шум, густых лесов прохлада,

Игра теней в зеленой чаще сада,

Морская синева и солнце на волнах,

Дробящее лучи в осколки света,

И знойный праздник солнечного лета.

В осенних сумерках

В холодных сумерках и в сырости осенней,

Когда туманы ткут за окнами вуаль,

Перебираю цепь кавказских впечатлений,

Даривших щедро мне и радость, и печаль.

Как много образов, и чувств, и размышлений,

Которые забыть мне было б слишком жаль!

То вспомню выси гор, суровый вид селений,

То лица спутников и солнечную даль…

То встречу странную, оставившую след,

Мелькнувшую, быть может, без возврата…

И мысль меня томит, что в этом виновата,

Наверно, я сама, и не случайно, нет,

Рука, искавшая прощального привета,

Повисла в воздухе, не встретивши ответа.

Цветок

Т. Аситашвили

Цветок в письме… Как он согрел мой взгляд!

Распластанный бессильно на бумаге,

Он не засох, и лепестки хранят

Еще остатки свежести и влаги.

Здесь, в зимних сумерках, в завесе снежных вьюг,

Так трогательно нежен он и ярок…

Спасибо, милая грузинка, за подарок,

В морозный день напомнивший мне юг!

Опять в Сухуми

1958 г

1

На две половины распался простор небосвода.

Направо в пылающем мареве город и порт,

Огни золотые на светлом борту теплохода,

Простор горизонта сияньем расплавлен и стерт.

И слева уже заструились соленые бризы,

И небо угасло, и темною стала волна,

Излучины берега плавны, безмолвны и сизы,

И тихо встает над притихнувшим миром луна.

Я бросилась в море, и тело разрезало воду

Коротким ударом сверкнувшего бронзой меча.

И я ощутила прохладу, покой и свободу

И дрожь от волны, коснувшейся сонно плеча.

Все краски растаяли. Ночью сменился вечер.

На море, сверкая, падали взгляды души.

Мерцая, мои охлажденные, влажные плечи

Без дрожи теперь отдавались объятьям волны.

Армения

1957–1959 гг

Посвящаю Г. А. Стамболцяну

Армения! Твой древний голос —

Как свежий ветер в летний зной.

В. Я. Брюсов

1957 г

Армения

Тебя я вижу, юную и ясную,

С чертами древней, вечной красоты.

Аветик Исаакян

Сердце мое раскололось…

Что в мире древней и чудесней?

Слышу Урарту гортанный голос

В протяжной армянской песне.

Нахожу на разбитых колоннах

Обрывки греческих слов;

Утопаю на горных склонах

В море ярких цветов.

Как я могу поверить,

Что все это не мечтанье?

Не устану крутые тропинки мерить.

Не устану слушать Раздан я.

Уйду в дубовые чащи,

Одевшие выси гор;

Запомню каждый блестящий,

Горячий, дружеский взор.

Арарат

Наступил черед твой на мгновенье,

Чтоб и ты взглянул на ту вершину.

Аветик Исаакян

Пройди весь мир – в нем белых гор,

Красой Масису равных нет.

Егише Чаренц

Да, я видала Арарат,

Как видение в небесах,

И, подняв изумленный взгляд,

Испытала восторг и страх.

Оторвавшийся от земли

Белоснежный купол парил,

И глаза различить могли

Только блеск лебединых крыл,

Только утренние лучи

В серебре далеких снегов…

Сердце радостное, молчи,

Не найти тебе нужных слов!

Ночи в Ереване

На глухой вершине Арарата

На мгновенье век остановился…

Аветик Исаакян

На смену тишине дневного зноя

С прохладою приходит ветра шум,

И я не сразу в заводи покоя

Усталый погружаю ум.

Мне чудится копыт овечьих топот…

Куда-то мчатся вдаль стада?

Иль, может быть, Всемирного потопа

Вздымается вода?

И вот уже бурунами объята

В вечерних сумерках земля;

Одна лишь над водой вершина Арарата,

Как парус корабля.

Но верю я – в своем зверином стаде

Меня спасет от смерти Ной…

И сладко сплю под этот шум в прохладе,

Забывши зной.

Ара

…Но вот настанет ночь беды и,

кахрийский страж,

Из мглы внезапной твой Ара возникнет,

как мираж…

И вновь в мучениях любви, спаленная тоской,

Беспомощная перед ним, ты выйдешь

в смертный бой.

Но ты его не победишь: он – мертвый,

весь в крови…

О, жертва страсти, Шамирам, как

горек пыл любви!

Егише Чаренц

Наяву или в сказочном сне

Испытала я тайную дрожь,

Когда юноша встретился мне,

На Ара молодого похож?

Как неистова страсть Шамирам!

Как томит меня этот рассказ!

Я кусок своей жизни отдам,

Чтоб Ара мне увидеть хоть раз…

И сраженье меж выжженных гор,

И на лаве кровавый родник,

И царицы потухнувший взор,

Устремленный на мертвенный лик…

Черный бархат ресниц и бровей,

Горделивая линия губ…

О, победы жестокий трофей,

Красотою сияющий труп!

Урартский кувшин

Из урартского пить кувшина

И не снилось мне никогда!

Точно чистое золото – глина,

Точно светлый нектар – вода.

Как же пить? Могу ли посметь я?

Что взамен я вечности дам?

Не века, а тысячелетья

Прикоснулись к моим губам.

Гарни

И в глубине родных преданий

Вам слышны отзвуки веков.

В. Я. Брюсов

Как торжественен простор

Этих гор, долин, ущелий!

Я пришла к заветной цели,

Недоступной до сих пор.

Тяжек полдня мертвый зной,

Но в кустах царит прохлада…

Может быть, сама Эллада

Здесь предстала предо мной?

Величава синева

Над развалинами храма:

Виноградная листва

Вьется буйно и упрямо;

И морской богини взгляд

Бережет мозаик смальта…

Пышен рощ густой наряд,

Грозны скалы из базальта

И цветущие ковры

Выси дальние одели,

Там, над выступом скалы,

Пан играет на свирели.

Звартноц

Желтый зной и голубые тени…

Я одна лицом к лицу с веками.

Я сажусь на древние ступени,

Я касаюсь вечности руками.

Храм повержен. Отшумели грозы.

В тишине шаги на плитах громки.

Кружевные каменные лозы

Обвивают тяжкие обломки.

Обхожу остатки колоннады,

От мечтанья тайного пьянею

И сегодня я иной награды

Попросить у жизни не посмею.

Руины в Аване

Меж древних камней рухнувшего свода

Уют спокойных ласточкиных гнезд

И оперенье пышное удода…

Как мир здесь ясен, царственен и прост!

Звенящий звон, шуршащих крыльев шум,

Узорами покрытые хачкары…

О, почему средь этих камней старых

Так просветленно отдыхает ум?

Севан

Скажи, краса всех озер:

Ведь мы друзья с этих пор….

П. Дурян

1

Здесь битвы грозны были встарь

И клинописным, древним словом

Подвел итог урартский царь

Своим деяниям суровым.

А ныне синь и тишина,

Простор лугов и море света,

Как будто в мире власть одна —

Цветений солнечного лета.

2

Красные маки на белом камне

Над бирюзовой синью Севана…

Чистые краски льются в глаза мне,

Сердце мое и светло, и пьяно.

Кажется, тень исчезла из мира,

Остались лишь блеск, и цвет, и сиянье,

И серебристый трепет эфира,

И опьяненье от созерцанья.

У горной речки

Роза моя! Джан, джан!

Я стираю в горной речке,

Ой, джан, джан!

Я стираю в горной речке

Сарафан.

Я смеюсь бегущим струям,

Вышине.

Солнце жгучим поцелуем

Льнет ко мне.

Что же в том, что я с далекой

Стороны?

Ласки солнца кареокой

Не страшны.

Кто людей и землю любит

Разных стран,

Солнце тех везде голубит,

Ой, джан, джан!

Лори

Лори меня вновь неустанно влечет…

Ованес Туманян

Мне будет сниться край далекий Лори

В счастливом сне.

И яркие цветы его нагорий,

И скалы в вышине;

И красные узоры черепицы

Зеленых деревень,

И пастухов обветренные лица,

И знойный день,

И зов ручья – засохшими губами

Прильни скорей, —

И тишина за тяжкими стенами

Седых монастырей;

И пропастей отвесные обрывы,

И тень лесов,

И золото едва созревшей нивы,

И пенье голосов —

Цикад, и птиц, и мирных сельских песен,

И топот стад…

Мне кажется, что мир здесь так чудесен,

Почти как райский сад!

Под сенью ореха

Вы помните большой орех,

И дождь, и мокрую листву,

И облаков косматый мех,

Закрывший неба синеву?

И выси гор, и кручи скал,

И голоса далеких стад?

О, что в моих стихах искал

Тогда ваш потеплевший взгляд?

Замкнула нас в единый круг

Недаром жизнь на краткий час, —

Я к вам в страну пришла как друг,

Чтоб другом сделаться для вас!

В Ахпатском монастыре

Мой дух торжественно склонен

Пред этим величавым залом.

Массивы мощные колонн,

Как в царстве сказки небывалом,

Стоят, во мрак погружены.

В притворе сумрачные кельи…

Здесь отчужденность подземелья

И звонкий шепот тишины.

Но через свода тяжкий камень

Прорвавшись радостным лучом,

Внезапно брызнул солнца пламень

Живым, стремительным ключом.

И на колоннах пышно зреют

Гранатов каменных плоды.

И птицы ввысь под купол реют,

И стерты тления следы.

Близь Алаверды

На левобережье ущелья, под скал навесом

Простерлись дымные Алаверды.

С. Таронци

Небо казалось кровавой раной

Над острым хребтом, сизо-седым,

И будто над кузницею Вулкана

Из бездны вставал раскаленный дым,

Пронизан красным лучом заката,

Он полз все выше по кручам скал.

Как туманом, была им гряда объята,

И в каждом утесе был злой оскал;

И каждый утес, как зуб великана,

Был искривлен, и казалось мне:

Зловещий отблеск от горна Вулкана

Гаснет у каджей в туманной стране.

Песня

Где бы ни был я, мне никогда напев

армян не позабыть!

Егише Чаренц

В тишине полуно́чного часа

Среди гор, на станции дальной,

Песню звучную Комитаса

Голос пел, молодой и печальный.

Той печалью радость рождалась,

Как и всякою красотою,

И завеса ночи казалась

Ароматною и густою.

И писали на черном своде

Слов чужих непонятные звуки

В поэтическом переводе

Дальних звезд золотые руки.

Моя вина

Никому не подала я виду,

Но была недалека от слез,

Неужели темную обиду

Он с собою навсегда унес?

Неужели круто отвернется

Тот, кому я верный друг,

И по воле случая замкнется

Отчужденья безнадежный круг?

Стыд и грусть меня терзали, словно

Провинилась против всей страны,

Хоть была лишь перед ним виновна,

Да и то невольно, без вины.

С самой собою

Если одна сидишь и грустишь —

Лучше стихи пиши,

Чтобы вершин белоснежных тишь

Строго коснулась души.

Чтобы взволнованных чувств прибой

В сердце твоем затих,

И чтобы все уяснил с тобой

Твой собеседник – стих.

Спутник

На его опираясь руку,

Я над пропастями прошла.

Что же в том, что после разлуку

Неизбежность нам принесла?

Он в стихах у меня остался,

Слился с далью синих вершин…

Ведь недаром мне повстречался

Этих гор хозяин и сын,

И провел по стране суровой,

И суровые песни спел,

И навеки дружбою новой

С этим краем связать успел.

Поэту

Знаю я, что сердце поэта

Без любви не умеет жить.

Как хотелось бы мне про это

Золотую песню сложить!

Чтобы в ней, как в глубокой чаше

Неподвижной светлой воды,

Отразилося сердце ваше

Блеском солнца, лучом звезды.

Но не ведавшее покоя,

Закалившееся в борьбе,

Знаю я, что сердце такое

И само споет о себе.

В Зангезуре

1959 г

Памяти отца

Не мертвым голосом былины, —

Живым приветствием любви

Окрестно дрогнули долины,

И древний мир, как зов единый

Мне грянул грозное: «Живи!»

В. Я. Брюсов

1

Как сердце бьется и томится,

Объято тьмой!

Как будто умерла частица

Меня самой.

Уйти от горя, от печали

Я не хочу,

Но груз их кажется вначале

Не по плечу.

И потому ищу опоры

В горах опять,

Чтоб душу никнущую горы

Смогли поднять…

Чтоб влились мужество и сила

В больную грудь,

По этим тропам я свершила

Свой трудный путь.

3

Страна Сюник, суровая страна,

Не знавшая покорности от века!

На гребни скал легко вознесена

В твоем ущелье крепость Давид-бека.

Хребет лежит, как острая пила,

Как зубы обнаженные дракона,

По крутизне изрезанного склона

Лесная чаща к пропасти сползла.

И, вспенена под Чортовым мостом,

Река ревет угрюмым воем дэва,

Сраженного воинственным крестом

И тяжкою громадою Татева.

4

В лучах луны прозрачной стала мгла

И заструились по земле узоры,

Но все-таки понять я не могла,

Где были облака, где скалы или горы.

Над пропастями страшен был наш путь.

Дорога чуть мерцала и змеилась.

Дыханьем ветра наполнялась грудь,

Встревоженное сердце тяжко билось…

Но исцеленья в этом был залог —

Мне испытать хотелось больше страха,

Чтоб ощутить мой дух острее смог

Всю ценность жизни и земного праха.

6

Гортанный говор рослых чабанов,

На пастбище веселый гомон стада…

Ребячливому сердцу много ль надо,

Чтоб мир всегда желанен был и нов?

Учись же вновь у этой простоты

Жизнь принимать и в радости, и в горе.

Цвести свой век, как горные цветы,

В прохладе ветра, в солнечном просторе.

Не жалуйся, не плачь и не ропщи

Перед лицом законов неизбежных.

Миг оцени – в нем столько красок нежных! —

И с вечностью знакомства не ищи.

8

Вдыхая розы аромат пьянящий,

В тени зеленых слив,

Я вновь живу минутой настоящей,

О смерти позабыв.

И сквозь узор ветвей густого сада

Я изливаю вниз

Спокойствие задумчивого взгляда

На солнечный Горис.

И вижу скал причудливые башни

В прозрачной вышине,

И думаю уже не о вчерашнем —

О новом ярком дне…

Агарцин

5

На нас туманом сели облака,

В горах, в лесу разлившись молоком,

Сияющим, как светлая тоска,

Как чистых слез невыплаканный ком.

И желтых листьев бледные огни

Зажгли в тумане вереницы свеч…

О, сквозь года грядущие и дни

Тот миг хотелось в сердце мне сберечь!

И стены монастырские вокруг,

И кружевной узор на камнях плит…

И вас, мой верный, мужественный друг…

Тот странный миг навеки с вами слит.

6

Мы в дождь пришли в заветную обитель,

Под сень ее креста,

Не зная, что нас ждет – пустынножитель

Иль мрак и пустота.

Но вот огонь, и хижина, и люди,

И дружный разговор…

Из нас троих никто не позабудет

Его с тех пор!

Висел туман над кровлей обветшалой

И ночь была тиха…

И я огнем поэзии дышала,

Огнем стиха.

О, счастье встреч нежданных и случайных!

О, жизни путь большой!

Как радостно сознанье связей тайных

Души с душой!

На Севане

Краса озер, можешь ты

(Пусть ветер бьет с высоты)

В своей глухой глубине

Вдохнуть покой в сердце мне?

П. Дурян

1

Дикий наш язык и непокорный,

Мужество и сила дышат в нем…

Егише Чаренц

Слова гортанной незнакомой речи

Сливались звучно в музыку стиха.

Я слушала, безмолвна и тиха…

И дождь лучей струился мне на плечи;

И красные и синие цветы

Качались равномерно, ритму вторя;

И не было как будто в мире горя —

Одно лишь царство вечной красоты,

Да на вершинах серебро тумана,

И строф певучих звучные слова,

И море трав цветущих, и Севана

Густая синева.

3

Как пахнут травы над Севаном,

Как ярки сочные цветы!

В каком движеньи неустанном

Мои парящие мечты!

Здесь прожитых на свете лет

И их неумолимой власти

Потерян счет, потерян след,

И в сердце пена светлой страсти.

С годами сердце, как вино,

Все крепче, все светлей и краше,

Но расплескаться не должно

Оно из драгоценной чаши!

4

Раствориться в сияньи мне бы,

Улыбнуться бы солнцу пьяно!

Я ведь поднята прямо к небу

На ладони синей Севана.

Есть ли место для темной муки

В этих ярких цветущих травах?

Подниму я гибкие руки

И коснусь облаков кудрявых!

Лишь вдали над светлым Севаном,

Посреди безбрежной лазури,

Туча мрачная с краем рваным

Говорит о минувшей буре…

Переводы

Кавказские поэты

Низами Гянджеви^281

Стихи поэтессе Мехсети-Ханум^282

(Вольный по стихотворному размеру и ритму перевод прозаического подстрочника)

1

Газелла

У соли есть вкус, но сладость для соли чужда.

Ты – сладкая соль. Такой мне сахар и нужен!

Весь мир выпиваю я в кубке едином всегда,

Коль налит тобой он. Такой мне кубок и нужен!

Пьянящею амброй и мускусом пряным волос

Ты мир наполняешь. Такой аромат мне и нужен!

Служу я кудрям твоим верно, как раб или пес,

А локоны шепчут: такой нам слуга и нужен!

2

Ты – мутриб^283, и песни звуки

Для тебя лишь ремесло.

Жду, чтоб песней страсти муки,

Как волною, унесло.

Не натягивай же басмой

Гибкий лук своих бровей,

Но очей стрелой прекрасной

Грудь мою пронзи скорей.

Что еще ты хочешь? Жизни?

Я отдам ее тебе,

Позабыв об укоризне,

Возмущеньи и борьбе.

3

Ты – свет, ты – знаменье, ты – символ красоты,

Как будто ею мир лишь для тебя объят.

О, поцелуями согрей мне губы ты,

В них – дивного лица пылающий закат.

Скажи, где сердце я, несчастный, потерял.

В ответ смеешься ты: его ты не найдешь!

Напрасно ли тебя в слезах я умолял,

Чтоб страсти и тоски ты облегчила дрожь?

Как не любить тебя? Лицу ли твоему

Иль сердцу красоты щедрее дал Аллах?

Но что если тайком заметит Арслан-шах^284,

Что ты нежна ко мне, как объяснишь ему?

4

Долго я с тоскою ожидал,

Что хоть ночь одну подаришь ты,

Годы жизни с радостью б отдал,

Если бы сбылись мои мечты!

Но глаза ты опускаешь вниз,

Обещанья не таят они.

Для других глаза твои – нарцисс,

Для меня в них тернии одни.

Ты моим врагам вернейший друг,

Это ль называется любовь?

Мне врагов не страшен грозный круг,

Лишь бы в мире быть с тобою вновь,

Я тебя, как птицу, подстеречь

Был бы рад, терзаясь и любя.

Но тебя мне глазом не завлечь,

Сердцем мне не изловить тебя.

Ты неуловимая всегда.

Ведь обнять твой несравненный стан

Целые мечтают города,

Но владеет им лишь Ахситан^285.

Гурген Стамболцян

(Переводы сделаны по подстрочнику без сохранения точного стихотворного размера и ритма.)

Четверостишия

1

Доволен хлебом будь, тобой добытым,

И мускулов выносливым терпеньем,

И влагой пота на челе открытом

Смотри в лицо грядущим поколеньям.

2

Радуйся, если счастливым станешь,

Плачь, если слезы стоят в глазах.

Но, если смехом себя обманешь,

Искренним будь в тоске и слезах.

3

Радость и горечь жизнь слагают нашу.

Но лишь радостью наполни сердца чашу,

Все отдай, чтоб твой напиток щедро расплескался.

Сам допьешь последним… Если он остался.

«Одни зовут любовь мечтой…»

Одни зовут любовь мечтой,

Сияньем, счастьем без границы;

Другие – выдумкой пустой,

Миражем, отблеском зарницы.

Но радость светлая моя

И наш ребенок в колыбели,

И взгляды глаз твоих мне пели:

Любовь есть утро бытия.

«В жаждущем небе сердца ты лишь на миг заблистала…»

В жаждущем небе сердца ты лишь на миг заблистала,

Яркая, как звезда.

Вспыхнула метеором. И пронеслась. Не стало

В небе даже следа.

Если была ты солнцем, сердца осеннюю стужу

Ты б согрела, любя,

Если была метеором, то полюбил почему же

Я, как солнце, тебя?

«О, если нет в твоем сердце тепла и света…»

О, если нет в твоем сердце тепла и света,

Что же делать? Двоим моего бы хватило огня.

Ты в северной стуже холодной ничем не согрета,

Но яркое солнце восходит в душе у меня.

И сердце остывшее разве не ведает жажды

Тепла и лучей? Для чего же от солнца бежать?

Иль то, что когда-то уже догорело однажды,

Не может зажечься сияющим светом опять?

Не мучай же душу, опять и опять убегая,

У пламени сердца погрейся и ты, наконец,

Нам хватит огня моего на двоих, дорогая,

Для всех замерзающих, зимних, холодных сердец,

………………………………………

…………………………………………

Пусть в сердце твоем утомленное время заката,

Но майское утро цветет и сияет в моем.

«Песню слагает и песни просит…»

Песню слагает и песни просит

Сердце, тоскуя о песне любви.

Жаркое солнце тепла не приносит,

Холодно сердцу, холод в крови.

Сердце мое ты сожгла когда-то

Пламенем чувства, ласкою глаз.

Только сама ушла без возврата,

След твой в дороге безвестной угас.

Холодно мне без тебя и странно.

Где ты? – зову я. Сердце в груди

Просит о песне любви неустанно.

Май наступает, ты видишь? Приди.

«Сердце, раненая птица!..»

Сердце, раненая птица!

Позабудь! К чему твой грустный стон?

Твой полет не горд, не окрылен,

Сердце, раненая птица!

Далека. Исчезла. Дальше всех.

Я ее не знаю. Только снится

Иногда ее звенящий смех…

Сердце, раненая птица!

Может быть, любовь еще сильна

И с тоскою зов твой к ней стремится?

Но горда, далекая, она,

Сердце, раненая птица!

Не проси, умолкни, не зови,

И мечтать напрасно, и томиться…

Тих и я в тоске моей любви,

Сердце, раненая птица.

«Как песня, которая спета…»

Как песня, которая спета,

Весна простилась со мной,

И вскоре жгучее лето

Кануло вслед за весной.

Когда же ветер усталый

Листву закружил в бреду,

Вырос цветок запоздалый

В сердца осеннем саду.

Но солнца пламень победный

Был в ласке своей жесток:

Он сжег поцелуем бледный,

Поздний, осенний цветок.

Основные публикации Т. П. Знамеровской

1. Знамеровская Т.П. Рибера и традиции испанского реализма: дис… канд. искусствовед, наук ⁄ Ленингр. гос. ун-т им. А. А. Жданова. Л., 1949. [Защ. 14 ноября 1950 г.]

2. Знамеровская Т. П. Рибера и традиции испанского реализма: автореф. дис… канд. искусствовед, наук ⁄ Ленингр. гос. ун-т им. А. А. Жданова. Л., 1950.

3. Знамеровская Т. П. Хусепе Рибера [к 300-летию со дня смерти испанского художника] // Огонек. 1952. № 36. С. 24–25.

4. Знамеровская Т. П. Некоторые черты эстетических взглядов Леонардо да Винчи // Вестник Ленинградского университета. Сер. обществ, наук. 1952. № 5. С. 107–122.

5. Знамеровская Т. П. Хусепе Рибера: к 300-летию со дня смерти // Искусство. 1952. № 6. С. 80–87.

6. Знамеровская Т.П. Главные направления западноевропейской живописи XVII в. // Ученые записки Ленинградского государственного университета. Сер. ист. наук. 1954. Вып. 20, № 160. С. 181–223.

7. Знамеровская Т.П., Левинсон-Лессинг В.Ф., Фрис Т. де, Брат Л.П., Бот Я. Нидерланды. XV. Изобразительные искусства и архитектура // Большая советская энциклопедия: в 51 т. 2-е изд. ⁄ под ред. Б. А. Введенского. Т. 29. М.: Большая советская энциклопедия, 1954. С. 583–592.

8. Знамеровская Т. П. О роли народных масс в создании западноевропейского изобразительного искусства эпохи феодализма и первых буржуазно-демократических революций // Ученые записки Ленинградского государственного университета. Сер. ист. наук. 1955. Вып. 22, № 193. С. 133–190.

9. Знамеровская Т.П. Микельанджело да Караваджо: 1573–1610. М.: Искусство, 1955.

10. Знамеровская Т.П. Творчество Хусепе Риберы и проблема народности испанского реалистического искусства. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1955.

11. Знамеровская Т.П. Классик испанской живописи XVII в.: 300-летие со дня смерти Диего де Сильва Веласкеса // Искусство. 1960. № 8. С. 53–60.

12. Знамеровская Т.П. Севильские бодегонес Веласкеса // Вестник Ленинградского университета. 1961. № 2. С. 87–99.

13. Знамеровская Т. П. Андреа Мантенья – художник североитальянского кватроченто. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1961.

14. Знамеровская Т. П. К вопросу о форме и содержании // Научные доклады высшей школы. Философские науки. 1961. № 3. С. 132–42.

15. Знамеровская Т. П. «Прядильщицы» как итог развития бытового жанра в творчестве Веласкеса (к 300-летию со дня смерти) // Научные доклады высшей школы. Исторические науки. 1961. № 2. С. 164–184.

16. Знамеровская Т.П. Веласкес и Кеведо // Вестник истории мировой культуры. 1961. № 5. С. 106–118.

17. Знамеровская Т.П. Сонеты Рафаэля // Научные доклады высшей школы. Филологические науки. 1964. № 2. С. 160–171.

18. Знамеровская Т.П. Титанический образ (к 400-летию со дня смерти Микеланджело) // Искусство. 1964. № 2. С. 49–57.

19. Знамеровская Т.П. Weltanschauung und Kunstlerische Methode des Velazquez. Berlin: Akademie-Verlag, 1964.

20. Знамеровская Т.П. Weltanschauung und Kunstlerische Methode des Velazquez // Anschauung und Deutung: Willy Kurth zum 80 Geburtstag: Studien zur Architektur und Kunstwissenschaft. Bd. 2 I ubersetzung aus dem Russischen von U. Feist, G. Hallmann; hrsg. von G. Strauss; redaktion von H. Sachs. Berlin: Akademie-Verlag, 1964. S. 1-18.

21. Знамеровская Т.П. К вопросу об особенностях и историческом месте XVII в. в развитии западноевропейской культуры // Вестник Ленинградского университета. История, язык, литература. 1966. № 20. С. 65–76.

22. Знамеровская Т.П. Художник-мыслитель [к 300-летию со дня смерти Н. Пуссена] // Искусство. 1966. № 2. С. 62–69.

23. Знамеровская Т.П. Сальватор Роза: 1615–1673 [альбом]. М.: Изобразительное искусство, 1972.

24. Знамеровская Т.П. Направление, творческий метод и стиль в искусстве. Л.: О-во «Знание» РСФСР (Ленингр. организация), 1975.

25. Знамеровская Т.П. К.Маркс и Ф.Энгельс о реализме в искусстве // Вопросы отечественного и зарубежного искусства. 1975. Вып. 1. С. 3–26.

26. Знамеровская Т.П. (авт. – сост.). Тициан: альбом. Л.: Аврора, 1975.

27. Знамеровская Т.П. Проблемы кватроченто и творчество Мазаччо. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1975.

28. Знамеровская Т. П., Ваганова Е. О. Новые книги о Веласкесе // Книжное обозрение. 1977. № 37 (591), 16 сент. С. 11.

29. Знамеровская Т.П. Неаполитанская живопись первой половины XVII в. М.: Искусство, 1978.

30. Знамеровская Т.П. Веласкес. М.: Изобразительное искусство, 1978.

31. Знамеровская Т.П. Хусепе Рибера. 2-е изд., стер. М.: Изобразительное искусство, 1981; 3-е изд., стер., 1982. [Переиздание подготовлено к печати при помощи Е. О. Вагановой.]

Публикации, подготовленные Т. В. Сониной

1. Знамеровская Т.П. Гений гармонии: Рафаэль: в 5 ч. ⁄ подгот. к публ., вступ. ст., примеч. Т. В. Сониной // Итальянский сборник. 2002. № 6. С. 186–210 (ч. 1); 2003. № 7. С. 230–255 (ч. 2); 2005. № 8. С. 186–215 (ч. 3); 2006. № 9. С. 207–240 (ч. 4); 2007. № 10. С. 157–173 (ч. 5).

2. Знамеровская Т.П. Избранные стихотворения // Итальянский сборник. 2007. № 10. С. 247–269.

3. Знамеровская Т. П. Паоло Учелло ⁄ подгот. к публ., вступ. ст., примеч. Т. В. Сониной // Итальянский сборник. 2000. № 4. С. 139–176.

4. Знамеровская Т.П. Фра Филиппо Липпи ⁄ подгот. к публ., вступ. ст., примеч. Т.В.Сониной // Итальянский сборник. 2001. № 5. С. 151–188. [Окт. 1971 г.: статья была принята журналом «Прометей», но не была опубликована.]

Публикации, подготовленные А. В. Морозовой

1. Знамеровская Т.П. Воспоминания. Лирика (Любовь и жизнь. Стихи) ⁄ сост., подгот. текста, вступ. ст., коммент., указатели А. В. Морозовой. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2020. (Научно-популярная серия РФФИ.)

2. Знамеровская Т. П. Только о личном. Страницы из юношеского дневника. Лирика ⁄ сост., подгот. текста, вступ. ст., коммент, указатель А. В. Морозовой. СПб.: Изд-во С.Петерб. ун-та, 2021. (Научно-популярная серия РФФИ.)

3. Знамеровская Т. Переводы. Шекспир ⁄ сост., предисл. А. В. Морозовой. СПб.: Радуга, 2022.

Комментарии

При подготовке рукописей к публикации составитель придерживалась следующих текстологических принципов: явные ошибки и описки источника исправляются без оговорок; существенные изменения авторского текста не допускаются; сохраняются авторские стиль и языковые особенности, даже неправильности.

Воспоминания о путешествиях и стихи – сочинения художественные, к ним правила правописания, нормы литературного языка применимы ограниченно. Их автор пользуется любыми средствами языка, необходимыми для выражения мысли, чувства, интонации: разговорными, просторечными, высокими, индивидуально-авторскими и т. д.

Характерные для авторского стиля Т. П. Знамеровской слова и написания, даже если они не совпадают с современными нормами литературного русского языка и правописания, оставлены без изменения. Это, например, последовательное употребление глагола «одевать» вместо «надевать»; устаревшие написания: форма творительного падежа на – ьи существительных на – ье («в ученьи», «в смущеньи», «в селеньи», «в движеньи»), предлог «в» вместо «на» («в автобусе»), написание «чорт» через «о» в соответствии с существовавшей в те времена традицией, название купейного вагона поезда «купированным».

Однако мы вынуждены были исправить на более современное и привычное сейчас написание слова «церкви» (автор употребляет в оригинальном тексте устаревшее ныне слово «церквы»). Слово «Бог», которое автор пишет со строчной буквой, было заменено на ныне более привычное с прописной; местоимение «кой-какая» – на современное «кое-какая»; предлог «близь» – на современное «близ» (но в стихах оставлено авторское написание). В соответствии с современным написанием были изменены и некоторые названия: Шиомгвиме вместо «Шиомгвими», Цаленджиха вместо «Целенджиха» и др.

Автор была человеком сдержанным, умеющим владеть собой. Поэтому она редко пользуется восклицательными и вопросительными знаками, предпочитая им точку, даже в самых патетических местах, при риторических вопросах и восклицаниях. Для нее характерно и широкое использование кавычек в авторском тексте как указания на «чужое» слово. Фразам автора часто присущи сложный синтаксис, авторская пунктуация, обилие обособленных элементов, выделенных запятыми или – более энергично – тире; так автор акцентирует тот или иной оттенок смысла выражения.

Упоминаемые в комментариях воспоминания «Любовь и жизнь. Часть 1» опубликованы в книге: Знамеровская Т. П. Воспоминания. Лирика (Любовь и жизнь. Стихи) ⁄ сост., подгот. текста, вступ. ст., коммент., указатели А. В. Морозовой. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2020. С. 43–169 (Научно-популярная серия РФФИ), а «Страницы из юношеского дневника» опубликованы в книге: Знамеровская Т. П. Только о личном: Страницы из юношеского дневника. Лирика ⁄ сост., подгот. текста, вступ. ст., коммент., указатель А. В. Морозовой. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2021. С. 11–260 (Научно-популярная серия РФФИ).

1 Цитата из «Героя нашего времени» М.Ю. Лермонтова (часть вторая (Окончание журнала Печорина). II. Княжна Мери).

2 Знамеровский Борис Петрович (16 февраля 1915 – 16 апреля 1982), брат Т. П. Знамеровской, – военный инженер, в 1954–1960 гг. инженер-капитан 1-го ранга, начальник кафедры проектирования надводных кораблей Военно-морской академии. Его архив хранится в Российском государственном архиве Военно-Морского Флота. Ф. Р-1530. Оп. 10. Ед. хр. 582.

3 Военно-Осетинская дорога – историческое название дороги через Главный Кавказский хребет, соединявшей город Кутаиси и железнодорожную станцию Дарг-Кох. Построена в 1897 г.

4 Военно-Сухумская дорога – историческое название дороги через Главный Кавказский хребет, соединяющей города Черкесск (Карачаево-Черкесия) и Сухум (Абхазия). В советские времена дорога получила известность как интересный туристический маршрут, так как вокруг дороги на территории Абхазии находится большое количество памятников древней архитектуры.

5 Имеется в виду муж Т.П.Знамеровской – Чахурский Павел Сигизмундович (21 марта 1910 – 27 августа 1975), геолог.

6 Папесса Иоанна – легендарная личность, женщина, якобы занимавшая папский престол под именем Иоанн VIII, между Львом IV (ум. 855) и Бенедиктом III (ум. 858).

7 Жанна д’Арк, Орлеанская дева (ок. 1412–1431) – национальная героиня Франции, одна из командующих французскими войсками в Столетней войне.

8 Дурова Надежда Андреевна (1783–1866) – русская кавалеристка, офицер Русской императорской армии, участница Отечественной войны 1812 года (известна как кавалерист-девица); писательница.

9 Сапфо (Сафо Митиленская; около 630 г. до н. э., о-в Лесбос – 572/570 до н. э.) – древнегреческая поэтесса и музыкант.

10 Имеется в виду рассказ Э. Хемингуэя «Белые слоны».

11 «Письма Кэмптона – Уэсу» – роман в письмах Джека Лондона и Анны Струнской. Первое издание вышло в 1903 г. без указания имен авторов. Роман представляет собой философскую дискуссию о любви и интимных отношениях, изложенную в форме переписки двух мужчин: молодого ученого Герберта Уэса и престарелого поэта Дэна Кэмптона. Джек Лондон выступил в романе от лица Уэса, Анна Струнская – от лица Кэмптона. Кэмптон оценивает любовь с эмоциональной точки зрения, в то время как Уэс использует научный подход и анализирует любовь с дарвинистских позиций.

12 Фрейд Зигмунд (1856–1939) – австрийский психолог, психоаналитик, психиатр и невролог.

13 Ногарбла Изотта (1418–1466) – ренессансная писательница и интеллектуалка, гуманистка, представительница веронского графского рода; находилась в переписке со многими гуманистами, писала стихи и речи; выступала за права женщин, преимущественно право на образование. Провела большую часть своей жизни в уединении, постоянно занимаясь науками.

14 Конопницкая Мария Юзефовна (1842–1910) – польская писательница; поэтесса, новеллистка, литературный критик и публицист, автор произведений для детей и юношества.

15 Тамара (1166–1213) – царица Грузии, с именем которой связан один из знаменательных периодов в истории Грузии – золотой век грузинской истории.

16 Елизавета I (1533–1603) – королева Англии и Ирландии с 1558 г., последняя из династии Тюдоров. Дочь короля Англии Генриха VIII Тюдора от брака с Анной Болейн. Время правления Елизаветы называют золотым веком Англии в связи с расцветом культуры и возросшим значением Англии на мировой арене.

17 Екатерина II Алексеевна (Екатерина Великая) (1729–1796) – императрица Всероссийская (1762–1796).

18 Комиссаржевская Вера Федоровна (1864–1910) – русская актриса начала XX в. Создала собственный драматический театр, открывшийся в 1904 г. в здании Пассажа в Санкт-Петербурге. Ныне театр носит имя В. Ф. Комиссаржевской.

19 Ковалевская Софья Васильевна (1850–1891) – российский математик и механик, с 1889 г. – иностранный член-корреспондент Петербургской академии наук. Первая в Российской империи и Северной Европе женщина-профессор и первая в мире женщина – профессор математики.

20 Жорж Санд (настоящее имя Амандина Аврора Люсиль Дюпен) (1804–1876) – французская писательница.

21 Бичер-Стоу Гарриет Элизабет (1811–1896) – американская писательница, автор знаменитого романа «Хижина дяди Тома».

22 Джордж Элиот (настоящее имя Мэри Энн Эванс, 1819–1880) – английская писательница.

23 Лагерлёф Сельма Оттилия Ловиза (1858–1940) – шведская писательница, первая женщина, получившая Нобелевскую премию по литературе (1909), и третья женщина, получившая Нобелевскую премию.

24 Войнич Этель Лилиан (1864–1960) – ирландская писательница, композитор.

25 Лейстер Юдит Янс (1609–1660) – нидерландская художница. В середине XX в. имя Юдит было принято транскрибировать как Юдифь.

26 Халс Франс (также Хальс, 1582/1583—1666) – голландский художник, писал в эпоху так называемого золотого века.

27 Моцарт Мария Анна Вальбурга Игнатия (1751–1829) – старшая сестра Вольфганга Амадея Моцарта.

28 Микеланджело Буонарроти (1475–1564) – итальянский скульптор, художник, архитектор, поэт и мыслитель. Один из крупнейших мастеров эпохи Возрождения.

29 Шекспир Уильям (1564–1616) – английский поэт и драматург, считается величайшим англоязычным писателем и одним из лучших драматургов мира.

30 Ахматова Анна Андреевна (1889–1966) – поэт Серебряного века, переводчица и литературовед, одна из наиболее значимых фигур русской литературы XX века.

31 Мухина Вера Игнатьевна (1889–1953) – советский скульптор-монументалист, академик Академии художеств СССР, народный художник СССР (1943), лауреат пяти Сталинских премий.

32 Голубкина Анна Семеновна (1864–1927) – русский скульптор.

33 Лебедева Сарра Дмитриевна (1892–1967) – русская советская художница, мастер скульптурного портрета. Заслуженный деятель искусств РСФСР, член-корреспондент Академии художеств СССР.

34 Склодовская-Кюри Мария (1867–1934) – польский и французский ученый-экспериментатор (физик, химик), педагог, общественный деятель. Первая женщина – преподаватель Сорбонны. Удостоена Нобелевских премий по физике и по химии, является первой в истории женщиной – нобелевским лауреатом и первым в истории дважды нобелевским лауреатом. Первая женщина – член Парижской медицинской академии. Участвовала в создании Институтов Кюри в Париже и Варшаве. Совместно с мужем, Пьером Кюри, и Анри Беккерелем является первооткрывателем радиоактивности. Совместно с мужем открыла элементы радий и полоний.

35 Хемингуэй Эрнест Миллер (1899–1961) – американский писатель, журналист, лауреат Нобелевской премии по литературе 1954 г.

36 Гумилёв Лев Николаевич (1912–1992) – советский и российский ученый, писатель и переводчик. Археолог, востоковед, географ, историк, этнолог, философ. Создатель пассионарной теории этногенеза. Учился вместе с Т. П. Знамеровской на историческом факультете ЛГУ

37 Макаренко Антон Семенович (1888–1939) – всемирно известный воспитатель, педагог и писатель. Согласно позиции ЮНЕСКО (1988), А. С. Макаренко, наравне с Д. Дьюи, Г. Кершенштейнером и М. Монтессори, отнесен к четырем педагогам, определившим направление педагогического мышления в XX в.

38 Франс Анатоль (1844–1924) – французский писатель и литературный критик. Член Французской академии. Лауреат Нобелевской премии по литературе.

39 Попова Эмма Анатольевна (1928–2001) – советская актриса театра и кино. Народная артистка РСФСР.

40 Чайковский Петр Ильич (1840–1893) – русский композитор, педагог, дирижер и музыкальный критик.

41 Гёте Иоганн Вольфганг (1749–1832) – немецкий писатель, мыслитель, философ и естествоиспытатель, государственный деятель.

42 Да Винчи Леонардо ди сер Пьеро (1452–1519) – итальянский художник (живописец, скульптор, архитектор), ученый (анатом, естествоиспытатель), изобретатель, писатель, музыкант, один из крупнейших представителей Высокого Возрождения.

43 Каргер Михаил Константинович (1903, Казань, – 1976, Ленинград) – советский искусствовед, историк архитектуры, археолог. Доктор исторических наук, профессор, лауреат Сталинской премии (1952).

44 Отец Т. П. Знамеровской – Петр Иосифович Знамеровский (11 февраля 1888 – 1 мая 1959), офицер царской армии, затем красный командир, артиллерист, занимавший высокие военные посты, был репрессирован перед войной, но с началом войны возвращен в армию. Во время Великой Отечественной войны заведовал факультетом стрельбы Высшей офицерской артиллерийской школы.

45 Об этом см. в рукописи Т. П. Знамеровской «Юношеский дневник» (Рукописный отдел РНБ.Ф. 1239. Оп. 1366. Д. 1. 1928–1931 гг. 310 с.; эта же рукопись под названием «Только о личном (страницы из дневника)» хранится в ЦГАЛИ СПб. Ф. 122. Оп. 1. Д. 26). Ныне опубликовано. См. с. 306 настоящего издания.

46 Миклухо-Маклай Николай Николаевич (1846–1888) – русский этнограф, антрополог, биолог и путешественник, изучавший коренное население Юго-Восточной Азии, Австралии и Океании, в том числе папуасов северо-восточного берега Новой Гвинеи, называемого Берегом Маклая.

47 Цитата из романа М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени» (часть первая. II. Максим Максимыч).

48 О детстве Т. П. Знамеровской см. ее рукопись «Любовь и жизнь. Ч. 1» (Рукописный отдел РНБ.Ф. 1239. Оп. 1366. Д.8. 1976. 242 с.). Ныне опубликовано. См. с. 306 настоящего издания.

49 Павлуша – муж Т. П. Знамеровской, Павел Сигизмундович Чахурский. См. примеч. 5.

50 О Юрии Ивановиче Косе см. в рукописи Т. П. Знамеровской «Юношеский дневник».

51 Жак Паганель – один из главных героев романа Жюля Верна «Дети капитана Гранта». Известный ученый-географ, имеющий множество ученых титулов и состоящий во множестве научных обществ. Образ Паганеля как рассеянного ученого стал прототипом литературного типажа ученого-чудака.

52 Адмссылка – административная (т. е. несудебная) ссылка. Адмссылка предполагала высылку из городов Центральной России без необходимости принудительных работ.

53 Чегемское ущелье расположено в средней части Кабардино-Балкарии. Высота его – 300 м при ширине ок. 15 м. Ущелье разделяет горы республики на северную и южную части. Дорога проходит по дну ущелья, теснина узкая и имеет высокие отвесные стены. Главная достопримечательность Чегемской теснины – водопады.

54 Черекское ущелье – достопримечательность Кабардино-Балкарии. В ущелье находятся Голубые озера.

55 Орджоникидзе – ныне город Владикавказ (на русском языке) и Дзауджикау (на осетинском языке). Крепость Владикавказ была основана в 1784 г. В 1931 г. город Владикавказ был переименован в Орджоникидзе в честь советского политического и военного деятеля Серго Орджоникидзе, который в годы Гражданской войны устанавливал в регионе советскую власть. В 1944 г. город был переименован в Дзауджикау, а в 1954 г. снова в Орджоникидзе. Последнее название сохранялось до 1990 г.

56 Осетины и ингуши – одни из многочисленных народностей Северного Кавказа. В 1944 г. по постановлению правительства СССР ингуши были депортированы с мест своего исконного проживания, куда были заселены осетины. Только в 1957–1958 гг. ингуши получили право вернуться на свою родину, где в это время еще оставались осетины, что вызвало массовые столкновения между представителями народностей.

57 Л. Н. Толстой жил на Кавказе в 1851–1854 гг. К кавказскому циклу рассказов относятся такие, как «Набег», «Рубка леса», «Разжалованный», «Казаки», «Кавказский пленник», «Хаджи Мурат».

58 Казбек – старовулкан в восточной части Центрального Кавказа, на границе России и Грузии, высота над уровнем моря 5033,8 м.

59 Бугданов Георгий Бугданович (1886–1963) – кандидат сельскохозяйственных наук, ученый-энтомолог, профессор.

60 Абрек – в период присоединения Кавказа к России: горец, ведший борьбу против царской администрации и русских войск (первоначально: изгнанник из рода; разбойник). В данном случае употребляется как синоним к слову «разбойник».

61 Орджоникидзе Григорий Константинович (1886–1937) – российский революционер (большевик) грузинского происхождения, из дворян; один из крупнейших руководителей ВКП(б) и Советского государства.

62 Микоян Анастас Иванович (Ованесович) (1895–1978) – российский революционер, советский государственный и партийный деятель армянского происхождения. Член партии с 1915 г., член ЦК с 1923 г., в 1935–1966 гг. член Политбюро ЦК КПСС. В 1964–1965 гг. Председатель Президиума Верховного Совета СССР. С 1937 г. заместитель, в 1955–1964 гг. первый заместитель главы Правительства СССР. В 1926–1955 гг. (за исключением 1949–1953 гг.) последовательно занимал ряд министерских (до 1946 г. – наркомовских) должностей, преимущественно в сфере торговли, в особенности внешней. Один из наиболее влиятельных советских политиков.

63 Павлуцкая (Орджоникидзе) Зинаида Гавриловна – жена Орджоникидзе. В 1937 г. приговорена к десяти годам заключения.

64 Военно-Грузинская дорога – историческое, с начала XIX в., название дороги через Главный Кавказский хребет, соединяющей города Владикавказ (Северная Осетия) и Тбилиси (Грузия). Была известна с древних времен как Дарьяльский проход.

65 Куприн Александр Иванович (1870–1938) – русский писатель, переводчик.

66 Вахтангов Евгений Богратионович (при рождении Багратионович) (1883–1922) – русский и советский театральный режиссер, актер и педагог, основатель и руководитель Студенческой драматической студии (1913–1922), с 1921 г. известной как Третья студия МХТ, а с 1926 г. – как театр им. Евгения Вахтангова.

67 Казбеги – поселок в Грузии у подножия горы Казбек, в центральной части горного региона Большого Кавказа, с 2007 г. переименован в поселок Степанцминда.

68 Сидни и Самеба – горные вершины близ Казбеги (ныне поселок Степанцминда).

69 Мцхёта – древнейший город в Грузии, расположенный у слияния рек Арагви и Куры, основан в V в. до н. э.

70 В селе Атени расположен грузинский монастырь Сиони (VII в.).

71 Лыхны – село в Абхазии. Достопримечательностью Лыхны является комплекс

X в., в который входят летний дворец абхазских царей и летняя резиденция владетельных князей Чачба, а также действующий крестово-купольный храм Успения Богородицы X-

XI вв. с богатой фресковой росписью XIV в. На окраине села – развалины христианского храма VI–VII вв.

72 Уплисцйхе – древний пещерный город, один из первых городов на территории Грузии.

73 Кассарское ущелье – скалистое ущелье, расположенное в долине реки Ардон, на северном склоне Большого Кавказа, в Северной Осетии.

74 Дарьяльское ущелье – ущелье реки Терек в месте пересечения Бокового хребта Большого Кавказа, к востоку от горы Казбек, на границе России (Северной Осетии) и Грузии – между селением Верхний Ларс и поселком Степанцминда (Казбеги).

75 Ардон – река на Северном Кавказе в Северной Осетии, левый приток Терека.

76 Байдарские Ворота – горный перевал через главную гряду Крымских гор, ведущий из Байдарской долины (называемой крымской Швейцарией) на Южный берег Крыма. Перевал Байдарские Ворота, или Байдарский перевал, находится между горой Челеби (657 м) на западе и Чху-Баир (705 м) на востоке. Высота перевала – 503 м над уровнем моря.

77 О впечатлениях от первой поездки в Крым см.: Знамеровская Т.П.Только о личном: Страницы из юношеского дневника. Лирика. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2021. С. 132–148.

78 Ян ван Эйк (ок. 1385/1390-1441) – ранненидерландский художник-новатор Северного Возрождения, дипломат, мастер портрета, автор более ста картин на религиозные сюжеты.

79 Тамара (1166–1213) – царица Грузии, с именем которой связан золотой век грузинской истории. Происходила из династии Багратионов, была дочерью Георгия III и царицы Бурдухан, дочери аланского царя Худана. Царица Тамара продолжала деятельность царя Давида IV Строителя и способствовала широкому распространению христианства по всей Грузии, строительству храмов и монастырей. В православии причислена к лику святых, в русских житиях иногда именуется Тамарой Великой.

80 Коби – селение в Грузии недалеко от Казбеги на Военно-Грузинской дороге. По землям Коби издавна проходил так называемый Дарьяльский путь с Северного Кавказа в Закавказье.

81 Кайшаурская (или Койшаурская) долина – верхняя часть долины Арагвы, левого притока Куры.

82 В романе «Герой нашего времени» М.Ю. Лермонтов от имени Печорина так описывает Койшаурскую долину: «Уж солнце начинало прятаться за снеговой хребет, когда я въехал в Койшаурскую долину. Осетин-извозчик неутомимо погонял лошадей, чтоб успеть до ночи взобраться на Койшаурскую гору, и во все горло распевал песни. Славное место эта долина! Со всех сторон горы неприступные, красноватые скалы, обвешанные зеленым плющом и увенчанные купами чинар, желтые обрывы, исчерченные промоинами, а там высоко-высоко золотая бахрома снегов, а внизу Арагва, обнявшись с другой безыменной речкой, шумно вырывающейся из черного, полного мглою ущелья, тянется серебряною нитью и сверкает, как змея своею чешуею» (часть первая. ГБэла).

83 Млетский спуск – начинающийся у села Земо-Млета участок Военно-Грузинской дороги Гудаури – Млета. Считается одним из красивейших мест дороги. Был проложен в сложных условиях ценой больших усилий, считается примером высокого инженерного искусства начала XIX в.

84 Гудаури – село на южных склонах Большого Кавказского хребта на Военно-Грузинской дороге.

85 Арагвское ущелье – тянется по долине Белой Арагви. Начинается у селения Млета. В прошлом считалось имеющим важное стратегическое значение для Грузинского царства.

86 Арагви (устар. Арагва) – река в Грузии, левый приток Куры. Берет начало на южных склонах Главного Кавказского хребта. В начале своего течения называется Белая Арагви (устар. Белая Арагва). Она течет по глинистым сланцам и известнякам, которые придают воде беловатый оттенок. У поселка Пасанаури Белая Арагви сливается с Черной Арагви, которая течёт по черным сланцам, отчего у воды темный оттенок. После слияния вода в реке на некотором протяжении образует две параллельные полосы – светлую и темную. Дальше река называется Арагви.

87 Вторая строка стихотворения А. С. Пушкина «На холмах Грузии лежит ночная мгла…».

88 Ананурский замок – обширный, хорошо сохранившийся замок на Военно-Грузинской дороге, в 70 км от Тбилиси. Возник в XVI в. и на протяжении последующих двух столетий служил северным форпостом обороны Закавказья, перекрывая дорогу, ведущую из Дарьяльского ущелья.

89 Ираклий II (1720–1798) – царь Кахетии, а затем объединенного восточно-грузинского Картли-Кахетинского царства. Из кахетинской ветви династии Багратионов. Целью Ираклия было объединение всех грузинских феодальных княжеств в единое государство, освобождение от ирано-турецкого владычества и усиление позиций Грузии в Закавказье. В 1783 г. подписал Георгиевский трактат с Российской империей. Во время Крцанисской битвы, проигранной 5-тысячным грузинским войском 35 тысячам туркмен и иранцев, внуки насильно увели 75-летнего Ираклия с поля боя. После нашествия Ага-Магомет-хана переживавший разорение своей страны Ираклий удалился в Телави, где и скончался. Похоронен в кафедральном патриаршем храме Светицховели.

90 Джвари (груз. – крест) – грузинский монастырь и храм первой половины VII в. Расположен на вершине одноименной горы у слияния Куры и Арагви близ Мцхеты – там, где, согласно историческим источникам, воздвигла крест святая равноапостольная Нина, почитаемая как христианская просветительница Грузии.

91 Монастырь Кинцвиси – православный грузинский монастырь в регионе Шида-Картли, в восточной Грузии, в 10 км от города Карели, на лесистом склоне высокогорной долины реки Дзама. Постройки датируются X-XIII вв.

92 Монастырь Бетания в честь Рождества Пресвятой Богородицы – ныне действующий мужской монастырь Мцхето-Тбилисской епархии Грузинской православной церкви. Расположен в Грузии, в 16 км от Тбилиси, в ущелье реки Вере около села Квесети. Основан в XI в.

93 Давйд-Гарёджа – комплекс грузинских пещерных монастырей VI в., расположенный в 60 км к юго-востоку от Тбилиси на грузино-азербайджанской границе и простирающийся на 25 км вдоль склонов полупустынного Гареджийского кряжа.

94 Мтацмйнда (груз. – Святая гора) – гора в Тбилиси, часть Триалетского хребта. Расположена на правом берегу Куры, в центре города. Доминирует над окружающими возвышенностями.

95 Метехи (груз. – вокруг дворца) считается самым древним районом в Тбилиси и старейшим поселением на территории Грузии. Он расположен на берегу Куры на одноименной скале и был населен еще в V в. при Вахтанге Горгасали, который основал здесь свой дворец. Главной достопримечательностью Метехи является поставленная на гребень скалы церковь Успения, построенная в 1278–1284 гг. при царе Деметре II. В XVII в. прилегающая к церкви территория была обращена в крепость. В 1819 г. распоряжением Ермолова крепость была превращена в тюрьму. В 1959 г. замок снесен из-за строительства нового моста через Куру.

96 Нарекала (правильно Нарикала; груз. – нижняя или маленькая крепость) – крепостной комплекс различных эпох в Старом Тбилиси на правом скалистом берегу Куры. Основание крепостных построек восходит к IV в.

97 Сидни – исторически главный храм Тбилиси и один из двух главных в Грузинской церкви; назван в честь Сионской горы и освящен в честь Успения Пресвятой Богородицы. Стоит на берегу Куры в историческом центре города. До строительства собора Святой Троицы (Цминда Самеба; 2004) здесь находилась кафедра грузинского католикоса.

98 Гагарин Григорий Григорьевич (1810–1893), князь, – русский художник-люби-тель, иллюстратор, исследователь искусства, архитектор, обер-гофмейстер двора Его Императорского Величества, вице-президент Императорской Академии художеств, тайный советник. В 1841 г. Гагарин был зачислен на военную службу. В 1848 г. прикомандирован к князю М. С. Воронцову (командующему Отдельным Кавказским округом и одновременно наместнику Кавказского округа) в Тифлис, «в ученом и художественном назначении быть употребленным». Кроме военных и административных обязанностей, за которые он получил сверх нескольких орденов чины ротмистра, полковника и генерал-майора, Гагарин много работал для нужд кавказских городов. В Тифлисе по его проекту построен театр, также восстанавливал фрески в Сионском соборе и в старых грузинских монастырях, включая Грузинскую Бетанию.

99 Грибоедов Александр Сергеевич (1795–1829) – русский поэт, прозаик, драматург, дипломат, лингвист, историк, востоковед, пианист и композитор. Статский советник (1828). Известен прежде всего благодаря пьесе в стихах «Горе от ума» (1824). Погиб в Тегеране 30 января 1829 г., в первую годовщину персидско-российского Туркманчайского мирного договора, находясь на дипломатической службе в Персии, во время бунта религиозных фанатиков.

100 Чавчавадзе Нино (Нина Александровна; 1812–1857) – грузинская княжна, дочь поэта и общественного деятеля князя Александра Чавчавадзе и княжны Саломеи Ивановны Орбелиани, жена русского драматурга и дипломата А. С. Грибоедова.

101 Шота Руставели (ок. 1172–1216) – грузинский государственный деятель и поэт XII в. Считается автором хрестоматийной эпической поэмы «Витязь в тигровой шкуре».

102 Сололаки (груз. – крутой обрыв) – исторический район в центре Тбилиси. Расположен между горой Мтацминда и Сололакским хребтом, на западе от Старого Города. Сокровищница грузинской архитектуры XIX в.

103 Пантеон писателей и общественных деятелей Грузии Мтацминда (груз. – Святая гора) – некрополь в Тбилиси, где похоронены многие известные писатели, артисты, ученые и национальные герои Грузии. Пантеон располагается на территории вокруг церкви Святого Давида – Мамадавити – на склоне горы Мтацминда. Первым знаменательным захоронением на этом месте было погребение А. С. Грибоедова, позднее рядом с ним была похоронена и его жена княжна Н. А. Чавчавадзе. Пантеон официально открыт в 1929 г., к 100-летней годовщине трагической гибели Грибоедова в Иране.

104 Автор не совсем точно цитирует надпись Н. А. Чавчавадзе на надгробии А. С. Грибоедова: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?» На другой стороне памятника надпись: «Незабвенному, его Нина».

105 См. примеч. 125.

106 Чавчавадзе Илья Григорьевич (1837–1907), князь, – грузинский поэт, публицист и общественный деятель, боровшийся за национальную независимость Грузии.

107 Церетели Акакий Ростомович (1840–1915) – грузинский поэт, прозаик, идейный предводитель национально-освободительного движения Грузии, мыслитель-просветитель и национальная общественная фигура.

108 Важа Пшавёла (1861–1915) – грузинский писатель и поэт XIX в., признанный классик грузинской литературы. В оригинальном тексте Знамеровской стоит устаревшее склонение имени писателя: «над могилой Важа Пшавели».

109 Сванетия – историческая горная область на северо-западе Грузии, населенная сванами.

110 Караимы – небольшая этническая тюркоязычная группа населения, исповедующая иудаизм.

111 Шахерезада (Шехерезада, Шихиразада, Шахразада) – главная героиня обрамления сказочного цикла «Тысяча и одна ночь».

112 Армази, или Армазцйхе, – место в Грузии, в 2 км к северо-западу от Мцхеты и в 22 км к северу от Тбилиси. Является частью исторической Большой Мцхеты. На этом месте находился древний город Армази, столица Иберского царства. Армази особенно процветал в первые века нашей эры и был разрушен арабским вторжением 730 г.

113 Меандр – в античном искусстве мотив геометрического орнамента, образуемый ломаной под прямым углом линией либо спиральными завитками.

114 Сасанидская Персия – античное и средневековое государство (224–651), образовавшееся на территории нынешних Ирака и Ирана и находившееся под властью правителей из династии Сасанидов.

115 Колхида – историческая область, политическое образование и древнее государство (Колхидское царство) в Закавказье, преимущественно на западе современной Грузии.

116 Видимо, имеется в виду издание: Чубинашвили Г. И. Пещерные монастыри Давид-Гареджи. Очерк по истории искусства Грузии. Тбилиси: Изд-во Акад, наук Грузинской ССР, 1948. 132 с.

117 Лансере Евгений Евгеньевич (1875–1946) – российский и советский художник. Академик Императорской Академии художеств. Народный художник РСФСР (1945). Заслуженный деятель искусств Грузинской ССР (1933). Лауреат Сталинской премии второй степени (1943).

118 Цхнёти – поселок в административном подчинении муниципалитета города Тбилиси. Расположен в 12 км от железнодорожной станции Тбилиси. С 1967 г. получил статус поселка городского типа. В 2008 г. был включен в состав муниципалитета Тбилиси.

119 Гудиашвили Ладо (Владимир) Давидович (1896–1980) – грузинский и советский живописец, график и монументалист, педагог, профессор. Народный художник СССР. Герой Социалистического Труда. Лауреат Государственной премии Грузинской ССР им. Руставели.

120 Врубель Михаил Александрович (1856–1910) – русский художник рубежа XIX–XX вв., работавший во всех видах и жанрах изобразительного искусства: живописи, графике, декоративной скульптуре и театральном искусстве.

121 Васнецов Виктор Михайлович (1848–1926) – русский художник-живописец и архитектор, мастер исторической и фольклорной живописи. В числе других мастеров участвовал в росписи Владимирского собора в Киеве.

122 Демон, Тамара – герои поэмы М. Ю. Лермонтова «Демон».

123 Нико Пиросмани (настоящее имя Пиросманашвили (Пиросманишвили) Николай Асланович, 1862–1918) – грузинский и русский художник-самоучка, представитель примитивизма.

124 Гойя-и-Лусьентес Франсиско Хосе де (1746–1828) – испанский художник и гравер, один из ярких представителей искусства романтизма.

125 Бараташвили Николай Мелитонович (1817–1845) – грузинский поэт-романтик. Особой известностью пользуется его стихотворение «Мерани».

126 «Дайси» – опера классика грузинской музыки Захария Палиашвили. Рассказывает о тяжелой жизни народа, защищающего родину от врагов, о феодальном быте и нравах того времени, о большой и чистой любви. Захарий Петрович Палиашвили (1871–1933) – грузинский композитор, педагог, музыкально-общественный деятель, крупнейший представитель грузинской классической музыки, народный артист Грузинской ССР.

127 Хванчкара – природно-полусладкое красное вино, производимое виноделами Грузии.

128 Киндзмараули – красное полусладкое вино, производимое с 1942 г. В СССР получило № 22.

129 Имеются в виду росписи Феофана Грека (1378) в церкви Спаса Преображения на Ильиной улице (построена в 1374 г.) в Великом Новгороде.

130 Гори – город в восточной Грузии. Основан Давидом Строителем. Родина И. В. Сталина (настоящая фамилия Джугашвили, 1878–1953) – советского политического, государственного, военного и партийного деятеля, российского революционера, после смерти Ленина фактического руководителя СССР.

131 Тостующий имел в виду И. В. Сталина.

132 Пушкин А. С. Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года. Гл. 2.

133 Лермонтов М. Ю. Герой нашего времени. Часть вторая (Окончание журнала Печорина). II. Княжна Мери.

134 Рустави – город в Грузии, расположен на берегах Куры в 11 км к юго-востоку от Тбилиси.

135 Ара Прекрасный – легендарный армянский царь, фигурирующий в «Истории Армении» армянского историка V в. Мовсеса Хоренаци.

136 Наири – ассирийское название группы племен на территории государства Урарту, на части которого теперь расположена Армения.

137 Семирамида, или Шамирам, – в аккадской и древнеармянской мифологиях легендарная царица Ассирии, супруга легендарного царя Нина, убившая его хитростью и завладевшая властью.

138 Дилижан – город в Республике Армения, горноклиматический и бальнеологический курорт. Расположен на реке Агстев (правый приток Куры).

139 Севан – озеро в Армении, на высоте около 1900 м. Наибольшее из озер Кавказа.

140 Лейб-гвардии Семёновский полк – пехотный полк Российской Императорской гвардии. Принимал участие в восстании декабристов на Сенатской площади 14 декабря 1825 г.

141 Семёновка – село русских молокан в Тавушской области Армении между Дилижаном и Севаном на высоте 2140 м над уровнем моря.

142 2 июля 1946 г. начался второй этап (1946–1949) массовой репатриации армян в Советскую Армению (первый этап репатриации датируется 1921–1936 гг.). Под влиянием «зова предков» и советской пропаганды и агитации в течение трех лет на историческую родину возвратились около 90 тысяч соотечественников. В итоге репатрианты были сильно разочарованы. Репатриация была неоднозначно воспринята и в диаспоре, и в Армении.

143 Имеются в виду постройки монастыря Севанаванк. Севанаванк – монастырь на северо-западном побережье озера Севан, провинция Гехаркуник, Армения. Комплекс строений расположен на одноименном полуострове Севан, который ранее являлся небольшим островом. Монастырь основан в 874 г. В XVI–XVII вв. были разрушены стены монастыря, а в 1930 г. с острова уехал последний монах. В наши дни монастырь снова стал действующим, в нем открылась духовная семинария имени Вазгена I. На территории монастыря сохранились небольшие трехапсидные крестово-купольные церкви Сурб Аракелоц (Св. Апостолов) (874) и Сурб Карапет (по имени св. Ованеса Мкртича) (305). Церковь Св. Духа не входит в состав ансамбля монастыря. Видимо, ошибка рассказчика.

144 Ишхано – транслитерация на русский язык с армянского, название местной рыбы.

145 Масйс – так раньше по-армянски назывался Арарат. В армянской мифологии существует ряд мифов, в которых упоминается гора Масис. По армянской легенде, гора Масис и гора Арагац были любящими сестрами. Но однажды Масис поссорилась со своей сестрой Арагац. Помирить сестер пыталась гора Марута, однако ее попытки не увенчались успехом. После чего последняя наложила проклятие на сестер, согласно ему Масис и Арагац должны были разлучиться навек и никогда больше друг друга не видеть. В древнейших армянских мифах Масис (или Черная гора, как часто именуют Арарат) – жилище змей и злых вишапов (драконов).

146 Шамирам (2528 м) и Арзни, или Ара (2577 м), – названия двух гор в Армении, которые стоят друг напротив друга, как когда-то два враждебных войска.

147 Абовян Хачатур Аветикович (1809–1848) – армянский писатель, основоположник новой армянской литературы и нового литературного языка (на снове восточноармянского диалекта вместо устаревшего грабара), педагог, этнограф.

148 Стамболцян Гурген Арташесович – армянский поэт и переводчик (1917–1982) (Стамболцян, Гурген Арташесович. Костер на снегу: стихи. Ереван: Советакан грох, 1983. 75 с.).

«18-19-летние юноши обвинялись в создании террористических организаций, ставящих своей целью отторжение Армении от СССР, якобы они обрабатывали в антисоветском духе товарищей и знакомых. Потом уже выжившие обращались за реабилитацией и указывали на то, что показания дали в результате незаконных следственных методов. А группу создавал сам следователь, заставляя подписывать. Эти следователи, сами оказавшись в ссылке и лагерях, давали лживые показания: “Дело его чистое, как альпийский снег”. Осужденные условиями и своими камерами восхищались, “потому что им полы каждый день мыли”.

От душивших меня эмоций я кое-как смогла дочитать только одно дело – школьного учителя, осужденного в 1939 году, Гургена Стамболцяна, восемнадцатилетнего парня, моих душевных сил на осознание происходившего просто не хватает… Протоколы допросов написаны одним почерком, подпись – совершенно другим. На суде он подтвердил свои показания, так как следователь в течение долгого времени убеждал его, что это просто “игра для выявления истинных врагов народа”. Парень, по словам свидетелей, говорил, что армяне должны иметь сильное и независимое государство. Примечательно, что то же самое говорил один из друзей этого учителя, некий Эдик Исабекян, который меня очень заинтересовал. Оказалось, это он и был студент, ставший народным художником СССР, книгу которого “Игдыр” я перевела на русский язык. Эдик “сомневался в самоубийстве Ханджяна и говорил, о том, что в Ереване классиков не издают, а в Грузии издают. Что мы слишком зависим от России, а армяне веками разве об этом мечтали?”» (Гоар Рштуни. Иуда местного значения // Проза. ру. URL: https://www.proza.ru/2017/03/05/1643 (дата обращения: 20.09.2020).

149 Присоединение Еревана к России произошло в результате русско-персидской войны 1826–1828 – военного конфликта между Российской и Персидской империями за господство в Закавказье и Прикаспии, в результате которого Россия окончательно закрепилась в этом регионе и присоединила к своей территории Восточную Армению. Главнокомандующим русских военных сил и наместником Кавказа с 1827 г. был назначен генерал Паскевич.

150 Капитель – верхний декор колонны.

151 Памятник И. В. Сталину в Ереване был открыт 29 октября 1950 г. Авторы монумента – скульптор С. Д. Меркуров и архитектор Р. С. Исраелян. Это был один из самых больших памятников Сталину в СССР (высота вместе с постаментом 50 м). В 1962 г. скульптура Сталина была снята с постамента, а в 1967 г. на ее месте была установлена скульптура «Мать Армения» (скульптор А. А. Арутюнян).

Памятник И. В. Сталину в Тбилиси на вершине горы Мтацминда был установлен в середине 1930-х годов в устроенном там Парке культуры и отдыха им. Сталина (сейчас на его месте Детский парк аттракционов и развлечений Мтацминда). Снесен во время кампании Н. С. Хрущева по демонтажу памятников Сталину.

152 Арагац, также тюрк. Алагёз, – изолированный горный массив на западе Армении, четвертый по высоте в Армянском нагорье и самый высокий в современной Армении. Высота горы составляет 4090 м (4095, по данным Смитсоновского института). Протяженность горного массива с востока на запад – до 40 км, с севера на юг – до 35 км. Склоны в их нижней части покрыты лесом, выше – лугами.

153 Тейшебайни – древний город-крепость государства Урарту, последний оплот урартской государственности периода заката. Был основан в VII в. до н. э. царем Русой II. Развалины Тейшебаини расположены на холме Кармир-Блур на окраине современного Еревана на территории Армении.

154 Урарту (Арарат, Биайнили, Ванское царство) – древнее государство (VIII в. до н. э. – VI в. до н. э.) в Юго-Западной Азии, располагавшееся на территории Армянского нагорья (современные Армения, восточная Турция, Северо-Западный Иран и Нахичеванская Автономная Республика Азербайджана). В первой четверти первого тысячелетия до н. э. Урарту занимало главенствующее положение среди государств Передней Азии. Племена, населявшие Урарту, участвовали в этногенезе армян.

155 Пиотровский Борис Борисович (1908–1990) – советский археолог, востоковед, доктор исторических наук, профессор. В 1964–1990 гг. – директор Государственного Эрмитажа. Академик АН СССР (1970), Герой Социалистического Труда (1983), заслуженный деятель искусств РСФСР (1964), лауреат Сталинской премии второй степени (1946).

156 Гарий (село) известно своим храмом. Это языческий храм, построенный в I в. н. э. армянским царем Трдатом I. Находится в 28 км от Еревана в Котайкской области, в долине реки Азат. Был разрушен в результате землетрясения 1679 г., восстановлен из руин в советское время.

157 Гегард (арм. – копьё) – монастырский комплекс, уникальный по архитектуре, в Котайкской области Армении. Расположен в ущелье горной реки Гохт (правого притока реки Азат), в 40 км к юго-востоку от Еревана. Внесен ЮНЕСКО в список объектов всемирного культурного наследия.

158 Имеются в виду Национальная галерея Армении и Национальный исторический музей Армении. Национальная галерея – главный музей изобразительных искусств Армении. Галерея представляет собой часть Музейного комплекса на площади Республики в Ереване. Национальная галерея занимает верхние этажи комплекса, а нижние два этажа здания занимает Национальный исторический музей Армении. Исторический музей и галерея основаны в 1919 г. Открыты для посещений в 1921 г.

159 Орбели Иосиф Абгарович (1887–1961) – советский востоковед и общественный деятель, академик Академии наук СССР (1935), академик Академии наук Армянской ССР и ее первый президент (1943–1947), в 1934–1951 гг. – директор Эрмитажа. Владел армянским, русским, греческим, латинским, грузинским и турецким языками.

160 Сарьян Мартирос Сергеевич (1880–1972) – армянский и советский живописец-пейзажист, график и театральный художник. Академик Академии художеств СССР (1947), народный художник СССР (1960), герой Социалистического Труда (1965), лауреат Ленинской (1961) и Сталинской премий второй степени (1941).

161 Руса I (Руса, сын Сардури II) – царь Урарту (735–714 гг. до н. э.). Пытался вернуть Урарту величие, которое было утрачено при его отце, но потерпел поражение от ассирийского царя Саргона II и покончил жизнь самоубийством.

162 Раздан (Зангу) – река в Армении, левый приток Аракса (бассейн реки Куры). На реке расположены города Севан, Раздан, Чаренцаван и столица Армении город Ереван. Между реками Раздан и Касах расположена гора Араилер (2575,9 м над уровнем моря).

163 Исаакян Аветик Саакович (1875–1957) – армянский советский поэт, прозаик, публицист.

164 Возможно, имеется в виду Исаакян Левон Геворкович (1908–2010) – советский кинорежиссер и сценарист. Заслуженный деятель искусств Армянской ССР.

165 Арзнй – село в Армении в Котайкской области. Находится на Армянском нагорье. Расположено в 23 км к северу от города Ереван в ущелье реки Раздан, на высоте около 1300 м над уровнем моря. Курорт, основными лечебными факторами являются углекислые хлоридно-гидрокарбонатно-натриевые воды.

166 Бартикян Рачья (или Грач, Грачья, Рач) Микаелович (1927–2011) – советский и армянский ученый, византинист и арменовед. Заведующий отделом средневековой истории Института истории Национальной академии наук Республики Армения. Профессор, доктор исторических наук, академик армянской и ряда иностранных академий наук.

167 Лавы – застывшие вулканические массы.

168 Вероятно, ошибка; поездка царя Трдата в Рим и строительство Гарни относятся к I в. н. э.

169 Трдат I, или Тиридат I, – царь Великой Армении (62–88), основатель армянской династии Аршакуни (62-428), являющейся ответвлением парфянской династии Аршаки – дов. В 63 г. Трдатом был заключен мирный договор с Римом, согласно которому первый получал армянский престол, но в качестве вассала Рима, и должен был поехать туда, чтобы получить царскую диадему из рук императора Нерона. В 66 г. он был торжественно коронован Нероном в Большом цирке; Нерон даже дал ему мастеров, с помощью которых Трдат восстановил Арташат, наименовав его Неронией.

170 Волюта – архитектурный мотив, представляющий собой спиралевидный завиток с кружком в центре.

171 Аканф – архитектурное украшение в виде стилизованных листьев аканфа (растения, похожего на чертополох) на капителях колонн коринфского ордера.

172 Овы (ионики) – в архитектуре орнамент из яйцеобразных форм, обычно разделенных острыми стрелками или продолговатыми подобиями листочков.

173 Стилобат – подиум, на котором воздвигнут храм.

174 Шах-Аббас, Аббас I (1571–1629) – шах Персии из династии Сефевидов, правивший в 1587–1629 гг. При Аббасе Сефевидская держава достигла наибольшего расцвета и могущества, простираясь от реки Тигр на западе до города Кандагар (Афганистан) на востоке. У Знамеровской – Шахаббас.

175 «Пейзаж с Полифемом» – картина французского художника Никола Пуссена из собрания Государственного Эрмитажа. Картина иллюстрирует эпизод из «Метаморфоз» Овидия – песнь циклопа Полифема, обращенную к его возлюбленной, морской нимфе Галатее.

176 Пан – древнегреческий бог пастушества и скотоводства, плодородия и дикой природы.

177 Лука Синьорелли (1450–1523) – итальянский живописец раннего Возрождения. Одно из наиболее известных произведений – фреска «Страшного суда» в соборе Орвие-то (1499–1502). Для флорентийского герцога Лоренцо Великолепного написал знаменитую картину «Воспитание Пана» (1490, сгорела в Берлине в мае 1945 г. во время Второй мировой войны).

178 Херсонес Таврический, или Херсонес – полис, основанный древними греками на Гераклейском полуострове на юго-западном побережье Крыма.

179 Эчмиадзинский монастырь (Эчмиадзин – от др. – арм. слов, означающих «Сошествие Единородного») – главный монастырь Армянской апостольской церкви, местонахождение престола Верховного патриарха и Католикоса всех армян в 303–484 гг. и с 1441 г. Расположен в городе Вагаршапате, Армавирская область, Армения. Входит в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

180 Его Святейшество Верховный Патриарх и Католикос всех армян – первоиерарх Армянской апостольской церкви с резиденцией в Эчмиадзине (ныне Вагаршапат) (Армения).

181 Дурново Лидия Александровна (1885–1963) – искусствовед, исследователь искусства средневековой Армении. Выпускница Высшего художественного училища при Императорской Академии художеств и Зубовского Института истории искусств в Петербурге – Петрограде. В 1918 г. в Зубовском Институте организовала копировальную мастерскую, задачей которой было объективно-научное копирование древнерусских фресок Новгорода, Киева, Чернигова, Ярославля, Старой Ладоги, Кирилло-Белозерского и Ферапонтова монастырей. В 1933 г. арестована по делу «Российской национальной партии». Осуждена на три года ссылки в Омскую область. Освобождена в 1936 г. В 1937 г. переехала в Ереван, где занималась копированием древних фресок и миниатюр.

182 Имеются в виду такие два типа армянских церковных христианских построек, как базиликальная (вытянутая в плане) и центрическая (вписывающаяся в плане в квадрат). И тот и другой тип увенчаны куполом над средокрестием.

183 Церковь Св. Рипсимэ – армянская церковь (618), расположенная в городе Вагаршапат (ранее Эчмиадзин) Армавирской области Армении. С 2000 г. входит в список всемирного наследия ЮНЕСКО.

184 Звартноц (в переводе с древнеармянского – Храм бдящих ангелов, от арм. звартун — ангел) – храм раннесредневековой армянской архитектуры, расположен близ Еревана и Вагаршапата (Эчмиадзина). В 2000 г. руины храма и археологическая территория вокруг него включены в список всемирного наследия ЮНЕСКО.

185 Никколо Паганини (1782–1840) – итальянский скрипач-виртуоз, композитор.

186 Браудо Исай (Исайя) Александрович (1896–1970) – советский органист, крупнейший знаток, исследователь и пропагандист органной музыки и органного творчества, профессор Ленинградской консерватории им. Н. А. Римского-Корсакова, доктор искусствоведения (1965). Заслуженный деятель искусств РСФСР (1957).

187 Мнацаканян Левон Егорович (род. в 1923) – художник, работал в жанре натюрморта и портрета. Родился в Ереване, окончил Ереванский художественно-театральный институт. Жил и работал в Грузии.

188 Лессировки – тонкие полупрозрачные краски, наносимые поверх основного цвета и придающие ему сочность и переливчатость.

189 Шарден Жан Батист Симеон (1699–1779) – французский живописец, один из известнейших художников XVIII в., прославившийся своими работами в области натюрморта и жанровой живописи.

190 Аштарак – город в Армении, административный центр Арагацотнской области.

191 Церковь Кармравор расположена в Арагацотнской области Армении. Построена в VII в. священниками Григорием и Манасом. Представляет собой строение крестообразной формы с завершением на восьмигранном барабане.

192 Месроп Маштоц (ок. 361/362-440) – армянский ученый-языковед, создатель армянского алфавита, основоположник армянской литературы и письменности, национальной школы и педагогической мысли, просветитель, миссионер, переводчик Библии, теолог Святой Армянской апостольской церкви и Армянской католической церкви. Сыграл важнейшую роль в сохранении армянской национальной идентичности. Согласно преобладающему научному мнению, являлся также создателем грузинского и агванского алфавитов.

193 Хачкар (дословно «крест-камень») – вид армянских архитектурных памятников и святынь, представляющий собой каменную стелу с резным изображением креста.

194 Аван – село в центре Арагацотнской области Армении. Расположено в 6 км к северу от села Кош и в 24 км к северо-западу от центра марза (области) – Аштарака.

195 Птгни – село в Котайкской области Армении. Расположено на левом берегу реки Раздан. Основано в 1831 г. Птгнаванк – христианская церковь в селе Птгни Котайкской области Армении, один из наиболее выдающихся памятников армянского зодчества раннего Средневековья. В настоящее время находится в полуразрушенном состоянии, сохранились лишь северная стена, восточная часть южной стены и восточная несущая арка купола. Представляет собой один из наиболее ранних и лучших образцов церковных строений типа купольной залы. Построен в конце VI – начале VII века (точная дата неизвестна).

196 Ванадзор (до 1935 г. Караклис; в 1935–1993 гг. Кировакан) – третий по величине город Армении после Еревана и Гюмри. Административный центр Дорийской области. Караклис в составе округа Бомбаки Российской империи на карте 1823 г. Прежнее название Караклис, или Каракилисе (тур. – черная церковь), объясняется тем, что в городе до 1828 г. существовала церковь из черного камня, на месте которой в 1831 г. была построена новая. 5 марта 1935 г., после смерти Кирова, город был переименован в Кировакан.

197 Видимо, имеются в виду следующие строки из «Путешествия в Арзрум во время похода 1829 года» А. С. Пушкина (глава вторая): «Прошло более двух часов. Дождь не переставал. Вода ручьями лилась с моей отяжелевшей бурки и с башлыка, напитанного дождем. Наконец холодная струя начала пробираться мне за галстук, и вскоре дождь промочил меня до последней нитки…Ветер, дуя на свободе, был так силен, что в четверть часа высушил меня совершенно. Я не думал избежать горячки. Наконец я достигнул Гумров около полуночи…Мне дали место: я повалился на бурку, не чувствуя сам себя от усталости. В этот день проехал я 75 верст. Я заснул как убитый».

198 Туманян – железнодорожная станция Южно-Кавказской железной дороги. Расположена к северу от Ванадзора. Названа в честь известного армянского поэта Ованеса Туманяна, родившегося в селе Дсех, расположенном неподалеку от станции. В здании станции к 134-летию со дня рождения поэта установлен бюст Ованеса Туманяна (скульптор Сево-Саркис Гарибян).

199 Алавердй – город на северо-востоке Дорийской области Армении, расположенный в 167 км от Еревана. В черте города располагается древний монастырский комплекс Санаин. Знамеровская употребляет устаревшее название этого города – Алаверды.

200 Егише Чаренц (настоящее имя – Егише Абгарович Согомонян; 1897–1937) – армянский поэт, прозаик и переводчик. Классик армянской литературы.

201 Маяковский Владимир Владимирович (1893–1930) – русский советский поэт. Футурист.

202 Санаин – село, ныне вошедшее в черту города Алавердй (Дорийская область, Армения). В селе располагается памятник армянской архитектуры – одноименный средневековый монастырь (X-XIII вв.), один из главных средневековых культурных центров Северной Армении. При монастыре были скрипторий, библиотека и академия. Внесен в список объектов всемирного культурного наследия ЮНЕСКО.

203 Ахпат – действующий монастырь в одноименном селе на севере Армении в 10 км от города Алаверди. Ахпатский монастырь – значительный памятник градостроительства средневековой Армении, отличается единством асимметричной планировки, красивым силуэтом на гористом рельефе местности. В 1996 г. включен в список объектов всемирного наследия ЮНЕСКО.

204 Дэвы – в зороастрийской мифологии покорные Ахриману злые духи, созданные им для борьбы с царством света.

205 Кадж – дух ветра, бурь и войны из грузинской и армянской мифологии и эпоса.

206 Филемон и Бавкида – герои античного мифа. Оказали радушный прием Зевсу и Гермесу, посетившему Фригию, где они жили, под видом простых путников. Зевс позволил Филемону и Бавкиде высказать любое желание, пообещав его исполнить; старики пожелали до конца своих дней служить жрецом и жрицей в храме Зевса и умереть одновременно, чтобы ни одному из них не пришлось жить без другого. Громовержец исполнил их желание: после долгой жизни Филемон и Бавкида превратились в дуб и липу, растущие из одного корня.

207 Лори (Дорийская область) – область на севере Армении.

208 Поэма «Ануш» О. Т. Туманяна (1890), посвященная традиционному укладу жизни армянского крестьянства.

209 Комитас (настоящее имя Согомон Кеворк Согомонян, 1869–1935) – армянский композитор, музыковед, фольклорист, певец и хоровой дирижер, священнослужитель Армянской церкви (вардапет). Благодаря трудам Комитаса, его научным исследованиям, усилиям по сохранению музыкального наследия и собственным музыкальным композициям, он стал источником вдохновения для армянских музыкантов.

210 Имеется в виду Кобайр – средневековый армянский монастырь. Расположен близ города Туманян Дорийской области Армении. Основан в конце XI в. Основные постройки монастырского комплекса Кобайр относятся к XII–XIV вв. Включают в себя центральный собор, две часовни, колокольню-усыпальницу, трапезную и кладбище. Руины монастыря известны прежде всего своими уникальными настенными росписями – фресками, созданными в традициях армянской, византийской и грузинской живописи.

211 Шиомгвиме – средневековый монашеский архитектурный комплекс в Грузии около города Мцхета. Расположен в узком известняковом ущелье на северном берегу реки Мтквари (Кура) в 30 км от Тбилиси. Знамеровская дает вариант «Шиомгвими».

212 Строки из стихотворной легенды И. Г. Чавчавадзе «Отшельник», посвященной Ольге Чавчавадзе. Перевод Н. Заболоцкого.

213 Знамеровский Михаил Иосифович (1891–1939) – брат П. И. Знамеровского, отца Т. П. Знамеровской; погиб в 1939 г., реабилитирован посмертно. Приведем полностью текст документа о реабилитации: «Знамеровский Михаил Иосифович (1891–1939), русский, образование: высшее, б/п (беспартийный. – А. М.), зам. начальника технического отдела бюро комплектации Наркомата оборонной промышленности СССР, житель Москвы: Еропкинский пер., д. 11, кв. 4. Арестован]: 1938.08.16. Осужд[ен]: 1939.04.15. Военная коллегия Верховного суда СССР. Обв[инен] в участии в контрреволюционной] организации и в шпионаже. Расстр[елян] 1939.04.16. Место расстрела: Московская обл., Коммунарка. Реабилитирован] 1956.12.08. ВКВС (Военная коллегия верховного суда. – А.М.) СССР». URL: https://rosgenea.ru/familiya/znamerovskij (дата обращения: 02.06.2019).

214 Гора Арарат по договору 1921 г. между Турцией и РСФСР отошла к Турции.

215 Тбилисский ботанический сад (до 1845 г. Царский сад) расположен в историческом центре Тбилиси, южнее хребта Сололаки, в долине реки Легвта-Хеви. Основан в 1845 г. на месте древних садов, принадлежавших царскому дому Грузии.

216 Вачнадзе Нато (урожд. Андроникова Наталья Георгиевна; 1904–1953) – советская грузинская актриса. Народная артистка Грузинской ССР. Заслуженная артистка РСФСР. Лауреат Сталинской премии второй степени.

217 Закавказский девичий институт императора Николая I, расположенный по адресу: ул. Ново-Бебутовская, 10. Открыт 23 марта 1840 г. Здание построено в 1906 г.

218 Чарская Лидия Алексеевна (1875–1937) – русская детская писательница и актриса. Видимо, Т. П. Знамеровская ошибается: в повестях Чарской описан главным образом Павловский институт благородных девиц в Петербурге.

219 По легенде, из Сирии в Мцхет пришли 13 каппадокийских подвижников, во главе которых стоял их наставник св. Иоанн Зедазнели. Их целью было поддержать новообращенную страну в ее борьбе с язычеством. В числе этих подвижников был и св. Шио.

220 Имеется в виду святая равноапостольная Нина, просветительница Грузии.

221 Вольская Анели Ивановна (1923–2009) – грузинский советский искусствовед и историк архитектуры. Доктор искусствоведения. Занималась живописными и скульптурными школами средневековой Грузии.

222 Чавчавадзе Александр Гарсеванович (1786–1846), князь, – грузинский общественный деятель из цинандальской ветви рода Чавчавадзе, крупнейший грузинский поэт-романтик, генерал-лейтенант русской императорской армии. Тесть Александра Сергеевича Грибоедова.

223 Халкидонский собор (Четвертый вселенский собор) – Вселенский собор христианской церкви, созванный в 451 г. императором Маркианом по согласованию с папой Львом I в Халкидоне (совр. Кадыкёй, район современного Стамбула) по поводу ереси Евтихия – монофизитства.

224 Дадиани – фамилия владетельных князей (мтаваров) Мегрелии.

225 Чавчавадзе– Дадиани Екатерина Александровна (19 марта 1816 – 25 августа 1882) – дочь грузинского поэта и государственного деятеля Александра Гарсевановича Чавчавадзе, жена правителя Самегрело Давида I Дадиани, правительница Самегрело при несовершеннолетнем сыне Николае 1853–1866.

226 Рекамье Жюльет (или Жюли) (1777–1849) – французская светская львица, хозяйка знаменитого литературно-политического салона, который в то время был интеллектуальным центром Парижа. Ее имя стало символом, олицетворявшим хороший вкус и образованность.

227 Вероятно, имеется в виду билетная касса «Аэрофлота», связанная с аэропортом специальными автобусными рейсами.

228 Мёстия – поселок городского типа (до 1968 г. – село) в Верхней Сванетии, центр Местийского муниципалитета провинции Самегрело – Земо Сванети в Грузии. Расположен на южном склоне Большого Кавказа, в 128 км к северо-востоку от Зугдиди.

229 Зугдиди – город на западе Грузии. Административный центр края Самегрело – Верхняя Сванетия и Зугдидского муниципалитета.

230 Бараташвили Николай (Николоз) Мелитонович (1817–1845) – грузинский поэт-романтик, переводчик. Классик грузинской литературы, не издававшийся при жизни. Популярность к нему пришла после издания в 1876 г. сборника его стихов на грузинском языке. Большую роль в его жизни сыграла неразделенная любовь к княжне Екатерине Александровне Чавчавадзе, дочери известного поэта князя Александра Гарсевановича Чавчавадзе (ставшей впоследствии супругой владетеля Мегрелии князя Давида Дадиани). Стихи, посвященные ей, – блестящие образцы любовной лирики.

231 Мюрат Иоахим (1767–1815) – наполеоновский маршал, великий герцог Берга в 1806–1808 гг., король Неаполитанского королевства в 1808–1815 гг.

232 Цаленджйха – город на северо-западе Грузии, центр Цаленджихского района края Самегрело – Верхняя Сванетия. Знамеровская дает это название как «Целенджиха».

233 Мануил Евгеник – византийский мастер, автор фресок собора Христа Спасителя в Цаленджихе (1483–1496). В Грузию приехал по приглашению Вамека Дадиани.

234 Симоне Мартини (ок. 1284–1344) – крупный итальянский художник, представитель сиенской школы живописи.

235 Бечо – одно из поселений, расположенных в историческом регионе Верхняя Сванетия на южном склоне хребта Большой Кавказ, по верхнему течению р. Ингури. Некогда представляло собой фамильное владение грузинских князей Дадешкелиани.

236 Дадешкелиани – грузинский княжеский род, правивший частью Верхней Сванетии с 1720-х гг. по 1857 г.

237 Джапаридзе – старинный грузинский княжеский род.

238 Клухорский перевал – перевал на Военно-Сухумской дороге на высоте 2781 м через Главный Кавказский хребет. Длина перевального участка – 45 км.

239 Ушба – одна из вершин Большого Кавказа в грузинском крае Самегрело – Верхняя Сванетия (исторической области Верхняя Сванетия), в 1,5 км южнее границы с Россией (Кабардино-Балкария).

240 Джапаридзе Александр (Алёша) Бичиевич (1899–1945) – грузинский советский альпинист, заслуженный мастер спорта СССР, один из основоположников грузинского альпинизма и один из ведущих альпинистов Грузинской ССР 1930-1940-х гг., внесший большой вклад в развитие и популяризацию этого вида спорта в Советском Союзе. Младший брат Александры Джапаридзе, также известного альпиниста. За свою жизнь Александр Джапаридзе совершил более ста восхождений на горные вершины, 22 из которых были первовосхождениями. Александра Бичиевна Джапаридзе (1895–1974) – грузинская советская альпинистка, заслуженный мастер спорта СССР.

241 Машикулй – навесные бойницы, расположенные в верхней части крепостных стен и башен.

242 Бече (ныне принята транскрипция Бечо) – община в Сванетии, находится в долине реки Дольра западнее от Местии. Объединяет 13 селений. Над Бечо возвышаются два пика Ушбы.

243 Тетнульд, или Тетнульди, – вершина в грузинском отроге Безенгийской стены, Главного Кавказского хребта в регионе Верхняя Сванетия, Грузия, в 2 км южнее вершины Гестола и границы Российской Федерации (Кабардино-Балкарии). Высота – 4869 м.

244 Далила в Ветхом Завете – женщина, предавшая Самсона. Вызвав своей красой его любовь и преданность и вызнав секрет его богатырской силы, Далила предала его врагам – филистимлянам.

245 Латали расположено в 9 км от Местии на запад.

246 Церковь Христа Спасителя в местечке Мацхвариши, входящем в состав Латали. Церковь была расписана Микаэлом Маглакелидзе в 1142 г.

247 Щербатова-Шевякова Татьяна Сергеевна (1905–2000) – искусствовед, художник-копиист, член Союза художников и архитекторов Грузии, заслуженный деятель искусств Грузии. Родилась в 1905 г. в Смоленске, в семье князей Щербатовых. Отец – князь Сергей Борисович Щербатов (а не министр Николай Борисович Щербатов, как ошибочно полагала Знамеровская), мать – Елизавета Сергеевна Щербатова. В 1929 г. окончила Институт истории искусств в Ленинграде, в мастерской Лидии Александровны Дурново. Вместе с Л. А. Дурново и группой ее учеников участвовала в многочисленных экспедициях по копированию фресок в России и Грузии. В 1935 г. был арестован и сослан на Соловки муж Щербатовой-Шевяковой, искусствовед и художник Борис Владимирович Шевяков. Спасаясь от репрессий, с четырехлетней дочерью покинула Ленинград. С 1936 по 1987 г. жила и работала в Грузинской ССР, исполняя копии фресок по заказам музеев Грузии и Армении. Ежегодно отправляясь в самостоятельные искусствоведческие экспедиции, месяцами работала одна, копируя фрески в отдаленных церквях и монастырях. Параллельно с выполнением заказов собирала и систематизировала материалы своей коллекции копий, став не только ее создателем, но и первым исследователем. Автор ряда публикаций по истории грузинского средневекового монументального искусства, в том числе альбома-монографии «Монументальная живопись раннего Средневековья Грузии» (Тбилиси: Искусство, 1983). Копии фресок, которые выполнила Щербатова-Шевякова начиная с 1925 г., замечательны высокохудожественным качеством исполнения и тем, что они являются документально точным трудом искусствоведа-исследователя. За 62 года работы ею исполнено более 600 кв. м копий-факсимиле фресок, находящихся сегодня в крупнейших музеях Грузии, Армении и России.

248 Накипари – населенный пункт в Верхней Сванетии (Грузия), известный своей средневековой церковью Св. Георгия, среди местного населения называемой Джграг. Последнее название происходит от имени св. Георгия на сванском языке.

249 Тевдбре – грузинский придворный художник царя Давида Строителя, известный своими фресками в четырех храмах Верхней Сванетии. Кисти Тевдоре принадлежат росписи церкви Архангелов (сван. – Тарингзел) в селении Ипрари, церкви Свв. Квирике и Ивлиты (сван. – Лагурка) в селе Хе, церкви Св. Георгия (сван. – Джграг) в селении Накипари и церкви Спаса (сван. – Мацхвар) в селении Цвирми. Фрески в Ипрари и Накипари подписаны именем художника. Принадлежность ему фресок в Хе и Цвирми – гипотеза Шалвы Амиранашвили. Росписи Тевдоре свидетельствуют о высоком уровне искусства Сванетии в Средние века.

250 Чкрак – так сваны называют св. Георгия. См. примечание на с. 18 настоящего издания.

251 Дёисус (греч. – прошение, моление) – икона или группа икон, имеющая в центре изображение Христа, а справа и слева от него соответственно – Богоматери и Иоанна Крестителя, представленных в традиционном жесте молитвенного заступничества (трехфигурный деисус). Может включать в себя аналогичные изображения апостолов, святых отцов, мучеников и прочих (многофигурный деисус). Основной догматический смысл деисусной композиции – посредническая молитва, заступничество за род людской перед лицом грозного Небесного Царя и Судии.

252 Теодор, или Феодор Тирон (ум. 17 февраля 306 г.), – христианский святой, почитаемый в лике великомучеников. Согласно житию, Феодор был воином мармаритского полка в городе Амасии (Понт, Малая Азия).

253 Шмерлинг Рене (Ренэ) Оскаровна (1901–1967) – доктор исторических наук, историк искусства. После работы в Государственном историческом музее Грузии, с 1941 г. перешла работать в Институт истории грузинского искусства, руководимый основоположником грузинского искусствоведения, академиком Георгием Чубинашвили. Работала старшим научным сотрудником, создав основополагающие труды по средневековой грузинской архитектуре, архитектурному декору, древнегрузинской скульптуре, художественному украшению рукописных книг. Исследовала образцы грузинской палеографии (памятники древней письменности) с целью установления места и времени их создания. Труды Шмерлинг и сейчас занимают значительное место в научной литературе, посвященной грузинскому искусству.

254 Цвирми – община численностью ок. 400 чел. В состав общины входит: Цвирми (центр), Пехи, Пели.

255 Кала – община в 38 км восточнее Местии, в 6 км от Ушгули. Высота над уровнем моря – 1760–1840 м. Община расположена у слияния рек Халдесчала и Ингури. Кала состоит из следующих сел: Аграи, Ипрари, Лалхори, Давбери, Хе, Вичнаши, Халде и Ласкрали. В настоящее время население составляет 172 человека. Кала опустела вследствие схода лавин в 1987 г. Большинство жителей было переселено в регион Квемо Картли.

256 Ушгули – самое высокогорное постоянно обитаемое село в Европе. Находится на высоте 2200 м. Расположено у истоков реки Ингури, у подножия горы Шхара (5068 м). Община Ушгули состоит из четырех сел – Жибиани, Чвибиани, Чажаши и Муркмели. Ушгули из-за хорошо сохранившейся средневековой архитектуры является памятником всемирного наследия ЮНЕСКО. Знамеровская использует вариант Ушгул.

257 Ингури – река в Западной Грузии, в нижнем течении является границей территорий, контролируемых Абхазией и Грузией. Длина – 213 км, площадь водосборного бассейна – 4060 км^2. Берет начало несколькими истоками из ледников Шхара и Нуамкуан (Куамкуан, Нуам-Куам), Главного, или Водораздельного, хребта Большого Кавказа, основной исток находится на южном склоне горы Шхара, у одноименного ледника, другие – в снежниках на склонах Ушбы. В верховьях течет по Сванетской котловине, ниже – в глубоком и узком ущелье, затем в постепенно расширяющейся долине; у города Джвари выходит на Колхидскую низменность. Впадает в Черное море.

258 Янашское Евангелие хранилось в с. Ифахи Латальской общины. Сильно пострадало от сырости. См.: Бакрадзе Д.З. Вольная Сванетия. URL: http://drevlit.ru/docs/kavkaz/ XIX/1860– 1880/Bakradze_D_Z/text2.php (дата обращения: 22.02.2020). Хранится в Историко-этнографическом музее в Местии.

259 Отец ЕО.Шмерлинг – известный художник-карикатурист Шмерлинг Оскар Иванович – активный сотрудник прессы дореволюционного Тбилиси, создатель галереи рисунков типажей старого Тбилиси, педагог, который внес определенную лепту в дело распространения художественного образовании в Тбилиси. См.: М.Эбралидзе. Ренэ Шмерлинг – историк искусства Грузии // Тбилисская неделя. 2017. № 46. С. 8. URL: dspace.nplg.ogv. ge/bitstream/1234/235897/l/Tbilisskaia_Nedelia_2017_N46.pdf (дата обращения: 22.02.2020).

260 Шарлемань Иосиф Иванович (1782–1861) – русский архитектор, почетный вольный общник Императорской Академии художеств, статский советник.

261 Чубинашвили Георгий Николаевич (1885–1973) – грузинский искусствовед, академик АН Грузинской ССР (1941); исследователь грузинской архитектуры и изобразительного искусства.

262 Амиранашвили Шалва Ясонович (1899–1975) – советский искусствовед, специалист по истории грузинского и иранского искусства. Член-корреспондент АН СССР с 1943 г. по Отделению истории и философии (история искусств). Академик АН Грузинской ССР (1955).

263 Багадские скалы располагаются в горной Абхазии. Это вертикальные каскады меловых пород. Древняя Клухорская дорога шла поверх скал, по узкой полке, на значительной высоте над Кодором, через узкий и глубокий каньон перебрасывали Багадский (или Чертов) мост, сплетенный из местных лиан. Здесь, рядом с Чертовым мостом, происходили главные сражения горцев с регулярными силами русской армии. Теперь скалы Багада «прорезают» два тоннеля.

264 Муруджинские озера располагаются в Домбае в долине реки Уллу-Муруджу на высоте около 2800 м.

265 Бадукские озера – каскад из трех горных озер на реке Бадук, левом притоке Теберды, между хребтами Хаджибей и Бадукским на Западном Кавказе, в Карачаево-Черкесии (Россия). Озера славятся своей живописностью и являются одной из природных достопримечательностей Тебердинского заповедника, на территории которого находятся. Знамеровская дает вариант «Бодукские», ныне устаревший.

266 Южные и Северные палатки – так назывались пункты туристского маршрута по Военно-Сухумской дороге в 1950-е гг.

267 Имеются в виду синовиальные сумки.

268 Ажара – село в Абхазии. Расположено в верховьях реки Кодор, в верхней зоне Кодорского ущелья. Знамеровская использует устаревший вариант Ажары.

269 Барит, или тяжелый шпат, – минерал бария из класса сульфатов. Используется в промышленности.

270 Калитина Нина Николаевна (1926–2018) – советский и российский историк искусства, специалист по истории французского искусства XIX–XX вв. Доктор искусствоведения, почетный профессор СПбГУ (2011), в 1972–1995 гг. заведующая кафедрой истории искусства СПбГУ

271 Храм Квирике и Ивлиты в Кала в Сванетии. Знамеровская передает название храма как церковь Свв. Квирика и Евлалии.

272 Гулиа Георгий Дмитриевич (1913–1989) – русский писатель абхазского происхождения. Все произведения Гулиа написаны на русском языке. Заслуженный деятель искусств Грузинской ССР (1943). Заслуженный деятель искусств Абхазской АССР (1971). Лауреат Сталинской премии третьей степени (1949).

273 Радлова (урожд. Дармолатова) Анна Дмитриевна (1891–1949) – русская поэтесса и переводчица.

274 Тухачевский Михаил Николаевич (1893–1937) – советский военный деятель, военачальник РККА времен Гражданской войны, военный теоретик, маршал Советского Союза (1935). Расстрелян в 1937 г. по «делу антисоветской троцкистской военной организации», реабилитирован в 1957 г.

275 Николаев Леонид Васильевич (1904–1934) – убийца руководителя Ленинградского обкома ВКП(б) С. М. Кирова. Член ВКП(б) с 1923 г. 1 декабря 1934 г. выстрелом из револьвера убил Кирова в Смольном. Расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР 29 декабря 1934 г.

276 Берия Лаврентий Павлович (1899–1953) – российский революционер, советский государственный и партийный деятель, генеральный комиссар госбезопасности (1941), маршал Советского Союза (1945), Герой Социалистического Труда (1943), лишенный этих званий в 1953 г. 26 июня 1953 г. был арестован по обвинению в измене Родине в форме шпионажа и заговоре с целью захвата власти. 23 декабря 1953 г. расстрелян по приговору Специального судебного присутствия Верховного суда СССР.

277 Лакоба Нестор Аполлонович (Чичуевич) (1893–1936) – государственный деятель Советской Абхазии. С февраля 1922 г. председатель СНК, а с апреля 1930 г. также председатель ЦИК Абхазской ССР. По словам самого Сталина, считался его ближайшим и лучшим другом.

278 Контарев Валентин Семенович (1888–1966) – живописец. Обучался живописи и скульптуре в Высшем училище живописи, ваяния и зодчества в Москве (1907–1912), окончил отделение истории искусств в Московском археологическом институте, прошел 4 курса медицинского факультета Донского университета и полный курс Донской консерватории по классу скрипки. В 1924 г. в райцентре Серебряково участвовал в конкурсе на памятник Ленину, получил первую премию. С 1925 г. проживал в Сухуме, имел ювелирно-граверную мастерскую, преподавал в художественной школе историю искусств, анатомию, графику и композицию, один из организаторов Союза художников Абхазии, участвовал во всех его выставках, персональная выставка состоялась в 1934 г. Работы хранятся в Абхазской государственной картинной галерее и в частных коллекциях. У Знамеровской – Контырев.

279 Серов Валентин Александрович (1865–1911) – русский живописец и график, мастер портрета, академик Императорской Академии художеств.

280 Гурамишвили Давид Георгиевич (1705–1792) – грузинский поэт.

281 Низами Гянджеви (настоящее имя Абу Мухаммед Ильяс ибн Юсуф) (ок. 1141 – ок. 1209) – классик персидской поэзии, один из крупнейших поэтов средневекового Востока, крупнейший поэт-романтик в персидской эпической литературе, привнесший в персидскую эпическую поэзию разговорную речь и реалистический стиль.

282 Мехсети-Ханум, или Мехсети Гянджеви (ок. 1089 – сер. XII в.), – персидская поэтесса. Является яркой представительницей исламского Возрождения, воспевающей в своих стихах образы обитателей квартала городских ремесленников, поэтов, певцов и мутрибов.

283 Мутриб – музыкант.

284 Арслан-шах ибн Масуд (?—1118) – султан Газневидского государства в 1116–1117 гг.

285 Ахситан – возможно, имеется в виду Ахситан I ибн Минучихр III – 21-й ширван-шах, правивший с 1160 по 1197 г.; представитель династии Кесранидов.

Примечания

1

Объединенный архив Санкт-Петербургского государственного университета (ОА СПбГУ). Ф. 1. 1975 г. Св. 11. Личное дело № 299 (1565). Л. 54.

2

По воспоминаниям Светланы Федоровны Кудриковой, выпускницы кафедры истории искусства исторического факультета ЛГУ 1976 г., ученицы Знамеровской, кандидата искусствоведения, научного сотрудника Научно-просветительного отдела Государственного Эрмитажа.

3

ОА СПбГУ. Личное дело № 299 (1565). Л. 53–54.

4

Основные научные публикации Т. П. Знамеровской см. на с. 304 настоящего издания.

5

Знамеровская Т.П. Автобиография. ЦГАЛИ. Ф.№ 122. Оп. № 1. Дело № 25. С.З.

6

Письма В. А. Рождественского. ЦГАЛИ. Ф. 122. Оп. 1. Ед. хр. 21.

7

С. 66 настоящего издания.

8

Отец Т. П. Знамеровской – Петр Иосифович Знамеровский (1888 – 1 мая 1959), офицер царской армии, затем красный командир, артиллерист, занимавший высокие военные посты, был репрессирован перед войной, но с началом войны возвращен в армию.

9

Мать Т.П.Знамеровской – Мария Витальевна Дехтярева (в замужестве Знамеровская) (1891 – 1 марта 1961).

10

С. 40 настоящего издания.

11

С. 117 настоящего издания.

12

С. 95 настоящего издания.

13

С. 128 настоящего издания.

14

С. 219 настоящего издания.

15

С. 101 настоящего издания.

16

С. 222 настоящего издания.

17

С. 217 настоящего издания.

18

С. 143 настоящего издания.

19

С. 168–169 настоящего издания.

20

С. 144 настоящего издания.

21

С. 216–217 настоящего издания.

22

Имеются в виду росписи Феофана Грека (1378 г.) в церкви Спаса Преображения на Ильиной улице (построена в 1374 г.) в Великом Новгороде.

23

С. 119 настоящего издания.

24

Там же.

25

С. 111 настоящего издания.

26

С. 232 настоящего издания.

27

Там же.

28

Чкрак – так сваны называют св. Георгия.

29

С. 232 настоящего издания.

30

С. 254 настоящего издания.

31

С. 38 настоящего издания.

32

С. 66–67 настоящего издания.

33

Знамеровская Т.П. Неаполитанская живопись первой половины XVII в. М.: Искусство, 1978. С. 26.

34

Там же. С. 33.

35

Там же. С. 77.

36

Там же. С. 31.

37

Там же. С. 28.

38

Знамеровская Т. П. «Упскрули (Затмение сердца и ума)». Автобиографическая повесть (1957–1965). 1975. Рукописный отдел РНБ. Ф. 1239. Д. 3. С. 212.

39

Знамеровская Т. П. Андреа Мантенья – художник североитальянского кватроченто. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1961. С. 56.

40

Там же. С. 70.

41

Знамеровская Т.П. Андреа Мантенья – художник североитальянского кватроченто. С. 81.

42

Там же. С. 22.

43

Там же. С. 21.

44

Там же. С. 23.

45

Там же. С. 25.

46 ь

Там же. С. 30.

47

Там же.

48

Там же. С. 32.

49

Там же.

50

Там же. С. 34.

51

Там же.

52

Там же. С. 35.

53

Там же. С. 40.

54

Там же. С. 44.

55

Там же. С. 45.

56

Там же. С. 46.

57

Там же. С. 50.

58

Там же. С. 98.

59

Там же. С. 126–127.

60

Знамеровская Т.П. Микельанджело да Караваджо. 1573–1610. М.: Искусство, 1955. С. 14.

61

Знамеровская Т. П. Неаполитанская живопись первой половины XVII в. М.: Искусство, 1978. С. 90.

62

Там же. С. 82.

63

Там же. С. 87.

64

Там же. С. 88.

65

Знамеровская Т.П. Воспоминания. Лирика (Любовь и жизнь. Стихи). СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2020. С. 41.

66

Знамеровская Т.П. Проблемы кватроченто и творчество Мазаччо. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1975. С. 93.

67

Там же. С. 148.

68

Там же. С. 122.

69

Тамже. С. 112.

70

Знамеровская Т. П. Проблемы кватроченто и творчество Мазаччо. С. 115.

71

Там же. С. 96.

72

Там же. С. 95.

73

Там же. С. 124.

74

Там же.

75

Там же. С. 127.

76

Там же. С. 129.

77

Там же. С. 131.

78

Там же. С. 146.

79

Знамеровская Т. П. Веласкес. М.: Изобразительное искусство, 1978. С. 36.

80

Знамеровская Т.П. Веласкес. С.41.

81

Там же. С. 117–119.

82

С. 71, 171 настоящего издания.

83

Знамеровская Т. П. Только о личном: Страницы из юношеского дневника. Лирика. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2021. С. 11–259.

84

Знамеровская Т. П. Воспоминания. Лирика (Любовь и жизнь. Стихи). С. 37–173.

85

Там же. С. 147–149.

86

Знамеровская Т. П. Только о личном: Страницы из юношеского дневника. Лирика. С. 99.

87

Там же. С. 132–148.

88

Там же. С. 168–207.

89

С. 87 настоящего издания.

90

С. 87 настоящего издания.

91

С. 88 настоящего издания.

92

Там же.

93

С. 136 настоящего издания.

94

С. 212 настоящего издания.

95

Знамеровская Т.П. Горы и встречи. Ч. 2. Гл. VII–XII. (1959–1961). Рукопись. Рукописный отдел Российской национальной библиотеки (РНБ). Ф. 1239. Д. 5; архив В. А. Булкина. С. 66.

96

С. ПО настоящего издания.

97

Омар Хайям (1048–1131) – персидский философ, математик, астроном и поэт.

98

Знамеровская Т. П. Горы и встречи. Ч. 2. Рукопись. С. 33.

99

С. 95 настоящего издания.

100

С. 189 настоящего издания.

101

С. 98 настоящего издания.

102

Знамеровская Т. П. Горы и встречи. Ч. 2. Рукопись. С. 364.

103

Там же. С. 371–372.

104

С. 133 настоящего издания.

105

С. 221 настоящего издания.

106

Знамеровская Т. П. Горы и встречи. Ч. 2. Рукопись. С. 358.

107

Там же. С. 338.

108

С. 94–95 настоящего издания.

109

С. 167 настоящего издания.

110

Силлабическое стихосложение – слоговая система стихосложения, основанная на равенстве числа слогов в каждом стихе с обязательным ударением на предпоследнем слоге; равносложие.

111

Знамеровская Т. П. Горы и встречи. Ч. 2. Рукопись. С. 379.

Content

Татьяна Знамеровская
Горы и встречи. 1957

«Горы и встречи» Т. П. Знамеровской как исторический, искусствоведческий и биографический источник А. В. Морозова

Горы и встречи. 1957

I. Разговор в поезде. Горы, встречи… и я Июль 1957 г

II. Нальчик – Тбилиси Июль 1957 г

III. Страна Наири

IV. Шиомгвиме211 Август 1957 г

V. В суровой Сванетии Август 1957 г

Кавказские тетради

В горах Кавказа 1954

Машук

Эльбрус

Горы и я

Стихи о Грузии 1957–1964 гг

Посвящение

Встреча

Дарьях

На Пантеоне

Бараташвили

На могиле Пшавелы

Атени

Джвари

Кинцвиси

Над древними драгоценностями

1. Тридцать шесть веков

2. Серафита

Шиомгвиме

Цаленджиха

В Сванетии

1. Горы

3. На горной тропе

4. Над долиной Ингури

5. Сваны

7. Сванские церкви

Ушба

Пицунда

Опять о Вас

Прощанье

Кавказ

В осенних сумерках

Цветок

Опять в Сухуми 1958 г

Армения 1957–1959 гг

1957 г Армения

Арарат

Ночи в Ереване

Ара

Урартский кувшин

Гарни

Звартноц

Руины в Аване

Севан

У горной речки

Лори

Под сенью ореха

В Ахпатском монастыре

Близь Алаверды

Песня

Моя вина

С самой собою

Спутник

Поэту

В Зангезуре 1959 г

Агарцин

На Севане

Переводы

Кавказские поэты

Низами Гянджеви281

Гурген Стамболцян

Четверостишия

«Одни зовут любовь мечтой…»

«В жаждущем небе сердца ты лишь на миг заблистала…»

«О, если нет в твоем сердце тепла и света…»

«Песню слагает и песни просит…»

«Сердце, раненая птица!..»

«Как песня, которая спета…»

Основные публикации Т. П. Знамеровской

Публикации, подготовленные Т. В. Сониной

Публикации, подготовленные А. В. Морозовой

Комментарии

Примечания