Татьяна Петровна Знамеровская

Любовь и жизнь. Воспоминания. Стихи

Знамеровская Татьяна Петровна. 1930-е годы

А. В. Морозова

Искусствовед Татьяна Петровна Знамеровская: формирование личности

Со времен Джорджо Вазари историки искусства изучают не только творчество исследуемых мастеров, но и их биографии, находя в них объяснение многим событиям художественного плана. Подобный подход справедливо применить и к изучению научного наследия самих историков искусства. Дух эпохи, характер личности ученого, перипетии его жизненной судьбы могут многое объяснить в его исследованиях.

Т. П. Знамеровская (14 января 1912 – 22 августа 1977)[1] – выдающийся отечественный искусствовед, специалист по искусству Испании, Италии, Франции XV–XVIII вв. Ее перу принадлежат книги, статьи и очерки о крупнейших мастерах итальянского Ренессанса – Леонардо да Винчи, Рафаэле, Мазаччо, Мантенье; выдающихся итальянских живописцах сейченто – Сальваторе Розе, Караваджо; о столпах испанской живописи Золотого века – Рибере и Веласкесе; ею была подготовлена к печати рукопись учебного пособия о французской живописи XVII в., хранящаяся в архиве Санкт-Петербургского отделения Центрального государственного архива литературы и искусства (ЦГАЛИ)[2]; она занималась теорией искусства, разрабатывала проблемы стиля, художественного метода и направления; она была очень ярким представителем социологического научного метода в искусствоведении, с концом советской эпохи преданного анафеме, но постепенно вновь вызывающего к себе все больший интерес; в своем творчестве Т. П. Знамеровская гармонично соединила социологию искусства и формальный художественный анализ высочайшего профессионального уровня; теория искусства и история искусства в ее публикациях существуют не автономно по отношению друг к другу, но служат фундаментом и аргументацией друг для друга. У нее было много учеников, работавших и продолжающих работать над проблематикой как западноевропейского, так и русского искусства. Она, безусловно, владела педагогической методикой воспитания личностей будущих исследователей и обучения их основам профессионального мастерства искусствоведа.

Т. П. Знамеровская была очень яркой личностью и человеком необычной судьбы. Перед уходом из жизни она привела в порядок свой архив и сдала его на хранение в Ленинградское отделение ЦГАЛИ и в рукописный фонд Российской национальной библиотеки (РНБ), закрыв на 25 лет. В 2002 г. открылся доступ к этому архиву, многое из которого, несомненно, заслуживает быть опубликованным. Часть материалов была отдана на хранение ученикам, в том числе Валентину Александровичу Булкину (1937–2016), который всячески ратовал за опубликование наследия Т. П. Знамеровской. После смерти В. А. Булкина его вдова Т. Н. Ларина разрешила нам разобрать архив Т. П. Знамеровской. Воспоминания, дневники и стихи, вошедшие в подготовленную нами на основе архивных материалов книгу и касающиеся в первую очередь предков, детства и юности их автора, раскрывают пути формирования и развития личности будущего крупного ученого-искусствоведа.

Можно возразить, что воспоминания редактировались Т. П. Знамеровской в конце жизни, когда она уже выработала свои научные принципы, свое мировоззрение, на основе которого переосмыслила свою биографию. Но дело в том, что воспоминания писались Т. П. Знамеровской на основе ее детских и юношеских дневников, которые она вела с девятилетнего возраста. Их образы такие жизненные и яркие, подкрепленные хранящимися в РНБ в фонде Т. П. Знамеровской письмами Татьяны Петровны и ее адресатов и фотографиями, что веришь в документальную основу всего описываемого. Стихи, хранящиеся в ряде архивов, которые будут указаны ниже, также являются ярким подтверждением всего пережитого и виденного их автором. Мы считаем, что с полным правом можем опереться на публикуемые рукописи как на надежный источник для изучения процесса формирования личности ученого.

В числе важнейших факторов формирования личности Т. П. Знамеровской нужно выделить следующие:

1) влияние образа народа и образов представителей народа на мировоззрение ученого;

2) героика Гражданской войны, сформировавшая героико-романтическое восприятие окружающего мира; здесь же стоит отметить влияние отца – красного командира;

3) влияние матери с ее почитанием поэзии и искусства;

4) интеллектуальная среда Царского Села и Ленинграда;

5) широкий кругозор, тяга к путешествиям, воспитанные «кочевым» детством и юностью и питаемые неуемной любознательностью, возможно, полученной в наследство от деда по отцовской линии – путешественника.

Все перечисленные факторы подготовили почву для зарождения и интенсивного развития интереса к искусству, которое воспринималось и в последующем изучалось с позиций народности, демократичности и героичности далеко не только в силу установок советской науки того времени, но и, прежде всего, в силу уже заложенных в личности Т. П. Знамеровской мировоззренческих принципов, сформированных в ней ее биографией и окружением.

Проанализируем первый из выделенных факторов формирования неординарной личности ученого – назовем его фактором «народности». В настоящее время, с достаточно большой временной дистанции, использование социологического метода Т. П. Знамеровской и ее современниками-искусствоведами нам кажется конформистским приспособлением под партийные установки. Однако более пристальный анализ как в целом истории искусствоведения, так и биографий конкретных ученых, в частности Т. П. Знамеровской, показывает, что для многих из них проблема «народности» культуры и искусства была важной и органичной их миропониманию и мировоззрению. Кто-то (например, М. К. Каргер) сам был из народа, т. е. из низших слоев дореволюционного общества, кто-то (как Т. П. Знамеровская) рос в окружении представителей народа, в тесном контакте и дружбе с ними. Во многом семья Т. П. Знамеровской отошла от своего собственного класса (помещиков) и от своего сословия (дворянского), отошла сознательно, имея возможность выбора и достаточно многочисленные примеры другого решения своей судьбы в своем ближайшем окружении, отошла, видимо, в силу неверия в старые социальные ценности и, напротив, в силу веры в жизнеспособность народа. Отец Т. П. Знамеровской П. И. Знамеровский до революции хорошо продвигался по военной службе. В 1916 г. он был назначен адъютантом начальника Николаевского артиллерийского училища в Киеве. Но, видимо, полтора года, проведенные на польском фронте Первой мировой войны, показали ему изнанку старого строя. Как отмечает Т. П. Знамеровская, «о полутора годах, проведенных на фронте, папа не любил рассказывать, – воспоминания были слишком тяжкие»[3]. Соответственно, это был сделанный раз и навсегда выбор класса, власти и родины, который определил всю дальнейшую судьбу всех членов семьи Знамеровских. «Смутно помню, – пишет Татьяна Петровна, – что… нас захлестывал частично поток тех, кто с севера через Киев бежал на юг, – знакомых и бывших сослуживцев, с семьями и в одиночку мчавшихся, конечно, к белым, заходивших к нам, несомненно, склонявших и папу последовать их примеру. Папа не хотел. „Краснинка“ разрасталась; член совета солдатских депутатов, как бы они в тот период ни менялись… У него был другой план» [ЛЖ, с. 50]. И в этом выборе семья не разочаровалась, приняв как должное все связанные с ним тяготы, а последних было немало. Уже в поздние годы жизни П. И. Знамеровский, смотря кинофильм, снятый по «Хождению по мукам» А. Н. Толстого, невольно плакал, вспоминая тот период своей жизни.

В своей рукописи «Любовь и жизнь», вошедшей в данную книгу, Т. П. Знамеровская много внимания уделяет образу своей няни – простой женщины из народа. Няня (имя ее не сохранилось), видимо, была безграмотной, но обладала житейской мудростью, природным умом, сильным характером, запасом душевной щедрости и знала наизусть множество сказок, сказаний и песен. Как отмечает сама Т. П. Знамеровская, описывая «волшебные вечера» детства с няней: «Конечно, это был тот неиссякаемый запас народного творчества, который в деревне впитала ее [няни] собственная незаурядная, умная, поэтическая натура и который она теперь так щедро выливала на меня» [ЛЖ, с. 46]. Маленькая Таня была крепко привязана к своей няне, что, безусловно, не могло не повлиять в будущем на формирование романтических представлений о народе как об источнике человечности, терпения, мудрости и внутренней красоты.

Говоря о няне, нельзя не заметить, что с детства Таня во многом старалась строить свою жизнь «по Пушкину», который был одним из ее любимейших авторов. «По Пушкину» она потом влюбится в Онегина-Чахурского, «по Пушкину» признается ему первая в своем чувстве, «по Пушкину» получит отказ, «по Пушкину» дождется любви своего Онегина. Видимо, самой ей тоже было очень важно, что, как у Пушкина, и у нее была своя «Арина Родионовна», напитавшая ее «народным духом».

После смерти старой няни от «грудной жабы» мама Татьяны Петровны взяла другую няню, тоже из простолюдинок. Та стала больше няней для маленького брата Татьяны Петровны – Бори и предстает в воспоминаниях в более скептическом свете. Но и эта няня, Анюта, тоже отличалась хотя и другими, но все равно истинно народными чертами – у нее было богатырское телосложение, почти мужицкая сила и выносливость, способность и желание браться за любую, самую тяжелую и черную, работу и страстная любовь к своему питомцу Боре, ради которого она была готова чуть не жизнью пожертвовать.

Муж Татьяны Петровны Павел Сигизмундович Чахурский любил шутить, говоря, что «Танюша воспитывалась на конюшне», в связи с тем, что сама Т. П. Знамеровская часто рассказывала о своей с детства любви к лошадям и о пестовавшем ее денщике отца «Новацеке» – простом солдате, обладавшем недюжинной силой и большой добротой, позволявшей ему нянчиться с маленьким ребенком командира.

Как шутил дед Т. П. Знамеровской с отцовской стороны И. А. Знамеровский, отец у нее был «с краснинкой», и в семье еще в дореволюционные годы на детские праздники приглашались дети разных сословий. Культивировавшаяся родителями демократичность нашла выражение в дружбе четырехлетней Тани с дочерьми домашней кухарки, которые уже учились в школе и читали малышке книжки; в процессе этого чтения девочка научилась читать сама, чем несказанно удивила родителей.

С детства в Тане стихийно выработалось неуважение к сильным мира сего. Царя она представляла себе по сказкам – сказочным богатырем, а когда ее глазам явился живой Николай II, приехавший посетить Артиллерийское училище его имени в Киеве, где служил отец Татьяны Петровны, она была разочарована, увидев «маленького, невзрачного, плюгавого офицера в… артиллерийской форме, с рыжеватой бородкой» [ЛЖ, с. 47].

Отец Татьяны Петровны после революции 1917 г. переходит на сторону красных, становится красным командиром-артиллеристом, а его семья практически «вливается» в тылы армии. Во время наступления Деникина на Киев летом 1919 г. и отступления красных семья Знамеровских тоже эвакуировалась, и Татьяна Петровна описывает, как в эшелоне «один из красноармейцев на нарах очень обо мне заботился и перочинным ножом вырезал мне из кусочков дерева лодочки. Вообще это ощущение доброты ко мне, к нам, детям, меня не покидало и окрашивало теплом тревожный бег вагонов через леса» [ЛЖ, с. 67].

Видимо, традициями семьи и событиями в стране в детях воспитывалась демократичность интернационального толка. В Новозыбкове во время отступления 1919 г. семья живет в еврейской среде и чувствует ласку и доброту еврейских женщин этого провинциального еврейского местечка. Дальше – новое отступление Красной армии из Киева от белополяков, и снова в воспоминаниях смутные силуэты событий самого отступления, но «гораздо яснее обилие доброго отношения к нам, детям, со стороны разных „дядей“, вероятно, в большой степени просто красноармейцев» [ЛЖ, с. 73]. Здесь же рассказ о беззаветной преданности папе «одноногого еврея», чем-то ему обязанного. Потом – жизнь в семье украинского священника в Крутах, дружба с его сыном, и снова Киев.

Нужно заметить, что наряду с искренним восхищением душевной красотой и щедростью представителей «низших» слоев у Т. П. Знамеровской присутствует негативное отношение к мещанам, дельцам, «торгашам», заботящимся лишь о собственном процветании и благополучии, а также к дворянам, спасающим свое положение и состояние и бегущим из России. Она явно гордится тем, что многие трудности первых послереволюционных лет ей довелось испытать вместе с народом: не только отступления, разорение, но и голод, вплоть до малокровия и обмороков от недоедания. В представителях народа, в отличие от мещан и дельцов, она, напротив, склонна видеть бескорыстие, самоотверженность, альтруизм.

Военные «скитания» по Украине дали Т. П. Знамеровской уже в те детские годы панораму народной жизни; вместе с тем она с детства, направляемая мамой, пристрастилась к чтению, и перед ее глазами встал романтический литературный образ народа и народных героев. Она прочла «Вечера на хуторе близ Диканьки» Н. В. Гоголя, влюбившись в Украину и малороссов после этого еще больше. С таким же романтическим пылом был воспринят и роман Д. Л. Мордовцева о Степане Разине. «Сколько я ни читала потом романов о Степане Разине, ни один не произвел на меня такого впечатления, и любовь моя к этой широкой натуре, к этому народному герою восходит именно к Мордовцеву» [ЛЖ, с. 80], – отмечает Т. П. Знамеровская.

Летом 1921 г. П. И. Знамеровский, отец Тани, был назначен командиром учебной артиллерийской батареи, и семья поселилась в деревне Поповке около Конотопа. Татьяна Петровна вспоминает, как солдаты по-товарищески, по-свойски обращались к маме, называя ее просто по имени. Она описывает, как солдат Толстиков «подошел к маме и сказал: „Слышь, Маруся, тебя командир зовет“. Это было и обычно, и просто, и для самой мамы никак не удивительно, – ведь Толстиков всем говорил „ты“, а что папа зовет маму Маруся, тоже он уже знал. Как же можно было позвать ее иначе? Прошли многие годы, и бесконечно многое изменилось, но это воспоминание осталось для меня дорогим, как и по-детски воспринятая романтика Гражданской войны, и тревожные пути ее, пройденные при штабе армии в детстве, во многом определившие мой характер и весь тонус, весь строй моей дальнейшей взрослой жизни» [ЛЖ, с. 85].

Там же, под Конотопом, Таня с родителями подружилась с двумя старушками-помещицами, одна из которых была в прошлом народоволкой. Они уделяли время не только старшим Знамеровским, но и их детям, и, возможно, именно под этим влиянием Таня увлеклась романтическими народными образами «Тараса Бульбы» Н. В. Гоголя. Она любит образы здоровые, полнокровные, жизненные, героические Пушкина, Гоголя, Сенкевича, Достоевский же с его болезненностью, изломанностью, душевной изувеченностью персонажей ее отталкивает.

В подчинении командира П. И. Знамеровского были солдаты, с которыми по порядкам того времени у него были демократичные отношения. Часть солдат живет непосредственно в доме командира, обедает с ним и его семьей за одним столом, в свободное время общается с детьми командира. Солдаты были вчерашними крестьянами, большей частью безграмотными и по-детски наивными. По уровню развития они стояли очень близко к детям и быстро подружились с ними. Т. П. Знамеровская вспоминает, как она пересказывала затаившим дыхание солдатам свои любимые приключенческие романы, с какой добротой к красноармейцам, как к родным, относилась ее мать, как по-доброму сами солдаты, скучавшие по дому, относились к ней с братом:

«…уже в эвакуациях так часто нашими добрыми нянями оказывались красноармейцы, теперь же это приобрело постоянный и особый характер.

Вечером мы любили приходить в их комнату, когда они, покончив со всеми делами, лежали на койках и пели. То революционные боевые песни, то „О чем, дева, плачешь…“, то „Трансвааль, страна моя…“ – Откуда у русских солдат родилась эта песня, – я до сих пор не понимаю. Если я спрашивала их, что такое Трансвааль, они не знали. <…> А днем я в значительной мере росла на конюшне. Красноармейцам нравилась моя любовь к лошадям» [ЛЖ, с. 96], – с некоторой ностальгией вспоминает Татьяна Петровна.

«Красноармейцы, – продолжает она описание своего общения с ними, – делали нам прямо в нашем саду прекрасные качели, луки, стрелы. Они даже укоротили ножны обрубленной в каком-то бою настоящей шашки и подарили ее мне, так же как и небольшой настоящий наган, дефект которого заключался только в том, что у него не вертелся барабан автоматически. Если вложить в него пулю и соответственно повернуть отверстие с ней, он бы выстрелил, – только пули, конечно, мне не давали» [ЛЖ, с. 96–97].

Таким образом, мы видим, что общение с красноармейцами было достаточно тесным и обогащавшим обе стороны, «а естественная мужская смелость красноармейцев воспитывала презрение к трусливости, преклонение перед мужественностью» [ЛЖ, с. 97].

Ряд образов красноармейцев воссоздан Татьяной Петровной в ее воспоминаниях наиболее полно: «Как живы во мне эти красноармейцы! Прежде всего Иван, фамилия которого стерлась в памяти, но образ которого так осязательно жив. Украинец, белозубо-улыбчатый; красивый нервный излом черных бровей над темными глазами; вечные заботы о нас, о наших детских радостях, как будто они были общими с его радостями, и вечные украинские напевы звучным голосом, на койке, когда рядом лежала уже снятая папаха, днем лихо заломленная набекрень. И впервые, но на всю жизнь полюбившаяся запорожская песня о „батьке Сагайдачном, променявшем жинку на тютюн та люльку…“ Всю жизнь потом сердце у меня радостно и возвышенно-героично вздрагивало, когда я слышала этот простой и гениальный напев…» [ЛЖ, с. 97]. Столь же подробно и любовно Татьяна Петровна описывает и еще нескольких сроднившихся с ее семьей красноармейцев. Это и бывший крестьянин «откуда-то из русской деревни» Чириков, «без романтики, без красивого голоса Ивана, без песен о гетманах, которых я уже хорошо знала по Мордовцеву. Но такой добрый, мягкий, внимательный, изобретательный в устройстве качелей и других подобных увеселений, обстоятельный, хозяйственный. Его особенно любила мама» [ЛЖ, с. 97]. И татарин Мингалим Сафаргалеев, у которого Таня выспрашивала татарские слова и целые фразы и учила их наизусть. И «неподражаемый и незабываемый франт Шишов», стремившийся во всем и особенно в одежде подражать командиру, но «очень исполнительный и аккуратный, папа дорожил им, а его тяготение к шику доставляло всем развлечение» [ЛЖ, с. 98]. «Были и другие, – заключает свое описание солдат Татьяна Петровна, – с которыми в тесном контакте прошло наше детство, – детство армейских детей в патриархально-демократической обстановке великой революции, перевернувшей все прежние перегородки и условности» [ЛЖ, с. 98].

Подробно описываются праздники, в том числе христианские, которые, по словам Татьяны Петровны, воспринимались не столько как религиозные, сколько как народные: «Между тем, – еще раз хочется это сказать, – в христианских праздниках сохранилось столько народного, языческого, веселого, красивого, помимо даже елки, которую так долго потом изгоняли из жизни. Тогда, в Васильково, праздники праздновали все, – и местные жители, и красноармейцы, и мы. <…> Этот секрет преодоления всего будничного, повседневного, секрет ощущения действительно праздника, отличного всем, даже характером еды, иной, традиционной только раз в год… Разве это не великий секрет народного тысячелетнего творчества, как бы он ни использовался и ни осмыслялся в разные эпохи разными силами? Потеря его – огромная утрата, особенно для поэзии детства. И не выплеснут ли ребенок с водой этих невозвратных праздничных обычаев?» [ЛЖ, с. 98–99]. С праздниками в сознание Т. П. Знамеровской приходило понимание «народного» как жизнеутверждающего, яркого, праздничного, коллективного.

Она в красках пишет о том, как все они, кроме папы, праздновали Пасху, ходили к заутрене вместе с красноармейцами, насколько для нее все это было «таинственно-романтично», «сказочно», как она готовила всем «писанки-подарки», разрисовывая их акварелью, как всем завсегдатаям дома, в том числе красноармейцам, дарились куличи и пасхи. «…Это был красивый и вкусный, опять-таки в истоках народом созданный и затем талантливо развитый праздник, как и другие народные традиции» [ЛЖ, с. 100], – отмечает Т. П. Знамеровская.

И частые переезды с места на место (на «зимние квартиры» и в летние лагеря) вместе с красноармейцами, и общие с ними впечатления от окружающего, в том числе от красоты Украины, – все это, безусловно, роднило с «народом». Вот как Т. П. Знамеровская описывает одну из этих поездок – отъезд из Зазимья под Киевом: «Мы ехали не одни, а с большим отрядом красноармейцев. Выехали, когда еще было темно, когда все потом окуталось густым, молочно-белым туманом, медленно садившимся на землю и начавшим таять при первых прорвавшихся сквозь его толщу лучах солнца. Это было незабываемое, тоже такое новое для меня, невиданное раньше чудо зарождения из ночи утра, из тумана – ясности и свежести омытых росою цветущих лугов, жаворонков, трепещущих над ними крылышками с радостной быстротой, будто одного пенья недостаточно было для выражения их блаженства» [ЛЖ, с. 119]. Она вспоминает запавшее в сердце: «Красноармейские песни, – удалые, грустные, боевые и лиричные… То русские, то украинские. Ощущение мужественности в мужских голосах, в фигурах всадников, слитых с конями» [ЛЖ, с. 119–120].

В 1924 г., когда Т. П. Знамеровской исполнилось 12 лет, в устройстве Красной армии произошли существенные изменения. Вот как их описывает сама Татьяна Петровна: «Но многое в нашей жизни изменилось, и прежде всего начала быстро и решительно ликвидироваться та демократическая патриархальность, которая для Красной армии была еще наследием Гражданской войны. Красноармейцы больше не жили с нами в одном доме, а все перешли в казармы, туда же были переведены лошади. Я перестала быть так непосредственно, как раньше, „дочерью батареи“, воспитывавшейся в значительной мере в конюшне и тесном общении с красноармейцами. Спасибо судьбе уже и за то, что это было достаточно долго в предшествующее время! Я очень скучала без Васьки (любимого коня. – А. М.). Я видела, что общение красноармейцев с командирами теряло прежнюю простоту, приобретая оттенок дистанции и связанной с уставом дисциплины. Наступал рубеж, непонятный мне, но ясно мною ощущаемый» [ЛЖ, с. 123–124].

Но и после 1924 г. жизнь Тани протекала в непосредственной близости от места службы отца. А с 1927 г., когда семья уехала с отцом к месту службы, оставив дочь заканчивать в Детском Селе девятилетку, Таня ездила на каникулы к родителям и, по существу, жизнь отцовской батареи протекала у нее на глазах, а праздники батареи для всех членов семьи тоже становились большими событиями.

В последующем Таня соприкоснулась с представителями простого народа, когда поступила учиться в Днепропетровский горный институт. Одним из ее верных товарищей стал Витя Телеченко. Вот какую характеристику она дает ему еще в начале своей дружбы с ним, описывая их прогулку по Днепру на лодке: «На Витю было приятно смотреть, как он сильно и уверенно греб веслами, и наша лодка, как птица, летела по глади Днепра, быстро рассекая воду. Витя – сын рабочего-металлурга и сам уже успел поработать на заводе. Ему двадцать лет. Отец его умер давно, и он живет с матерью. Он единственный сын у матери. Мне кажется, что завод вложил стальную силу своих машин в его крепкие мускулы, дал ловкость и гибкость всему его красивому, сильному телу. У него открытые, большие, дерзкие черные глаза, насмешливая улыбка на красиво очерченных губах. Он красив, обладает здравым взглядом на жизнь, чувством свежего, грубоватого юмора. Это человек, который нужен жизни и не пропадет. Правда, он любит „побалабанить“, выпить и хорошо погулять, но я убеждена, что он знает границу всему и в грязь не полезет, потому что у него есть к этому отвращение» [ТЛ, с. 182][4].

Безусловно, она восхищается Витей, и он взаимно восхищается ею. «В институте многие убеждены, что мы увлечены друг другом. Не скрою, что его внимание мне льстит, мне нравятся его сила и властность его чувства. Мне с ним бывает хорошо. Его прямота, горячий огонь его красивых темных глаз меня привлекают. Наконец, я привыкла и товарищески привязалась к нему. Но ведь всего этого мало. Если даже с моей стороны есть некоторое увлечение, то ведь это не любовь. Вите недостает очень многого, чтобы вообще была возможность любви с моей стороны. Я знаю, что во многих отношениях я умнее его, что нас разделяет разница культуры. Знаю, что у него не хватило бы чуткости понять меня со всеми моими недостатками и отклонениями от шаблона. Я его знаю лучше, хотя и не до конца. Знает ли он меня хорошо? Все-таки нет» [ТЛ, с. 365]. И хотя в силу воспитания она не готова отдать своего сердца Вите, предпочтя ему более интеллигентного Женю Иейте, а потом свою первую любовь Павлушу Чахурского, но сожаление о пропущенном и навсегда потерянном с отъездом из Днепропетровска в ее душе остается. Уезжая в Ленинград, она сказала в запальчивости родным: «А может быть, никто, никогда не будет меня так любить, как он, с такой силой и страстностью чувства!» А в дневнике прибавила: «Как угадать?» [ТЛ, с. 277]. Витя был такой же, как красноармейцы, – сильный физически, страстный в чувствах, порою до стихийности, мужественный, готовый пожертвовать собой ради благородной и справедливой цели, что-то уже испытавший в жизни, переживший, видевший, и в то же время нравственно чистый и мудрый.

Таня близко соприкоснется с жизнью народа и во время своих геологических практик в Ленинградском горном институте, куда она перевелась после перевода отца по службе в Ленинград. После второго курса Т. П. Знамеровская попадает на Урал в геологическую партию. Ее коллегой становится студентка Варя, поступившая в институт из бедной крестьянской семьи, жившей в Карелии. Как отмечает Т. П. Знамеровская, исподволь изучавшая Варю, «в цельности, нетронутости, прямолинейности, правдивости и порой наивности чувствуется, что она выросла вдали от влияния города» [ДГП, с. 6][5].

Во время геологических съемок в тайге Т. П. Знамеровская встречает беглых крестьян из числа сосланных «кулаков». «Мне также хочется рассказать кое-что из цикла „лесные встречи“. Но разве это я смогу сделать? Во всяком случае, многое виденное и слышанное в тайге заставляет меня погрузиться в невеселые и тревожные думы. Хождение одной по тайге в мужском костюме для меня безопасней, благодаря моему сложению, делающему меня похожей на настоящего мальчика. …Нередко в лесу я сталкивалась с беглыми, голодными и оборванными, просящими у меня хлеба, и мне приходилось отдавать им из полевой сумки свой завтрак» [ДГП, с. 25–26]. Или: «Сколько худшего, тяжелого и страшного я здесь насмотрелась! Особенно на лесозаготовках… Я старалась умолчать об этом из самого элементарного страха. Но ведь и те беглые, которые, принимая меня за „парнишку-охотника“, требовали показать им мой планшет и объяснить по нему, как и куда ведут лесные дороги, не были уголовниками. Они раза два шли со мной часть пути, и я понимала, что это – высланные крестьяне. Они не причинили мне никакого вреда. И бежали к рудникам, вероятно, надеясь устроиться на работу, несмотря на отсутствие документов. Но что говорить о мужчинах? В Верхотурье мы видели прибывавшие эшелоны, товарные вагоны которых были набиты женщинами, стариками, детьми. С жалкими узелками выгружались они из поездов, голося, плача. А потом? Сколько раз мы видали таких из „раскулаченных“, привезенных машинами в тайгу и выброшенных прямо на диком, нежилом месте, чтобы здесь начать лесозаготовки. Начать! Но с чего? Шли дожди, а потом уже и осень пришла с заморозками, а их все везли и вываливали на пустое место. Они делали для начала шалаши из веток, но разве эти шалаши и их узелки могли спасти их от холода? А что они ели, как могли спастись от всяких болезней? И вот рядом с шалашами и первыми, еще редкими недостроенными хижинами, гораздо быстрее, чем они, росли рядом могильные кресты. Сколько, даже мимоходом, я видела больных и умирающих по сути дела без крова людей, сколько умерших, особенно детей…» [ДГП, с. 58–59].

Таким образом, сама жизнь, демократические взгляды родителей, решение семьи и прежде всего отца перейти на сторону Красной армии, демократические порядки в армии в первые послереволюционные годы, когда Таня взрослела и жадно впитывала в себя все виденное и слышанное, сделали для нее понятие «народ» далеко не условным. Она близко общалась с представителями народа в лице своих нянь, красноармейцев, соседей и хозяев квартир, на которых они жили. И «народ» Т. П. Знамеровская воспринимала как силу мощную и в то же время справедливую, наивную и мудрую, добрую и терпеливую. Поэтому, когда в своих научных работах она писала о «народности» реалистического искусства, эта «народность» не была для нее уловкой, приспособлением или ложью, «народ» был ей знаком и знаком прежде всего в своих лучших проявлениях. «Народность» искусства для нее не была мертвой схемой, она понимала эту народность как высший взлет человеческого духа, знала «народ», изучала его и сочувствовала его страданиям и участи. Уходящая корнями в хождение в народ разночинцев, в движение народничества российской интеллигенции, романтическая вера в «народ» нашла в Т. П. Знамеровской своего искреннего адепта.

В 1950 г. Т. П. Знамеровская защитила кандидатскую диссертацию, посвященную творчеству испанского живописца XVII в. Хусепе Риберы и проблеме народности испанского реалистического искусства. Защита диссертации знаменовала полноправное вхождение Т. П. Знамеровской в науку. В своей диссертации она посвящает одну четвертую часть текста рассмотрению социологической основы испанского реализма. По существу, ее работа написана на стыке истории и искусствознания. Т. П. Знамеровская считала, что социальную основу реалистического искусства в Испании XVII в. представляло собой крестьянство. Она дискутирует с К. М. Малицкой, которая в книге 1947 г. принимает за аксиому народную основу этого искусства, не считая нужным что-либо здесь доказывать. «Какие общественные слои создали это искусство и каково было участие народных масс, – остается вообще невыясненным»[6], – замечает Т. П. Знамеровская, критикуя московскую коллегу. Другой московский автор, Г. В. Корсунский, как считает Т. П. Знамеровская, социальную базу реализма видит в дворянстве. «Конечно, реализм в испанском искусстве вырастал из идеологии не только крестьянства, но и других слоев, из которых слагается народ в широком смысле слова. Однако все они были тесно связаны с крестьянством…»[7], – заключает она. Т. П. Знамеровская подробно анализирует социально-экономические отношения в Испании XIV–XVII вв., исторические события, эпос и приходит к выводу об именно крестьянской основе народности испанского искусства, об отражении в нем взглядов, верований, миропонимания именно испанского крестьянина, чья роль была необычайно большой в века Реконкисты и чье влияние на общество сохранялось и в дальнейшем, уже после ее завершения. «Выражением этого [стихийно-материалистического и демократического мировоззрения] является, – как пишет Т. П. Знамеровская, – реалистическая трактовка… образов… подчеркнутая простота, ясность и понятность рассказа, расчет на его доступность широким массам, а также зрительное правдоподобие и подчеркнутая материальность всего изображаемого»[8]. То есть ученый считает, что крестьянская основа реализма находит свое выражение не только в типаже, но и в художественных приемах Риберы и других испанских мастеров. При этом Т. П. Знамеровская справедливо подчеркивает, что Рибера «усиливает правдивость, простоту и „простонародность“ трактовки самих сюжетов, не сводя их, однако, до будничности повседневного быта, наполняя их героическим и драматическим пафосом высоких человеческих переживаний»[9]. В ее характеристике «народности» Риберы просматриваются те черты, которые она находила у окружавших ее в детстве и в юности представителей народа! Подобные переклички с воспоминаниями детства о знакомстве с народом и, прежде всего, крестьянством можно в большом количестве найти и в других публикациях Т. П. Знамеровской.

Второй важный фактор формирования личности Т. П. Знамеровской – героика Гражданской войны и влияние мужественного образа отца, а также непосредственная воспитательная политика последнего.

Когда произошла революция и началась Гражданская война, Тане было пять лет. Она позже отмечает: «Я узнала и недетски быстро освоила как нечто привычное грохот пушек и цокот пуль за окнами» [ЛЖ, с. 50]. Татьяна Петровна считала: «…Романтика нового рода, мужественная, суровая, вошла в мою жизнь, чтобы в ней навсегда остаться. Ею я обязана Гражданской войне, и сама Гражданская война навсегда осталась для меня овеянной романтикой. Она заронила любовь не только к необыденности, но и к риску, к смутному тогда чувству опасности и мужества. А ужасы ее оставались благодаря возрасту вне этой великолепной героики, воплотившейся тогда в образ безвестного армейца, черкеска которого пылала в закатных лучах, а серебро кинжала отливало узорами черни» [ЛЖ, с. 67]. Так, Т. П. Знамеровская вспоминала, как во время отступления красных от деникинцев она на пароходе любовалась одним из красноармейцев в романтичной кавказской одежде.

Отец Татьяны Петровны, Петр Иосифович Знамеровский, в 1918 г., когда Красная армия занимала Киев, три месяца служил в ней «начальником штаба артиллерии 1-й Украинской дивизии. Затем… вплоть до деникинского вторжения в Киев – инспектором для поручений по артиллерии при штабе Украинского фронта. С Новозыбкова до окончания польской эпопеи Гражданской войны – помощником начальника артиллерии 12-й армии… И до конца Гражданской войны (до лета 21-го года) – инспектором артиллерии при штабе Юго-Западного фронта» [ЛЖ, с. 72].

Конечно, в духе героизма воспитывали и книги, на которые Таню наталкивали родители, в первую очередь мама. Девочка, как уже указывалось выше, увлеклась Д. Л. Мордовцевым, исторические романы которого позволили ей почувствовать эпическую красоту борьбы Запорожской Сечи против поляков и подготовили почву для понимания героики «Тараса Бульбы» Гоголя. У Мордовцева же она восхищалась Надеждой Дуровой, примеряя ее героический облик на себя. Увлеклась героикой исторических романов Г. Сенкевича. «…А в Василькове появились все возможности широкого перехода от книг к играм в индейцев, переживаемым серьезно, реально, с высоким мужественно-моральным подъемом. Знакомство со школьниками и детьми из соседних домов дало возможность со второго лета уже создать племена. Я была одним из двух вождей любимых мною могикан под именем „Черного Оленя“…» [ЛЖ, с. 113]. Игра велась с таким азартом, что под вечер родителям приходилось просить красноармейцев, живших в доме, переловить всех «индейцев» и посадить их под замок в сенном сарае.

Дома у Знамеровских не раз собирались папины сослуживцы-артиллеристы, вызывавшие своим мужественным обликом горячую симпатию детей. «Громыченко, – большой, могучий, – любил, выпив, декламировать… исторические стихи Алексея (Константиновича. – А. М.) Толстого, и мне это очень нравилось. Тихо сидя в углу, я смотрела на него самого как на исторического героя, а голос его был для меня воплощением мужской силы и непоколебимого героического начала, – того, перед чем я в тот период научилась преклоняться. Тогда или в другое время, и при каких обстоятельствах, я уже не помню, я запомнила небольшую, худую фигуру и строгий профиль Грендаля, который теперь всегда сразу узнаю на украшающих стены листах с портретами крупнейших артиллеристов Красной армии. Папа по фронту Гражданской войны лично знал Щорса, о котором рассказывал, упоминая и о его красоте» [ЛЖ, с. 82–83].

Авторитет отца в семье был очень высок. В 1921 г., когда Тане было девять лет, «папа заметил среди своих дел и отсутствий мое страстное желание быть мальчиком, мою жажду жизни не обычной, а героической, и это нашло у него полную поддержку. Выбранное мною имя „Володя“ было одобрительно принято, и началось мальчишеское воспитание моего характера. Во-первых, я была посажена верхом на одну из лошадей, которых я обожала с пеленок, и могла шагом разъезжать одна по двору, действуя уздечкой и засунув ноги в ремни выше стремян. Во-вторых, во мне началось развитие стыда перед всяким страхом и вкуса к преодолению хотя бы даже только мнимых опасностей» [ЛЖ, с. 87]. Когда в деревне Поповке в гостях Таня как-то однажды, вспылив, несправедливо обидела брата, отец отослал ее уже поздно вечером одну домой через темный заросший сад, а потом успешно применял этот метод не для наказания, а для окончательного преодоления страха тьмы. Уже сама Таня научилась преодолевать страх боли, стерпев болезненный укус кобылы, когда ухаживала за недавно родившимся жеребенком. «В пределах детских пустяковых травм я все больше училась проявлять терпение и „героику“» [ЛЖ, с. 88], – отмечает она. В дальнейшем по мере взросления дочери ее мальчишеское воспитание под руководством отца вовсю продолжалось: Таня не только носила мужскую одежду, папаху, наган, шашку, ездила с красноармейцами на водопой лошадей, но и начала серьезно обучаться отцом верховой езде и даже заменяла ему ординарца в поездках «на коновязь», завершавших рабочий день командира.

Красноармейцы, окружавшие детей, особенно до 1924 г., тоже были прекрасными примерами мужества и героичности. «Для нас с Борей очень важно было пребывание живших в доме красноармейцев. Благодарная память сохранила их образы, – особенно наиболее любимые, – как образы тех, кто был в этот период нашими настоящими, но мужественно воспитывавшими нас няньками» [ЛЖ, с. 95], – пишет Т. П. Знамеровская.

После поступления в школу Таня всегда могла постоять за себя и за младшего брата, не давая его в обиду и вступая в борьбу и драку с обидчиками, даже если они были мальчишки и намного сильнее ее.

Мужество и мужское самообладание, терпение и выносливость были свойственны Татьяне Петровне и в дальнейшем. Во время геологического похода по Крыму с однокурсниками из Горного института Днепропетровска она, в отличие от многих девочек, никогда не ныла и шла всегда в первых рядах, не боясь ни холода, ни зноя, ни горных круч или оврагов. Столь же по-мужски вынослива она была и позже во время геологических практик от Ленинградского горного института на Урале, в Средней Азии и в Карелии. Облачившись в мужской костюм, превращавший ее еще недостаточно развившуюся фигурку в мальчика, она бесстрашно одна ходила по лесу, не боясь ни диких зверей, ни недобрых людей (случаи убийства в тайге в то время были почти рядовым явлением).

Что более всего поражает в Т. П. Знамеровской – человеке и ученом – это сила ее личности и ее воля. Она сама ковала свою судьбу и не желала склонять голову перед жизненными невзгодами. «„Сгореть дотла, но не чадить“, – это… девиз моего экслибриса, достаточно продуманный в течение жизни»[10], – писала Татьяна Петровна в сентябре 1975 г. Уже у последней черты, перед концом, она остается верна себе:

…Я жажду смерти. Но хочу, хочу,

Чтоб и ее сама я выбирала.

Страданиям я долг не заплачу, —

Мне чужд их культ от самого начала [Л, с. 299].

И в своих исследованиях Т. П. Знамеровская отдает предпочтение героическим личностям, которых она интерпретирует в подчеркнуто романтическом духе. Это и Хусепе Рибера, и Сальватор Роза, и Караваджо. Например, Караваджо, книга о котором вышла в 1955 г., – бунтарь, страстная, порою необузданная натура, одиночка, противопоставивший себя и свой подход к искусству трем ведущим стилям эпохи – маньеризму, академизму, барокко. Т. П. Знамеровская отмечает, что «Караваджо всегда воспевает силу, стойкость, героизм людей из народа, подчеркивая в их образах прежде всего высокое человеческое достоинство, сильную волю, энергию, мужество. Это определяет огромное воспитательное значение, присущее произведениям Караваджо»[11]. Рибера, по мнению ученого, «раскрывает тему величия и красоты человеческого героизма»[12]. «Он [Рибера], – утверждает Т. П. Знамеровская, – испанец, обладающий необычайно мужественным, мощным, одновременно и страстным, и сдержанным, суровым и жизнеутверждающим талантом, испанец, не оторвавшийся от народного миропонимания, еще связанного с традициями реконкисты и рожденными ею идеалами, наивно-материалистически воспринимавший реальность, веривший в силу и величие своего народа, утверждавший красоту и достоинство реальных представителей народных масс»[13].

Мазаччо, творчеству которого Т. П. Знамеровская посвятила свою докторскую диссертацию, защищенную ею в 1975 г., в интерпретации ученого – тоже героическая личность, как в плане смелости новатора, так и в своих образах. Описывая их, она подчеркивает их героику. Например, во фресках капеллы Бранкаччи во Флоренции для нее очень привлекателен и симптоматичен для творчества Мазаччо в целом образ Адама в «Изгнании из рая». «Поступь Адама, – пишет ученый, – вступающего на покрытый терниями путь человеческой жизни, красноречиво говорит о вере художника в силу человека, в его способность жить, бороться, вынести все трудности земного существования мужественно, стойко, с чувством глубокой моральной ответственности за свои деяния. Таков тот настоящий человек „вообще“, человек всех времен, с которым мы уже и ранее столкнулись в произведениях Мазаччо и которого он воспевает своим творчеством»[14]. Так же важно для Т. П. Знамеровской подчеркнуть, что «в идейном отношении Мазаччо демократичнее большинства представителей в целом демократического по истокам искусства эпохи Возрождения. Он полнее других охватил жизненные запросы и чаяния различных слоев народа и научно-художественные устремления передовых умов своего времени»[15].

Свойственная Т. П. Знамеровской оптика зрения была характерна не для нее одной. Это была оптика поколений, прошедших через Гражданскую и Великую Отечественную войны. И партийные установки, требовавшие от искусствоведения быть на переднем крае борьбы за светлое будущее[16], учитывали романтико-героический настрой народа. Надо думать, что сила политического строя СССР во многом и состояла в успешном манипулировании уже имеющимися настроениями общества.

Сама сильная волевая натура, очень рано определившая для себя жизненные принципы и цели, Т. П. Знамеровская считала главным в своей жизни Любовь. Но в самой пылкой горячей любви в своих еще юношеских дневниках она всегда фиксирует, анализирует, разбирает, продумывает свое чувство, его развитие, события, в которых участвует, отношения с людьми и между людьми. Эта особенность сохранится в ней навсегда. Иногда кажется, что она жила только для того, чтобы преображать эту жизнь в художественный, и при этом реалистический, роман, настолько в ее воспоминаниях все жизненные перипетии учтены и продуманы. Но это, конечно, ложное впечатление, на самом деле она горячо любила жизнь, а записывала для того, чтобы на земле остался след ее жизни и ее Любви.

На первое место в любви она ставит искренность чувства. И в любви она умеет бороться за свое чувство, побеждать обстоятельства и беречь Любовь.

Как уже указывалось, «Танюша» еще в школьные годы познакомилась со своим будущим мужем «Павлушей» Чахурским. Далеко не сразу чувства стали взаимными. Было все, как в серьезных романах: и соперница, и ревность к ней. Закончив детскосельскую гимназию и уезжая к родителям в Днепропетровск, «Танюша» вслед за пушкинской Татьяной сама признается в любви «Павлуше», отдав ему свое письмо и подарив тетрадку посвященных ему стихов.

Отец будущего мужа принадлежал до революции к польскому дворянству, и Павла Сигизмундовича по социальному признаку из года в год не принимали в институт. У него были блестящие способности. Он профессионально играл на рояле, получив первые навыки игры у своей бабушки – ученицы А. Г. Рубинштейна. Павел был на несколько лет старше Татьяны, и его смущала собственная неустроенность. С большим тактом, но непреклонно он отверг эту девичью любовь. В своих дневниках Таня писала о пережитых ею душевных страданиях, но она слишком любила жизнь, чтобы навсегда потерять веру в возможность счастья. Она поступает в Горный институт Днепропетровска, потому что ее всю жизнь манила романтика путешествий. Она открытый, общительный, обаятельный человек, в их доме постоянно собираются сокурсники, которым Таня стала верным товарищем. Многие юноши были в нее влюблены. И когда отец был переведен начальником штаба в 1-ю Артиллерийскую школу в Ленинград и семья уезжала из Днепропетровска, Тане выпало выслушать много признаний в любви. Она возвращается в Ленинград и здесь снова встречается с Павлом, с которым эти полтора года переписывалась. Он понимает, что может ее потерять навсегда, и делает ей предложение стать его женой. Они оба геологи. Муж работает в геологических экспедициях, Таня учится в Ленинградском горном институте, куда она перевелась из Днепропетровска. «После ряда увлекательных студенческих практик в отдаленных районах нашей страны я в 1934 году окончила Горный институт и начала работать геологом-съемщиком. Этот путь не был ошибкой молодости, – если бы пришлось начинать жизнь сначала, я бы опять прошла через период экспедиционной работы, во всех отношениях меня обогатившей и оформившей» [А, с. 3][17], – писала Татьяна Петровна в автобиографии.

Очень многое в своей судьбе Татьяна Петровна для себя определила еще в ранней юности. Еще тогда она решила, что у нее не будет детей, иначе домашние обязанности ее затянут. А готова была к чему угодно, только, как она писала, не к обыденному мещанскому серенькому существованию. Еще учась в Горном институте, она решила, что, закончив его, ей нужно поступить на исторический или филологический факультет университета, чтобы развить в себе имеющиеся художественные литературные задатки. Еще тогда, в юности, она приняла решение в случае возможной гибели мужа уйти из жизни добровольно. В 1957 г. в разлуке, вызванной геологической командировкой мужа, она писала, обращаясь в стихах к своему «Павлуше», что если он, не дай Бог, погиб, «Своих уже ненужных дней / Сама прерву я срок» [Л, с. 239].

Все складывалось негладко. В 1935 г. муж был сослан из-за дворянского происхождения в административную ссылку в Казахстан. Татьяна Петровна сразу добровольно уехала за ним, бросив все. Ее усилиями они получили работу по специальности в Геологическом бюро в Караганде. И хотя после весны 1936 г. П. С. Чахурскому дали право вернуться в Ленинград, в экспедиции они ездили в Казахстан. В автобиографии Т. П. Знамеровская пишет: «Так мы пробыли ряд экспедиционных сезонов в Казахстане, а затем два года в Забайкалье на руднике, сезон на Урале и в Карелии» [А, с. 4]. Одновременно в 1936 г. Татьяна Петровна поступает на заочное отделение исторического факультета ЛГУ, «рассчитывая таким косвенным путем придти к истории искусства, которой начала интенсивно заниматься самостоятельно» [А, с. 4].

«Когда началась Отечественная война, муж мой работал в Забайкалье на оловянном месторождении, и я сразу же уехала к нему, чтобы по возможности не разлучаться и в мире и в войне» [А, с. 4], – продолжает Т. П. Знамеровская описание своей жизни. В войну они жили и работали на Дальнем Востоке на руднике Синанча. Вернувшись после войны в Ленинград, Татьяна Петровна восстановилась в университете. В 1950 г. она начала работать преподавателем на кафедре истории искусства и проработала там четверть века.

Муж торопил Татьяну Петровну с выходом на пенсию, им хотелось попутешествовать вдвоем, насладиться жизнью без расставаний. Но 25 августа 1975 г. Павел Сигизмундович скоропостижно ушел из жизни.

Татьяна Петровна уволилась из университета, завершила дела, привела в порядок бумаги, сдала в архив рукописи, подарила краеведческому музею Соликамска свою коллекцию керамики, собранную в многочисленных путешествиях по всему миру, а также ряд книг, многое раздала ученикам и добровольно, как и задумала когда-то, ушла из жизни. Базисом жизни для нее была Любовь, без которой, она считала, жизнь не может продолжаться. В одном из своих последних стихов она писала, мысленно обращаясь к умершему мужу, взяв эпиграфом строки С. Есенина «Будь же все (в оригинале «Будь же ты». – А. М.) вовек благословенно, / Что пришло процвесть и умереть»:

Умру я, жизнь благословив

За все, что нам она дала.

Пока жива, ты тоже жив,

Любовь в бессмертьи замерла.

Но близок день и близок час,

Когда я жизнь благословлю,

Тебе шепнув последний раз

О том, как я тебя люблю… [Л, с. 302].

Таким образом, самой своей жизнью и своей смертью Т. П. Знамеровская подтвердила искренность своей веры в мужество и героику, приложив их и к своей собственной жизни.

Третий важный фактор, сформировавший личность Т. П. Знамеровской, – это влияние ее мамы Марии Витальевны Знамеровской. Именно усилиями мамы, любившей и знавшей поэзию и литературу, Таня увлеклась ими, сама начала сочинять стихи, которые писала потом всю жизнь. У нее есть стихи гражданские, исторические, героические. Часть из них была опубликована при жизни Татьяны Петровны. Но многие стихи личные, о любви. Хотя даже в лирике Т. П. Знамеровской чувствуется присутствие героического начала (см., например, стихотворение 13 из части I «Пробуждение сердца» цикла «Любовь», представленное в настоящей книге), они практически не публиковались. Пристрастие к стихам неотделимо в Т. П. Знамеровской от интереса к искусству. Это явления одного корня. И корень их – материнское влияние. В результате в своих книгах Т. П. Знамеровская гармонично соединяет любование героикой персонажей живописи с тонким описанием их лирических чувств и переживаний, а также с высокопрофессиональным анализом живописной стилистики.

Мама подтолкнула Таню к писанию дневника, в котором та оттачивала свой литературный слог, так пригодившийся ей и в ее многочисленных научных и научно-популярных публикациях.

Дневники она пишет, как будто глядя на себя со стороны. Иногда даже не от первого, а от третьего лица. И описывает не только то, что видит, воспринимает, не только свои переживания и чувства, но и свои жесты, позы, движения, поступки как зритель. Например, она может написать: «…смеясь, сказала я» [ТЛ, с. 84]. Или: «„Напрасно вы так думаете“, – вспыхнула я» [ТЛ, с. 140]. Или: «Я прижала к себе его красивую голову и, целуя, с болью сказала: „Это за твою любовь. Потом я тебе все расскажу“» [ТЛ, с. 273]. Или: «Но я вызывающе улыбнулась и, взглянув на него, сказала…» [ТЛ, с. 268]; «Но я молчала, слушала без улыбки на губах, с опущенными ресницами» [ТЛ, с. 267]; «Он умолкает, и тогда звенит мой голос. Я даже не узнаю его звука, столько в нем боли» [ТЛ, с. 257]. То есть она как будто действительно видит себя со стороны, видит, что (как) она «смеется», «вспыхивает», слышит, что (как) «говорит с болью», видит, что (как) улыбается «вызывающе» или слушает «без улыбки на губах», видит, что (как) «ресницы у нее опущены», слышит, как «звенит ее голос», и чувствует боль не в сердце, а в своем голосе как уже ее вторичное отражение… Это проявляется и в ее стихах, в них часто присутствует две точки зрения – изнутри и снаружи. Ей важно, как она выглядит в глазах людей, что про нее говорят, что думают, она выковывает себя, прислушиваясь к этим замечаниям, хотя глубинные свои принципы никогда не преступает, но умеет учитывать взгляд со стороны. Может быть, ей это помогало, и когда она стала ученым. Не изменяя себе, она чутко прислушивалась к тому, чего от нее ждут. Поэтому ее книги были востребованы, их печатали, они были нужны читателю тех лет и остаются нужны современному читателю.

Мама заразила ее любовью к классической литературе – Пушкину, Лермонтову, Гоголю, Л. Н. Толстому. Особенно любим с раннего детства был Пушкин, многие поэтические произведения которого, в том числе «Руслана и Людмилу» и «Евгения Онегина», Т. П. Знамеровская до конца жизни помнила наизусть целиком. «Руслан и Людмила» была одной из первых книг, подаренных маленькой Тане родителями. К Пушкину Т. П. Знамеровская всю жизнь относилась, с одной стороны, с огромным уважением, с другой – как к почти современнику. Его образы были всегда живы в ее душе. Часть ее детства прошла в Детском Селе близ пушкинского лицея. Во многом она считала Пушкина своим учителем жизни и наставником в поэзии.

Известно, как широко в СССР в 1937 г. отмечалось столетие со дня гибели Пушкина. Исследователи пишут, что тогда существовала тенденция к осовремениванию Пушкина, к превращению его почти в современника советских людей[18]. На примере Т. П. Знамеровской мы видим, что база для подобной политики в нашей стране имелась. Другое дело, конечно, что Татьяна Петровна ценила в первую очередь общечеловеческие ценности в творчестве Пушкина.

Мама следила и в целом за образованием детей, хотя в годы революции, Гражданской войны и постоянных переездов на места службы отца Татьяны Петровны это было делать далеко не просто. Таня посещала танцевальную студию М. Г. Ленчевской в Киеве и хорошо танцевала, особенно характерные танцы, с которыми потом выступала и в детскосельской школе. Дети Знамеровских изучали языки: французский, немецкий, английский – с их носителями, изучали систематически, из года в год, находясь и в Киеве, и в Василькове, и в Детском Селе, и в Днепропетровске. Мама дала Тане и первые уроки нотной грамотности, а потом девочка занималась музыкой с музыкальным педагогом.

Сама Татьяна Петровна очень признательна своей учительнице в Василькове, которую для детей тоже нашла именно их мама. Это была Евгения Леонардовна Вишневская, закончившая университет в Гренобле и работавшая учительницей в школе Василькова, куда судьба забросила семью Знамеровских. «И тут, не знаю, каким образом, мама нашла такую учительницу, о которых пишут только в романах как об идеальных людях и педагогах, особенно в литературе XVIII века с ее идеей человека как „tabula rasa“, формируемая извне воспитанием и влияниями» [ЛЖ, с. 101]. «А мои занятия отличались уже большой сложностью. Это были и языки – русский, французский, немецкий, – и литература, и математика, и география… Где бы я ни училась потом, я всегда с изумлением вспоминала удивительную, широкую, разностороннюю образованность Евгении Леонардовны» [ЛЖ, с. 102]. Е. Л. Вишневская была «педагогом по призванию», умела заинтересовать учеников, никогда не прибегала к какому-либо насилию в отношении ученика, «кругозор ее был так широк, что само общение с ней развивало, будило ум, воспитывало. И она воспитывала морально, этически собственной деликатной воспитанностью, собственным душевным благородством, щепетильностью, какой-то органической человечностью во всем, без оттенка сентиментальности или тем более чего-либо показного. Строгая, но мягкая сдержанная искренность была эталоном ее поведения и, при нашей любви к ней, недостижимым, но постоянно воздействующим образцом для нас» [ЛЖ, с. 102]. Именно Евгения Леонардовна расширила поэтический кругозор Тани, познакомив ее с Тютчевым, А. К. Толстым, Буниным, она развила ее литературный вкус, она же способствовала в ней росту интереса к искусству изобразительному и архитектуре. «Учить же историю, – замечает Т. П. Знамеровская, – я начала только с Евгенией Леонардовной. И притом тоже не так, как в школе, а с раздела, ею наиболее любимого, – с античности. Какое колоссальное воздействие произвело это на всю мою жизнь, на мое мироощущение и художественные склонности, как бы все это ни менялось и ни усложнялось впоследствии! До самого последнего года моей „настоящей“ жизни, – до Британского музея с элджинскими мраморами…» [ЛЖ, с. 103] «Пропорции тел для меня навсегда образцом остались именно античные, как для классицистов, как бы я ни восхищалась другими качествами другого искусства. Никогда ничто не могло превзойти для меня античность в области чистой красоты и в сфере передачи квинтэссенции совершенства идеального человеческого тела» [ЛЖ, с. 104], – подчеркивает она.

И куда бы потом судьба ее ни забрасывала, она всегда знакомилась с памятниками искусства в новой местности. В Ленинграде и Москве она, конечно, долгие часы проводила в Эрмитаже и Третьяковской галерее. В Детском Селе много гуляла по Царскосельскому парку и любовалась украшавшими его копиями с античных статуй.

Т. П. Знамеровская выросла вдали от Ленинграда, она впервые увидела этот город уже в юношеском возрасте. Он не был для нее чем-то само собой разумеющимся, привычным или даже обычным. Она была поражена его красотой и величавостью, тем более что своим воспитанием и любовью к античности она была подготовлена к пониманию ясности и гармонии классицистических ансамблей Санкт-Петербурга – Ленинграда, и навсегда отдала ему свое сердце.

Очень важно отметить, что она была воспитана на идеалах античной и классицистической красоты, которые для нее на всю жизнь остались мерилом прекрасного. Поэтому, став искусствоведом, она много писала об искусстве Ренессанса, воспринявшем классический идеал от античности (об Учелло, Мантенье, Мазаччо), а в искусстве Испании, которым стала серьезно заниматься в ходе работы над дипломом и в аспирантуре, отдавала предпочтение периоду, когда испанцами были освоены уроки итальянского искусства Ренессанса, т. е. Золотому веку – XVII столетию. Искусство итальянского сейченто и французское искусство XVII в. не порывают с законами классики, поэтому они тоже были любимы Т. П. Знамеровской и изучались ею. Искусство же более позднее – XIX–XX вв. – она принимала только в его более традиционных формах. Авангард, абстракционизм, кубизм были ей скорее чужды. Н. Н. Калитина рассказывала, что из импрессионистов ее пленил только «Бар в Фоли-Бержер» Э. Мане, увиденный ею в Англии в оригинале.

Наряду с античными образами Т. П. Знамеровская с детства, с росписей Владимирского собора в Киеве и с открыток Соломко по репродукциям Васнецова полюбила былинные васнецовские эпические образы русских богатырей, подкупавших ее своей героикой. Под влиянием мамы она начала рисовать, поначалу перерисовывая репродукции произведений искусства, а потом перейдя и к натурным зарисовкам. «Именно в 12 лет я с открытки, увеличивая на глаз, акварелью писала старательно, до трав и костей, васнецовского „Витязя на поле брани“ («Витязь на распутье». – А. М.)» [ЛЖ, с. 122], – отмечает Татьяна Петровна в своих воспоминаниях.

Когда семья жила в деревне Поповка близ Конотопа, в доме поселился брат хозяек дома художник Аполлон Петрович (фамилию Татьяна Петровна, к сожалению, не указывает). Он дал Тане первые профессиональные уроки рисования, поручая ей срисовывать репродукции. «Но так как художница из меня явно не должна была получиться, то и в этом академически линеарном, сухом срисовывании была польза: хоть самое элементарное чувство правильности рисунка и углубленное рассматривание того, что для меня становилось оригиналом. А значит, и все большее постижение красоты, очарования изобразительного искусства вообще. Именно тогда я изнемогла от совершенства линий в профиле „Мадонны Литта“ и немыслимости для меня приблизиться к этому при копировании репродукции, что делалось всегда только на глаз, без всякой сетки» [ЛЖ, с. 86], – отмечает Т. П. Знамеровская. При расставании с Витей Телеченко Таня по его просьбе подарила ему свою акварель в круглой рамке, как она пишет, срисованную с какой-то английской открытки. «Изображен на ней „Поцелуй“: среди золотых осенних листьев юношеская и девичья голова, слившиеся в поцелуе» [ТЛ, с. 285]. В 1924 г. в 12 лет Таня по просьбе учительницы для траурного уголка В. И. Ленина в школе в Чугуево нарисовала по имеющимся изображениям его портрет в рамке из красных гвоздик, который был высоко оценен в школе. В архиве племянницы Татьяны Петровны – Наталии Борисовны Знамеровской хранятся до этого бережно собираемые мамой Татьяны Петровны рисунки дочери в достаточно большом количестве и хорошего художественного качества. То есть Т. П. Знамеровская знала азы живописи и рисунка, и это помогло ей в последующем, когда она стала искусствоведом.

В конечном итоге это увлечение искусством привело Татьяну Петровну к мысли о поступлении на заочное отделение исторического факультета Ленинградского университета, куда она пришла, как мы уже писали, в 1936 г. После его окончания в 1946 г. с отличным дипломом она поступает в аспирантуру. В 1950 г. она начала работать преподавателем на кафедре истории искусства, тогда же защитив уже упомянутую диссертацию на соискание ученой степени кандидата наук, позже опубликованную в виде книги[19]. Если мужское начало в Т. П. Знамеровской-ученом проявлялось в ясности, логичности изложения концепций, их аргументированности, то женское – в том, как тонко она улавливала и описывала лирические чувства и переживания героев.

Четвертым фактором мы выделили интеллектуальную среду Детского Села и Ленинграда. В седьмом классе Таня, приехав в Детское Село, оказалась в Первой трудовой школе, бывшей Николаевской гимназии Царского Села, той самой, где до революции директорствовал Иннокентий Анненский и где учились Николай Гумилев, Николай Пунин, Николай Николаевич Калитин и другие известные люди. В Первой трудовой школе в те годы еще преподавали многие из гимназических педагогов. И хотя в целом в это время советская школьная система переживала реформы и старые школьные традиции уничтожались, но в Первой трудовой школе еще сохранялась высокая культура преподавания. О своих учителях Татьяна Петровна подробно и с благодарностью пишет в рукописях «Любовь и жизнь» и «Только о личном». В эти годы она познакомилась в оригинале с Гейне и через него с братьями Шлегелями, Фихте, Гегелем, начала читать Энгельса и внутренне ощутила, что нашла ту философскую материалистическую систему, которая была органична ее стихийному материалистическому миропониманию.

К тому же в Детском Селе она оказалась в центре интеллигентной молодежной кампании, собиравшейся в гостеприимном доме Абрамовых, в котором Таню были вынуждены оставить заканчивать среднюю (девятилетнюю) школу родители, сами с сыном уехавшие к месту службы отца в Днепропетровск, где не имелось девятилеток. В доме Абрамовых хозяева и гости много общались, Павлуша Чахурский играл на рояле, обсуждали различные жизненные коллизии, ездили в Ленинград в театры и Филармонию. В доме царила атмосфера непринужденности, дружбы, доверия. Именно в этом доме Татьяна Петровна встретила свою большую Любовь – Павла Сигизмундовича Чахурского, человека начитанного, много думавшего, имевшего на многое собственное мнение, по-рыцарски вежливого, воспитанного, тонко чувствующего, разбирающегося в искусстве и литературе, политике и истории. Высокий интеллектуальный уровень «Павлуши», его гордость и недоступность, а также несомненная красота и благородство сыграли главную роль в возникновении романтического чувства Тани.

И пятый фактор – это широкий кругозор, сформированный постоянными переездами семьи, вызванными сменой места службы отца. Во времена детства Татьяны Петровны семья буквально исколесила всю Украину, к которой Татьяна Петровна оказалась крепко привязана на всю жизнь. (Путешествуя во взрослые годы по Кавказу, она находила в южной кавказской природе черты природы украинской.) Это и Киев, и Конотоп, и Васильков, и Чугуев, и Ружино, и Новозыбков, и Батурин, и Днепропетровск, и Полтава и целый ряд других мест и местечек. Сама Татьяна Петровна считала, что ей любовь к странствиям досталась от деда по отцу, который был всегда в вечных разъездах и даже приглашался Семеновым-Тян-Шанским в его экспедицию в Среднюю Азию, но по материальным причинам не смог воспользоваться этим приглашением. В детскосельской школе Таня заслушивалась рассказами учителя-географа Александра Станиславовича Зегжды, много в свое время путешествовавшего по миру.

Эта страсть к познанию мира в его разнообразии сыграла важную роль в выборе Татьяной Петровной ее первой, геологической специальности. Как геолог она где только ни побывала в пределах СССР: в Крыму, на Урале, на Дальнем Востоке, в Средней Азии, в Карелии. Потом, уже став искусствоведом, изъездила весь Кавказ (Дагестан, Грузию, Армению, Азербайджан, Осетию), Прибалтику, позже побывала и за границей в Польше, ГДР, Англии, Италии, Голландии. И, сидя на Везувии уже в 1972 г., вспоминала далекие рассказы А. С. Зегжды.

В совокупности все перечисленные факторы создали личность ученого, интеллектуала, обладающего ясным, холодным, рациональным умом, служащим сердцу с его любовью к искусству и воспитанной в нем с детства привязанностью и интересом к народу, народности, демократичности, героичности, жертвенности. «Совпали» установки сверху и посылы самой личности исследователя. Дело, конечно, не столько в «совпадении», сколько в учете настроений масс и в их отражении в установках и партийной политике. То, что сейчас кажется надуманным, для многих было «велением сердца», исторически и культурно обусловленным.

В страницах жизни Татьяны Петровны Знамеровской не только объяснение ее любованию изображениями камней в живописи, которое поражает своим профессионализмом. Во многом судьба и личность Татьяны Петровны отразили эпоху и в целом являются важными с точки зрения создания некоего «портрета поколения». Вспомним А. С. Макаренко, собиравшегося написать книгу о том, как быть счастливым, несмотря на удары судьбы. Вспомним героев А. Гайдара, например отца Альки – Сережу из «Военной тайны». Гибель сына его не согнула. Это была эпоха людей, сильных духом как никогда. В судьбе и личности Татьяны Петровны – объяснение ее интереса к испанской живописи Золотого века с ее жизнелюбием и жизнеутверждением, вспомним хотя бы «Хромоножку» Риберы. В них частично и объяснение того заразительного жизнеутверждающего пафоса, который несомненно присутствует в интерпретации творчества испанских мастеров Золотого века в книгах Татьяны Петровны Знамеровской и который отсутствовал в книгах ее предшественников, представлявших, в частности, Риберу как певца казней и любителя истязаний! В ее жизни и объяснение того внимания к человеческим переживаниям и страданиям мастеров, которого не знала предшествующая искусствоведческая литература. Монографии Т. П. Знамеровской о Рибере и Веласкесе – одни из первых в отечественном искусствознании – написаны в жанре творческой биографии.

Т. П. Знамеровская была всесторонне одаренным человеком. Как уже указывалось, она с детства писала стихи, рисовала, отлично танцевала, всегда принимая участие в концертах школьной самодеятельности, была необычайно музыкальна, у нее был несомненный литературный дар. Уже взрослой Татьяна Петровна некоторое время, пока не встал настойчиво вопрос об окончательном выборе между искусствоведением и литературой, посещала группу начинающих авторов при Ленинградском отделении Союза писателей, которой руководил Всеволод Александрович Рождественский. Она показывала ему свои стихи, и он был очень высокого мнения о них. «У меня, – писал Рождественский в 1963 г. в одном из своих писем к Т. П. Знамеровской, – уже давно сложилось убеждение, что Вы – поэт собственного лирического голоса, чистой и правдивой ноты сердца». «Поэзия, – продолжает он, – это непроизвольное выявление Вашей жизни, без которой, очевидно, Вам трудно было бы жить». И подпись: «Сердечно приветствую Вашу Музу Вс. Рождественский»[20].

Стихи сопровождали Т. П. Знамеровскую в течение всей жизни, и те перипетии ее судьбы, которые нашли отражение в дневниках и воспоминаниях, выразились и в ее лирике.

Пришло время опубликовать стихи Татьяны Петровны, которые в свое время мало издавались, так как все свои силы Т. П. Знамеровская отдавала истории искусства и преподавательской работе в университете. Между тем стихи Т. П. Знамеровской несут в себе все те характеристики, которые мы выявили как свойственные ее яркой личности. Прежде всего, в них превалирует жизнеутверждающее начало. Даже если лирический герой стихов Т. П. Знамеровской, которым является в большинстве случаев именно она сама, грустит, это обычно светлая грусть. Герой лирики Т. П. Знамеровской всегда готов к борьбе, он стоек и верит в победу Добра над Злом, Удачи и Счастья над Неудачами, Мужества над Трусостью, Жертвенности над Себялюбием. Т. П. Знамеровская не тушуется за образом своего героя, она пишет в женском роде от своего имени. Но, как и в ее личности, в ее стихах гармонично объединены женское и мужское начало. Ряд стихотворений Татьяны Петровны был опубликован еще в ее юношеские годы[21].

В стихотворном наследии Т. П. Знамеровской есть целый ряд циклов. Это цикл «Любовь», которому мы отдали предпочтение в настоящем издании, поскольку, на наш взгляд, именно сила и стойкость Любви Т. П. Знамеровской ярче всего раскрывает глубины ее личности. Кроме того, это цикл «Странствия», посвященный путешествиям и восхищению красотой тех мест, где довелось побывать его автору; цикл «Тень и свет», в который вошло много стихов о народной доблести и мужестве во время Великой Отечественной войны, а также стихи о сопереживании стойкости Ленинграда, о трагедии этого разбомбленного, но готового возродиться любимого города; цикл «Листья аканфа», включивший стихи, посвященные воспеванию красоты Ленинграда и его памятников, и стихи, посвященные искусству в его разнообразных формах – живописи, архитектуре, музыке, поэзии; и цикл «Переводы» в нескольких частях, включивший переводы сонетов Шекспира, переводы из Т. Шевченко, Леси Украинки, немецких, французских, испанских, итальянских, армянских, грузинских и других национальных поэтов. Поэтическое наследие Т. П. Знамеровской огромно. И оно еще только ждет своего часа. К сожалению, за неимением места мы смогли включить в наше издание только малую толику этого наследия – избранные стихи из названных выше циклов. Совсем оказались не представлены стихи цикла «Кавказские тетради», посвященного путешествиям автора по Кавказу, его природе и людям, цикла «Омела на могучей ветви дуба», который Т. П. Знамеровской закрыт в архиве до 2050 г., лишь несколькими стихотворениями в нашем издании представлены многочисленные переводы Т. П. Знамеровской. С тонкой любовной лирикой в этом наследии сосуществуют высокогражданские стихи.

И в стихах Т. П. Знамеровской, так же как в ее воспоминаниях и научных публикациях, явственно отразился интерес к жизни народа, как своего (русского, советского), так и других стран. Что важно, эти стихи писались не для публикации и не были опубликованы, они писались, потому что Т. П. Знамеровская жила этим, и стихи выливались из ее души естественно и свободно. Ее волновали судьба республиканской Испании («Сражающейся Испании» – стихи в подцикле «В дни войн» цикла «Тень и свет»; дальше называем стихи того же подцикла), судьба Франции, ставшей жертвой фашистской Германии, и она с болью пишет в своих стихах о «павшем Париже» (стихи «Павшему Парижу»); она мысленно в стихах торопила Фландрию подняться против фашизма, напоминая ей о ее народном герое Тиле Уленшпигеле (стихотворение «Фландрии»). Уже отмечалось, что «базисом» своей жизни она считала Любовь. Любовь она завоевала, она у нее была, и она всю жизнь считала эту Любовь великим даром судьбы. Казалось бы, она могла с головой окунуться в свое чувство и жить только им, тем более что с началом войны она уехала к мужу на Дальний Восток и была далека от фронтов Великой Отечественной. Но этого не произошло. Помимо Любви ее уму и сердцу нужно было еще очень многое. Она жила интересами народа, интересами страны. Там, где все было исхожено ею во время недавних геологических практик, где она знала каждый клочок земли, каждое дерево и каждый пенек, там проходил фронт уже в первые месяцы войны, горела земля и погибали люди (стихотворение «Ржевское направление»). Перед эвакуацией она ходила по улицам Ленинграда, сопереживала солдатам, отправлявшимся на фронт, прощающимся с ними матерям (стихотворение «У Десятой Роты»), сама прощаясь с родными памятниками города, и посвятила целый ряд стихотворений военному городу, в котором на ее глазах на Сенатской площади укрывали от вражеских налетов Медный всадник (стихотворение «На Сенатской площади»). В эвакуации все ее мысли были со сражающимся Ленинградом (стихотворения «Мой город», «Мысли в Ленинграде» и др.), со сражающимся Севастополем, в каждом моряке кинохроник о котором она видела своего брата – моряка Черноморского флота (стихотворение «В кино»). Кроме своего горячо любимого мужа она любила еще очень многое в жизни. Любила ставший для нее родным Ленинград, его парки, дворцы, мосты, набережные, его Неву и Фонтанку, Мойку и Карповку, его трамваи… (см. стихи из цикла «Листья аканфа»), – словом, то, что принадлежало не только ей, но народу. В стихах отразилась ее ненависть к мещанам, заботящимся лишь о благополучии и не умеющим мечтать и стремиться к высоким целям (например, стихотворение «Обыватели» из цикла «Тень и свет» или «Каждою минутой дорожи», «Призвание», «Любите Землю» из цикла «Листья аканфа»). Выразительны стихи о героях – Амундсене, Спартаке и о тех, с кем она встречалась в жизни и кто был достоин ее прежних юношеских идеалов, стихи о мужестве Ленинграда («Гибель Амундсена», «Баллада о Спартаке», «Дон Кихот», «Ленинграду», «Памяти Владимира Виленкина» и другие из цикла «Тень и свет»).

Автобиографическая книга «Любовь и жизнь» Т. П. Знамеровской по художественному и литературному уровню может быть поставлена в один ряд с дневниками И. Одоевцевой, Н. Берберовой, Л. Чуковской. Встающие с ее страниц образы окружавших Татьяну Петровну людей – живые и удивительно яркие, эпоха предстает во всем своем человеческом богатстве и неповторимости! А ведь это годы 1928–1931 и 1930-е, которые до сих пор нам известны достаточно односторонне.

Увлекательны особенности воспитания детей в дворянских семьях рубежа XIX–XX вв., что, без сомнения, будет интересно всем, кто занимается историей быта и образования. Из воспоминаний Т. П. Знамеровской мы узнаем подробности перипетий Гражданской войны на Украине, где, как мы уже писали, при штабе 12-й армии прошло детство Т. П. Знамеровской. Цепкая детская память удержала подробности быта будней, праздников и трагедий тех лет. Например, в мельчайших деталях она описывает сутолоку эвакуации из Киева при наступлении Деникина и Петлюры. В рукописи содержится материал к истории коллекционирования испанской живописи в России. В семье бабушки по матери Т. П. Знамеровской хранилась, к сожалению сгоревшая в оккупированном Воронеже, картина испанской школы живописи, привезенная кем-то из Дегтяревых из Испании при невыясненных обстоятельствах в первой половине XIX в.; «ее принадлежность XVII веку не вызывала сомнений» [ЛЖ, с. 51]. Необычайно интересны подробности жизни бывшей Николаевской гимназии в советские годы, когда она функционировала как трудовая школа-девятилетка № 1 Детского Села. В дневнике Т. П. Знамеровской описываются учителя, их методы преподавания, школьные праздники, развлечения и увлечения молодежи тех лет. В дневниках геологических практик автор подробно описывает встречи с беглыми крестьянами, спрашивавшими дорогу у геолога, которого они принимали за паренька, упоминаются кладбища, которыми быстрее, чем появлялись первые дома, обрастали поселения ссыльных раскулаченных… Публикуемые (и ожидающие публикации) рукописи представляют собой бесценный материал для исследователей разнообразных специальностей, будь то искусствоведы, историки, культурологи, и даже геологи.

До 2050 г. автором закрыта 2-я часть рукописи «Любовь и жизнь», посвященная десятилетиям работы в университете. Этой недоступностью полного текста «Любви и жизни», а также наличием единой темы молодости и любви объясняется то, что мы решили собрать под одной обложкой 1-ю часть автобиографического очерка «Любовь и жизнь», а также выборочно стихотворения из цикла «Любовь», отдельные стихотворения о любви из цикла «Странствия», ряд стихов из циклов «Тень и свет», «Листья аканфа», несколько стихотворных переводов. Стихотворения Т. П. Знамеровской очень личные. Они написаны в пушкинской стилистике, чувство выливается в них очень искренне и естественно, их понимание не требует филологической подготовки. Многие детали, упоминаемые в этих стихах, можно понять, только читая стихи параллельно с воспоминаниям. Поэтому мы и сочли возможным объединить в одном издании прозу и стихи. К сожалению, при жизни Т. П. Знамеровская как поэт почти не публиковалась (мы уже упоминали об этом), литературоведы о ней не знают. Поэтому именно искусствоведы должны выполнить миссию публикации хотя бы части поэтического наследия ученого.

Т. П. Знамеровская хотела, чтобы ее рукописи и стихи увидели свет. Не случайно она тщательно подготовила свой архив, который рассредоточила, многое продублировав, в трех архивохранилищах (Санкт-Петербургское отделение ЦГАЛИ; Рукописный отдел РНБ; Музей истории СПбГУ), а также у своих родных, друзей и учеников, причем ей хотелось, чтобы рукописи ее хранились в разных краях страны (в том числе у друзей в Армении и Грузии; напомним, что Т. П. Знамеровская ушла из жизни в СССР), так как Великая Отечественная война и блокада Ленинграда, другие события, бывшие на ее памяти, учили осторожности и возможности непредвиденных обстоятельств.

На наш взгляд, рукописи Т. П. Знамеровской имеют глубокое воспитательное значение для молодежи и в плане нравственного роста, и в плане духовных интересов, превалировавших у ученого над материальными, и в плане увлечения искусством. Кто-то приходит в искусствоведение через любовь к искусству, а кто-то – и через восхищение яркими личностями исследователей!

* * *

Выражаем признательность за помощь в публикации материалов к биографии Т. П. Знамеровской ее племяннице Н. Б. Знамеровской и детям последней А. Е. Знамеровской и А. Е. Знамеровскому, фотографии из семейного архива которых украсили книгу, В. А. Булкину (ныне покойному), хранившему все эти годы доверенные ему Татьяной Петровной материалы, вдове В. А. Булкина – Т. Н. Лариной, разрешившей использовать эти материалы для их издания, его дочери – А. В. Булкиной, содействовавшей нам в работе с материалами, его ученику – И. В. Антипову, всячески нас поддержавшему в нашем начинании, почетному профессору СПбГУ Т. В. Ильиной, рецензировавшей книгу, ученицам Татьяны Петровны – Г. К. Черлинка и Т. В. Сониной, помогшим нам разыскать Н. Б. Знамеровскую, коллегам как с кафедры истории русского искусства, так и с кафедры истории западноевропейского искусства Р. А. Соколову, Е. В. Ходаковскому, А. В. Рыкову, много сделавшей для издания рукописей Т. Е. Сохор, научному руководителю Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН В. Е. Багно, старшему научному сотруднику Государственного Эрмитажа С. К. Саватеевву, поддержавшим нашу инициативу и содействовавшим ее реализации, коллективу Института истории, сотрудникам Рукописного отдела РНБ и ЦГАЛИ за радушное отношение и поддержку, членам испанского семинара, особенно В. З. Бун, и всем, кто принимал участие в судьбе рукописей Т. П. Знамеровской!

* * *

В заключение остановимся на текстологических принципах, которых придерживался составитель при подготовке рукописей к публикации. Очевидные ошибки и описки источника исправляются без оговорок, однако существенные изменения авторского текста не допускаются, составитель стремится бережно донести его до читателя.

Так, несколько характерных для Т. П. Знамеровской слов, написание которых не отвечает современным правилам русского языка, были оставлены в тексте для сохранения авторского стиля («придти», «чорт», «веснущатый», «досчатый», предлог «близь»); в письмах В. А. Рождественского сохранена архаическая форма склонения местоимения «ея» вместо «ее». Передана авторская пунктуация (вместо тире употребляется комбинация запятой и тире). Сохранены и некоторые языковые особенности стиля Т. П. Знамеровской: она употребляет слово «одевать» вместо «надевать», глагол «надевать» не используется – видимо, это особенность личного стиля автора; говоря о семье Гребень, Т. П. Знамеровская в большинстве случаев не склоняет фамилию (например: «Эту зиму мы жили у Гребень…»). Сохранены грамматические неправильности, которые не мешают понять смысл и в которых чувствуется авторская непринужденность речи (например: «…даже не нужно было слов, а только ее… взгляда»).

Остальные орфографические архаизмы мы сочли нужным привести в соответствие с ныне принятыми правилами правописания. В основном это касается слитных и дефисных написаний («по-польски», «по-новому», «во-первых», «кого-либо», «притом» и т. п.), которые Т. П. Знамеровская пишет раздельно («по польски», «по новому», «во первых», «кого либо», «при том» и т. п.). В текстах воспоминаний встречается фамилия «Дегтярев» в двух написаниях: с «х» и с «г» – видимо, на украинский манер эта фамилия произносилась через «х», а на русский через «г»; мы сочли возможным унифицировать написание фамилии и пишем ее через «г»; название района Киева везде пишем «Соломенка», хотя у автора встречается и «Соломинка»; и т. п.

* * *

Раздел иллюстраций в конце книги – не столько вспомогательный к тексту, сколько самостоятельный, повествующий о детстве, юности и взрослых годах автора воспоминаний и стихов. Составитель добавил кое-где в публикуемый текст отсылки к этому разделу с номерами иллюстраций, но в нем есть и иллюстрации, лежащие за пределами того хронологического периода, который описывается в воспоминаниях. Пусть они рассматриваются читателем как предтеча тех публикаций рукописей Т. П. Знамеровской, в которых рассказывается о следующих десятилетиях ее жизни и которым мы надеемся помочь увидеть свет.

Воспоминания

Автобиография[22]

Я родилась в Москве в 1912 году в семье офицера-артиллериста{1}. Когда началась Первая мировая война, отец ушел на фронт. Мой единственный брат{2} (ил. 24, 25, 60, 61) родился в это время. В 1916 году отец был назначен в открывшееся в Киеве новое артиллерийское училище и перевез свою семью в Киев. Здесь нас застала революция. Отец был избран в совет солдатских депутатов, а когда Киев был взят в начале 1918 года большевиками, он вступил в ряды Красной армии. Всю Гражданскую войну он служил в 12-й армии и мы (его семья) находились при штабе этой армии, передвигаясь вместе с ним по Украине. Моя мать{3} (ил. 18, 19, 20, 21) не имела специальности и всю жизнь самозабвенно посвятила семье. Приходится удивляться тому, как она умудрялась в промежутках между эвакуациями из Киева создавать условия для моего обучения музыке, языкам и даже танцам в балетной студии (ил. 30–33). Я не умела еще писать иначе как печатными буквами, но она развивала во мне страсть к книгам, разнообразным и серьезным не по возрасту, и прежде всего к поэзии, к учению на память не только стихов, но целых поэм Пушкина и Лермонтова, культ которых у меня сохранился на всю жизнь. Мать моя стимулировала и сочинение мною первых детских стихотворений, начавшееся (как сейчас помню!) с того, что я придумала какое-то четверостишие в теплушке военного эшелона, когда мне было 7 лет. Когда настали мирные времена, отец сначала командовал учебной батареей под Киевом, а потом полком в Чугуеве{4} и Конотопе{5}, лето же мы проводили всегда где-нибудь в живописных украинских деревнях или в Батурине{6}, – этой овеянной исторической стариной бывшей гетманской столице, – всегда около военных лагерей, где находился отец со своим полком.

Таким образом, детство мое прошло на Украине, и романтика Гражданской войны, постоянное общение с красноармейцами, которые уделяли мне и брату массу сердечного тепла и внимания, мальчишеское воспитание, которое давал мне отец, в очень многих отношениях определили мой характер и мою жизнь. С 9 лет я по всем правилам училась верховой езде (ил. 68) и с упоением проводила часы на конюшне, помогая красноармейцам в уходе за любимыми лошадьми и сопровождая их верхом на водопой, стреляла, лазала по деревьям, дралась с мальчишками, была вождем «индейского племени»… Я не могу себе представить лучшего детства! В школе я начала учиться только с 4-го класса и должна вспомнить со светлой благодарностью также учительницу, которая, преодолевая мое беспорядочное «образование», заменяла мне школу в течение двух лет в Василькове{7} под Киевом. Происходившая из польской семьи, сосланной за участие в революционно-демократическом движении в Среднюю Азию{8}, Евгения Леонардовна Вишневская перед самой войной кончила университет в Гренобле{9} и была образцом тех идеальных педагогов по призванию, о которых знает история педагогики. Невозможно даже сказать, чем я обязана ей в своем общем культурном развитии и насколько она (вслед за моей матерью) способствовала определению моих гуманитарных склонностей. Через огромный промежуток времени после того, как я потеряла ее из виду, я нашла ее в Ташкенте, и с тех пор переписывалась с ней до ее смерти.

В 1926 году отец был послан на год на Высшие командирские курсы усовершенствования в Детское Село{10} (ныне г. Пушкин). В 1927 году он опять вернулся на Украину, в Днепропетровск{11}, командовать полком. С ним уехали моя мать и брат, но я была оставлена в Детском Селе, в семье моей школьной подруги{12}, кончать девятилетку{13} (на Украине в то время были только семилетки){14}. Это был период не только юношеской романтики, но и на всю жизнь захватившей меня влюбленности в красоту Ленинграда и его окрестностей, в музеи, во все виды пластических искусств, в театр и особенно филармонические концерты. Лето же я опять проводила на родном для меня с детства Днепре, отдаваясь в деревне очарованию украинских народных песен, гребле, верховой езде (отец мой имел тогда даже собственную верховую лошадь).

В 1926 году я кончила школу, которую тремя годами раньше окончил мой будущий муж П. С. Чахурский{15} (ил. 63, 64, 66, 70, 78, 86, 87). Я знала его с 15 лет. Свойственная мне с детства жажда жизни романтической, необыденной, полной испытаний силы и смелости, ярких впечатлений, общения с природой, путешествий, палаток, верховой езды, заставила меня выбрать специальность геолога, несмотря на то что в школе я проявила склонность «к литературе и изящным искусствам», как было написано в моем аттестате. Кроме того, геологом стал и П. С. Чахурский, за которого я вышла замуж в 1931 году. В Горный институт я поступила в Днепропетровске{16} в 1929 году, а через полтора года перевелась в Ленинградский горный{17}, так как моего отца перевели начальником штаба в 1-ю Артиллерийскую школу{18} в Ленинград. Здесь отец длительный срок работал с будущим маршалом артиллерии Вороновым{19}, о чем тот пишет в своих мемуарах{20}.

После ряда увлекательных студенческих практик в отдаленных районах нашей страны я в 1934 году окончила Горный институт и начала работать геологом-съемщиком. Этот путь не был ошибкой молодости, – если бы пришлось начинать жизнь сначала, я бы опять прошла через период экспедиционной работы, во всех отношениях меня обогатившей и оформившей.

[Зачеркнуто: В 1935 году мой муж был выслан в административную ссылку в Казахстан из-за происхождения из дворянской польской семьи (по отцу). Я сразу же добровольно, бросив все, уехала к нему в Атбасар{21}. Осенью мне удалось устроить так, что не только я, но и он получили работу по специальности в Геологическом бюро в Караганде{22}. Весной же 1936 года он в связи с решением, что «дети не отвечают за отцов»{23}, был возвращен в Ленинград. Однако нас обоих уже увлек в геологическом отношении Казахстан.]

Вместе с тем я все больше чувствовала и сознавала, что настоящее мое научное призвание лежит в области гуманитарных наук, особенно истории искусства, – области, новое, марксистское по методу, переосмысление которой мне представлялось начатым в очень малой степени и крайне интересным. Я поступила в 1936 году на заочное отделение исторического факультета ЛГУ{24}, рассчитывая таким косвенным путем придти к истории искусства, которой начала интенсивно заниматься самостоятельно. В то время существовала система договоров, которые геологи заключали с различными отдаленными периферийными учреждениями на определенный срок для проведения определенного цикла работ. Мы с мужем стали заключать подобные договора, и, выполнив свою долю обязанностей в геологических съемках, я выкраивала 2–3 месяца, сверх отпуска, чтобы провести их в Ленинграде, занимаясь в библиотеках и музеях, сдавая экзамены в университете. Так мы пробыли ряд экспедиционных сезонов в Казахстане, а затем 2 года в Забайкалье на руднике, сезон на Урале и в Карелии.

Когда началась Отечественная война, муж мой работал в Забайкалье на оловянном месторождении, и я сразу же уехала к нему, чтобы по возможности не разлучаться и в мире и в войне. Олово было очень важно для войны, и ведущие кадры инженеров на оловянных рудниках были забронированы. Я начала тоже работать, не в штате, бесплатно. Но вскоре мужа назначили главным геологом оловорудного комбината на Дальнем Востоке, и мы в самом начале 1942 года переехали в Приморье на рудник Синанча{25}. Через некоторое время туда стало прибывать оборудование из США{26} и потребовался переводчик инструкций к этому оборудованию. Я оказалась единственным лицом, достаточно знавшим английский язык и вместе с тем способным при участии соответствующих специалистов разобраться в этих технических инструкциях и сделать их грамотные переводы. Поэтому я была зачислена техническим переводчиком на сдельной оплате. Это дало мне возможность работать дома и не только заниматься домашним «сельским хозяйством» (разведение которого было необходимо для всех сверх пайка), но и языками (английским, немецким, французским, усовершенствование в которых мне требовалось для будущей работы в области западноевропейского искусства), и внимательным изучением трудов классиков марксизма, и вообще философией в той степени, в которой это было доступно в библиотеке затерянного в горах Сихотэ-Алинь рудника{27}.

Конечно, и в тяжкое время войны, страстно ожидая победы и мира, я мечтала об университете, о том счастливом дне, когда я смогу в него вернуться. Летом 1944 года, когда близившаяся полная победа уже была вопросом только срока, работавшая в тылу Высшая офицерская артиллерийская школа{28}, в которой мой отец заведовал циклом{29} стрельбы, собралась возвращаться в Ленинград, и отец уговорил меня поработать в этой школе, чтобы ускорить свое возвращение и домой (в смысле Ленинграда, – комнату свою мы потеряли), и к университетским занятиям. Он уверял, что в цикле марксизма-ленинизма мои знания в этой области будут очень полезны. Так я оказалась под Горьким, в Семенове, став библиографом указанного цикла военной школы, откуда я ушла уже только в 1946 году, получив после окончания войны даже медаль за участие в ней, как и все гражданские работники школы, пробывшие в ней достаточный срок. В Ленинград вместе с эшелонами ВОАШ я попала в конце 1944 года, в то время как муж мой вернулся из ДВК{30} на год позже. Уже в январе 1945 года я восстановилась в ОЗО{31} университета, тоже возвращавшегося из эвакуации. Сверх всех радостей восстановления мирной жизни в нашей стране меня ждала и еще одна, очень личная: в университете с 1944 года открылась при истфаке искусствоведческая специальность{32}, и я получила разрешение, кроме всех оставшихся мне исторических предметов, сдать искусствоведческие курсы и защищать дипломную работу по истории искусства. Весной 1946 года я кончила университет с отличным дипломом и была выдвинута кафедрой в аспирантуру, куда я и поступила той же осенью. До того я не только работала и училась, но была принята в группу начинающих авторов, организованную при Ленинградском отделении Союза писателей{33} под руководством В. А. Рождественского{34}. Я всю жизнь писала стихи и много занималась стихотворными переводами. Кое-что, но очень мало, мною напечатано. Я всегда смотрела на это занятие как на дилетантство, без которого я, однако, не могла обойтись. И вдруг В. А. пришел к заключению, что у меня несомненный талант, только требующий профессиональной обработки. Пребывание в литературной группе было мне крайне интересно и во всех отношениях полезно. Но когда передо мной открылись двери аспирантуры, мне пришлось выбирать между путем науки, уже давно бывшим моей мечтой и твердой целью, и путем литературной деятельности [зачеркнуто: которая всегда была для меня дилетантской потребностью], в весомости моих данных для которой я серьезно сомневалась. Я была совершенно уверена, что в избранной мною науке я сделаю гораздо больше значительного и ценного. Таким образом, в 1946 году я ушла из литературной группы, поступив в аспирантуру, но до последнего времени сохраняя связи с В. А. Рождественским. Экземпляр моих стихов, который я отдаю теперь в архив, принадлежал ему, и все пометки в нем сделаны его рукой.

В 1950 году я начала работать преподавателем на кафедре истории искусства, той же осенью защитив диссертацию, которая была затем опубликована книгой под названием «Творчество Хусепе Риберы и проблемы народности испанского реалистического искусства»{35}. С тех пор я непрерывно работаю в университете, находя колоссальное удовлетворение в научной исследовательской деятельности, но полюбив также деятельность преподавательскую, студентов, вечное творческое общение с молодежью. Не покинула меня, однако, и страсть к путешествиям. Каждое лето (два месяца) я провожу вот уже 23 года в поездках по нашей стране и за рубежом, знакомясь все с новыми местами, людьми, природой, памятниками искусства, которые так необходимо для искусствоведа воспринимать и изучать в оригиналах. Средняя Азия и Прибалтика, древнерусские города и республики Кавказа, социалистические страны и Италия, Австрия, мимолетом Голландия, – таковы пути моих странствий после всего того, что я изъездила, когда работала геологом. Мои друзья – искусствоведы и этнографы Грузии и Армении, с которыми я много лет ездила летом в экспедиции в самые отдаленные части не только собственно Грузии и Армении, но и Сванетии, Хевсуретии, Пшавии, Горной Тушетии{36}. Мои «кунаки»{37} – жители дагестанских аулов, знаменитые мастера в ауле Кубачи, для одного из которых – Расула Алиханова – я литературно обработала книгу об устных сведениях и легендах, связанных с кубачинским искусством{38}. Я продолжаю и теперь путешествовать каждое лето. У меня масса записей, которые со временем будут несомненно иметь очень большой интерес, и культурно-исторический, и этнографический. Я собираюсь их литературно оформить и тогда тоже сдать в архив.

В настоящее время мною опубликовано больше 20 искусствоведческих работ. Я закончила докторскую диссертацию на тему «Проблемы кватроченто и творчество Мазаччо», сдав ее в сокращенном виде для публикации в университетском издательстве. Защита моя{39} зависит от сроков выхода этой книги в свет, и, к сожалению, эти сроки достаточно велики (издательство наше очень перегружено). Однако я надеюсь, что дождусь окончания этих сроков в 1975–1976 годах. Я готовлю себе сейчас прямую смену в лице способной, выбранной мною моей ученицы{40}, которой уступлю половину своей учебной нагрузки уже через год. Надеюсь, что после того, как я ей полностью передам эстафету своей любимой работы в университете, я напишу еще ряд статей и книг по специальности и обработаю многочисленные очерки о своих путешествиях. Теперь, когда основная часть жизни уже позади и неизвестно сколько времени и сил осталось в моем распоряжении, когда на Богословском кладбище спят мои родители (отец с 1959 года, а мать с 1961 года), оглядываясь назад я чувствую, что прожила счастливую жизнь, понимаю, насколько я должна быть благодарна жизни.

Т. Знамеровская

29 апреля 1973 г.

Маленькое добавление.

По рассеянности я не назвала имена своих родителей: Петр Иосифович Знамеровский (ил. 71, 79, 84, 85) и Мария Витальевна Знамеровская (урожденная Дегтярева). Брат мой – Борис Петрович Знамеровский (ил. 90) – был военным инженером-кораблестроителем, заведовал кафедрой кораблестроения в Военной инженерно-морской академии им. Крылова, а теперь, выйдя в отставку, работает доцентом в Морском училище им. адмирала Макарова.

Любовь и жизнь

(Автобиографический очерк)

Часть 1

История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда она – следствие наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она написана без тщеславного желания возбудить участие или удивление.

М. Ю. Лермонтов

Посвящаю тому, с кем слилась моя жизнь почти от ее истоков, кто был мне дороже жизни и без кого я не могу жить.

Т. Знамеровская. 1976 г.

Несколько слов вместо введения.

Главное в жизни – любовь. От самого великого до самого маленького. Разве не она является источником всех жизненных интересов, радостей, счастья? Если ничего не любишь, к чему можешь стремиться, чем наслаждаться, что с упоением брать от жизни? Любовь к людям и любовь к цветам, любовь к природе и любовь к искусству, – все входит в это великое понятие. Даже страдание от любви – одна из сторон полноты жизни, красоты ее бесконечных возможностей. Как богат тот, кто многое любит, – ведь жизнь одаривает его в результате тем, что любимо. И как беден и нищ не умеющий любить или любящий только себя и свои материальные выгоды вместо красоты миро здания.

Я жадно любила жизнь и жадно стремилась взять от нее как можно больше того, что меня влекло и что соответствовало моей натуре, жизнь у меня была переполненной, в ней было очень много счастья. И я хотела бы написать о ней с благодарностью за все захватывающее или прекрасное. Прежде всего о нем, о том, кто был вершиной и центром Любви, всего, что я любила. Я не хотела бы расстаться с жизнью, не отдав ей должного. Поэтому я мечтала, выйдя весной на пенсию, – как он добивался этого, – не отнимая больше времени от любви к нему ради любви к своей работе, все-таки в свободные минуты написать нашу с ним автобиографию. Я думала, что лет 6–7 еще принадлежат нам и я успею это сделать, как и завершить прочие части литературно-мемуарного архива. Жажда, аналогичная по характеру герою моего дорогого Эрнста в «Килиманджаро»{41}. Сделать так, чтобы все было готово, и уйти из жизни вместе с ним, с Любимым. Теперь для этого приходится продлить жизнь, которая перестала быть жизнью. Все омертвело во мне. И то, что я напишу из этого странного инстинкта продления жизни на бумаге, уже не будет тем, чем могло бы быть. Сделаю, что смогу, чтобы не унести все только с собою. И, главное, хотя бы слабый набросок черт моего Любимого, мгновений счастья, хотя бы отдельных мгновений той яркой и счастливой жизни, которую он мне дал. Ведь и сейчас я живу только моей Любовью, которая сильнее смерти, но и сильнее жизни.

I. Предки

Прошло то время, когда надо было панически бояться предков, если они не демократического происхождения. В эпохи революций это естественно, Кромвель{42} даже продал за границу почти все бесценные портреты Гольбейна и Ван Дейка{43}, изображавшие английских аристократов. И я, даже будучи искусствоведом, не уважаю от этого меньше Кромвеля. Я отнюдь вообще не имею склонности к аристократии. Вся моя деятельность в области искусствоведения связана была с моей любовью к искусству глубоко демократическому, и проблема воздействия на него народных, освободительных движений всегда являлась для меня центральной, наиболее важной и интересной. При этом я не извлекла из такой, казалось бы, актуальной в наши дни тематики никакой практической пользы в своей работе. Надеюсь же, что и откровенные описания того, что я знаю о предках, не принесут вреда их дальнейшим потомкам{44}. Между тем история есть история и любые исторические сведения или даже семейные преданья могут для нее в частных случаях пригодиться.

Я пишу не мою, а нашу с Тобой биографию и называть тебя буду, как называла всю жизнь, просто Павлуша, – этим драгоценным именем, запечатленным в сердце. Поэтому давать сведения буду о нас обоих. А разве не интересны всегда кусочки прошлого, к какой бы среде они ни относились?

Когда в 1968 году я назвала свою и твою фамилии в Варшаве польскому заместителю министра культуры, ведавшему музеями страны, он сказал:

– Много, слишком много в нашей стране всегда было шляхты. Но была такая, которая ничего не имела, кроме имени, жупана и одной заплаты спереди, другой сзади, подобно словам Санчо о Дон Кихоте{45}. Однако Знамеровские и Чахурские к такой шляхте не принадлежали и имели большие «майентки»{46}.

Что знаем мы о твоем роде? По прямой линии ничего, кроме сведений о твоем деде, который был из Киева, земель не имел, но был достаточно состоятельным человеком. Специалист по геральдике{47}, Юлий Янович Чахурский служил в синоде{48} и потому переехал в Петербург, оставив Киев, который, кажется, очень любил. Я не помню сейчас, сколько у него было детей, но знаю, что один красавец был офицером, отец Павлуши окончил технологический институт по специальности, связанной с железными дорогами, одна сестра вышла замуж за юриста в Белостоке{49}, а вторая отравилась. Она была страстно влюблена в русского, не желавшего перейти в католичество, и поэтому брак с ним был категорически запрещен ее отцом. Он был ярым поляком и обладал крайне тяжелым, властным, давящим характером. Его личность, видимо, придавливала всю семью. И притом не польской вспыльчивостью, а холодной, но неумолимой сдержанностью и молчаливой непреклонностью. Некоторый отблеск такой ледяной сдержанности в часы и дни раздражения, черты постоянства и злопамятности в неумении прощать и забывать обиды достались в наследство Павлуше от деда. Когда Сигизмунд Юльевич (ил. 7), – отец Павлуши, – женился на русской, но перешедшей в католичество, брак был дозволен, но восторга у главы семьи, естественно, не вызвал. Он не был в костеле на свадьбе, а лишь встретил дома молодых во фраке, поздравил и удалился молчаливо в свой кабинет.

Странно, но именно остатки этого кабинета до сих пор сохранились у нас после всех превратностей жизни: большой ореховый письменный стол, такой же шкаф и огромная (как раз по росту Павлуши!) тахта, на которой мы вместе спали большую часть нашей жизни и лишь последние годы, начав стареть и хуже засыпать, сделали ее ложем только Павлуши, на которое я приходила как в теплое, любимое гнездо, чтобы услышать шутливое: «У меня всегда тепленько. Ну, лезь скорее под одеяло!»

Отец Павлуши был человек очень добрый, но и по-польски очень вспыльчивый. Павлуша всегда говорил, что он был бесхарактерным, веселым, беспечным. Я видела его два раза, когда он служил в Челябинске{50} в правлении железной дороги, занимая большой пост. Это было в 30-е годы. Один раз он приезжал в Ленинград на несколько дней, был в гостях у моих родителей и играл в винт. Как и мой папа, как и Павлуша, он любил «пульку» и винт или преферанс. Второй раз я заезжала к нему, когда он жил в Челябинске уже с матерью Павлуши, проездом из Казахстана. Он мне казался интересным внешне, по-польски галантным, обаятельным человеком, с которым, я думаю, была бы при более частом общении в прекрасных отношениях.

Однако он жил почти все время один, без семьи. В первой половине 20-х годов он, – по словам Павлуши именно из-за своей беспечности и доверчивости, – «влип» в историю с какими-то казенными суммами, бумажку на которые подписал, не вникнув в дело. Не долго, но он все-таки просидел осужденным, и это не только материально, но, главное, морально было страшно нервно пережито семьей. Мальчик – Павлуша переносил это как позор, из-за которого все на них смотрят с презрением, он верил в невинность отца, мучился вместе с тем от легшего на их «честь» пятна, и это тоже оказало влияние на формирование его характера, на его болезненное самолюбие, на его замкнутость, но вместе с тем и на привычку к суровым жизненным коллизиям. Жили они в это время в Детском Селе (Пушкине){51}, а когда отца выпустили, он получил работу в Томске{52}. Мать не захотела туда ехать под тем предлогом, что Томск – провинция, а мальчики (Павлуша и его младший брат Юля) должны воспитываться в столичных условиях. Так они и остались жить врозь, только приезжая друг к другу. При этом характерно, что отец сам не стремился воссоединиться с женой.

Кем была мать (ил. 6) Павлуши{53}? Когда пять лет тому назад он лежал в больнице, тяжело больной, а я, не общаясь с ней, через трех приставленных к ней в связи с ее старческим психопатизмом женщин доставляла ему сведения о ней, он спросил меня самым простым и понимающим тоном: «Есть ли на свете человек, которого бы ты лично так ненавидела, как ее?» – На что я чистосердечно ответила: «Нет!» Она обожала Павлушу, и это единственное, кажется, что у нас с ней было общего. Зачем говорить о тех оскорблениях, о той злобе, которую я с ее стороны испытала? Боясь Павлушу, она наносила мне все эти удары без него, но однажды не выдержала и за обедом у нас сказала мне что-то такое нелепо-обидное, что он встал и проговорил ледяным тоном: «Хватит портить жизнь друг другу. Уйди от нас и никогда больше не приходи. Я буду ходить к тебе, но с Таней ты больше никогда не увидишься». Какой характер и какую мудрость, лишенную всякой фальши, должен он был проявить в тот момент! Мы действительно не виделись с ней с тех пор до ее смерти 17 лет. К счастью, мы и вообще мало общались в жизни. С моей точки зрения, она была злой психопаткой, невероятно властной и активной, все жаждущей перестроить по-своему в чужой жизни, желавшей иметь для сына не жену, а прислугу, заносчивой, говорящей прямо в глаза всякие гадости, чтобы унизить и оскорбить человека. Я не спорю, что она была самоотверженна, трудолюбива, образованна, но все это не снимает черт ее истерического психопатизма. Я знала, что Павлуша не любил ее, хотя из чувства долга, крайне в нем развитого, он всю жизнь о ней пунктуально заботился. А так как она дожила до 90 лет, это стоило ему бесконечно много нервов. Последние годы он ходил к ней, как на пытку, что не мог до конца скрыть. А потом еще год ездил в дом хроников в Стрельну{54}, так как она лежала уже ненормальная и не способная даже сесть. Конечно, его терзала и жалость, но и вообще вид подобного маразма и условий такого доживания жизни были ему невыносимы. Он молчал, он редко говорил обо всем этом, но я видела и знала. Он почти не говорил и о детстве (ил. 8–14), ссылаясь на свою поздно развившуюся память. Но то, что он иногда вскользь говорил, я жадно слушала и запоминала. Он был флегматичен и, когда был совсем маленьким, очень любил бросать без конца ложку за окно на даче у бабушки в Павловске, требуя, чтобы ему ее опять и опять возвращали. «В общем, у меня и не было детства», – сказал он как-то. С такой матерью это легко себе представить. «Она и папе испортила жизнь, – сознался он также. – Она была психопатически ревнива и вечно его мучила скандалами. Не мудрено, что ему одному потом было легче жить». Скажу еще, что она принадлежала к числу тех матерей, которые готовы своими руками передушить все человечество, принеся его в жертву своему ребенку, и как-то прямо сказала мне, что ради спасения комнаты Павлуши во время блокады я должна была подвергнуть себя риску голодной смерти.

Она была еще моей школьной учительницей в Детском Селе, преподавая черчение, и ее никто в школе тоже не любил. Всегда неопрятно одетая, старая и безобразная для своего возраста, она и дома была так неряшлива, что Павлуша вырос вне всякого домашнего уюта, который любил его отец. Я не помню даже, чтобы на окнах у нее висело когда-нибудь что-либо, кроме старых газет. Между тем и ласки она при всей любви к сыну не могла ему дать. Если он вспоминал о ласке, то только отцовской, о том, как, качая его на колене, он напевал ему польскую песенку. Вообще же Павлуша ничего не знал по-польски, – мать всем верховодила в доме и не считалась с отцом. Ее бешеный характер скрестился с характером Юлия Яновича, и потому Павлуша даже оставался до 3 лет некрещеным, – случай в те времена из ряду вон выходящий. Спор шел об имени, и Надежда Павловна все же настояла на том, чтобы он был назван в честь ее отца. Смутно Павлуша помнил, как его крестили в костеле св. Екатерины на Невском{55}. Я всегда должна была учитывать эту двойную психо-неврастеническую наследственность в характере Павлуши, сдержанном, мудром, но соединявшем глубокую сердечность и человечность с суровостью, порою жесткостью в обращении с людьми и в приступах холодной раздражительности, которые были непроизвольны. Он мог иногда по какой-то ничтожной причине быть сердитым дня два-три, что выражалось в подчеркнутой, просто даже дипломатической вежливости, от которой кровь стыла в моих жилах. А потом вдруг придти домой ласковым, будто ничего не было. Или, превозмогая свою болезненную самолюбивость, подойти сзади, обнять, поцеловать и шепнуть: «Ну, давай помиримся?», хотя, собственно, мы и не ссорились. Сколько бы раз в жизни я ни страдала от этого, да будет благословенна память об этих страданьях! Они зависели не от него, а минуты примирения и ласки были таким светом, таким счастьем после кратких недоразумений… Притом он совершенно не мог выносить моих слез. Если в момент самого острого раздражения он их видел, он почти сразу же виновато подходил ко мне, обнимал, говорил: «Ну хватит, деточка! Дай я тебе вытру носик платочком», – переводя все в шутливый тон. Только я не часто и лишь в самых крайних случаях плакала при нем. У меня тоже было самолюбие, а слез я привыкла стыдиться с детства, как «девчоночной слабости». Я мало плакала в жизни вообще. Но если уж плакала, то все же только от любви к нему, почти только… Я постепенно привыкла к тому, что через два-три дня он в любом случае перестанет сердиться, даже если есть за что. Но такой срок его холодности был для меня всегда ужасен, казался смертельным. Милый мой! Как я понимаю, что ты сам не был рад этому!

Как плакал ты, я видела только один раз в жизни, когда в 1939 году к нам в Забайкалье пришла телеграмма о смерти твоей бабушки – Любови Георгиевны Ленци (ил. 1, 3). Что это была мать Надежды Павловны, я до сих пор с трудом могу себе представить. Но что же, бывают такие странные несоответствия. Урожденная Леплинская, Любовь Георгиевна была как-то связана происхождением с Украиной и всегда сохраняла склонность и к украинской песне, и к украинскому типу красоты. Отец ее был музыкантом в Императорской капелле, но и мать ее, и он очень рано умерли. Как дочь придворного служащего, не имевшего, видимо, никаких средств, девочка была отдана в Сиротский институт на Мойке{56}, содержавшийся как благотворительное заведение царской казной и посещавшийся время от времени царем. Любочка проявила поразительные музыкальные способности, она была в полном смысле этого слова «вундеркиндом», и ее демонстрировали за роялем во время посещений института Александром II{57}. Конечно, она прошла в институте особый курс обучения музыке. А когда кончила учиться, вышла замуж за Павла Александровича Ленци (ил. 2, 4), молодого инженера, строителя железных дорог. – «Мы были молоды, мы любили…», – повторяла Любовь Георгиевна, вспоминая об этом времени.

Муж ее до того, как стать инженером, учился в Академии художеств, вместе с Суриковым{58} и другими передвижниками, с которыми он затем всю жизнь не терял связи. У нас до войны был целый ряд его выполненных маслом портретов, а сейчас остался только портрет отставного солдата (ил. 5), которому он платил за каждый сеанс сколько-то копеек, когда жил в какой-то деревне на строительстве железной дороги. Картина выполнена в манере ранних передвижников, вроде Перова{59}, вполне профессионально и сейчас своими темными тонами производит благородное впечатление. Когда он был на 2-м или 3-м курсе Академии, на него свалилась необходимость содержать мать и всю большую семью. Заработок и будущее художника представлялись малонадежными, и он перешел в путейский институт, вероятно, сразу с возможностью какой-то работы. Рисовал и писал он потом всю жизнь, но уже как любитель. Строить же дороги он после окончания института отправился прежде всего на Украину, и первым местом их длительного пребывания стал Екатеринослав{60}.

Фамилия Ленци у Павла Александровича была итальянская по происхождению. В семье было известно, что они происходили от какого-то итальянца, приехавшего в Россию, женившегося здесь и обосновавшегося на жительство. Уточнилось это семейное предание неожиданно только после последней войны. Сестра Надежды Павловны Елизавета Павловна, работая в НИИ театра и музыки, нашла в архиве документ, являющийся договором итальянской труппы с петербургской театральной администрацией о приезде в 1806 году на работу. В списке участников труппы первой скрипкой числился Джузеппе Ленци из Болоньи, – специальность тоже в семейном преданье фигурировавшая. Александр Павлович – брат Надежды Павловны – в молодости прочитал, что в Венеции одним из дожей был Ленци. Он послал в Италию запрос, и ему ответили, что фамилия Ленци там так же распространена, как в России фамилия Ивановых. Действительно, ведь и заказчиком Мазаччо во Флоренции был Ленци. Глядя на его портрет, Павлуша насмешливо говорил, что тут даже семейное сходство можно найти, – нос у донатора Ленци такой же длинный, как и у тети Зики (Елизаветы Павловны). Промежуток между Джузеппе Ленци и П. А. Ленци для Павлуши тонул всегда во мраке, а я стеснялась расспрашивать об этом Любовь Георгиевну. Видимо, свекор ее жил только на какие-то заработки, ничего не имея, раз сыну пришлось бросить Академию художеств после его смерти. Вероятно, даже дворянами они не были, несмотря на кичливость Надежды Павловны своим происхождением, как и многим другим. Дворянство было выслужено явно только П. А. Ленци, имевшим звание статского советника{61} в результате крупного положения на строительстве железных дорог. В сущности, он от этой работы и погиб, приняв предложение руководить строительством в Средней Азии, куда он уехал уже без семьи, может быть ради особой пенсии или других подобных соображений обеспечения своей старости. Но его разбил там в непригодном для его возраста климате паралич, и Любови Георгиевне пришлось несколько лет ухаживать за совершенно беспомощным мужем. В это время у них была квартира на Нижегородской улице напротив Военно-медицинской академии{62}, где она имела комнату и после революции, а летом они жили на даче в Павловске.

Однако история Любови Георгиевны не сводится к этому, – она сложна и самостоятельна. Когда с Украины их семья вернулась в Петербург, ей было 32 года и у нее было четверо детей. Музыка оставалась ее страстью, она чувствовала в себе бóльшие возможности и силы, чем те, которые были пока осуществлены. И она подала заявление для поступления в консерваторию. Директором ее тогда был Антон Рубинштейн{63}. Увидев в списке ее данные, он посмеялся над «дамочкой», запоздалым капризом которой оказалось учение «на фортепьянах», и тут же сказал, что ее имя можно спокойно вычеркнуть из списков. Однако в следующий раз он услыхал в соседней комнате, как кто-то играл на рояле с таким блеском, что он удивленно остановился, прося не прерывать играющего. Когда звуки замолкли, он спросил, кто играл, и ему ответили: «Та самая дамочка, которую вы велели вычеркнуть». Он порывисто распахнул дверь, увидел красивую женщину с точеным профилем и высокой прической орехового тона волос и, еще более пораженный, бросился к ней, объявив, что берет ее в свои личные ученицы.

Я как сейчас вижу бабушку, сидящую в своем кресле около стола, даже в глубокой старости все еще красивую, и слушаю ее рассказ об этом и о дальнейших годах ее учения в консерватории, которые она называла самыми счастливыми в своей жизни. Она рассказывала мне об этом гораздо больше, чем Павлуше, вероятно, потому, что я была женщина, и притом склонная ко всякой романтике. Вероятно, рассказывала больше, чем своим детям, – потому что она была им мать. Море музыки и на его волнах роман с Рубинштейном. Конечно, платонический, но все равно роман, заставлявший пить его нектар и не задумываться о будущем. Долгие занятия вместе у опьяняющего сердце рояля. После вечерних упражнений внизу уже ожидающий рысак; он, сажающий ее, закутывающий в медвежью полость, поддерживающий, мчащий ее от консерватории до дому. Она никогда не вспоминала так о муже, она вообще мало, почти ничего о нем не говорила. Едва ли она его так любила, и едва ли он был человеком, способным ее понять. А Рубинштейна она и в старости часто называла «великий Антон», и не просто профессиональный восторг, а обожание слышалось в ее голосе.

Он нередко говорил ей, что она должна выйти со своим дарованием на эстраду. Но муж, узнав об этом, заявил ей, что в этом случае не только она будет изгнана из дома, но – главное – он не допустит, чтобы она когда-либо увидела кого-нибудь из своих детей. Какой позор для дамы общества, для ее мужа выход на эстраду! И вот настал решительный момент. Она вспоминала его при мне много раз. Они были в кабинете Рубинштейна с глазу на глаз, и он обратился к ней с последним вопросом и предложением, – ведь он и влюблен был в нее страстно в тот период. «Что же вы решили?» – спросил он. – «Едемте со мной за границу, в Париж, я сделаю из вас звезду на нынешнем мировом музыкальном небе». – Он понимал, что в те времена это значило больше, чем только музыка, – это значило уход к нему, к его любви, хотя об этом не было сказано ни слова. И воспитанная в чувстве долга, не допускавшая даже малейшей неверности мужу, любящая детей своих, Любовь Георгиевна бессильно, вероятно с бесконечной болью ответила: «Вы же знаете, – я не могу… Муж, семья…» – нежными, но властными руками он взял ее за плечи, повернул лицом к двери и проговорил: «Идите же к мужу… Всегда – муж, дети, семья, а искусство на последнем месте». – Она вышла убитая и с тех пор видела его только издали на концертах в Филармонии.

У нас и сейчас висит большой портрет Рубинштейна с автографом любимой ученице. А она, вздыхая, часто мне повторяла: «Да, лет на 50 позже мне нужно было бы родиться. Тогда бы я осуществила свое призвание, свои возможности. И, знаете, я бы стала даже не пианисткой прежде всего, а дирижером. Мне кажется, что у меня для этого были данные, и очень меня влекло это. Для рояля же как бы женщина-исполнительница ни была хороша, все-таки мужской силы в ее руках нет».

После революции, уже став вдовой, Любовь Георгиевна широко включилась в общественную музыкальную деятельность бригад, работавших в клубах, и в работу аккомпаниатора. Еще в 1927 году, когда я училась в школе в Детском Селе{64}, я помню, как она с самодеятельной труппой приезжала в клуб (по старому называвшийся ратушей) и целиком заменяла оркестр в «Царской невесте»{65}. Старая, но величественная и вместе приветливая, она была окружена всеобщим вниманием и почтением. Я видела ее тогда в первый раз. Эти страницы биографии ее и ее соучастников стоили бы специального исследования, так характерны они для первых лет культурного движения после революции.

Вспоминаю я и ее многочисленные рассказы о семье Менделеевых{66}, с которой семья Ленци была очень близка. С женой Менделеева{67} Любовь Георгиевна виделась в меру сил и возможностей до конца. Они когда-то много вместе музицировали, и если в это время входил в комнату Менделеев{68}, он тихонько и скромно садился в уголок, а потом замечал со вздохом: «Наверно, это очень хорошо и красиво. Только чего не понимаю, так уж не понимаю. Тут уж медведь мне на ухо наступил, – не чувствую музыку». О красоте Блока{69} Любовь Георгиевна тоже очень много говорила, хотя к стихам его была, как мне кажется, равнодушна и о них не вспоминала. А о Любе Менделеевой{70} отзывалась, что не была она «прекрасна», но была пышной, русской, удивительно красивой в цвете девушкой, – золото волос как спелая пшеница, голубизна глаз, белизна кожи, нежность и свежесть румянца, все это заставляло не замечать отсутствия строгих и правильных линий в ее лице. Многих знаменитых актеров она знала, о многих говорила. У рояля ее стояла какая-то для меня трогательная ширмочка с портретами старых композиторов, начиная с Баха{71}. А большой портрет Рубинштейна{72}, подаренный им ей с автографом, и сейчас висит в нашей комнате, чтобы перейти в архив.

Ко мне она была мягкой и доброжелательной, несмотря на все наше с ней различие. Она хвалила меня за то, что я хорошо умею слушать и чужие слова, и музыку. Считала, что я, – по-своему, – но очень люблю Павлушу, – ее любимого внука. Когда я потом иногда ночевала у нее вместе с ним, она шутя звала нас Адамом и Евой. «Он ведь девственник был до вас, – он только вас любить будет», – сказала она мне как-то в минуту откровенности. Конечно, ее огорчало, что мы не хотели иметь детей, и Павлуша, смеясь, мне объяснял, что, наверно, всю жизнь грехи чувственной жизни она оправдывала только тем, что целью их является рождение детей. Но и в этой ее явной целомудренности было что-то не только старомодное, но и трогательное. Впрочем, с детьми жить в старости она не хотела, очень дорожа своей независимостью. И до конца жизни, – до 79 лет, – она имела учеников-певцов, которым ставила голоса.

Сыновья ее погибли в годы революции, а из дочерей ее любимицей была «Зика», которую она мечтала сделать певицей. Она и училась в консерватории, и выступала в оперных труппах, но голос все-таки не оказался достаточно хорошим для больших театров, и Елизавета Павловна, переехав в Москву после замужества и затем вернувшись опять в Ленинград, работала театроведом.

Была она несколько расчетлива, несколько карьеристична, очень тянулась к «ученым и театральным верхам», и Павлуша ее недолюбливал. Именно под ее честолюбивым давлением ее муж врач-гигиенист Павел Николаевич Ласточкин сделался профессором, а затем заведующим кафедрой в педиатрическом институте в Ленинграде. Но о нем мне придется потом говорить отдельно. В общем, из всего потомства для меня только Павлуша казался достойным отпрыском Любови Георгиевны, и любил и ценил ее должным образом тоже, по-моему, только он, хотя вокруг нее существовал культ со стороны ее дочерей. Всегда меня не любившая Надежда Павловна с удивлением отмечала, что, умирая, бабушка вспомнила обо мне с большой теплотой. Спасибо ей за эту память.

Когда после войны я приходила на могилу бабушки вместе с Павлушей на Богословское песчаное кладбище, он всегда говорил мне, своим и здесь полушутливым тоном: «Не забудь, когда я умру, обязательно похоронить меня здесь, рядом с бабушкой». – Я сердилась за эти причинявшие боль слова его о смерти. – «Зачем ты это вечно повторяешь? А если я умру раньше тебя?» – но он оставлял это без ответа, как нечто совершенно невозможное; я чувствовала, что он даже мысль такую не может допустить, так тяжка для него подобная перспектива. И я внутренне тоже с невыносимой мукой подчинялась его воле, – пусть лучше мне достанется самое страшное, что может с нами случиться, чем ему страдать без меня. Пишу сейчас об этом и плачу. – «Все равно ведь я без тебя жить не смогу», – говорила я. А он, со своей обычной ироничностью, пряча серьезное под шуткой, заявлял: «Я же знаю, что ты сумасшедшая и все можешь сделать с собой. Только сначала похорони меня здесь, а потом приди ко мне тоже». Сколько раз это повторялось за последние 30 лет, и как я упрекала его, что он может шутить подобными вещами… Не надо больше об этом. Скоро и мое имя будет стоять на граните, где уже стоит его имя рядом с бабушкиной могилой.

Что я еще могу сказать о родственниках Павлуши? Его младший брат Юля учился в детскосельской школе на класс младше меня, и я его помню мальчиком. Страшный непоседа, живой, веселый, компанейский, вспыльчивый, он ни чем ни внешне, ни внутренне не походил на Павлушу. Он был «хороший малый», любивший выпить, закусить, повеселиться, но он был достаточно обыкновенен и бесконечно далек от ума и культуры Павлуши. Да и характеры у них были разные. Кончив мостостроительный техникум, он в начале войны был взят в инженерные войска в Пушкине, где он продолжал жить. Моя вина, что в те суматошные первые дни я перепутала его местопребывание, о котором он меня лично не известил, сказав об этом только двоюродной тете, жившей в то время в квартире бабушки, как и я. В результате я его не навестила в части, через две недели уехав из Ленинграда. А через неделю еще, когда их отделение вели через Баболовский парк{73}, при первой же бомбежке Пушкина, он и несколько его товарищей погибли. Надежда Павловна установила после войны, где их похоронили, и оформила там, около руин дворца, могилу с именем Юли{74} (ил. 15). Павлуша всегда о ней заботился, договорившись всего год назад со строителями, которые будут восстанавливать дворец и строить санаторий, чтобы могилу сохранили. Я помню, как тихо, всего несколькими словами он упрекнул меня за то, что я не повидала Юлю в те дни. Это было в Забайкалье, куда пришло известие о его гибели. И как всегда в тех случаях, когда упрек его был справедлив, а не рожден одним из приступов раздражения, о которых я говорила, я могла только виновато прижаться лицом к его руке и поцеловать ее без оправданий.

Последний родственник – сын Елизаветы Павловны Сергей Ласточкин. Он родился поздно, и никакой связи с ним у Павлуши, в сущности, не было. Некоторое время после войны, когда Сережа учился в Академии художеств, поддерживалось знакомство с ним. Но потом Павлуша порвал с ним всякие отношения. Карьерист, забулдыга, человек неискренний, бездушный, пустой, фальшивый и вместе с тем зазнающийся, он, – по словам Павлуши, – удивительно сочетал в себе все дурные черты своих родителей без хотя бы одной хорошей. Теперь, кроме этого давно отвергнутого родственника и его сына, который Павлуше тоже не нравился и отношения с ним не поддерживались, у Павлуши совсем не было родных. И он не любил в принципе родственных отношений, связей, обязательств. Вероятно, особенно потому, что рос он без отца, с матерью, которую не любил, положительной стороны семейной жизни не зная. В юности он мечтал быть старым холостяком. А из того немногого, что он говорил о ранних годах своей жизни, я еще не могу забыть, как один раз он задумчиво сказал: «Я был очень одинок в детстве» (ил. 8–14).

* * *

Конечно, о своих «предках» я знаю гораздо больше, но тоже с упреком себе должна сказать: как мало мы расспрашиваем об уходящих бесследно в прошлое жизнях, даже если они очень интересны, а расспросив, как мало записываем даже просто имен, фамилий. Время летит… И вот, когда хочешь не только еще что-то услышать, но просто вспомнить то, что знал, оказывается, – многое позабыто и нет тех, от кого это слышал, кто мог бы об этом с тобой поговорить. Между тем, разве так мало стоит человеческая жизнь, чтобы не постараться сохранить следы того, что в ней было не совсем обычным и не только будничным?

Когда 8 лет назад я была в Польше и называла свою фамилию, мне любой человек говорил: «Так пани ж полька. То знаёмая польская старая фамилия». Директор Института истории искусств Польской академии наук спросил меня: «Откуда вам досталась эта фамилия?» – «От деда». – «Так знайте, что ваш дед был весьма почтенный польский шляхтич», – важно заключил он. И еще одна специалистка по истории сказала: «Знайте, что ваша фамилия исторически известная в Польше. И все ее разветвления восходят к одному древнему роду». Сейчас Знамеровских в Польше много. И от одного из них я узнала, что у всех у них был один родовой герб – полулев-полугриф.

Все это совпадает с тем немногим, что я знала раньше, и с семейными преданиями, носителем которых была сестра моего отца Наталья Иосифовна, или тетя Тася (ил. 28). Папа, наоборот, этими «выдумками» совсем не интересовался, как и наиболее близкий к нему младший брат дядя Миша{75}.

Дедушка мой со стороны отца (ил. 27) был поляк. По сохранившимся рассказам, он был из богатой шляхетской семьи, глава которой рано умер, когда дедушка (самый младший из детей) был совсем маленьким. Мать вышла замуж за другого, человека, видимо, очень дурного и властного, совсем ее себе подчинившего. Он ничего не мог сделать с майоратным наследованием старшего, очень отдаленного по возрасту от брата пасынка, и тот, как рассказывала тетя Тася, учился в каком-то весьма привилегированном военном заведении, став затем офицером. Был в семье и смутный слух, что он был связан с охранной придворной службой, и это спасло его во время восстания 1863 года{76}, к которому он имел какое-то отношение. Дедушка настолько не любил говорить о нем, что даже имени его тетя Тася точно не знала. Между тем, не посягая на этого наследника родового имущества, отчим деда решил лишить всего остальных детей – маленького Юзефа и его двух сестер постарше, всего, вплоть до образования, имея в виду выгоды детей своих собственных. Все трое младших пасынков были им отправлены в захолустное имение около Белостока и сданы на попечение управляющего, человека не только темного, но бывшего, по определению дедушки, настоящим зверем. Жизнь их там превратилась в ад, и притом без всяких перспектив на будущее. Дед был по характеру решительным, живым, предприимчивым. И, когда ему было 14 лет, он бежал из этого ада по одним воспоминаниям в Чернигов{77}, по другим в Чугуев. Видимо, в одном из этих мест был кто-то, на кого он мог опереться. Детство было настолько тяжким, что внушило ему отвращение ко всему окружавшему его, и он, видимо, без колебаний перешел в православие, получив имя Иосиф, – по отцу Антонович. Папа мой вспоминал, что дедушка не любил поляков, отрекшись от своего происхождения. А они тоже отреклись от него, как от изгоя, поэтому со всеми родными на всю жизнь всякие отношения были прерваны. Только сестры раза два приезжали, оставшись незамужними провинциальными жительницами все тех же мест под Белостоком.

В Чернигове или Чугуеве дед кончил кадетский корпус, а потом (не знаю где) офицерское пехотное училище. Так как он был высок, статен, красив, он взят был в охрану петергофского дворца, где прослужил некоторое время. Служил ли он в промежутке еще где-нибудь, – не знаю, но затем его перевели в Воронеж{78}. Здесь он через некоторое время женился на моей бабушке – Ольге Александровне, урожденной Хаз фон Грюненвальд или, как эту семью в России чаще называли, Газ де Грюненвальд (ил. 26).

История бабушки более, но все-таки не совсем, обычна. Отец ее был из судетских{79} обедневших дворян и, как это часто бывало в то время, отправился в русскую армию «на ловлю счастья и чинов». Бабушке было в то время 8 лет, и звали ее Эльза. Мать у нее была венгерка, и я знала когда-то ее имя, но потом забыла в связи с его сложностью, а записи мои во время войны потерялись. Знаю только, что характер у нее был очень жестким. Вся семья сразу же из католичества перешла в православие, благо чинам это более благоприятствует. Служить же на военной службе немцы умели. В результате не только мой прадед, но и три брата бабушки дослужились до армейских генералов. Состояния, однако, у них никакого не было, приданого бабушка не получила, и, когда дедушка вышел в Воронеже в отставку, у них ничего не было, кроме скромных возможностей заработка.

Бабушка несколько лет впоследствии прожила в нашей семье, когда я училась в школе, поэтому я ее хорошо помню. Она была настоящей, даже утрированной немкой без всякой примеси венгерского темперамента. Очень домашняя, хозяйственная, спокойная, сдержанная, она была аккуратна во всем до того, что нам с братом это даже служило развлечением. Она могла с нетерпением ждать еды, но пока стрелка не доползала до определенной минуты, не садилась за стол. День ее был точно по минутам распределен между вязаньем, штопаньем носков, чтением, писанием писем родственникам и т. п. Переходя из комнаты в комнату, она переносила с собой будильник и то и дело поглядывала на него сквозь очки. Брат иногда потихоньку переворачивал его обратной стороной, и она приходила в недоумение, не видя цифр, протирала очки, потом семенила к столу и, обнаруживая привычную шалость внука, слегка ворчала себе под нос. Думаю, впрочем, что нечто в отношении ее педантизма и самодисциплины перешло и в наши с братом навыки, оказав нам пользу в работе, когда мы выросли. Была она суховата, лишена сентиментальности, с детьми (и своими в детстве) не была слишком ласкова. Но была ровна, не сердита, тактична. Так, она удивительно умела не вмешиваться в наше воспитание, и с мамой у нее были самые мирные отношения. Как сейчас я помню дни, когда бабушка очень хорошо и внятно читала вслух какие-нибудь книги (классиков или что-либо вроде Мельникова-Печерского{80}), мама вышивала, я рисовала, а брат, которому было еще лет 8, ездил вокруг большого стола на трехколесном велосипеде. Но и он временами прислушивался, а иногда мог так расчувствоваться, что, бросив велосипед, прислонялся к бабушке и плакал. В связи с велосипедом у него было даже прозвище «гроза читателей».

Бабушка была домоседка и ужасно не любила никаких переездов с места на место. Выйдя замуж, она едва ли даже меняла когда-нибудь квартиру в Воронеже, по рассказам расположенную в первом этаже, просторную и удобную. При том, что они, как она рассказывала, не сводили никогда концов с концами, у них всегда была няня и по большей части кухарка. Детей было много, восемь человек, и из них только один ребенок умер в детстве. Однако размеренная жизнь бабушки, чистота, порядок и точный строй жизни во времени не нарушались, потому что четыре сына, подрастая, переходили все в воронежский кадетский корпус и бывали дома только в праздники. Сестра бабушки, – тетя Надя, – как ее называли мои родители, была старой девой и таким же мерным и упорядоченным образом жила со своим холостяком-братом, генералом в отставке, тоже в Воронеже. Его звали дядя Лёка, и он при всем своем хладнокровном темпераменте прижил к старости ребенка от их кухарки. Судьбой мальчика он был очень озабочен, и дело разрешилось тем, что его усыновил имевший двух дочек брат, бывший генералом (еще не в отставке) в Москве, так что этот мальчик – Саша – числился нашим родственником.

Странные бывают браки и пары. Так было и у бабушки с дедушкой, которые являлись абсолютными противоположностями. Дедушка был до того живым, веселым, темпераментным человеком, что, когда пришло время выйти в отставку, он выбрал такую работу, которая давала бы ему возможность максимально много находиться в разъездах и не пребывать в доме с его педантично-неподвижным укладом. Он стал железнодорожным инспектором и вечно находился в командировках. А так как работа в те времена была не слишком регулярной, то, вероятно, не меньше времени он проводил у своих приятелей в имениях, ибо его страстью была охота и он был председателем охотничьего общества Воронежской губернии. Поэтому у бабушки было одно неудобство, – он приезжал вечно с собаками и они нарушали распорядок в доме, что она, однако, со свойственным ей тактом стоически выносила. Недавно умершая древняя старуха Чебышева, отец которой был управляющим одним из царских конных заводов и жил при заводе в имении, рассказывала мне много раз о том, что значил приезд моего деда к ним, а следовательно, и в другие места.

«Зёзя», как его на польский манер звали и бабушка, и все друзья, вносил в каждый дом столько жизни, будто врывалось дуновение или даже вихрь свежего воздуха. Возня с детьми, беготня по дому, шутки, смех, непрерывное движение охватывали все и всех, пробуждая от спячки. До конца жизни стройный, худой, высокий, он и внешне был создан для жизни деятельной и подвижной. Сразу же организовывались охоты в зависимости от возможностей хозяев и конные, и пешие, и с легавыми, и с борзыми. Он был великолепный наездник, входивший на охоте в яростный азарт. Но азартность его не ограничивалась этим. Вечером организовывались карточные игры, и он так набрасывался на своих партнеров, делавших промахи, независимо от их ранга, что даже решено было там, где он играл, ввести штраф гривенник за каждое резкое нападение на кого-либо. Говорят, что он обычно сначала терпел некоторое время, потом вытаскивал заранее гривенник, который клал рядом с собой, а затем, не выдержав, бросал его на середину стола и отводил душу. Одни обижались, другие, – большинство, – прощали ему все за его обаятельность и непосредственность. Сердиться всерьез на него было трудно.

Когда выросли дети, оказалось, что все они азартные картежники в отца, даже дочки. Мужья дочек тоже втянулись в страсть к преферансу, винту и другим картежным премудростям. И в воронежской квартире, когда приезжал дедушка и в воскресенье собирались все члены уже взрослой семьи, расставлялись несколько столиков и начинались несколько пулек. В процессе игры страсти до того накалялись, стоял такой крик, что однажды летом, когда окна были открыты, какой-то прохожий наклонился в одно из этих окон и с испугом спросил: «Что здесь происходит? Ведь так и до драки, и до убийства можно дойти. Не пора ли уже позвать полицию?»

Надо думать, что у дедушки и в отношении женщин было достаточно темперамента и бабушка никак не могла его удовлетворить. Но так как романы разыгрывались явно вне Воронежа, то сведений о них не дошло. Что могли знать об этом дети? А бабушка едва ли и хотела что-нибудь знать. Помню только, как в детстве я случайно слышала ее разговоры, для меня не предназначенные. Во-первых, она с гордостью отмечала, что, – не в пример нынешним нескромным временам, – Зёзя ее никогда не видел обнаженной, – только в длинной до пят ночной рубашке. Во-вторых, она сетовала на то, как тяжко было бесконечное деторождение и как Зёзя легко и весело относился, приезжая, к очередной новости, что будет еще ребенок. – «Вот и хорошо! – говорил он. – Опять у тебя будет новый маленький». А сам уносился в очередные разъезды, бывая дома гостем со своими вечными собаками.

Его известность как специалиста-охотника была так велика, что принц Ольденбургский{81}, огромное имение которого Ромны{82} находилось под Воронежем, пригласил его наездами ведать здесь охотничьими делами, и дед согласился, – ведь лишний заработок был весьма полезен в его большой семье. Воображаю, какие «толстовские» охоты он заказывал там, когда съезжалось соответствующее «общество»! А одна старушка в Воронеже рассказывала мне, как однажды немец-управляющий в Ромнах пустил сплетню, что дедушка истратил не таким образом, как должно, сумму, выделенную на охотничье хозяйство. И когда это дошло до дедушки, он, схватив свои револьверы, бросился в Ромны стреляться с клеветником, оскорбившим его честь. Управляющему пришлось публично извиняться, чтобы избежать дуэли с лучшим стрелком губернии.

Насмешливостью, не злой, а веселой, шутливой, он был полон до краев. Мама вспоминает, что, когда она была невестой папы и приходила в гости к ним в присутствии дедушки, он все время подсмеивался над их влюбленностью и однажды, когда папа незаметно гладил ее руку под скатертью, тот принес старый домашний башмак, сунул на колено папе и сказал: «Помусоль-ка лучше эту туфельку, а то ты уже надоел Мусе своими ласками».

Привезя неприязнь к Польше, где ему было так плохо в детстве, и смеясь над «панским гонором», он был по характеру типичным поляком, пусть не с «панским», но гордым гонором и страшной вспыльчивостью. К числу анекдотов о нем относится и такой. Он, в отличие от всей семьи, не любил котлеты с луком, и бабушка делала их ему отдельно, аккуратно втыкая в них палочки. Однажды она не проследила за этим, и кухарка палочки не воткнула. Когда сковорода была принесена на стол, дедушка мгновенно вышел из себя и, раньше, чем кто-либо успел вскрикнуть, вся сковорода была выкинута за окно на тротуар. К счастью еще, она ни в кого не попала и никого не обожгла. Обожал он укроп, посыпал им все и говорил, что с ним любое кушанье вкусно. Дети как-то спросили его, относится ли это и к мороженому. – «Конечно», – горячо вскричал он. Они побежали за мороженым, и он, лукаво посмеиваясь в свои закрученные польские усы, густо посыпал сладкое укропом и съел, похваливая. – «Когда я умру, – говорил он бабушке, – ты мне не клади в руки всякие там крестики; положи хороший пучок укропа, – пусть он для меня и на том свете хорошо пахнет».

В отношении религии он был человеком весьма равнодушным, – недаром и католичество так легко сменил на православие. В церковь почти никогда не ходил, и делал это, только если уж неудобно было избежать. Зато очень любил, как и все радости жизни, вкусно поесть и выпить. – «На Пасху, бывало, – вспоминала бабушка, – он всегда скажет: вы идите к заутрене, а я лучше тут дома у красивого стола похозяйничаю. Нарежет все, расставит, разложит и, конечно, уж раньше времени всего напробуется».

Конечно, был он создан в противоположность бабушке для любви к путешествиям и дальним странствиям. И я могу гордиться тем, что Пржевальский{83} отгадал в нем себе товарища, вполне подходящего и желанного. Я не расспросила бабушку в детстве, как они были знакомы. Помню только, что вместе охотились и в карты играли, но в самом ли Воронеже они встречались или где-то еще, не знаю. Только Пржевальский пригласил дедушку в очередное свое путешествие. – «Это была самая большая трагедия его жизни, – говорила бабушка. – Ведь Географическое общество{84} брало на себя только его содержание во время путешествия и ничего не давало на содержание семьи. А как мы могли просуществовать без его жалованья? Ведь мы жили только на это. И бедному Зёзе пришлось отказаться». – Думаю, что бабушка даже и не представляла себе всю эту трагедию реально, – слишком она была от нее далека. А я уже в детстве переживала ее остро и живо. И если во мне так сильны были всю жизнь гены путешественника, то это досталось мне явно от деда, через поколение, минуя его детей, из которых никто такими склонностями не отличался. С какой грустью, когда я была в музее в Пржевальске{85}, я представляла себе, что здесь, среди сподвижников великого путешественника, по праву мог бы занимать место и портрет Иосифа Антоновича Знамеровского.

Интересно, что их роднили и охота, и карты, и польское происхождение по крови. И при антипольских настроениях деда сколько польских словечек, поговорок, выражений вошло в меня с детства уже через отца, который по-польски вообще совсем не разговаривал и был завзятым русским патриотом. К основанной им русской ветви своего рода дедушка тоже не был равнодушен. У него все время появлялись на свет внучки, и когда родился первый внук Знамеровский, – мой брат Борис, – дед был в восторге. Однако в том же 1915 году он и умер, скоропостижно, после какой-то охоты ночуя в каком-то имении, и уж конечно не дома. Лег спать и не проснулся, так что смерть его была легкой и соответствующей его жизнеутверждающему нраву. Конечно, я не помню его, хотя он меня и видел вскоре после моего рожденья. Но он всегда жил в моем воображении как человек для меня особенно привлекательный в смысле многих черт характера. Только вот любовь к картам, присущая всем типичным Знамеровским, мне оставалась абсолютно чуждой. Впрочем, по сравнению с живыми сангвиниками Знамеровскими я и во многих других отношениях не была типичной. Думаю, что дедушка, как и папа, был так деятельно-подвижен, что для созерцательности, для особой любви к книгам и тем более стихам у него не хватало места. И я вспоминаю, как в лагерь в Лугу{86} в 30-е годы приехала бригада поэтов, слушать которую отправилась мама, любившая поэзию, хотя и не слишком разборчиво. Папа пришел в гнев. «Кто это пустил в лагерь этих пустомелей?» – «Комиссар{87}», – оправдывалась мама. – «Тоже придумал стихоплетов пускать!» – «Но ведь Пушкин тоже стихоплет. Разве ты его не любишь?» – Папа несколько смутился. Но потом буркнул: «Я его не за стихи, а за прозу люблю. Ведь у него и повести есть».

Кончая с отцовской линией предков, могу еще добавить, что все три брата бабушки Грюненвальды умерли до революции и никакого потомства этот род не оставил. Пара дочек и незаконный приемыш Саша, бывший еще мальчиком, затерялись где-то в волнах революции и, видимо, погибли. Род был неинтересен, и только одно лицо врезалось мне в детстве в память. Жена младшего из братьев Александра, красивая женщина с цыганским темпераментом, бросила его и вышла замуж за другого офицера, что по тем временам было, конечно, огромным скандалом. Она забрала с собой и их единственную дочку Валентину, которую я знала короткий срок как тетю Валю. Перед самой революцией они, как и мы, жили в Киеве, где служил ее муж – офицер, крымский грек Сакелари. Потом рассказывали, что молодая чета была образцом безумной любви. Но Сакелари погиб во время автомобильной катастрофы в Крыму, и близкая к безумию тетя Валя уехала в Москву к матери, а затем следы их затерялись. Она была необычайно хороша собой. Ее фотография, хранившаяся у мамы, всегда заставляла меня приковывать к ней взгляд, даже случайно открывая альбом. Это был безупречно прекрасный, женственный, поэтически-задумчивый образ, напоминающий мне только знаменитую мадонну реймского собора{88}. Когда она появлялась в ложе театра, на нее обращались бинокли со всех сторон.

Род моей мамы был совсем другим, но о нем тоже надо немало рассказать, раз уж я решила запечатлеть, хотя бы бегло, образы предков. Со стороны бабушки он начинается трагической историей, характерной для тех времен. Прабабушка была бедной дворянкой, сиротой, украинкой из Харьковской губернии{89}. Кроме исключительной мягкости и доброты, любви к дедушке и умения быть ласковой с детьми, она ничем особым не отличалась. Но юность ее началась не совсем обычно. Как круглая, ничего не имевшая сирота она была взята в дом своей теткой, богатой харьковской помещицей, фамилия которой была у меня раньше записана, но во время войны затерялась и забылась. В этой семье, от которой идет моя украинская кровь, была еще родная дочка. Когда девушки подросли, дочь влюбилась в актера какой-то бродячей труппы. Конечно, мать не могла и слышать о подобном браке, любовь же была так сильна, что девица бежала с актером и с ним повенчалась. Мать, отличавшаяся беспощадно-жестоким характером – может быть, вроде какой-нибудь Салтычихи{90}, – прокляла дочь и поклялась, что никогда ее больше не признает. Легко себе представить, как после богатства избалованная и изнеженная девушка попала в обстановку не только крайне трудную, но просто на дне нищеты. Кажется, у нее был ребенок. И она, и он заболели чахоткой и она буквально сгорела в какие-нибудь два-три года. Только тогда ее мать почувствовала все-таки раскаяние. В связи со стремлением к божьему прощению не только деньги потекли в монастыри и церкви, но она решила, дав своей воспитаннице-сироте маленькое приданое, выдать ее обязательно замуж за священника, выхлопотать для него хороший приход и заставить его всю жизнь замаливать ее грех. Для этого она повезла на зиму племянницу в Киев как центр церковного образования. В ее дом приглашались почти исключительно семинаристы, и у нее хватило в приливе раскаяния хоть самого минимального великодушия, – она предоставила выбор жениха самой воспитаннице. Выбор был сделан быстро, потому что среди семинаристов выделялся исключительной, типично-южной, жгучей красотой молодой крымский грек, в которого девушка страстно влюбилась. Она была невзрачна по сравнению с ним, но любовь иногда рождает любовь, и он ответил ей искренней взаимностью. Поженившись, они мирно и дружно провели жизнь в большой по тем временам слободе Бутурлиновке{91}, недалеко от Воронежа. Моя мама, не будучи любимой дочкой своей матери, большую часть детства провела у этих дедушки и бабушки, души в них не чая и переживая каждый отъезд от них как большое горе. Настоящая греческая фамилия моего деда мною потеряна и забыта, но по обычаям семинарий ему эту «несуразную» фамилию сменили на вполне пристойную, русскую, и были они с тех пор Краснопольскими. Дедушка был мягок, любил читать светскую литературу, имел хорошую библиотеку и заботился о распространении культуры вокруг себя, начиная с собственных детей. Сыновья его стали учителями в той же Бутурлиновке, – их, насколько я помню, было два и на фотографиях они выглядели похожими на Куинджи{92}.

Но особое место в этой скромной и тихой семье заняла дочь – Ольга Ивановна (ил. 16, 17, 18), моя бабушка по маме. К ней перешла внешность отца, и она уже девочкой выглядела как будущая восточная красавица. Даже в старости, когда я ее знала, она имела толстые, все еще черные с проседью косы, абсолютно черные глаза под густыми смоляными бровями, тонкие черты лица, которые мне казались даже не греческими, а турецкими. Воронежские старики и старухи, знавшие ее когда-то, говорили, что она считалась одной из первых и притом самой экзотической красавицей в губернии.

Не знаю, где и как, но, когда ей было лет 12, ее увидел брат министра Сухомлинова{93}, блестящий гвардеец, не то улан, не то гусар{94}. Он так страстно воспылал любовью к девочке, что сделал тут же предложение ее родителям, прося после совершеннолетия ее руки. Старики были ошеломлены «такой честью». А он заявил, что она должна учиться не в гимназии, а в лучшем частном воронежском пансионе{95}, на его средства, потому что ее воспитание должно соответствовать той светской жизни, которую ей придется вести, став его женой. Девочка была еще, видимо, очень аморфная и послушно поступила в закрытый пансион. Усиленное изучение языков, музыки, рисования, светские манеры, – все это становилось ее достоянием. У нее оказалась поэтичная натура, она всю жизнь, – хотя и весьма любительски, – писала стихи, была склонна к фантазиям, к страстным порывам, отличалась своенравием, упорством, а позже и тяжелой властностью. Жених очень часто посещал пансион, отличаясь удивительным постоянством чувства. У меня до войны хранилась маленькая фотография с изображением бабушки после окончания пансиона в бальном, декольтированном платье, в профиль, с тяжелой массой волос, падающих сзади на шею. Казалось, все шло так, как было намечено. Но когда уже делались приготовления к свадьбе и жених приехал в Бутурлиновку повидаться, он был охвачен таким порывом страсти, что наедине бросился к невесте со слишком бурными и чувственными ласками. Как подобает девице того времени, она страшно испугалась и, кроме того, почувствовала вдруг к нему отвращение. Прибежав в слезах к родителям, она сказала, что замуж за него никогда не выйдет. История была скандальная. Старики ее всячески уговаривали, жених умолял, обещая ждать сколько она захочет… Но в это время случилось еще происшествие. Ольга была где-то в гостях в имении и зимой возвращалась ночью домой, как обычно, на тройке. За ними погналась стая волков. Опасность была так близка и велика, испуг был таким потрясающим, что она дала богу клятву вообще не выходить замуж и уйти в монастырь, если они будут спасены. Эта клятва стала еще одной опорой в ее отказе жениху. Однако отец и мать ее не были настолько фанатично религиозны, чтобы придать значение подобной ситуации и допустить уход в монастырь совсем еще почти девочки и притом такой образованной, светской, прекрасной. Они решительно воспротивились этой прихоти, уверяя, что это их просто убьет, тогда своенравная дочь, чтобы избегнуть брака, ей предназначенного, тоже без всякой любви приняла первое же предложение, которое ей было сделано, – Виталием Ивановичем Дегтяревым, воронежским помещиком средней руки, моим дедом. Конечно, бабушка была незаурядным по своим возможностям, по-южному страстным и темпераментным человеком. Но меня поражает то, что этот темперамент явно никогда не распространялся на мужчин. Никто не знал, не слышал, не говорил о том, чтобы она когда-нибудь кого-нибудь любила. Дедушкой же – мягким, добрым, тихим, бесхарактерным – она просто командовала, в то время как он ее обожал.

По рассказам мамы, у них было красивое, сходное с теми, которые обычно изображаются на картинах передвижников{96}, имение Гвазда{97}, со старым домом, садом, с зарослями сирени, и дом в Воронеже. Род Дегтяревых не был знатен, но был достаточно старинен, потому что вписан в дворянскую книгу при Иване Грозном{98} с обозначением «стольного места»{99}. Явно это было новоиспеченное опричное дворянство, которому раздавались тогда куски земли в средней России, и можно представить себе, что мой предок с этой стороны разъезжал с песьей мордой у седла и зверски корчевал на Руси «измену». Между тем в то время, когда росла мама, у меня создается картина не тургеневской среды и усадебного быта, а скорее чего-то близкого к пошехонской старине{100}. Не только в пансионе, но и в Бутурлиновке у родителей бабушка жила в условиях иной культуры, здесь же были старые полоумные тетки, какие-то приживалки, полное предрассудков окружение не слишком образованных соседей. Видимо, единственное, что оставалось для заполнения жизни, – уйти в детей. И бабушка родила их одиннадцать. Но почти все сразу же умирали. Выросли только три дочки, и достигли 16 и 18 лет (поочередно) два сына, затем тоже унесенные болезнью. Сыновей, которые уже учились в корпусе, бабушка обожала до ненормальности. Когда старший умер, она, уже не молодая, добилась того, что родился другой. После его смерти ее экзальтированная натура впала в полное отчаяние. И она пришла к твердому убеждению, что все это – кара ей от бога за когда-то невыполненную клятву. И без того сильная, ее религиозность развилась с этого времени в нечто фанатичное и ненормальное. Она стала своим человеком в монастырях, тратила на них массу денег. А после смерти дедушки уже после революции, в 20-е годы (!), все-таки тайно приняла пострижение в одном еще действовавшем монастыре.

Из своих трех дочерей она любила, в сущности, только одну – Александру Витальевну (тетю Шуру) (ил. 22), которую сделала не только тоже фанатически религиозной, но которой испортила всю жизнь, устраивая ее по-своему. Для мамы (ил. 20, 21) было счастьем, что ее детство прошло в Бутурлиновке больше, чем дома, и влияние матери на ее жизнь оказалось ничтожным. Дочери были красивые, южного типа, подобно матери. И мама отличалась от бабушки не только большим для того времени свободомыслием в отношении устройства своей судьбы, но и поэтической влюбчивостью. Было в ней общее с Наталией Ростовой{101}. В 15 лет она романтически целовалась в кустах сирени с Борисом Замбржицким{102}, молодым офицером, сиротой, в детстве переведенным в православие поляком, красивым, постоянно в силу каких-то причин бывавшим у них летом в Гвазде. Они тайно были уже женихом и невестой. Потом все это расстроилось, и так и не женившийся Борис, когда мама выходила замуж, в сожалении о не свершившемся, подарил ей до сих пор у нас хранящегося «Малаховца»{103} с большой нежной надписью. Во время мировой войны он умер от сыпного тифа. Второй жених был тоже поляк – Станислав Банковский, студент медицинского института, брак с которым расстроили его родители, требовавшие, чтобы мама перешла в католичество. Он был тоже очень хорош, и любовь была пылкая, но у мамы наступило охлаждение, потому что он не любил настолько, чтобы пойти против воли родителей. И третий жених был ее ровесник папа, опять полуполяк (ил. 19). Роман завязался, когда папа учился в Петербурге в Михайловском артиллерийском училище{104}, и длился три года, пока он не получил право жениться, выйдя в офицеры в 1911 году. Странно это тяготение мамы к полякам, – ведь в ее жилах польской крови не было. И я помню, как, первый раз увидев среди других 17-летних мальчиков Павлушу, она мне сказала: «Он самый интересный из них. Удивительно умеют быть интересны и обаятельны польские мужчины».

Папа с мамой (ил. 19) были всю жизнь очень любящей парой, и я выросла в условиях этой верной, нежной, преданной любви. Кроме того, мама была матерью по призванию. Она никогда не работала, но все отдавала семье и нам с братом Борисом, названным в память первого жениха. Все, что могла найти и в себе и вокруг, чтобы дать нам образование… Все, что находила в своих представлениях, – порою и сентиментальных, и не лишенных предрассудков, – чтобы воспитать нас морально, этически. Папа был вспыльчив, горяч, вечно деятелен, мама была хозяйственной, домашней, умевшей терпеливо реагировать на папины вспышки, всегда с ним считаться, но вместе с тем многое ставить в результате на своем. У них был культ семьи. И эта атмосфера любви друг к другу, ласки, любви и достаточной требовательности к нам бесконечно много определила в нашем очень счастливом детстве. При том, что я – именно я, – когда выросла, очень во многом внутренне отдалилась и от дома, и от родителей, мы продолжали любить друг друга, а они меня с незаслуженным всепрощением и восхищением. В детстве же все было просто и гармонично. И я навек благодарна им как за безграничную любовь их, так и за то детство, которое они мне дали.

Я едва ли буду дальше, кроме отдельных случаев, возвращаться к своим предкам, к своим родственникам, из которых ближайших, непосредственно связанных с нашей семьей на жизненном пути, я как раз и упустила. Это более обыкновенно и менее интересно, чем «дела давно минувших дней, преданье старины глубокой»{105}. Решусь добавить к сведениям об этой старине упоминание только еще о нескольких не сохранившихся реликвиях, уже слишком давно утративших всякое реальное значение, а для меня имеющих все же интерес как для историка и искусствоведа. Во-первых, у старшего брата папы – дяди Саши – хранились печать с тем гербом, о котором я узнала в Польше, и, во-вторых, грамота Стефана Батория{106}, в которой он подписывал назначение какого-то Знамеровского тех времен воеводой завоеванного куска Молдавии. Знала я об этом только от тети Таси. Когда ее уже не было на свете, а дядя Саша умирал в Москве в первой половине 30-х годов, я спросила у него, целы ли эти любопытные исторические «никчемности», которые дедушка вывез из Польши, а сам не имел средств даже для участия в экспедиции Пржевальского. Дядя Саша возмутился (он был добрый, вспыльчивый, живой сангвиник, как и другие его братья) и ответил мне, что я дура и что нелепо было бы хранить такие вещи, от которых можно не обобраться неприятностей, поэтому он все сжег. Серьезность этого я оценила вполне уже через несколько лет, когда без всякой вины погиб в 1938 году младший папин брат – дядя Миша, теперь посмертно реабилитированный. Все они были офицеры старой армии, но дядя Саша после революции занимался уже не военным, а экономически-бухгалтерским делом. Очаровательный же весельчак и шутник дядя Миша (ил. 19, 71), окончивший военную инженерную академию, был гражданским инженером сначала в Ленинграде, а потом в Москве. Ни папа, ни дядя Миша не интересовались стариной в отличие от тети Таси, она мне все рассказывала как интересные романы по секрету, а они даже не знали о существовании подобных реликвий, говорящих, что, видимо, по мужской линии мои предки всегда были военными. Офицером был и второй после дяди Саши брат папы – дядя Володя, но он погиб гораздо раньше моего рожденья, и притом романтически. Любитель выпить, любитель ухаживать за барышнями, он был самый большой гуляка из братьев, – в то время как этот термин неприложим к папе при всей любви его к радостям жизни. По версии, которую я слышала несколько раз в детстве от бабушки, дядя Володя и его товарищ были влюблены в одну и ту же девицу, которая, видимо, не проявляла к кому-либо из них предпочтения, и они считали, что она даст согласие тому, кто первый к ней настойчиво посватается. Так ли это, не знаю, но, конечно, чести девице это не делает. И вот товарищи разыграли американскую, модную в то время дуэль. Жребий вытянул дядя Володя и застрелился. Может быть, истинная причина была и другая, – ведь стрелялись легкомысленные молодые люди из-за дурных болезней… Думаю, что даже папа не знал здесь правды.

И еще упоминание об одной реликвии, а заодно, – чтобы потом не возвращаться к этому, – и о конце бабушки Ольги Ивановны. Когда после революции Гвазда была отобрана, крестьяне этой деревни, любившие дедушку Виталия Ивановича за то, что он, как говорится, даже букашку обидеть не мог, предлагали ему остаться жить у них и обещали, что до конца жизни они о нем будут заботиться. Однако бабушка с дедушкой переехали в свой дом в Воронеже, продали его и купили меньший, который тоже скоро так наполнился жильцами, что уменьшился до трех комнат. В комнате бабушки всегда горела лампадка перед большой не иконой, а в полном смысле этого слова картиной, изображавшей скорбящую богоматерь и имевшую соответствующую латинскую надпись: Матер Долороза{107}. Написана она была, как я сказала бы сейчас, в караваджистской{108}, несколько жесткой и провинциальной манере, но, как мне помнится, ее принадлежность XVII веку не вызывала сомнений. По семейному преданию, картину привез один из Дегтяревых в первой половине XIX века, офицер, почему-то бывший в Испании и доставший ее там. С тех пор она переходила в семье из поколения в поколение. И то, что бабушка, при ее фанатизме, с почтением относилась к католическому образу и явно даже любила его, кажется мне отголоском той культуры, которую она приобрела в молодости, значительно потом растеряв среди не сплошного, но все же сильно окружавшего ее «Пошехонья»{109}. Мне тоже нравилась эта картина, и, когда я была в Воронеже последний раз – в 1939 году, – бабушка, видя, что я ею любуюсь, вдруг сказала, что завещает ее мне. – «Неверующая ты, – покачала она головой. – Но все же от тебя икона хоть в музей перейдет, а так и совсем среди непонимающих людей погибнет». – Это очень меня удивило, как и то, что она подарила мне свою библию на русском языке, узнав, как мне нужна она для понимания сюжетов в искусстве. И надпись сделала, будто надеялась, что содержание священной для нее книги повлияет на такую безбожницу, как я. Эта библия со всем прочим пропала у нас во время войны. Но война принесла также одновременную гибель и «Скорбящей мадонне», и бабушке. Когда немцы брали Воронеж, ареной боя постепенно стал тот район, где находился бабушкин дом. В это время она жила только со своей любимой старшей дочкой тетей Шурой. Немцы, врываясь в дома, требовали, чтобы население покинуло и их и город, не мешая военным действиям. Тетю Шуру вытолкали прикладами, несмотря на то что она объясняла неспособность уйти из дома древней старухи-матери. С толпой таких же, как она, тетя Шура должна была дойти до деревни в нескольких километрах от Воронежа, и вернуться обратно ей удалось только тогда, когда город опять был взят нашими. С ужасом обнаружила она, что от их дома, как и от соседних, остались только обгоревшие руины и фундаменты. Бабушка сгорела вместе с домом и, надо думать, считала это последней божьей карой, которую она должна перенести за клятву, когда-то данную и не выполненную в молодости.

II. Мое детство

…Стеклянная дверь, определенным образом расположенная в коридоре… Когда я говорю о ней маме, она смотрит на меня недоумевающе:

– Ты не можешь это помнить! Это было в первой московской квартире, где жили дядя Саша и тетя Лиза. Мы бывали там, когда тебе был один год…

Но я зрительно помню.

Сами мы в это время жили в Павловской Слободе{110}, где служил папа в артиллерийской бригаде. Он кончил Артиллерийское Михайловское училище вторым по баллам и имел право идти в гвардию. Но для гвардии не было никаких материальных ресурсов, и он выбрал скромное место в Подмосковье. Здесь, – хотя всю жизнь числилось, что в самой Москве, – я и родилась по старому стилю 1 января 1912 года. Маме стало плохо прямо в гостях, на званом обеде, она поехала домой, и я, не причинив ей особых страданий, стала для нее новогодним подарком. Я помню хранившиеся до последней войны трогательные письма папы и мамы о том, что у них будет ребенок… Мальчик Володя… Забавно, что, не зная об этом, в 9 лет, – когда я безумно захотела быть мальчиком, – я сама себе тоже выбрала имя Володя и даже так подписывалась в письмах.

Первые два с половиной года в Павловской Слободе. И тоже, кроме рассказов взрослых, мои собственные зрительные воспоминания. Я помню, что от входа во двор деревянный одноэтажный дом, где мы жили, стоял справа, а слева была конюшня. У меня до сих пор смутно замирает сердце от того любовного вожделения (первого в моей жизни!), которое вызывало это место. Говорят, что при вопросе, куда я хочу, я отвечала неизменно: «на кунюсню», а когда меня спрашивали, кого я люблю, я говорила одно имя «Новацек». Кто был по национальности этот папин денщик Новак? Может быть, украинец? Я не знаю. Но опять уже я сама, чувственно помню запах конюшни и ласковую морду серой (да, именно серой!) лошади рядом с тоже ласковым «Новачком», которому меня передавали на руки и который, видимо, меня очень любил. Как выглядел он сам, – это унесла память. Смутное воспоминание о елке, когда мне было 2 года, – длинная комната, свечи на елке, музыка в соседней комнате, – теперь я знаю, что это был целый оркестр самых маленьких кантонистов{111}, – и потом за огромным столом масса мальчиков. Мама всех их посадила за стол вместе с приглашенными офицерскими детьми, и они веселились, вероятно, к моему большому удовольствию от всей этой праздничности. Думаю, что в те времена подобная «вольность» была не совсем обычна, но знаю от бабушки, что дедушка о папе – еще юнкере – говорил: «А ведь Петя у нас с краснинкой».

И еще воспоминание, охватывавшее меня всю жизнь каким-то неизъяснимым ощущением поэзии не только моего детства, но далекого начала жизни вообще: звуки двух модных в то время вальсов «На сопках Маньчжурии» и «Амурские волны»{112}. Я была, по рассказам, так впечатлительна, что с трудом могла рано заснуть. Поэтому няня гуляла со мной перед сном, в то время, когда папа и мама, – видимо, достаточно часто, – проводили вечера в офицерском собрании. Я опять и зрительно, и всем существом ощущаю тихую, пустую вечернюю улицу, почти не освещенную среди деревянных небольших домов. Тихо идем мы с няней, пока не достигаем тоже деревянного и тоже одноэтажного, но большого дома с огромными, как мне казалось тогда, ярко освещенными окнами. И уже издали звуки этих вальсов. Мы стоим против окна, и я вижу, как кружатся пары, офицеры и дамы в длинных платьях. Конечно, я не различаю ничего подробно, но няня говорит: «Посмотри, вот мама кружится тоже. Любит она у нас танцевать». – «А папа?» – «Папа нет. Вот пойдем к другим окнам. Видишь, столики. Это папа в карты играет». И снова укачивающие на сладких волнах звуки этих первых в моей жизни запомнившихся вальсов.

Уже по рассказам знаю, что мама именно в это время была очень хороша, что у нее был постоянный поклонник, красивый офицер Фамишкин, блестящий танцор. И она даже обижалась на папу, что он ее не ревнует, а предоставляет на весь вечер танцам и поклоннику, сам играя в преферанс. Но папа всю жизнь был удивительно уверен в маме, в чем он никогда и не ошибся. Их жизнь представлялась такой идеально счастливой, что она соблазнила даже старого холостяка Михаила Михайловича Сахалтуева жениться на маминой сестре тете Шуре, когда та приехала в гости из Москвы. Только что овдовевшая, красивая, сверхмодная при всех аскетических влияниях бабушки, тетя Шура наслаждалась освобождением от богатого, но настолько не любимого мужа (за которого бабушка выдала свою любимицу), что, по ее рассказам позже, она высовывала мокрую голову в форточку зимой, чтобы получить воспаление мозга и умереть. Однако Сахалтуев (ставший для меня дядей Микой) не приобрел того счастья, которому позавидовал, – тетя Шура, безумно любившая бабушку, никогда не имевшая детей, впавшая с годами в религиозный психоз, никогда не умела любить ни одного мужчину. Помню, что лет в 12 я слышала от нее о ее увлечении перед первым браком одним уланом, который предлагал ей бегство с ним. – «И ты не убежала?» – с возмущением спрашивала я. А она, добрая, безвольная, покорная всю жизнь тяжкой воле бабушки, отвечала только, – глядя на меня с удивлением: «Как ты можешь говорить подобные вещи? Это убило бы бабушку. И потом, какой позор для семьи!»

Некоторые маленькие события приобретают огромное значение в судьбе человека, несмотря на всю свою случайность. Так произошло и в Павловской Слободе, что, конечно, известно мне только по рассказам. Командир бригады, старый генерал, во время учения на плацу потерял свое обручальное кольцо. Он был суеверен, а его старушка жена тем более. Солдатам было велено пройти весь плац строем, перерывая палками песок и гравий. Но кольцо не нашлось. И вдруг через несколько дней папа проходил один здесь же и увидел, как блеснуло что-то под его ногами. Это оказалось то самое кольцо. Что говорить о радости старой генеральской четы! Сам генерал был в таком восторге, что счел это предзнаменованием счастливой папиной жизни и дал слово, что он сделает все от него зависящее, когда представится случай поспособствовать какой-нибудь удаче молодого поручика. Что было еще? Конские скачки, на которых папа дважды брал призы, но которых я зрительно не помню. Может быть, меня и не брали на них, удовлетворяя мою с пеленок проснувшуюся страсть к лошадям ежедневными посещениями конюшни и «Новачка» с серой лошадью. Но до сих пор у меня висит стек с собачьей головой на рукоятке, полученный папой как приз на скачках с препятствиями.

Мне было два с половиной года (ил. 23), когда началась Первая мировая война. Мама ожидала рождения второго ребенка, и папа поселил нас в Москве в большой квартире дяди Саши, служившего в интендантстве, а сам с бригадой отправился на польский фронт. Конечно, смысл происходящего до меня не мог дойти даже в самом детском преломлении. Я помню другое, – уход почему-то от нас на некоторое время очень мною любимой няни и опять зрительно: балкон квартиры, выходивший на Патриаршие пруды, в какой-то мере расположение комнат и красивую обстановку самой квартиры, – во всяком случае, большой, нежных серо-голубых тонов ковер в гостиной. Я бывала в этой квартире и потом, гораздо позже, когда она была коммунальной и переполненной, а сама я кончала школу. Но однажды лет 10 тому назад, проведя в Москве один день от поезда до поезда, летом, я забрела на Патриаршие пруды. Я сразу узнала серый дом на углу Малой Бронной и бывшего Ермолаевского переулка, хотя вспомнить, в которой квартире мы жили, уже не могла. Я села в саду на скамейку, там, где ежедневно гуляла в детстве, и смотрела на черных лебедей, которых в те давние времена здесь не было. К моим смутным воспоминаниям прибавились мелькавшие один за другим рассказы взрослых. Я была большой фантазеркой и очень капризной в тот период. Няня куда-то уезжала, а потом была занята родившимся в начале 1915 года братом, и мама буквально не могла со мной сладить. Я могла устраивать скандалы от того, что у меня «ротик не поет», хватать ножницы, чтобы отрезать себе ресницы, приставать ко всем на балконе, почему, когда смотришь с балкона, оказывается, что «лошадки не на ножках стоят, а лежат на животиках»; я не хотела есть то, что мне давали, и с появившейся у меня картавостью кричала: «Щей-борщов, кипяченого морока в рот не беру!» – Меня наказывали, ставя в угол и еще больше запирая в ванную комнату с маленьким окошком, чтобы я «обдумала свое поведение».

Что я обдумывала, я не знаю, но говорят, что из упрямства я не плакала, а, разговаривая сама с собой, могла любое время просидеть в ванной. Разговоры мои были о сказках, которые мне читали. А чтобы родным стало стыдно за применение ко мне наказаний, я при гостях громко и вызывающе заявляла: «Когда я капизю, меня запирают в ватерклозет», применяя эту ложь к расстройству мамы и к гневу тети Лизы.

Дядя Саша, – добрый, веселый, беспечный, – никогда хорошо не учился, как и дядя Володя, в отличие от сильно разнящихся с ними возрастом папы и дяди Миши. Поэтому дедушка называл двух младших сыновей «улучшенным изданием» своей семьи. Поэтому дядя Саша кончил только пехотное училище, а в интендантство, – по моему мнению, – попал не без стараний тети Лизы, его жены, которую я очень не любила с детства. По женской линии она происходила из Буниных и была отдаленной родственницей поэта; – по мужской линии – от обрусевших польских помещиков Клобуцких, из которых следует упомянуть только ее брата Варгиза, ушедшего из романтических побуждений «спасать буров» и «бить англичан». Там он и погиб. Сама тетя Лиза, – пикантная, нарядная, модная блондинка, – сочетала приветливость и любезность с умением обделывать выгодные делишки, используя даже своих поклонников и флирт с ними. Она вела очень светский образ жизни, и дядя Саша буквально прятался по вечерам в свой кабинет с любимой им губной гармошкой, чтобы избежать шумного общества тети Лизы. И она тоже уделяла внимание моему воспитанию, считая меня недопустимо капризной и своенравной. Утром, когда она намазывала краской брови и должна была ждать некоторое время, раньше чем ее стереть, она приходила в нашу комнату и читала мне длинные, скучные нотации. У меня сохранились зрительные впечатления от этого, но в смысл ее слов я, наверно, и тогда не вникала. Я только заранее говорила мрачно: «Вот идет тетя Йиза с чойными бйовями…», – и ожидала соответствующей проборки. Зато я очень любила дочерей дяди Саши, гимназисток Нинику и Лелику, как я их называла. Они со мной возились, рисовали мне картинки, читали сказки. У них была склонность к детям, и даже к таким капризным, как я. В это время в Москве жила также папина сестра тетя Женя с семьей, и я прекрасно помню, как ее муж дядя Франц (поляк Рачинский) одевал наусники на свои красивые, черные усы. Сохранился рассказ о том, как я учила тетю Женю капризничать: «А ты рожись на пор, бей ногами об пор и кричи громко». – «Ну, вокруг тебя в это время мама танцует, – отвечала тетя Женя, – а кто же будет вокруг меня танцевать?» – «Дядя Фьянц», – заявляла я решительно.

Насколько Знамеровские, – несмотря на флегматичность их матери, – были горячи и нередко далеки от благоразумия, говорит пример тети Жени, хотя внешне она одна была похожа на бабушку, а не на тонко- и удлиненнолицых Знамеровских. Она встретилась с дядей Францем на балу в Воронеже, и между ними вспыхнула мгновенная любовь. Однако он был женат, и хотя давно не жил со своей женой, пребывавшей в Польше, развод с ней был невозможен, – они были католиками. Он пришел к бабушке и дедушке и чистосердечно рассказал обо всем, заявив, что он может в Киеве достать фальшивые документы о браке с тетей Женей и никто не будет знать об этом, так как его первый брак в России никому неизвестен. Тетя Женя не колебалась. Вероятно, бабушка была в ужасе, а дедушка одобрил все махинации, ведущие к счастью влюбленных. Они действительно очень любили друг друга, дядя Франц работал в Москве по какой-то «штатской» линии и у них были две дочки-гимназистки и младший сын Володя. Я обожала его в те времена, – никто не играл со мной так бурно и весело, как он, да еще с великолепной шотландской овчаркой, счастливым владельцем которой он был и на которой я могла ездить верхом. Известно, как тянуло поляков в Польшу, по которой тосковал и дядя Франц, не имея возможности со своим фиктивным браком увезти туда тетю Женю. Когда же после революции Польша отделилась, он со всей семьей бросился туда. Конечно, все связи с ними были потеряны. Но Ниника, вышедшая в 1919 году за латыша и уехавшая с ним в Ригу, тоже оказалась за рубежом и уже после присоединения к нам опять Латвии мы узнали, что старики Рачинские умерли до войны, а дети и внуки все в войну погибли. Володя, – как и два двоюродных брата Павлуши от его тети, вышедшей до революции замуж за юриста в Белостоке, – были голубыми уланами. Может быть, они даже знали друг друга… Но Володя в самом начале войны попал в плен к немцам и в немецком лагере нашел свой ранний конец.

Конечно, большим событием в нашей семье было появление моего брата Бори. Но это событие не вызвало во мне никакого восторга. Во-первых, тут играли роль, видимо, и эгоистические соображения. Я перестала быть центром внимания. Во-вторых, он плакал ночью, а я плохо по-прежнему засыпала, повторяя без конца свои дневные впечатления, начиная хотя бы с лежащих «на животиках» лошадок. И то, что мне мешал детский плач, приводило меня в неистовство. В-третьих, у меня на всю жизнь сохранялась нелюбовь вообще к «младенцам», просто даже брезгливое к ним отношение. Это проявилось уже тогда. Надо сказать, что я по существу мало менялась в жизни, отличалась удивительным постоянством, хотя некоторые мои черты просто перерастали в новые, но имевшие те же корни. Так было и тут. По ночам я кричала: «Выкиньте за окошко этого мальчишку, он мне совсем спать не дает». Когда мне говорили: «Ну поцелуй братика! Посмотри, какой хорошенький мальчик, и весь в кружевах». – И я не хотела к нему даже приблизиться, заявляя с гримасой: «Он слюни пускает, и от него плохо пахнет». – Приехавшей в гости из Воронежа бабушке я потихоньку внушала: «Увези ты его, пожалуйста, с собой. Всю жизнь он испортил с тех пор, как появился». И так продолжалось не меньше, чем два года. Только тогда я признала Борю, ставшего удивительно хорошеньким, добрым, мягким мальчиком, нежно меня любившим, несмотря на то что и тогда я его постоянно обижала. Когда мне было 4–5 лет, меня за мои выходки и упрямство наказывали уже не ванной комнатой, а собирали в узелок кое-какие мои вещички и выгоняли за дверь квартиры, говоря: «Нам не нужна такая дочка. Уходи, куда хочешь». – Конечно, уйти мне было некуда, и я упрямо, молча сидела на ступеньках лестницы иногда час или два. Но все это кончалось такими слезами Бори, всерьез принимавшего мое изгнание и все мне прощавшего, что меня возвращали домой, приговаривая: «Только брата своего благодари, что мы тебя пускаем обратно». Все это, однако, было уже не в Москве, а в Киеве.

Чтение мне стихов и сказок уже в самый ранний период было для меня наслаждением, и я очень многое знала на память, не страдая в то время застенчивостью и любя говорить стихи сама в чрезмерных количествах. Говорят, что однажды в 3 года я была приглашена на елку к знакомым, где я среди детей оказалась самой маленькой. Все выступали под елкой со стихами, но мне эта честь не была предложена. Тогда я, к невероятному конфузу мамы, сама выдвинула стул к елке, села на него и решительно заявила: «А теперь стихи буду говорить я», – изложив залпом очень большую часть своего запаса. И еще один эпизод, много раз мне уже взрослой рассказывавшийся: вечером меня везли откуда-то из гостей на извозчике по Невинскому бульвару, и вдруг я стала кричать, чтобы извозчик остановился и мы пошли по бульвару пешком. Когда меня попытались не только урезонить, но и выяснить основания моей причуды, оказалось, что я хочу погулять по этому знакомому мне мосту. – «Но ведь ты постоянно гуляешь здесь с няней днем», – было мне сказано. – «Потому-то я и хочу погулять сейчас, – ответила я. – Ведь ночью, при луне я здесь никогда не гуляла».

* * *

Московский период моего детства неожиданно кончился в начале 1916 года. В Киеве открылось новое Николаевское артиллерийское училище, и папа был переведен туда с повышением в капитаны адъютантом начальника школы. Такой неожиданный перевод с фронта, во время войны, молодого офицера в тыл представляется на первый взгляд чудом или какой-то необычайной случайностью. Между тем это было последствием той находки генеральского обручального кольца, о которой я уже писала. Начальник нового училища оказался другом суеверного старичка-генерала – папиного начальника, – и, когда он стал подбирать себе штат для нового училища, тот настоятельно рекомендовал ему папу в адъютанты. О полутора годах, проведенных на фронте, папа не любил рассказывать, – воспоминания были слишком тяжкие. Помню только, как он, – уже в те времена человек неверующий, – говорил, что у него было суеверное убеждение: если в каком-либо брошенном беженцами месте он возьмет хоть самую ничтожную вещь, он будет ранен или убит. И это в то время, когда не только солдаты, но и офицеры брали себе то, что им нравилось, в опустевших польских домах, поскольку все равно добро должно было погибнуть.

Итак, мы вместе с няней переехали в Киев. В 1956 году я, будучи в Киеве, съездила в артиллерийское училище. Конечно, внутрь я попасть не могла, но пыталась связать детские воспоминания с настоящим, побродив около ограды. Почувствовала я, однако, только различие, а не сходство, так все изменилось за протекший срок. Между тем детские воспоминания этого времени у меня уже для моего возраста очень отчетливы. Слившееся сейчас с городом, училище стояло за городом. До него доходил трамвай мимо кадетского корпуса, но в промежутках города еще не было. На просторной территории стояли желтые кирпичные дома, – жилые пятиэтажные один за другим среди зеленых дворов, по системе, аналогичной нынешнему новому строительству. Мы занимали квартиру на последнем этаже с балконом на двор, на котором находились среди прочей зелени теннисная площадка и огромный дуб, окруженный скамейкой. Сюда няня могла меня безопасно выпускать днем играть с другими детьми, о которых особых воспоминаний у меня не сохранилось. Зато я на всю жизнь запомнила, как гусеницы с дуба залезли ко мне за шиворот под платье и я их там раздавила. Чувство отвращения было так велико, что я до сих пор содрогаюсь, когда вижу гусеницу. Помню, как вечером мальчишки-кадеты устраивали фейерверк и как я боялась гулкого лая на лестнице огромного сенбернара жившей в первом этаже семьи Руппинейт, фамилию которых, конечно, знаю уже от родителей. Вечером я с балкона смотрела, как играют в теннис молодые офицеры и юнкера с дамами и барышнями. А в воскресенье огромным удовольствием было «путешествие», как мне казалось, в березовую рощу, расположенную за училищем, пересеченную небольшим оврагом и доходившую до железной дороги. Теперь ничего не осталось от этой рощи, казавшейся мне в детстве такой прекрасной, что любое ее посещение превращалось в праздник. Целью воскресной прогулки или, вернее, ее итогом была железнодорожная будка, где мы пили парное молоко. И это молоко тоже было нектаром, тем более что только кипяченое «мороко» я не брала в рот, и, надо сказать, давно став в еде неприхотливой и некапризной, я и сейчас терпеть не могу молоко кипяченое.

Да, все воспоминания светлые и хорошие. И сама я была не такая уж плохая и капризная. Моя природная вспыльчивость обуздывалась не только наказаниями родителей и ровным характером мамы, но, может быть, больше всего моей няней. Однако раньше, чем говорить о ней, еще несколько слов о нашей кухарке и ее дочках, имеющих весьма немаловажное значение. Зрительно я помню их мать Машу, – еще достаточно молодую, с большим, круглым, черноглазым, украинским лицом, но, увы, совсем не помню девочек, которые уже учились в школе и я часто играла с ними, когда они были дома и не помогали матери. Но что значит играла? Они в мои 4 года научили меня читать. Как это случилось, каков был процесс этого, я не помню. И не помню, почему я не говорила об этом старшим. Сначала, конечно, девочки мне просто читали книжки и мы смотрели картинки. А потом… Этот момент не изгладился. И даже книжку русских сказок вижу, – формат, величину, характер иллюстраций. Вдруг я открыла перед моими родителями книгу и начала читать. По их рассказам я знаю, что они были ошеломлены, потому что я, хотя и водила пальцем по строчкам, читала не по складам. Не бегло, но гладко. Милые девочки! Как они сразу обогатили мою жизнь и придали ей новое направление. Не совсем, конечно, новое, – мне и без того бесконечно читали книжки. Но теперь книжки вытеснили почти все игрушки. Прежде всего кукол. У меня была их масса и с массой разнообразных платьев. По той простой причине, что кукол любила сама мама и любила шить им наряды. Теперь эти куклы лишь радовали порой мой взгляд, чинно сидя в детской на комоде. Одна из них по-прежнему казалась мне самой красивой, но и она не для игры, а для того, чтобы на нее взглянуть. В более «простых» кукол начал играть Боря, проявлявший при его мягком, нежном характере много «девчоночных» склонностей. Так, он любил, чтобы его одевали как девочку, плакал, если мне одевали бусы, а ему нет. Как смешно думать об этом теперь, глядя на большущего сильного мужчину, хотя многие черты характера у него сохранились. И любовь к детям, и способность играть с ними в куклы. А я ведь не любила детей и очень быстро разлюбила кукол. Зато, кроме некоторых игр, как рано для меня дома (вне рощи, вне двора) главным стали книги! Я поглощала их потом все детство и всю юность с ненасытной жадностью (ил. 35–36). И по принципу, в корне противоречащему всем нынешним (да и прошлым!) педагогическим правилам. Мама ничего не запрещала мне читать, и это было так верно. Во-первых, она помнила, что запрещенный плод сладок, помнила о том, как в детстве раньше, чем ей это разрешали, потихоньку, под одеялом, спрятав лампочку, перечитывала именно те романы из домашней библиотеки, которые ей читать не давали; во-вторых, она считала, что, если мне действительно рано читать какую-нибудь книгу, я сама ее читать не буду, – не пойму и не почувствую интереса. Важно только, чтобы я читала хорошую, а не «низкопошибную» литературу, – ни от народной, – сказочной или эпической, – ни от классической литературы никогда вреда не будет. Как я благодарна маме за эту «вольную» установку, уберегшую меня и от лжи тайного чтения, и от узости, от сжатости горизонтов. Притом подобная установка совсем не лишила меня детства, а лишь наивной, ненужной детскости. Нет, я не знала в детстве, – как это сейчас обычно знают, – сколько стоит килограмм хлеба, но я в 10 лет первый раз (пропуская «войну»), а в 12 лет второй раз, даже уже с «войной», от начала до конца читала «Вой ну и мир»{113}. Не думаю, что от этого я стала хуже и, тем более, глупее.

Няня… теперь я должна рассказать о ней, и то, что знаю, и то, что сама помню, что вспоминается как нечто светлое и теплое, заполняющее большое пространство в детстве. Я даже не знаю, как звали няню, – надо было в свое время спросить маму, но… как всегда это «свое время» было легкомысленно упущено. Она была из деревни, и опять-таки я даже не знаю, была ли она грамотна. Я помню чтение книжек с дочками Маши, но зрительная память никогда не рисует мне няню с книжкой в руках. Муж у нее в прошлом (я думаю, в то время его уже не было на свете) был «мастеровой», как тогда говорили, в Москве и очень пил. При этом с ней обращался, видимо, ужасно. Мама потом рассказывала, что он постоянно бил ее пьяный. У нее были два сына, оба – Пантелеи, потому что родились в одно число, в день св. Пантелея, и сельский священник, не раздумывая, назвал их обоих одним именем. Сама няня называла одного Пантя, другого Пантюша. Когда они выросли, она ушла от мужа, еще до его смерти стремясь добиться, наконец, уважения и независимости. Даже работа няни давала ей это в какой-то степени вообще, а при ее природном уме и сильном характере исключительно. Она так быстро приобрела репутацию няни необыкновенной и умеющей прекрасно воспитывать детей (именно воспитывать!), что, переходя из дома в дом, ставила свои твердые условия. Главное из них заключалось в том, что родители не должны вмешиваться в ее воспитание. Если оно им не нравилось, они должны были сказать ей, и она уходила к другим. Впрочем, таких случаев, видимо, не было. Думаю, что впечатление, произведенное на нее самими родителями, имело большое значение при ее решении остаться в том или ином доме. Выбор же у нее всегда был в Москве, причем главным образом в офицерской среде, где она приобрела высокую репутацию в наиболее интеллигентных духовно кругах. Никакого баловства сверх ею допущенного, ни одной лишней конфеты родители не имели право дать ребенку без ее разрешения. Я помню, что она была уже старенькая, худая, морщинистая, но стройная, быстрая, в длинном темном платье. Она была, несомненно, очень выдержанной и полной скромного достоинства, никогда не повышавшей голоса, не бранившей меня, но и не расточавшей ласки, – теплота ее чувствовалась без них, а если порой она их допускала, они превращались в редкостные драгоценности.

Были периоды, когда она из-за каких-то сыновних дел на время уходила, был и период, когда она была поглощена моим маленьким братом. Именно тогда мои капризы и соответственные наказания родителей приобретали широкое развитие. Вообще же она, несомненно, любила больше детей «входящих в разум», а не неосмысленных младенцев, поэтому меня любила больше, чем Борю (ил. 24, 25). И в те периоды, когда занята была в основном мною, она выравнивала мой характер, вспыльчивый по наследству от Знамеровских, но таивший и возможности выдержки от мамы. Что я достаточно сама помню от этого времени? Детская комната была большая. Между двух окон стоял огромный комод, на котором сидели мамины возлюбленные куклы. Как стояло все остальное, – забылось. Поднимала меня няня рано утром, и только когда я была уже вполне «готова», она принималась за Борю. Мне же разрешалось большое удовольствие, – пойти сказать «доброе утро» в спальню к маме (папа уже к этому времени уходил). Отчетливо помню, что мамин туалет стоял тоже между двух окон и мама сидела перед ним в чем-то легком и красивом. Гофрированными широкими щипцами она завивала две широкие пряди волос по бокам головы и укладывала их на уже собранную сзади прическу. Мне казалось, что красивее ее самой и прически ее темных волос нет ничего на свете. Конечно, она меня целовала и ласкала, вероятно, больше, чем это одобрила бы няня. Но в тот момент мама могла проявить свою пылкость. Я любила ее очень, и, если она уходила из дома, я часто плакала. Поэтому няня просила ее одевать пальто и шляпу так, чтобы я этого не видела.

По воскресеньям, когда папа был с утра дома, няня разрешала мне так рано встать, чтобы успеть застать папу и маму еще в постели. И тогда папа успевал рассказать мне сказку, а я успевала попрыгать по пружинному матрацу, держась за спинку кровати. Рассказывал же он всегда одно и то же, только каждый раз с вариациями, потому что не помнил точно многие места сюжета. Это был «Руслан и Людмила»{114}. Я так любила и так знала эту историю в его изложении, что поправляла его, если что-нибудь изменялось в его рассказе, где, конечно, неизменным местом всегда оставалась битва Руслана с Головой. Надо сказать, что позже, но достаточно рано, к нам с Борей перешли и всякие словечки, присказки, песенки и прибаутки кадетского корпуса, далеко не всегда вполне благопристойные, но в это время папа еще воздерживался от подобных солдатски-мальчишеских вольностей.

Затем раздавался зов няни и мы с Борей садились за уже положенный в посуду с детскими рисунками завтрак. Тут няня проявляла виртуозность в преодолении моего нежелания есть манную кашу или толокно. Она соблазняла меня путешествиями то к бабушке в Воронеж, то к Нине и Леле в Москву, то в неизвестный мне Петербург, то в свою родную деревню. Я заслушивалась. Но для каждой поездки надо было проделать дорогу, и она заставляла меня своими рассказами эти дороги проделывать ложкой в содержимом тарелки, съедая содержимое ложки, потому что иначе мы не могли доехать до намеченного места. Так постепенно без всяких капризов тарелка опустошалась, и я даже не замечала этого. Может быть, не только гены дедушки, но и эта соблазнительность путешествий, рисуемых мне няней, заложили основы соответствующей черты моего характера?

После завтрака мы шли гулять, – зимой с няней и Борей, а летом выпускались под огромный дуб во дворе в компанию наших сверстников, у меня и у Бори разных. Я не помню обедов, кроме розового крема в красивой форме и яблочного воздушного пирога, которые особенно любила. Но мы обедали с няней отдельно от взрослых, и родители не имели права в течение дня дать нам ни одной конфеты. Только когда нам разрешалось пойти с няней рано вечером сказать им «спокойной ночи» и няня торжественно объявляла, что мы весь день вели себя достаточно хорошо, мама давала нам по шоколадке. Таким образом, это было особое лакомство и особая награда.

Наказания няни заключались в том, что нас ставили в угол, причем за провинность вне дома это и делалось вне дома, около парадной двери, чтобы другие дети видели, насколько мы провинились. Но главное наказание для меня заключалось в другом. Я не только вижу достаточно отчетливо, но ощущаю до сих пор особое настроение, особую атмосферу, которые создавала няня вечером, перед сном, если считала меня достойной этого, что, к счастью, случалось достаточно часто. Уложив флегматичного Борю и дав ему заснуть, она расстилала на полу особый, ее собственный коврик, мы с ней садились на него, и она, перебирая спицы вязанья, рассказывала мне сказки и тихо пела песни. Конечно, это могло произойти только после того, как все игры и игрушки свои я аккуратно убирала по надлежащим местам и в комнате устанавливался мною самой наведенный порядок. Мне кажется, она знала бессчетное количество сказок и песен, – не то что папа только «Руслана и Людмилу». Вероятно, из-за этого разнообразия я и не помню содержание чего-либо отдельного. Но все это было так увлекательно, так прекрасно, что эти вечера вошли в мою память почти как волшебные сами по себе, помимо волшебных сказок. Конечно, это был тот неиссякаемый запас народного творчества, который в деревне впитала ее собственная незаурядная, умная, поэтическая натура и который она теперь так щедро выливала на меня. В конце это были, видимо, песни колыбельного типа, под ритмы которых меня начинало клонить ко сну, няня укладывала меня спать, не больше одного раза скупо, но любовно целовала, и я засыпала даже без тех прогулок, которые нужны были в Павловской Слободе.

Очень праздничным событием бывала для меня разборка няниного большого сундука и приведение в порядок его содержимого. Не говорю о том, каким удовольствием было разрешение мерить нянины чепцы и шали. Но главное заключалось в крышке сундука, которая вся была обклеена разными картинками, яркими, многообразными… При всей их непритязательности они казались мне прекрасными: среди них были мои любимые… И я, не ведая смысла, говорила: «Няня, когда ты умрешь, ты обязательно подаришь мне сундук, правда?» – Но если няня выражала желание ненадолго съездить в Москву к сыновьям, я уговаривала ее: «Никогда никуда не уезжай. Как же я буду без тебя?» – «А если я умру?» – она знала, что я не понимаю страшного смысла этих слов. – «Я сделаю для тебя шоколадный домик, и ты всегда будешь жить в нем».

Старший сын няни, вероятно, был уже рабочим на каком-то московском заводе. Младший же и любимый Пантюша был музыкантом в духовом оркестре и иногда приезжал к нам. Он был ласковым, веселым, возился с нами, и его приезд тоже превращался в праздник.

Так прошло это время, а из книг с картинками и особенно из распространенных в то время картонных книг-гармоник с почти бессловесным рассказом в образах сказочных сюжетов я все больше любила срисовывать на прозрачную бумагу и раскрашивать цветными карандашами то летящего на коне всадника, то принцессу, уколовшую палец острием веретена. Конечно, там фигурировали и короли, величественные, седобородые, в мантиях и коронах. И вот начались разговоры, что настоящий царь заедет в училище. Это было перед февральской революцией, – Николай II последний раз ехал в Ливадию и решил посетить артиллерийское училище, в его честь названное Николаевским. Уже на обратном пути ему пришлось отречься от престола. Я слышала во дворе, как мальчики постарше горячо обсуждали вопрос, будет ли вместе с ним и наследник. Но мое воображение слово «наследник» совсем не задевало, – вероятно, я не знала даже, что это значит. Зато увидеть не на картинке, а на самом деле настоящего царя, которых столько было в сказках, но именно потому они казались все-таки достоянием только сказок, – это казалось страшно интересно и заманчиво. Я не давала покою няне, – мы должны на него взглянуть.

И вот опять достаточно ясное зрительное впечатление. Манеж, по бокам стоят рядами юнкера училища. Посередине постлана ковровая дорожка. По бокам от входа допущенные зрители; слева впереди няня, держащая меня на руках, чтобы мне все было хорошо видно. И идущий в сопровождении других, несравненно более импозантных, высоких, видных офицеров маленький, невзрачный, плюгавый офицер в той же артиллерийской форме, с рыжеватой бородкой. Какое разочарование! – «Где же царь?» – шепчу я няне, а она делает мне знаки, чтобы я молчала. Зато потом, дома: – «Где же царь? Ведь цари такие не бывают! Ни в одной книжке!» – и это разочарование остается необъясненным, – никто не может мне здесь объяснить разницу между сказкой и правдой жизни.

Весна и лето 1917 года. Нагромождение домашних событий, которые я знаю больше понаслышке, с яркими проблесками зрительной памяти, и явно полное неведение тех великих перемен, которые происходили в стране. У няни была, как тогда говорили, «грудная жаба», и она неожиданно, от приступа, мгновенно умерла, когда дома была только мама. От меня это скрыли. Под каким-то предлогом мы с Борей были на несколько дней удалены из дома к знакомым, где были наши сверстники. Когда мы вернулись, мне сказали, что няня должна была срочно уехать в Москву и в свою родную деревню, но что она скоро вернется. На почве смерти няни у мамы была нервная болезнь, и врачи велели ей переменить обстановку, – мы ненадолго съездили в Москву. Новая беда, – в ранку на пальце руки у Бори попала туберкулезная инфекция, и когда это выявил рентген, врач немедленно велел везти его на все лето в Евпаторию, чтобы спасти. Время, – как я поняла уже много позже, – было для этого самое неподходящее, – пламя революции разрасталось, неизвестно было, чего ждать завтра, разлучаться с папой было опасно. Я ничего этого не ведала и тоже узнала лишь потом, что папа был в это время выбран в совет солдатских депутатов. Уже без всякого отбора, лишь бы поскорее, была взята на Соломенке{115}, – в то время совсем провинциальной окраине Киева близ училища, – новая няня Анюта, и мы уехали в Крым.

Я никогда не была после в Евпатории, но меня никогда не тянуло на нее опять взглянуть, настолько запечатлелось много из виденного. Две маленькие комнатки, выходящие прямо в большой двор, окруженный длинными белыми одноэтажными домами, увитыми виноградом. Ежедневные поездки на пляж в каких-то маленьких вагончиках. Была ли это конка или скорее уже все-таки трамвай? И радость длинного, широкого песчаного берега, ракушек в песке, набегающего легкого прибоя, наслаждения погружаться в воду. Все это живо во мне, как живы и татарки в красивых национальных костюмах, с массой тоненьких, падавших до пояса косичек, ярко выкрашенных хной. Это было сказочно прекрасно. Совсем не то, что жалкий и обыденный царь, вызвавший такое разочарование. Знаю в заключение, что детский врач, вылечивший бесследно Борю, говорил маме обо мне: «Она у вас очень худая и хрупкая. Но у нее нормальный организм и вы можете ее закалить. Прежде всего ей нужны воздух, вода, солнце, гимнастика. У нее узковата грудная клетка, – пусть уже сейчас и всегда делает упражнения, чтобы это преодолеть. И не бойтесь жарить ее на самом горячем солнце. Ей это пойдет на пользу». – Как он был прав! Можно ли не верить в силу гимнастики, если в результате я выросла не только с очень мальчишеской по пропорциям фигурой, но такими широкими плечами и грудным костяком, которые делали для меня мало пригодными готовую, стандартную женскую одежду? О крепости и силе, развившихся во мне, не говорю, хотя я оставалась худой и не превышавшей среднего роста. А без воды, – даже самой холодной, – без воздуха, без солнечного жара я с тех пор не могла обходиться. В большой мере вплоть до порога смерти, на котором я теперь стою. Моя кожа так привыкла к загару, что я вечно летом была подобна мулатке или папиному сапогу, как он насмешливо выражался. Каждое лето моей жизни прошло по рецепту этого мудрого врача, так угадавшего, что нужно для развития моего организма.

Итак, мы благополучно вернулись в Киев до октября 17-го года. То, что я помню потом, началось со взрыва пороховых складов. Было солнечное утро. Мама сидела, как всегда, у туалета, и я следила, как она делала все ту же обычную прическу. И вдруг раздался этот грохот, от которого, казалось, треснул и готов был рухнуть наш дом. Еще не зная, что это, мама схватила меня за руку, Анюта прижала к себе Борю, и мы помчались в березовую рощу, в овраг. Из других квартир и домов женщины и дети бежали туда же. Инстинктивное стремление скрыться в наиболее безопасном месте. И потом все в памяти уже отрывочно. Некоторое время мы еще жили в прежней квартире, но уже только в двух комнатах с наглухо завешенными окнами. Маши с дочками уже не было, – наверно, не было даже перед поездкой в Крым. Надо думать, что не было бы и Анюты. Но эта мужеподобная, большая, сильная старая дева, с приступами несносного характера из-за стародевичества, нашла последнюю страстную любовь в Боре. Он стал «ее» мальчиком, а она тем самым членом нашей семьи. Иногда она своими грубыми вспышками доводила маму до слез, и они расставались. Но проходило несколько дней, и Анюта, молчаливая, старающаяся сделать вид, что ничего не произошло, появлялась опять, и со всей своей силой принималась за любую работу, а главное – за заботы о своем ненаглядном Бориньке. Я для нее очень мало значила, и с этих пор мои капризы, моя вспыльчивость, – все стало принимать резкие формы без няни, «моей няни», за которую я так должна благодарить судьбу.

Впрочем, до воспитания ли меня было тогда и моим родителям? Я узнала и недетски быстро освоила как нечто привычное грохот пушек и цокот пуль за окнами. Я зрительно помню, как сидела мама днем близь окна и в его раму попала пуля, – два-три сантиметра левее, и пуля попала бы в маму. Но никакого ужаса во мне это не вызывало, – я просто реально не понимала ни опасности, ни смерти. Смутно помню, что, когда мы жили там же, нас захлестывал частично поток тех, кто с севера через Киев бежал на юг, – знакомых и бывших сослуживцев, с семьями и в одиночку мчавшихся, конечно, к белым, заходивших к нам, несомненно, склонявших и папу последовать их примеру. Папа не хотел. «Краснинка» разрасталась; член совета солдатских депутатов, как бы они в тот период ни менялись… У него был другой план. Он снял форму и через портного-еврея на Соломенке, шившего ему раньше мундиры, устроился весьма скромно на железной дороге. Видимо, стараясь стать незаметным, заставить забыть о том, что он военный.

После всего того, что мною было воспринято как непонятная суматоха, зима 17–18-го года прошла в моей памяти как снова нормальное время. Мы переехали в Киеве на Николаевскую, светлую и нарядную улицу, в квартиру опять (!) портного-еврея. Но на этот раз это был владелец одного из лучших ателье, у которого одевалась модничавшая мама. Сама семья Сухаренко предложила нам большую комнату, в которую Анюта ездила хозяйничать с Соломенки. Я помню Сухаренко – большого, толстого, добродушного человека, и смутно его молчаливую, добрую к нам жену, которая, – как я узнала, уже будучи взрослой, – была тайно влюблена в папу и сама ему в этом призналась при последнем расставании. Это было, когда отделилась Польша и их семья почему-то уехала в Варшаву. Чтобы они или их дети погибли в немецких гетто?

Конечно, и тогда все за стенами дома не было мирно. Я помню, как мама заставляла меня не смотреть в окно трамвайного вагона, – потом я узнала, что она не хотела приводить меня в ужас видом трупов. Зато она взяла меня на какой-то парад гетмана Скоропатского{116}, и он врезался в мою память красочностью шаровар, кунтушей, папах, коней разной масти. До сих пор, когда я думаю об украинских войсках времен хотя бы Хмельницкого{117}, это феерически-смутное видение встает перед моими глазами.

Все это было за домом и даже за Николаевской улицей{118}. А на улице было много маленьких уютных магазинчиков в нарядных домах с балконами, и в них продавались переводные картинки и картинки для наклеивания, – цветы, пастушки, маркизы, – почему-то мне кажется, что все, главным образом, «под рококо». Я выпрашивала, чтобы мама мне время от времени покупала эти соблазнительные вещи, и затем переводила их и клеила. Книг было и без того достаточно. Но зима ознаменовалась событием, которое при моем непонимании происходящего в мире было для меня самым большим и интересным. Из Москвы приехал поклонник тети Лизы, бывший офицер, теперь снявший форму и пробиравшийся не к белым, а просто прямиком в Париж. По склонностям он, как мне потом рассказывали, был всегда актер, а не военный, и страшно любил организовывать спектакли. Тут, – даже тут и в такое время! – он соблазнил Сухаренко устроить детский любительский спектакль. В огромной мастерской ателье были сдвинуты к одной стене столы мастериц и образовалась сцена. Мастерицы сделали занавес и под руководством режиссера приготовили прелестные костюмы для участников спектакля, – детей Сухаренко, их приятелей и нас с Борей. В памяти моей этот спектакль остался как нечто совершенно великолепное. Я играла, во-первых, в басне «Кукушка и петух»{119} смешную дамочку, на скамейке сада беседующую с франтом в котелке и с моноклем. Но главное, я была уличной певичкой с мандолиной через плечо и с крылышками в роли стрекозы, а муравей был превращен в толстого булочника, самодовольно сидящего в окне своей лавки. Конечно, мы все были малы, чтобы понять смысл, вложенный в образы уже знакомых басен, которые мы разыгрывали, но, вероятно, с ролями мы справились успешно и восторгов заслужили много. Я еще должна была продекламировать «Где вьются над омутом лозы…»{120}.

Маленький идиллический пир во время чумы! К тому времени, с трех лет каждый, Боря и я стали постепенно заикаться все больше, – по наследству. В три года папу испугала собака, и он все детство заикался, а потом с годами это прошло. И забавна не только эта точная наследственность, а то, что у меня заикание пропадало, когда я преображалась в кого-то другого. Поэтому я могла декламировать стихи, которых знала все больше. Поэтому же я могла выполнить свои роли в спектакле. Но картавила я в это время особенно сильно, и меня долго после спектакля дразнили: «…Рето красное пропера…» Правильно произносить русское «л» я так никогда в жизни до конца и не научилась.

Между тем в мире происходили опять грандиозные переломы. Только мы, дети, не ощущали их, – взрослые одни собирались в Варшаву, другие торопились в Париж, третьи ждали… Вспомним «Дни Турбиных»{121}… И еще больше «Хождение по мукам»{122}. Папа редко, эпизодически, отрывочно вспоминал в жизни те времена, – он не был рассказчиком и жил всегда настоящим днем. Но когда он смотрел в кино «Хождение по мукам» незадолго до своей смерти, он плакал, плакал молча, открыто, не вытирая слез, бежавших по щекам, как иногда (редко!) плачут мужчины. Решающий, сложный, трудный период (целая эра!) его жизни предстала тогда перед его глазами в образах, близких по социальной среде, к которой мы принадлежали, по типам людей, по характеру и фактических, и психологических коллизий.

В феврале 18-го года в город вступили большевики. Среди командиров были частично папины вчерашние подопечные, примкнувшие к красным юнкера артиллерийского училища. Вскоре папа был опять в военной форме, но форма эта была уже другая.

* * *

Другой этап, – другой, несмотря на все предшествующие ему изменения, – начался и в моем детстве. Опять я хочу спросить папу и уже не могу спросить его: с самого ли начала, с того ли уже момента, он оказался в 12-й армии? И была ли даже уже создана эта армия? Может быть, да. Или, во всяком случае очень скоро. И какую должность он сразу в ней занял? Ведь сами армии по масштабу были совсем не тем, что в наши дни. Специалисты, кадровые офицеры, особенно в таких отраслях, как артиллерия, были, конечно, крайне нужны, – молодому еще капитану могли сразу дать большой пост просто потому, что никого другого не было. Я знаю, что начальником артиллерии (чего? 12-й армии? Какого-то ее подразделения?) был тоже бывший офицер Лапа, по возрасту и чину стоявший в прошлом значительно выше папы. Видимо, папа был назначен его помощником и заместителем. Естественно, я знаю это по более поздним рассказам и помню это имя не только по его странности, но потому, что в нашей семье оно до конца произносилось с отвращением.

Сначала, однако, опять наступил период нормальной детской жизни с ее радостями. Сухаренко каким-то способом уехали в Польшу. Нам дали комнату уже в порядке военной разнарядки. Это была бывшая гостиная в великолепной квартире одного из богатых евреев Брусованских, – не знаю какого. Сам он уже задолго до того сбежал из Киева. Квартира находилась в начале Бибиковского бульвара{123}, в прекрасном сером доме «палладианского{124}» довоенного периода, но в той его части, в которую надо было попасть через красивый двор, и потому шум улицы ее не достигал. Это была уже коммунальная квартира, сохранявшая, однако, роскошную обстановку прежних хозяев. Зрительно я помню, что все в нашей комнате было полированного красного дерева, мне кажется сейчас – в стиле модерн, но с отголосками рококо. Впрочем, может быть, я делаю такое заключение потому, что в стеклянном шкафике стоял набор фарфоровых статуэток именно в этом стиле, – изящные пары в одеждах XVIII века, обнаженные фигурки… Не сомневаюсь, что все это был настоящий старинный фарфор. Фигурки же были знакомы мне по картинкам для наклеивания, – только бесконечно красивее. И мне сразу же было категорически запрещено открывать шкаф и к ним прикасаться. За передней, уже не во внутренний, а в огромный, обстроенный многими разностильными домами, двор, выходила огромная столовая с резным, раскрашенным деревянным потолком. С согласия всех жильцов, которые существовали без шума и дрязг, эта комната оставалась общей. Из нее на внешний двор был обращен большой балкон. Так прожили мы с верной, приезжавшей с Соломенки Анютой до наступления Деникина в 19-м году. И в моей жизни произошел ряд событий, важных или запомнившихся.

Первый раз в театре я была еще перед революцией, вероятно в начале 17-го года. Я видела балет «Конек-горбунок»{125}. Теперь, когда дети чуть ли не с пеленок видят кино и телевизор, они, конечно, не могут себе представить то значение и то очарование, которое для нашего поколения могло иметь первое посещение театра. Обилие информации снижает остроту и свежесть ее восприятия. Я не стану говорить о своем восторге. Это действительно был восторг. И теперь он повторился. В части, где служил папа, была своя ложа, закрепленная в театре оперы и балета. Туда можно было часто получать контрамарки, и меня опять взяли на какой-то балет. Впечатление было таково, что я уже со следующего дня все время танцевала по комнате, стремясь уловить и усвоить хоть частицу той красоты, с которой соприкоснулась. И мама вместе с одной хорошей знакомой, у которой была дочка Рита, моя ровесница, решили попытаться отдать нас в балетную студию. Это было в январе 1920 года, когда мне только что исполнилось 8 лет. Осмотр врача дал положительные результаты. Кроме того, он сказал, что в любом случае это будет полезной гимнастикой, которая оставит след и в организме, и в умении владеть им физически. Нашему восторгу не было предела, и мы поступили в частную студию бывшей прима-балерины киевского театра, часто танцевавшей раньше также в Варшаве, польки Марии Григорьевны Ленчевской.

Не могу передать, сколько радости было связано со временем этого – несколько раз прерываемого – обучения и какой след оно оставило во мне и физически, и духовно вплоть до конца жизни. Да, даже теперь подъем ноги у меня все еще изгибается по-балетному. Мы с Ритой были самыми маленькими в студии, и из нас двоих, – без хвастовства, – именно я оказалась не только способнее, но вскоре стала любимицей нашей обаятельной, все еще интересной и обворожительно-стройной учительницы, которую я очень хорошо помню. Через шесть месяцев я уже достаточно свободно танцевала на носках. Сначала меня провожала на занятия мама. Но потом я ходила одна, – по Крещатику, через Пассаж на Прорезную улицу{126}. В то время не было столько угрожающего транспорта и не было принято чрезмерно дрожать над ребенком, лишая его самостоятельности передвижения. Теперь, когда я была в Киеве и увидела, что нет ни прежнего Крещатика, ни Пассажа, ни половины Прорезной улицы, где находилась студия, трудно даже назвать словом только «грустно» то, что я испытала.

У меня были в танце, по словам Ленчевской, – сказанным, конечно, не мне, а маме, – легкость, темпераментность и очень большая эмоциональность, чувство поэзии, острота восприятия музыки и любых ритмов. Она считала, что, если жизнь моя не разрушит мои возможности, я должна превратиться в прекрасную и далеко не обычную балерину, в звезду, как она, шутя, иногда меня называла. Не учитывалось еще незаметное в том возрасте и на том уровне профессиональных трудностей одно мое свойство, которое неизбежно должно было всему помешать: прирожденный дефект слабого чувства равновесия, инстинкта балансирования. Теперь я это понимаю, да и не жалела никогда, что не стала балериной. Но в тот ранний период я серьезно относилась к этой мечте, неистово занималась и даже после урока того класса, в котором состояла, я оставалась в соседней комнате смотреть на занятия более старших, изучавших в это время характерные танцы. Я повторяла их за ними, а потом еще много раз дома, и в результате «сверх программы» уже к 9 годам плясала «Казачок», «Мазурку», «Матлет», «Русский танец», «Восточный», «Чардаш» и целый ряд других (ил. 30–33). Остатки всех их я помню даже сейчас, но потому, что я их потом постоянно танцевала на любительских школьных вечерах, уже утратив технику танца на носках, что произошло, конечно, очень быстро.

Таким образом, я рано приобщилась к сцене в двух смыслах. Во-первых, меня довольно часто мама брала в ложу нашей воинской части и уже до десяти лет я видела не только многие балеты, но и оперы. Это не было вместе с тем слишком часто, чтобы вызвать привычку и чувство обыденности. Это всегда было событие, это всегда был праздник. Боже, что я испытала, когда увидела впервые «Руслана и Людмилу»{127}! Но о моем знакомстве с поэмой не по папиным, вечно импровизированным рассказам, а в подлиннике, хотя и несколько сокращенном для детей, надо сказать несколько слов. Это было еще до поступления в студию, потому что я помню, – какой-то короткий отрезок мы прожили после отъезда Сухаренко и до получения комнаты в квартире Брусованских где-то еще, и именно там, к моему рождению (а значит, в январе 19-го года) мама купила мне отдельное издание поэмы (сказки Пушкина я, конечно, к тому времени уже все читала) в красном с золотом переплете. Это было сделано заранее, и книга была спрятана. Но в папе сохранялись некоторые детские черты. Ему так хотелось поскорее прочитать со мной вместе «Руслана», что, – когда мамы не бывало дома, – он потихоньку доставал книгу, и ко дню моего рождения она была уже нами освоена от корки до корки.

Милая детскость взрослого военного мужчины, да еще в такие времена, когда было не до детскости! С того момента я начала быстро при моей хорошей памяти заучивать самое мое любимое тогда произведение, и до сих пор огромные куски его помню на память. Вскоре меня взяли в цирк (впервые), и после представления можно было детям кататься по арене верхом на пони. Конечно, я умолила об этом удовольствии, память о котором затмила само предшествующее зрелище. И когда я сидела в седле, я гордо и убедительно представляла себя Русланом, едущим для спасения Людмилы «вдоль днепровских берегов»{128} и готовым ко всем предстоящим подвигам.

Во-вторых, я сама попала очень рано на сцену. Мария Григорьевна время от времени устраивала «итоговые» спектакли своей студии в снятом для этого зале «Польского клуба», здание которого цело и сейчас на сохранившейся после войны части Прорезной улицы, и в нем помещается кино. Я узнала рано не только трепет выхода на сцену, но и таинственную прелесть ее закулисной части, и возможность смотреть на выступающих оттуда, а не из залы, как бы незримо участвуя в качестве «посвященной» в сценическом действии. Сначала я танцевала в каком-то общем танце с многими детьми. Потом я несколько раз исполняла вместе с Ритой норвежский танец Грига{129}. Когда я слышу именно этот его танец, я в воображении и даже мускулами ног невольно начинаю те же движения, которые тогда я делала в сабо, нарочито замедленно и неуклюже в начале номера. В конце концов, когда мне было 10 лет, Мария Григорьевна, – не знаю, на чью музыку, – сочинила специально для меня маленький балет «Амур и Психея», в котором я в коротенькой, прозрачной греческой тунике с крылышками сначала долго танцевала одна на носках, а потом в свою роль вступала 15-летняя ученица Женя, уносившая меня в конце на плече со сцены. Вероятно, мой возраст в сочетании с техникой «на носках» производил умиляющее впечатление на публику, потому что этот номер пользовался огромным успехом и конец его заставляли повторять. Я помню и напряженное состояние легкой дрожи страха перед выходом на сцену, и полное забвение страха при вхождении в роль и поглощенности музыкой, и волнение успеха. По несколько учениц с парными и сольными танцами Мария Григорьевна посылала иногда и в общественные клубы в соответствии с запросом «несения культуры и искусства в массы». Один раз в клубе Поль-Мель я танцевала на носках долго и трудно разучивавшийся, опять-таки для моих ребячьих возможностей сочиненный вальс Шопена, при первых же звуках которого во мне потом всю жизнь воскресала эта особая страница детства. И когда я кончила, вероятно, опять-таки растроганная моим возрастом (а я была тогда очень маленькая и худенькая) публика не только наградила меня громом рукоплесканий, но какой-то мужчина подошел к рампе и протянул мне букетик фиалок. Первые цветы, которые были мне преподнесены в жизни! Это было большое впечатление. И это было соприкосновение с «элементами славы». Но я абсолютно не помню, чтобы я этим хоть сколько-нибудь гордилась. Гордость была, вероятно, достоянием мамы. Мне же Мария Григорьевна твердила без конца: надо бесконечно много труда, терпения, недовольства достигнутым, иначе все успехи ничего не стоят. И я подолгу фантазировала какие-то сказочные (как мне казалось) танцы даже на большом балконе, выходившем во внешний двор из общей столовой в нашей квартире, поскольку в комнате я мешала взрослым.

И тут еще воспоминание. На балконе довольно далеко расположенного дома напротив стала танцевать также еще одна девочка, видимо, по моему примеру понявшая возможность подобного использования балкона. Естественно, что мы вскоре стали переговариваться, – вернее, кричать что-то друг другу, а потом договорились о знакомстве. Встреча наша произошла в саду, куда мама ходила с нами днем погулять, пока Анюта занималась хозяйством. Сад назывался по-старому Николаевским, но памятник Николаю I уже был свален с пьедестала и валялся в траве. Этот царь был не в пример Николаю II высок и плечист, но я к тому времени уже вполне усвоила представление о том, что цари сказочные и реальные не имеют между собой ничего общего и интереса достойны только первые. Поэтому в саду мы помимо всяких игр (в том числе модных тогда, но совсем забытых теперь игр в серсо и в дьяболо{130}) без раздумья лазали по лежащему на земле «царю», прыгали по его мундиру и даже лицу и ездили верхом на его шее. Как звали ту девочку, с которой мы с тех пор встречались в саду и соревновались в танцах на балконах? Я уже не помню. События того лета все это унесли, смыли бурными впечатлениями. Но это и не важно.

Важнее для этого мирного периода детства другое. Во-первых, при жадном чтении массы книг (как я помню до сих пор и переплеты «золотой библиотеки», и обрывки или только настроение многих сказок!) я впервые познакомилась с Андерсеном. Я с упоением перечитала толстую книгу его сказок, затмивших такие любимые, как сказки братьев Гримм или Перро. А одна сказка затмила даже сказки Пушкина, даже моего все более наизусть обожаемого «Руслана». Это была «Маленькая русалочка». Из-за нее я клала книгу под подушку. Именно с тех пор появилась эта длившаяся долго в детские годы привычка. Не только какой-то качественно новой струей красоты и поэзии я была охвачена, но, видимо, впервые сознанием силы мне еще недоступной Любви и самопожертвования ради этой Любви, более сильной, чем собственное «я» и чем любовь к жизни. А ведь я еще, конечно, смерть себе реально не представляла. И, конечно же, не была альтруисткой по природе. Мало ли я читала других альтруистических историй? Здесь было не то. Может быть, смутное предчувствие, чем будет для меня в жизни не любовь к ближним, а Любовь к принцу, такому прекрасному и единственному, что без него нельзя существовать, а для него принести себя в жертву – то же самое, что сделать это для себя самой. И вместе с тем сладкая и неведомая до того красота страданья вошла тогда впервые в мои поэтические ощущения, – еще вовсе не в понимание. Ведь мне было всего лет восемь-девять.

Что это впечатление, эта сила воздействия имели именно такие основания, доказывает впечатление, неотразимо могучее до сих пор, произведенное на меня позже, лет в 11, в «Сказках кота Мурлыки»{131} тем, что, по-моему, просто называется «Сказка». Опять не альтруизм, добрые дела, любовь к человечеству, а Любовь царевны к рыцарю, для спасения жизни которого она отдает больше, чем свою жизнь, больше, чем свое исчезновение, – свою молодость и красоту, а значит, и возможность быть им любимой. Я не перечитывала с детства эту сказку, – у меня есть страх перед новым, «взрослым» впечатлением, которое может стереть «детское», лишить его первоначальной чарующей непосредственности. Но я помню, просто даже вижу, как видела тогда в воображении, многие места этой сказки, и особенно тот момент, когда с горы, увенчанной грозным замком с темницами, спускается прекрасный рыцарь и видит старушку, тоже идущую вниз. Он с сочувственной жалостью обращается к ней, а слезы застилают единственное, что она вымолила ей оставить, – ее прекрасные глаза, по которым он все равно ее узнать не может. Да, уже тогда, еще яснее, я не понимала, а чувствовала, что волнующая меня теперь, как неосознанное предвосхищение, тема Любви несовместима с любовью к «старушке», что это иная Любовь и что это какая-то высшая поэзия даже в сказках. Но, конечно, к 11 годам я давно уже читала не только сказки. И в тех же «Сказках кота Мурлыки» любила по-особенному и помню до сих пор еще одну, сложную для детей историю «Милы и Нолли». Опять эта красота трагедии, но уже без темы самопожертвования, потому что есть Любовь, которая сильнее всего. Нет, интуитивное еще, или лишь частично осознанное, ощущение того, что жизнь, превращенная в вечный, непрерывный, летучий праздник, в которой нет ни активной деятельности, ни времени для Любви, ни даже мгновений для утверждения и осуществления своего «я», – такая жизнь неприемлема. И сколько раз я замирала, дочитывая слова Нолли, одинокого, все потерявшего, не от несчастий, а от сплошного потока «счастья»: – «Чего же не хватало Миле?»

Книги поднимали, улучшали, воспитывали меня. Мама любила читать мне их вслух, и я глотала их сама, уже тогда записанная в большую библиотеку. Но детство оставалось детством, и далеко не всем я могу теперь похвастаться, вспоминая тот период. Во-первых, именно тогда мое своенравие выливалось особенно резко и бурно в капризы. Именно тогда, связав мой узелок, меня особенно часто приходилось прогонять из дома, а Боря слезами выпрашивал мне прощение. И я помню особенно ясно случай, когда я не хотела есть обед из нелюбимых мною блюд и мне было сказано, что, если я не пообедаю, меня вечером не возьмут в ложу театра, куда уже были контрамарки. Обычно меня просто заставляли сидеть, не давая никакой книги, за столом, если я так решительно ничего не ела, – здесь же при моем пристрастии к театру (шла чуть ли не «Сказка о царе Салтане»{132}) наказание было действительно тяжелым. И я все-таки высидела до вечера над тарелкой борща, видела (не плача из упрямства), как мама оделась и ушла, но ничего, кроме хлеба, весь день не ела. Есть чем похвастаться! Но что эти «номера» по сравнению с первым позорным поступком в моей жизни, который не уравновешивался в моем сознании даже того времени ничем, – и букетиком фиалок, вызвавшим во мне такое волнение в клубе Поль-Мель. Разве достоин чего-либо подобного или мечты о маленькой русалочке тот, кто совершил бесчестный поступок? К счастью, я со всей остротой осознала это уже тогда. И вместе с тем этот поступок выявил одну неизменную черту моего характера: то, что я была по природе существом, подвластным неудержимо своим желаниям, что они овладевали мною могущественно (пусть тогда в детских мелочах) и сразу приводили мою волю не в противодействие, а в активное действие, направленное на их осуществление. Высокое, как неизбежная жажда отдать себя Любви; жестокое, как вызов слез на глазах мамы, просящей меня поесть хотя бы потому, что я страдаю малокровием, а это недопустимо для будущей балерины (даже такой козырь!); и однажды бесчестное, но пережитое так, что здесь появилась на всю жизнь узда. Может быть, эта история даже не стоит такого внимания как факт достаточно еще раннего детства, но она важна как один из фактов моей жизни, моего формирования.

Само по себе дело очень просто. Однажды днем ни мамы, никого из соседок не было дома, а я вдруг очень захотела есть. Я пошла в пустую кухню, чтобы взять хотя бы кусок хлеба из маминого стола. И увидела на столе одной из соседок миску с яблочным киселем! Самым обыкновенным, мама тоже постоянно делала такой же. Но меня охватило бешеное вожделение по отношению именно в тот момент к чужому киселю. И хотя я была достаточно большой, чтобы понимать, чтó это значит, я тут же съела кисель. Должна прямо сказать, что после этого мне «не читалось». Я слышала, как пришли соседка, а потом мама, и соседка сказала с вежливыми интонациями, что она не может понять, как это случилось, но только я могла съесть ее кисель. Меня не ругали, не наказывали, но я жгуче помню, как вошла мама, как она задала мне вопрос и как я ответила «да». Не было даже длинных нотаций, – ведь и так было ясно, что я должна понимать (и понимаю) смысл своего поступка, – я, читающая даже книги для взрослых. Я помню только слова мамы о том, как ей за меня стыдно. И после этого дня три полного пренебрежения ко мне, нежелания сказать мне хоть одно слово сверх необходимого. Я сама чувствовала себя такой потерянной, что не читала, не танцевала, сидела, забившись в угол, не смела положить на ночь под подушку сказки Андерсена. К концу третьего дня я не выдержала, – бросилась к маме с рыданьями и обещаньями никогда в жизни ничего подобного не делать. Это была почти истерика, пришлось сменить гнев на ласку, заставив меня (да и заставлять тут уж было незачем) попросить прощения у соседки и повторить ей те же клятвенные заверения «на всю жизнь».

Я так пережила этот случай, что долго потом, уже подростком, в школе, когда заходила речь о самом позорном поступке в жизни, я без колебаний говорила, что таким для меня был этот.

Конечно, я занималась в эти годы не только балетом. С семи лет для меня начались частные уроки музыки и французского языка. Забавно, что я не только со страстью отдавалась самым скучным балетным упражнениям и верила в свое балетное будущее, но я любила музыку, под которую я танцевала, я очень эмоционально на нее реагировала, и я уже любила оперы не только зрелищно, но и музыкально. Но учиться музыке я не хотела. У меня на всю жизнь осталась возраставшая восприимчивость к музыке, но было отсутствие слуха, – я, например, никогда ничего не могла подобрать на слух, я не могла определить ноту, не глядя на клавиши. Вероятно, поэтому у меня было инстинктивное чувство, что в этой области я сама всегда буду очень слаба, что она – для моего восприятия, но не активного исполнения. Иначе я не могу объяснить, почему я так противилась началу обучения, а потом тоже не стремилась к тому, чтобы играть самой. Маме приходилось сидеть рядом со мной за пианино (конечно, оно имелось в доставшейся нам гостиной Брусованских) и, преодолевая мои капризы вплоть до рева, заставлять меня разучивать первые упражнения. Это стало немного легче только тогда, когда я поступила в балет и мне было достаточно убедительно внушено, что нельзя быть балериной, не играя на рояле. Я училась затем, уже привыкнув к этому, 7 лет. И все-таки всегда безумно скучала от упражнений и чувствовала неполноценность своих исполнительских возможностей. Когда какая-либо из моих учительниц играла мне то произведение, которое мне предстояло изучить, я приходила в ту или иную степень восхищения, я готова была его слушать много раз. Но пока я его разучивала, я теряла к нему вкус, оно тускнело под моими руками в процессе заучивания. И исполняемое мною уже достаточно хорошо и свободно, оно было все равно не тем, которое было услышано и прочувствовано раньше, в чужом исполнении. Конечно, все равно я бесконечно благодарна за то, что меня учили музыке, даже преодолевая мое сопротивление. Это развило во мне страстную, нежную любовь к музыке, научило ее чувствовать гораздо больше, чем это было заложено только в моих природных данных, обнаруживавшихся в танце. Теперь для меня трогательно, сверх всего, услышать вообще что-то изучавшееся в детстве, даже упражнения детских рук за стеной, переносящее меня в мое собственное детство. Теперь для меня филармонические концерты – самое тонкое из художественных наслаждений, – в чем и ты, мой Любимый, сыграл позже дополнительную огромную роль.

И второе мероприятие в моем образовании в те годы, когда регулярное образование, по существу, исчезло, были уроки французского языка. Опять-таки забавно, что традиция обязательного знания именно французского, а не иного, языка для истинной образованности была настолько сильна, что моя первая учительница была старушка-англичанка, но использовалась она для преподавания не английского языка, а французского. Конечно, это была только разговорная речь, прогулки в сады в меру сил старушки, от облика которой у меня в памяти остались только совершенно белоснежные букли. Была ли она католичкой? Или костел был ближе ее англиканству, чем лютеранская кирха, но иногда она заходила со мной в костел. Конечно, с пеленок я бывала в церкви. Конечно, мама соблюдала основные традиции православия и отмечала основные праздники. Но никогда в церкви не было для меня очарования, даже в пенье. Костел же производил на меня совсем иное, очень эстетическое впечатление. Мне нравилось, что в нем можно сидеть на скамейках, как в театре; нравилось изящество коротко стриженных ксендзов и мальчиков, их кружевные воротники вместо тяжелой парчи, бородатости и волосатости русских священников; и главное, нравился орган. Все это с детства сохранилось у меня до сих пор, только разросшись, усилившись и осмыслившись при всем моем нынешнем атеизме, даже музыку церковную я люблю католически-протестантскую, западную, латинскую, воспринимая ее просто как великолепную музыку без привкуса чего-то специфически церковного, что всегда остается для меня и действует отрицательно в музыке православной. Да, даже если это Чайковский!

Немного мама учила меня сама писать. Но очень немного. В результате какого-то равномерного, регулярного образования у меня совершенно не было. Я перечитала почти всего Диккенса, уже начала увлекаться Жюль Верном, многими другими авторами для подростков и даже для юношества, но я не умела писать! Вернее, плохо писала печатными буквами. И когда мне в отсутствие мамы пришлось как-то сделать свою подпись в балетной студии, я написала начальное большое «З» в обратную сторону. Что делать? Времена были не те, чтобы все шло по каким-то шаблонным правилам. И если мое детство протекало так, как я примерно описала, то это лишь обобщение именно детского, моего собственного мира. А жизнь врывалась и в это детство бурными историческими коллизиями, прерывая на большие отрезки нарисованную мною картину.

Прежде всего и страшнее всего не только вообще, а именно для нашей семьи было наступление на Киев Деникина{133}. Как я знаю теперь, уже упомянутый папин начальник Лапа решил заранее переметнуться к белым и только ждал их прихода. Но сверх всего он был просто низкий и бесчестный человек. Чтобы отвлечь от себя внимание, он всячески возбуждал подозрения против папы, донося и наушничая, что именно он готовится к измене. Естественно, что если кадровые военные специалисты были очень нужны в Красной армии, то полного доверия к ним, отсутствия сомнений ожидать было невозможно. И когда в последний момент, перед входом деникинцев в город, Лапа перебежал к ним, папу тут же на работе на всякий случай арестовали. На всякий случай! Но чем он мог тут ни обернуться, когда красные покидали город и им было не до забот об арестованных, когда для их вывоза не было достаточно транспорта и их просто поэтому на месте расстреливали? Война есть война, а гражданская в особенности. Никаких улик, кроме клеветы Лапы, не было против папы, если его не постигла такая участь.

Конечно, от нас, детей, все было скрыто. Между тем, если красные могли бросить в сдаваемом неприятелю городе семью арестованного бывшего офицера, то для белых это была семья офицера, служившего на стороне красных, и тот же Лапа мог для заметания каких-нибудь следов позаботиться о нашем уничтожении. Хорошее личное отношение к папе красных сослуживцев дало маме надежду на то, что ее все-таки возьмут на пароход с другими семьями военных на следующее утро. А может быть, это было второе или третье утро, – как я сейчас могу знать это? Я только удивительно отчетливо зрительно помню это утро. Берег Днепра, буквально запруженный людьми, – масса женщин с детьми, сидящими на земле, как и мы, в ожидании, в ужасе, то молчаливо, как мама, то панически. В узких проходах среди этой массы мятущиеся мужчины, штатские, но в основном военные, то в одиночку, то группами. Какие-то разговоры, шепот, крик, рев голодных детей, – ведь так прошел почти весь день. Грохот снарядов не только над городом, – уже как будто рядом, и вздрагивание всем телом сидевших женщин. Дети, – и мы тоже, – не вздрагивали: смерть оставалась чем-то отвлеченным, непонятным, как непонятно было и все, что творилось кругом. Я помню, как мимо провели группу мужчин под конвоем и соседние женщины с ужасом шептали: «Это на расстрел». С ужасом и невольной жалостью, – ведь неизвестно было – кто это, за что, а может быть, только от спешки. И мне стало жалко, хотя реально еще абсолютно не доходило слово «расстрел». Мама чем-то кормила нас, захваченным с собою. Анюты не было, – тут уж хоть без нее бы нас взяли на пароход! А она, сдав до того на склад наши вещи, – в том числе игрушки и книжки, – продолжала деятельность спасения нашего имущества к моменту возвращения красных. С красноармейцами она так умела сразу вставать на короткую ногу, что добивалась от них всего, чего хотела, ради «ненаглядного Бориньки».

День был яркий солнечный. Небо безоблачно синее, такой же синий, сверкающий Днепр с массой пароходов. И среди них, прямо против нас, белоснежный пассажирский пароход «Пушкин», на котором, – сказала мама, – отплывет штаб армии, и мы должны ждать, чтобы нас взяли тоже. Как нас взяли? Кто пришел за нами? Я не помню этих мгновений. Наверно, я уже чрезмерно устала. Но нас взяли. День погас. Пароход мерно качался, а мы спали в трюме, положив головы на колени мамы, которая сама смыкала ли глаза? Не знаю. Так несколько дней на переполненном пароходе. Солнце. Сверкание воды, белоснежные облака. И два сохранившиеся сверх этого впечатления. Во-первых, незнакомый раньше, новый, только что назначенный комиссар Агеев. Молодой, наголо бритый, красивый, темноглазый, с веселой белозубой улыбкой. Его образ не мог не запечатлеться очень ярко, потому что он скоро сам уделил нам много внимания и был весело ласков с детьми. Из рассказов мамы знаю, что он сообщил ей, что никаких улик против папы нет, и, хотя это дело должно быть рассмотрено официально и оформлено, он бы взял папу на поруки на наш пароход, если бы для этого оставалось время. Затем он поручился, что папа не расстрелян впопыхах, а едет в нашем же направлении на пароходе, специально выделенном для арестованных. Боже, каким прекрасным, добрым и всемогущим казался мне этот вчерашний студент одного из киевских институтов, как я потом узнала. А тогда, конечно, даже все разговоры о папе велись от нас втайне, – он просто ехал на другом пароходе. И второе впечатление, уже сугубо личное, о котором я, кажется, в жизненной суете даже потом папе с мамой не говорила. Из рассказанного выше ясно, что я читала не по возрасту много. Читала я и юношеские поэмы Лермонтова. Вероятно, от очень раннего знакомства с ними у меня всю жизнь было пристрастие к горам и особенно к Кавказу. Это были понятия, которыми я уже по-детски владела, и иллюстрациями к ним тоже. И вот на палубе, где вповалку спали мужчины, я на закате обнаружила героя лермонтовских поэм, сошедшего с иллюстрации оставшейся позади любимой книги «Избранных произведений» для юношества. На нем была вишнево-красная черкеска, белая папаха, из-под которой выбивались темные волосы, сабля и кинжал на поясе. Был ли он красив? Был ли он кавказец или носил просто эту одежду по «моде» того времени? Я ничего не знаю. Но если можно говорить о первых потенциях влюбленности в таком возрасте, то это была моя первая детская любовь. Я не видела его днем. И я не знаю, почему он так рано засыпал на палубе вечером. Может быть, он делил это место еще с кем-нибудь и уступал его около рассвета, – ведь все было занято. Но он был так прекрасен и романтичен мужественной красотой в моих детских глазах, что я, – не говоря об этом никому, – на закате уже не просто бродила по пароходу, играя с теми, кто склонен был побаловаться с ребенком, а иногда в скудости ситуации чем-то немного накормить. Нет, я шла на палубу, прокрадывалась между рядами лежащих, сидящих, спящих и застывала над своим героем, любуясь им и его оружием в серебре. Так романтика нового рода, мужественная, суровая, вошла в мою жизнь, чтобы в ней навсегда остаться. Ею я обязана Гражданской войне, и сама Гражданская война навсегда осталась для меня овеянной романтикой. Она заронила любовь не только к необыденности, но и к риску, к смутному тогда чувству опасности и мужества. А ужасы ее оставались благодаря возрасту вне этой великолепной героики, воплотившейся тогда в образ безвестного армейца, черкеска которого пылала в закатных лучах, а серебро кинжала отливало узорами черни.

Очень смутно я помню высадку в Гомеле и пересадку в эшелон, в товарные вагоны с нарами, впервые мною увиденные и, как все необычайное и новое, интересными. Я помню также, что один из красноармейцев на нарах очень обо мне заботился и перочинным ножом вырезал мне из кусочков дерева лодочки. Вообще это ощущение доброты ко мне, к нам, детям, меня не покидало и окрашивало теплом тревожный бег вагонов через леса. А еда кончалась, кончалась. Даже для детей уже не было хлеба. Я впервые почувствовала настоящее ощущение голода. Правда, ненадолго. Сначала поезд переехал бежавших через рельсы нескольких лошадей, и я опять зрительно вспоминаю стоящие «теплушки», лес, угасающий свет заката, большие костры, в которых варится конина. Ее почти всю раздали детям, и, боже мой, как это было вкусно по сравнению со всем, что я когда-либо ела в жизни. Потом опять дорога и, наконец, Новозыбков{134}, приезд в который я совсем не помню. И появление папы! Агеев, действительно, тотчас же взял его на поруки, а через несколько дней формальностей (в те времена таких коротких!) он был восстановлен в должности. Теперь-то уже без сомнений это была 12-я армия, начальником артиллерии в штабе вместо Лапы был тоже кадровый офицер Тысский, а папа его заместителем.

* * *

Два-три месяца на новом месте, в новой обстановке для детства – целый этап жизни. Мы провели в Новозыбкове только осень, а кажется, что очень много времени. Я не знала тогда Шелом-Алейхема{135}, но семья, в которой мы жили, была несомненно одной из тех семей, которые он описывает. Деревянный одноэтажный домик со двором. Кто был хозяин – не помню, и его самого не помню. Но его жена и ее сестра были симпатичные, добрые, тихие еврейки этого провинциального еврейского местечка, и я впервые столкнулась в их доме с массой новых, странных обычаев, понятий, норм поведения. Я помню даже шалаши во дворе, в которых ночевали или сидели ночь без сна, помню, что мама держала отдельно ножи, чтобы не осквернить еду хозяев. Но это были добрые, сердечные люди. Агеев попросил маму заведовать столовой штаба, дав ей в помощницы какую-то женщину, так что мы не голодали, но и забыли, что такое лакомство. А хозяйка угощала нас с Борей сладкими коричневыми бобами и такой же картошкой (я никогда в жизни потом ничего этого не ела), и это было вкуснее всех лакомств нашей прежней жизни. Вдобавок к этому мы видели скромную ласку этих женщин, сдержанную, кажется чуть стесненную, будто от страха – как она будет принята.

День мы проводили в небольшом саду за домом штаба, где помещалась и столовая. Помню маму в солдатском ватнике в становившиеся холодными вечера, огонь в большой кухонной плите, нас, греющихся около него… И не помню, но знаю по рассказам, что всегда жизнерадостный Агеев говорил, будто мама и в ватнике похожа на Екатерину II{136}. В саду была старая маленькая банька, были и остатки уже обобранного огорода, на котором все же еще можно было кое-что найти. И мы, – Боря, мой ровесник Вова Герценберг (сын папиного сослуживца) и я, – сделали баньку своим домом, хозяйничали там, даже что-то готовили без огня из остатков морковки, горошка, огурцов, подражая тому, что делалось в настоящей кухне. Играли в какие-то игры. А в сарайчике у штаба имелись куры и петухи для обедов, и среди них один петух огненный, красный с золотом, который буквально пленил мое сердце. Скоро он ответил мне взаимностью и стал совсем ручным. Тогда ему разрешили вместе со мной под вечер приходить в кухню. Я садилась на скамеечку, а он влезал ко мне на колени и тихо, долго сидел, пока не погружался в дрему. Я прятала руки под его большие крылья, и это было так хорошо и уютно. Много ли надо ребячеству? Где-то шли бои, папа и другие командиры приезжали и уезжали, покидая штаб для линии фронта. А я блаженствовала у теплой печки, в осенних сумерках с моим «Петенькой» на руках… Его щадили ради меня. Но все-таки перед отъездом из Новозыбкова пришел, конечно, и его черед. Только от меня это скрыли, сказав, что его и последнюю остававшуюся курицу-хохлатку кто-то ночью украл из сарая.

Жизнь вообще щадила нас, детей, и на этом этапе, среди пламени, сжигавшего страну. Но не все в ней было так идиллично, и не были мы сами только детски невинны и хороши. Много позже я поняла, что совершила тогда поступок гораздо более позорный, чем съеденный в Киеве чужой кисель, а то, что я не пережила это с такой остротой, делает мне еще меньше чести. Вова не был приятным и добрым мальчиком, но при штабе больше не было детей, с которыми мы могли бы играть, и волею судьбы он на долгое время оказался постоянным участником наших общих игр. Могу лишь похвастаться, что всерьез я никогда не поддавалась его влиянию, внутренне его недолюбливая. В еврейской же семье, где мы жили, был мальчик немного постарше меня – Мотя (Мотеле целого ряда ставших классическими для нашего времени произведений). Дома, вечером, мы с Борей нередко играли с ним или читали книжки. Был он некрасив, веснущат, застенчив. И вот Вова где-то услышал и заучил пошлую антисемитскую песенку, и мы, вслед за ним, не раздумывая о смысле того, что делаем, однажды, встретив на улице Мотю, дразня, пропели ему эту гадость. И помню боль и стыд, охватившие меня, когда было уже поздно: Мотя, доверчиво направлявшийся к нам навстречу, весь съежился, как от пощечины, и быстро-быстро пошел прочь, прижимаясь к стене дома. Как хотелось мне потом загладить сделанное, смысл которого я не понимала до конца, но понимала только, что я незаслуженно обидела товарища своих игр. Однако Мотя с тех пор сторонился нас, и я уже не могла это преодолеть. Я ничего не рассказала взрослым. Я не все поняла тогда… Но мне было все-таки бесконечно стыдно. И это навсегда заложило основы отсутствия какого бы то ни было национализма в моем существе, в моей натуре, основы, развившиеся в принцип строго индивидуального подхода к каждому человеку, независимо от его национальности. Никогда в жизни потом я не была виновна в чем-либо подобном тому, чем опозорила себя тогда в маленьком городке бывшей «зоны оседлости».

И еще жизнь повернулась своим жестоким лицом не только ко взрослым, но и ко мне, причинила боль, до конца непонятную в то время, но такую сильную и острую, что остался неизгладимый шрам. Видимо, в начале зимы или к зиме мы в теплушках переехали из Новозыбкова в Нежин{137}. Где же произошло это? Мне кажется, что в Нежине, но, может быть, я ошибаюсь. Это был расстрел Агеева. Дело было отнюдь не политическое, хотя, конечно, все в тот момент приобретало военно-политическое значение. Суммы денег, которые до определенного срока должны были удовлетворять нужды штаба армии, были израсходованы раньше. Папа до конца жизни не знал подробностей этой вины комиссара, но приписывал ее, – как, помнится мне, по разговорам и других, – его молодости, веселой беспечности характера, нерасчетливости, легкости, с которой он готов был всем помочь. Никто не сомневался в том, что здесь не было ничего бесчестного. О нем коллективно хлопотали, и были потом слухи, что Ленин заменил расстрел просто смещением с должности, когда все это дошло до него. Но было уже поздно. По приказу Троцкого, выносившего приговор, он был выполнен срочно, тогда же, в какие-то считаные дни. Я не могла и не могу забыть ту ночь, когда это произошло. Приехала не находившаяся до того с нами жена Агеева, – ее новое для меня польское имя «Ванда» тоже врезалось в память. Она была молода, белокура и показалась мне красивой. Ту страшную ночь она провела у нас, у мамы. Они плакали вместе, мама ласкала ее. Боря спал. А я не могла спать. Горел свет. И я, еще не зная, что значит слово «расстрел», была наэлектризована атмосферой какого-то страшного горя и пониманием одного: мы уже больше никогда не увидим веселого, доброго, ласкового с детьми человека, к которому так привыкли.

Все, что еще было в Нежине, стерлось после этого в памяти, только смутно маячит елка, которая все-таки была у старушек – наших хозяек по квартире. И затем еще более смутно наше возвращение вместе со штабным эшелоном в отвоеванный Киев.

Верная и яростная Анюта сберегла все, что оставалось в занимаемой нами комнате и что она увезла к себе на Соломенку. Даже самую красивую и большую куклу, хранившуюся потом каким-то чудом у мамы до моей юности. Но куклы уже до того ушли совершенно из моей жизни, а все игрушки и любимые книжки на складе были во время деникинской оккупации разграблены или просто уничтожены. Кому в то время нужно было такое добро? Мы с Борей погоревали. Однако дело это возместимое, и книжки появились вместо прежних, и уже знакомые, и новые. Именно в ту зиму, после Нежина, я и поступила в балетную студию и стала ходить довольно часто в ложу штаба армии на балеты, а затем и на оперы. Тогда же, в 8 лет, появились и страсть к «Маленькой русалочке», и «украденный кисель», затмивший позор низкой обиды, которую я в Новозыбкове нанесла скромному, тихому, веснущатому Мотеле, у которого было уже уязвимое самолюбие и была ранняя человеческая гордость. Уроки музыки без желания, но и без слез, возобновились с другой учительницей, – я усвоила, что все эти гаммы и ганоны{138} будут необходимы для балерины. А французским языком мы теперь занимались вместе с Вовой у настоящей француженки. По-прежнему это совмещалось с прогулками, теперь длительными, потому что учительница наша была средних лет и сама, видимо, с удовольствием гуляла по Купеческому и Царскому саду{139}, как их еще называли в то время. Эти чудесные сады высоко над Днепром, а иногда и Владимирская горка{140}, именно с той весны стали мне родными и невыразимо прекрасными. Таким образом, уроки были праздничны, и мы вскоре достаточно прилично болтали по-французски, хотя я по-прежнему не умела писать по-русски, зачитываясь книгами для юношества, но по большей части вовсе не для моего возраста. И еще: помнятся нарядные Липки{141} с их особняками и рядами каштанов, сначала цветущих, а потом унизанных соблазнительными, как на елке, колючими зелеными шариками, которые мы собирали, когда они падали на тротуар. Появились и какие-то новые игры, – например в карты, не с настоящими (как в сказках) королями, принцессами, рыцарями-валетами, со сраженьями, наступлениями и отступлениями. Правила игры были придуманы нами самими (тут участвовала и балетная подруга Рита), но навеяно это было уже реальными впечатлениями войны и нашего пребывания при армейских штабах.

Кстати, пока я терплю трудности с пониманием воинских частей и папиных должностей, брат нашел одну из поздних уже служебных анкет отца, по которой я могу точно перечислить и то, и другое. Три месяца в Красной армии в 18-м году, когда она пришла в Киев, – он был на первых порах (при молодости, но отсутствии кадров) начальником штаба артиллерии 1-й Украинской дивизии. Затем (при Лапе) вплоть до деникинского вторжения в Киев – инспектором для поручений по артиллерии при штабе Украинского фронта. С Новозыбкова до окончания польской эпопеи Гражданской войны – помощником начальника артиллерии 12-й армии, как я это правильно установила по памяти. И до конца Гражданской войны (до лета 21-го года) – инспектором артиллерии при штабе Юго-Западного фронта.

Опять кажется, что это был такой длинный, и притом прекрасный, этап детства. Но опять как бы два слоя жизни, сменяя друг друга, исчезали и грозно появлялись в моей судьбе. И я благодарна за это судьбе, потому что она закаляла, рождала мужество, выносливость, суровую, а не только светлую романтику, превращала в человека, а не в «кисейную барышню» предшествующей эпохи.

В том же 20-м году, когда я только что, вероятно, начала танцевать на носках и уже одна ходила в студию, «сверх плана» разучивая еще и характерные танцы в комнате, примыкавшей к залу с палками у стен, Киев был взят поляками. Почему-то у меня не сохранилось такого яркого и ясного зрительного впечатления от этого нашего отступления со штабом армии, как на год раньше. Может быть, день был хмурый. Мы не сидели на набережной, полные страха, голодные, без папы. Вероятно, присутствие папы делало все организованным. А на пароходе не было красавца в красной черкеске. Мне приходилось довольствоваться тем, что я любовалась представителями «червонного казачества» в синих штанах с широкими красными лампасами. Мне нравилось и то, что они были не в «галифе», и в этом я вижу проблески своего художественного вкуса, ибо «галифе» уродует и искажает естественную красоту стройной человеческой фигуры, укорачивая ноги и создавая на них неуместные утолщения в совсем не подходящих местах. Пароход в плохую, сырую, ветреную погоду, голодноватость… Вот то, что смутно рисуется в памяти. Гораздо яснее обилие доброго отношения к нам, детям, со стороны разных «дядей», вероятно, в большой степени просто красноармейцев. И два самые сильные воспоминания: одноногий еврей и папина болезнь. Кто был этот человек? Я не знаю. Я не расспросила в свое время папу, в те годы, когда живешь настоящим и не задумываешься о прошлом. Он не был военным, и почему-то ему (видимо, под угрозой для жизни) надо было уйти из Киева от поляков с красными. Папа ему в этом помог. И благодарность этого человека была безгранична, начинаясь с бесконечной ласки к нам. Между тем у папы началось двухстороннее крупозное воспаление легких с высокой температурой. Мама у его постели и сменявший ее «одноногий», доктор, страх, – все это как во сне… В маленьком еврейском местечке Макошине, – кажется, уже не на Днепре, а на Десне, – пароход разгрузился, чтобы перебазироваться; дальнейшее отступление продолжалось более быстрыми темпами в теплушках эшелона. Но погода была все холоднее, а продуваемые насквозь «теплушки» вовсе не отеплялись. Папина болезнь была в самом разгаре, и врач сказал, что в эшелоне он наверняка погибнет. Нужна теплая комната, достаточная еда, нормальные условия жизни. После совещания пришли к тому, что меньший риск скрыть его тщательно в Макошине, куда поляки могут и не дойти, а если дойдут, то в таком месте едва ли заметят спрятавшегося красного командира. И тут «одноногий», в ужасе бежавший от поляков, сказал, что он нас не оставит ни при каких обстоятельствах, в Макошино же, как еврей, он найдет общий язык с теми, кто скроет и спасет папу. Я уже тогда остро ощущала страх и чувство опасности, – слишком много вокруг это обсуждалось. И уже тогда поняла самоотверженность этого невзрачного, искалеченного человека. Но, к счастью, все обошлось. Пришли какие-то известия о поляках, позволившие всем задержаться в Макошине, а в это время в болезни папы наступил перелом и он мог, хотя и с риском, выехать вместе со всеми эшелоном.

После этого была еще спасительная передышка – «Круты». Большая украинская деревня и пребывание в большом, уютном доме священника, куда папу поместили для скорейшего выздоровления. «Батюшка» и «матушка» были приветливы, у них была корова, были куры, папу можно было лучше кормить. А нам доставались горячие, пухлые и необычайно вкусные после условий «отступления» лепешки, которыми кормила нас «матушка» вместе со своим сыном Илюшей. Он был старше меня, но мы прекрасно играли вместе. Причем именно тогда в мою жизнь вошла «Нива»{142}. Хвастаться нечем, – журнал настолько популярный, что он потом всюду попадался на пути, но журнал весьма обывательского, не высококачественного характера. Однако я должна сознаться, что мне «Нива» явно принесла много пользы. Я не читала ее, – это было мне скучно, а о ее приложениях я еще пока не знала. Но столько картинок, таких разнообразных, и уже не детских иллюстраций привлекли мой жадный интерес впервые специально еще к одному искусству, – изобразительному, хотя бы и на весьма среднем, а часто салонно-банальном уровне. Мы с Илюшей без конца рассматривали «Ниву» и читали объяснения картинок. Но этого было мало. Взяв его акварельные краски, я впервые начала раскрашивать картинки по своему усмотрению и уже не цветными карандашами в копиях на прозрачной бумаге. Вероятно, я вошла тогда по-новому в царство цвета, и я помню, как сами краски на маленькой палитре вызывали у меня неведомое раньше чувственное восхищение. А кроме того, мы использовали «Ниву» варварски. Взрослым было не до нас, и мы вырезали из картинок фигуры для того, чтобы играть в них. Это несравнимо было с играми в кукол по своим возможностям, потому что разнообразие фигурок было грандиозно и разыгрывать можно было полувычитанные из книг, полусочиненные истории с приключениями, подвигами, войнами, со всем тем, что исходило не только из книг, но уже и из нашего раннего жизненного опыта. Это было гораздо лучше, чем использовать для этого ограниченные возможности карт с их фигурами, открывало несравненно большее поле для фантазии. И эти детские фантазии я, – как самая активная из игравших, – направляла на пути героики, борьбы и подвигов. Ничего обыденного, домашнего, того, что присуще «девчоночным» играм, уже давно в моих играх не осталось, а теперь все с большим азартом я уходила от этого, увлекая и флегматичного Илюшу, и склонного к пакостям Вову, и все еще слишком маленького Борю. И когда мы с грустью распрощались с Илюшей, чтобы почему-то не в теплушке, а в пассажирском вагоне вернуться в отбитый у поляков Киев, мы везли один из томов подаренной нам «Нивы», и я продолжала ее безбожно разрисовывать красками, выбирая картинки со средневековыми нарядами и как можно больше с доспехами или полудоспехами героев, над которыми развевались цветные знамена и вздымались острия копий.

Опять мирный быт, но полный все более понятными мне боевыми новостями и папиными рассказами после поездок на участки фронта; балет, выступления, ложа в театре, занятия музыкой и французским с Вовой и с той же учительницей… Начало рисования самостоятельно «вырезнушек», – фигурок без одежды, для которых затем рисовались любые костюмы всех времен и национальностей… Это занятие, – уже без всякой игры, – очень долго было моим любимым, ради самого рисования, красок, интереса к костюмам, подогреваемого и развиваемого балетом…

После «польской эпопеи» мы жили уже не на Бибиковском бульваре, а на «Бессарабке{143}», в квартире, обращенной прямо на рынок, но наша комната выходила во двор и была тихой. Это была комната в квартире еврейской зажиточной семьи Гребень, имевшей на Васильковской улице небольшой кондитерский магазинчик, без служащих, – в нем сидели или сам толстый, самовлюбленный, распевавший по утрам арию Фигаро Лазарь Давидович Гребень, или его симпатичная, гораздо более внутренне интеллигентная и умная жена Анна Григорьевна. И, конечно, мы сразу оказались в контакте с их детьми. Миша был немного старше Бори, упитанный, любящий прихвастнуть и приврать, он был зародышем обычного дельца и торгаша. Но Клара, которая была немного старше меня, несмотря на не очень приятное самомнение и известное высокомерие, ей присущее, являлась девочкой умной, не по летам образованной, и при том регулярно, а не так, как я. Она прекрасно играла на пианино и любила музыку, хорошо говорила по-французски, эффектно декламировала стихи, массу которых знала на память, и общение с ней несомненно принесло мне большую пользу. Мы в результате подружились, хотя бесконечно и упорно обо всем спорили. Прежде всего об интересе к жизни мирной или полной борьбы, «приключений», как я воспринимала свой чуждый ей ранний романтический опыт Гражданской войны, о том, кем хорошо стать в жизни, – музыкантшей или воинственной героиней. Да, к 9 годам я все больше от мечты о балете, – при всей продолжающейся любви к нему, – мечтала о подвигах и героике. Мы уже ходили в кино Ханжонкова{144} на Крещатике, я помню до сих пор обрывки фильмов, которые я видела, особенно исторических. И самое неотразимое впечатление, которое произвел на меня фильм «Жанна д’Арк»{145}… С тех пор мы вечно, – кроме презрительно устранявшейся Клары, – играли «в Жанну д’Арк», – Вова, Миша, Боря, – по моей инициативе и, конечно же, со мной в главной роли. Мы «играли» и в другие кинофильмы, но этот был главным, и роль была не только моей коронной «ролью», – она была воплощением моей жизненной мечты, новой, рожденной «детством при штабе армии». К 9 годам я поняла и другое, – еще лучше вообще быть мужчиной. Я видела при отступлениях и наступлениях, в штабе, в домашних разговорах и общениях взрослых, насколько жизнь мужчин мне интересна, увлекательна, насколько она активна и широка, выходя далеко за грани того, что я видела, слышала, среди чего жила сама. Как раскаты отдаленного, но зовущего романтического грома, доходили до меня отзвуки этой жизни, в отличие от обыденной, как все больше я это воспринимала, даже в бурях несравненно более мирной, более суженной, домашней жизни женщин. Маленьких детей, игры с ними, заботы о них, хозяйство, вообще домашние заботы я не любила. Я любила маму, и существование ее было для меня необходимо. Но для себя я все более сознательно в 9 лет не желала такой роли в жизни. Одна Жанна д’Арк была открытием, что и женская жизнь может быть так увлекательна. Сверх балета… Одного балета к концу этого года моей жизни становилось мало, при всей увлеченности. Нет, стать мальчиком!

Я уже писала, что мама соблюдала элементарные религиозные традиции, не говоря о поэзии праздников. Однако с праздниками было трудно. На Украине не было голода. Гребни нас подслащали из своей с трудом перебивавшейся кондитерской. Но все же праздники были скудны, и я помню, что в какой-то период (может быть, когда папа ездил со своими вечными военными инспекциями) мама пекла пирожки, а Лазарь Гребень мгновенно распродавал их на Бессарабке. Значит, не было денег. Однажды в крытом рынке я, ожидая, пока мама что-то купит, упала в обморок от малокровия. И все-таки красота праздников со старинными, теперь я понимаю – еще языческими в корне – народными обычаями врывалась в жизнь. Мне не забыть, как нас первый раз взяла мама в Десятинную церковь в вербное воскресенье с бумажными китайскими фонариками. Весенняя украинская ночь, теплая, напоенная ароматами, и сотни горящих разноцветных фонариков, стекавшихся как будто даже без людей, живых, из разных улиц в сверкающее море огоньков… Это было как в сказке. И если я верила в сказочность, несмотря на жесткие испытания реальности, я так же, не задумываясь специально, верила, что где-то существует бог и что люди живут вечно, даже если они исчезают с земли. Поэтому я на всякий случай молилась в 9 лет богу, чтобы он исправил ошибку и превратил меня в мальчика, потому что я создана для этого, а не для того, чтобы лепить пирожки и вообще помогать маме, как это любил делать все еще женственный и мягкий Боря.

Этому способствовали и исторические книги, к которым я пристрастилась за год до этого, потому что вслед за «Нивой» я пришла к многочисленным приложениям, дававшимся к ней, и быстро выбрала то, что мне подходило. Это случилось в маленьком западном местечке «Ружино{146}», расположения которого я сейчас даже ясно не знаю. Возможно, оно находится в Польше, а возможно, переменило название.

После страшного воспаления легких, вернувшись в Киев, папа все еще находился в опасности. Между тем Гражданская война шла на убыль, от Киева она все больше откатывалась, и папе дали два месяца для поправки здоровья. Во время фронтовых поездок он был и на западе, в Ружине. Почему-то это место ему особенно понравилось, и он решил поехать с нами туда. Там мы и провели два летних месяца 20-го года.

Местечко было настолько необыкновенно, что за всю последующую жизнь я не видела ему подобного, и потом иногда с любопытством думала о том, каким оно стало с годами. Довольно большим озером или прудом оно резко делилось на две части, соединенные дощатым без перил длинным мостом на сваях. За мостом находилось прекрасное украинское село с белыми хатами, утонувшими в вишневых садах, и не случайно, когда мама меня там натолкнула на «Вечера хутора Диканки»{147}, я впилась в эту книгу с невыразимым жаром. Ведь это одновременно было и первое мое знакомство с классическим украинским селом, где прекрасно могли происходить все описываемые события. На ближней же (для нашего местопребывания) стороне пруда находилось еврейское местечко, и я до сих пор не знаю, были ли еще подобные в черте еврейской оседлости. Даже картины Шагала{148} могут дать об этом представление, только если выбрать из них и соединить воедино всю их неправдоподобность. Мне кажется, что в местечке не было ни одного дерева, ни одной травинки. На голые, пыльные, грязные в дождь улицы выходили или почерневшие, покосившиеся дощатые заборы, или такие же невыразимо безобразные, чаще всего двухэтажные дома. Стояли ли они на улице, или в глубине пустого, серого двора, они были все равно кособоки, как бы налезали друг на друга стенами и деревянными крышами. У них были в каждой стене окна разной величины и формы, посаженные тоже криво, на разной высоте, без малейшего чувства ритма. Обычно деревянная, такая же шатко-кривая лестница вела прямо со двора во второй этаж, и не обязательно на деревянный кривой балкон, а иногда в дверь комнаты. Внизу лестница могла раздваиваться, причем тоже несимметрично. Я помню, что я была поражена, я не могла себе представить, как можно жить в таких домах, на таких улицах, с такими дворами. А вместе с тем, – даже если оставить в стороне людей, – сами эти дома, дворы, лестницы, крыши как будто жили сами по себе своей собственной таинственной жизнью, – извивались, наклонялись, карабкались друг на друга, излучали и что-то старческое, и что-то беспокойно-, неустойчиво-активное. Добавить же к этому незабываемому впечатлению надо массу игравших во дворах грязных ребятишек, бедно и некрасиво одетых женщин, снующих, перекликающихся, делающих что-то хозяйственное, и, наконец, мужчин в длинных темных «лапсердаках{149}» с длинными вьющимися пейсами{150}. Нет, ничего подобного я ни до, ни после не видала. Каков был контраст между селеньями этих двух берегов! Это было непостижимо моему уму. И, хотя я не знала об этом тогда, потом я слышала о нарушавших красоту украинского берега еврейских погромах, которые обрушивались из белоснежных хаток на еврейское местечко. Тогда я знала только одно: дети с той и с другой стороны никогда не играют друг с другом, а мальчишки постарше переходят через мостки с украинской стороны, чтобы исколотить своих сверстников на противоположном берегу.

Слева к пруду примыкал еще третий, небольшой, но в прошлом главный мир, в котором в то время обитали мы сами. Здесь находился огромный парк и примыкавший к нему фруктовый сад бывшего имения польского магната Золотницкого со стоящей в нем обширной «коробкой» обгорелого и лишенного перекрытий каменного дворца. Рядом с парком поднимался шпиль не разрушенного, маленького, красивого костела и ютилось совсем небольшое польское селенье, связанное в прошлом с имением. Тогда часть поляков уже ушла из этого селенья. Но чистенький домик и дворик с цветами и садиком почти у самого костела был выбран папой для нас. Мы снимали комнату у старушки – вдовы органиста – и в домике жила еще только ее дочка пани Мария, муж которой пропал или нарочно скрылся от нее в эти смутные времена. Она проявляла типично польскую эксцентричность, доходя от взрывов хохота и истеричного веселья до приступов рыданий и настоящей истерики. Затем это проходило, и она казалась мне очень красивой в несколько загадочной неровности и неожиданности своего поведения.

Когда папа приезжал сюда еще только в командировку в военное время, ему была выделена комната у священника в украинском селе и он оказался в добрых отношениях как с этим еще молодым и достаточно интеллигентным человеком, так и с его веселой, хорошенькой, белокурой женой. Теперь это знакомство продолжилось, завершаясь часто вечером для папы «пулькой» преферанса, на которую приходили еще школьные учителя. Мама вышивала, а я была допущена в библиотеку, где, – кроме «Нивы» за многие годы, – стояли приложения к ней. И это лето было отмечено увлечением не только поэтической украинской романтикой Гоголя, но, – не будем говорить об уровнях, – романами Мордовцева{151}, которого я, по-моему, перечитала целиком. Я твердо убеждена, что средние писатели бывают очень полезны, а среди них Мордовцеву принадлежит почетное место, хотя его никогда потом не переиздавали и сейчас просто забыли. Почему? Он не был писателем реакционным. Сколько я ни читала потом романов о Степане Разине, ни один не произвел на меня такого впечатления, и любовь моя к этой широкой натуре, к этому народному герою восходит именно к Мордовцеву. Он же заставил меня почувствовать эпическую красоту борьбы Сечи Запорожской, подготовив к восприятию «Тараса Бульбы»{152}, и, более того, ввел в круг использованных для сюжетной канвы романов, но сохраняющих и куски самих оригинальных текстов украинских дум, создав импульс для чтения их уже на украинском языке в дальнейшем. Примеров можно привести много, и с этого времени к другим моим увлечениям прибавилось это, – история, пока еще в романах. Среди них в следующие годы появились всякие от «Капитанской дочки»{153} до Алтаева{154}, и ниже до Авенариуса{155} и Соловьева{156}. Но пусть даже у Соловьева была ярко выражена аристократическая направленность и в его «Горбатовых», и в других романах, действовало не это, а расширявшийся быстро круг исторических фактов, знаний, представлений, несравненно более широкий, чем тот, который дается в школе. Делом будущего было уже только привести его в «регулярный» строй, но он вливался в детскую память не принудительным ассортиментом уроков, а сам по себе, своим захватывающим интересом при всех уровнях художественных достоинств и осмыслений изображаемого.

Книги, пасека, где меня дважды искусали пчелы, фруктовый сад и свобода объедения вишнями у «матушки», их душистый сеновал со свежим сеном, изумительная необыденность самого Ружина, руины дворца, огромный тенистый парк… Что еще можно сказать о чудесах, о счастье этого лета? В парк доступ был в то время закрыт военной охраной, – почему, не знаю. Но благодаря папе нас туда свободно пускали. И это создавало пустынность парка, тишину его широких, заросших травой аллей, особую звучность птичьего пенья. Я не только читала там, – я бродила в этом парке, как в зачарованном лесу, одна, настороженная, сама зачарованная. Однажды у самых моих ног переползла мой путь по аллее змея. Первая змея, мною увиденная. Боже, как я содрогнулась! Я и теперь содрогаюсь при виде змеи, и каждый раз не столько в памяти, сколько в ощущении всплывает это давнее, первое содрогание, полное и страха, и отвращения.

От Мордовцева узнала я и о Надежде Дуровой, несколько утешившей меня в несостоятельности моих молений о превращении меня в мальчика. И это привело меня к повести о Дуровой у Чарской{157}, а затем к «Княжне Джаваха»{158}. К чему скрывать? Я полюбила тогда эти повести за воспевание мужества и необыденности, возможной для жизни женщин (и даже девочек!) почти наравне с мужчинами. И не думаю, чтобы эти книги принесли мне когда-либо вред, который им сейчас так упорно приписывается.

А рано в свежие летние утра сама проза жизни, кажется, входила в окно нашей комнаты комично-поэтически. Из-за занавески просовывал голову Янкель с рыжими вьющимися пейсами и тихонько спрашивал: «Может быть, пану командиру нужно что-нибудь купить, достать, принести?» – на что отвечала мама вместо папы, чтобы не толкаться по базару и сварить для нас обед.

Уже после этого лета, в зиму, когда мы жили у Гребень, я перечитала в 9 лет исторические романы Сенкевича{159} и даже видела в кино «Камо грядеши»{160}. Впервые внешний облик античного мира вошел в мое воображение, и я до сих пор помню не содержание фильма, а римское пиршество с натянутой над возлежавшими гостями сеткой, сквозь которую на них медленно сыпались розы. И, может быть, полезно уже в том возрасте было сложное ощущение действенной диалектики жизни, когда я, полная вслед за автором восхищения его польскими героями в «Огнем и мечом»{161}, уже с болью воспринимала, что кровь лилась по той самой Украине, на которой я росла и которую научилась любить.

Эту зиму у Гребень жили также дядя Саша, его новая жена тетя Юля, бабушка и, главное (для меня), очаровательная японская собачка Пупс, которого я любила еще гораздо больше, чем петуха в Новозыбкове. Дядя Саша развелся с тетей Лизой и женился на бывшей шансонетке с отвратительным характером. С военной службы он ушел и от голода искал прибежища на Украине.

К весне он получил приличное для его бухгалтерско-экономических возможностей место в Житомире, и они вместе с бабушкой уехали. Сохранились и еще воспоминания о том, как несколько раз у нас собирались артиллеристы, в том числе папино начальство (таковым явно был Громыченко), и деловые разговоры кончались ужином и выпивкой. Громыченко, – большой, могучий, – любил, выпив, декламировать зычным голосом «Князь Михайло Репнин»{162} и другие исторические стихи Алексея Толстого, и мне это очень нравилось. Тихо сидя в углу, я смотрела на него самого как на исторического героя, а голос его был для меня воплощением мужской силы и непоколебимого героического начала, – того, перед чем я в тот период научилась преклоняться. Тогда или в другое время, и при каких обстоятельствах, я уже не помню, я запомнила небольшую, худую фигуру и строгий профиль Грендаля{163}, который теперь всегда сразу узнаю на украшающих стены листах с портретами крупнейших артиллеристов Красной армии. Папа по фронту Гражданской войны лично знал Щорса{164}, о котором рассказывал, упоминая и о его красоте. И тут же рядом забавное воспоминание. В комнате – пирушка и звучный голос Громыченко – «без устали пирует с дружиной удалой…»{165}. В передней – не поместившийся на вешалке ворох шинелей. Гребни, как будто вымершие на всякий случай в своих комнатах от страха, а на шинелях спит перепивший молодой, с темными усиками Иван Иванович Меншиков, из «офицеров военного времени», папин сослуживец, и я стою над ним тихонько, чтобы не разбудить. Его-то я уже тогда хорошо помнила, потому что на одном из вечеров, который Мария Григорьевна устраивала в зале своей студии, после ученических выступлений были просто танцы для взрослых и Иван Иванович так проплясал с самой прима-балериной мазурку, что это вызвало гром рукоплесканий.

Так прошла эта зима. Я могу к этому добавить только еще новое увлечение открытками, которые в изобилии продавались выставленными прямо на улице, на щитах, при входе на Бессарабский рынок{166}. У нас появились альбомы. Мы менялись открытками и играли на них в карты, в «дурака». Я всю жизнь не любила карты (в отличие от рода Знамеровских), но, чтобы выиграть у мало понимавших (по моему и Клариному представлению) художественную ценность открыток Миши и Бори то, чего мне особенно хотелось, терпеливо предавалась скучному для меня занятию. Все мои «вырезнушки» женского пола в тот период стали похожи на Лину Кавальери{167}, а разнообразие рисовавшихся костюмов быстро возрастало, потому что любимыми сюжетами и на открытках для меня были средневековые и отчасти античные. Я зачитывалась русскими былинами, и изображение их персонажей в открытках Соломко{168} даже сейчас наполняют воспоминания живым чувством красоты, при всей, вероятно, присущей им салонной сладости.

Между тем выпивки, бывавшие порою у нас дома, были связаны, несомненно, и с делами высшего порядка. Приближалось лето 21-го года, Гражданская война, в сущности, кончилась, начинался для военных новый этап, осуществление которого горячо обсуждалось. Ясно, что надо было готовить новые кадры военных специалистов, и могли это делать в таких областях, как артиллерия, специалисты старые. Папе поручено было в 21-м году организовать самостоятельную, значительную по численности «Учебную артиллерийскую батарею». Не знаю почему, сначала это оказалось связанным с деревней Поповкой около Конотопа, – теперь уже тоже папу об этом не расспросишь. Может быть, в этом районе решено было набрать для начала соответствующие контингенты будущих командиров, подготовляемых батареей. Но помню, что пребывание в Поповке считалось временным. Почти без всяких вещей папа выписал нас туда из Киева во вторую половину лета. И опять это стало чудесным, памятным этапом моего детства.

Опять типичная, зеленая, с белыми хатками под соломенными крышами деревня помещалась по ту сторону пруда, – в данном случае маленькой запруды речонки. И через запруду были переброшены дощатые мостки. А по эту сторону сразу начинался сад небольшого, скромного именьица, где мы жили. Пожилая хозяйка, ее дочка-курсистка, огромная веранда деревянного дома с их стороны… Перед домом фруктовый сад, огромная скирда соломы, злющий пес Китай на цепи во дворе. Для нас, конечно, он вскоре перестал быть злющим. Эта часть сада с ровными рядами вишен, яблонь и груш, тяжело свисавших с ветвей, была не так интересна. Через нее шла только одна большая аллея к воротам, трава была скошена, и прекрасно было одно развлечение: кататься вниз или кувыркаться через голову с горы ярко-золотой соломы около двора. Зато за домом был просто запущенный густой сад, где можно было играть во всякие игры и где к запруде шла узкая, заросшая травой березовая аллея, вся серебристая, нежная, трепещущая на солнце и на ветру, колеблющем кружевные тени. Мне казалось, что ничего более красивого я в жизни не видела. Но ведь так кажется всегда, когда в детстве встречаешь новую красоту, которой мир так необъятно богат.

Мне помнится первый вечер, когда мы, встреченные папой на станции в Конотопе, на лошадях приехали в это место. Не знаю почему, но перед отведенной нам половиной дома пришлось разжечь костер, на нем мама кипятила чайник и варила что-то для нас и для бывших при папе двух-трех красноармейцев. Сад вокруг был еще незнаком и казался заманчиво-таинственным во вспышках костра. На маме была уже привычная солдатская стеганая на вате куртка. Папа был в доме. И от него пришел красноармеец Толстиков (почему-то и фамилия его запомнилась, став позже неким символом патриархальности, демократизма, которые царили в эти годы в Красной армии и в огромной мере воспитали меня, мои привычки и убеждения). Он подошел к маме и сказал: «Слышь, Маруся, тебя командир зовет». Это было и обычно, и просто, и для самой мамы никак не удивительно, – ведь Толстиков всем говорил «ты», а что папа зовет маму Маруся, тоже он уже знал. Как же можно было позвать ее иначе? Прошли многие годы, и бесконечно многое изменилось, но это воспоминание осталось для меня дорогим, как и по-детски воспринятая романтика Гражданской войны, и тревожные пути ее, пройденные при штабе армии в детстве, во многом определившие мой характер и весь тонус, весь строй моей дальнейшей взрослой жизни.

В доме оказалась, конечно, опять за многие годы неизменная «Нива» и приложения к ней, которыми я опять зачитывалась, лежа в кустах или сидя на скамеечке в березовой аллее. И еще: вечером над запрудой вставала или луна, или ее тоненький рог, сразу ассоциировавшийся с фантазиями Гоголя, и из сумрака камышей несся по всему саду, до самого дома концерт лягушек и глухо ухающих «бычков»{169}, как называли их старшие. Это тоже была новая красота и поэзия. До конца жизни сохранила я острое чувство очарования «лягушечьих концертов», всегда граничащих для меня со сказкой невыразимой, грустной и вместе властной таинственностью своего звучания.

Даже если бы это было все, разве этого не достаточно было ожидать от Поповки? Но это была еще только часть. Вторая половина начиналась за оградой вплотную примыкавшего к нашему саду другого именьица, с бóльшим по простору и разнообразию уголков запущенным парком, не отделенным резко от фруктового сада, примыкавшего к дому и росшего без хозяйственной выстроенности ровными рядами. Деревянный, небольшой помещичий домик был здесь гораздо старее и, кажется мне, имел еще облезлые белые колонки, название которых «ампир{170}» было мне тогда, конечно, совсем неведомо. Здесь жили две сестры-старушки, одна из которых была в прошлом народоволкой, и скромная усадьба была закреплена в ее владении специальным революционным декретом. От голода в Петрограде к ним перебрался их друг, старенький художник Аполлон Петрович, который нашел в моем вечном рисовании вырезнушек и в безбожной раскраске картинок «Нивы» художественные способности и начал заниматься со мной рисунком и акварелью. Я не понимаю, почему и он, и в дальнейшем другие мне поручали обычно что-то «срисовывать», а не рисовать с натуры. Но так как художница из меня явно не должна была получиться, то и в этом академически линеарном, сухом срисовывании была польза: хоть самое элементарное чувство правильности рисунка и углубленное рассматривание того, что для меня становилось оригиналом (ил. 37–55). А значит, и все большее постижение красоты, очарования изобразительного искусства вообще. Именно тогда я изнемогла от совершенства линий в профиле «Мадонны Литта»{171} и немыслимости для меня приблизиться к этому при копировании репродукции, что делалось всегда только на глаз, без всякой сетки.

При хороших отношениях с хозяевами дружба у моих родителей завязалась именно с обитателями этой второй усадьбы. И если я думаю о понятии «уют», то (хотя мама всюду умела создавать уют в огромной степени) я вижу вечер в маленькой старинной гостиной, с круглым, тоже явно «ампирным» столом и такими же диванчиком и креслами, тугие складки скатерти и в свете большой, красивой керосиновой лампы огромный букет цветов, вазу с роскошными крупными фруктами приближающейся осени, игру от мягких отблесков и теней на их округлой поверхности и более яркие вспышки на золоте старинного сервиза. Так проходили многие вечера за какими-то разговорами старших, казавшимися значительными и интересными даже при детском недопонимании их сущности. Но и нам, детям, старушки уделяли внимание. Народоволка давала мне классиков из своей библиотеки, и именно тогда моим воображением после Сенкевича овладел с какой-то буйно поднимающей дух силой «Тарас Бульба», и после уже давно заученного на память «Руслана» я с увлечением запоминала также наизусть «Бахчисарайский фонтан»{172}. Два-три года должны были пройти до того, как я таким же образом, в упоении изучила «Демона» и «Мцыри»{173}, а вслед за этим принялась за «Онегина»{174}, уже на грани раннего перехода от детства к юности. С пробелами я помню все это и сейчас, и никто не мог в жизни отнять у меня спасительного ухода в эту внутри меня живущую поэзию от скуки стояния в очереди или долгого пребывания среди обыденно-пошлых разговоров.

Именно в это время папа заметил среди своих дел и отсутствий мое страстное желание быть мальчиком, мою жажду жизни не обычной, а героической, и это нашло у него полную поддержку. Выбранное мною имя «Володя» было одобрительно принято, и началось мальчишеское воспитание моего характера. Во-первых, я была посажена верхом на одну из лошадей, которых я обожала с пеленок, и могла шагом разъезжать одна по двору, действуя уздечкой и засунув ноги в ремни выше стремян. Во-вторых, во мне началось развитие стыда перед всяким страхом и вкуса к преодолению хотя бы даже только мнимых опасностей. Однажды я проявила вечером в чужой усадьбе свой своенравный характер, вспыльчиво обидев Борю. Мама велела мне встать из-за стола, раз я не умею себя вести, а папа распорядился, чтобы я вообще ушла одна домой. Была темная украинская ночь, совсем черная под сенью парка; я еле различала дорожку, в чем, к счастью, мне помогала белая собака Лютик, бежавшая передо мной. Путь был достаточно длинный, деревья вокруг превращались в чудовищ, а в их чаще таилось что-то совсем неведомое и угрожающее. Идя со взрослыми, я никогда не замечала, каким жутким может казаться сад ночью, в одиночестве, и это тоже было новое открытие, обогащавшее душу. Мне было страшно, хотелось вернуться обратно к освещенным окнам и попроситься в комнату, хотелось и плакать, но я уже понимала, какой позор – страх и слезы для мальчика. Так и дошла я без слез, стиснув зубы, с Лютиком до дому, заставив родителей тоже раньше времени вернуться, потому что они не могли не беспокоиться за меня. Однако с тех пор папа повторил несколько раз уже не в виде наказания опыт воспитания во мне смелости и упорства. Он посылал меня несколько раз темными вечерами через угрожающий шепчущий мрак сада в достаточно далеко расположенный погреб, чтобы я, зажигая свечку, спускалась по его скользким ступеням и приносила что-то к ужину. Я безмолвно выполняла это, и, несомненно, с каждым разом страх уменьшался, решимость возрастала, и в жизни моей это уничтожило вообще ужас перед тьмой, перед голосами ночи, перед прыгавшими через мои ноги маленькими ночными жабами. Я чувствовала, что становлюсь более достойной быть мальчиком, более способной к подвигам. Но я часто долго не могла заснуть в раздумье о том, что я очень боюсь боли и плохо умею ее переносить. Это являлось причиной моего бесконечного стыда. В пределах детских пустяковых травм я все больше училась проявлять терпение и «героику». Однако крайняя чувствительность к боли и отсутствие терпения в этой области остались у меня до конца жизни, снижая мою веру в свои возможности, необходимые для подвигов и величественных жертв, величественной гибели. В то время я не знала, что сам папа так же плохо переносит боль, боится ее и только умеет, как подобает мужчине, скрывать это, а терпеливость в этой сфере – удел вовсе не мужчин, а именно женщин.

Так незаметно прошло лето. Мы весело помогали собирать и есть фрукты в обеих усадьбах, а листья уже тихо падали кой-где с деревьев, и мои любимые березки становились все прекраснее, превращаясь в светлое золото листвы на серебре нежных стволов. Когда пришел день отъезда, я едва могла сдержать слезы, от которых упорно себя отучала. Взяв перочинный нож (я не знаю, откуда взяв саму эту идею), я пошла к той березе, около которой обычно читала на скамейке. И на ее чуть бархатистой, чистой белой коре я вырезала свой вензель. Печатными буквами, – писать «по-писаному», несмотря на занятия с мамой, я все еще умела плохо…

Прошла еще одна зима у Гребень. Опять балет, выступления… Впервые столкновение с патологией и такое отталкивающе, болезненно протестующее отношение к ней, которое осталось у меня на всю жизнь. Только потом я стала сильнее, жестче, все больше могла ей противопоставить здоровое при любой трагичности мироощущение, а тогда я оказалась беззащитной внутренне перед этим не завлекающим меня, как некоторых, а активно отталкивающим ужасом. Впрочем, то, что я могла его воспринять, а не остаться к нему просто бесчувственной и тогда, и потом в детстве, говорит о трещинке в моей собственной здоровой в целом психике. Только я с первого раза никогда не «расковыривала» эту трещинку, а, наоборот, яростно, с ярко выраженным волевым началом, замазывала и заштукатуривала, в результате практически ликвидировав ее, но не умение со стороны понимать с максимальным содроганием эту область.

Дело было в том, что я попала на «Пиковую даму»{175} в опере. Я уже читала ее, но у Пушкина воспринимала ее лишь с некоторой романтически-фантастической жутью, не больше. Вроде «Вия» или «Страшной мести» Гоголя. Никакой потенции «достоевщины» и «сумасшедшего дома» я в этом не ощущала, – не только таких понятий, но и таких душевных предвкушений во мне абсолютно не было. Театр же и, видимо, особенно музыка двух соответствующих сцен во мне вызвали впервые соприкосновение с патологическим и какую-то жуткую догадку о нем, еще сознательно не осмысленную, конечно, но подсознательно разбуженную. Ведь опера Чайковского до сих пор для меня, когда я уже давно понимаю всю ее гениальность, это музыкальное переведение Пушкина в план произведений Достоевского. А Достоевский оттолкнул меня при первом же знакомстве с ним позже, и оттолкнул на всю жизнь, как нечто гениально-могущественное по силе, но настолько чуждое, враждебное, неприемлемое моему мироощущению, миропониманию, характеру, что само его могущество приобрело отрицательный знак. Оно воспринималось мною как давящее, навязывающее мне то, что натуре моей чуждо и противоположно, причем навязывающее с нетерпимой настойчивостью, насильно, а потому заставляющее вступить в активную, непримиримую вражду. Тогда, в 10 лет, появился зародыш этой коллизии, и, уже будучи подростком, после появления радио, я выключала всегда соответствующие места «Пиковой дамы», хотя и пережила в молодости восхищение ее интерпретацией и исполнением Печковским{176}. Но с упором на другое, – на последнюю сцену и последнюю арию Германа.

Так рано развивались я и моя жизнь. Но уничтожало ли это детство? Нет и нет. Каким ребенком я оставалась в повседневной жизни, свидетельствует дневник, который я начала вести в ту зиму, когда мне еще не исполнилось 10 лет. Судьба этого дневника довольно плачевна. В старости, уже страдая склерозом и многими старческими причудами, мама страшно любила переписывать мои стихи, из которых я многие уже даже не показывала ей. «Отцы и дети» при всех исключениях – вечная коллизия. Особенно она любила детские стихи, которые я начала писать тоже в 9–10 лет, – любила, потому что любила ту пору, когда дети не ушли в свою жизнь и в невозвратной мере принадлежали ей. А старость и склероз все более приводили к тому, что стихи эти искажались и при каждом переписывании изменялись. Тогда мама завладела всецело и моим детским дневником, до которого мне уже не было никакого дела. Однако отблеск детства был дорог в его оригинале, в почерке, в орфографии, в его нетронутости. Почему-то именно это мама в том возрасте не умела ценить. В результате оригинал не сохранился, а бесконечные переписи его мамой вылились в печатный на машинке экземпляр, который под диктовку мамы печатал (со вставкой детских стихов) папа, уже выйдя на пенсию. При этом текст оказался частично отредактированным, частично в него были вставлены еще кусочки воспоминаний, частично были введены нежные излияния родственного характера, – к папе, к маме, к Боре, ласкательные обращения и т. п., что вовсе не было свойственно дневнику мальчика-Володи. Конечно, это не значит, что все в корне изменилось. Дневник доставлял наслаждение родителям именно воспоминаниями, которые сам содержал. – «А ты помнишь, – ведь действительно тогда приходил Иван Иванович и я пекла вкусный пирог». – «Да, и наливочку мы пили, а потом играли в винт». – «И весна была ранняя. Помнишь, как цвели яблони?» – Это было трогательно, и я не мешала делать с дневником все, что хотела мама. Только она не знала, что с 12 лет дневник стал лишь завесой, демонстрируемой ей, но призванной скрывать мою внутреннюю жизнь. Просто сказать ей: «Мама, я выросла, и я уже не могу никому показывать свой дневник», – было больно. Так и получился с тех пор дневник пустой, как кокон, из которого бабочка вылетела, да еще преображенный пальцами мамы. С огромной любовью. Но если бы все родители понимали, что с какого-то момента их любовь должна менять свой характер и они должны помнить, что дети их выросли и у них началась своя, особая жизнь…

Длинное отступление, чтобы к нему больше не возвращаться. Но то, что находишь в больших, все-таки, несомненно, нетронутых (кроме орфографии) страницах, сохранившихся от 9–11 лет, говорит о большой ребячливости в понимании того, что важно и что неважно записать, об отсутствии всякого отчета в той все более сложной внутренней жизни, в том большом процессе формирования характера и миропонимания, которые понимаю сейчас я, взрослая, но даже впечатления, которые их рождали, оставались в то время подсознательными, неосмысленными при всей своей силе и яркости. Значение их для детства и для последующей жизни было так еще непостижимо, что важнее казалось написать не о них, а о кошке, птичке, о том, кто приходил в гости и какой мама пекла пирог, о незначительных приключениях в какой-нибудь дороге (ведь их столько было с самого детства), о праздниках, днях именин и рождений, о подарках, к этим дням приготовленных… За мелкими, в детский рост, деревцами я как будто не видела еще леса. Во всяком случае, я совсем не умела о нем писать, потому что для этого нужно было научиться хоть немного обобщать… А между тем подсознательно я уже многое обобщала, и жила я уже в сложном для своего возраста лесу. Видимо, в этом особенности детской психологии, детского не восприятия даже, а именно мышления. Поэтому мой дневник мне сейчас кажется таким неинтересным, скучным. Кроме некоторых, даже частых, описаний природы. Я жила в тесном общении с нею, я сливалась с ней и писать о ней научилась раньше, чем о чем-нибудь другом. Зрительные, чувственные, достойные внимания впечатления раньше и легче начали отливаться в слова, чем отвлеченные категории не только в слова, но в оформленные мысли. Поэтому дневник мой в 10 лет – еще детство, а с середины десятилетнего возраста я начинаю свое отрочество.

III. ОТРОЧЕСТВО

К лету 20-го года папа перевез нас в Васильков, уже с бабушкой, которой очень плохо было у дяди Саши из-за скандалов и грубостей тети Юли. Сам он уже был к этому времени командиром учебной артиллерийской батареи, как назвали это единственное в Василькове военное заведение, занимавшее единственные красные кирпичные казармы, расположенные в конце очень широкой, проезжей, как «шлях», улицы и выходившие задней частью в поле. Мы поселились в отданной папе бывшей начальной школе, расположенной перпендикулярно «шляху» на более узкой, но тоже прямой, обсаженной с двух сторон вязами улице. Сначала мы все ютились в двух маленьких комнатках, так как окна в доме были перебиты и только в задней его части продолжала жить учительница Фаня Романовна. Потом все быстро привели в порядок, и мы заняли весь дом, но не одни, а с двумя-тремя красноармейцами, которым была отдана большая комната, выходившая во двор. Между этой комнатой и нашими находилось просторное проходное помещение без окон. Здесь стояли лишние вещи, лежали продукты, в том числе огромные мешки овса для лошадей. Это помещение сообщалось и с кухней, выходившей на крыльцо двора, отмеченное воспоминанием о том, как прямо с крыльца был кем-то украден однажды горячий, закипавший самовар. Квартира была по тем временам просторной: после нескольких «пертурбаций» и ухода в другой дом одного из папиных подчиненных – черноусого Гужвы – мы имели очень большую столовую, за ней нашу с Борей узкую комнату, а по другую сторону столовой, по бокам от передней, маленькие комнаты-спальни – папы с мамой и бабушки. Передняя выходила в застекленные сени. Вокруг дома был небольшой сад, – справа фруктовый, а в сторону улицы просто с двумя большими развесистыми грецкими орехами. Здесь уже в то лето нами и постоянными посетителями нашего дома были разбиты клумбы цветов и сделана крокетная площадка. Все это было обращено на тихую улицу и отделялось от нее низким деревянным заборчиком, за которым тянулись земляной «тротуар», поросший травою кювет, старые, большие, тенистые вязы, и затем булыжный проезд мостовой. Сзади дома был просторный двор с сараями, в которых разместились конюшни и сеновал, склад для дров, и дальше стоял маленький домик, в котором жили работавший в каких-то мастерских хозяин, его жена, охотно согласившаяся вести наше хозяйство, помогая маме не только в приготовлении обедов, но в походах на базар и разведении всякой домашней птицы. Звали ее Дуся, и у них был сын, примерно мой ровесник, который оказался сквернословом, мальчишкой хулиганистым, уже курившим и подбивавшим Борю на вымогание у красноармейцев махорки для «цигарок». Нам запрещено было с ним играть, и мне, как старшей, было поручено следить, чтобы он не влиял на Борю. Но все это были лишь идеальные пожелания. Мы играли с Петькой. Он в корне совсем не был дурным парнем, хотя его достаточно невинные при всей их грубости нецензурные песенки я иногда вспоминаю до сих пор. И излюбленным местом наших игр были стоявший дальше полуразрушенный, но сохранивший крышу, чердак и некоторые лестницы дом, где мы были совсем незримы для занятых своими делами взрослых. Там можно было играть и в разбойников, и в Гражданскую войну, и в прятки, и «Питера Марица»{177}, – книгу, автора которой я не помню, хотя фигурирующий там пароль «маюба» помню доныне. Посвящена она была войне буров и англичан, и белокурый Питер в широкополой шляпе владел моим воображением, а я заражала этим двух своих товарищей по играм.

Я рассказываю об этом так подробно, потому что два года в Василькове представляются мне самыми длительно-устойчивыми годами моего детского существования.

Из взрослых двое папиных командиров столовались у нас, и, таким образом, уже за обедом собиралось маленькое «общество». Это были остроумно-колючий, несколько язвительный и немногословный Гужва и Иван Иванович Меншиков, о котором я уже писала. Он, наоборот, был говорлив и, как потом я поняла, при уравновешенно жизнерадостном характере и безупречной, даже чрезмерной, воспитанности, а порою и церемонности ему не хватало именно острого чувства юмора. Его юмор носил черты скорее несколько чувствительной и сентиментальной веселости. Трое мужчин вели за обедом какие-то постоянные «газетные» разговоры, недоступные для меня, но запомнившиеся бесконечным повторением имен Литвинова и Ллойд Джорджа{178}. Вечером не очень часто приходили еще два молодых командира – миловидный Белинский и тяжелый, неуклюжий Пшеничный. Чаще всего при этом играли в преферанс или винт, папа проявлял свою «знамеровскую» вспыльчивость и невоздержанность, а мама потом его всегда упрекала, что он в результате обижал более молодых партнеров и особенно щепетильного Ивана Ивановича. Все они были холосты, и, вероятно, им было уютно в нашем семейном доме, где они стали своими, где их всегда вкусно, по-домашнему, поили и кормили.

Хотя голода на Украине и в это время вовсе не было, но времена все же сохраняли явно трудности, особенно в Киеве, в большом городе. Поэтому в маленький, зеленый, одноэтажный Васильков перебрался на время кое-кто из киевских инженеров, – здесь были большая мукомольная мельница и кожевенный завод. Естественно, завязались знакомства. Большими друзьями родителей стали инженер Костромин (впоследствии профессор киевского политехнического института) и его хорошенькая, изящная, изнеженная, не хозяйственная жена – киевская полька Мария Ивановна. Совсем в другие времена и при других обстоятельствах я еще надеюсь вернуться к ним в этих своих записях. Мария Ивановна закутывалась в белую большую шаль и ходила чуть покачиваясь, отчего Боря втихомолку прозвал ее именем нашу самую красивую белоснежную гусыню. К Костроминым нас брали в гости, и они особенно запомнились, в отличие от польской семьи Никольских, блиставшей кулинарным искусством. И конечно уж зрительно (при его полном невнимании к детям) я помню молодого, красивого директора кожевенного завода, который ездил всегда верхом на прекрасном сером в яблоках легком скакуне и «любовью» которого, как говорили старшие, была младшая из двух местных «барышень» – сестер Тереховых. Она вошла в мою память легкими розовыми оборками платья, мелькающего по дорожке их сада среди цветущих яблонь.

Боже, как цвел белоснежно-розоватым цветом весь Васильков в весеннюю пору, начиная с ветвей, которые врывались с утра в окно нашей детской комнаты! И как потом на смену яблоням и вишням, могущественно все заслоняя, приходила сирень, всех сортов, всех оттенков, и ароматом ее огромных букетов наполнялся наш дом! До Киева от Василькова было всего километров 35. Но тогда это был длинный, сложный путь, и близость к большому городу сказывалась только в притоке интеллигентной городской публики. Среди всех, кого я перечислила, в этом отношении выделялся, но отнюдь не выпадая при создавшейся здоровой и естественной простоте нравов, еще один папин подчиненный и комендант города Балацкий, добродушно-лукавая физиономия которого была всегда украшена огромной махорочной, свернутой из газеты «цигаркой». Он тоже постоянно был у нас с тысячей всяких животрепещущих новостей и рассказов, из которых часть была его фантазией, а часть – огромным преувеличением. Все знали, что он любит болтать, привирать и хвастаться, но все это так весело и непосредственно, что на это только делалась скидка без всякого, даже внутреннего, протеста. Он был неотъемлемой от нашей жизни тех лет фигурой. Он ведал и борьбой с уже исчезавшими бандами, что нам, детям, было особенно интересно… Вроде игры в разбойников. Жил же он рядом с нами, в доме с огромным садом, начинавшимся прямо за нашим двором. И этот сад мы рассматривали как свой, расширяя на него территорию своих игр. Надеюсь, что старик и старушка хозяева не противились этому не только потому, что внушительны были и «цигарка», и сабля, и огромный наган Балацкого.

Для нас с Борей очень важно было пребывание живших в доме красноармейцев. Благодарная память сохранила их образы, – особенно наиболее любимые, – как образы тех, кто был в этот период нашими настоящими, но мужественно воспитывавшими нас няньками. Ведь с Анютой состоялось слезное прощание в Киеве, и тут надо вспомнить, что она, пробившись через фронт поляков, привезла чуть ли не на крыше теплушки «кроватку» Бориньке не то в Макошино, не то в Круты. И потом, когда мы заезжали в Киев, до ее смерти, мы навещали ее в маленьком домике у сестры на Соломенке. Однако уже в эвакуациях так часто нашими добрыми нянями оказывались красноармейцы, теперь же это приобрело постоянный и особый характер.

Вечером мы любили приходить в их комнату, когда они, покончив со всеми делами, лежали на койках и пели. То революционные боевые песни, то «О чем, дева, плачешь…»{179}, то «Трансвааль, страна моя…»{180} – Откуда у русских солдат родилась эта песня, – я до сих пор не понимаю. Если я спрашивала их, что такое Трансвааль, они не знали. Тогда я рассказывала им содержание «Питера Марица», со всеми подробностями. И они не уставали слушать это по многу раз, так же, как я не уставала с увлечением рассказывать. Большие и малые дети находили здесь тесный контакт. А днем я в значительной мере росла на конюшне. Красноармейцам нравилась моя любовь к лошадям. Уже с первого лета они давали мне овес, чтобы я сама его засыпала в кормушки. С Борей они больше чинили эти кормушки, уздечки, замки, – у него рано проявился интерес ко всякой «технике», в отличие от меня. Потом лошади в хорошую погоду стояли у повозки с сеном во дворе, а не в сарае, и я могла беспрепятственно сидеть на них верхом, влезая с края армейской повозки. Лошадей было три: большой вороной мерин «Васька»{181}, который считался «моим», капризная папина гнедая тонконогая «Молва» и гнедой с белой мордой и густой челкой «Кролик», считавшийся Бориным. Папа продолжил после Поповки мальчишеское воспитание нас, и это привело к тому, что мы ездили постоянно с красноармейцами верхом на водопой, – на расположенную недалеко маленькую речушку. Без седел, как деревенские мальчишки, но уже веселой бойкой рысью, не причинявшей никаких неприятностей на спине хорошо откормленного Васьки, которого я буквально обожала и считала более умным, чем многие люди. Уже только мое появление во дворе или в конюшне заставляло его ржать. Он обнюхивал каждый раз мои руки и карманы, так как я неизменно носила ему хлеб и сахар. А я считала его большие черные глаза самыми прекрасными в мире и целовала его между ноздрей, в то место, где шерсть была мягкой и нежной, как замша.

Красноармейцы делали нам прямо в нашем саду прекрасные качели, луки, стрелы. Они даже укоротили ножны обрубленной в каком-то бою настоящей шашки и подарили ее мне, так же как и небольшой настоящий наган, дефект которого заключался только в том, что у него не вертелся барабан автоматически. Если вложить в него пулю и соответственно повернуть отверстие с ней, он бы выстрелил, – только пули, конечно, мне не давали. К этому времени мне – Володе – был сшит мамой мальчишеский матросский костюм, и я щеголяла во всем этом вооружении, воображая себя героем каких-то справедливых и обязательно освободительных войн в соответствии и с реальными детскими впечатлениями, и с историческими книгами, которыми я продолжала зачитываться. А естественная мужская смелость красноармейцев воспитывала презрение к трусливости, преклонение перед мужественностью.

Как живы во мне эти красноармейцы! Прежде всего Иван, фамилия которого стерлась в памяти, но образ которого так осязательно жив. Украинец, белозубо-улыбчатый; красивый нервный излом черных бровей над темными глазами; вечные заботы о нас, о наших детских радостях, как будто они были общими с его радостями, и вечные украинские напевы звучным голосом, на койке, когда рядом лежала уже снятая папаха, днем лихо заломленная набекрень. И впервые, но на всю жизнь полюбившаяся запорожская песня о «батьке Сагайдачном, променявшем жинку на тютюн та люльку…»{182}. Всю жизнь потом сердце у меня радостно и возвышенно-героично вздрагивало, когда я слышала этот простой и гениальный напев… Чириков, наоборот, светловолосый, кажется бесцветный, откуда-то из русской деревни, с русским «акающим» говорком, без романтики, без красивого голоса Ивана, без песен о гетманах, которых я уже хорошо знала по Мордовцеву. Но такой добрый, мягкий, внимательный, изобретательный в устройстве качелей и других подобных увеселений, обстоятельный, хозяйственный. Его особенно любила мама. Мингалим Сафаргалеев, татарин монголоидного типа, очень привязанный к лошадям, а потому и к нам, их вечным спутникам. А для меня фигура особо романтическая, как бы непосредственно связывавшая меня с «Бахчисарайским фонтаном». Я даже выспрашивала у него татарские слова и целые фразы, завела для них тетрадку и учила их с удовольствием, явно в то время с реальным успехом. Наконец, не столько занятый нами, сколько собой, неподражаемый и незабываемый франт Шишов. Форма тогда еще не отличалась установленным строгим единообразием. И Шишов одевался так, чтобы быть зеркальным отражением, видимо, высшего для него образца – папы. Что у командира, то и у него, – такая же гимнастерка, брюки, их покрой, фуражка, сапоги, – все… И когда достигал полного копирования, был страшно важен и доволен собой. В остальном он был очень исполнительный и аккуратный, папа дорожил им, а его тяготение к шику доставляло всем развлечение. Были и другие, с которыми в тесном контакте прошло наше детство, – детство армейских детей в патриархально-демократической обстановке великой революции, перевернувшей все прежние перегородки и условности.

Это время в целом носило еще очень патриархально-демократический характер. Конечно, уже читались в клубах антирелигиозные лекции. Конечно, церковь была чем-то отделенным и посторонним для жизни, но праздники продолжали праздноваться, и врезались они в память именно в Василькове больше всего. Потому что они не были еще гонимы, времена же наступили мирные и в Василькове достаточно сытые для всех. Между тем, – еще раз хочется это сказать, – в христианских праздниках сохранилось столько народного, языческого, веселого, красивого, помимо даже елки, которую так долго потом изгоняли из жизни. Тогда, в Васильково, праздники праздновали все, – и местные жители, и красноармейцы, и мы. Сочельники с ожиданием первой звезды до ужина, для которого терлось маковое молоко, пеклись коржи, варилась кутья. Эта первая звездочка, заставлявшая часто и долго взглядывать на небо, ощущая красоту сгущавшихся сумерек, смену красок, поэзию мерцания первых звезд… Чудо появления в знакомой комнате празднично ее преобразившей сверкающей елки, зажженной, пока мы с Борей сидели в соседней темной комнате, ожидая чего-то сказочного и необыденного… Процесс приготовления не только для нас, но и нами для взрослых каких-нибудь подарков поинтересней… Появление за темным стеклом окна огромной звезды мальчиков-христославов, опять, как в какой-то сказке, уводящей от всего будничного. И их колядки, так напоминающие рождественские истории Гоголя, даже просто те же самые… Этот секрет преодоления всего будничного, повседневного, секрет ощущения действительно праздника, отличного всем, даже характером еды, иной, традиционной только раз в год… Разве это не великий секрет народного тысячелетнего творчества, как бы он ни использовался и ни осмыслялся в разные эпохи разными силами? Потеря его – огромная утрата, особенно для поэзии детства. И не выплеснут ли ребенок с водой этих невозвратных праздничных обычаев?

Елка сохранялась до 14 января по новому стилю, до дня моего рожденья. Этот день праздновался особенно, и к нему заранее шли большие приготовления. Устраивался под елкой детский спектакль-концерт. Участвовали знакомые дети, разыгрывались сказки, читались стихи. Потом все оставались в своих «театральных» костюмах и так садились за стол. Получался феерический, как нам казалось, маскарад. Одна девочка была так поражена возможностями собственной красоты в костюме принцессы, что долго плакала, не желая расстаться со своим нарядом и вернуться к обычному своему облику. Это было уже позже… Обычай подобных спектаклей оставался долго в нашей семье, и мама с увлечением мастерила костюмы для всех детей.

Новый год был праздником не для детей. Его шумно встречала в нашем доме большая компания, но мы достаточно рано сходили со сцены и отправлялись спать, не мешая взрослым. Нас заранее поздравляла мама и давала выпить глоток наливки. Именно тут и обнаружилась впервые моя склонность, как и всех Знамеровских, к спиртным напиткам, хотя карты я всю жизнь не любила. Наливка мне так понравилась, что я незаметно в суете налила ее в свою детскую посуду и на следующий день, к изумлению старших, принялась ее допивать в углу с игрушками.

А украинские, теплые, темные пасхальные ночи! И мы, кроме папы, и многие командиры, и красноармейцы ходили к заутрене. Таинственно-романтично было само вставание ночью, красоту которой в другое время мы так обыденно просыпали, а тут постигали как нечто небывалое или бывающее только раз в год, а потому чудесное в своей сказочности. Праздничность нарядного стола, пиршественность тоже лишь раз в год повторявшихся яств… Разговление у нас всех завсегдатаев дома и снабжение куличами, пасхами, писанками красноармейцев, которые тоже пировали у себя. Изготовление персонально предназначенных писанок-подарков было моей задачей, и я уже задолго трудилась, разрисовывая их акварелью. Даже Мингалим ходил в церковь, потому что это было весело и потому что ему нравилась молодая сестра Дуси, тоже жившая у нас во дворе. Он важно стоял со свечкой… И я, еще не зная, что дойдет даже до такого, но не желая обойти его подарком, долго думала, какую писанку можно подарить ему, мусульманину. Потом выискала какой-то восточного типа узор и среди него написала «Аллах!». Что говорить, сам комиссар просил маму потихоньку сделать ему кулич и пасху, потому что жене его это неудобно, а ему так напоминает детство… Конечно, как и он, едва ли кто-нибудь из «разговлявшихся» и до того слушавших торжественную церковную службу мужчин были хоть на йоту религиозны, – просто это был красивый и вкусный, опять-таки в истоках народом созданный и затем талантливо развитый праздник, как и другие народные традиции. Женщины верили еще по привычке, не задумываясь серьезно, а мы, дети, тем более среди всего этого вкусно-нарядного и необыденного настраивались только сказочно.

К разговлению мы получали подарки, я чаще всего все новые и новые книги. Особенно запомнилось роскошное, не адаптированное для юношества издание первой части «Фауста»{183}, с которым, таким образом, я уже соприкоснулась в 11 лет. И коллективно подаренные мне к 12 годам маленькие серебряные часики на руку, которыми я была бесконечно горда и которые носила затем почти до окончания школы.

Школа… Казалось бы, меня уже можно и должно было отдать в школу. Но этого не произошло. Характер и уровень моей «образованности» к тому времени был настолько нестандартным, не укладывающимся ни в какие школьные программы, что введение меня в «рамки» испугало моих родителей. Сначала как учительница для меня и Бори была использована жившая в нашем доме Фаня Романовна. Однако она оказалась стоящей на очень низком уровне культуры и полной таких нелепых суеверий и «оккультных» историй, что Боря стал даже бояться темноты. Отношения с ней были сразу прерваны, а потом она уехала из дома. И тут, не знаю, каким образом, мама нашла такую учительницу, о которых пишут только в романах как об идеальных людях и педагогах, особенно в литературе XVIII века с ее идеей человека как «tabula rasa», формируемого извне воспитанием и влияниями. Это была Евгения Леонардовна Вишневская, происходившая из семьи поляков, сосланных в 1863 году за восстание в Среднюю Азию и с тех пор прижившихся в Ташкенте. Их внучка – Евгения Леонардовна – перед мировой войной только что окончила университет в Гренобле, специализируясь там по французскому языку, потом – вероятно, у родственников – задержалась в Киеве, а годы революции как-то закинули ее в Васильков. Здесь она преподавала в школе французский язык, и мама уговорила ее заняться нашим образованием в целом, причем кроме оплаты она еще обедала у нас, что ее устраивало, избавляя от многих забот.

Ей было лет 30, и завсегдатаи нашего дома, холостые мужчины, вскоре проникнувшись к ней очень большим уважением и симпатией, считали ее все-таки «старой девой». Этому способствовали ее исключительные строгость, скромность, манера вести себя и одеваться. Она сохраняла облик курсистки старых времен, – полудлинная черная юбка в сочетании с черными чулками и туфлями, белая кофточка с закрытым воротом, гладкая прическа с пробором посередине, летом белая панамка… Все это было неизменно. Она не была ни красива, ни уродлива, а выражения «миловидная», «хорошенькая» и совсем не подходили к ее облику. Но она была стройна, подтянута и являлась одним из самых прекрасных существ, которых я знала в жизни.

Так как дом, где мы жили, был раньше школой, то в столовой стояли не только пианино для занятий и для игры многочисленных знакомых, но и оставленная специально парта, над которой висела большая карта земных полушарий. Уроки происходили каждый день. Боря учился чему-то еще весьма начальному. А мои занятия отличались уже большой сложностью. Это были и языки – русский, французский, немецкий, – и литература, и математика, и география… Где бы я ни училась потом, я всегда с изумлением вспоминала удивительную, широкую, разностороннюю образованность Евгении Леонардовны. Но она была, кроме того, педагогом по призванию, она умела всем заинтересовать, все изложить с ясностью и понятностью удивительными. При этом она никогда не «натягивала вожжи», никогда не насиловала мою строптивую и привыкшую к свободе натуру. Если она была недовольна мною, для этого даже не нужно было слов, а только ее печально-упрекающего взгляда, и я к следующему разу выучивала все, лишь бы удовлетворить ее требовательность и ее ожидания. Кругозор ее был так широк, что само общение с ней развивало, будило ум, воспитывало. И она воспитывала морально, этически собственной деликатной воспитанностью, собственным душевным благородством, щепетильностью, какой-то органической человечностью во всем, без оттенка сентиментальности или тем более чего-либо показного. Строгая, но мягкая сдержанная искренность была эталоном ее поведения и, при нашей любви к ней, недостижимым, но постоянно воздействующим образцом для нас.

К маленьким детям она была внутренне равнодушна, поэтому все ее основное внимание было сосредоточено на мне. А в сфере наших занятий в соответствии и ее и моим вкусам на гуманитарной сфере интересов. Как и мама, она не была сторонницей систематизации и запретов в чтении. Я поглощала любые книги, вызывавшие мой интерес. Но исподволь, незаметно, она упорядочивала мое знакомство с классиками и мою любовь к стихам. Сколько я должна была рассказывать ей о том, что я читала, и сколько мы с ней учили стихов! Мне кажется, что это был скорее филологический факультет, чем школа. Причем у нее был очень чистый и верный вкус, исправлявший все так же незаметно некоторые не совсем верные направления во влиянии мамы. От обожаемого мамой «тихострунного поэта» (как она говорила) Надсона{184} или Апухтина{185} она перевела меня ко многим другим (не считая уже широко теперь охваченных и несравнимых Пушкина и Лермонтова); я перешла к Тютчеву{186}, Алексею Толстому{187}, Бунину{188}. Их стихами, выученными мною тогда, и сейчас полна моя память. Символистов же и акмеистов мы почти не касались (и это тоже имело далеко идущее влияние, особенно первое), вероятно потому, что она воспитывалась в юности за границей и эти течения русской поэзии не слишком коснулись ее внимания. Думаю, что и из французов она больше любила парнасцев, чем символистов, – вообще все ясное, завершенное, классичное.

То же надо сказать об истории, склонность к которой она бесконечно усилила сверх предыдущего давнего исторически-беллетристического чтения. Я уже достаточно, хотя и не совсем стройно, знала русскую и западную средневековую историю по массе прочитанных книг и при зрительной помощи, при возросшей наглядной реальности исторических фильмов, которые видела в Киеве (в Василькове кино еще не было). Знала я и о Древнем Востоке. Еще когда мы жили у Гребень, я перечитывала по несколько раз особенно в тот период любимые «Князь Серебряный»{189} и «Дочь египетского царя» Эберса{190}, как сейчас вижу, в красном и в синем с золотом переплетах. И когда однажды в комнате наших хозяев упала керосиновая лампа, загорелся разлившийся керосин и языки пламени начавшегося пожара поползли под дверь к нам, я сразу же без паники поняла, что я должна делать. Пока мама схватила на руки плачущего Борю, я деловито взяла эти две свои книги, альбомы с открытками и вышла из дому на лестницу. К счастью, пожар тогда был ликвидирован в самом зародыше, – но я спасала самое драгоценное мое имущество. Учить же историю я начала только с Евгенией Леонардовной. И притом тоже не так, как в школе, а с раздела, ею наиболее любимого, – с античности. Какое колоссальное воздействие произвело это на всю мою жизнь, на мое мироощущение и художественные склонности, как бы все это ни менялось и ни усложнялось впоследствии! До самого последнего года моей «настоящей» жизни, – до Британского музея с элджинскими мраморами{191}…

Учили мы историю античности по толстой книге, явно рассчитанной не на 10–11 лет, но для меня она вполне подходила. Сколько античных образов и сколько античного духа вошли тогда в мое существование, чтобы остаться там навсегда, как наиболее близкие и созвучные! Но, кроме того, огромную роль в моем органичном приобщении к античности сыграл и еще один случай, действительно всего лишь забавный случай. Мы все трое с Петькой любили делать из бумаги голубей и пускать их по воздуху, соревнуясь, чей голубь дальше полетит. Я до сих пор не знаю, где Петька нашел книгу с атласной бумагой, очень подходящей для «голубей». У нее уже не было ни переплета, ни заглавных страниц, поэтому я не знаю ни ее названия, ни автора. Но я сразу обнаружила, что книга была связана с античностью, и отобрала ее у него. Это была история греческих мифов, изложенная для юношества и снабженная репродукциями статуй прекрасных греческих богов и героев, белоснежных на черном фоне. Античность открылась еще с новой стороны с захватывающей, чарующей силой, а совершенная нагота мифологических персонажей не только приучила к тому, что в такой наготе нет ничего постыдного, но что нет ничего красивее ее в складе человеческих тел. Это сохранилось во мне неотъемлемо до сих пор. Пропорции тел для меня навсегда образцом остались именно античные, как для классицистов, как бы я ни восхищалась другими качествами другого искусства. Никогда ничто не могло превзойти для меня античность в области чистой красоты и в сфере передачи квинтэссенции совершенства идеального человеческого тела. Сами же мифы, боги, герои стали настолько «своей», «родной», «великолепной поэзией», что именно эта книга лежала теперь у меня ночью под подушкой, несмотря на обилие стольких еще любимых книг.

А каким праздником были для нас посещения маленькой квартирки Евгении Леонардовны, куда она приглашала именно нас, отдельно от взрослых, вечером, и потом провожала нас домой! Чай и сладости – специально для нас, как для взрослых, разговоры – специально для нас, альбомы с открытками – тоже. Но в альбомах были почти исключительно красочные виды иностранных городов, а разговоры были прежде всего связаны с рассказами хозяйки о ее путешествиях, когда она училась в Гренобле. И в рассказах, и в открытках такое место занимала Швейцария, что я даже Гренобль считала находящимся там. Трудно представить себе что-либо более интересное, чем эти рассчитанные на нас рассказы о красоте гор, озер, цветов, пешеходных путей, пройденных Евгенией Леонардовной. И именно в ее альбомах я впервые постигла, что значат альпийские и субальпийские луга с их роскошными цветами. Через много лет, в 1956 году, уже давно потеряв ее из виду, я случайно узнала, что она из Василькова переехала в Ташкент, где и живет доныне. И нашла ее, больную старенькую старушку. За неделю пребывания в Ташкенте я ежедневно бывала в ее маленьком домике, где она жила с сестрой и племянницей. Я сходила с ней в театр на оперу «Лейла и Меджнун»{192}. Сколько было воспоминаний и разговоров, из которых я узнала, что она была замужем за участником революции 1905 года, моложе которого она была намного, но которого очень любила и после смерти которого гасла, как почти догоревшая свечка. Она не имела детей и не хотела их иметь, – ведь это так часто присуще истинным педагогам, отданным душою чужим детям. Я не могу даже передать словами, сколько не только знаний, но вообще культуры, сколько чувств, импульсов, направлений мысли дала она мне в отрочестве, как бесконечно много определила в моей дальнейшей жизни, в формировании моего «я», моей натуры и ее осуществления. Мы переписывались с ней до ее скорой смерти, и я, храня несколько открыток с альпийскими цветами, когда-то подаренными мне ею, каждый раз посылала ей с кавказских субальпийских лугов такие же засушенные цветы в письмах. Нет слов, чтобы благодарить судьбу, пославшую мне в такой важный период такого изумительного педагога, столько давшего и уму моему, и сердцу.

Через Евгению Леонардовну установился контакт со школами, появились знакомые девочки, установилось и их участие в наших спектаклях под елкой, и мое участие в спектаклях школьных. Я много продолжала танцевать, разные характерные танцы, для которых мама, – с ее любовью к этому занятию, – мастерила мне красивые костюмы. Можно сказать, что я даже, видимо, пользовалась «славой» в Василькове за неимением других «балетных кадров». Во всяком случае, меня приглашали танцевать в самодеятельных концертах и городского клуба, и клуба папиной учебной батареи. Особенно часто и, видимо, лихо я отплясывала «Казачок». Но связи с балетом не прерывались и другим образом. Раза два приезжала в клуб со своими ученицами Мария Григорьевна из Киева, и для Василькова это было «феерическое зрелище». Конечно, все останавливались у нас, наш гостеприимный дом наполнялся особым шумом, а для меня это были великолепные праздники. Мария Григорьевна предлагала маме отпустить меня на некоторое время пожить у нее, чтобы не терять балетной техники, но мама на это не решилась. Спектакли же столичные бывали в Василькове и другого рода, – «культуру в массы» в ближайшую провинцию несли и лучшие оперные певцы, и драматические актеры. Кто-то всегда ночевал у нас, и всегда у нас все кончалось большим ужином. Один такой ужин превратился в незабываемый концерт, на котором в домашней обстановке подвыпившие знаменитости щедро проявили свое искусство. Романсы, оперные арии, украинские песни чередовались весь вечер. Нечего говорить о маленьких выездных драматических труппах, – и среди них были периодически появлявшиеся в нашем доме знакомые. В результате этого старик-отец одного из легкомысленных служителей Мельпомены оказался буквально брошенным в Василькове, и сердобольная мама взяла его в просторную комнату красноармейцев, давая ему завтраки, обеды и ужины. Он вел себя тихо и протеста красноармейцев не вызывал. Однако вскоре выяснилось, что, с одной стороны, он был бывшим пехотным офицером, а с другой – был так тупо-ограничен, что вызывал тайный смех и красноармейцев, и наш с Борей. Он целый день лежал на койке, иногда выходя погулять в сад размеренным «строевым» шагом. Ни сколько-нибудь занимательных рассказов, ни интересов у него не было. Он ничего не читал, но что-то записывал ежедневно в записную книжку. Вскоре выяснилось, что он записывает аккуратно перечень всего, чем его кормили за день, с соответствующими заметками гурмана. Конечно, это могло быть оттого, что бедный старик очень изголодался в предшествующее время и уже страдал старческим маразмом. Но выяснилось, что дело не только в этом, – в молодости он не блистал ни большими интересами, ни большими умственными способностями. Как сам он с гордостью похвастался однажды и как это затем подтвердилось, он служил в армии до войны вместе с Куприным и тот его описал в своем произведении. Это был не кто-нибудь, а капитан Слива из повести «Поединок»{193}! Конечно, я сразу же с этой повестью ознакомилась, а заодно начала вообще читать Куприна. Чехова я уже до того читала.

Через некоторое время «Слива» был все-таки взят сыном в Киев. Но разные казусы от обширных связей в то время с приезжими актерами продолжались. Так однажды поздно вечером, когда папа и мама уже легли спать, в спальню их ворвался в панике Мингалим и отрапортовал: «Товарищ командир, оркестр пришел». – «Какой оркестр?» – «Не знаю. Оркестр». – Папа вскочил и обнаружил в столовой странно смущенного и извинявшегося за позднее время и невозможность предупредить заранее молодого драматического артиста из театра Соловцева, который уже раз ночевал у нас и ни души больше в Василькове не знал. Конечно, этот «оркестр» был мирно уложен на диване. Но в другой раз дело было гораздо хуже. Улицы в Василькове не освещались, ночь после спектакля была темная, и тоже драматический киевский (притом весьма солидный и известный) актер перепутал дорогу, попал в один из соседних дворов, где в это время была снята для очистки ямы будка-уборная, и угодил в эту яму. Весь следующий день он сидел в папином халате, а Дуся стирала, чистила, сушила его костюм, уже навеки утративший свой шик, когда заменить старую одежду новой было достаточно трудно даже на благословенной Украине.

Неотъемлемы от Василькова и впечатления о самом транспорте «в Киев». До вокзала было 8 километров, которые мы, конечно, проезжали на своих лошадях в экипаже. Было, наверно, и несколько извозчиков. Но главным способом сообщения с вокзалом была так называемая «балагула», – большая повозка с поперечными скамейками, запряженная парой лошадей, и с важно восседавшим на козлах пожилым евреем с большими развевавшимися по ветру пейсами. Поездов было мало, – один-два за день. К каждому поезду, как и обратно, он проезжал ежедневно именно по нашей улице, так что вполне вошел в наш быт. По большей части «балагула» была набита битком не только людьми, но всякими тюками и корзинами, на ходу она вся звенела и дребезжала от бидонов и ведер, поэтому даже просто по своему звучанию, без взгляда в окно, давала знать о том, что она точно выехала к поезду.

Естественно, что за гостями, за актерами, приезжавшими не только в батарею, но и в городской клуб, посылался наш экипаж. А гостями, кроме театральных, включая Марию Григорьевну, были еще «шефы», – какое-то киевское предприятие, опекавшее нашу батарею. Мы в Василькове не только не голодали, но, например, на Пасху было буквально соревнование в том, кто сделает более роскошные куличи, а бабушка в память «Зёзи» и его польских привычек потрясала всех разными сортами «мазурок»{194}, которые делать она была большая мастерица. На именины и в дни рождения также хозяйки старались превзойти друг друга тортами. Мама и Мария Ивановна были именинницами в один день в апреле и обычно праздновали этот день совместно у нас. Как-то через пару дней после него увольнялись и уезжали домой два красноармейца во главе с Чириковым. Тортов было так много, что каждому был вручен на дорогу целый, не начатый. Однако все это были «натуральные» продукты, лишь обработанные хозяйками. Шефы же привозили вещи, о которых в Василькове и не думали, а для нас, детей, они к тому времени представлялись особенно соблазнительными в силу их необычности. Это был сыр, это были разные консервы вроде шпрот и т. п. Кроме того, приезжал веселый статный директор с молоденькими секретаршами и машинистками, поэтому дом наполнялся смехом и шутками. А когда летом мы проезжали куда-нибудь через Киев или просто родители нас брали в Киев, шефы катали нас по Днепру на своей моторной лодке. Опять-таки, если говорить о гостях, нельзя не упомянуть и о более скромной гостье – Жене, бывшем «Амуре» из балетной студии, превратившейся в молодую девушку, которой трудно и тяжело жилось с матерью, без отца, в Киеве и которая чуть было не вышла замуж у нас за Балацкого.

Все эти приезды, все эти праздничные дни и события были достаточно разнообразным, но не чрезмерным вкраплением в зимнюю жизнь с ее регулярными занятиями и книгами. Но и среди школьных праздников, в которые я оказалась включенной благодаря Евгении Леонардовне, не могу не отметить один, произведший на меня особенно сильное и серьезное впечатление. Танцевать на сцене я привыкла, и однажды даже мною было получено вполне официальное приглашение из клуба, в котором я именовалась «Татьяной Петровной», что показалось мне страшно смешным. Участвовать в спектаклях под елкой дома тоже вошло в традицию. Но Евгения Леонардовна придумала специально для меня «драматическое выступление» в школе, использовав как пьесу с чтецом текста «Портрет» Алексея Толстого{195}. Очень красивая девочка из старшего класса изображала портрет маркизы в золотой раме, а я была влюбленным в нее мальчиком, ради которого она в его сне вышла из рамы и протанцевала с ним менуэт. Я необычайно серьезно отнеслась к поставленной передо мной задаче. Во-первых, я выучила всю эту маленькую поэму на память. Потом я написала на ее тему сочинение с упором на психологический разбор переживаний мальчика, вызвав одобрение Евгении Леонардовны. В-третьих, на репетициях я настолько вошла в роль, что – казалось мне – я была действительно влюблена в красоту маркизы, особенно после того, как увидала ее, преображенную костюмом и пудреными волосами. Сама я была в бархатном коричневом костюме с белым воротничком и манжетами, с длинными черными чулками и черными туфлями с пряжками. Говорить я должна была всего несколько слов, и мое заикание совсем им не помешало. Но под чтение текста кем-то из старших учеников я должна была «играть» и мое восхищение, и мои переживания, поэтические, и грустные, и сладостные, и все это так по-настоящему было мною пережито, что, говорили, я превосходно справилась с этой моей первой и последней драматической ролью на сцене. Успех был большой, а я, – лишь помня, что я мальчик-Володя, – удержалась от того, чтобы не разрыдаться в результате напряжения нервов и внутренних сил.

В школе устраивались после спектаклей и маскарады с играми и танцами для более старших, и тут я очень любила сделанный мне мамой из солдатской бязи и отделанный зеленым костюм Пьеро с высоким колпаком и помпонами.

Все мальчишеское, по-прежнему и даже гораздо более, оставалось для меня главным. Если меня называли «девчонкой», это было для меня наихудшим оскорблением, а Борю, – доброго, обожавшего меня, но все же порой и дразнившего, – я из-за этого бешено избивала. Так как у меня порой проявлялись по-прежнему вспышки невоздержанной вспыльчивости и я могла нагрубить маме, а потом еще уйти, хлопнув дверью, мама весьма искусно и против этого использовала мое «мальчишество». Она уже не наказывала меня, считая для этого слишком большой, и не читала нотации, понимая их скуку. Она действовала на мое «мужское самолюбие». – «Ты считаешь себя мальчиком и хочешь быть достойной этого? Но разве ты не знаешь, что воля, умение держать себя в руках, не распускаться, не поддаваться слабостям, – это свойства настоящего мужчины. А ты вела себя, как девчонка». – «Но папа тоже вспыльчив», – упрямо повторяла я. – «Не сравнивай себя с папой, – он слишком много пережил и перенес, у него уже расстроенные нервы. Но и он считает свои вспышки слабостью и потом за них извиняется, старается их загладить, а у меня просит прощения. Ты же и по опыту знаешь, что, хотя папа дает вам порой вполне заслуженные подзатыльники, он никогда вас не оскорблял тем, чтобы ударить ремнем, хотя и снимал его. Он всегда умел себя сдержать даже с вами, детьми. Сильный человек всегда это умеет». – На меня подобные разговоры очень действовали и оказали колоссальное, даже решающее в некоторых отношениях влияние на формирование моего характера, во всяком случае на его проявления, выковав сдержанность, скрывшую под твердой коркой прирожденную вспыльчивость Знамеровских, против которой оказалось в детстве направлено столько противодействий. Борю я, однако, продолжала изрядно «поколачивать», если он дразнил меня, особенно называя «девчонкой».

Вообще же мое «мальчишеское» развитие шло по нескольким линиям. Прежде всего, кроме мальчишеского костюма, шашки, нагана, вечного общения с лошадьми и поездок с красноармейцами на водопой, я стала всерьез обучаться папой верховой езде. Уже в первое же васильковское лето это сменило катание по двору шагом, к которому я привыкла в Поповке. Теперь под вечер папа брал с собой в батарею «на коновязь», как называлась эта кончавшая рабочий день процедура, не кого-либо из красноармейцев, а меня. Ехали мы не по булыжным улицам, а делали кольцо, проезжая полем на окраине городка.

Вечера были тихие, теплые. Дорога мягкая. Небо каждый раз по-новому красочное, пылающее и гаснущее в душистых полевых сумерках. И папа обращался со мной, как строгий учитель, как настоящий командир. Ноги мои все еще были в ремнях, не достигая даже подтянутых стремян. Но с каждым разом мы ехали все более крупной рысью, и правильная посадка, умение ритмично «облегчаться» на рыси, пользование «шенкелями» и поводом, который я должна была держать только в одной руке, – все это постепенно из трудного становилось привычным. – «Прижми шенкеля! Держись прямо! Не наклоняйся к луке! А как ты держишь локти? Как настоящий цыган! Позор! А еще моя дочка, еще моим сыном хочешь быть!» – все это сыпалось на меня с обычной папиной запальчивостью, заставляя стараться изо всех сил выработать в себе все кавалерийские строгие правила. Ветер трепал короткие волосы, которые были у меня в то время подстрижены в кружок с челкой, трепал челку и гриву моего могучего и смирного Васьки, рысь становилась все более отработанной, доставляющей физическое наслаждение слаженного, согласованного движения, я всем существом сливалась с лошадью, я, кроме того, гордилась успехами здесь больше, чем во французском или немецком языках… А когда мы приезжали в казармы, папа соскакивал с Молвы, и я должна была до его возвращения из казарм и конюшен сидеть верхом со второй лошадью на поводу перед красноармейцами, одобрительно меня оглядывавшими. Пахло конюшней, навозом, конским потом от уздечки в моей руке, сумерки все больше обволакивали меня и весь мир… Все это было счастьем, невыразимым счастьем моего детства, и соответствующим влечениям моей натуры, и формировавшим эту натуру. Впрочем, как много значат врожденные свойства. Боря обожал свой трехколесный велосипед больше, чем лошадей, мечтал о велосипеде двухколесном, не завидовал тому, что я заменяла настоящего ординарца в поездках на коновязь и все еще любил не только чинить что-то с красноармейцами, но помогать маме лепить пирожки. Все это, включая поведение, манеру себя держать, делало в то время особенно наглядным, что мальчиком должна была родиться именно я, о чем часто говорили взрослые как о явной ошибке судьбы.

Вторая линия моего «мальчишеского» развития шла от дедушки Знамеровского, именно в это время сверх всех других увлечений я пристрастилась на годы к книгам о путешествиях, особенно к Жюлю Верну. Я не просто читала их, – я сама совершала все описанные в них путешествия с большим атласом, вид и атласную, толстую бумагу которого даже сейчас ощущаю как нечто совсем недавнее. Я воображала себя и придуманным капитаном Гаттерасом{196}, и реальным Фритьефом Нансеном{197}. От стоянки до стоянки я проводила карандашом по картам пути своих героев, крестиками отмечая места остановок или каких-либо событий. Нечего говорить о том, как это полезно было для изучения географии. Но я, конечно, об этом совершенно не думала. Я мечтала, что я действительно, когда вырасту, буду открывателем новых земель, племен, царства природы на полюсе и на экваторе, что я буду плыть на обледенелых кораблях, переживать бури, прорубаться под рычание львов через джунгли, скакать верхом по высоким травам в пампасах и защищаться от местных племен, когда они будут совершать нападения. Еще больше я мечтала о дружбе с ними, особенно с индейцами, о чем еще надо говорить отдельно. Не только звери «Маугли»{198}, но звери купленного для меня Брема{199} все больше входили в мою жизнь вместе с этими упоительными путешествиями, причем звери наиболее экзотические. Своих домашних зверей я, конечно, тоже очень любила, но это, – кроме коней, – было нечто иное: кошка и, главное, два кролика какой-то особенной, миниатюрной породы и одного пола, потому что, к счастью, они не размножались. Мы очень ухаживали за ними, и я даже до сих пор помню, какие ветки и травы они больше любили и мы больше доставляли им.

А орех, бóльший из двух, росших перед домом и бросавших тень на крокетную площадку, на которой днем летом часто играли мы, а вечером взрослые! Как я любила этот орех, бывший для меня вторым, и притом особым, моим собственным домом! Где-то в середине его кроны ветви были расположены так удобно, что получалось сиденье с широкой спинкой ствола, с опорами для ног, а вокруг еще много удобных «полочек». Листва была такая густая, что не видно того, кто там сидит. А какая ароматная, особенно когда потрешь лист! У меня там был арсенал луков, стрел, сосновых шишек, раскрашенных перьев для игры в индейцев, копий и т. п. Но главное – это было место для чтения книг, рано начиналась благодатная украинская весна, надолго затягивалась осень, превращавшая мой орех в золотое, сверкающее от движений ветра чудо. И сколько книг было прочитано, сколько стихов было заучено наизусть в моей высокой, благоуханной крепости! А сколько мечтаний рождалось там, когда я просто сидела, слушая шепот больших листьев и обняв ствол или одну из толстых ветвей. Как живое, любимое существо вошел этот орех в мое детство, и как было горько мне, когда в 1956 году я, найдя наш дом, увидела, что от орехов не осталось никаких следов, – а ведь они должны были пережить меня, – не я их. Ничего не осталось и от сада, где еще до раскрытия первых весенних почек я сажала на фруктовое дерево Борю, изображавшего Людмилу, а сама дралась палкой с кустами и стволами, спасая его от Черномора. Он был ведь вначале еще такой маленький, что не только соглашался на роль Людмилы, но и плакал, если Иван Иванович сажал его на нижнюю большую ветку ореха, слезть с которой он не мог и начинал вскоре плакать.

И, наконец, еще одна линия «мальчишеского» формирования, тесно связанная именно с Васильковом. Он вошел в мою жизнь как главный и даже единственный в такой степени центр моих индейских увлечений и игр. Уже раньше начав знакомство с Майн Ридом, Эмаром и, конечно, Купером{200}, вставшим для меня в ряд самых моих любимых авторов тех лет, я в Василькове читала их бесконечно. Мне кажется, что я буквально знала на память цикл знаменитых повестей Купера и особенно «Последний из могикан». В Киеве это было невозможно, да и рановато еще, а в Василькове появились все возможности широкого перехода от книг к играм в индейцев, переживаемым серьезно, реально, с высоким мужественно-моральным подъемом. Знакомство со школьниками и детьми из соседних домов дало возможность со второго лета уже создать племена. Я была одним из двух вождей любимых мною могикан под именем «Черного Оленя», Боря был разведчиком нашего племени, и назывался он «Синий Лис», так как умел хитро и незримо прокрадываться в чужой лагерь и узнавать тайны врагов. У нас были определенные правила игры, победа в которой считалась достигнутой, когда шесты со значком племени или вождя племени оказывались изъятыми противниками и запертыми в сарае с сеном. Были и перья на голове, и трубки мира, вырезанные перочинными ножами, дымящие подожженными листьями винограда. Территория была огромна: кроме нашего сада и сада Балацкого, еще примыкающие сады и все соседние тихие улицы и переулки. Мы лазали по деревьям, ползали по траве, карабкались через заборы, забрасывали друг друга шишками, дрались до остервенения, так что к концу игры мы были в настоящих кровавых ссадинах, а наша одежда (специально выделенная для этого мамой) в лохмотьях. Кроме того, мы вели переговоры, произносили друг перед другом благородные речи… Азарт бывал таков, что наступал вечер, а игру мы сами прекратить не могли, потому что никто еще не достиг победы. Тогда папа отдавал распоряжение красноармейцам нашего дома переловить всех нас и запереть без различия племен в сарае с сеном. С хохотом и явным удовольствием это выполнялось, нередко и с участием Ивана Ивановича, который называл себя Соколиным Когтем. В результате, выдержав еще борьбу со взрослыми, мы постепенно приходили в себя. Нас просто, взяв в охапку, швыряли на сеновал и запирали, чтобы мы отдышались и отрешились от наполнявших нас страстей. Когда на сеновале воцарялась тишина, нас выпускали, и мы мирно расходились до следующего раза. Конечно, никто не жаловался на боль ранений, а подвигами своими и проявлениями смелости гордился. Для меня с моим плохим чувством равновесия, помню, предметом искреннего восхищения и вместе с тем безнадежной зависти была ловкость, с которой вождь враждебного племени Зоя могла перебежать под самыми крышами всех наших сараев, потолки которых состояли только из поперечных, широко расставленных балок, на которых не было дощатого настила. Она, как пантера, на большой высоте перепрыгивала с балки на балку через разделявшие их промежутки… Для меня же это было совершенно недостижимо.

Никогда, ни во что я не играла в жизни своей с такой полной серьезностью, с такой самозабвенностью и забвением реальности ради воображения, как именно в Василькове в индейцев. И если бабушка со своей сдержанностью не могла все-таки не ужасаться перед этими играми и вообще иногда про себя, ни к кому не обращаясь, замечала: «В наше время девочки так не воспитывались», – то, думаю, родители понимали, насколько физически развивала подобная игра и наши силы, и ловкость. Нечего говорить о развитии смелости, упорства, моральной устойчивости и высокого героического духа, нас вдохновлявшего в соответствии с обожаемыми страницами Купера.

В то лето, когда мне было уже 12 лет, Иван Иванович, с одной стороны, доводил меня до крайнего гнева, смеясь, что он мой жених и обязательно на мне женится, когда я вырасту; с другой стороны, доставлял мне довольно часто большое удовольствие: приезжал на своем вороном с белой мордой жеребце, просил красноармейцев оседлать моего Ваську и ехал со мной кататься в лесок за казармами. Он не кричал на меня, как папа, отмечая малейший недочет моей посадки на лошади, и рысью мы с ним мчались более крупной с переходами в галоп. Я готова была, конечно, отдаваться этому удовольствию очень долго. Он же, когда ему это надоедало, из вежливости не говорил мне прямо, а пугал тем, что дальше в лесу, по сведениям Балацкого, находится банда, поэтому продолжать путь опасно, и мы особенно быстрым аллюром возвращались обратно.

Кстати, некоторое время кроме трех наших обычных лошадей у нас находилась темно-гнедая лошадь Бандитка, названная так потому, что она за несколько лет до того действительно была взята красноармейцами у бандитов. С праздником 1 мая и нашим возвращением с парада, где торжественно фигурировали папа и его батарея, совпало то, что Бандитка ожеребилась, и красноармейцы в честь даты рождения назвали ее сына Коммунистом. Это получилось курьезно, но, конечно, абсолютно без всякого дурного умысла. Я примчалась, убежав от мамы, на место происшествия в то время, когда Бандитка еще лежала в луже крови, а жеребенок достаточно красноречиво барахтался рядом. Таким образом, тайны природы открывались для меня с Борей так же естественно и просто самой природой, как для деревенских детей. Поэтому и потом для нас никогда не было в чем-либо естественном постыдно секретного. Конечно, в Василькове я еще далеко не все знала и понимала, – так, я считала, что мерин от жеребца по сути отличается только характером, спокойствием. Но внешние отличия того и другого были мне абсолютно знакомы. И помню забавный случай. Одна приехавшая из Киева девочка, воспитывавшаяся, конечно, не на конюшне, но достаточно много читавшая разных книг, сказала мне о моем Ваське: «Какой он у тебя прекрасный жеребец!» – «Но он вовсе не жеребец, а мерин», – поправила ее я. – «А как ты отличаешь жеребца от мерина?» – удивленно спросила та. Я растерялась, поняв, что должна говорить ей о вещах, считающихся неприличными, и вышла из положения, только заявив: «Я различаю их по глазам».

Нам с Борей нравилось, конечно, играть с все более стройным и быстрым тонконогим жеребенком. Но Бандитка была очень бдительной матерью, все время опасавшейся за сына. Кончилось это тем, что, когда я ласкала его, она незаметно подошла сзади и укусила меня в плечо, содрав большой кусок кожи до мяса. Рана была очень болезненной, но поверхностной и не кровоточивой. Я решила не говорить никому о ней сразу, потому что, если меня начнут жалеть, то я могу заплакать, а слезы – позор для мальчика. Молча, без жалоб вынести боль – это было, наоборот, хорошее испытание, достойное индейского вождя. Да и бабушка могла сказать: вот, я так и знала, что все это добром не кончится. В результате я, вызывая некоторое удивление тем, что была этот день тихой, молчаливой и бледной, весь день никому не обмолвилась о ране, закрыв ее тряпочкой. Только перед сном я все рассказала, вызвав похвалу папы, сказавшего: «Молодец, Володька!» – Как много значили в то время подобные слова…

Кажется, жизнь наша была до предела заполнена и насыщена, но она разнообразилась и еще больше не только иногда поездками в Киев (папа с мамой без нас ездили туда довольно часто), но и выездами летом в те места, куда уходила временно батарея на стрельбы в лагерь. Один раз это была поездка в деревню Зазимье за Киевом на Десне. Туда и обратно мы ехали на лошадях, в экипаже, весь путь, через Киев. Кто представляет себе сейчас, в век автомобильной техники, всю прелесть и красоту такого путешествия, даже дорог для которого уже не осталось среди украинских полей, лугов и перелесков, тоже изменивших в значительной мере свой облик? Где те древние немощеные широкие шляхи, обсаженные рядами огромных, склоняющихся над ними верб? Где те луга, звенящие пеньем и трепетаньем жаворонков, и те бело-розовые разливы гречихи с ее медовым ароматом? Там, где бескрайние поля пройдены ровными бороздами трактора и где змеятся асфальтом дороги, все уже в огромной мере иное, – пусть лучшее, пусть более рациональное и усовершенствованное, но не то, с чем было связано мое красочное, неповторимое детство, так близкое природе в ее более нетронутых формах.

По дороге в Зазимье, в Киеве, с нами произошло несчастье, – вернее, могло бы произойти, но кончилось благополучно. На одной из крутых, опускавшихся вниз улиц порвалась сбруя в экипаже, и лошади не могли его сдержать. Он катился вниз, со все большей силой ударяя их по задним ногам, а хомут Васьки уже совсем влез ему на уши. Если бы лошади понесли, а не старались (стараниями коренника-Васьки) все-таки сдержать этот напор, нас разнесло бы, как говорится, «в щепки» и неизвестно, кто бы из нас уцелел. Но Васька, конечно, был конем, наделенным и опытом, и великой мудростью, которую я всю жизнь потом чувствовала и знала в лошадях, но которая в нем была особенно велика. Он сообразил, что перпендикулярные улицы были горизонтальными и сам, – ибо управления он уже не мог чувствовать, – повернул резко в одну из них, остановив экипаж в ней сразу же, упором своих окровавленных ног.

Зазимье оказалось небольшой, уютной украинской деревней, уже знакомой мне по типу во время предыдущих поездок. Но, боже, как неиссякаема новизна, которой богата жизнь беспредельно и которая оборачивается красотой и поэзией так часто и так щедро, если ты это способен воспринимать. Я знала прелесть украинских деревень, похожих на «писанки», по выражению Тараса Шевченко. Но я еще не жила в украинской хате, я знала эти хаты только снаружи. С Зазимья началось знакомство с ними изнутри, в тех патриархальных, рожденных веками народного творчества формах, в которых теперь они, наверно, существуют почти уже только в этнографических музеях. Чистый земляной, выкрашенный глиной в желтый цвет пол, белоснежные стены, постланные цветные самотканые рядна на полу, на огромных старинных сундуках и деревянных кроватях. Чудесная расписная глиняная посуда в крупных разноцветных стилизованных цветах и листьях, под образами в углу стол, и весь этот угол украшен роскошно вышитыми полотенцами, напоминающими цветник, более нарядный, чем даже цветник перед хаткой со вьющимися по ее стенам у входа «кручеными панычами»{201}. Сколько самобытной художественной культуры, сколько вкуса, как и в одеждах хозяйских дочек с их плахтами и вышитыми рубашками… Такой я знала украинскую деревню все детство. Помню все: и невест с огромными венками на головах, и такие же «цветастые» заросли мальвы на фоне беленных в каждый праздник заново стен, и Троицу{202} с хатами, украшенными свежей зеленью молодых деревьев и с полами, устланными накошенным камышом… Такой я ее помню и вовеки люблю, как яркое невозвратное воспоминание.

Боря с мальчишками пас в Зазимье телят, получая от этого огромное удовольствие. Мы учились помогать сельским работам, например «тягать» коноплю, различая два ее различные рода, собирать на лугах сено. Учились и ходить босиком по любой земле. Это затем повторялось упорно каждое лето, – нам не хотелось быть «неженками». И в конце концов я гордилась тем, что могу ходить даже по скошенному лугу. А тогда, в то лето, запомнились два особенно большие удовольствия. Одно не совсем похвальное, но в те времена рыбе еще не грозила опасность стать только экспонатом в аквариумах. Красноармейцы «глушили» один раз с разрешения начальства (и папы) рыбу в Десне, в этой чарующе-синей реке, в которой мы ежедневно купались и в горячем песке которой загорали, как ящерицы, на солнце. Помнится и феерия самого взрыва с серебряным фонтаном взметнувшейся воды, и пена закипевшего, бросившегося на берег прибоя, и сияющая чешуя рыб, и мы с Борей, подбирающие серебристую мелюзгу на песке и в пене. Второе же удовольствие – поездка в какое-то воскресенье на лошадях в один из тех сосновых лесов, которые так же были неотъемлемы от милой Украины, как и белые хатки под соломой, и вишневые садочки, и вышитые рубашки или полотенца-рушники в переднем углу хаты. Одно из главных обстоятельств, сделавших эту поездку еще прекраснее, было то, что все ехали в экипаже, а я одна сопровождала экипаж верхом на Ваське. И этот лес, впервые тоже увиденный не со стороны, а изнутри… Лес без подлеска, чистый, будто выметенный и затем посыпанный по ровной земле сухой желтой хвоей. Ровные ряды уходящих в глубину, стройных как мачты, совершенных по красоте как колонны, красно- и рыже-медных стволов, над которыми лишь где-то высоко разворачиваются темно-зеленые верхушки, косматые и густые. Сухость напоенного солнцем и ароматом воздуха даже в самой глубокой тени, где все равно играют блики золотого света… Красные мелкие гвоздики и красная душистая лесная земляника… Всего этого я еще тоже не знала до той поры и так много знала потом при соприкосновениях с красотой благодатной земли Украины, – родной земли моего детства.

Очень запомнился и отъезд из Зазимья. Мы ехали не одни, а с большим отрядом красноармейцев. Выехали, когда еще было темно, когда все потом окуталось густым, молочно-белым туманом, медленно садившимся на землю и начавшим таять при первых прорвавшихся сквозь его толщу лучах солнца. Это было незабываемое, тоже такое новое для меня, невиданное раньше чудо зарождения из ночи утра, из тумана – ясности и свежести омытых росою цветущих лугов, жаворонков, трепещущих над ними крылышками с радостной быстротой, будто одного пенья недостаточно было для выражения их блаженства. Потом жаркий день, легкая пыль на дороге, то открытой, то затененной вербами, воспоминания о чумаках, о скрипевших здесь обозах. Красноармейские песни, – удалые, грустные, боевые и лиричные… То русские, то украинские. Ощущение мужественности в мужских голосах, в фигурах всадников, слитых с конями. Близкая стрельба на полигоне лагеря, такая близкая, что кажется – снаряды рвутся где-то совсем рядом и мы находимся в зоне этих разрывов… Но никто не волнуется. Это только романтическая иллюзия, напоминающая мои книги. Потом красноармейцы спят на ходу… Жарко. Вот один из них надвинул кубанку прямо на лицо, пряча его от солнца, и в такт шагу лошадей плавно колышутся сонные фигуры. Привал в полдень в лесочке, еда и сон. Одолевающие мухи… И убежавшие лошади, за которыми, поддавшись сну, никто не следил. Опять тревога, но тревога приключения, не больше, пока стреноженных лошадей нашли в более затененной чаще леска. Опять путь и опять шляхи, до спада жары, до золота в вечереющем тепле воздуха, до розово-сиреневого заката, на фоне которого вдали, по ту сторону Днепра, уже рисуется Киев… Прекрасный Киев тех дней с похожим на причудливую, богатую драгоценность профилем лавры высоко над Днепром, с золочеными верхушками и стройными колокольнями. Как передать словами красоту всех этих воспоминаний, опьянявших даже детское сознание невыразимой поэзией прекраснейших сторон бытия?

А в Киеве вдруг забавное происшествие во время короткой стоянки. Забавное со стороны, но очень огорчительное для франта Шишова. Все отлучились зачем-то, по разным причинам, от экипажа, и когда мы в него вернулись, всегда бравый и подтянутый, всегда довольный собой и щеголеватый Шишов, сидя на козлах, вытирал ладонями слезы, наполнявшие его глаза и стекавшие на закрученные лихо вверх светлые усы. – «Что случилось?» – «Черт бы подрал этих киевских мошенников! На одну минуту отлучился, и вот новую шинель, прямо сказать, из-под ж… украли. Вот тут на козлах под подушкой была спрятана. Ведь только-только справил, совсем такую, как у товарища командира…» – И он уже совсем по-детски всхлипнул. Маме пришлось его утешать, что папа устроит ему выдачу не в счет и не в очередь нового куска сукна для новой такой же шинели.

В третье – последнее – лето, когда мне было 12 лет, мы ездили в Дарницу{203}, которая тогда тонула вся в обширных сосновых лесах, покрывавших весь низкий левый берег Днепра над Киевом. И от домика, где мы жили, был виден в разную погоду, в разное время суток, при разном освещении то сияющий, то силуэтно-темный Киев во всей его былой и теперь уже невозвратной красоте, с разнообразными домами, карабкающимися на горы, в которые они масштабно очень согласованно вписывались, с Владимирской горкой и, главное, опять-таки великолепным, величественно возносящимся выше всего очертанием лавры. Могла ли я думать тогда, что уйдет не только мое детство, но и сосновые леса Дарницы, и сам «мой» Киев, красота которого казалась незыблемой? В Киев мы несколько раз ездили на лошадях. Каждый раз захватывало это приближение к далекому, прекрасному очертанию города, его переход из мира влекущих полуфантазий в мир реальности, сверкающий на солнце Днепр, золото его песчаных берегов, гармоничный изгиб перекинутого с берега на берег легкого Висячего моста. Мария Григорьевна куда-то уезжала на лето, но мы бывали у Гребень. И, главное, именно тогда я запомнила отчетливо и нарядную красоту как бы повисшей над обрывом Андреевской церкви Растрелли{204}, и живопись Владимирского собора{205}, в котором, конечно, я бывала с мамой в более раннем детстве, но впечатление от которого могло приобрести яркость только теперь. Прошли многие годы. Я искусствовед. Я постоянно слышу пренебрежительные отзывы об этой живописи и этих образах со стороны специалистов. Но я никогда не отрешалась и не хотела отрешиться от своего первого большого впечатления. В нем не было ничего религиозного, ничего спиритуалистически одухотворенного, мрачного, нереального. Нет, как на более салонных и менее красочных открытках Соломко, передо мной предстали любимые мною персонажи русских сказок и русского эпоса, – красавицы в одеждах времен пушкинского «Владимира Красное Солнышко»{206}, нарядные, с бровями соболиными, с очами большими и ясными; прекрасные юные витязи в шлемах, подобные то Алеше Поповичу, то самому Руслану; могучие воители, говорившие воображению об Илье Муромце. И добрые величавые сказочные цари вроде Берендея или самого Владимира. Четкость рисунка, осязаемость формы, звучная красочность и реальность живописи были близки детскому воображению и восприятию. Могу ли я стыдиться и теперь, что эта далекая от всякой символики и от всякого византинизирующего как внешнего, так и духовного влияния, «непритязательная примитивность» с точки зрения нынешних утонченных ценителей, до сих пор осталась для меня близкой, как наивно близкой осталась и эпическая интерпретация Васнецовым{207} русских былин? Именно в 12 лет я с открытки, увеличивая на глаз, акварелью писала старательно, до трав и костей, васнецовского «Витязя на поле брани»{208}.

Пребывание в Дарнице кончилось плачевно. Может быть, упорно, но безуспешно учась плавать при моем плохом чувстве балансирования, я слишком часто, захлебываясь, пила воду из маленькой речонки, протекавшей около нашего жилья, но так или иначе в августе я заболела брюшным тифом. Как родного ребенка, почти не отходя от меня вместе с мамой, лечил меня батарейный молодой, красивый врач Вольфензон, он и жена которого, тоже очень красивая, к тому времени были уже завсегдатаями нашего дома в Василькове. Память об этом тифе осталась на всю жизнь, потому что мне смешали касторку с любимым мною тогда пивом и в результате я возненавидела навсегда не только пиво, но и его запах. Когда наступил кризис, меня перевезли на лошадях в Васильков, где уже долечили с такой же заботливостью.

Однако к этому времени была уже известна важная новость, огорчительная для меня более всего потому, что она ускоряла расставание с Евгенией Леонардовной, которая сама собиралась в Ташкент. Папина учебная батарея переводилась в Чугуев.

Я еще сидела на строгой диете, была наголо обрита и страшно худа, когда произошел этот переезд в сентябре, в эшелоне, по сверкающему золоту листвы и жнивья, среди струящегося серебра нежных, густых осенних паутин. Дверь теплушки, в которой мы ехали, была открыта настежь, так как стояла дивная, теплая погода. Посередине стоял стол и обычная компания играла в преферанс и вист. Где-то сзади в теплушке ехали и наши лошади. Но сердце все было полно грусти, столько любимого и милого осталось позади в Василькове, грусти и любопытства перед новыми местами… Грусти, окрашенной румянцем яблок, целыми ящиками стоявших во всех вагонах и грудами засыпавших станции… Грусти детской, напоенной запахом этих яблок, – щедрых даров щедрой украинской земли, легко переносилось даже то, что эти яблоки мне еще есть не разрешалось.

В Чугуеве мы прожили только до следующего лета в пустовавшем небольшом домике, окруженном, кроме зеленого двора с правой стороны, густым маленьким садом, выходившим на улицу палисадником. Когда я сразу все обследовала, я обнаружила: зелень всюду так разрослась, что превратилась слева от дома буквально в заросли джунглей, через которые невозможно было по былой дорожке пробиться к ступенькам, ведшим в дверь на стеклянную веранду. Ветви кустарника переплелись, как лианы, и были невероятно колючи, так как это был шиповник, а может быть, и одичавшие розы. Это мне понравилось, и я быстро нашла себе среди осенних зарослей остатки старых скамеечек, где я могла читать в полном одиночестве, забывая обо всем на свете, кроме содержания книги. Веранда обегала три стороны дома (кроме фасада) и представляла собой застекленную галерею, куда был вполне доступный вход со двора и где были поселены наши кролики и быстро откуда-то появившаяся огромная трехцветная сердитая кошка, которую мы назвали Пума. Боря был помещен в просторной спальне папы и мамы, а я, – к своей гордости, – получила впервые отдельную комнатку рядом с комнатой бабушки. Она выходила окном в галерею, за которой пылали яркие осенние краски сада. Перед домом находился тоже зажженный осенним пламенем сквер, так что мы были отделены от уличной жизни, хотя и находились в центре города.

Все это было хорошо. Но многое в нашей жизни изменилось, и прежде всего начала быстро и решительно ликвидироваться та демократическая патриархальность, которая для Красной армии была еще наследием Гражданской войны. Красноармейцы больше не жили с нами в одном доме, а все перешли в казармы, туда же были переведены лошади. Я перестала быть так непосредственно, как раньше, «дочерью батареи», воспитывавшейся в значительной мере в конюшне и тесном общении с красноармейцами. Спасибо судьбе уже и за то, что это было достаточно долго в предшествующее время! Я очень скучала без Васьки. Я видела, что общение красноармейцев с командирами теряло прежнюю простоту, приобретая оттенок дистанции и связанной с уставом дисциплины. Наступал рубеж, непонятный мне, но ясно мною ощущаемый.

Кончилась и моя богатая результатами, но нерегулярная, «вольная» учебная жизнь. Мы с Борей поступили в школу, – он в первый класс, а я в четвертый, для которого я была не в меру развита, но в некоторых дисциплинах которого была весьма мало сведуща. Пока не наступила зима, нашим главным развлечением с Борей было ходить во двор расположенного за сквером кавалерийского эскадрона и смотреть на конные упражнения, готовившиеся к Октябрьским праздникам. Моим любимцем был вороной длинноногий красавец, вероятно кабардинской породы, ежедневно под вечер тренировавшийся в скачках с препятствиями. Конечно, на самих этих скачках после парада мы тоже были, как и на традиционных красноармейских состязаниях в различных играх (вроде бега в мешках) и спортивных выступлениях. Только в Чугуеве было много воинских частей и, в отличие от Василькова, состязания были уже не внутренние, а в широком масштабе, между различными частями. Естественно, что мы волновались за нашу батарею и гордились ее успехами. Знакомство с самим городом открывало новые страницы истории и неведомых раньше представлений. Все еще говорило в наиболее старой и заполненной казармами части города об аракчеевском военном поселении{209}. Строго на определенных расстояниях выстраивались на улицах совершенно одинаковые каменные желто-белые домики с заборчиками дворов. Это единообразие вызывало тогда ощущение только чего-то вынужденного и скучного. Желто-белые казармы с колонными портиками или с пилястрами тоже вписывались в это впечатление, которое сейчас, вероятно, было бы нарушено чувством и пониманием достоинств строгого классицизма даже в его аракчеевском применении. Зато радовали прогулки на Северный Донец, так не похожий на другие знакомые украинские реки своими скалистыми берегами, обрывами, излучинами. В этой как бы вызывающе противопоставленной аракчеевской застройке иррегулярности дышала романтика борьбы и свободы, неосознанно меня волновавшая.

Потерял свой открытый, шумный характер и наш дом. При переводе батареи сильно переформировали ее состав. Не стало ни Белинского с Пшеничным, ни Вольфензонов, ни Гужвы, ни даже Ивана Ивановича, – все были переведены в другие части. Только с Иваном Ивановичем восстановилась и продолжилась затем (вплоть до его смерти в Ленинграде после Второй мировой войны) связь, да письменно вдруг в папины старые, пенсионные годы нашелся Пшеничный, переписывавшийся с папой, пока, видимо, и его не унесли воды Леты. Новые же знакомства завязывались не сразу, срок пребывания был для них слишком короток, и я помню, – кроме приезжавших и останавливавшихся порою у нас некоторых папиных старых начальников, – только военного доктора Данигевича и его жену, харьковчан, благодаря которым мы не раз, а родители часто, ездили в Харьков и ночевали у их родственников. Боже, каким некрасивым, непривлекательным, неинтересным при всей его величине показался мне Харьков после моего прекрасного Киева! Конечно, эта разница осталась и сейчас при всей разрухе Киева в войну и при всей его перестройке. Но тогда в память мою больше всего врезались в Харькове пыль, грязные маленькие речушки с деревянными мостами и – единственная светлая черта – обилие продающихся всюду на улицах великолепных, разнообразных бубликов. Такого изобилия и роскошного великолепия «бубличного царства» я никогда потом не встречала в жизни.

В школе я считалась в своем классе первой ученицей, почти не готовясь к урокам, кроме очень немногих, включая сюда украинский язык. Конечно, жизнь меня уже давно познакомила с ним, но теперь я особенно охотно учила украинские стихи, упорядочивая для себя ощущение их певучей мелодии, давно в меня вошедшей вместе с песнями украинцев-красноармейцев. Мама быстро вошла в контакт с учительницей русского языка и литературы, и вскоре я уже считалась «талантом», во многих отношениях «украшавшим» школу. Я танцевала на школьных вечерах, мои стихи фигурировали постоянно в школьных стенных газетах. А к Рождеству у меня было достаточно знакомых детей, чтобы мама (уже вместе с увлекшейся подобными «мероприятиями» той же учительницей) могла организовать прекрасный сказочный спектакль на мое рожденье с последующим маскарадом, на котором мы все остались в костюмах исполняемых ролей. Я уже с Василькова особенно требовала «мужских» перевоплощений и тут была принцем в сказке о Белоснежке. Сделанный тогда мамой костюм я одевала и в последующие годы как самый мой любимый. Все из той же солдатской бязи мама смастерила костюм с короткими буфами на бедрах и такими же, дважды повторенными, на рукавах, причем все было кремово-белое, а разрезы на всех буфах густо-розовые. Обтягивающий фигуру короткий камзол, длинные кремовые чулки, гофрированный тюлевый воротник, синий бархатный берет и огромное синее страусовое перо, с него спускавшееся до плеча… Видимо, это действительно было великолепно и стильно. Сказочно красива и нарядна была Белоснежка. Все толпились к большому зеркалу, не узнавая себя самих после переодевания, и вечер был превращен в настоящую сказку. Только, кажется, именно в этот раз у Бори-гнома борода слишком сильно приклеилась к подбородку, и это вызвало временные затруднения и слезы за ужином.

То, что костюм принца, – так же, как прекрасный восточный костюм, для одного из вариантов которого мама не жалела одевать на меня даже остаток своей подвенечной фаты, – годились на меня по размеру долго в последующие годы, неудивительно, если учесть, что именно в 12–13 лет я выросла до того роста, который затем сохранился у меня взрослой. В восточных танцах мама привязывала мне свои две прекрасные, но к этому времени отрезанные косы. Вообще же у меня только отрастали волосы после того, как я была обрита после тифа. Пользуясь этой бритостью, до начала занятий в школе я вообще одевалась только мальчиком, а так как меня вокруг в новом городе не знали, то и принимали за мальчика к моему величайшему удовольствию. Длинный для того возраста рост и худоба в результате болезни стали причиной прозвища «Длинноногий Журавль», как меня всю осень дразнили окрестные мальчишки, вероятно, очень пораженные превращением меня в девочку, когда пришлось идти в школу. Здесь я оказалась самой высокой из девочек своего класса, чем (как это ни смешно!) вызвала зависть моей предшественницы, стоявшей до того первой в строю на гимнастике. Это была высокая, тяжелая, плотная девица, ловкостью, правда, не отличавшаяся. И впервые не только верховая езда, лазание по деревьям, но и игры в индейцев оказали мне практическую услугу. Однажды на перемене моя соперница долго чем-то меня дразнила, а потом ударила. Я ответила тем же. Но вместо того, чтобы просто драться, мы вступили достаточно благородно в борьбу, лежа на полу и стараясь положить друг друга на лопатки. Собралось много зрителей, и, несмотря на то, что я казалась слабее, я одержала победу. Это было успехом, который я пережила с гордостью.

Между тем зимой, дома, я очень хорошо помню долгие часы над книгами в «своей собственной» комнате, за столом у окна, в тишине, которую не нарушал даже Боря, занятый в столовой своими собственными играми. В первом классе его еще обижали драчливые мальчишки, и я являлась к нему в класс для его защиты. Моя слава победительницы самой сильной соученицы этому помогала, и путь в школу мы проделывали тоже вместе. Увлечение же мое историей, и особенно античной, любовь моя к прекрасному миру древних мифов, все это продолжалось. Теперь под подушкой у меня спал всю зиму Гомер, причем воображением моим владели, конечно, не героини его, а герои, особенно Ахил. Не потому, что я сочувствовала ему больше, чем Гектору, но потому, что я всерьез задумалась о легенде, где рассказывается история выбора им не длинной, благополучной, но обыкновенной жизни, а жизни краткой, но яркой, насыщенной, героической. Я задумалась об этом в применении к себе самой, – это были первые такие общие размышления о жизненных ценностях и предназначениях, и, конечно же, без колебаний я выбирала себе второй вариант, символом, воплощением которого стал для меня именно этот античный герой. Подарены были мне в эту зиму впервые также несколько комедий Шекспира и полное собрание сочинений Байрона, портрет которого ослепил меня своей красотой, а текст я прочитала, что называется, от доски до доски. Перевод был прозаический, и стихи (даже если бы они существовали в хороших переводах) мое внимание не привлекли. Что я поняла в философски-космических, общечеловечески-грандиозных и обобщающих мысли о жизни произведениях? Я сейчас не могу отдать себе отчет. Но я все прочитала и что-то как-то осмысляла, потому что мне не было скучно. Пленили же меня, конечно, романтические поэмы, перекликавшиеся и с Пушкиным, и особенно с Лермонтовым, которые именно как романтики уже давно стали моими богами и которых я знала на память вплоть до «Мцыри» и «Демона».

Таковы самые сильные и запомнившиеся впечатления той зимы. Но эта зима совпала и с остро пережитым вслед за взрослыми реальным событием грандиозного исторического масштаба: умер Ленин. Я помню общее состояние скорби и тревоги, помню участие нас, школьников, в траурном шествии на площади… И еще для траурной выставки в школе поглотившую меня работу над срисовыванием акварелью большого портрета Ленина, который я поместила в венок из красных гвоздик, зная, что это были его любимые цветы. Видимо, я вложила много в этот портрет, потому что он вызывал очень большие похвалы взрослых. Сделан он был для уголка учительницы русской литературы, с которой установились к тому времени самые теплые и близкие отношения. Между тем каждый учитель имел свой «уголок» на этой выставке в большом зале, и учитель географии потребовал, чтобы я для него повторила свою работу. Он был очень сердитый, и мы все его боялись, хотя я со своими путешествиями по атласу и блистала у него знаниями. Отказать я не могла. Но оказалось, что повторить тоже была не в состоянии. Я не могла добиться даже сходства в чертах лица, сделать набросок копии, сколько-нибудь сносный. Я поняла тогда, что значит разница в работе по вдохновению и по принуждению в искусстве, как бы мое искусство ни было ничтожно. Я даже плакала над работой, и папа, увидев это и зная, как я стыжусь слез – этой девчоночной слабости, – собрался идти в школу и объясниться сам с географом. Однако меня спас приехавший в это время и остановившийся у нас один из папиных начальников, который сам сделал быстро и похоже портрет карандашом. Сгорая от стыда за «подлог», но и не выдавая портрет за свой, я молча отнесла его грозному усатому учителю, который остался очень доволен.

Что еще добавить к воспоминаниям этой зимы? Конечно, продолжение уроков музыки и теперь уже только немецкого языка, – почему-то с французским ничего не получилось. И общее достаточно доброе и хорошее впечатление от школы, в которой я так поздно начала учиться. При моей избалованности обществом Евгении Леонародовны, конечно, учителя здесь казались мне не очень интересными, – «сероватыми», как сказала бы я сейчас. Но все же они были достаточно интеллигентны, а дети, – даже самые простые, – были ни в коем случае не хулиганистыми или распущенными. Никаких подобных впечатлений я не вынесла из этой первой моей школы, как, – к счастью, – и из последующих школ, даже если некоторые учителя в них не стояли на достаточно высоком – по моему суждению тех лет и нынешним воспоминаниям – культурном уровне.

* * *

По существу, Чугуев оказался лишь краткой остановкой на пути странствий моей многообразной отроческой жизни. Не успели отцвести фруктовые деревья и вполне развернуться листья винограда, обвивавшего нашу стеклянную галерею, как мы снова тронулись в путь. Папу назначили командиром артиллерийского полка в Конотопе, о котором упоминает еще Гоголь{210} и который находится совсем близко от Поповки с ее усадьбами и березовой аллеей, оставившими такой след в сердце. Поэтому само название города было мне достаточно знакомо. Ехали мы туда уже обычным пассажирским поездом, и мама уговорила нас подарить Пуму и наших кроликов той девочке, которая была Белоснежкой в день моего рождения и с которой мы все время поддерживали знакомство. Так в разгар весны мы прибыли в Конотоп, и начался новый большой этап моего отрочества, потому что два с половиной года в этом возрасте действительно огромный период (ил. 29).

Сначала мы поселились на окраине провинциального города, больше похожей на украинскую деревню, чем даже на местечко. Правда, здесь был белый домик с садом, а не хата, перед забором вдоль улицы были постланы деревянные мостки вместо тротуара на тот период, когда здесь, может быть, и в самом деле «топли кони»{211}. И хозяева у нас были интеллигентные старик и вторично вышедшая за него замуж пожилая женщина, кажется даже учившаяся в молодости на высших курсах. Ее двое старших сыновей – Полетика{212} – были студентами в далеком Петрограде. Волею судеб я не только встречалась там позже с тем, который был литературоведом, но и знала другого, историка, когда он работал в университете профессором, а я была аспиранткой на том же факультете. Младший сын кончал в то время школу. В этом же домике жила учительница немецкого языка, преподававшая в школе. Некрасивая, с одним косым глазом, она была старая дева, сердитая с учениками, не очень интеллигентная. В прошлом она кончила «институт благородных девиц» в Петербурге, знала хорошо не только языки, но и литературу, много читала. Конечно, это была не Евгения Леонардовна, нечего и сравнивать. Но мама сразу договорилась с ней о наших частных занятиях немецким языком, постепенно все больше вытеснявшим и в самой жизни значение французского, на котором я только продолжала временами читать книжки, никогда, по существу, не расставаясь с ним в смысле пассивного им владения, а не разговорной речи. Не разговорной немецкой речи, а грамматике и чтению учила меня, по существу, и новая моя учительница Елизавета Иосифовна. Кроме того, при всей ее сердитой строгости, к нам, живущим рядом, она быстро привыкла и уделяла нам внимание помимо уроков. В основном это были рассказы и показ изображений царских резиденций вокруг Петербурга с подробностями о том, как вывозили туда в особо знаменательные дни институток. Нам это было ново и страшно интересно. Не меньше, чем во взрослом состоянии я мечтала о Париже, мечтала я тогда о том, чтобы когда-нибудь в жизни увидеть Петергоф с его фонтанами. Прошли годы, фонтаны стали знакомы не менее, чем улица, ведущая в Конотопе от белого домика до казавшейся весьма далекой школы в центре, но как часто, любуясь Петергофом, я вспоминала Елизавету Иосифовну, ее маленькую комнатку, ее косой глаз и ее увлеченные рассказы о том, что было для нее так же прекрасно и драгоценно, как сама ее молодость.

Позже, осенью, мы переехали с окраины в центр города, получив хорошую отдельную квартиру из трех комнат, с просторной кухней. Большая комната – была сделана столовой, а из нее вели двери в две рядом расположенные комнатки. Одна была спальней папы и мамы, а другая – нашей с Борей. На ее стене была повешена огромная карта Европы, и утром Боря тоненьким голоском читал названия маленьких рек, потом все громче больших рек и морей, пока не доходил басом до Атлантического океана. То же он проделывал с городами и со странами, так что в результате со смехом карта была освоена до мельчайших подробностей. В дверях нашей комнаты была повешена трапеция, на которой мы упражнялись ежедневно, иногда и по нескольку раз. Кроме того, папа часто вешал мишень в конце нашей комнаты, и через ее дверь, с противоположного конца столовой, мы стреляли в цель из его браунинга, так что мальчишеское воспитание продолжалось даже зимой.

Конечно, мы сразу же были определены в школу, и здесь у меня вначале были неприятности. После опроса, которому я подверглась, оказалось, что по некоторым предметам конотопская школа ушла дальше, чем чугуевская, – конечно, по тем, которым с Евгенией Леонардовной мы не уделяли большого внимания. Прежде всего это касалось естествознания, – я не смогла рассказать о строении лягушки неприятному, язвительному учителю, который, – как я это с непривычки восприняла, – высокомерно и язвительно обошелся со мной. Мое самолюбие было настолько оскорблено, что, придя домой, я заявила о решительном отказе учиться в этой школе и встречаться с этим учителем. Пришлось маме идти объясняться с директором, договорившись с ним, что первые два месяца меня никто ничего на уроках спрашивать не будет, пока я к концу учебного года не перекрою все пропуски и не стану отвечать уже на зачетах. Согласие было дано, и я уселась с жаром за учебники по соответствующим предметам, почитая честью своей доказать, что никто из учителей не имеет права и оснований обращаться со мной так, как обошелся учитель «природоведения» со своей лягушкой. Видимо, этот период разбудил во мне если не тщеславие, то, во всяком случае, самолюбие в области школьных успехов. У меня сложилось ощущение, что ответить в школе плохо, – ниже моего достоинства, и появился спортивный азарт соревнования за первенствующее место среди учеников в учебе. Через пару месяцев, к итогам года, я действительно вышла на испытаниях в число самых первых в классе, особенно блеснув по естествознанию. Учителю пришлось меня расхвалить, и он вообще оказался гораздо приятнее, чем мне показалось вначале. Мы с ним даже совершали интересные и приятные походы в Саранский лес, чтобы в натуре рассматривать тех же лягушек и прочих тварей. Так в Конотопе закрепилось за мной в школе представление как об одной из самых лучших, самых выдержанно-дисциплинированных и самолюбивых учениц. Вспыльчивость была здесь особенно обуздана моей волей, чем я тоже гордилась. И вместе с тем именно там же я оказалась несравненно более молчаливой, замкнутой, самолюбиво-застенчивой, – чего никогда не было раньше. Особенно этому способствовало усилившееся заикание, которого я очень стыдилась, как и любого своего физического дефекта, начиная с отсутствия равновесия и невозможности для меня даже пройти по буму. А между тем физкультурой я очень увлекалась, хорошо бегала, прыгала, работала на снарядах, и уж конечно в результате своего балетного прошлого преуспевала в «вольных движениях», в «соколиной гимнастике». Все это в сочетании со строгой организованностью привело к тому, что с осени я была выбрана старостой «ударной физкультурной группы», на занятия которой я оставалась после уроков. Хорош был номер, когда я, забыв юбку в парте, вернулась домой в одних трусиках{213} и, раздевшись, оказалась в таком виде перед бывшими у родителей гостями! Выяснился у меня и еще один физический дефект: замедленная реакция. Поэтому я не могла хорошо играть в волейбол, тоже стыдясь и стесняясь этого. Зато в баскетболе я проявила способности, ибо, завладев мячом, яростно за него боролась, упорно вела к цели и хорошо бросала в сетку. В результате, когда была создана школьная «сборная» команда, была выбрана ее капитаном. Команду назвали «Ласточка», мама всем ее членам-девочкам вышила на белые безрукавки ласточку, и это было весьма эффектно. Команды других школ, с которыми мы сражались, нам завидовали в этом отношении.

Из учителей для меня вскоре выделилась преподавательница истории Вера Осиповна, невзрачная, скромная, тихая, с красным носиком, за который ученики звали ее «цыбулькой»{214} и плохо вели себя на ее уроках. Она принадлежала к числу тех педагогов, которые не умеют поставить себя в школе, теряются, становятся «козлом отпущения» для школьных шалостей. Но она прекрасно, с любовью и большими знаниями преподавала свой предмет, – в тот период западную историю Средних веков, по учебнику Виппера, фамилия потомков которого{215} позже так много значила в моей жизни. Елизавета Иосифовна прямо из школы приходила к нам обедать и заниматься со мной немецким языком, что делала она методично, но скучно. Наконец, я опять включилась в музыкальное обучение у лучшей, как считалось, в городе, очень важной и полной самомнения бывшей оперной певицы, – не помню уже сейчас, какого города и какого театра, – хотя в любом случае она не была знаменитостью и только здесь, где не было театра, устраивала в городском клубе спектакли с отрывками из опер и показом себя в главных ролях. Бывали это и концерты фортепьянные, для демонстрации успехов ее учеников. И я помню ужасные переживания, вынесенные мною при исполнении какой-то сонаты Куляу{216}. Я готова была провалиться сквозь землю, играла деревянно и механически, – между тем я с детства участвовала в спектаклях и всегда без страха, забывая даже о трепете, как только оказывалась вошедшей в роль. В музыке, правда, я за эти два года сильно продвинулась, но мое пребывание у местной знаменитости кончилось как-то не совсем складно, хотя подробностей этого я не помню. На ее спектаклях я должна была заменять балет и особенно успешно делала это в своем великолепном восточном костюме в сцене из «Аиды»{217}, где она в роли Амнерис торжественно возлежала под опахалами своих служанок-учениц. Мое имя даже фигурировало в афишах, в то время как в школе никто ученическими спектаклями не занимался и моя балетная деятельность там свелась к нулю. И вот однажды, когда афиши уже висели, я почему-то в последний момент не смогла выполнить свое предназначение. Кажется, я была больна, у меня была температура, и я не явилась на спектакль, предупредив об этом в последний момент. Гнев примадонны был так велик, что она отказала мне в дальнейших уроках. Но это произошло уже в самом конце нашего пребывания в Конотопе.

С соучениками в школе я была в ровных, хороших отношениях, с некоторыми девочками на некоторое время больше или меньше сближалась. Но подруг в полном смысле слова у меня, – как и в предшествующее время – не было, не было потребности жить с кем-то общей внутренней жизнью, а в эти годы замкнутости, во мне проснувшейся, тем более такая дружба была невозможна. Однако без просто теплых отношений устойчивого характера обойтись не могло. Объектом их стала милая толстенькая Аня (ил. 29), девочка-еврейка, сидевшая со мной на парте. Шли годы НЭПа, и ее отец, как и до революции, имел магазин красок на Базарной площади. В нем не было, однако, ничего торгашеского и ничего примитивно самодовольного, как в Лазаре Гребне с его любовью к ариям итальянских опер и высоким мнением о своем голосе и исполнении. Отец Ани был крупный, красивый человек с украинскими усами, серьезный, скромный, воспитанный и интеллигентный. Две его сестры были врачами, кончившими обучение в Германии и работавшими в Берлине. Мать у Ани была очень красивой и тоже интеллигентной женщиной из какой-то семьи, считавшейся «аристократической», потому что ее представители занимались не коммерческой, а интеллектуальной деятельностью. Через Аню вскоре мои родители тоже познакомились и очень подружились с этой семьей Левандовских. Аня же была полной моей противоположностью по характеру, но воплощением такой непосредственности, что уже в том возрасте я не могла пройти мимо этого равнодушно. Она была очень добра, послушна, училась средне, но ровно, и ничего не только не «воображала» о себе, но даже и в мечтаниях о будущем проявляла удивительную скромность. Ее мечтой в будущем было только иметь много детей и внуков, заботиться о них, и чтобы они были хорошими, привязанными к ней, любящими. Все в ней дышало покоем, уютом, терпимостью, миром. У нее были прекрасные большие черные глаза и две черные косы по бокам от прямого пробора.

Позже появилась Оля Александренко (ил. 29), дочь бухгалтера-украинца, учившаяся в другой школе. Это произошло, когда Боря заболел скарлатиной, меня необходимо было срочно изолировать, и мать Оли – веселая, хозяйственная, гостеприимная хохлушка, – рискуя собственной дочерью, всем сердцем откликнулась на чужую беду, взяв меня жить к себе. Ее семья отнеслась ко мне как к родной, что, конечно, облегчило тот тяжелый период, когда я боялась за Борю, впервые жила не дома, с родителями могла встречаться только на улице, не подходя к ним, и каждый день бегала к окошку нашей квартиры, глядя через стекло на маму и на лежавшего в жару Борю. Болезнь протекала в очень тяжелой форме.

Если Аня с ее гораздо большей «начитанностью» представлялась мне ребенком, то Оля, выраставшая в семье более простой, менее интеллигентной, тем более поражала меня своей детскостью. Однако это не мешало мне быть благодарной и любить ее за всю ту доброту и привязанность ко мне, которую я встретила с ее стороны в результате пребывания в их доме. Она читала еще те книги, которые читал Боря, и, как и Боря, больше любила не читать, а слушать содержание книг в моем более кратком изложении. Не было же это причиной для того, чтобы не любить Олю? А ее светло-золотые вьющиеся волосы вокруг наивного личика были такой милой противоположностью черным косам Ани!

Все они были дети, я же вступала все больше в переходный период, и это при любых привязанностях отделяло меня от них. И трудности переходного периода проявлялись как внешне, так и внутренне. Многое утрачивало прежнюю простоту и ясность, требуя новых мыслей и чувств, чтобы я могла войти в новый строй нового жизненного этапа. Это выразилось уже в двух новых коллизиях, связанных тоже со школьными учителями и товарищами. Прежде всего, в меня впервые влюбился мальчик, брат Ани Дода, которому было уже 16 лет. Это был отчаянный еврейский мальчик одесского типа, крупный, сильный, занимавшийся боксом и гордившийся тем, что в носу у него повреждены хрящи и нос можно сворачивать набок. Окрестные мальчишки ему беспрекословно подчинялись, как вожаку, составляя его «отряд». Ходил он с «финкой» и кастетом. Все это не значит, что он был хулиганом, – нет, он был воспитан и образован, массу читал, хорошо играл на пианино и быстро к собственному удовольствию приучил меня играть с ним в четыре руки. Он напичкан был не только сближавшей нас приключенческой литературой, но и детективами. Он ввел меня в мир Шерлока Холмса, хотя в целом этого знакомства с детективной классикой мне затем на всю жизнь оказалось достаточно. Он же зара зил меня вполне для меня естественной любовью к Джеку Лондону. Для него я стала живым воплощением таких героинь, как героиня романа «Приключение»{218}, и хотя я, конечно, гордо отрицала возможность того, что я когда-нибудь унижусь до женской доли и выйду замуж, итог этого романа вселял в Доду надежду на успех своих чаяний. Кроме того, он вызывал мое возмущение и гнев намеками на то, что он меня все равно похитит, а мое самолюбие завоевывал тем, что меня одну с такой редкостью в те времена, как электрический ручной фонарик, встречал юноша после моих вечерних занятий в ударной физкультурной группе и провожал меня до дому. И сердило, и подсознательно льстило также то, что я находилась, – как герой какого-нибудь детектива, – под неусыпным надзором его мальчишеского «отряда». С многозначительными намеками Дода мог мне время от времени изложить, что он все знает обо мне, – где я была, что делала, с кем и о чем разговаривала, а потому и похитить меня ему не представляет никакой трудности. Если он еще пока не совершает этого, то лишь из благородства и уважения к моей свободе.

Естественно, что в результате мое общение и мои товарищеские связи с Додой были для меня гораздо более тесными и интересными, чем с девочками. Конечно, мы не могли еще обойтись без игр, но игры в индейцев или в разбойников уже не получались, – мы из них выросли. Помню только, как при одной из быстро брошенных затем попыток такой игры я была взята Додой в плен в качестве вождя враждебного племени и он подверг меня пытке, прижигая руку солнцем через увеличительное стекло. При всей своей врожденной слабости перед физической болью я вынесла пытку без малейшего звука, после чего он крепко пожал мне руку и сказал, что гордится подобным другом. Игры же перешли в другой план. В плохую погоду мы играли в «слова», в «города», во все то, что было рассчитано на знание и сообразительность, в хорошую же погоду сражались в городки или, как их называют на Украине, «скракли». Площадку мы устроили за домом Ани и Доды, прямо перед синагогой, в большие окна которой во время богослужений мы с Борей с любопытством заглядывали. Но и попадало нам изрядно, когда мы в увлечении поднимали шум на площадке и, чтобы унять нас, выходили старики и солидные мужчины в своих черно-белых полосатых одеяниях с маленькими коробочками, привязанными ко лбу. Левандовские явно синагогу посещали мало, что не мешало празднованию еврейской Пасхи со всеми ее вкусными блюдами, с которыми соревновались при взаимопосещениях мама и Александренко кушаниями русско-украинскими. Однако прежняя праздничность и необыденность заутрени, шумного, веселого разговления с гостями, – все это теперь невозвратно ушло в прошлое, стало недопустимым в военной среде.

Помню еще, как однажды я каким-то образом проиграла Доде американку и он примерно неделю «держал меня в своей власти», таинственно говоря о том, как он ее использует. Явно подразумевалось, что мне придется дать согласие на то, чтобы в будущем выйти за него замуж. Когда он увидел, что такие намеки могут заставить меня возненавидеть его, он стал думать о том, не поцеловаться ли со мной, но тоже не решился. Все кончилось его требованием, чтобы я ему рассказывала свои тайны. Но когда и такая неволя была мною встречена как невыносимая зависимость, он благородно освободил меня вообще от всего. Помню также, как старался он научить меня зимой кататься на коньках на маленькой речке Езуч, но я к своему раздражению и стыду оказалась способной только без конца падать и расшибаться.

Чем мы были увлечены все в меру своего понимания, это кинофильмами НЭПовского времени. Кино находилось в сараеобразном здании на краю базара, близко от всех нас, и мы посещали почти все картины, особенно приключенческого характера. В них-то мы потом действительно с увлечением играли. Это было повторением раннего киевского этапа, но на другом уровне. Сколько незабываемых впечатлений сохранилось от кино тех лет, начиная от наших «Аэлиты» или «Медвежьей свадьбы», кончая фильмами с Мэри Пикфорд, Дугласом Фербенксом, Гарри Лидке или Рудольфо Валентино{219}. Был действительно период расцвета немого кино, и наше пристрастие к экрану, знание всех знаменитых актеров, наши переживания, размышления и впечатления от виденного так или иначе очень расширяли наш кругозор. Аню и Олю не пускали на многие картины, Боре еще многое было непонятно и неинтересно. Для меня же с Додой тут была полная свобода, а само кино в Конотопе возрастных норм не соблюдало. В результате я видела даже «Мессалину»{220} и восприняла ее не с эротической, а с чисто исторической стороны, хотя вокруг взрослые не одобрили разрешение мне на ее просмотр.

Вместе с тем первые эротические веяния уже вливались в мою темпераментную натуру, отмечая начавшийся переходный возраст. Прежде всего это было полное неведомых раньше волнений и сладких томлений сердца увлечение именно красотой киноактеров. Раньше я сама перевоплощалась в своих любимых героев, теперь же я воспринимала их уже и со стороны пробуждавшимися потенциями своего женского существа. Кончилось это первым, недолгим, мелькнувшим увлечением моей жизни. Его объектом был наш школьный молодой учитель украинского языка, украинской литературы и рисования. Представляю себе сейчас, что и рисовал он весьма неважно, и был обычным, скромным, провинциальным специалистом в своей области, в своей культуре и характере. Но для меня он стал на некоторое время чем-то волнующим и влекущим, стройный, с синими глазами под черными ресницами и бровями, с подчеркивающими белозубую улыбку темными усами, хотя волосы у него были светлыми. Думаю, что он был обукраинившимся поляком, и по внешности, и по фамилии Валицкий. Он сильно преувеличивал мои художественные способности, уделяя мне много внимания в связи с ними, а увлечение мое украинскими думами и украинской поэзией росло, конечно, пропорционально моему увлечению им самим. Очень я боялась, что в эту мою тайну проникнет Дода и пустит в ход свой финский нож или кастет. Как он и его «отряд» ни о чем не догадались, до сих пор не понимаю. Значит, я все-таки умела быть выдержанной и скрытной. А потом отъезд наш на лето, женитьба красивого учителя, и все у меня прошло, как маленькая первая «проба сердца».

Отъезд наш на лето… Я пишу пока только о Конотопе. Между тем наша жизнь уже с первого до последнего на том этапе – третьего – лета четко делилась между Конотопом и летним пребыванием в Батурине, где в лесу был большой военный лагерь, в масштабах дивизии, если не корпуса. Батурин – старинная гетманская столица, и в те времена это было место дивной красоты, исторической романтики. Местечко, расположенное в стороне от железной дороги, тонуло в огромных фруктовых садах. К извивающемуся среди лугов Сейму оно спускалось зелеными, садовыми обрывами. Вдали темнел лес. Большую территорию занимал бывший парк Кочубея{221}, густой, запущенный, с высохшими прудами, с целым еще в те времена белым каменным домом, вероятно, XVI–XVII веков. Сохранялись даже подвалы для узников с остатками вделанных в стены цепей и атрибутами пыток. Конечно, я не верила, что благородный Кочубей Пушкина всем этим пользовался, но это был отблеск реальной, – не только романтической, – истории. Прочитав в Батурине с жадностью роман Мордовцева «Царь и гетман», я узнала не только о том, что Марию Пушкина звали в действительности Матрена (Мотря, Мотренька, – по-украински не так уж неблагозвучно), но и о находившейся здесь же огромной усадьбе Мазепы. Я принялась за обследование местности и в нескольких местах обнаружила остатки нижней части стен, окружавших ее до того, как по приказу Петра она была сметена с лица земли. А уже за Батурином, но рядом с ним, на вдававшемся в луговую пойму выступе высокого коренного берега великолепно рисовался дворец гетмана Кирилла Разумовского{222}, представлявший собою руину, но сохранившую прекрасно коробку стен, колонны, все свои благородно-классические формы. Насколько я знаю, сейчас предполагают, что это было творение Камерона{223}, и в любом случае нельзя сомневаться в его принадлежности одному из самых больших мастеров русского классицизма второй половины XVIII века. Около была руина какой-то служебной постройки, а сзади остатки сада с древними огромными липами, посаженными в виде вензеля «Е II» с переплетающимися буквой и цифрой. Это было первое в моей жизни захватывающе-чарующее, перекликающееся с иллюстрациями моих любимых античных «историй» впечатление от классицизма, оставшееся как исходный пункт на всю жизнь. Вблизи, конечно, разрушение выступало больше, но и вблизи все было прекрасно. Можно было даже подняться на второй этаж, выйти на колонный портик и оттуда окинуть взглядом красоту природы, не уступающую красоте искусства. Особенно широко разворачивался отсюда кругозор на луга, на серебряную, прихотливо изогнувшуюся ленту Сейма, на далекую темную полоску леса, где когда-то охотился не только придворный красавец Кирилл Разумовский, но и Кочубей, и Мазепа… Со склона же поросшего короткой травой обрыва можно было скатиться или съехать сидя на подошвах, как на санках, в цветущий мир лугов, добежать до Сейма, разогнать по дороге крикливое стадо белоснежных гусей, с шипением протягивающих к голым ногам бегущих свои длинные, почти змеиные шеи… Песчаные участки берегов Сейма находились в другой стороне, и туда мы каждый день после завтрака ходили купаться и загорать с мамой. И оттуда, уже издали, опять светлым силуэтом на фоне темной густой зелени выступал великолепный дворец. Изящная церковь тех же времен находилась на центральной площади Батурина, где происходили парады и ярмарки. В этой церкви было благородно-строгое стенное надгробие Кирилла Разумовского с обелискообразным выступом, украшенным профилем гетмана, вписанным в медальон. Столько красоты, поэзии, истории было в Батурине, что все это настраивало на возвышенный, необыденный лад и без того романтическую мою натуру, все это было даром судьбы, опять бесконечно обогатившим мое детство в его переломный период. Грустно думать, что время, война и люди не сохранили нетронутой эту красоту. Заехавший в Батурин по пути на своей машине Борис сказал мне: «Никогда не заглядывай туда, чтобы не испортить впечатлений детства». А как слиты с этими впечатлениями строки Алексея Толстого:

Ты помнишь край, где Сейм печально воды

Меж берегов осиротелых льет,

Над ним дворца обрушенные своды,

Густой травой давно заросший вход,

Над дверью щит с гетманской булавою…

Туда, туда стремлюсь я всей душою!{224}

Ходили мы из Конотопа в Батурин и осенью обратно на лошадях. Первое лето снимали комнату в небольшом доме с небольшим садом и огромным гнездом аиста на обрубленном старом стволе над домом. Как часто украинские деревни были полны этих уютных гнезд с красивыми белыми птицами! Утром папе приводил ординарец верховую лошадь, чтобы ехать в лагерь, и я этим пользовалась. Пока папа завтракал, я садилась на его оседланного коня и скакала несколько кругов по примыкающим сельского типа улицам, пока на каком-то круге меня не останавливали около дома, и папа отнимал у меня лошадь. Как это было приятно: знакомый ритм движения, быстрая легкая рысь, влажный песок из-под копыт, влажные от утренней росы волосы, ветви, протягивающиеся из-за заборов и задевающие волосы… Потом завтрак, поход на пляж Сейма, купанье и «прожаривание» тела на солнце, обед после возвращения, прогулка к Кочубею, к Разумовскому, на старую мельницу с живописным омутом, просто к Угловым в их сад. Чтение в саду. В этот год, кроме всего прочего, упоенное перечитывание «на новом уровне» «Войны и мира», до того захватывающее, что явь отступала перед книгой, реальное казалось менее реальным, чем воссозданное гениальной изобразительной силой автора. Наконец, дружба с Угловыми.

Командир дивизиона в папином полку, Углов был молод, жизнелюбив, даже легкомыслен в своем стремлении к самым обыкновенным радостям, – закусить, выпить, поухаживать. С ним меня связывала любовь к лошадям, к верховой езде. Был период строгостей в пользовании казенными лошадьми, а мы с ним придумали очень хороший выход. У меня уже были свои галифе и сапоги, а он достал со склада самую маленькую гимнастерку и суконный шлем, который все еще продолжали носить. Делая вид, что он любит под вечер поупражняться в верховой езде, он оставлял у себя дома (с условием «молчать») красноармейца, приведшего лошадей и вполне довольного отдыхом в саду и хорошим ужином. Я же переодевалась так, что по силуэту выглядела вполне красноармейцем маленького роста, и мы, минуя людные места, прямо выезжали на луговые дороги, раскинувшиеся между Сеймом и дворцом Разумовского. Нескошенные травы и цветы вокруг, как волны моря пробегающие по ним под ветром шелковистые переливы, вечерняя роса, наступление заката и мягких сумерек, отливающих всеми нежнейшими оттенками дымчатых тонов, – эти прогулки были восхитительны. Ритмы рыси и галопа, теплый ветер в лицо, передышки шагом, когда мы разговаривали, а лошади порой тянулись мордами к роскошным травам вокруг… Если не было поездки, я любила одна бродить по этим лугам в послеобеденное время и лежать в траве, прислушиваясь к треску кузнечиков, к голосам коростелей, которых всегда так много на лугах Украины. Лежать и ни о чем не думать, только наслаждаться.

Но дружба была не с одним Угловым, а и с его молоденькой женой, которую за глаза я звала (как мама в глаза) Тонечкой. Это была дружба по контрасту характеров, а не по их общности, но на основе любви к природе, к стихам, к книгам. Она была тургеневской девушкой наиболее светлого, кроткого, альтруистического типа, вроде Эммы в «Вешних водах». Тихая, светлая семейная жизнь, отдача себя заботам о муже, о детях были ее идеалом, и ясно становилось, что супружеского счастья у нее не будет, – слишком она и ее «Володичка» были разными. Но тогда она была почти девочкой, с двумя косами, стройная, с удлиненным миловидным лицом, принимавшая участие в купанье на пляже, в прогулках, в беготне по дорожкам кочубеевского парка. Я объявила себя ее рыцарем, а так как ее цвета были белый и голубой, я носила часто, приходя к ней, соответствующие ленты на почерневшей от загара руке выше локтя. Мой цвет, наоборот, всегда был красный, и так как папа смеялся «дурачок любит красный кумачок», я сочинила ему в ответ:

Что прекрасней красного цвета,

Цвета солнца, цветенья, лета,

Цвета жизни, цвета борьбы

Даже против самой судьбы?

Мы уже ездили раньше к бабушке в Воронеж, и я знала ее вечные моления в своей комнате, ее черное платье с белой, застегнутой под подбородком косынкой, но все это оставалось где-то в стороне от детских игр. Теперь в конце лета к нам приехала погостить жившая с бабушкой тетя Шура, привезя своего приемного сына Женю, противного, писклявого, трусливого ябеду. Тетя Шура сама вечером истово молилась и заставляла Женю вслух произносить молитвы, так что папа не мог удержаться от насмешки и называл его «псаломщиком». В плохую погоду или вечером тетя Шура очень настойчиво пропагандировала бабушкины религиозные установки, – вероятно, они боялись «за мамину душу», а заодно и за нас, детей. Я теперь уже прислушивалась ко всему этому, и результатом явилась моя глубокая и в тот период яростная ненависть к христианству, к его аскетизму, к его смирению, к его миропониманию. Как это было несовместимо, – особенно в бабушкиной самоотрицающей и аскетической интерпретации, – всему моему мироощущению, всему, что я любила! С этого времени я превратилась в убежденную атеистку на всю жизнь, хотя мои греческие боги, как поэтическая эманация человека и природы, оставались мною любимы не меньше, чем прежде.

Однако при легкой трещинке в моей нервно-психической системе этот перелом не мог произойти безболезненно. Ведь я перестала верить не только в то, что где-то есть бог, мало привлекавший мои раздумья, но вместе с ним разрушилась и иллюзия вечной человеческой жизни. Жизнь стала конечной, короткой, ведущей к небытию, – понятие, которое ударило по моему сознанию. У меня появилось осенью, после возвращения в Конотоп, нервное заболевание, – потеря интереса к жизни, чувство ее обесценения, депрессия, апатия. Я не говорила об этом родителям, – в это переходное время у меня появилась скрытность, лишь несколько слов записано об этом в моем дневнике, который именно с тех пор своей будто бы продолжающейся детскостью стал лишь ширмой, скрывающей за привычной для мамы формой мою менявшуюся сущность. Однако состояние мое нетрудно было угадать без слов, и меня лечили у врача-невропатолога. Думаю, вместе с тем, что главным своим врачом оказалась я сама. Во мне проснулось безумное желание стать прежней, любить и ценить жизнь по-прежнему, быть счастливой, как прежде, сбросив темную вуаль, которая вдруг скрыла от меня весь мир, вернуть себе прежнюю насыщенность интересами и активностью вместо сковавшей меня апатии безразличия к окружающему. Стиснув зубы, не давая себе ни минуты времени, чтобы предаваться мыслям и чувствам, вдруг все для меня сгубившим, я, во-первых, начала с остервенением заниматься школьными предметами. Я хотела не этих занятий, а выздоровления, но когда мною овладевало в жизни какое-нибудь страстное желание, оно рождало сильную, целеустремленную волю. Павлуша обычно говорил: «Идея, овладевшая тобой, превращается в материальную силу». Но дело было всегда не в мозговой идее, а в желании, в чувстве, – идея, мысль становилась на службу их осуществлению. И, во-вторых, я стала заполнять остальное время насильственным в этот период на первых порах поглощением потерявших, как сама жизнь, вкус книг и кинофильмов. Метод был тоже правилен. Как постепенно воскресало самолюбивое отношение к моим ответам в школе и к изучаемым предметам, которые были раньше моими любимыми, так чужая жизнь, заслоняя неполадки собственного «я», рождала сочувствие, светлые или грустные переживания, а значит, интерес к жизненным ценностям. Особенно много почему-то я читала тогда Тургенева, вносившего в душу мир и чувство поэзии жизни, независимо от тех романтических бурь, которыми я была увлечена раньше.

Сон, налаженный лекарствами, и эта полная, без передышек загруженность времени своей ли, чужой ли жизнью вместо отрешенности от нее сделали свое дело. Через пару месяцев я была уже совсем здоровой, любящей жизнь, хотя сложнее, чем раньше, не с такой ясной, безраздумной детской радостью. Именно в эти годы, прочитав главные произведения Достоевского и Леонида Андреева, я их оттолкнула от себя на всю жизнь за «смакование» патологии, против которой была направлена вся моя боевая воля. И вместе с тем, как ни тяжело мне было прочитать Гаршина{225}, я не отвергла его сердцем, потому что он был связан с патологией насильственно, не тяготел к ней, а ненавидел ее и жаждал от нее освободиться. Так постепенно на новом уровне расширялось и определялось отношение к литературе, к ее все более глубоким явлениям, с болезненными переживаниями, но всегда с упорной жаждой при любой трагичности и драме только здорового, только не окрашенного патологией содержания, только утверждения жизни даже в момент самоубийства, а не копания в чем-либо душевнобольном и ненормальном как в сущности бытия.

Само это бытие, не только человеческое, впервые пробуждало общие, обобщающие интересы. Вместе с пониманием конечности человеческой жизни и приходом после выздоровления к сознанию того, как жадно надо спешить, чтобы использовать эту конечную жизнь, появилось сознание бесконечности и времени, и пространства вселенной, как достояния мира в целом. Как непостижимо, ново, пугающе и все-таки величественно-великолепно было представление об этом, когда, закинув голову, я смотрела на черное, звездное украинское небо, все трепещущее, живое от мириадов огней, которые до конца останутся неразгаданными для человека. Я стала читать популярные книги по астрономии, стала отыскивать в небе созвездия, научное представление о которых так тесно переплеталось с красотой мифов, давших им названия. Это было свидетельством уже полного выздоровления и оживления ставшего для ума незыблемым сухого аскетизма общим язычески-пантеистическим мироощущением, которым я всегда интуитивно жила с детства и которым потом продолжала жить душою, сердцем, чувством в полном содружестве с материализмом ума. Однако осознание всего этого, сами понятия, сами термины, – все это должно было придти позже, сменив чистую интуицию переходного периода.

Следующее лето в Батурине мы жили там же и так же, но у Тонечки должен был родиться ребенок и затем родился. Естественно, что она перестала быть для меня старшей подругой, а поглощенность ее ребенком даже без проблеска интереса к любимой ею поэзии меня совсем тогда от нее отдалила и раздражала, как конец «Войны и мира» в отношении судьбы Наташи. Осенью Углова перевели под Москву, и зимой с ним случилось страшное несчастье. Возвращаясь в подвыпившем состоянии из гостей, он потерял сознание, и, когда его нашли, он оказался обмороженным так, что ему ампутировали пальцы на руках и ногах. Они поселились в Истре, где ему предложили место помощника начальника милиции, – выбора у него не было. Жертвенной натуре Тонечки судьба и испытания послала соответствующие. Жизни же наши еще много раз сплетались после войны, – до того письменная связь тоже не прекращалась.

Возвращаясь назад в Батурин в то лето, можно отметить приезды родственников, особенно сначала тети Таси, а потом Лели из Москвы. Леля пленяла в том возрасте своей юной и совсем «знамеровской» по стилю теплой красотой, тетя Тася разговаривала со мной, как со взрослой, делясь семейными преданиями и связывая их с историей. Сама она была человеком далеко не заурядным по своим данным, женщиной с мужским умом и характером, страстно любившей не домашние заботы, а «службу». Она начала ее в качестве секретаря какого-то ведомства еще до революции, а потом управляла производственным отделом большого московского предприятия. Совсем некрасивая и неженственная, она умела любить, как женщина, а ум ее, – что нечасто бывает, – оказывался способным заменить женскую привлекательность. Первый ее роман в юности был с итальянским певцом среднего ранга, прожившим в Воронеже год, когда она кончила гимназию и училась на каких-то курсах. Он стал ее женихом, она выучила итальянский язык, и они долго переписывались, пока он, – насколько я помню, – не умер в ожидании материальных возможностей для женитьбы. Ее муж, Александр Иванович Жилинский, с которым ее соединила тоже большая любовь, был скрипач по образованию в Московской консерватории, но разочаровавшийся в величине своих способностей и работавший на каких-то менее ответственных, чем она, должностях, используя скрипку для себя дома. Со многими светилами прошлого и настоящего в музыкальном мире он был, однако, знаком, поддерживал тесные связи с Большим театром, и, когда позже я ездила через Москву, всегда устраивал мне там какое-нибудь место, хотя бы даже стоячее в ложе. Приезжала опять и тетя Шура с Женей, но в этот раз я никак не реагировала на ее разговоры. Я выздоровела и приобрела равновесие на новом, чуждом ей фундаменте.

В третье лето, когда Угловы уже уехали, мы жили на их месте, и в памяти моей именно это место встает как постоянное наше обиталище в Батурине, настолько оно заслонило первый маленький дом с садиком. Теперь это была целая квартира, наглухо отделенная от квартиры хозяйки, пожилой, мало чем примечательной женщины. Перед домом был огромный, поросший ковром зеленой травы двор, «подстриженный» газон которого стал ровным и коротким под усилиями хозяйского теленка и гусей. Во двор выходили большие окна просторного одноэтажного дома, а в сад были обращены две его веранды, из которых одна была нашей и служила нам столовой. Особенно уютно было здесь за большим столом с кипящим самоваром вечером при свете керосиновой лампы, прикрытой глубоким абажуром. А за верандами начинался очень большой сад, в котором участки и как бы даже рощицы фруктовых деревьев сменялись просто липами, кленами, тополями. Аллея вела от дома через сад к обрыву, являвшемуся продолжением того уступа коренного берега, на котором сидел над Сеймом весь Батурин и на выступе которого располагался дворец Разумовского. Здесь на обрыве в саду была площадка, осененная огромными, развесистыми деревьями, под которыми стояли скамейки. Панорама открывалась такая же, как от дворца Разумовского, но она включала и сам дворец, особенно красиво дополнявший пылавшие и угасавшие за ним закаты. Склон обрыва от сада порос мелким леском и густыми цветами, среди которых вилась тропинка. По ней мы бегали вниз на луг, выщипанный здесь, как и у нас во дворе, до самого Сейма гусями и телятами. Трудно передать, как это было прекрасно и как напоминало мне «Обрыв» Гончарова{226}. На площадке часто лежала черная хозяйская собака Цыган, будто она тоже понимала значение этого места, полной грудью вдыхая прохладу, струящуюся вместе с ветерком из дали даже в самые жаркие полдни. Мы имели от хозяйки разрешение есть все упавшие фрукты, и это было просто чрезмерно по количеству. Помню, что потаенная тропка, которая вела в дальний угол сада к невидимому деревянному «туалету», вся была окружена великолепными крупными сливами, лениво съедаемыми нами по пути.

Когда в третье лето приехала тетя Шура не только с Женей, но и с дядей Микой, он много пел своим приятным баритоном на обрыве. Он как будто облегченно вздохнул здесь после того монашески-психопатического быта, который определяла в воронежском доме бабушка с ее властностью Манефы{227}, и того неряшества, неустроенности, неуютности, которыми отличалась тетя Шура, после того как она из сверхмодной дамы, окруженной прислугой, превратилась в опустившуюся, добрую, но бесхозяйственную «рабу» бабушки, зарабатывавшую художественным вышиваньем. На Макковеев{228} в Батурине бывала большая, красочная от украинских одежд ярмарка, и под нашим обрывом стоял табор цыган, куда мы ходили со взрослыми и где цыганки плясали и пели при свете костров.

Очень большим событием был грандиозный военный праздник, устроенный командиром все-таки (как мне кажется) корпуса, стоявшего лагерем в Батурине. Это был оставшийся на советской службе после первой мировой войны чех с немецкой фамилией Штромбах. Я видела его неоднократно раньше, бывал он, видимо, раза два и в нашем доме, когда приезжал в Васильков как начальство папы для всяких ревизий полка. Он был похож на Наполеона и короткой, коренастой, плотной фигурой, и типом правильного лица с тяжелым подбородком, и повадками командующего, – твердого, волевого, решительного. Он очень высоко почитался как специалист, организатор, командир; его особенно уважали. Видела я как-то в экипаже и его красивую, шикарную жену, о которой говорили, что она из каких-то русских знатных княжон.

Праздник он устроил тоже с наполеоновским размахом. На склоне обрыва, спускавшегося от дворца Разумовского, были сделаны сиденья, так что получилось нечто вроде древнеримского амфитеатра. Зрелища же разворачивались внизу на огромной территории подготовленного для этого луга. Несколько военных оркестров с фанфарами, грандиозный парад всех частей, выступающие впереди трубачи на конях, пылание знамен… Потом на грандиозной площади великолепно воспринимающиеся сверху «вольные упражнения» с пирамидами и сплетающимися вокруг них в узор, в сплошное изменчивое движение красивыми, почти обнаженными человеческими телами… разные конные выступления и состязания вплоть до выписываемых пушками восьмерок, игры, соревнования… Подобного праздника еще не было в моей жизни. Он сливался в моем воображении действительно с чем-то древнеримским, а фанфары в руках конных трубачей, высоко и гордо поднятые вверх, еще долго наполняли мое воображение. Даже с грустью бродила я потом по только что опустевшим местам, только что полным такого блеска, вспоминая заодно и развалины форумов, и римские триумфальные арки.

Не знаю, как это соотносится во времени, но вскоре произошло нечто в те годы очень редкое, всех поразившее и ужаснувшее. Оказалось, что Штромбах – чешский шпион и играл эту роль все время, пока поднимался до своего высокого положения. Об этом без конца говорили все связанные с жизнью корпуса, обсуждали, строили догадки о самой возможности такого, казалось, невероятного положения и деятельности предателя. Передавали, что очень его ценивший Якир{229} захотел перед его расстрелом повидаться с ним с глазу на глаз и будто бы потом не скрывал содержания состоявшегося разговора. «Почему вы заняли такую позицию? – будто бы спросил он. – Ведь вам так доверяли, вас так ценили и уважали. Вы занимали такой пост. Чего вам не хватало? Для чего вы действовали в пользу врагов?» – На что Штромбах высокомерно и коротко ответил: «Для того, чтобы не иметь таких начальников, как вы!»

В Конотоп мы уже вернулись для нового переезда, так как папу посылали в АКУКС{230} – на высшие годовые курсы усовершенствования командного состава артиллерии в Детском Селе, – бывшем Царском Селе (!). Значит, меня ожидали пушкинские места, им воспетые и уже давно влекущие, а также Ленинград со всеми своими музеями и пригородами. Волненью и восторгу моему не было предела.

Казалось, я ехала теперь к новым, таким важным впечатлениям очень повзрослевшая. И это было так. Но все-таки сколько оставалось и ребячески-мальчишеского! Так, у меня был враг – мальчишка из параллельного класса, с которым я неоднократно дралась самым серьезным образом. Однажды в школьном дворе он подряд задевал всех девочек. Я ждала своей очереди и, когда он толкнул меня, дала ему изо всех сил оплеуху. Начался всеобщий смех, и он не мог мне этого простить. Вечером в меня могли лететь камни на улице, а я тем же отвечала нападавшей на меня компании. Но самое главное было во время первомайских выступлений, в которых я участвовала с «ударной группой». Пока школьники ждали своей очереди для выступления в гимнастических костюмах, «мой враг» подошел ко мне и ударил меня. Я ответила тоже ударом. Мы сцепились в драке, упали и катались по земле, как «два борца». А вместо того, чтобы разнять нас, вокруг собрались другие школьники и какие-то взрослые бездельники, нас раздразнивая замечаниями. Драка получилась очень длительной и серьезной, пока не пришел кто-то из учителей. Оба мы были в синяках и ссадинах, но во всяком случае я не была побежденной. Над ним смеялись, что его так отделала девчонка, и, уходя, он прорычал, что еще покажет мне свое превосходство. Ему не удалось это сделать, потому что я уехала в Батурин, а осенью и вообще из Конотопа. Но думаю, что не удалось бы и потому, что Дода со своим отрядом уже готовился разделаться с ним, вступаясь за мою честь.

Все это было еще очень по-детски. Но этап отрочества прошел важный и внутренне значительный. Гордившийся мальчишескими драками «Володя» под влиянием первых сердечных трепетов от киноактеров и своего красивого учителя начал мучительно размышлять не только о краткости человеческой жизни, но и о любви, правда, совсем в ином тонусе, без всякого нервного заболевания и тем более потери интереса к жизни. Я поняла, что я неизбежно влюблюсь, как влюбляются в романах. Но я не хотела ни замужества, ни семьи, которая представлялась неизбежно с ним связанной. Я не хотела, с отчаянным протестом по-прежнему не хотела, женской участи. Поэтому я сочиняла про себя будущие романы типа «Квартеронки» Майн Рида{231}, где я должна была обязательно быть не любимой и лишь благородно участвовать в успехе объекта моей любви у счастливой соперницы, проявляя героическое мужество. Я должна была страдать, должна была остаться одинокой, но зато сохранить свою свободу и возможность мужского образа жизни. Культ свободы оставался для меня непреложным даже перед лицом будущей любви, отчет в неизбежности которой для своей натуры я инстинктивно себе отдавала. И хотя юность должна была начаться еще на год позже, вместе с любовью, я, как прелюдию к ней, присоединяю первый год в Детском Селе.

IV. ЮНОСТЬ

Белый детскосельский вокзал… Нас встречает дядя Миша, худой, с бородкой, в то время и долго потом главный инженер завода «Пирометр». Я не помнила его раньше. Поцелуи. Маленький шпиц Пушок, которого мы привезли с собой, быстро «осваивает» все тумбы и столбы перрона. Дядя Миша весело и мягко насмешлив. Мы едем на извозчике в снятую им квартиру – в Софии{232}, на окраине городка, близко от АКУКС’а. Золотой от сияющего сентября городок весь залит солнцем и яркой голубизной неба. Деревянные, реже каменные небольшие дома стоят в глубине зеленых деревьев и кустарников, заполняющих дворы, палисадники, сады. Они тонут в этой зажженной осенью, сверкающей растительности. Какой роскошный праздник «бабьего лета» там, где и без того все кажется не городком, а сплошным парком! Масса улиц вовсе не улицы, а широкие аллеи с деревьями в несколько рядов и проездами по бокам. Они так и называются аллеями. Копыта лошади мягко ступают по тончайшей, невиданной мною раньше, нежной опадающей хвое, а над нами огромные деревья, ее роняющие, бледно-золотые на голубизне неба.

– Что это такое? – спрашиваю я дядю Мишу.

– А ты, хохлушка, этого и не знаешь? Лиственниц не видела?

– Конечно, не видела. Но какие они красивые, будто шелковые.

Деревянный домик с палисадником, куда мы приезжаем, стоит на пустой улице с рядами военных деревянных складов и лавкой напротив. А за двором домика уже нет и улицы, только широкий луг с доцветающими ромашками, поля, потом полоса деревьев.

– Это уже Павловск, – говорит дядя Миша, – Будете летом бегать в его парки, как и детскосельские. Знаете, какая красотища!

Мы заняли весь второй этаж с большой просторной столовой. И у меня получилась отдельная комната с окном на луга и на Павловск. В одной комнате с Борей мы уже не жили. Ему было 11 лет, но как он возмужал и вырос за последнее время! Не забуду того, как я по своей старой дурной привычке хотела его за что-то ударить, а он скрутил мне руки за спину, прижал к стене и сказал:

– Видишь, я уже сильнее тебя. Я мог бы избить тебя, как только хочу! Но я этого не хочу и тебя отпускаю. Я – не ты.

И так мое «мальчишеское» превосходство ушло в прошлое. Мне было это и обидно, и постыдно. Но сколько с моим мальчишеством должно было переплестись нового, даже по сравнению с теми тенденциями, которые появились в Конотопе; я очень неизменно сохраняла в жизни основы характера и склонностей, но все же я неизбежно развивалась, и сами эти основы должны были во многом трансформироваться.

Школа была далеко, – надо было долго идти к ней по аллее Слуцкого шоссе{233}, как оно тогда называлось. Но я замерла, когда вошла в эту школу, и навеки отдала ей огромную, даже трепетную привязанность. До последних дней жизни она казалась не только мне, но многим в ней учившимся, казалась и кажется чем-то священным, хотя даже оболочку ее снаружи безбожно изменили. Бывшая мужская гимназия Царского Села{234}, она начиналась небольшой лестницей во второй этаж, над которой высился огромный по масштабам лестницы мраморный бюст Афины Паллады, как и подобает «классической гимназии». В третий этаж, – в младшие классы и спортивный зал, – вела уже обычная лестница. Но коридор второго этажа, делавший плавный изгиб, был украшен полочками с бюстами античных мудрецов и гравюрами с видами античных развалин. Я как будто находилась в тесной связи с любимой мною античностью, попав в эту школу. Выходившая из коридора церковь была превращена в столовую, напротив была дверь в зал со сценой, обрамленной декоративными копиями с картин Васнецова «Аленушка» и «Царевич на сером волке»{235}, сделанными дочерью знаменитого в истории русской живописи Чистякова{236}, еще недавно преподававшей в школе рисование, но теперь уже больной. Упирался коридор в «литературный кабинет» директора Алексея Михайловича Малоземова, маленького старичка с седой бородкой, работавшего учителем еще в прежней гимназии. Именно гимназисты, обнаружив однажды выпавшую из кармана этого старого холостяка сосиску, взятую на завтрак, прозвали его «Сосиска», и прозвище сохранилось за ним до конца его жизни. Преподавание русского языка и литературы в старших классах он чередовал с Василием Михайловичем Климочкиным, обучение которого в Париже было прервано начавшейся мировой войной и который в смысле не глубины знаний, но блеска затмевал Алексея Михайловича. Последние годы, когда я уже работала в университете, он преподавал там латынь. Оба они, – один со старичком-братом, другой с семьей, – жили здесь же, в части здания, расположенной за литературным кабинетом. Я не знала в те времена, что когда-то там жила и семья священника гимназии Рождественского, в которой вырос поэт Всеволод Александрович. Вообще мы, учившиеся там, где директором в прошлом был Иннокентий Анненский, где учились Гумилев, а в женской гимназии Анна Ахматова{237}, почти ничего о них не знали и, во всяком случае, не слышали от взрослых. Говорить о них в тот период боялись. Между тем многие «громкие имена», прославившиеся уже до революции, пребывали в то время в красивом, тихом, близком к Ленинграду Детском Селе. Достаточно назвать Алексея Толстого{238}, певца Ершова{239}. А в зале нашей школы все еще висели на стенах мраморные доски с именами тех, кто кончил гимназию с отличием. Среди них были не только знаменитый полярник Визе{240} и его соученик, наш учитель математики Юрий Павлович Деларов{241}, но и графы и князья с весьма громкими фамилиями.

Но, конечно, раньше, чем я все это узнала, произошло мое знакомство с бывшим Царским Селом, вечно заставлявшим нас, окончивших там школу, на наших сборищах произносить одни и те же священные пушкинские слова: «Отечество нам Царское Село»{242}. Да, даже когда оно после войны стало иным, во многих отношениях чужим, во всех смыслах слишком изменившимся… Ведь то прежнее, с прежней любимой нами школой, оно жило и живет в нашей памяти, оно сохраняется там незримо для непосвященных, но так ярко для нас, связывая нас общими нитями до последнего дыхания.

Осень стояла в год нашего приезда в Детское Село удивительная, будто предсказывая мне и счастье, и страданья любви, напоенные красотой, мне еще неизвестной, но все затмевающей, вставшей надо всем как утреннее солнце над днем будущей жизни вплоть до ее конца. И впечатления от парков и дворцов были для меня так ослепительны, что это невозможно передать никакими словами. Голубизна стен и неба, белизна дворцовой лепки и облаков, пронизанных солнцем, золото отделки и золото парков, – все это даже только роскошью красок захлестнуло меня, ошеломило, переполнило. Природа и искусство предстали передо мной впервые в таком великом соревновании, на таком предельно высоком уровне совершенства, перед которым я просто онемела, просто застывала в растерянном упоении. А потом постепенное знакомство с отдельными частями целого, распадение этого единого впечатления на составные элементы, разнообразные, будящие разный строй чувств, но все в том же общем строе немыслимой, казалось, красоты и поэзии. Знакомство в дальнейшем с Павловском, а на следующий год с Петергофом, Гатчиной, Ораниенбаумом было лишь продолжением; исходным пунктом на всю жизнь остались пушкинские «сады прекрасные» с их «священным сумраком»{243}.

Но вот опали листья, почернели деревья, и школа выступила на первое место. Опять была разница в программе, на этот раз по математике, и в течение двух месяцев эту разницу я ликвидировала, занимаясь дома с учительницей черченья, Надеждой Павловной, матерью Павлуши. Таким образом, я ее узнала раньше, чем его, и, хотя о вражде будущего не было еще даже предчувствий, она мне не нравилась, как и вообще ученикам в школе.

Было время ломки не только старых, но и как будто начавших слагаться обновленных принципов обучения, и в школе царили неразбериха, искания, перемены. Испытания итоговые и соответственные отметки то вводились, то начисто отменялись. Предметы заменялись одни другими, меняли свой характер. Так любимая мною история уже была здесь в школе совсем заменена чем-то совершенно бесформенным, получившим название «обществоведение». Так бесформенно стало и «природоведение», дисциплины никакой не было. И, однако, в детскосельской школе все это в те годы перекрывалось целым рядом преимуществ перед большинством других школ страны. Во-первых, интеллигентностью, воспитанностью, культурностью самих школьников в соответствии со средним интеллигентным уровнем семей, здесь проживавших. Даже самые невоспитанные дети воспитывались этой средой и выравнивались. Царила вольница, было много шалостей, но все это сдерживали определенные нормы домашнего воспитания. С другой стороны, если уровень учителей в смысле высоты их специализации был уже довольно пестрым и порой дилетантским, то за редчайшими исключениями все они были в целом людьми культурными. Само общение с ними повышало культурный уровень и запросы детей, молодежи. Я все это очень почувствовала после провинции, – эту «столичность», которой было так много в культуре Евгении Леонардовны, но не хватало большинству даже вполне приличных с профессиональной точки зрения школьных учителей Чугуева или Конотопа.

Я уже говорила об учителях литературы. Страстным знатоком и ботаники и любителем своего дела был Юрий Иванович Косс («дядюшка, поймай воробышка» в связи с его очень длинным ростом), учившийся в Швеции в Упсале, обещавший стать большим ученым, а теперь водивший нас в парк для любовного изучения природы. Юрий Павлович Деларов, – родственник известного коллекционера искусства{244}, – окончил Петербургский университет с таким блеском, что тоже должен был стать ученым. Но, человек страстей и крайней необузданности, он неудачно влюбился, стал пить, валялся под заборами, и в результате дальше учителя уже никуда не мог продвинуться. На уроках он не всегда был трезв, свою – слишком для него мелкую – работу и школьников в массе – презирал, мы боялись его, но что говорить о его высоких специальных знаниях и общей образованности. Был он также страстный картежник, рыболов, охотник, – это оставалось главными утешениями его загубленной жизни. Плохо преподавал географию Александр Станиславович Зегжда, любивший ухаживать за хорошенькими девочками и гулявший чинно с их щебечущей стайкой по парку. Сам он был красив, хотя далеко не молод. Но, главное, он в прошлом много путешествовал по разным странам и заменял систематические уроки (отсылая нас к учебнику) живыми рассказами об этих поездках и связанных с ними впечатлениях. Как мечтала я, слушая его, посидеть на Везувии, на краю кратера. И когда в 1972 году эта, казалось в школьные годы неосуществимая, мечта сбылась, как живо вспомнила я увлекавший меня рассказ Зегжда. Скажу еще только об Аде Филипповне Кириловой-Губецкой, завуче школы, которую не любили ученики, которая в своей официальности и стремлении к новой жизни, с новой, нарушавшей правила старинного, извечного товарищества учащихся дисциплиной действительно отталкивала и нарушала близость старших учеников с симпатичными им учителями, имевшей благодаря воспитанности вовсе не фамильярный характер. Кроме того, Ада («Гада», как звали ее ученики) была чуть-чуть, но все же ненормальна эротически. Дружба мальчиков с девочками в старших классах, первые естественные увлечения и ухаживания, все это вызывало в ней преувеличенно беспокойную реакцию, возбуждавшую в ответ смех и возмущение учеников. Демократизм же был так велик в школе, что рисовали в результате карикатуры в стенной газете, косвенно, но явно задевавшие «Гаду». Был целый скандал, когда она сорвала такую газету (связанную также и со мною, с моей предпочтительно мальчишеской дружбой), а «учком» заставил ее опять повесить.

Однако не могу вспоминать об Аде Филипповне только плохо. Она была преподавательницей немецкого языка, и именно она вместо скучных уроков дала мне в оригинале Гейне и натолкнула на первые стихотворные переводы его стихов. Женщина она была образованная и поэзию очень любившая. А знакомство в оригинале с «Книгой песен»{245} заставило меня перечитать по-русски (и, как всегда, «от доски до доски») полное собрание сочинений Гейне. Вся эта зима была отмечена в моей жизни увлечением Гейне, от необычайного очарования его «Путевых картин»{246} до изложения им учений немецкой классической философии. То, что воспринято в детстве, не исчезает из памяти. Так и я под грузом последующих знаний и чтений всегда, как некую первоначальную схему, храню в сознании Шлегелей, Фихте, Гегеля именно в изложении Гейне. У меня проснулся живой интерес к философии, но пока еще тем более сумбурный, чем больше я о ней читала. Между тем я всем существом ощущала для сознания потребность ясности, какой-то твердой и логичной основы, которая стала бы также и моей и исходя из которой я бы могла осмыслять окружающий меня мир, его сущность, явления и факты. И вот, независимо от плохо поставленного у нас обществоведения, но направленная им на имена и названия, я прочла ряд работ Энгельса (Маркс был еще для меня слишком сложен даже по изложению) и с этого времени обрадованно, с облегчением почувствовала, что нашла изнутри, как нечто мне изначала родственное и необходимое, тот метод, при помощи которого смогу мыслить и понимать в жизни. Мне только что исполнилось 15 лет, и это было большим внутренним событием моего существования, освободив меня и от аморфной путаницы мыслей и понятий в дальнейшей жизни, и от необходимости еще много, долго и мучительно искать, если подобная путаница, аморфность, расплывчатость были для меня неприемлемы.

Никакого общественного транспорта в Детском тогда не было, и я вспоминаю наш с Борей ежедневный зимний дальний путь пешком в школу, наш класс, часть которого и сейчас еще появляется в мае на школьных встречах в Пушкине, наши занятия в красивом литературном кабинете со стенами, сплошь покрытыми красивыми тисненными золотом корешками, с окном, уставленным цветами и увитым ползучими растениями, – их разводил брат Алексея Михайловича. Вспоминаю такие события, как прикрепление мальчишками вывески с изображением сосисок к двери, ведущей на половину доброго и даже никого не наказавшего старика; кочергу, которую швырнул в Аду Филипповну самый хулиганистый в классе и самый верный мой поклонник (до сих пор!), впоследствии борец Митька Маторин; пощечину, которую я влепила Андрею Дидериксу, ставшему потом первым саксофоном Леонида Утесова, а тогда в связи с этой пощечиной проникшегося ко мне на всю жизнь огромным уважением… Боже, как все это кажется недавно было и как было весело, хорошо. А первые школьные вечера, где опять я начала танцевать свои характерные танцы, скромно сидя у стенки, когда под рояль зал наполнялся парами просто танцующих вальсы, венгерки, падеспани и тому подобные старые «бальные пережитки». Но в ту зиму меня еще очень редко приглашали, – ведь я была новенькая и жила далеко, так что внешкольное общение с соучениками было у меня весьма ограниченное. Помню, как уже кончавшая школу дочка хозяев нашего дома Тася Романова меня пригласила к себе на сборище девочек, бывших старше меня. Среди них были и окончившие в предшествующем году, то есть с Павлушей. Судачили и щебетали о мальчиках, – вероятно, и о Павлуше. Но в этом возрасте разница в два-три года очень много значит. И я так же тихо и отчужденно сидела в углу, как и на школьных вечерах, где я обычно любовалась красивой парой уже кончивших бывших школьников, особенно Сашей Голубенковым, с которым и сейчас не прервалась связь; это тоже был соученик Павлуши. На вечеринке же Таси особенно мое внимание привлекла хорошенькая, голубоглазая, с волосами тона рыже-золотой, спелой пшеницы Оля Муева, как оказалось потом, не только соученица, но и первое увлечение в жизни Павлуши. Он даже снисходил до того, что провожал ее после вечеров от школы до Софии, где она жила, потому что отец ее был преподавателем АКУКС’а. Провожал, пока его не побила и не оттеснила компания других мальчишек, воевать с которыми (как и вообще воевать физически!) он не был в жизни склонен. Потом он говорил мне, что этот тип женской красоты он особенно ценит. Но когда я спрашивала, все еще ревнуя даже к мимолетно мелькнувшему:

– О чем же ты с ней разговаривал, провожая ее так далеко?

Он отвечал с насмешливой небрежностью:

– Вот это не помню. В сущности, разговаривать с ней было не о чем.

Разговорчивостью, бойкостью, заносчивостью у Таси в гостях отличалась другая его соученица – Таня Руперт, брат которой Леня учился со мной. Как Павлуша мне через пару лет говорил, за ней он тоже «немного волочился», но ценя ее злой и ядовитый язык, отнюдь не увлекаясь ею. Так я в тот вечер, сама не подозревая этого, уже соприкасалась с теми сетями, в сияющие петли которых скоро должна была попасть сама.

С осени начала я заниматься языками, бросив музыку. Пианино дома уже не было, игрой своей я сама была недовольна, в смысле же любви к музыке я была достаточно воспитанна, восприимчива, для своего возраста образованна. Поэтому я сказала маме, что учиться больше не буду. Зато я начала сразу же и с большим увлечением заниматься английским. Почти рядом со школой стоял старый деревянный дом князей Борятинских, которые во время революции бежали за границу, бросив гувернантку детей, англичанку из Уэллса{247}, прожившую у них в России несколько лет. Старушка жила теперь в одной из комнат этого дома. У нее был тяжелый ревматизм, и уроки она давала полулежа в кровати с закутанными пледом ногами. Как я живо помню и эту комнату с кошками, и саму милую мисс, плохо говорившую по-русски и дававшую уроки, по существу, английской разговорной речи и чтения без всякой грамматики и всяких правил. Вероятно, именно поэтому уже через год я знала английский язык лучше, чем немецкий и уже забывавшийся французский. Рассказы самой мисс, с уэллским выговором{248}, как я узнала позже, состояли из воспоминаний о любимой Англии, ее обычаях, праздниках, кушаньях. Хотя она считала самым прекрасным городом в мире Ленинград (а городов она в поездках со своими князьями видела много), всем существом рвалась она на родной остров, и, к счастью, ее брату до ее смерти удалось ее вывезти домой. О русском же языке она говорила:

– Какой узасный язык! Одно яйцо, два яйца, пять яиц… Как мозно запомнить правила, которые отрицают все правила?

По расписанию я сменяла у мисс Робертс голубоглазого, широколицего, светловолосого коренастого юношу, который со мной раскланивался в коридорчике перед комнатой. Я узнала, что это Миша Москвин, из семьи, живущей в соседнем доме, очень большой, но потерявшей уже и отца и мать. «Управлялась» она старшим братом Семеном, работавшим тогда главным инженером на заводе «Светлана»{249}. Младший брат учился на класс старше меня, а Миша окончил школу вместе с Павлушей. Братья были так талантливы в области конструирования, что Миша преуспевал в бюро той же «Светланы», даже не намереваясь дальше учиться. Он и так заменял инженеров. Отличавшийся большими странностями Андрей Москвин вошел в историю нашего немого кино как один из самых талантливых операторов. Тогда я еще не знала, какое место займет Миша в следующие года моей жизни.

Наступила весна. Я уже не раз ездила в Ленинград, в его музеи и театры. Я не стану писать о том, как я сразу была даже подавлена всем, а потом вживалась во все, проникаясь красотою и богатством виденного. В какой-то мере мое первое впечатление от нашей школы с ее мраморным бюстом Минервы{250} было в миниатюре сходно с грандиозным впечатлением от первых увиденных мною знаменитых ленинградских ансамблей. Так рано вжившаяся в мое существо античная классика не могла не сделать Ленинград моим любимейшим городом. Но надо было время для его освоения, для того, чтобы его прочувствовать, и до конца этот процесс растянулся на несколько лет, углубляясь и наполняясь конкретным содержанием, знанием, осознанностью.

Ездили мы в Ленинград из Софии через Тярлево{251}, где была железнодорожная, теперь уже не существующая, платформа и теннисные корты, покрытые темно-красным песком. От нас в Тярлево вела дорожка среди свежих лужаек лесопарка, сливавшегося с Павловским парком. Здесь на пригорке мы читали немецкие романы со скучной, но доброй старенькой Марией Карловной, учительницей немецкого языка, ходившей к своим ученикам на дом. И какое количество здесь росло маленьких, бледно-сиреневых фиалок, с таким коротким стебельком, что не было смысла их срывать! Будто они таким способом нарочно обезопасили свое существование и, рассыпаясь густой россыпью, делали сиреневыми целые участки земли.

Летом я много времени проводила с жившим почти рядом соучеником Володей Петровым, красивым, высоким блондином, напоминавшим Блока удлиненным лицом, голубыми глазами, шапкой золотых вьющихся волос. Перед его домом была самодельная теннисная площадка, и я часто играла на ней, встречая тоже соучеников Павлуши, – например, Рому Мирвиса, кинорежиссера научных фильмов впоследствии и последнего человека, с которым Павлуша гулял в тот роковой последний день жизни… Как драгоценны даже осколки воспоминаний и даже только предвосхищающие Любовь! Сам Павлуша, очень увлекавшийся теннисом, на этой площадке не бывал. Мы же с Володей на чужие площадки тоже не ходили. Зато очень часто ходили пешком в Павловский парк. Помню, как меня буквально поразили иллюзионизмом фрески Гонзага{252}, когда я впервые их увидела на стенах дворца. Мы бродили по романтическим дорожкам, среди классических павильонов тогда несравненно более тихого и уединенного парка, сидели над Славянкой и рассуждали, как могли, о философии и о будущей нашей жизни, – о призвании, целях, работе… Володя мечтал о практической деятельности и, став потом инженером-металлургом, погиб во время войны.

К этому же году относятся и первые впечатления (пока еще даже не знакомство), связанные с Павлушей. Еще не кончились занятия в школе, когда однажды ранней весной он прошел по коридору школы и привлек мое внимание своим ростом. Такого роста был только Косс – 198 см!

– Кто это? – спросила я, запомнив и высоко поднятую голову, и правильный профиль удлиненного лица.

– Это сын Надежды Павловны, – ответил кто-то. – Кончил школу в прошлом году. Способнейший, многообещающий, но не попал в ВУЗ по социальному происхождению. Скольких из нас ждет та же участь, – добавил говоривший мальчик.

– Вот уж не думала, что у Надежды Павловны может быть такой сын, – заметила я, не отвечая на затронутый, больной тогда для старших школьников вопрос.

Летом я его могла рассмотреть однажды совсем хорошо. На школьной теннисной площадке, – не помню, по какому поводу, – Володя и Павлуша играли матч, который затянулся до огромного счета, – чуть ли не 22 на 23. Выиграл Павлуша, но я, – будучи тогда приятельницей Володи, – была на его стороне и весело смеялась, когда Павлуша растянулся во весь свой рост и проехался на животе по площадке. Два высоких, стройных, красивых юноши в теннисном состязании, – один золотоволосый, другой совсем темный, почти черный, с красиво очерченной головой и крупными прядями слегка завивающихся волос над высоким лбом… Это было прекрасное зрелище. Но сердце мое еще молчало. И если в нем шевелились какие-то потенции женских влечений, они опять отдавались красоте киноартистов, теперь уже не только на экране. Все лето в парках шли съемки кинофильмов «Капитанская дочка» и «Кастусь Калиновский»{253}. Я часто бегала на эти съемки. Особенно интересны были первые, так как они действительно (независимо от неуспешности картины в целом) воскрешали кусочки былого в Екатерининском парке. То Екатерина с левретками гуляла у обелиска… То дуэль двух соперников в напудренных париках… То проезжающая под «Капризами{254}» по старинной дороге золоченая карета… И сам красавец Гринев-Прозоровский{255}, пленявший меня так, что я даже стерегла его потихоньку около гостиницы под вечер, чтобы увидеть в костюме не XVIII века, и даже не XIX (его в роли Печорина я уже видела раньше на экране), а в обычном, современном виде.

Мысли же о любви волновали и тревожили меня, конечно, еще сильнее, чем в Конотопе. Я читала и перечитывала в это лето по-новому, с влекущим тяготением и острыми опасениями «Героя нашего времени» и учила на память все новые куски «Евгения Онегина». Мне казалось, что именно «трудный», скрытный, полный тайной тоски, не предназначенный не только для семьи (я сама ее по-прежнему яростно не хотела), но для счастливого чувства герой придет и овладеет моей душой. И ждет меня огромная борьба, из которой я, может быть, в наше новое для женщин время, выйду победительницей, но в которой я могу и погибнуть. Онегин привлекал больше, казался мягче, более дающим надежды; Печорин, привлекая, ужасал. В любом случае сердце мое сжималось от предчувствия чего-то очень большого, неизбежного, несущего сладкие и ужасные страданья, среди которых я должна или погибнуть, или сохранить свое «я». Только так!

Я вижу себя бродящей с этими мыслями по аллеям парка, среди фиалок тярлевских дорожек, в ожидании поезда на тярлевской платформе… Но я вижу себя и иначе. Ранние, свежие утра конца лета, солнце, не высушившее росу в парке, и я бегу с первыми лучами к террасе за Екатерининским дворцом, одна, с папкой, чтобы захватить побольше времени до обеда. Какое опьяняюще-упоительное чувство жизни, молодости, красоты, сил… Все еще впереди. А сейчас тоже все так несказуемо прекрасно. Все во мне буквально трепещет от затаенной радости и энергии, от собственной свежести, слитой со свежестью утра. Я сажусь на террасе и рисую, как умею, для этого возраста уже плохо, но все равно с натуры и все равно, чтобы внимательнее и полнее вникнуть в оригиналы, бронзовые статуи, – копии моих любимых античных. Никого нет в будний день вокруг. Щебечут птицы. Первые желтые листья срываются с деревьев и падают, кружась, в мягкую, зеленую траву. И когда я торопливо бегу обратно, все то же ощущение пронизывающего меня здоровья, юности, счастья самого бытия, в самом его органически природном земном смысле, как у Рубенса{256}, переполняет меня через край. Я улыбаюсь сама себе. Мне хочется крикнуть птицам, что жизнь и молодость прекрасны, что надо торопиться взять их, пока они не улетели, как сами птицы.

Несомненно, в жизни моей были гораздо более счастливые по остроте, силе, страсти минуты счастья и наслаждения. Но такого особого ощущения счастья еще не тронутой, лишь до краев переполнившейся свежим соком юности, в такой мере, в таком безраздумном трепете уже не было. Это было интуитивное счастье предвосхищения Любви, но еще и ощущения своей свободы от ее власти. Любовь должна была принести мне новое счастье. Но и страдания тоже.

* * *

К осени папа закончил АКУКС, и его назначили командиром полка опять на Украину, но в ее новую для нас часть – в Днепропетровск (ил. 56). На Украине в то время школы были только семилетние, а потом техникумы. Ясно было, что для меня это не годится и я должна кончить в Детском Селе школу-девятилетку. Сначала решили, что останется вся семья, а папа к нам и мы к нему будем часто приезжать. Для осуществления этих планов даже переехали в центр, к Гостиному двору. Но при тех отношениях и тех устоях, которые были характерны для папы и мамы, таких исключительных семьянинов, из всего этого ничего не могло получиться. После отъезда папы мама сразу так затосковала, у нее так расстроились нервы, что все перерешили заново. Мать моей соученицы Кати (ил. 34) Марья Ивановна Абрамова предложила, чтобы я осталась жить у них. Это предложение было принято с радостью, и папа увез всех с собой, оставив меня одну кончать детскосельскую школу.

С этого момента юность, топтавшаяся настойчиво на пороге, вступила в свои права.

Седоусый молчаливый Михаил Ефимович Абрамов заведовал финансовым отделом Московской железной дороги, – до революции он служил некоторое время в Манджурии{257}. Мария Ивановна, – в молодости очень хорошенькая, – была быстрой, разговорчивой, приветливой, гостеприимной. Они занимали весь первый этаж деревянного дома близко и к вокзалу и к школе, и эта уютная квартира была заполнена хлопотами худенькой, маленькой, полуседой хозяйки, не обладавшей ни высокой духовной культурой, ни большой образованностью, но хозяйки по призванию. У нее было четверо детей: старшая Наташа после школы вышла замуж неудачно. Муж ее вступил быстро на путь алкоголика; жили они в Петропавловской крепости{258} и Наташа работала в бухгалтерии. Следующим был Борис, окончивший школу вместе с Павлушей, красивый, вялый, никак не принимавшийся всерьез готовиться в ВУЗ, хотя для отклонения туда его кандидатуры особых причин не было. Он даже сидел вместе с Павлушей на одной парте и находился под его влиянием в смысле некоторого юношеского «чайльдгарольдства»{259}, но не больше. Катя с этого года сидела на одной парте со мной. Училась она ровно и старательно, но в духовной сфере ничем не блистала. Милая, сердечная девочка, она с этого времени была помешана на одном: на собственном успехе у мальчиков. В свои 15 лет она превратилась в очаровательную девушку, ранняя физическая зрелость которой соединялась с ребяческой наивностью, а прелестная и уже вполне соблазнительная внешность с детски-непроизвольным кокетством. Таких девушек, а не девочек, в школе еще почти не было, и, кажется, почти не было среди молодежи тех, кто не отдал бы дани ее прелести, легким ли увлечением, настоящей ли влюбленностью. Конечно, сама Катя была создана для семьи и детей, – ни в кого из своих поклонников она никогда не была хоть немного влюблена. Она не только не умела любить и увлекалась лишь собственным успехом, но она и не чувствовала, не понимала, что лишена этого великого дара, что ей его не хватает. Духовно она была рядом со мной ребенком, и ни о какой внутренней дружбе не могло быть речи, хотя создалась привязанность. Физически она была уже соблазнительна зрелостью рано расцветшей юности, не говоря о хорошеньком личике и кокетстве, а я как раз в это время физически находилась в переходном возрасте со всеми его недостатками. Я была похожа на щенка такого же возраста, худого, но с длинными нескладными лапами, неловкого, уже потерявшего привлекательность предыдущего периода и не приобретшего никаких преимуществ нового. Даже измененная прическа в кружок, но без челки, мне не шла, хотя и старая тоже перестала меня красить. Я была «невидная» девочка, как сказал мне уже в более чем сорокалетнем возрасте один из моих бывших соучеников на нашем сборище, стоя на одном колене перед моим стулом и выражая мне поразительность для него такого перерождения с годами в неузнаваемо лучшую сторону. Конечно, это произошло гораздо раньше. Но тогда я была действительно «невидной» рядом с затмевавшей почти всех в школе Катей. И поклонников у меня почти не было, кроме Митьки Маторина, хотя я и общалась с мальчиками широко и свободно на чисто товарищеских началах. Застенчивость конотопского периода прошла, но я была сдержанна в этот период, занимая, как ученица, одно из первых мест в классе и лишь невольно, скрытно задумываясь о той Любви, которая должна была придти и которой я втайне боялась. Все это было внутри меня, скрыто, и я сама была скрытна и одинока в глубинах души. Младший член семьи Абрамовых Алеша или, точнее, Алешка был красивый (все они были красивы) мальчик возраста Бори, но испорченный, с одной стороны, недетски развитой и начитанный, с другой стороны, пакостник, врун, лентяй, уже любитель «девятки» под заборами с хулиганами, вдали от родительских взоров. Младших детей нередко слишком балуют, а Мария Ивановна, отдававшая им все сердце, не была достаточно умна, чтобы понимать их внутреннюю жизнь и оберегать, как это необходимо было для младшего любимца.

При семейном уюте, хозяйственности, известной патриархальности дом Абрамовых не был просто семейным, замкнутым в семье домом, – это был дом очень открытый, всегда полный молодежи, шумный, веселый. Это сочетание и делало его для Павлуши вторым собственным домом после того, где он жил и где, имея отдельную комнату, мог пользоваться необходимым для него одиночеством. Добродетельных и замкнутых принципов семьи он не любил. А семейное гостеприимство и наполненность дома теми, кто был для него «своими» или, во всяком случае, привычными, настолько влекли его к Абрамовым, что он бывал у них каждый вечер, за редкими исключениями.

Нет теперь этого дома, с которым сроднилась моя юность и который так много значил в моей судьбе… Но как я вижу бакалейный ларек «Рябчика» на бывшей Конюшенной улице{260}, рядом калитку, дорожку, ведущую мимо окон к сеням, вход из них в кухню! Парадная дверь и маленькая передняя всегда были закрыты рядом с палисадником, за кустами которого находилось окно Катиной и моей комнаты. Как часто весной в эти окна ранним утром летели букеты сирени от Катиных поклонников, от Митьки, просто от мальчиков нашего класса или завсегдатаев абрамовского дома! Весенние утра, запах сирени, ленивое просыпанье…

В кухне не было зимой особенно уютно, тепло, просторно. Впечатление первого же вечера: Миша Москвин, уже больше года любивший Катю упорно и настойчиво, ставит самовар. Он свой человек в доме, бывает здесь каждый вечер, все умеет, все чинит, во всем помогает, – молчаливо, но с таким видом, что это нечто само собой разумеющееся. Так к этому и привыкли. Он сделал Кате предложение, когда ей было 14 лет, а ему 16. И она приняла его, – так интересно и почетно было стать невестой среди подруг, которые были совсем еще девочками. Однако ко времени моего приезда было уже столько бегавших за Катей ухажеров, что обещание ликвидировалось, Миша отошел на задний план. И все же он каждый вечер здесь, каждый вечер колет в кухне щепки и ставит самовар. Каждый вечер сидит потом, если никого нет, в нашей комнате и делает Кате (а заодно по дружбе часто и мне) чертежи или молча читает в гостиной. Если же в гостиной молодежь, он немного танцует, но больше сидит и смотрит, как танцует Катя с другими. Он необычайно силен физически, и так же, как в школе Надежда Павловна отбрасывает наши лучшие чертежи, говоря: «Видно же, что это Миша делал», так на улице нас никогда не задевают никакие хулиганы. Один как-то толкнул нас, но тут же мы услыхали громкое предостережение: «Не тронь. Не видишь, что ли, что это Мишкины девчонки». Все помнят, что ему было достаточно только схватить за руку какого-то шалопая, чтобы тут же легким нажимом эту руку сломать. Миша – сильный человек. Но он любит, упорно, безнадежно, не только потому, что вокруг вьется столько других, но потому, что Катя, кроме своего успеха, ничего, как девушка, любить не умеет. Миша любит… И мы скоро будем еще дружественнее в молчаливом взаимопонимании этой стороны нашей жизни. Он часто говорит о самоубийстве, а все кругом смеются: «Кто говорит об этом, тот никогда этого не сделает!» – И рисуют карикатуры, изображающие Мишу с торчащим из сердца кинжалом.

Это потом… А пока один из первых вечеров начавшейся зимы, первый снег, его сверкающая в зоне фонарей тоненькая сетка и уже устланные его покровом аллеи. Миша, Катя, я, Алешка, санки и веселое катанье под легко заснеженными деревьями. Как хорошо, как все просто и беспечно для меня!

Между тем каждый вечер в кухню приходит так же и Павлуша. Прежде всего он садится на скамейку и балагурит, то добродушно, то едко, всегда остроумно. Это воплощение иронии от ее самых грустно-нежных, запросто и для всех не звучащих нот, до горького или раздраженного, злого сарказма. «Неподражательная странность, и резкий, охлажденный ум»{261}, – думаю я, глядя на него, слушая его низкий, красивый баритон. Ему только 17 лет. Он не бреет еще пробивающиеся усы и баки, – это случится той же зимой, уже на моей памяти и при его остротах над собственной возмужалостью. А пока я для него лишь задеваемый его ироничностью новый объект, а он для меня уже самый умный, самый интересный… Я вижу силуэт его в пальто и в сдвинутой на затылок кепке, козырек которой еще более увеличивает его рост. Не раздеваясь, он курит в кухне и рассыпает вокруг поток шутливого остроумия. Потом Мария Ивановна заставляет его раздеться и ведет в столовую. Глава дома, она, Павлуша и Боря Абрамов – постоянная «пулька» в преферанс. Если играют с пятым «выходным», то это Боря Соколов, живущий тоже у Марии Ивановны, на полу в гостиной (на диване там спит свой Боря). Он учится на класс старше нас, он простецкий парень, веселый, озорной, иногда вбегающий в нашу комнату спросонок в нижнем белье, что его мало стесняет. Мы для него еще только «сопливые девчонки», – известно, что он залезал в окно к какой-то даме и его из этого окна выкинули. Мать, живущая в провинции, не может ему прислать лишнюю копейку, и он зарабатывает тем, что натирает полы, привлекая порою на помощь свою школьную бесшабашную компанию, в том числе озорного, тощего, но происходящего из очень интеллигентной среды Ваню Зауэрбрея. Для нас с Катей Соколов с его примитивным добродушием и весело-грубоватым избытком энергии доставляет такие удовольствия, как катание на финских санях вдоль ограды Екатерининского парка до лицея и обратно. Каждый раз, как я прохожу теперь там, я вспоминаю (вспоминала!) быстроту, захватывающую дух, морозный воздух в лицо, а потом его раскрасневшиеся щеки, голубые глаза, пряди белобрысых волос (ведь род его из новгородской деревни)… И веселое: «Ну как, Мул? Здорово?» – Он звал меня и просто дразнил «Мул», потому что я неверно произносила русское «л», как я уже отмечала.

Во время же преферанса, когда Павлуша выходной, он переходит ненадолго в гостиную, не зажигая в ней свет, и при свете из столовой открывает пианино. Что это будет, – модный фокстрот или вдруг вальс Шопена? Я сижу у открытой двери в нашу комнату. Пианино стоит совсем близко от нашего стола. Я не решаюсь еще искать большей близости, – наоборот, в объявшей меня скромности стараюсь быть незаметной. Что я перед ним, девчонка перед молодым человеком, который не ходит никогда иначе, как в белой рубашке с твердым воротничком и черным галстуком? Кроме черного, серого и белого он вообще не признает на себе цветов. – «Боже, каким пижоном я был тогда!» – вспоминал он позже. Но тогда… Он – Онегин. А я всего лишь восьмиклассница, не блещущая при том прелестями Кати.

Я сижу над книгой в соседней комнате, незаметно скося глаз от книги, и вижу только его силуэт, черный над черным роялем. Иногда профиль и с особым шиком зажатую небрежно в белых зубах белую папиросу. «Как он красив», – думаю я.

Потом мы все вместе пьем чай, и я молчаливо рассматриваю его зеленовато-серые глаза, не большие, но такие выразительные и умные, под тяжело опускающимися над ними с наружной стороны веками, его черные брови, как бы частично выклинивающиеся, редеющие там, где веки тяжелеют, его не тонкий, но красивый прямой нос, полные (прекрасные!) губы над сверкающими белыми зубами, его высокий лоб, густые, жесткие, отливающие в электрическом свете крупные завитки почти совсем черных волос. «У него очень длинная шея, – думаю я. – Как у жирафа…» И я чуть улыбаюсь лукаво, чтобы он не заметил. – «Но это все равно красиво». Какой милый бугорок (бородавочка?) справа чуть выше подбородка! А руки! Таких красивых рук я никогда в жизни (и потом тоже) не видела. Не слабые и не изнеженные, но узкие, удлиненные, с очень длинными, сужающимися к концам пальцами. Я ловлю себя на том, что слишком долго смотрю на эти руки… нет, не надо давать ему повод для новых шуток надо мной. Хотя как я люблю его острословие! И как бы он ни подсмеивался надо мной, мне приятно, – ведь тем самым, значит, он обратил на меня внимание. Лучше посмотреть на широкие, могучие кисти рук Миши!

По вторникам и пятницам раздается под вечер возглас Бориса Соколова: – «Петрашевцы{262} идут! А ну сматывайтесь ребята, а то тут со скуки подохнешь». – И веселая соколовская ватага отправляется куда-то, чтобы перебазироваться. Приходят Сережа Муравьев и Лева Гоерц, учащиеся старше нас на класс и ходящие в эти дни к Андрею Богдановичу Васенко, будущему стратостатчику, а в то время талантливому инженеру, очень хорошо готовившему молодежь в ВУЗы. Павлуша тоже уже для второго «захода» занимался у него. Сам педагог был молод, жизнелюбив, красив нервной, подвижной красотой, и между его учениками и им устанавливались полутоварищеские отношения, очень облегчавшие совместную работу по подготовке. Кто знал, что в 30-х годах он разобьется на стратостате и что теперь одна из улиц Пушкина будет носить его имя{263}? А мы до сих пор поддерживали связи с его женой и тогда ходившим под стол сынишкой, внешне на него похожим, но лишенным его талантливости и яркости, врачом. Каждое лето Васенко отправлялся с кем-то в Сванетию, в пешеходные маршруты, и это было в те времена так необычно, так поднимало его в моих романтических оценках!

Сережа был очень черный, интересный, считался среди девочек «демонической личностью» в школе и являлся бесконечным объектом всяких влюбленностей. Демоничность ему была в самом деле присуща потому, что сам он не мог влюбиться дольше, чем на пару недель-месяц, будучи пылким, активным в этой области, но совершенно непостоянным. Лева, наоборот, был бесцветным блондином, пассивным, не склонным к романам, прекрасно танцевавшим, чем он буквально славился на школьных вечерах. Оба любили стихи, литературу, и так как речь с ними заходила именно об этом, сопровождаясь декламацией Сережи, я, в отличие от Соколова, очень любила их приходы. Очень начитанный, но не любивший подобных разговоров, Павлуша в них не участвовал. Он предпочитал поговорить о газетных новостях, об экономике, и я, – несмотря на то, что позже узнала его любовь к некоторым поэтам, особенно сильную и постоянную к Тютчеву, – всегда про себя совершенно справедливо думала:

Не мог он ямба от хорея,

Как мы ни бились, отличить.

Бранил Гомера, Феокрита,

Зато читал Адама Смита

И был великий эконом…{264}

Так сама ограниченность в том или ином направлении перерастала в моих глазах в сходство с Онегиным, делала не только более интересным, но и более для меня избранным, более роковым именно Павлушу. Он был похож на образ, уже так давно и так глубоко задевший мое сердце. Он был тот, кого я ждала, когда перешагнула за порог юности, – в нем было сходство с Онегиным, при всем различии жизни и обстоятельств. Даже в разговорах о будущих новых попытках поступить в ВУЗ, наверно для него закрытых, он не возмущался, не распространялся, не переходил ни в чем с деловой почвы, – это было ниже его достоинства, он был болезненно горд. И сейчас в моих ушах звучат, отдаются эхом, слова одного моего ученика, совсем недавние: «Какой это был гордый человек».

Завсегдатаем в доме был еще Костя Барышев, тоже учившийся в последнем классе и часто приходивший в тот день, когда приходили «петрашевцы». Они были из офицерских семей. Муравьев уже сирота, а Гоерц – сын преподавателя АКУКС’а. Костя же происходил из семьи чиновничьей и был лишен той свободы в манере себя держать, какой обладали другие. Он был молчалив, крайне застенчив внутренне и церемонен внешне, сочетание чего превращало его скованную небольшую фигуру как бы в автомат на шарнирах. Вероятно, он был неравнодушен к Кате, хотя тщательно скрывал это, зная, что он некрасив, а вокруг столько гораздо более сильных соперников. Он играл с Павлушей и Борей Абрамовым в шахматы, с нами вежливо понемножку сплетничал, а мы над ним слегка потешались. То чай наливали ему слишком горячий, и он изнемогал от смущения, обжигаясь. То он собирал для нас в парке весенние цветы с неловкостью, вызывавшей наши улыбки. То мы заставляли его принимать участие в танцах, и он подчинялся, но делал это, вызывая смех и наступая на ноги своим «дамам». Павлуша танцевал хорошо, но мало, предпочитая аккомпанировать танцам на пианино, блистая самыми последними новинками модной музыки и делая это со своим небрежным шиком. Обычно до танцев доходило в субботу и в воскресенье. Все окончившие школу ходили также на школьные вечера и танцевали там. В результате я оказалась включенной в большую молодую компанию старше нашего класса. Уже не могло быть и речи о том, чтобы я сидела у стенки и меня никто не приглашал. Особенно партнером моим был Лева Гоерц, оценивший мои балетные данные. Но даже Боря Абрамов, как и Павлуша говоривший всем девочкам только обязательное «вы», молчаливо и важно сосавший трубку в отцовском халате, красивый, сероглазый, с гладко зачесанными назад блестящими черными волосами, начал проявлять ко мне повышенный интерес при всей своей флегме. Так, к изумлению всех (это было целое событие для окружающих!) он стал брать меня под руку, ведя в школу на вечер, и в конце концов даже впервые в жизни начал танцевать, неловко выставляя вперед плечо, как выставлял он вперед полную, чувственную нижнюю губу, разговаривая. С ним мы разговаривали даже по-английски на основе общих занятий у мисс Робертс, и он заявлял, что, подобно англичанам, он считает верным говорить «ты» только богу, и еще своей любимой, когда настоящая любовь появится. Таким образом, среда молодежи вокруг меня была и культурна, и очень романтически настроена. Училась в школе я по-прежнему легко, читала литературу самую разнообразную, прежде всего ту, которой наполнен был шкаф Михаила Ефимовича. Разговоры велись тоже очень разные. Сани, прогулки в парке зимой, один раз мальчишки, чуть не избившие не склонного к дракам Павлушу перед Екатерининским дворцом… Как драгоценны все эти воспоминания и все первые волнения сердца, направленные уже в определившуюся сторону, но в которых я сама себе еще не сознавалась. Жилось мне у Абрамовых легко, – Мария Ивановна умела во все вносить легкость. И хотя Катя некоторое время даже была «невестой» втайне от родителей, мы с ней еще не почитались вышедшими из детского возраста. Если у нас не было гостей (а они обычно сами к 10 часам уходили), ровно в 10 раздавался голос Марии Ивановны из-за чайного стола или из-за преферансных карт:

– Девчонки, немедленно спать, – что мы с Катей и выполняли беспрекословно.

У меня сохранился дневник того времени с массой всяких подробностей. Дневник сейчас драгоценный дыханием юности. Но юность делает его (особенно в начале) также и очень наивным, не все раскрывающим в страхе перед собственным сердцем, из самолюбия, наконец, просто от непонимания. Поэтому, вкратце, с высоты моего возраста в конце части суммарно я пишу обо всем, вспоминая еще раз.

Приложение

В. А. Рождественский

Письма к Т. П. Знамеровской[23]

18 октября 1946 г. – 6 июня 1963 г

18.10.1946 [л. 1–2]

Милая Татьяна Петровна!

Я прочел все Ваши стихи, за целый ряд лет. Предо мною прошла целая жизнь со всеми ея волнениями и тревогами, со всеми обольщениями юности и горестью зрелого опыта. Мне трудно было читать все это глазом беспристрастного наблюдателя. Волей Вашего лирического волнения я невольно становился соучастником Вашей человеческой судьбы, и многое читал уже между строк, как и всегда это бывает с подлинной лирикой.

Прежде всего, Вы для меня – поэт, поэт собственного лирического звучания, и мне странно было бы продолжать беседу в учебном, менторском плане. Нет, будем разговаривать по-товарищески, хотя бы в пределах этого письма, которое мне захотелось написать Вам.

Так вот и позвольте мне со всею прямотой и свободой сказать Вам все, что я думаю о Вашей поэзии, которая, как мне кажется, является самой сущностью Вашей души – так искренне, полно и самозабвенно Вы ей отдаетесь.

Я очень люблю Ваши стихи, гораздо больше, чем Вы могли бы думать. В них много родственного мне – и в ощущении мира, и в стилистическом их обличии. В лучших своих достижениях (а их не так уж мало) Вы обретаете и подлинную ясность, и простоту лирического выражения, и наконец просто хороший вкус, воспитанный благородными вещами, которые мы любим одинаково (архитектурная строгость Ленинграда, Пушкин, Детское Село – кстати сказать, моя и реальная, и духовная родина, – краски русского пейзажа, прелесть сдержанной недосказанности чувств и многое, многое другое). И больше, больше может, чем кто-либо другой, я в состоянии понять, как нелегко Вам хранить этот мир, глубоко личный и хрупкий, – в суровом окружении наших дней, у которых есть своя – и непререкаемая – правда, беспощадная порою ко всему, что является достоянием глубоко личных чувств и переживаний.

Вы могли бы сказать о себе словами Тютчева:

Душа моя – элизиум теней,

Теней безмолвных, светлых и прекрасных.

Ни помыслам годины буйной сей,

Ни радости, ни горю не причастных…{265}

Но мне бы не хотелось, чтобы Вы так говорили. Это было бы слишком грустно и несправедливо для живого человека, у которого есть право на все радости и тревоги своей эпохи.

[Несколько строк зачеркнуто, видимо, Т. П. Знамеровской, возможно, при сдаче материалов в архив. Их трудно разобрать, и мы их не приводим.] Вы – лирик, и подлинный, и то, что Вы пишете, все связано крепчайшими нитями с тем, что давала Вам жизнь. И советовать Вам что-либо иное было бы нескромным вторжением в Вашу судьбу. К тому же я знаю Вас только в Ваших стихах, т. е. в мире идеальном, где все совершается по своим законам.

Вот почему хочу я Вам сказать, что те легкие карандашные заметки, которые я сделал на Вашей рукописи (они легко могут быть стерты) относятся только к внешнему, к формальной стороне Ваших стихов и не отражают полностью моего отношения к ним как к лирической исповеди, как к произведению несомненного в Вас поэтического искусства.

А теперь спустимся на земную почву и поговорим о Вашей жизни в литературе. Я знаю, Вы отдаете себе полный отчет в ея требованиях и нуждах. Справедливость этих требований тоже несомненна.

Я помню, Вы пришли ко мне со своими сомнениями, Вы не знали тогда, в какой мере то, что Вы пишете, может быть нужно для той исторической обстановки, в которой мы все живем, в свете тех требований, которые предъявляет сейчас жизнь к литератору. Я отчасти разделил Ваши опасения, потому что не знал, что пишете Вы за последнее время.

Но, проглядев всю Вашу рукопись целиком, я пришел к иному выводу. Нет, Вашим сомнениям не должно быть места. Ваш голос тоже может быть услышан, и у Вас есть что показать даже в нашей узко учебной среде, да и некоторое время спустя, вероятно, и в печати. И в этих своих стихах Вы ничем не погрешаете против духа поэзии, против себя самой. Короче говоря, Вам непременно надо читать стихи в одном из очередных собраний нашей литературной студии (я отметил по рукописи, что именно). И даже если Вас слегка покритикуют за некоторую «старомодность» вкусов и приемов, – никто все же не будет вправе упрекнуть за отсутствие чувства современности.

Вот то, что мне хотелось сказать Вам в ответ на Ваш давний вопрос.

Еще раз благодарю Вас за те хорошие минуты, которые пережил я, читая Вашу лирическую исповедь.

Желаю Вам творческих успехов, и радости, и солнечных лучей, и веры в себя.

Вс. Рождественский.

P. S. Примите маленький подарок – фото пушкинского парка (в последнее лето перед войной).

22.09.1961 [л. 3–4]

[Начальные строки письма с обращением к адресату и подпись автора письма не воспроизводятся.]

Я понемногу, не торопясь, просматривал Ваши тетради, и у меня такое чувство, словно передо мною развертывается лирическая кинолента жизни.

Все Ваши пристрастия приятны мне, и о многом я бы сам сказал почти такими же словами.

Это общее мое впечатление от Ваших стихов.

<…> Может быть, мы осуществим давно назревающую беседу? Я был бы рад видеть при этом и нашего общего друга, Бориса Коковкина{266}.

[Рождественский прилагает к письму свое стихотворение «Кижи».]

6.06.1963 [л. 5]

Дорогая Татьяна Петровна!

Я был очень тронут, получив Ваши стихи. Буду читать их не торопясь, как это делал и с предыдущими тетрадями.

А тронут я был тем, что Вы оказываете мне исключительное дружеское доверие, послав, в сущности, свой лирический дневник, раскрывающий многое в Вашей душе. И я не мог бы отрешиться от чувства некоторого смущения, читая его, если бы лишен был возможности воспринимать написанное Вами чисто поэтически. А у Вашего слова есть к этому все основания. Все в Вашем «дневнике» имеет прямое отношение к поэзии – как принято теперь говорить, «и в форме, и в содержании».

У меня уже давно сложилось убеждение, что Вы – поэт собственного лирического голоса, чистой и правдивой ноты сердца. Пусть все это замкнуто в круг узколичных переживаний, стихи от этого не перестают быть стихами, отмеченными и вкусом, и пониманием работы слова.

Разумеется, такие стихи пишутся «для себя» – в этом их ценность и их судьба. Это не «литература» (в теперешнем понимании), а сам живой человек. Но вместе с тем у Вас это и искусство – может быть, только в тех его формах, которые приемлемы и понятны немногим, чьи души настроены на ту же волну.

Для каждого поэта дорог живой отклик слушателя и читателя. Думаю, что и Вам приятно будет узнать, что многие листки Вашего дневника заставляют переживать то радостные, то грустные волнения.

И дело тут, конечно, не только в самой сущности переживаний, а в том живом и правдивом поэтическом чувстве, которое часто озаряет сказанные Вами слова.

Поэзия – это непроизвольное выявление Вашей жизни, без которой, очевидно, Вам трудно было бы жить. К этому нельзя не отнестись с чувством глубочайшего уважения.

Сердечно приветствую Вашу Музу

Вс. Рождественский

Стихи

Из цикла «Любовь»

Любви все возрасты покорны…{267}

А. С. Пушкин

П. Чахурскому – возлюбленному, мужу, другу

Так суждено: придет любовь

Однажды навсегда.

И ты уже не прекословь,

Скажи покорно «да».

Молчи, упряма и горда,

От боли хмуря бровь.

Но верь: любовью иногда

Рождается любовь.

И что досталось без труда,

не жгло отравой кровь,

Блеснет ли счастьем, как звезда,

Чтоб не угаснуть вновь?

1928–1929 гг., Детское Село

I. Пробуждение сердца

Пора пришла, она влюбилась…{268}

А. С. Пушкин

1

Вновь сумрака легкая пена,

В гостиной открытый рояль…

И снова в аккордах Шопена

Твою я читаю печаль.

На сердце неясно и больно

И вихри смятенные дум

Тревогой догадок невольно

Объяли взволнованный ум.

Играй же, играй, не смолкая!

По звукам, поющим в тиши,

По взглядам твоим отгадаю

Движения скрытной души.

Мне вечер туманный откроет

Все то, что не скажет рояль…

О как за твоею рукою

Слежу я, скрывая печаль!

2

Нищий вчера, ты сегодня безмерно богат.

Так написал ты в альбом… Только правда ли это?

Правда ли мой ничего не скрывающий взгляд

Мог тебе дать хоть немного желанного света?

К стеклам окна прижимаюсь пылающим лбом,

Взор мой смущенный скрывают тенями ресницы…

О, как я счастлива, как я горда без границы,

Если не шутка все то, что писал ты в альбом!

3

Пришла и обожгла весна,

И боль куда-то убежала,

И я, ликующе-пьяна,

Надеждой новой задрожала.

Листва заискрилась лучами,

Цвела лиловая сирень,

И золотисто-синий день

Сменялся белыми ночами.

А я смеялась без опаски,

Мечту заветную храня,

Что сердце Ваше песней ласки

Звенеть способно для меня.

4

Если только холодное «нет»

Ты мне тихо промолвишь в ответ

На вопрос, о котором спрошу, —

Все огни я в душе погашу.

Если ж скажешь горячее «да»,

Пламя вспыхнет пожаром тогда,

И сгореть в этом жарком огне

Будет сладко и радостно мне.

5

Нет, не страшно влюбиться, несмотря на сомненья,

Несмотря на порывы безграничной тоски.

Будто вспышками молний осветились мгновенья:

Дали жизни, как море, предо мной глубоки.

Мир и нов, и неведом, и заманчив без меры,

Озаренный какой-то небывалой весной,

И душа отдается в плен ликующей веры,

Что полно Ваше сердце только мною одной.

6

Как старый тихий парк безмолвна и уныла,

В осенних сумерек сырой и хмурый час

Немую сердца боль я строго затаила

В туманной глубине своих потухших глаз.

Вокруг холодное вечернее молчанье,

Тревога тайная, поникшая трава.

Со скорбным шелестом, похожим на рыданье,

В аллеях кружится и падает листва.

Дыханьем гибели столетний парк овеян,

Ее предчувствием и близостью томим.

И я бреду одна, надеяться не смея,

Что мне не суждено увянуть вместе с ним.

7

Этот вечер декабрьский, серебрящийся, белый,

Ткал на ветках пушистых синезвездный узор…

Загораясь улыбкой, непонятный и смелый,

Проникал в мое сердце Ваш взор.

И луна заглянула любопытною маской

Под густые деревья, где дремотный покой…

Вы согрели мне руку с неожиданной лаской

Прожигавшей перчатку рукой.

Снег лежал на аллее, голубой, бездыханный.

Показалось, что всюду в мире смолкли слова…

В хороводе созвездий с болью сладкой и странной

Закружилась навек голова!

8

Я целый вечер танцевала

И был притворно весел смех.

Я обмануть старалась всех,

Но от притворства лишь устала.

И Ваша странная улыбка

Была печальной и больной.

И звуки пели надо мной:

Восторг надежд твоих – ошибка.

Ту песнь хотелось оборвать

И плакать в темноте беззвучной…

Не надо было танцевать

И быть не грустной и не скучной.

9

О, если б знали Вы, как сердцу больно,

Когда притворно я смеюсь

И выдать боль свою невольно

В тоске боюсь.

Я не хочу, чтоб кто-нибудь томленье

Сумел прочесть в чертах лица…

Страшусь участья, сожаленья

Я без конца!

10

«Любит, не любит», – я часто гадаю,

Венчик ромашки в саду обрываю.

Легкие тихо летят лепестки,

Сердце полно затаенной тоски.

Сердце томится тревожной загадкой…

Белый цветок, расскажи мне украдкой, —

Я разгадать не сумею одна, —

Мной ли душа его втайне полна?

Сердце его будто бездна колодца…

Солнце ль на дне его мне улыбнется?

Только зачем? Если скажешь мне «нет»,

Разве я с верой услышу ответ?

Нет, сомневаться я буду, как прежде,

Слепо порой отдаваясь надежде.

Если шепнешь мне желанное «да»,

Гордой от радости стану ль тогда?

Белым ромашкам не верим мы слепо,

Спрашивать их и смешно, и нелепо.

Ветер развеет цветов лепестки,

Но не умчит ни надежд, ни тоски.

11

Всей душою, без лжи, без искусства,

Бесконечной надежды полна,

Непонятною силою чувства

Я, как факел, была зажжена.

Кто виновен, что это ошибка?

Не одну только дружбу, – успех, —

Мне сулили и Ваша улыбка,

И печальная шутка, и смех.

Обвинять вас не буду. Не надо.

Разлюбить Вас едва ли могу.

Утешенье плохое досада…

Нежность к Вам я в душе сберегу.

Вы с огнем пошутили и больно

Обожгли, опалили меня…

Виноваты мы оба невольно, —

Надо было бояться огня!

12

Я Вас люблю… Я знаю ясно,

Что пламень в сердце не угас

И что забыть мгновенно Вас

Стремлюсь из гордости напрасно.

Но тот, кто до меня донес

Как злую весть Ваш тайный холод,

Не видел, как мой ум расколот,

Не видел на ресницах слез.

С собой я справлюсь. Пусть не сразу,

Но воли беспощадный нож

Из сердца вырежет заразу.

С безумной болью… Ну и что ж?

Шрам не изгладится. Но строго

Мне рану заживит весна.

Вся впереди моя дорога.

Я ран бояться не должна!

13

Пробой стойкости, силы и воли

Испытания грозной судьбы

Закаляют в чистилище боли

Человеческий дух для борьбы.

Жар мучительный, яростный, алый

Беспощадного страсти огня

Благородные только металлы

Переносят, себя сохраня.

Пусть же примесь, что в сплаве таится,

В этом горне сгорит навсегда,

И лишь чистая сталь закалится

Для победы, светла и тверда.

14

Все мои надежды разлетелись снова…

Рано было верить в счастье и успех!

И звучит порывом ветра ледяного

Ваш невозмутимый, равнодушный смех.

Слишком много муки тяжкой накопилось.

Вас любить – не стоит. Разлюбить – нет сил.

Не прикажешь сердцу, чтобы ровно билось.

И огню не скажешь, чтобы не светил.

Я боюсь и жажду снова Вас увидеть.

Стук, шаги и говор за окном ловлю…

Я порой готова Вас возненавидеть,

Но с тоскою, с болью только Вас люблю.

15

В последний раз я Вам сказала,

Что не желаю видеть Вас.

Но Вам понятно – я солгала…

Вы ложь прочли во взгляде глаз.

Не видеть Вас!.. Себе внушаю,

Что это, право, все равно,

Но взгляд всечасно устремляю

С невольным трепетом в окно.

Я жду, – придете ль Вы, как прежде,

Чуть-чуть насмешливый опять…

Но не напрасно ли в надежде

Еще чего-то ожидать?

Другая Вас своей улыбкой,

Своим вниманием дарит…

Все оказалось вновь ошибкой.

Как пламя ревности горит!

16

Да, срывая розы дерзкою рукой,

Я лишь пальцы больно иглами колю,

Но, томима тайной, страстною тоской,

Позабыв уколы, пламенней люблю.

Оцарапав сердце острою ошибкой,

Оцарапав руку скрытою иглой,

Отвечаю снова светлою улыбкой

На знакомый голос, ласковый и злой.

Но за все надежды, муки и сомненья,

И за все восторги, что дарит любовь,

Я готова смело и без сожаленья

Пальцы, сердце, душу исцарапать в кровь.

17

Видишь в сердце цветок? Он ни душу, ни глаз

У тебя не влечет, не тревожит?

Но поверь мне, такой он цветет только раз

И, увянув, воскреснуть не сможет.

Если в сердце цветы и распустятся вновь,

Будет это уже не весною,

И цветущая в венчиках ярких любовь

Тоже будет, конечно, иною.

Ведь и пламя бывает лишь раз зажжено

Так сияюще, цельно, свободно…

Неужели увянуть цветку суждено

Слишком рано и слишком бесплодно?

А ведь корни его проросли глубоко,

Крепко сердце опутано ими!

Разве выдернуть их мне из сердца легко

Беспощадно руками своими?

Если надо, и этой ценой заплачу

И тоской молчаливого взора.

Но поверить еще не могу, не хочу,

Что цветение кончится скоро!

18

Опять в душе мучительный вопрос…

Когда же, наконец, рассеются сомненья?

О если б этот вечер мне принес

Немного радости и светлого волненья!

Во что еще поверить я могу?

Пылает голова и вся я в лихорадке…

Я каждый миг в волненьи стерегу, —

Что приближает он? К какой ведет разгадке?

19

Вы сегодня мне казались странным.

Почему, – понять я не могла.

Что во взгляде холодно-туманном

Притаилось, – скука или мгла?

Неужели холод равнодушный

Скрыт и в сердца темной глубине?

Нет в нем вовсе страсти непослушной?

Не горит оно в живом огне?

Неужели бесполезно, даром,

Отпылает вся моя любовь,

Не согрев бушующим пожаром

Вашу леденеющую кровь?

20

Перед Вами склонила я голову низко,

Ресницами пламя во взгляде закрыв.

По клавишам пальцы мелькали так близко,

Будя безрассудный и страстный порыв…

Хотелось признаться под грустные звуки,

Что Вами полно мое сердце до дна,

Что Ваши рояль пробудившие руки

И душу мою разбудили от сна…

Склоняла я голову ниже и ниже,

Боясь оглянуться невольно на Вас,

Боясь и желая, чтоб глубже и ближе

Стал взгляд упоительно-сумрачных глаз.

21

Я люблю Вас, как любит природа весну

И как ласточка любит небес глубину.

Как могли Вы в душе это пламя зажечь?

Как мне дороги смех Ваш и резкая речь,

Промелькнувший в глазах затаенный вопрос,

Завитки непослушных и жестких волос,

Иронический взгляд и насмешливый рот,

И в морщинке печать слишком ранних забот…

Почему же со мною Вы, вечно шутя,

Обращаетесь, словно я только дитя?

22

Меня не греет весна лучами.

Весь мир окутан в цвета тоски.

Зачем же пропасть лежит меж нами

И мы так чужды, так далеки?

Словами чувство я не измерю, —

Для Вас готова я всех забыть.

Но я в победу уже не верю…

Страданьем счастье мне не купить.

23

Я вся дрожу, как будто ветер снежный

Меня окутал белой пеленой,

Как будто путь морозный и безбрежный

Лежит во мраке предо мной.

В тоске гляжу на этот путь унылый,

Томления тревожного полна.

Должна ли я, собрав сурово силы,

Тот дальний путь пройти одна?

24

Веселостью обманывая всех,

Ошибки я боюсь нежданной.

Не кажется ль порой мой нервный смех

Звенящим странно?

От Вас я скрыть мучительно хочу,

Что взгляд мой потемневший значит.

Я то смеюсь, то сразу замолчу…

А сердце плачет.

25

Расстаться с Вами и с надеждой навсегда,

Уехать навсегда от Вас далеко,

Чтоб разделили нас пространство и года, —

Нет, это чересчур жестоко!

Одной вдали от Вас мечтать, смеяться, жить,

Не видя Вас, не слыша Вашей речи,

Стараться в сердце страсть навеки погасить,

Не ожидая новой встречи…

Нет, верить не хочу! Нелепо и смешно!

Любя без дум, без разума, без воли,

Ужели с Вами мне расстаться суждено,

Но унести осадок боли?

Ужели лишь затем столкнулись мы в пути,

Чтоб, огненным охвачена порывом,

Должна была бы я бесследно в даль пройти,

Тоску скрывая молчаливо?

26

Вы встретили меня. Я шла с вокзала,

Не ожидая, что увижу Вас.

Прозрачный вечер теплился и гас.

В растерянности я не то сказала…

Но, как всегда, насмешливо шутя,

Меня в обычные ввели Вы грани.

И фонари, как будто на экране,

Поплыли, улыбаясь и блестя.

И листья серебрились и дрожали,

Задерживая их неверный свет.

В глазах у Вас читала я привет

И Вы меня до дома провожали!

27

Все это, верно, как шутка пустая,

Вас забавляет от скуки,

Я же больна этим, страстно мечтая,

Полная боли и муки.

Это вопрос и стремлений, и счастья,

Жизни вопрос неотложный.

Мало мне дружбы и мало участья,

Стала цена их ничтожной.

Вам подарила любовь навсегда я…

Жду на нее я ответа,

Так же, как путник, во мраке блуждая,

Ждет, заблудившись, рассвета.

28

Быстро ручьи пробегают по длинным канавам,

Скоро проснутся и выглянут первые травы.

Скрыта в природе могучая, светлая сила.

Сонную землю дыханьем весна опьянила.

Стало возможным, что было несбыточным прежде,

Сердце опять отдалось безрассудной надежде…

29

Сказать Вам все бываю я готова,

Меня томит мятежная тоска…

Как часто я теперь к тому близка,

Чтоб вымолвить решительное слово!

Но для чего? Вы знаете и сами,

Что думаю о Вас я без конца.

Давно любовь холодными глазами

Вы отгадать могли в чертах лица.

И гордость шепчет с тайною тревогой, —

Зачем еще я что-то Вам скажу?

От Вас в ответ я только заслужу

Нотацию, прочитанную строго.

И все-таки… Что, если не остынет

Горящая от боли голова,

И вырвутся безумные слова?

Сдержу ли их, – не знаю я отныне!

30

Вы помните, – та улица немая,

Густая тень во впадинах дверей,

Туман, висевший сеткой, обнимая

Унылые лампады фонарей.

Когда остановилась я послушно,

Мрак разделил нас резкою межой…

Вы встретили кого-то. Равнодушно

Звучал Ваш голос, странный и чужой.

Не различая слов, во тьме угрюмой

Стояла я, охвачена тоской,

Измучена все той же горькой думой,

Перчатку сжав холодною рукой.

Передо мной слегка мерцала Мойка…

Я не могла прислушаться к словам.

Все было так и хрупко, и нестойко,

Все, кроме чувства, отданного Вам.

31

На сон ли все это похоже?

Был радостью вечер согрет.

Сверкали блестящие ложи

И люстры, струившие свет.

На сцене китайская сказка,

Мерцающих красок узор…

В антракте – веселая ласка,

Согревшая шутку и взор.

А после, забыв про трамваи,

На Марсовом поле вдвоем

Едва ли мы шаг ускоряем,

Едва ли часы сознаем.

И люди, и мир позабыты,

Снег кружевом вьется вокруг,

Вся жизнь и все счастие слиты

В один заколдованный круг.

32

Ты обвил мое сердце беспечно

Сетью нитей, как сон золотых,

Паутиною прочной и вечной,

А концы ее в пальцах твоих.

Натянув эти нити, как струны,

Задевая их чуткую сеть,

Песней страстной, порывистой, юной

Заставляешь ты сердце звенеть.

33

Мне солнце прислало весенний поклон,

Навеяло сладостный сон.

Была то лишь греза пустая, лишь бред,

Но в сердце оставила след.

Мне снилось, что в зелени темных листов

Вы мне улыбнулись без слов.

Мелькающий луч загорался и гас,

Я видела блеск Ваших глаз…

Вы мне не сказали ни слова тогда,

Но вспыхнула мысль, как звезда,

И я отгадала, что, чувство храня,

Вы любите только меня.

То был мимолетный, обманчивый сон

И длился мгновение он.

Но радость, сплетаясь с надеждою в нем,

Зажгла мое сердце огнем.

34

Мне снилось: мы шли в темноте коридора,

Дорога была далека.

Вас тени скрывали завесой от взора,

С рукою сходилась рука.

Мы были одни в этом мраке глубоком,

Окутаны черною тьмой.

Но я, я в душе не была одинокой, —

Ведь Вы были вместе со мной.

Вас не было видно, но я ощущала

Пожатие Вашей руки.

Порою я шум непонятный слыхала,

Как ропот далекой реки.

Порою лучи, будто взгляд привиденья,

Ложились на нашем пути.

Я видела Вас на одно лишь мгновенье

И мы продолжали идти.

Вы мне в тишине не сказали ни слова.

Куда и откуда мы шли?

Нам счастия призрак, как сон золотого,

Мерещился в темной дали.

Вы здесь. Вы со мною! И черные птицы

Мне в выси не страшны ночной.

Готова идти до последней границы

Я с Вами дорогой одной!

35

Без сна, объята полночной тьмою,

Смотрю сквозь сумрак в ночную даль.

Глаза все те же передо мною,

И то же сердце, и в нем печаль.

Я холод сердца в тоске готова

Пожаром страстной души согреть,

И с нежной лаской, почти без слова,

Следы раздумья со лба стереть.

Боясь незримой коснуться раны,

Я б не посмела задать вопрос.

Он слишком скрытный, он слишком странный,

Он не простил бы ненужных слез…

Он горд и сдержан. Пусть сердце плачет,

Блестит насмешка во взгляде глаз;

Пусть рок не дарит ему удачи,

Кто слышал горький его рассказ?

А жизнь жестоко, безмолвно, слепо

Меж нами ставит препятствий ряд,

Нас разделяет стеной нелепой,

Колючей сетью немых преград.

И жизнь готовит для нас разлуки

Неумолимый, глухой засов.

Как протяну я сквозь дали руки?

Как он услышит далекий зов?

И если б даже моя дорога

Была дорогой цветущих роз, —

На что мне розы? Зачем их много,

Раз эти розы не он принес?

К чему успехи, потоки света?

Мне взор не нужен уже ничей,

Ведь сердце просит его привета,

Его улыбок, его речей!

Ужель так надо? И с уст невольно

Слетает горький, тяжелый стон.

И сердцу больно, безмерно больно,

И сумрак мрачный со всех сторон.

36

Вам судьба не обещает счастья,

Вам не розовеет жизненная даль,

Но из гордости, боясь участья,

Вы под шуткою скрываете печаль.

Ваши губы жалобы не знают,

Им в толпе, при людях только смех знаком,

И насмешка часто пробегает

В Вашем скрытном взгляде едким огоньком.

Но тоскою горькой, не случайной,

Был порой невольно затуманен взор.

Уловив его с тревогой тайной,

Вас люблю сильнее, глубже я с тех пор.

Я себе спросить Вас не позволю,

Хоть вопрос порою вырваться готов,

Но ценю и с нежностью, и с болью

Вашу откровенность, ясную без слов.

37

Весна влечет, весна волнует душу

И зажигает свет во мраке глаз.

Я звонким смехом тишину нарушу,

Звенящим ласкою призывною для Вас.

Пусть Вашего насмешливого взгляда

Ответным смехом вспыхнет глубина,

И, если в сердце скрыта капля яда,

Пусть хоть на миг забудется она.

38

Все мои мысли о Вас поневоле

Жгут истомленную душу до боли.

Сердце безумной любовью томимо…

Дни и минуты проносятся мимо.

Дни приближают мгновенье разлуки,

Горечь жестокой, бессмысленной муки.

Дни принесут невозможность Вас видеть.

О, я готова их бег ненавидеть!

Хочется крикнуть им: стойте, не надо!

Но не поставишь их бегу преграду.

Что ж если с болью, в отчаяньи диком,

Запротестуешь тоскующим криком?

Звук унесется во мрак без ответа.

Нет впереди ни надежды, ни света…

39

Я теперь, томима нестерпимой мукой,

Каждый миг свиданья с Вами сторожу.

Все равно, наверно, я перед разлукой

Все сама Вам прямо, искренне скажу.

Мне мое молчанье губы обжигает,

До конца я боли этой не стерплю.

Гордость, ум, смущенье разве помогают?

Я должна сказать Вам, как я Вас люблю.

И порыву чувства отдаваясь слепо,

Встретить осужденье в строгости лица…

Знаю, – это будет глупо и нелепо,

Будет слишком больно, стыдно без конца.

Впрочем, нет! Пусть больно, но совсем не стыдно,

Мне не стыдно вовсе за мою любовь.

И ничто услышать больше не обидно…

Только бы встречаться с Вами вновь и вновь!

40

Неужели любви моей сказка

Оборваться внезапно должна

И печальная будет развязка

Пробужденьем от этого сна?

Слезы… Что в них? Лишь слабость, усталость…

В них отрады и сил не найдешь,

И все то, что ушло, отмечталось,

Возвратит ли рыдания дрожь?

А ведь были и синий барвинок,

И на травах узоры теней…

Эта сказка уйдет, и тропинок

Не отыщешь извилистых к ней.

Черный сумрак без глаз и без взгляда

Скроет дали, в тумане скользя.

Но зачем и кому это надо?

Неужели иначе нельзя?

41

В наш старый парк опять весна

Вернулась юною царевной.

Цвели сирень и бузина,

И листьев речь была напевной.

Мы были там… лишь я и ты.

Мы молча на скамье сидели.

Тень на весенние цветы

Бросали с недоверьем ели.

Но сердца с сердцем крепла связь.

Казалось мне: ты – мой, влюбленный.

И я, над озером склонясь,

Искала взгляд твой отраженный.

Пусть это был пустой обман, —

Его весна мне подарила.

И сквозь сомнения туман

Вливались в грудь и жизнь, и сила.

42

Луна глядела на нас, как русалка,

И ночь притаилась, весной пьяна.

И листьям шепчущим было жалко,

Что так безрадостна я одна…

Мы шли вдвоем по тихой аллее,

И был равнодушен и чужд Ваш взор.

Луна бежала за нами левее,

Смотрела сквозь листьев сквозной узор.

Вы, встретивши взгляд луны, зевнули;

Глаза мои скуку в лице прочли.

Лучи во мраке ветвей потонули

И тени на нашем пути легли.

Ваш голос нарушил тишь на мгновенье:

«Что такое пучок лучей и свет?» —

Рассеянно, тихо, будто с сомненьем,

«Не знаю…» – я уронила в ответ.

И мы распрощались. Уже невольно

Готов был сорваться горячий зов.

Но было так холодно, тяжко, больно,

И губы сдержали обрывки слов.

Хотелось сказать: «О лучах не знаю.

Что такое свет, – не все ли равно?

Но я о капле любви умоляю,

Я жду, и тоскою сердце полно.

Я жду… Одного лишь слова и взгляда

Довольно, чтоб вспыхнул радости свет!» —

Слова обжигали, как капли яда,

И я Вам еще раз взглянула вслед.

Под властью строгой, холодной рассудка

Наружно погасла, огня полна.

И вместо признанья сорвалась шутка…

Нелепо ярко светила луна.

43

На скамье сидели мы втроем:

Белая собака, я и Вы.

Полон был озерный водоем

Вырезной и перистой листвы.

Отражая изумрудный цвет,

Зеленели серые глаза.

Сине-золотая, как браслет

К Вам на руку села стрекоза.

Приковав к прозрачным крыльям взор,

Мы следили, головы склоня,

Как мерцал изменчивый узор,

Вышитый прожилками огня.

Стрекозу напрасно за собой

Ветер звал. Невидимая сеть

Ей в простор мешала голубой

Весело, как прежде, улететь.

И тогда, улыбкою дразня

И в зрачках лучистых пряча смех,

Вы сказали, глядя на меня:

«У стрекоз имею я успех!»

То намек был, шутка иль вопрос?

Но в ответ, не отводя глаза,

Я шепнула: «Только у стрекоз.

Я сама ведь тоже стрекоза».

44

Облака несутся, будто хлопья пены,

Закрывая тенью золотистый свет.

Предо мною символ горестной измены —

Желтых бутондоров огненный букет.

Облака угрюмы, дымны и туманны

И роняют капли безотрадных слез.

Сердце прожигает тот же неустанный,

Тот же неизменный, роковой вопрос.

45

Сердце тревоги полно без конца, без начала.

Шепчет рассудок с насмешкой: надеждам не верь.

Я так напрасно, так долго любви ожидала…

Что на прощанье еще мне осталось теперь?

Строки признания я принесу Вам, как розы,

Розы живые, как жаркие капли крови,

Красные розы – души затаенные слезы,

Красные розы – эмблему горячей любви.

Стебли колючие будут упруги и гибки,

Будет изранена больно шипами рука…

Я принесу их, сияя лучами улыбки,

Но за улыбкою спрятана будет тоска.

49

Пустынен город в серой мгле…

Передо мною на столе —

Подарок Ваш и Ваш привет,

Душистых ландышей букет.

Я оторвать не в силах глаз, —

Он молча шепчет мне о Вас.

Когда его Вы дали мне,

В неясной, бледной вышине

Казались звезды далеки.

На миг коснулись Вы руки.

На миг… Но в ландышах живут

Воспоминанья тех минут.

О Вас не думать не могу…

А звезд ведь не было. Я лгу.

В сияньи северных ночей

Не встретишь их немых очей.

Их в небе не было тогда,

Но для меня зажглась звезда

И каждый ландыш был бокал,

Который сердце опьянял.

53

Вашего приезда я ждала в волненьи,

Видела Вас часто в тайном сновиденьи.

Все вокруг казалось скучно и пустынно

И тянулось время бесконечно длинно…

Как я загорелась, Вас увидев снова!

Я едва сдержала пламенное слово…

Но напрасно вечер долгий Вас ждала я,

С бледною зарею вместе угасая.

Вы с другой смеетесь весело и звонко…

Что для Вас смешная, глупая девчонка?

Я и обижаться права не имею.

Я сама виновна. От тоски бледнею

И, томима мукой затаенной боли,

Я сжимаю веки плотно против воли.

Белой ночи шорох слушаю неясный…

Только ждать и слушать поздно и напрасно!

56

Как Вы напоследок не поймете,

Что мне дорог с Вами каждый час?

Вы сегодня больше не придете…

Бледный вечер для меня угас.

С каждым часом близится разлука,

Вижу Вас я считанные дни.

Для чего же одинокой мукой

Под конец отравлены они?

Дней, часов осталось слишком мало…

О, не отнимайте часть из них!

Я от безнадежности устала,

Напоен тоской мой горький стих.

58

Почему Вы так резко нежданно

Изменились сегодня опять,

Раздражительным стали и странным?

Вашу холодность мне не понять.

Вся горю я вопросом тревожным…

Как рассеян стал взгляд Ваших глаз!

Что казалось еще невозможным,

Стало слишком реально сейчас.

Я напрасно глаза закрываю, —

Расставанье ведь явь, а не сон.

Скоро, скоро к далекому краю

Будет мчать меня пыльный вагон.

Так зачем же, зачем на прощанье

Этот холод, туманящий взгляд?

Ведь и так нестерпимо страданье,

Ведь жесток и без этого яд!

62

Здесь мечты, что наполняли грудь,

Здесь частица сердца каждая строка…

Отдаю тебе все это… Не забудь

Ту, что от тебя теперь так далека!

Из цикла «Странствия»[24]

[I.] Заметки геолога

1930-е – 1940-е годы

Урал

5

С бродягами в лесу я как-то шла,

Им компасом и картой помогая.

И ни в одном не встретила врага я,

И ни один не причинил мне зла.

Для них была я «техник», «паренек»,

И для меня они – живые люди,

В лохмотьев грязных непотребной груде,

И путь их был напрасен и далек.

То были не убийцы и не воры, —

Крестьянский говор выдавал себя.

Я не боялась. Но не смела взоры

Поднять на них, беспомощно скорбя.

6

В болоте, забыв о лесной благодати,

В сплошном комарином несносном бреду,

Весь день мы шагали по сломанной гати,

Таща лошадей за собой в поводу.

Стояли березки, как чахлые гномы,

На кочках болотных качаясь слегка;

Застыли, полны предвечерней истомы,

В бесцветной лазури небес облака.

И только кровавился мох порыжевший

Брусникой и клюквой, красневшей вокруг,

Да изредка птицей, о чем-то запевшей,

Над нами очерчен был в воздухе круг.

Но дым нам поведал близь угольной печи —

Везде человек неуступчиво жив!

Мы спали на досках, расправивши плечи,

Под головы седла свои подложив.

8

С севера, сквозь край тайги жемчужной,

Инеем сверкавшей по утрам,

На Урал я устремилась южный,

Следуя поднявшимся ветрам.

Бросив незаконченное дело

(Со студента много ли возьмешь?)

Я, как птица, к югу полетела,

В крыльях тайно ощущая дрожь.

Времени осталось очень мало,

И от нетерпенья ныла грудь…

Там любовь звала и ожидала,

Властно мне указывая путь.

Поезд я меняла на «кукушку»

И ее вагончик на седло.

Так меня на дальнюю опушку

В маленький поселок принесло.

Золотом сверкал заката полог

В час, когда перед крыльцом избы

Встречен был геологом геолог

И слились навеки две судьбы.

Спрыгнула с седла я, вся краснея,

В брюках, с сумкою через плечо…

Как, наверно, в этот миг тебе я

Сердце опалила горячо.

14

Почему в разлуке краткой

Столько боли и тревоги?

Я душой стремлюсь обратно,

Не проехав полдороги!

Казахстан

4

Ожидая лошадь и казака,

Под разбитым остовом телеги

Я легла, как горсть земного праха.

В мире не было теней и неги.

Был лишь зной, дышавший синей грудью,

Желтое, безбрежное безлюдье,

Километры, пройденные мною

По сухому, огненному зною,

В опаленных травах волны дрожи,

Соль солончаков на черной коже,

Губы, побелевшие от жажды,

Ожиданья срок, прошедший дважды…

8

Прохладное утро прозрачней было,

Чем чистый горный хрусталь,

И, смятая в мягкие складки, стыла

Лилово-желтая даль.

Покой этот не был позже нарушен,

И в мертвый полдневный зной

Недвижный воздух, горяч и душен,

Звенел и пел тишиной.

И только к вечеру над пустыней

Тревожно ветер вздохнул

И с севера сумрак свинцово-синий

Крыло на юг протянул.

И сразу травы запахли нежно,

Поднялся сухой ковыль,

И к небу смерчем в тоске мятежной

Взметнулась крупная пыль.

И вот уже тучи помчались низко

И воздух ранит, как сталь,

И горы, которые были близко,

Ушли в туманную даль.

И кажется жалкой наша палатка…

Но все-таки это – дом,

И спать мы в ней будем крепко и сладко

Под проливным дождем.

14

О, эти ночи на твоем плече,

В безлюдье диком, в маленькой палатке!

Они жары полдневной горячей,

Они пьяняще радостны и сладки.

Любовь здесь точно первобытный дар.

Она подстерегает нас, влюбленных,

И головы нам кружит, как угар,

Струящийся на каменистых склонах.

Мне кажется, что каждая гряда

Холмистых далей выжженной пустыни

След нашей страсти сохранит отныне

Неуловимо, вечно, навсегда.

Восточная Сибирь

3

Какая гордая природы красота!

Безоблачных небес глубокая окраска;

Под синим куполом могучие хребты,

Вдали застывшие, как волны голубые

Окаменевшего былого океана.

И близкие отроги тех же гор,

Уже утратив легкость и прозрачность,

Встают вокруг суровою стеной,

Массивами тяжелыми вершин,

Обточенных жестокими ветрами

И бурными потоками дождей.

И каждая гора, как великан,

Накинув плащ на правое плечо,

Стоит, покрытая косматым лесом

лишь с северной, таежной стороны;

И южный склон ее открыт для солнца,

Ковром цветов невиданных украшен,

Медвяным ароматом напоен.

Широкие, спокойные долины

Лесные тайны ревностно скрывают.

Сюда приходит вечером олень,

Здесь от ручья пугливые косули

Бросаются упругими прыжками

При шуме ветра в дрогнувших кустах.

Широких рек могучее теченье

Не поместить в масштабы человека,

Уверенно, спокойно и легко

Средь острых скал, среди тайги зеленой,

Навстречу льдам они несут на север

Запасы щедрые прозрачных вод.

Еще земля здесь девственно чиста.

Еще рука владельца-человека

К ее груди притронулась едва.

Она еще в истоме сладкой дремлет,

Живя своею первобытной жизнью,

Обманчива, коварна и дика.

[II.] Воспоминания

2

Сгустился в ночь прозрачный вечер,

С низин прохлада поползла.

Рюкзак тяжелый давит плечи,

Однообразен скрип седла.

В дыханьи дремлющей пустыни

Благоуханий странный сплав, —

И конский пот, и запах трав,

И горечь едкая полыни.

Луна, – монгольский круглый щит,

Лицо с раскосыми глазами, —

Как будто, крадучись, бежит

По сопкам сумрачным за нами.

Вершина вправо – голова,

Посеребренная луною.

Вспорхнет испуганная мною

Большая, серая сова.

И под ударами копыт

На месте головы открытом,

Как медью звонкою, гранитом

Земля внезапно прозвенит.

На склоне вычертят узор

Пластов изогнутые складки…

И клонит сон… И до сих пор

Костра не видно и палатки…

Как эти ночи далеки,

И холодок рассветной рани,

И терпкий аромат тоски

Геологических скитаний!

4

У Горного института

А. Алексину

Стоят, как встарь, у берегов суда

И рябь воды отметила фарватер.

И вот меня, как в прежние года,

Приветствует фронтоном Alma Mater.

И голоса, и лица здесь не те.

Но, у колонны одиноко стоя,

В знакомой мне весенней суете

Ищу свое беспечное былое.

Те дни, когда романтика цвела

И мне вскружили голову впервые

Строченый верх канадского седла,

Брезент палаток, сумки полевые…

И все места, обычные потом,

Казались мне заманчивее, верно,

Чем в детстве был заманчив первый том

Вовеки незабвенного Жюль Верна.

Вот девочка. Рюкзак через плечо.

Презренье к будней серому покою

Горит в глазах светло и горячо.

Ведь это я… И я была такою!

Вокруг слова взволнованно звучат

О Синанче, о Кушве, об Иргизе…

Как сладок был пьянящий этот чад!

Но даль узнав, я знаю цену близи!

Без зависти к порывам молодым,

Без сожалений, без невольной дрожи

Вдыхаю я былых мечтаний дым

Под смех и шум задорной молодежи.

Мне кажутся цветением весны

Веселье их, стремительность и сила.

И пусть они останутся верны

Всему, чему сама я изменила!

III. У Пушкина. 1952 г

6

Поэт, не ты ль определил

Мой выбор в юности мятежной,

Не ты ли сердце окрылил

Мечтой опасною и нежной?

Ведь я онегинских примет

Во встречных юношах искала.

Твой стих был путеводный свет,

Из строф твоих я сети ткала,

Чтоб в петли прочные нежданно

Навеки пленницей попасть…

И смелой быть, изведав страсть,

Учила не твоя ль Татьяна?

IV. Закарпатье. 1953 г

Пал на землю сумрак пеленой,

Тихо плещет Тисса предо мной.

Ш. Петефи{269}

3

Как лезвие холодного ножа,

Сквозь выгнутые ветки роз ползучих

Блеснули мне излучина Ужа

И небо синее с обрывком тучи.

Я села на удобную скамью

На набережной города чужого

И отдала фантазию свою

Звучанию неведомого слова,

И незнакомым лицам, и шагам,

И признакам совсем иной породы,

С востока к европейским берегам

Прибитой волнами в былые годы.

Не раз уж выхожу я спозаранку,

Чтоб уловить в живом потоке встреч

Мадьяров горделивую осанку,

Размах бровей, изгиб широких плеч.

Упрямая приверженность свободе

Мне чудится в кочевниках былых,

В преданиях, не гибнущих в народе,

В губах упрямых и немного злых.

Так, любопытства полная, немая,

Брожу в толпе, в горячем блеске дня…

Ведь и во мне течет одна восьмая

Той крови, полной страстного огня!

VI. В Средней Азии. 1956 г

Вновь Казахстан

Земля, седая от жара,

Солнце травы палит.

К древним стенам мазара

След ишачьих копыт.

Чаши сверкающей соли —

Высохшие озерца.

Сердце томит до боли

Желтый простор без конца.

Всадник несется мимо,

Пахнет дымком кизяка…

Юности невозвратимой

Сладостная тоска!

От давней ученицы

Е. Л. Вишневской

Перед Вашим домом теплый вечер,

Над столом – побеги винограда…

Этой краткой и нежданной встрече

Вечно благодарна я и рада.

Пусть болезнь, и возраст, и невзгоды

Облик Ваш знакомый изменили, —

Только внешне Вас коснулись годы,

Сердцем узнаю Вас без усилий.

Знаете, как бережно хранила

Я частицы Вашего наследства?

Многое за это время было,

Но в душе свежо и живо детство.

Ташкент

VII. Крым. Сентябрь 1956 г

«Жемчужина»

Тень моя идет со мною рядом, —

Ей всего лишь восемнадцать лет.

Девочка с печальным карим взглядом

Здесь прошла, оставив легкий след…

Тот же ветер овевает плечи,

Каждый камень кажется знаком.

Как меня волнует эта встреча

С невозвратным юным двойником!

Разве очень я теперь иная?

Да и нет… Года прошли не зря.

Было то всего в начале мая,

А теперь начало сентября.

Верно, я б и больше изменилась,

Но цела все той же страсти связь, —

Я любовь твою ждала, как милость,

А теперь владею ей, смеясь.

VIII. Украйна на одно мгновенье

Январь – февраль 1959 г

Туда, где сердцу было так легко{270}.

А. К. Толстой

Ветер

Свежий ветер детства моего,

Благодатный ветер Украины!

Ощущаю втайне торжество

Над потоком лет седым и длинным.

Разве не с таким же опьяненьем

Я вдыхаю ветер, как тогда?

Разве он не кажется мне пеньем,

Пронесенным в сердце сквозь года?

Ничего унылого и злого

Нет в той песне ныне, как вчера,

Эта песня моего былого

Над простором светлого Днепра!

Васильков

Все также казармы стоят на горе

И улицы тихие дремлют,

И стынут деревья в сквозном серебре,

Роняя снежинки на землю.

У дома площадка… Ты помнишь крокет

И буйных индейцев сраженья?

Но старых орехов под окнами нет, —

Не вижу знакомую тень я.

Не вижу, но помню, как в прочную сеть

Сплетались широкие ветки.

На них я любила часами сидеть,

Как птица в узорчатой клетке.

В ветвях я мечтала о жизни большой,

О подвигах мысли и дела,

И к далям безвестным отважной душой,

Как птица в просторы, летела.

Сплетала покров надо мною листва,

И был он душист и воздушен…

Орехи, наверно, пошли на дрова,

Как доски знакомых конюшен.

Да, нет и конюшен, где выросла я,

Привольно, не зная печали,

Где кони, веселого детства друзья,

Всегда меня ржаньем встречали.

Все кануло в вечность. Но разве забыт

Мир звонкого детского смеха,

И след к водопою ведущих копыт,

И ласковый шорох ореха?

Днепропетровск

Все так же угрожающе огромны,

Над городом, в дымящейся дали,

Вздымаются рядами башни домны,

Как будто боевые корабли.

И Днепр пылает огненным отсветом,

И льется пламенеющая сталь,

И воздух чист от копоти едва ль

Бывает здесь зимою или летом.

Все тот же и бульвар, и старый дом…

Но главное, – могу ль не ощущать я,

Что круг друзей, как в юности, знаком

И горячи их братские пожатья?

С какою благодарностью судьбе

Их позабытых шуток слышу слово

И чувствую их взгляды на себе,

В которых след мальчишества былого!

Мне кажется, что нет у них седин

И сердце молодым задором бьется…

Но тем больней, что все-таки один

На встречу дружбы больше не вернется.

Полонез Шопена

Памяти Евгения Иейте{271}

Когда я слышу полонез,

Я вижу сквозь года разлуки

Ресницы длинные, и руки

Того, кто навсегда исчез,

Я вижу губ изгиб красивый,

Таящий грусти горький яд,

И мне в глаза смотрящий взгляд,

Мучительно красноречивый…

Могла ли страстью я делиться,

Тебе отдавшись одному?

И все же нежности частица

Навек осталась и ему.

Я не подвластна укоризне

И не жалею ни о чем.

Но как признательна я жизни,

Что в ней и он сверкнул лучом!

Из цикла «Тень и свет»[25]

Познай, где тень, – поймешь, где свет…{272}

А. А. Блок

[I.] В блужданьях юности

1930-е годы

Но вы прошли, о ночи безмятежны!

И юности уж возраст наступил…{273}

А. С. Пушкин

Гибель Амундсена

Венок сонетов

1

Опять туда, уже не в первый раз,

Где жизнь не жизнь, а северная сказка,

Полярного дыханья встретить ласку,

В иероглифах льдин прочесть рассказ…

Норвегия давно ушла из глаз

С ее опрятной свежею окраской.

Туман закрыл лиловой полумаской

Далекий запад, где закат угас,

Там где-то мир и в нем дворцы и мызы,

Фабричный дым, трамваи и кино…

Но солнца утомленное кино

Сквозь платья туч сиреневых и сизых

По каплям просочилось. Ночь. Темно.

Над морем воют северные бризы.

2

Над морем выли и стонали бризы,

О солнце плакал черный океан,

Но неба был безрадостен экран,

Его прорвать старался ветер снизу.

Как черный чорт, в молчаньи мрачных стран

Хвостом дробил он водяные линзы,

И были волны мелкие осклизлы,

И слизь лилась из тонких льдистых ран.

Но авиатор только брови хмурил

И сквозь очки его зрачок сверкал.

Ведь там, на льдинах, ужас караулил

Людей, затертых меж угрюмых скал.

Был страшен хохот исступленной бури.

Но самолет во тьме путей искал.

3

И самолет во тьме путей искал, —

Ведь близко где-то погибали люди.

А страстный ветер к самолета груди

Коварным поцелуем приникал.

Безумный треск, как будто залп орудий,

В честь птицы странной сумрак прорезал.

И лишь мотор испуганно дрожал,

Но руль его к покорности принудил.

Была в перчатке кожаной рука

И наливались утомленьем пальцы.

Но в сердце хмель. Неведома тоска

Полярных стран давнишнему скитальцу.

И, разрывая траур черной ризы,

Пропеллер в высоте чертил эскизы.

4

Пропеллер четкие чертил эскизы

Средь холода полярного и сна.

И пышным ртом смеялась глубина,

Сверкавшая зубами пены снизу.

Там выплывали города со дна,

Лепные стены, льдистые карнизы,

Там были Римы, Генуи и Пизы,

Пролет аркад и кружево окна.

Казались шумы звонки, как в Париже,

Собора был торжественен портал,

По белизне скользили чьи-то лыжи…

Но каждый образ гибелью дышал,

И, рассыпаясь, в грязно-черной жиже

Тонули льдины и обломки скал.

5

Тонули льдины и обломки скал,

Разламывались голубые арки,

А ночь смеялась хохотом дикарки,

Когда ей плечи океан ласкал.

Но поцелуи были слишком жарки

И сладкий яд по тучам протекал,

Избыток электричества сверкал

Во мраке раскаленной кочегарки.

А ночь, сдвигая дрогнувшую бровь,

Закутавшись в косматые одежды,

Дразнила волн безумные надежды,

Зеленым светом зажигала кровь.

Они неслись на льдины в жажде приза;

Бока развалин становились сизы.

6

Бока разбитые казались сизы,

И уплывали жирные киты

К окраинам береговой черты,

Где пели умирающие бризы.

И рвали пену плоские хвосты,

Во мгле мерцая перламутром слизи;

Но удалялись, расплываясь, близи;

Но были жутки взгляды темноты…

Как будто онемевшая маркиза,

Перед толпой враждебною одна,

Испугана, беспомощна, бледна, —

Высокий остров плечи кутал в ризы,

Уступы рифов скрыла пелена

И шторм о них дробил свои капризы.

7

И шторм дробил о берега капризы,

Будя на струнах бешеный аккорд.

Он был распущен, сумрачен и горд

И праздновал на море чьи-то тризны.

Он в разрушеньи побивал рекорд,

Жизнь низведя до крайней дешевизны,

Ему бросали стрелы укоризны

Бесцветные глаза дельфиньих морд.

Но он смеялся над тоской тюленей,

И был циничен и беззуб оскал.

Пьянея от угарных сновидений,

Он сладострастья осушал бокал

И трепетал от жажды разрушений…

А самолет был призрачен и мал.

8

А самолет был призрачен и мал,

Но прочностью сверкали блики стали.

На славы и бессмертия эмали

Он линию глубокую врезал.

Порывом мощи крылья трепетали,

Упорный руль полетом управлял.

Он каждый метр движенья записал

В истории исчерченной скрижали.

Пусть к человека кожаному шлему

Ласкалась смерть, пытаясь страх внушить, —

Доказывал он твердо теорему,

Что властен он стихии победить,

И, утопая в отблесках феерий,

Летал в безбрежности небесных прерий.

9

Но в безграничности безвестных прерий

Найти путей проторенных нельзя,

И, в темноте по компасу скользя,

В себе таит он призрачность поверий.

Природа ждет, удар не нанося,

В свою победу над безумцем веря,

Смеясь над дерзким трюком киносерий,

Но наяву трагедией грозя.

Она таит язвительную шутку,

И жадности акуловых утроб

Полна внизу смеющаяся жутко

Морских глубин обманчивая топь.

И самолет теряет нить рассудка,

Мотором сердца отбивая дробь.

10

Мотором сердца отбивая дробь,

Бесследно он в унылом мраке плачет.

О неужели жизнь так много значит

Для путника, летящего без троп?

Но он устал, и винт неровно скачет,

Но он устал от бесполезных проб.

А мать людей, тюленей и амеб

Земля повисла, как гигантский мячик.

К спасению, к возврату взорван мост.

Скривила губы горькая улыбка.

О, даже если жизнь была ошибка,

Узоры были в ней и роз, и звезд…

Не сбиться бы, совсем не сбиться с курса

В горячем стуке огненного пульса!

11

С горячим стуком огненного пульса

Он чувствует, что слишком изнемог.

Нет, не найти потерянных дорог

И не спасут ни Будда, ни Конфуций.

А приговор природы слишком строг,

Сбивается мотор с обычных функций,

В глазах огонь оранжевых настурций.

Ушла опора из-под сильных ног.

Он вспомнил шелк ласкающего платья, —

На берегу стояла в нем жена…

Но жуткой ночи холодно объятье,

Но угрожает смертью глубина.

Он ободрял себя, он лицемерил,

А самолет движеньем тучи мерил.

12

Пространство самолет движеньем мерил,

Хоть сталь сжимал томительный недуг.

В сплетеньи рычагов, колес и дуг

Скрывался ужас, бледен и безмерен.

Исход счастливый слишком был химерен,

Движенье крыльев сковывал испуг.

Вот буря налетела черным штормом.

Был смех ее бесчувственно-устал.

И самолет с тоскою задрожал,

Держась за жизнь в отчаяньи упорном,

Но треск… Разбиты крылья. Будет! Стоп!

Паденье вниз. Он превратился в гроб.

13

И пульс застыл. Он превратился в гроб,

Где человеку будет спать спокойно,

Без сновидений, без улыбок знойных,

Среди актиний, крабов и амеб,

И потекут года движеньем стройным.

Забота болью не наморщит лоб, —

Ему не надо ни дорог, ни троп.

И на земле все те же будут войны.

И маятник столетий отобьет

Ударом мерным: dreizehn, vierzehn, fünfzehn…

Хрустальных брызг ажурен будет взлет,

Блеснет заря оттенками настурций

И обовьют полипы самолет,

В котором дерзкий погребен Амундсен.

14

В нем навсегда похоронен Амундсен,

И места катастрофы не найти,

Как не узнать в бесследности пути,

Какого он держался в небе курса.

Он людям не успел сказать «прости».

Над ним простерло море seine Schürze,

Жизнь, что ему всегда была sehr kurze,

Он оборвал, стремясь других спасти.

Но что ему восторги, лавры, слезы,

Отдавшему любовь полярным льдам

И жившему полней и ярче там,

Где нету будней безобидной прозы?

Не сам ли он дорогу в даль искал,

Туда, где в бездне надрывался шквал?

15

В далекой бездне надрывался шквал,

Над морем выли северные бризы,

Но самолет во тьме путей искал,

Пропеллер в высоте чертил эскизы;

Тонули льдины и обломки скал,

Бока разбитые казались сизы

И шторм о них дробил свои капризы…

А самолет был призрачен и мал.

Но в безграничности небесных прерий,

Мотором сердца отбивая дробь,

С горячим стуком огненного пульса

Пространство он движеньем твердо мерил,

Когда же пульс застыл, нашел в нем гроб

Такой же дерзкий, как и он, Амундсен.

Обыватели

Ну что ж? Если нет несчастий, —

Болезни и нищеты, —

Каждый из них ведь счастлив

И каждый лишен мечты.

II. В дни войн

Внимая ужасам войны…{274}

Н. А. Некрасов

Баллада о пограничном часовом

Ночь… Что такое ночь?

Шелест листвы, луна.

Но если ночь страшна

И ужас не превозмочь?

Если в тревожный час,

Когда небосклон угас,

Никто не придет помочь?

В эту ночь во мгле луна

Не зажгла китайский фонарь.

По сонной земле тишина

Ползла, как едкая гарь.

И там, где шеренга столбов

Отделяла страну от страны

Расстояньем в двадцать шагов,

Не хватало слишком луны.

А там шагал часовой

С безусым, простым лицом,

И мрак над его головой

Свивался тесным кольцом.

Чуть слышен был стук сапог

(Тревогу таил овраг)

И след неуклюжих ног

Оставлял за собою шаг.

Сжимала винтовку рука

И резал ремень плечо,

А в душу ползла тоска,

В глазах горела свечой.

Мелькали столбцы газет

И слухов гремучий газ,

И чудился черный цвет

Лукавых, раскосых глаз.

«О, чорт! даже нет луны.

Не видно на семь шагов».

Часовой, берегись тишины

И ее коварных оков!

Утопая в томящей мгле,

Считал он за мигом миг…

Это вышло, как все на земле,

Слишком просто. Выстрел и крик.

Наступила так быстро смерть

И взгляд так скоро угас,

Что он не успел рассмотреть

Морганья раскосых глаз.

Хватала воздух рука,

И был оскал белозуб.

Предсмертной боли тоска

Легла на изгибы губ.

На шинели сером сукне

Грязью пятно запеклось,

И, как в странном усталом сне,

Светлых глаз блестело стекло.

А наутро вдаль над землей

Полетел радиокрик,

И приемник сказал: «Алло!

К нам отряд враждебный проник.

На посту убит часовой.

Все готовьтесь. Коварен враг».

В эти ночи, плача совой,

Сторожит на границе мрак

И считает с усмешкой злой

Часовых одинокий шаг.

Сражающейся Испании

1. Романсеро

Дон Эргвидо! будьте смелы.

Вы, сразивший столько мавров

В честь Инесс иль Изабеллы,

Ради славы, ради лавров, —

Не сразите неужели

Новых варваров отряды?

Осквернить они успели

Стены древние Гранады.

В Андалузии веселой

Вместо песен – стоны муки.

Ваши замки, ваши села

Жгут безжалостные руки.

Дон Эргвидо, Вы упрямы,

Стиснут меч стальной перчаткой,

Нет прекрасней вашей дамы,

За нее погибнуть сладко.

Но не думайте о смерти,

Будьте также выше мести

И отважно, твердо верьте

В свой успех на поле чести!

3. Испанцам

Довольно романтики средних веков, —

Нам веры она не внушает.

В ней стоны, и вопли, и звоны оков

Бряцанье мечей заглушают.

Испания, в чем же твой блеск уловить?

B чем слава побед над Исламом?

Ты мудрость арабов смогла ль заменить

Не только схоластики хламом?

Ты мавров терпимость сменила костром

И там, где журчали фонтаны,

Там ужасы пыток, и кровь, и разгром,

И черные бродят сутаны…

Довольно романтики боя быков!

К чему кровожадность забавы?

Достойна ль восторга в наш век и стихов

Минутность бессмысленной славы?

Простите, испанцы, я спела не в лад

Невольно для вас романсеро,

Сравнив вас с героем старинных баллад

И с ловким и дерзким тореро.

Я ныне простой посылаю привет,

В народное мужество верю,

И прошлого вашего доблестный след

Сегодняшней мерою мерю.

Дышу я суровостью вашей земли

И сказочных замков не строю,

Но знаю, что миру вы в дар принесли

Мурильо, Сервантеса, Гойю.

И кровь, что струится по вашей земле,

Сквозь самые мрачные годы

Сверкать будет вечно, как пламя во мгле,

Как песня во славу свободы.

Павшему Парижу

1

Лишь мысленно, в мечтах, бывала я в Париже

И, может быть, я в нем не буду никогда…

Но все же мне милей, роднее он и ближе,

Чем многие мои родные города.

Мне близки, как мечта, как четкий сон вчерашний,

Montmartre, Place d’Étoile и Place de la Concorde,

Quartier Latin и Эйфелевой башни

Прозрачный силуэт из легких дуг и хорд.

И в час всемирного безумья и угара

Предубеждениям я заглушить не дам

Мою привязанность к бальзаковским бульварам

И к очертаниям готической Notre Dame.

Мне страшно, что в волнах кровавого потока,

В зияющей тоске разбитых стен и крыш,

В неистовстве огня бессмысленно-жестоком

Погибнет все, чем был в истории Париж.

Его традиции и дух живой и гибкий,

Трепещущий во всем, от Лувра до бистро,

И едкий скептицизм Вольтеровой улыбки,

И мудрость трезвая великого Дидро.

У Десятой Роты

На проспекте у Десятой Роты{275},

Где казармы выстроились в ряд,

Старые чугунные ворота

Приковали горестно мой взгляд.

Как всегда, здесь серые шинели,

Но сукно их жесткое новей…

У решетки много на панели

Матерей, и жен, и сыновей.

Боль мужская прячется за шутку,

В сторону отводятся глаза,

Если, непослушная рассудку,

Увлажнит их жгучая слеза.

А с панели вспененным потоком

Льются и рыданья, и слова.

В ужасе, в смятении жестоком

Не одна поникла голова.

Огненной завесой скрыты дали,

Случай злой в бою неумолим…

Многие теперь лишь и узнали,

Кто насколько дорог и любим.

Что, если еще раз не придется

Встретить милый и привычный взгляд?

Сколько их с победою вернется?

Сколько вовсе не придет назад?

В поезде

4

Сквозь слезы на всеобщей тризне,

Сквозь все кровавые пути

Ужели мне не пронести

Мою любовь к земле и к жизни?

И юной свежестью души

Не буду больше я богата,

И чаша, полная когда-то,

Осколком прозвенит в тиши?

О нет! К упадку не склонясь,

Пусть жизнь бы лучше в буре этой

На ноте звучной порвалась,

Подобно песне недопетой!

Ржевское направление

Ржев и Верхняя Волга!

Я бродила так долго

По лесам той страны,

О которой газеты

Пишут целое лето

Как о фронте войны…

Там, тоскуя о друге,

Все изгибы Осуги{276}

Измеряя пешком,

Я дробила со звоном

По обрывистым склонам

Известняк молотком.

И верхушки осоки

И ромашек высоких,

Откликаясь на звук,

Шелестели мне кротко

О печали короткой

Мимолетных разлук…

И теперь эти травы

И черны, и кровавы;

Обгорели леса;

И летят вереницы

Самолетов, как птицы,

Омрачив небеса.

Вся земля там иная…

Только прежнюю зная,

Как представить могу

Землю смерти и муки,

Землю вечной разлуки

На крутом берегу?

И смешны те печали,

Что осоки качали

Для меня над рекой…

Все мы только с войною

Настоящей ценою

Оценили покой!

Киножурнал

Я рада, я горестно рада, —

Меня переносит экран

Опять к площадям Ленинграда,

Одетым в суровый туман.

Туман и привычный, и милый,

Но город любимый не тот,

Он дышит тревожною силой,

Он страшною жизнью живет.

Вот сосны высокие Луги,

А вот и залив, и прибой…

Но все это в огненном круге,

Очерченном грозной борьбой.

Средь сосен гигантские дула

И жерла глядят на залив.

Там пламя над лесом сверкнуло

И слышится где-то разрыв.

И узкая ленточка вьется

Над крепким плечом моряка…

А сердце и плачет, и бьется,

И в сердце острее тоска.

Мысли в Ленинграде

Все надежды, мысли, мечты

Не выходят из той черты,

За которой наш Ленинград.

Наш Исаакий и Летний сад.

Все, что было привычно нам, —

И седая рябь по волнам,

И осенний дождик косой,

И туманною полосой

Занавешенный берег вод,

И нахмуренный небосвод, —

Все бесценно и мило ныне

Нам, томящимся на чужбине.

Часто чудится Эрмитаж,

В нем унылая тишина,

И у крепости узкий пляж

Омывающая волна.

Стекла выбиты в окнах зал,

И вползает в каждый провал,

Как в ряды зияющих ран,

По утрам холодный туман…

Не порвут пространства, года,

Солнце юга, блеск синевы

Цепь, сковавшую навсегда

Нас с гранитом хмурой Невы.

Нам другого места не надо,

Кроме улицы Ленинграда!

Мой город

Да, самая смерть для меня

Казалась бы в городе проще…

Сады до последнего дня

Цвели, как античные рощи.

Но звук торопливых шагов

Тревожен был в шелке травы,

И статуи белых богов

Исчезли из темной листвы.

Спасая от грозной войны,

Безрадостный сумрак могил

Надолго ли их поглотил,

У солнца отняв и весны?

С собой унести и сберечь

Старалась я зданий окраску,

Орнаментов строгую речь,

Над окнами каждую маску,

Чтоб где-то в чужой стороне

Сквозь думы, тревоги и грусть

Они возвращались ко мне,

Как будто стихи наизусть…

Дворцовая площадь

Там изгиб золотого кольца

Замыкает камея дворца,

А в средине колонна во мраке

Поднялась, как потушенный факел.

Через гребни бесчисленных гор

Все прикован к той площади взор,

Все желанием сердца томимо,

Чтоб осталась она невредима!

Арка Деламота{277}

Е. Залькиндсону{278}

Помните, сказали как-то Вы:

«Знаю я, что здесь красот без счета,

Но ничто на берегах Невы

Не люблю, как арку Деламота,

Что ее величественней взлета

На глубоком фоне синевы?

Прогуляйтесь как-нибудь опять

В Новую Голландию на Мойку!

Но, чтобы досчатых складов стройку

И невзрачный двор не замечать,

Лягте на пустынном берегу,

И тогда, темнея четкой рамой,

Арка напряженную дугу

Развернет с энергией упрямой,

Тяжкий, гордый и суровый свод

С вызовом взметнувши в небосвод», —

Будто листьев груду золотую,

Я друзей далеких имена

Ворошу нередко и тоскую

Вечером у темного окна.

Вспоминая связанное с ними,

От предчувствий горестных дрожу,

И в листве осенней Ваше имя,

Как листок кленовый, нахожу.

Живы ли? Шевелится забота

И о Вас душа моя болит…

Если рок нам встречи не сулит,

Для меня Ваш образ будет слит

Навсегда с дугой упругой взлета

Несравненной арки Деламота.

На Сенатской площади

Как сон, приснившийся когда-то,

Я вспоминаю в дни войны

Себя на площади Сената

Среди полдневной тишины.

Казалось, было даже тише,

Чем в дни обычных, мирных лет,

И был гирляндою мальчишек

Украшен невский парапет.

Удили. Дуги плавно гнулись,

Блестели лески над рекой…

Но звуки странные спугнули

Неверный, призрачный покой.

То, от беды, от злой погони

Его заранее храня,

Под чепраком бетонной брони

Скрывали медного коня.

Проститься с ним пришла я поздно, —

Уже не видно седока,

Лишь там, вверху, в порыве грозном

Простерта гневная рука.

И я ждала, еще не веря,

С душой, застывшею, как лед,

Что в небесах стального зверя

Смертельный прозвучит полет…

В кино

Экран в огне. Дымится Севастополь

Парами крови, гарью от руин.

То здесь, то там – обуглившийся тополь,

И надо всем, как грозный исполин,

Не павшая под залпами колонна.

На ней орел не опустил крыла,

Она, как страж сурово-непреклонный,

Над городом сраженным замерла.

В красивой бухте больше не осталось

Ни парусов, ни птиц, ни кораблей.

В глазах людей – упорство и усталость,

В ресницах их – бессонниц едкий клей.

Вот промелькнул разбитый угол дома,

Еще ползет по стенам виноград…

Все моряки мучительно знакомы, —

В любом из них мне чудится мой брат!

За городом сиреневые грозди,

Под ними труп упавшего бойца.

Еще… Еще… И пули, точно гвозди,

Вбивает смерть, не целясь, без конца.

Тяжелый бред, больной и нереальный,

Безумный сон, зовущийся войной…

Лишь небосклон, как прежде беспечальный,

Струит лучи, и тишину, и зной.

Весна и война

Радость жизни, листьев цвет!

Солнца брызнет желтый свет.

Клочья туч ускользнут,

Бродит луч там и тут

И к коре березы белой

Льнет, ласкающий и смелый.

И, однако, где-то там,

По таким же вот кустам,

Свежим, клейким и шумящим,

Ароматами пьянящим,

Смерти слышен страшный шаг.

Тише, тише! Рядом враг…

Шелест шин по траве,

Рев машин в синеве,

Всюду смерти бледный лик,

Грозен, низок и велик…

Стоны, кровь, безумья сны, —

Оскорбленье для весны.

Тяжесть горя в беге дум,

Вдруг и горек, и угрюм

Стал небес синий свод,

Луч исчез в бездне вод.

Трепещу, бледнею вновь,

В бликах солнца вижу кровь,

В легкой тени – мрак могильный…

И клонюсь в тоске бессильной,

Сострадая, негодуя,

На зеленую траву я.

А вокруг светел мир.

Солнца круг, жизни пир.

Облака, лес, поля,

Даль, река, вся земля

Слили вместе мощный клик:

Неуместен смерти лик!

Разум плачет, разум знает,

Сердце ж знанье отвергает

И весне приносит дар,

Позабыв на миг кошмар.

Гибель готики

То, что стремилось к небу века,

Как вдохновенный порыв,

Грубо разрушил взрыв.

Чья же посмела рука

Не пощадить века?

Что уцелело от страшных ран?

Какой собор не сожжен?

В руинах ли Реймс, Руан?

Оправятся ли от ран

Шартр, Амьен и Дижон{279}?

Даже ужасней смерти людей

Гибель твердынь таких.

Сколько мечты, таланта, идей

Лучших из лучших людей

Вложено в камни их!

Может ли что тяжелее быть,

Чем достичь роковой черты

И гибель культуры той пережить,

Которой частица – ты?

Фландрии

Тебе пора проснуться, Тиль,

И гневным запылать румянцем!

С фашизмом грязным по пути ль,

Как прежде с Альбою, фламандцам?

Из чащи бедствий и обид

Давно уж ты так горько не пил.

Когда же в сердце застучит

Клааса позабытый пепел{280}?

В Италии

Там, верно, каждый угол, каждый дом бы

Теперь мое вниманье приковал.

Мне кажется, что, несмотря на бомбы,

В Италии огромный карнавал.

Еще налетов города боятся

И разрывают взрывы тишь ночей,

Но вновь надежд иссякнувший ручей

Сбегает с гор, и оживает пьяцца{281},

Его взметнув фонтаном к небесам,

И вот Нептун позеленевший сам

Готов средь брызг от радости смеяться.

А как хорош, наверно, был момент,

Когда в Милане ныне

Разбили монумент

Безглавый Муссолини!

Когда сломали мы

(Мы сердцем там ведь были)

В Милане дверь тюрьмы

(О, первый луч из тьмы —

Паденье всех бастилий!)

Детское Село

Все те же мы: нам целый мир чужбина;

Отечество нам Царское Село{282}.

А. С. Пушкин

1

Все погибло. Но я не верю,

Я сознаньем не обниму

Невозвратную ту потерю,

Недоступна она уму.

И в сияньи живом и ярком

Сохраненных памятью дней

Я мечтой блуждаю по паркам

Среди шорохов и теней.

Ко всему я нежность лелею,

Я любую помню скамью,

Каждый куст, беседку, аллею,

Охранявшие юность мою.

6

Благослови, ликующая муза,

Благослови, да здравствует лицей{283}.

А. С. Пушкин

В разрухе уцелел лицей. Не чудо ль?

Но неужели кров тот мог бы пасть,

Где расцвела мальчишеская страсть,

Пленявшие гусар задор и удаль,

И музы покоряющая власть,

И дум, и чувств, и вдохновений тайна?

О, пусть лицей не чудом уцелел,

Но верится, что цел он не случайно,

Раз в нем поэт и вырос, и созрел,

Любил впервые, и впервые пел.

Памяти Владимира Виленкина{284}

1

Верхом проделав за день путь далекий,

Мы заблудились к ночи среди гор,

Густою чащей, темный и высокий,

Стоял над нами непроглядный бор.

О камни спотыкались наши кони,

Могли нам ветки головы снести…

Нам, спешившись, тащить, а не вести,

Пришлось коней, стирая в кровь ладони.

Порою лишь далекая звезда

Сквозь спутанную чащу пробивалась…

Но спутник мой был весел, как всегда,

Невольно я в ответ ему смеялась.

И ободрял его шутливый смех, —

Такой беспечный, легкий и задорный,

Что верилось, – не только в чаще горной,

Что в жизни, всюду, ждал его успех.

Гудок на дальних шахтах вывел нас

Из сопок на извилины дороги,

Мы сели в седла. Был полночный час,

Все тело ныло… Отнимались ноги…

«За сколько тысяч, – засмеялся он, —

Сейчас вы этот путь свершили б снова?» —

«Нет, ни за сколько… даже миллион

Отвергнуть я в бессилии готова», —

«А если бы страна вас позвала

Немедленно и для большого дела?» —

«О, пощадите! Я бы не сумела…

Вы видите, – я падаю с седла», —

И вдруг из тьмы, без шутки, прост и строг,

Раздался голос вновь… И был он звучен:

«Пусть был бы я в сто крат сильней измучен, —

Я и тогда бы без раздумья смог».

Мга{285}

Вот и Мга… Упало сердце, сжалось,

И рука повисшая дрожит.

От селенья много ли осталось?

Всюду ямы, лом и блиндажи.

И деревья черные без веток,

И ряды окопов у реки,

И колючих проволочных сеток

Спутанные, ржавые клубки.

Вся земля изранена, изрыта,

Вихрь стволы высокие скосил…

Сколько же лежало здесь убитых,

Так еще недавно полных сил?

Сколько юных, жизни не узнавших,

Прямо с ученической скамьи

В страшной битве воинами ставших

И сложивших головы свои?

Каждый был кому-то мил и дорог,

Был желанен и незаменим,

А теперь лишь листьев мертвый ворох

Равнодушно шелестит над ним.

Не отыщет и могилы сына

Сгорбленная горестями мать,

Чтоб над ним дрожащую осину,

Слезы проливая, обнимать.

И земли не распознает пяди,

Где, подняться тщетно торопясь,

Он лежал, и слипшиеся пряди

Красная засасывала грязь.

Возвращение

Там, за стеною, город мой,

Уже закутанный зимой

В снежинок сетку кружевную.

О, каждый угол я ревную

Ко всем, ко всем, кто ходит там,

По переулкам, по мостам!

Быть может, с памятников броня

Военных дней уже снята,

И рвутся бронзовые кони,

И сфинксов каменных чета,

Забыв египетские Фивы

И зной небесной синевы,

Вновь засмотрелась на отливы

Сердито вспененной Невы…

А я, бессильна и больна,

Лежу, в мечты погружена.

И вижу я одну лишь крышу,

Да посреди стены пролом,

Да снег и ветки за стеклом,

Но город я, как песню, слышу,

И звон трамваев, и гудки,

Как дальний гул родной реки!

У Адмиралтейства

Не чудо ли, что уцелел фасад

И хрупкий гипс?

Вот взгляд мой замечает,

Как с крыши опустившийся канат

По ветру «люльку» плотничью качает.

Над площадью, над садом, над рекой

Прошел снаряд. Но кто-то без опаски

Спешит исправить сломанные маски

Из «люльки» отмороженной рукой.

Качнулись люстр хрустальные подвески,

Посыпалась известка с потолка…

Но чья-то кисть, послушна и легка,

Копирует испорченные фрески.

Так непреклонно здесь ни день, ни пять,

Под рев бомбежек, в грохоте орудий,

Чтоб здание от смерти отстоять,

Про смерть, про голод забывали люди.

Казалось, страсть рассеивала мглу

Зимы блокадной бесконечных чисел.

И подвиг их величием превысил

Адмиралтейскую иглу!

Ленинграду

Не знала занесенного меча я

Войны кровавых бед,

В столбцах газет лишь с ужасом встречая

Твоих страданий след.

Что в том, что мыслью, сердцем и тоскою

Всегда, всегда с тобой,

Следила я за каждою строкою,

Дышавшею борьбой,

Звеневшею несокрушимой сталью

Твоих суровых дел,

Деля в душе с мучительной печалью

Жестокий твой удел?

Не мне писать про голод, про блокаду,

Про мужество людей,

Из тел своих воздвигнувших преграду

Врагу к красе твоей.

Ведь не опишешь, крови не увидя,

Какого цвета кровь,

И, издали любя и ненавидя,

Докажешь ли любовь?

День Победы для всех

Сегодня смерть побеждена,

Ее разгульный пир прервался,

Ее рука отведена

От жизней тех, кто жив остался.

О, день, несущий дивный дар!

Твой шаг торжественный я слышу.

С победным пением фанфар

Вступает мир под нашу крышу.

Мы знали все, что он придет,

Четыре года, страшных года,

В крови, в труде творил народ

Великий миг его прихода.

Но если и в тылу далек

Казался он еще давно ли,

То как же был безмерен срок

Для тех, кто изнывал в неволе,

Для тех, кто жил в грязи, в огне,

В окопах, в проволочной чаще

Мечтою о грядущем дне,

Сегодня ставшем настоящим?

В Пушкинских парках

1

Не деревья, а голые палки

Я видала во многих местах.

И на них, как на черных крестах,

Отдыхали угрюмые галки.

Потому-то и счастлива я,

Что остался зеленым наш сад

И за легким плетеньем оград

Не одна уцелела скамья.

Страшен остов дворца, – не печален…

Но могло бы и парка не быть!

Временами и ужас развалин

Эта мысль заставляет забыть.

[III.] Былого сны

Смотреть в былое, видеть все следы{286}.

В. Я. Брюсов

Дон Кихот

На старой кляче, в ржавых латах,

Нелепый, тощий и смешной,

Он – страшный призрак над страной

В лучах багрового заката.

Он ищет грозного врага,

Он весь ушел в иное время,

Когда легко ступала в стремя

Отважных рыцарей нога.

Пусть ветхи древних замков кровли

И тяжесть лат не давит плеч,

И воцарился дух торговли,

И деньги заменили меч, —

Не видит он житейской прозы,

И разве замечает он,

Что только хохот и угрозы

К нему летят со всех сторон?

Идет он к цели небывалой,

Упрям и предан до конца,

Без жалоб отерев с лица

И кровь, и пыль рукой усталой.

В веках повсюду на земле

Проложен путь его безмерный,

И трезвый Санчо, – спутник верный, —

За ним плетется на осле.

Баллада о Спартаке{287}

И сказал перед битвой так

Вождь рабов, фракиец Спартак:

«Мы деремся в последний раз,

Перед нами жестокий Красс{288}

Легионы выстроил в бой,

А за ними – к Альпам пути,

Где дорогу из нас любой

В край родной сумеет найти.

Пусть дорога та далека

И на ней опасности ждут, —

Галл суровый нам даст приют,

И ни римский меч, ни рука

(Хоть и очень она длинна

И недаром внушает страх)

Нас не смогут настичь в горах

Недоступной этой страны.

Ясно нам, что значит попасть

Рыбе в цепких сетей улов,

Потому я не трачу слов.

Мы должны победить иль пасть!» —

На суровый, открытый лик

И на сталь его светлых лат

Обращен был каждого взгляд.

Был, как вождь, он мудр и велик

И, как брат, заботлив и прост.

Вился по ветру конский хвост

Над высоким шлемом его.

О победе он божество

Перед битвою не просил,

Превосходных вражеских сил

От лазутчиков зная счет.

Но раба свобода влечет

И в отчаяньи крепнет дух.

И вождя был точен расчет:

Каждый будет биться за двух.

Разгоралось сиянье дня.

Спартаку подвели коня.

Но, накидку роняя с плеч,

Он вонзил ему в сердце меч,

И воскликнул: «В пешем строю,

Как и вы, я буду в бою,

Нам добыча не дорога

И стремленье наше не к ней.

Но, разбив сегодня врага,

Мы получим много коней.

Чтоб скакать до Альпийских гор,

Их меняя, во весь опор.

Если ж смерть настигнет меня,

Мне не надо совсем коня», —

А нахмуренный консул Красс,

Из ножон вынимая меч,

В этот раз без всяких прикрас

Произнес перед войском речь.

И грозил легионам он:

Каждый пятый будет казнен,

Если в страхе за жизнь свою

Содрогнутся в этом бою.

Ярко-красен был мягкий ворс

На плаще за его спиной,

И тяжелый, обрюзглый торс

Был закован в панцирь стальной.

Золотых весталок игра,

Блеск рубинов и жемчугов,

Щит чеканный из серебра

И на нем – фигуры богов…

Так в лучах встававшего дня

Он застыл, надменный богач.

Вот ему подвели коня.

Вот уж конница мчится вскачь

И несется дротиков рой

На спартаковцев пеший строй.

И до неба взметнулся прах,

И затмил сиянье лучей.

И не выдержал стойкий враг

Окрыленных страстью мечей.

Посреди сгустившейся мглы

Легионов никнут орлы…

Но триарии введены,

Завязался на флангах бой,

И к резервам сигнал войны

Донесен призывной трубой.

И на помощь римским рядам

Устремилась конница вновь

По резни жестоким следам,

Рассыпая брызгами кровь.

И когда со склонов вползла

Тьма ночная в красный ручей,

Решена победа была

Перевесом римских мечей.

И Спартак в сражении пал.

И, как черный ревущий шквал,

Смерть снесла без счета голов,

Но никто не сдавался в плен.

Не сгибал дрожащих колен,

Не кричал о пощаде слов,

Лишь немногие скрылись в лес.

Красс с коня усталого слез

И найти на поле велел

Труп того, кто бунтом своим

Потрясал, и дерзок, и смел,

Столько лет изумленный Рим.

Но среди бесчисленных тел

Тех, кому был сужден удел

Пасть от грозной его руки,

Он разрублен был на куски,

Так что Красс, разъярен и груб,

Не нашел для глумленья труп.

Из цикла «Листья аканфа»[26]

Посвящаю и это любимому П. Ч.

Все – зовы грез, все – зовы к песне;

Лишь видеть и мечтать умей!{289}

В. Я. Брюсов

Мой город

1930–1940 гг

Люблю тебя, Петра творенье,

Люблю твой строгий, стройный вид…{290}

А. С. Пушкин

Весна

Смеется солнце-чародей,

И празднично блестят панели,

И даже лица у людей

На солнце сразу посветлели.

Окрашен в новые цвета

Еще недавно серый город,

И глубь небесная не та,

И облаков сияют горы.

И я, от воздуха пьяна,

С улыбкою ресницы щурю.

Струится мне в глаза весна

Тенями, бликами, лазурью.

На Аничковом мосту

Синее небо над нами,

Стекла в веселом огне,

Солнце лучистый орнамент

Чертит на светлой стене.

Даже на серой панели

Бликов узорных игра.

Воды Фонтанки оделись

В легкую сеть серебра.

И, удержав беспокойных,

Рвущих поводья коней,

Юноши, гибки и стройны,

В бронзе застыли над ней.

На набережной

Из веток черных и безлистных

На теплой желтизне стены

Сквозные сети сплетены

Для ловли бликов золотистых.

У берегов остатки льда;

Дрожат на мокрых камнях тени,

И равнодушные ступени

Ласкает сонная вода.

Слегка пьянит неясный запах

Реки, и ветра, и весны,

И лев как будто видит сны

И дремлет на гранитных лапах.

На солнце жмурится дельфин,

Обвившись тесно вкруг флагштока.

И хочется уплыть далеко

На голубых обломках льдин…

Фонтанка

Фонтанка как черная бездна, и в ней

Блестящие капли остывших огней.

Как небо, бездонна ее глубина;

Там легкая звездная россыпь видна.

И млечной дороги сияющий хвост

Змеится под тяжко повиснувший мост…

Но вновь под упругою аркой моста

Сгущается влажным клубком темнота.

Ни бликов, ни всплесков. Черна и тепла,

Граниты устоев вода обняла.

Нева

В скитаньях дальних я видала

И Обь, и Лену, и Иртыш,

И Волги ласковую тишь,

И ширь холодного Байкала.

Но для меня прекрасней нет

Невы, закованной в граниты,

Чертящей с вызовом сердитым

На серых камнях влажный след.

Что с ней сравню я среди лета,

Когда она в полдневный зной

Одета дымкой золотой,

Как на картинах Каналетто{291}?

Или в сырой, ненастный день,

Когда мосты туманом скрыты,

И краски стерты и размыты,

И крепость высится, как тень?

Люблю густых туманов грусть я,

Свинцовых волн седой отлив

И сизые просторы устья,

Переходящие в залив;

И сочетание покоя

Одной из самых гордых рек

Со всем, что создал человек,

Столицу на болоте строя.

Адмиралтейство

Где Невский к сердцу Ленинграда

Стремится, как стрела,

Там строгий куб связал фасада

Два длинные крыла.

И арка линией, упругой,

Как плавный взлет волны,

Вписала контур полукруга

В простую гладь стены.

На глади той сурово-скромной

Великолепен вид

Могучих, стройных и огромных

Шести кариатид.

И, – символ поисков чудесных

Путей вокруг земли, —

Два тяжких шара сфер небесных

На плечи их легли.

Так основательность и прочность,

Морских наук черты

И навигаторская точность

Здесь в куб и шар слиты.

На мосту

Вот мой город, словно Амфитрита{292},

В пене, в брызгах, в серых облаках.

Ветер треплет резко и сердито

Паруса на легких челноках.

Водяные взмыленные кони

Бросили чугунные мосты,

Понеслись в стремительной погоне,

Изгибая кольцами хвосты.

И, покинув строгие фронтоны

Для раздолья бурного реки,

Затрубили весело тритоны

В раковин тугие завитки.

И в порыве радостном, не споря

С бегом туч, с течением воды,

Уплывают в даль, в просторы, в море

И дворцы, и шпили, и сады.

Красота и ясность города

Красота и ясность города —

Башня замка для меня.

Синева морского ворота,

Голубые искры дня…

Шпили, ввысь златыми пальцами

Направляющие взор,

Цветники живыми пяльцами

Развернувшие узор…

Так и замкнута нарочно я

В этом замке над рекой,

Чтобы мира тьма полночная

Не тревожила покой.

Утро

Я выхожу. Меня тревожит шорох

Сухой листвы, опавшей до утра,

Но вместе с грустью отшумевший ворох

Старик собрал в два светлые ведра.

Роса слегка посеребрила ведра

И ватной куртки вытертую ткань.

И вот уже мне кажется, что бодро

Звучат шаги прохожих в эту рань.

Как призрачны, как хрупки камня глыбы!

Как сух и свеж осенний холодок!

Аэростат сияющею рыбой

Плывет на розовеющий восток.

Проносятся трамваи сквозь аллею

К окраинам в далекие концы.

В голубизне туманной голубеют

На куполе мечети изразцы.

И девочка с охапкою цветов,

Последних флоксов, белых и лиловых,

Идет, смеясь, вдоль стриженных кустов,

Стряхнуть листву последнюю готовых.

Ледоход

Я вечером бродила у Невы,

Тревогой неосознанной объята.

Зловещ был блеск багрового заката.

Косились грозно бронзовые львы.

И трещины на корке ледяной

Черней и угловатей стали к ночи.

И чудилось, что чей-то гнев клокочет

В оковах льда, разбуженный весной.

В настороженном, обманчивом мраке

Влажный туман приникает к земле.

Делает странные, жуткие знаки

Тень колокольни, качаясь во мгле.

Туча раскинула тяжкие крылья,

Страшно вздымается невская грудь,

Будто последним безмерным усильем

Панцирь холодный стараясь стряхнуть.

После призраков ночи

Весел солнца восход.

И гудит, и грохочет

На Неве ледоход.

Камни берега тонут

В мутной пене реки,

И гранитные стонут

Под напором быки.

Мчится льдин веселых стая,

Будто белых чаек рой,

Ветер гонит их, играя,

Резкий, свежий и сырой.

Гонит в клочьях легкой пены,

Бег скользящий окрылив,

Прочь из каменного плена

В бурной Балтики залив.

А к вечеру дремлют разбитые льдины

И только неслышно качает река

У берега щепки с волокнами тины

И баржи большой смоляные бока.

На том берегу полосой голубою

Застыла прозрачная, светлая пыль,

И солнце закатное тонкой иглою

Пронзил золотой петропавловский шпиль.

Первое мая

Видишь вновь сверкающий кумач ты

Языками радостного пламени

На мосту змеящихся флажков?

Корабля украшенные мачты,

На носу тяжелый бархат знамени,

Фон текучий волн и облаков?

Как и прежде, огоньков гирлянды

Вдоль бортов, на реях, отраженные

Темною поверхностью Невы.

Песни, и оркестры, и джаз-банды

Слушают, немного удивленные,

В эту ночь не дремлющие львы.

В сутолоке уличного бала

Памятников бронзовые лошади

Скачут сквозь движение толпы,

И, как люстры праздничного зала,

Сыплют зерна спелые на площади

В небе запылавшие снопы.

В летний день

Без цели я в бездумности счастливой

По городу блуждаю целый день,

Порой сажусь на теплую ступень,

Над гладью вод, недвижной и ленивой.

От парапета каменного тень

По цвету сходна с синеватой сливой.

Закрыв глаза, я вижу сад, плетень

И дали с колосящеюся нивой…

Так вся земля отражена на дне

Души моей наполненного кубка,

Как будто сон, прозрачно-золотой.

…Но вздрогну вдруг и станет страшно мне,

Что это сон… и счастье, мир, покой, —

Все, как стекло сверкающее, хрупко.

В дождь

Сегодня город сумрачен и строг,

Вздымаются серебряные крыши.

Блестит асфальт. Вздыхают листья тише.

Как бисер, капли прыгают у ног.

И будто тень раздумий и тревог

Сгущается угрюмо в каждой нише…

И под дождем тоска моя все выше

Растет, как голубой чертополох.

Нет, это не тоска. Всего лишь грусть,

Прозрачная, как будто капли меда,

Как липы осыпающийся цвет.

Струится дождь с ресниц моих. И пусть.

Там, за густой завесой небосвода,

Не меркнет вечный золотистый свет.

На детскосельском кладбище

Я помню, что росли там незабудки,

Такие крупные, что я нигде потом

Подобных не встречала никогда.

Вот мимо серой полусгнившей будки

Часовенки со сгорбленным крестом

Вступаю я в минувшие года.

И здесь войны пылающие стрелы

Оставили развалин страшный лом,

Не пощадив спокойствия могил.

Но кое-где и памятники целы,

И вновь тропинки шепчут о былом,

О тех, кто был и дорог нам, и мил…

Я вижу: голубая стрекоза

Летит за золотистой стрекозой…

Не образ ли подруги с ними слит?

Не друга ль незабвенные глаза

Опять сияют светлой бирюзой

Мне в незабудках у могильных плит{293}?

На Карповке

Сегодня не видны ни цвет воды, ни муть,

Все скрыто под стеклом поверхности зеркальной.

Ей, отражая мир, дано теперь блеснуть,

Как и тебе, поэт, и синевой кристальной,

И взлетом медленным тяжелого жука,

И платья яркого мелькнувшею оборкой…

Все точно передать с внимательностью зоркой,

Но все преобразить и изменить слегка.

Деревья стройные, удвоив, изогнуть,

Едва дышать, чтоб рябь листву не размывала,

И арку под мостом изысканно замкнуть

Строжайшей линией спокойного овала.

Вдруг камень, надломив в воде застывшей ветки,

В осколки синие разбил ее стекло,

И золото лучей, как петли светлой сетки,

Кругами плавными, сверкая, потекло.

Но, склеив через миг разбитые куски,

Опять, как небеса, бездонна гладь реки.

Квартира Пушкина

Мы входим в дом, в интимный скрытый мир.

Над бездной лет смешались дни и числа.

Здесь кажется изысканный ампир

Исполненным особенного смысла.

Нам верится, что вот такой же был

Диван в несохранившейся гостиной.

Со стен глядят с жеманностью старинной

Те женщины, которых он любил,

И те друзья, что сосланы «далече»,

Те, что из жизни навсегда ушли…

Мелькнут в дверях сверкающие плечи

Немыслимо прекрасной Натали.

И прозвучат у окон вдоль решетки

Шаги коня, и звонки, и легки.

Чей взгляд стальной? Чей профиль слишком четкий?

Полупоклон… Приветный жест руки…

Как хорошо, что окна кабинета

Обращены не к Мойке, а во двор!..

Его прикосновений до сих пор

Незримый след здесь берегут предметы.

Кто передаст, кто нам расскажет, – кроме

Вот этих книг, шкатулки и свечей,

Деливших с ним бессонницу ночей, —

Как одинок бывал он в этом доме?

Луч осени, любимой им, дрожит,

Как отблеск жизни, в рукописей связке…

Но гипс холодной, неподвижной маски

Безжалостно нас рядом сторожит.

Над местом смерти, будто над могилой,

Бледнею я… И все же, как струна,

Как стих его, с торжественною силой

Вокруг поет о солнце тишина.

Ладожский лед

Из Ладоги, игольчаты и колки,

Прозрачные, как белая слюда,

Проходят льды, чтоб, распадясь в осколки,

В морской воде растаять навсегда.

Сбегают вниз проворные ступени

С сочувственным вниманием взглянуть

На то, как льды без скорбных сожалений

Последний свой заканчивают путь.

И если вдруг зацепится устало

Зазубренная льдина за гранит,

Касание холодного кристалла,

Как ласки след, он долго сохранит.

У Петропавловской крепости

Где некогда зловещая карета

Въезжала в пасть разверзшихся ворот,

Там на песке, пушистом и согретом,

Резвящихся детишек хоровод.

И голые коричневые спины,

И взлеты рук и чаек в синеве,

И шумные мальчишки, как дельфины,

Ныряющие весело в Неве.

И зонтики, – огромные пионы, —

И пестрые костюмы модных дам…

Напрасно мысль уносят бастионы

К пугающим, как призраки, годам.

Их мрачный вид печален, но не страшен,

И, сторожа неволи и цепей,

От мертвых стен до безоружных башен,

Они – лишь тень жестоких эпопей.

Трава растет меж серых камней ныне,

Там, где шагал угрюмый часовой.

О, если б все насилия твердыни

Так заросли беспечною травой!

Плен и свобода

Ты, вольная в неволе городов…

Н. С. Тихонов{294}

В плену у города, средь каменных оков,

У серого гранитного причала,

Где пылью оседает прах веков,

Где бастион дал городу начало,

Свободна я, как птица над Невой,

Неприхотливо праздная, живая,

На миг полет замедлившая свой,

Крыло в лучах горячих согревая.

Душа свободной может быть всегда,

Когда она, как камни, молчалива,

Упряма и упорна, как вода,

Бегущая в объятия залива,

Презрев ее сжимающий гранит,

Его оков не признавая гнета;

Когда она, как птица, сохранит

Размах крыла для вольного полета.

В Михайловском саду

Памяти Е. Иейте

В саду, вон там, на скамейке дальней,

Куда я теперь смотрю,

Когда-то друг мне сказал печально:

«За слезы благодарю».

Холодной руки коснулся губами,

Отвергшей его руки…

И душу мою опалило пламя

Прощальной его тоски.

Так много лет промелькнуло мимо…

И каждому в беге лет,

Тебя любя и тобой любима,

Я так же сказала б «нет»,

А все же здесь, у скамейки этой,

Всегда я чувствую дрожь,

Грущу и помню… И ты не сетуй, —

Он был на тебя похож.

Искусство

1935–1955 гг

Этот чистый одинокий голос,

Голос давней жизни, от которой

Только красота одна осталась!{295}

И. А. Бунин

Посвящаю Б. С. Коковкину

Посвящение

Искусство тем прекрасней,

Чем взятый материал

Бесстрастней:

Стих, мрамор и металл{296}.

Т. Готье – Н. С. Гумилев

Не говори, что сух мой стих,

Что я люблю одни лишь камни, —

За ними чудится всегда мне

Создатель вдохновений их.

Я вижу в них порыв творца

И твердость воли непокорной,

Труд кисти, молота, резца,

Руки искусной и упорной.

Мне дорог мрамор, холст, металл,

Не потому, что он бесстрастен, —

Хранить он оттиск мысли властен,

Он – страсти вечный пьедестал.

Перед величьем гор и рек,

И далей без границ, без краю

Не с тем восторгом замираю, —

Ведь их не создал человек.

Готические мастера

Вчерашний раб духовной власти

И схоластических идей,

На капителях лепит мастер

В соборе грозди желудей.

Он опьянен познанья жаждой,

Он втайне в землю уж влюблен;

Его пленяет камень каждый,

Цветок, лягушка, птица, клен.

Но листья клена или дуба

Предел ли творческих надежд?

Стремится он наметить грубо

Тела под складками одежд.

Пусть тайный страх его тревожит

Соблазном дьявольской мечты,

Но, восхищенный, он не может

Бежать от женской наготы.

Пора настанет, – кистью страстной

Венеру сам напишет он

И с плотью царственно-прекрасной

Смешает девственных мадонн.

И побледнеют пламень ада

И грозный блеск земных костров,

И даже райская награда

Пред жизнью – лучшим из даров.

В. А. Рождественскому

В мире дел простых и привычных

Чародеям только дано

Отыскать посреди обычных

Золотое веретено.

Чтоб, кружась, оно пело песни

И умело из жизни вить,

Многоцветных лучей чудесней,

Золотую, как солнце, нить.

И сплетались бы нити в сети,

Сквозь которые видит взгляд

Все в прозрачном, праздничном свете:

Расцветает гранитный сад,

И приходят к пруду камены

По утру кормить лебедей,

И над старым парком бессменны

Зори юных, ласковых дней…

Каждою минутой дорожи

Каждою минутой дорожи, —

Каждая минута – капля жизни, —

Чтоб, достигнув жизненной межи,

Не предаться поздней укоризне.

Что ценнее дара жить и мыслить,

Видеть, чувствовать, творить,

Тайны мира разумом осмыслить,

Слушать мир и с миром говорить?

Не растрать же даром дней и сил!

Времени дано нам очень мало,

Чтобы каждый в жизни совершил,

Что в его возможностях лежало.

Призвание

Там, где творческий труд,

Будничной прозы нет;

Радостно дни бегут,

Каждый огнем согрет.

Только сумей найти

В жизни свои пути.

Цели одной во власть

Силы отдав и страсть.

Любите землю

Любите землю, помните, – она

Цветет красой веселой и зеленой,

Пока ее ласкает взгляд влюбленный,

Пока для сердца радостна весна.

Но если человек ее обидит

Холодным равнодушием своим,

Он красоты вселенной не увидит,

И станет мир унылым и пустым.

И не за что тогда ему бороться,

И нечем жизни горестной помочь,

И будет даль черна, как глубь колодца,

Где даже в полдень воцарилась ночь.

Я все люблю, что борется с судьбой

Я все люблю, что борется с судьбой,

Все непокорное, что рвется на свободу, —

Ревущую в ущелье непогоду,

Косматых волн всклокоченный прибой,

И молнию, разрезавшую тучи

На черные, зловещие клочки,

Дубовый лес, негнущийся, могучий,

И подо льдом грозящий рев реки.

Избранные переводы[27]

Украинские поэты

Тарас Шевченко{297}

Из поэмы «Гайдамаки»{298}

1

Проходят дни в багряном свете,

А Украина вся в огне.

По селам горько плачут дети:

Отцы их где-то на войне.

Шумят листы в тени дубравы,

Гуляют тучи, солнце спит,

Во тьму глядят угрюмо совы

И степь широкая молчит.

Лишь волки жутко завывают

В пустом, покинутом селе

И трупы жадно разгрызают

В осенней неподвижной мгле.

Проходят дни. Встают туманы.

Леса теряют свой покров.

Заносят снегом ураганы

Останки страшные врагов.

Зима не прекратила кары,

Метель вражду не занесла.

Пылали заревом пожары

И, вздрогнув, трепетала мгла.

Весна улыбкой разбудила

И землю, и степной простор,

Барвинком синим луг укрыла,

Цветов раскинула ковер.

Ручьи и птицы в чистом поле

И соловей в ветвях в лесу

Встречали пеньем свет и волю

И солнца вешнего красу.

Луна таинственно всходила,

Была пора цветов, любви…

Но и весна не прекратила

Потока алого крови.

Повсюду вспыхивали драки,

Покоя в селах не найти.

В степях гуляли гайдамаки,

Земля горела на пути.

2

Погуляли гайдамаки,

Врагам отомстили,

Украину польской кровью

Щедро напоили.

Погуляли и замолкли,

Надломились силы.

Сгинул Гонта. Не нашел он

Креста и могилы.

Разнесли далеко ветры

Пепел гайдамака

И никто не помолился,

Никто не заплакал.

Зализняк лишь оставался

В свете одинокий.

Услыхал про муки Гонты,

Про конец жестокий,

И заплакал. И впервые

Он не вытер слезы.

Дуб могучий надломили

Огненные грозы.

Тоска сердце истомила

В далекой неволе,

В земле чуждой положила,

В незнакомом поле.

Схоронили гайдамака

Железную силу

И насыпали безмолвно

Над нею могилу.

Заплакали, разошлися,

Кто откуда взялся.

Лишь Ярема молчаливый

Долго оставался.

Молвил тихо: «Усни, батько,

В незнакомом поле;

В нашем поле нету места,

Места нет и воли.

Спи, казак. Могучей славы

Свет не угасает».

И пошел пустынной степью,

Слезы утирает.

Оборачивался долго,

Да не видно стало.

Одинокая могила

Далеко осталась.

______

Посеяли гайдамаки

Рожь в широком поле,

Да посев не им достался, —

Нет на свете воли.

Нету правды, не выросла,

Кривды слишком много.

Разбрелися гайдамаки

По степным дорогам.

Леся Украинка{299}

Отрывки

1

Все, все отражается в песне, как в море:

И бледное утро, и алая кровь,

И темная злоба, и боль, и любовь,

И пламя пожара, и месяц, и зори.

2

На глухом бездорожье тропинок

В беспросветный, суровый мороз

Буду сеять я синий барвинок,

Поливать его каплями слез.

И от слез тех, быть может, растает

Белый снег, пробуждаясь от сна,

И цветы расцветут, и настанет

Для меня еще также весна.

Список иллюстраций

Иллюстрации происходят из домашнего архива племянницы Т. П. Знамеровской – Н. Б. Знамеровской. Многие из них дублируются в ЦГАЛИ СПб (Ф. Р-122) и в Рукописном отделе РНБ (Ф. 1239). Место хранения воспроизведенных в книге произведений искусства указывается особо. В списке иллюстраций и в подписях к иллюстрациям там, где даты не указаны, они составителю неизвестны. В большинстве случаев остаются неизвестными и фотографы; они указаны, только если информация о них имелась у составителя.

1. Ленци Любовь Георгиевна, бабушка П. С. Чахурского. Фотография императорских театров.

2. Ленци Павел Александрович, дед П. С. Чахурского. Фотоателье на Невском, 32.

3. Ленци Любовь Георгиевна в старости.

4. Ленци Павел Александрович в старости.

5. Ленци П. А. Портрет старика. Холст, масло. Конец XIX – начало XX в. 55 x 70 см. В коллекции Н. Б. Знамеровской.

6. Чахурская (урожд. Ленци) Надежда Павловна, мать П. С. Чахурского. Фотография Denier (Деньер), Санкт-Петербург, Невский пр., 19.

7. Чахурский Сигизмунд Юльевич, отец П. С. Чахурского. Визит-портрет.

8. Чахурский Павел Сигизмундович. Ок. 1911 г.

9. Чахурский Павел Сигизмундович. 1910 г. Надпись на фотографии: «Павловск. 4 сентября 1910».

10. Чахурский Павел Сигизмундович. Ок. 1912 г.

11. Чахурский Павел Сигизмундович. Ок. 1913 г.

12. Чахурский Павел Сигизмундович. Ок. 1914 г. Надпись чернилами на фотографии: «Тамбов. 1914 г.».

13. Чахурский Павел Сигизмундович. Ок. 1915 г.

14. Чахурский Павел Сигизмундович. Ок. 1920 г.

15. Могила Ю. С. Чахурского, брата П. С. Чахурского, в г. Пушкин. Фотография П. С. Чахурского и Т. П. Знамеровской.

16. Дегтярева (урожд. Краснопольская) Ольга Ивановна, бабушка Т. П. Знамеровской. Фотография Конти, Воронеж.

17. Дегтярева Ольга Ивановна в глубокой старости. 1940-е годы. Воронеж. Видимо, фотография Т. П. Знамеровской.

18. Дегтярева Ольга Ивановна с дочерьми Марией Витальевной (в замужестве Знамеровской) и Александрой Витальевной (в замужестве Ситниковой, затем Сахалтуевой), урожд. Дегтяревыми.

19. Братья Знамеровские Петр Иосифович и Михаил Иосифович, сестры Дегтяревы Мария Витальевна (в замужестве Знамеровская) и Александра Витальевна (в замужестве Ситникова, затем Сахалтуева).

20. Дегтярева Мария Витальевна (в замужестве Знамеровская). 1910-е годы.

21. Знамеровская Мария Витальевна. 1916 г.

22. Дегтярева Александра Витальевна (или Мария Витальевна?).

23. Знамеровская Татьяна Петровна. Ок. 1915 г.

24. Знамеровские Татьяна Петровна и Борис Петрович. Ок. 1917 г.

25. Знамеровская Татьяна Петровна крайняя справа во втором ряду, ее брат Знамеровский Борис Петрович крайний справа в первом ряду, во втором ряду вторая справа их мать Знамеровская Мария Витальевна, третья справа ее мать Дегтярева Ольга Ивановна, в третьем ряду сестра М. В. Знамеровской – Знамеровская Александра Витальевна. Ок. 1922 г.

26. Знамеровская (урожд. Газ фон Грюненвальд) Ольга Александровна, бабушка Т. П. Знамеровской.

27. Знамеровский Иосиф Антонович, дед Т. П. Знамеровской. Фотография W. Pasvoine, Санкт-Петербург, ул. Большая Морская, 17.

28. Жилинская (урожд. Знамеровская) Наталья Иосифовна (тетя Тася), сестра П. И. Знамеровского. 1915 г.

29. Страница фотоальбома Т. П. Знамеровской. (В авторских подписях «я» – это Знамеровская Татьяна Петровна.) Слева направо, сверху вниз:

«В Воронеже у бабушки О. И. Дегтяревой. 1924» – семья Дегтяревых – Знамеровских, крайняя справа (сидит во втором ряду) Знамеровская Татьяна Петровна;

«Васильков. 1923. Я в татарском танце»;

«Чугуев. 1924. Я на школьном вечере»;

«Конотоп. Боря и я. 1925» – Боря (справа) – Знамеровский Борис Петрович, брат Т. П. Знамеровской;

«Мама и я. Конотоп. 1925» – мама (справа) – Знамеровская Мария Витальевна (урожд. Дегтярева);

«Конотоп. Я с подругами Аней и Олей» – год предположительно 1925; Аня (в центре) – Анна Левандовская, Оля (справа) – Ольга Александренко.

30. Знамеровская Татьяна Петровна. Васильков. 1924 г.

31. Знамеровская Татьяна Петровна. Чугуев. В театральном костюме. 1924 г.

32. Знамеровская Татьяна Петровна. В театральном костюме. Ок. 1923–1924 гг.

33. Знамеровская Татьяна Петровна. В татарском костюме. После балета в студии Ленчевской в Киеве. 23 сентября 1924 г.

34. Страница фотоальбома Т. П. Знамеровской: «Дер. Рудяково на Днепре. 1928. Катя и Алеша Абрамовы, Боря и я» («я» – Знамеровская Татьяна Петровна, Боря – Знамеровский Борис Петрович, Катя Абрамова – Абрамова Екатерина Михайловна, Алеша Абрамов – Абрамов Алексей Михайлович). На верхней фотографии слева направо: Знамеровская Татьяна Петровна, Абрамовы Екатерина Михайловна и Алексей Михайлович, Знамеровский Борис Петрович. На нижней фотографии слева направо: Абрамовы Екатерина Михайловна и Алексей Михайлович, Знамеровские Татьяна Петровна и Борис Петрович.

35. Читательский дневник Т. П. Знамеровской с 1918 г.: обложка. Домашний архив Н. Б. Знамеровской.

36. Читательский дневник Т. П. Знамеровской с 1918 г.: избранные страницы. Домашний архив Н. Б. Знамеровской.

37. Знамеровская Т. П. (детские годы). Копия с картины К. Сомова «Арлекин и леди» (Государственный русский музей (ГРМ)). Бумага, акварель. Домашний архив Н. Б. Знамеровской.

38. Знамеровская Т. П. (детские годы). Копия с обложки сборника стихов К. Д. Бальмонта «Жар-птица. Свирель славянина», созданной К. Сомовым в 1907 г. Бумага, акварель. Домашний архив Н. Б. Знамеровской.

39. Т. П. Знамеровская (детские годы). Средневековый город. Бумага, цветные карандаши. Домашний архив Н. Б. Знамеровской.

40. Знамеровская Т. П. (детские годы). Горный аул. Бумага, тушь. Домашний архив Н. Б. Знамеровской.

41. Знамеровская Т. П. Портрет брата Бори. Бумага, карандаш. Ок. 1924 г. Домашний архив Н. Б. Знамеровской.

42. Знамеровская Т. П. Портрет брата Бори с книгой. Бумага, карандаш. Ок. 1924 г. Домашний архив Н. Б. Знамеровской.

43. Знамеровская Т. П. (детские годы). На море. Бумага, карандаш. Домашний архив Н. Б. Знамеровской.

44. Знамеровская Т. П. (детские годы). Корзина. Бумага, карандаш. Домашний архив Н. Б. Знамеровской.

45. Знамеровская Т. П. (детские годы). Цветы. Бумага, акварель. Домашний архив Н. Б. Знамеровской.

46. Знамеровская Т. П. (детские годы). Женская головка и натюрмортные мотивы. Бумага, карандаш. Домашний архив Н. Б. Знамеровской.

47. Знамеровская Т. П. В Крыму. Бумага, акварель. 1924 г. Домашний архив Н. Б. Знамеровской.

48. Знамеровская Т. П. (детские годы). Зарисовки: женский портрет, плоды. Бумага, карандаш. Домашний архив Н. Б. Знамеровской.

49. Знамеровская Т. П. (детские годы). Рисунок. Бумага, карандаш. Домашний архив Н. Б. Знамеровской.

50. Знамеровская Т. П. (детские годы). Рисунок. Бумага, гуашь. Домашний архив Н. Б. Знамеровской.

51. Знамеровская Т. П. (детские годы). Натюрморт. Бумага, карандаш. Домашний архив Н. Б. Знамеровской.

52. Знамеровская Т. П. (детские годы). Зарисовки: статуя, цветы, плоды. Бумага, карандаш. Домашний архив Н. Б. Знамеровской.

53. Знамеровская Т. П. (детские годы). Зарисовка статуи. Бумага, карандаш. Домашний архив Н. Б. Знамеровской.

54. Знамеровская Т. П. (детские годы). Зарисовка статуи из Царскосельского парка. Бумага, карандаш. Домашний архив Н. Б. Знамеровской.

55. Знамеровская Т. П. (детские годы). Сливы. Бумага, гуашь. Домашний архив Н. Б. Знамеровской.

56. Днепропетровск. Дом на ул. Карла Маркса, где в 1929–1930 гг. жили Знамеровские. 1956 г.

57. Знамеровская Татьяна Петровна и ее брат, Знамеровский Борис Петрович. 1932–1933 гг.

58. Знамеровская Татьяна Петровна. Ок. 1929 г.

59. Знамеровская Татьяна Петровна. Ленинград. 1931 г.

60. Знамеровские Петр Иосифович, Мария Витальевна, Татьяна Петровна, Борис Петрович. Ок. 1929 г.

61. Знамеровский Борис Петрович. Ок. 1929 г.

62. Знамеровская Татьяна Петровна. Ок. 1932–1934 г.

63. Знамеровская Татьяна Петровна и Чахурский Павел Сигизмундович. Ок. 1929 г.

64. Чахурский Павел Сигизмундович и Знамеровская Татьяна Петровна.

65. Знамеровская Татьяна Петровна.

66. Чахурский Павел Сигизмундович.

67. Знамеровская Татьяна Петровна. 1930-е годы.

68. Знамеровская Татьяна Петровна на отцовской лошади Пьеро. Первая артиллерийская школа. Занятия перед манежем.

69. Знамеровская Татьяна Петровна. Репино. 1953 г.

70. Знамеровская Татьяна Петровна и Чахурский Павел Сигизмундович. Ок. 1930 г.

71. Знамеровские Петр Иосифович и Михаил Иосифович. Ленинград. 1932 г.

72. Справа налево: Знамеровская Татьяна Петровна, Штанковский Николай Николаевич и Добровольская Евгения Николаевна, жена Б. П. Знамеровского (брата Т. П. Знамеровской). Ленинград. 1945 г.

73. Знамеровская Татьяна Петровна на ул. Лебедева в Ленинграде во дворе дома № 16, где жил ее отец П. И. Знамеровский. 1946 г.

74. Знамеровская Татьяна Петровна. Поездка в Пушкин. 1947 г.

75. Слева направо: Знамеровская Татьяна Петровна, Чахурский Павел Сигизмундович и Залькиндсон Евгений. Поездка в Пушкин. 1947 г.

76. Знамеровская Татьяна Петровна и Ивачева М. К. в ЦПКиО им. С. М. Кирова на Елагином острове. 1948 г. Фотография КООПРАБИС.

77. Знамеровская Татьяна Петровна. После встречи Нового года под елкой у родителей. 1949 г.

78. Чахурский Павел Сигизмундович. 1950–1960-е годы.

79. Знамеровский Петр Иосифович. 1950-е годы.

80. Знамеровская Татьяна Петровна и Чахурский Павел Сигизмундович на заливе. Репино. 1953 г.

81. Знамеровская Татьяна Петровна и Чахурский Павел Сигизмундович. 1 января 1958 г.

82. Слева направо: Добровольская Евгения Николаевна, Знамеровский Борис Петрович (стоит), Ройтер Лидия Эразмовна (подруга Е. Н. Добровольской), Чахурский Павел Сигизмундович, Знамеровская Татьяна Петровна. 1 января 1958 г.

83. Знамеровская Татьяна Петровна. 1959 г. Фотокомбинат «Ленинград».

84. Знамеровский Петр Иосифович. Ок. 1960-х годов.

85. Надпись на обороте фотографии, сделанная после смерти мужа рукой мамы Т. П. Знамеровской – М. В. Знамеровской: «Как много было пережито в далеком прошлом и сколько осталось дорогих воспоминаний и теперь в трудную минуту в тоске о нем я не могу опереться на его любящую руку. 1960 г.».

86. Знамеровская Татьяна Петровна и Чахурский Павел Сигизмундович в Тригорском на «скамье Онегина».

87. Чахурский Павел Сигизмундович дома. 1962 г.

88. Знамеровская Татьяна Петровна. 1960-е годы.

89. Экслибрис П. С. Чахурского.

90. Знамеровский Борис Петрович. 1950-е годы.

91. Знамеровская Татьяна Петровна. 1960-е годы.

92. Могила Т. П. Знамеровской и П. С. Чахурского на Богословском кладбище в Санкт-Петербурге. Фотография Н. Б. Знамеровской.

Основные публикации Т. П. Знамеровской

1. Знамеровская Т. П. Рибера и традиции испанского реализма: дис. … канд. искусствовед. наук / Ленингр. гос. ун-т им. А. А. Жданова. Л., 1949. [Защ. 14 ноября 1950 г.].

2. Знамеровская Т. П. Рибера и традиции испанского реализма: автореф. дис. … канд. искусствовед. наук / Ленингр. гос. ун-т им. А. А. Жданова. Л., 1950.

3. Знамеровская Т. П. Хусепе Рибера: [К 300-летию со дня смерти испанского художника] // Огонек. 1952. № 36. С. 24–25.

4. Знамеровская Т. П. Некоторые черты эстетических взглядов Леонардо да Винчи // Вестник Ленингр. ун-та. Сер. обществ. наук. 1952. № 5. С. 107–122.

5. Знамеровская Т. П. Хусепе Рибера: К 300-летию со дня смерти // Искусство. 1952. № 6. С. 80–87.

6. Знамеровская Т. П. Главные направления западноевропейской живописи XVII в. // Учен. зап. Ленингр. гос. ун-та. Сер. ист. наук. 1954. Вып. 20, № 160. С. 181–223.

7. Знамеровская Т. П., Левинсон-Лессинг В. Ф., Фрис Т. де, Брат Л. П., Бот Я. Нидерланды. XV. Изобразительные искусства и архитектура // Большая советская энциклопедия: в 51 т. 2-е изд. / под ред. Б. А. Введенского. Т. 29. М.: Большая советская энциклопедия, 1954. С. 583–592.

8. Знамеровская Т. П. О роли народных масс в создании западно европейского изобразительного искусства эпохи феодализма и первых буржуазно-демократических революций // Учен. зап. Ленингр. гос. ун-та. Сер. ист. наук. 1955. Вып. 22, № 193. С. 133–190.

9. Знамеровская Т. П. Микельанджело да Караваджо: 1573–1610. М.: Искусство, 1955.

10. Знамеровская Т. П. Творчество Хусепе Риберы и проблема народности испанского реалистического искусства. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1955.

11. Знамеровская Т. П. Классик испанской живописи XVII в.: 300-летие со дня смерти Диего да Сильва Веласкеса // Искусство. 1960. № 8. С. 53–60.

12. Знамеровская Т. П. Севильские бодегонес Веласкеса // Вестник Ленингр. ун-та. 1961. № 2. С. 87–99.

13. Знамеровская Т. П. Андреа Мантенья – художник северо-итальянского кватроченто. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1961.

14. Знамеровская Т. П. К вопросу о форме и содержании // Научные доклады высшей школы. Философские науки. 1961. № 3. С. 132–42.

15. Знамеровская Т. П. «Прядильщицы» как итог развития бытового жанра в творчестве Веласкеса: (К 300-летию со дня смерти) // Научные доклады высшей школы. Исторические науки. 1961. № 2. С. 164–184.

16. Знамеровская Т. П. Веласкес и Кеведо // Вестник истории мировой культуры. 1961. № 5. С. 106–118.

17. Знамеровская Т. П. Сонеты Рафаэля // Научные доклады высшей школы. Филологические науки. 1964. № 2. С. 160–171.

18. Знамеровская Т. П. Титанический образ: (К 400-летию со дня смерти Микеланджело) // Искусство. 1964. № 2. С. 49–57.

19. Знамеровская Т. П. К вопросу об особенностях и историческом месте XVII в. в развитии западноевропейской культуры // Вестник Ленингр. унта. История, язык, литература. 1966. № 20. С. 65–76.

20. Знамеровская Т. П. Художник-мыслитель: [К 300-летию со дня смерти Н. Пуссена] // Искусство. 1966. № 2. С. 62–69.

21. Знамеровская Т. П. Сальватор Роза: 1615–1673: [Альбом] М.: Изобразительное искусство, 1972.

22. Знамеровская Т. П. Направление, творческий метод и стиль в искусстве. Л.: О-во «Знание» РСФСР. Ленингр. организация, 1975.

23. Знамеровская Т. П. К. Маркс и Ф. Энгельс о реализме в искусстве // Вопросы отечественного и зарубежного искусства. 1975. Вып. 1. С. 3–26.

24. Знамеровская Т. П. (авт. – сост.). Тициан: Альбом. Л.: Аврора, 1975.

25. Знамеровская Т. П. Проблемы кватроченто и творчество Мазаччо. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1975.

26. Знамеровская Т. П., Ваганова Е. О. Новые книги о Веласкесе // Книжное обозрение. 1977. № 37 (591), 16 сент. С. 11.

27. Знамеровская Т. П. Неаполитанская живопись первой половины XVII в. М.: Искусство, 1978.

28. Знамеровская Т. П. Веласкес. М.: Изобразительное искусство, 1978.

29. Знамеровская Т. П. Хусепе Рибера. 2-е изд., стер. М.: Изобразительное искусство, 1981; 3-е изд., стер. 1982. [Переиздание подготовлено к печати при помощи Е. О. Вагановой.]

30. Snamerowskaia T. P. Weltanschauung und Kunstlerische Methode des Velazquez. Berlin: Akademie-Verlag, 1964.

31. Snamerowskaia T. P. Weltanschauung und Kunstlerische Methode des Velazquez // Anschauung und Deutung: Willy Kurth zum 80 Geburtstag: Studien zur Architektur und Kunstwissenschaft. Bd. 2 / übersetzung aus dem Russischen von U. Feist, G. Hallmann; hrsg. von G. Strauss; redaktion von H. Sachs. Berlin: Akademie-Verlag, 1964. S. 1–18.

(В XXI в. преданная ученица Т. П. Знамеровской Т. В. Сонина подготовила к печати и опубликовала в «Итальянском сборнике» ряд ранее не публиковавшихся работ Т. П. Знамеровской по искусству Италии эпохи Возрождения и избранные стихотворения.)

32. Знамеровская Т. П. Гений гармонии: (Рафаэль): в 5 ч. / подгот. к публ., вступ. ст., примеч. Т. В. Сониной // Итальянский сборник. 2002. № 6. С. 186–210 (ч. 1); 2003. № 7. С. 230–255 (ч. 2); 2005. № 8. С. 186–215 (ч. 3); 2006. № 9. С. 207–240 (ч. 4); 2007. № 10. С. 157–173 (ч. 5).

33. Знамеровская Т. П. Избранные стихотворения // Итальянский сборник. 2007. № 10. С. 247–269.

34. Знамеровская Т. П. Паоло Учелло / подгот. к публ., вступ. ст., примеч. Т. В. Сониной // Итальянский сборник. 2000. № 4. С. 139–176.

35. Знамеровская Т. П. Фра Филиппо Липпи / подгот. к публ., вступ. ст. и примеч. Т. В. Сониной // Итальянский сборник. 2001. № 5. С. 151–188. [В свое время статья была принята журналом «Прометей» (ок. 1971 г.), но не была опубликована.]

Примечания

1

Памяти Т. П. Знамеровской посвящены: Итальянский сборник / под ред. В. В. Селиванова. СПб.: Акционер и Ко, 2007. № 10 (и статья в нем: Селиванов В. В., Мартыненко В. П., Сонина Т. В. Памяти Т. П. Знамеровской // Там же. С. 235–246); статья: Калитина Н. Н., Морозова А. В. Традиция изучения истории искусства Испании старого времени на кафедре истории западноевропейского искусства // Университетский историк: Альманах. 2012. Вып. 11. С. 4–7. В целом о научном творчестве Т. П. Знамеровской как испаниста см.: Морозова А. В. Испанская тема в исследованиях Т. П. Знамеровской и Е. О. Вагановой // Iberica: К 400-летию романа Сервантеса «Дон Кихот». СПб.: Наука, 2005. С. 226–234.

2

ЦГАЛИ СПб. Ф. Р-122: Знамеровская Т. П. Оп. 1. Д. 4.

3

Знамеровская Т. П. Любовь и жизнь: [рукопись] // Архив В. А. Булкина. Здесь и далее цит. по рукописи, страницы указываются в тексте в квадратных скобках с пометой «ЛЖ».

4

Знамеровская Т. П. Только о личном: [рукопись] // Архив В. А. Булкина. Здесь и далее цит. по рукописи, страницы указываются в тексте в квадратных скобках с пометой «ТЛ».

5

Знамеровская Т. П. Дневник геологических практик: 1931–1934 годы: [рукопись] // Архив В. А. Булкина. Здесь и далее цит. по рукописи, страницы указываются в тексте в квадратных скобках с пометой «ДГП».

6

Знамеровская Т. П. Рибера и традиции испанского реализма: дис. … канд. искусствовед. наук / Ленингр. гос. ун-т им. А. А. Жданова. Л., 1949. С. 24.

7

Там же. С. 21.

8

Там же. С. 6.

9

Там же. С. 16. См.: Морозова А. В. Отечественная искусствоведческая испанистика: Становление и развитие. СПб.: Дмитрий Буланин, 2015.

10

Знамеровская Т. П. Любовь: [цикл стихов]: [рукопись] // ЦГАЛИ СПб. Ф. Р-122: Знамеровская Т. П. Оп. 1. Д. 16. Здесь и далее цит. по рукописи, страницы указываются в тексте в квадратных скобках с пометой «Л».

11

Знамеровская Т. П. Микельанджело да Караваджо: 1573–1610. М.: Искусство, 1955. С. 88.

12

Знамеровская Т. П. Хусепе Рибера. 2-е изд. М.: Изобразительное искусство, 1981. С. 55.

13

Там же. С. 203.

14

Знамеровская Т. П. Проблемы кватроченто и творчество Мазаччо. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1975. С. 120.

15

Там же. С. 163.

16

Об истории отечественного искусствоведения данного периода см.: Морозова А. В. Отечественная искусствоведческая испанистика: Становление и развитие. СПб.: Дмитрий Буланин, 2015. С. 82–94.

17

Знамеровская Т. П. Автобиография: [рукопись] // ЦГАЛИ СПб. Ф. Р-122. Оп. 1. Д. 25. Здесь и далее цит. по рукописи, страницы указываются в тексте в квадратных скобках с пометкой «А».

18

См.: Плат Дж. Б. Здравствуй, Пушкин!: Сталинская культурная политика и русский национальный поэт / пер. с англ. Я. Подольного. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2017.

19

Знамеровская Т. П. Творчество Хусепе Риберы и проблема народности испанского реалистического искусства. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1955.

20

[Рождественский В. А.] Письма В. Рождественского к Т. Знамеровской: 1963 г. // ЦГАЛИ СПб. Ф. Р-122: Знамеровская Т. П. Оп. 1. Д. 21. С. 4.

21

Т. П. Знамеровская отмечает, что осенью 1930 г. в Харькове два ее стихотворения («Днепр» и «Катание на санках») были опубликованы профессором Харьковского университета Баженовым в изданной им хрестоматии (ТЛ, с. 247, 251).

22

ЦГАЛИ СПб. Ф. Р-122: Знамеровская Т. П. Оп. 1. Д. 25.

23

РНБ. Рукописный отдел. Ф. 1239. № 60. Номера листов указываются в квадратных скобках после даты.

24

Архив В. А. Булкина; РНБ. Рукописный отдел. Ф. 1239. № 30; ЦГАЛИ СПб. Ф. Р-122: Знамеровская Т. П. Оп. 1. Д. 17.

25

Архив В. А. Булкина; РНБ. Рукописный отдел. Ф. 1239. № 31; ЦГАЛИ СПб. Ф. Р-122: Знамеровская Т. П. Оп. 1. Д. 18.

26

Архив В. А. Булкина; РНБ. Рукописный отдел. Ф. 1239. № 32; ЦГАЛИ СПб. Ф. Р-122: Знамеровская Т. П. Оп. 1. Д. 15.

27

Архив В. А. Булкина; РНБ. Рукописный отдел. Ф. 1239. № 35, 36; ЦГАЛИ СПб. Ф. Р-122: Знамеровская Т. П. Оп. 1. Д. 19, 20.

Комментарии

1

В семье офицера-артиллериста – отец Т. П. Знамеровской – Петр Иосифович Знамеровский (11 февраля 1888 – 1 мая 1959), офицер царской армии, затем красный командир, артиллерист, занимавший высокие военные посты, был репрессирован перед Великой Отечественной войной, но с началом ее возвращен в армию.

2

Брат – Борис Петрович Знамеровский (16 февраля 1915 – 16 апреля 1982). Его архив хранится в Российском государственном архиве военно-морского флота (Ф. Р-1530. Оп. 10. Ед. хр. 582).

3

Мать – Мария Витальевна Дегтярева, в замужестве Знамеровская (1891 – 1 марта 1961).

4

Чугýев – город областного подчинения в Харьковской области в 28 км к юго-востоку от Харькова (Украина, в 1920–1930-е годы УСФСР).

5

Коното́п – город в Сумской области Украины.

6

Бату́рин – город, расположенный в Бахмачском районе (Черниговская область, Украина) на левом берегу реки Сейм, левого притока Десны. В 1669–1708 и 1750–1764 гг. Батурин являлся резиденцией гетманов Левобережной Украины.

7

Василько́в – город, расположенный в 25 км южнее Киева, стоит на реке Стугна; районный центр в Киевской области Украины. Известен с X в.

8

Из польской семьи, сосланной за участие в революционно-демократическом движении в Среднюю Азию – до Октябрьской революции 1917 г. Польша входила в состав Российской империи, против гнета которой пыталась бороться.

9

Грено́бль – город и коммуна на юго-востоке Франции. Центр департамента Изер и исторической области Дофине. Крупный промышленный, научный и университетский центр французских Альп.

10

Де́тское Село́ – название города Пушкин в 1918–1937 гг. (до 1918 г. Царское Село).

11

Днепропетро́вск – в 1776–1796 и в 1802–1926 гг. Екатеринослав, с 1796 по 1802 гг. Новороссийск, с 2016 г. Днепр – город на Украине, областной и районный центр.

12

Школьная подруга – Екатерина Михайловна Абрамова.

13

Девятилетка – в 1918 г. согласно «Положению о единой трудовой школе РСФСР» дореволюционные средние школы были реорганизованы в единую трудовую девятилетнюю школу, обучение в которой было разделено на две ступени: первая ступень – пять лет и вторая – еще четыре. (В 1932 г. полное среднее образование стало десятилетним.)

14

Семилетка – семилетняя школа, тип учебного заведения (неполная средняя общеобразовательная школа) с продолжительностью обучения, равной семи учебным годам, существовавший в СССР в 1920–1950-е годы.

15

Муж П. С. Чахурский – Павел Сигизмундович Чахурский (21 марта 1910 – 27 августа 1975).

16

В Горный институт я поступила в Днепропетровске – Днепропетровский горный институт (ныне Национальный горный университет) – старейшее высшее горное учебное заведение Украины. Возникло в 1912 г. на базе Екатеринославского высшего горного училища, основанного в 1899 г. После революции 1917 г. институт сохранился и расширился.

17

Ленинградский горный – Ленинградский (Санкт-Петербургский) горный институт как высшее учебное заведение по горному делу основан в 1804 г. на базе Горного училища, созданного в 1773 г. по указу Екатерины II. Является первым высшим учебным заведением в области технического образования в России. Имеет богатую историю.

18

1-я Артиллерийская школа – после 1917 г. руководство работой по созданию новой системы военного образования, в том числе и артиллерийского, осуществлялось главным комиссаром всех военно-учебных заведений, затем – созданным в начале 1918 г. Управлением (с января 1919 г. – Главное управление) военно-учебных заведений республики (ГУВУЗ РСФСР), им была разработана система военного образования в Рабоче-крестьянской красной армии (РККА) и на Рабоче-крестьянском красном флоте (РККФ), в том числе артиллерийского. Артделу обучали в Артиллерийской академии, Высшей артиллерийской школе и на командных и технических артиллерийских курсах. Высшая артиллерийская школа была промежуточной ступенью в получении образования, между академией и курсами (командными и техническими), и предназначалась для переподготовки и повышения квалификации артиллерийских командиров, окончивших курсы или вовсе не имевших артобразования. Высшая школа была открыта в начале 1919 г. на базе бывшей Офицерской артиллерийской школы (Детское Село) и продолжала функционировать в течение всей Гражданской войны в России и после нее.

19

Воронов – Николай Николаевич Воронов (1899—1968), советский военачальник, главный маршал артиллерии (1944), Герой Советского Союза (1965). Депутат Верховного Совета СССР (1946–1950). Участник гражданских войн в России и в Испании, Советско-польской, «Зимней» и Великой Отечественной войн. Участвовал в Польском походе РККА и в присоединении Бессарабии и Северной Буковины. Возглавлял артиллерию РККА в период Великой Отечественной войны.

20

…о чем тот пишет в своих мемуарах – Н. Н. Воронов пишет: «В апреле 1934 года я был назначен в Ленинград начальником и военкомом 1-й артиллерийской школы, возникшей на базе тех самых курсов, где я учился в 1918 году. <…> В школе сложился крепкий и работоспособный преподавательский коллектив. Здесь трудились замечательные знатоки артиллерии П. И. Знамеровский – начальник штаба школы <…> Наши выпускники впоследствии геройски сражались на фронтах Великой Отечественной войны. <…> По постановке учебного процесса и воспитательской работы школа заняла одно из первых мест среди военно-учебных заведений» (Воронов Н. Н. На службе военной: (Военные мемуары). М.: Воен. изд-во Мин-ва обороны СССР, 1963. С. 75–76). Н. Н. Воронов вспоминает также, что «об открытии в Петрограде командирских артиллерийских курсов в здании бывшего Константиновского артиллерийского училища» (Там же. С. 10) он узнал от своего отца (Н. Т. Воронова).

21

Атбаса́р – город в Казахстане в Акмолинской области, районный центр. Расположен на правом берегу реки Жабай (притока реки Ишим) в 229 км к западу-северо-западу от г. Акмолинск (с 1961 г. Целиноград, с 1992 г. Акмола, с 1998 г. Астана, с 2019 г. Нурсултан) и в 196 км к югу от областного центра г. Кокчетав (с 1993 г. Кокшетау).

22

Караганда́ – город в Казахстане, областной центр. Является крупным индустриально-промышленным, научным и культурным областным центром. Статус города шахтерский рабочий поселок Караганда получил в 1934 г.

23

«Дети не отвечают за отцов» – известная фраза «Сын за отца не отвечает» была произнесена Сталиным в декабре 1935 г. на встрече в Москве с передовыми комбайнерами, опубликована в газете «Правда» и других газетах.

24

Исторический факультет ЛГУ – был воссоздан в составе Ленинградского государственного университета в 1934 г., для его размещения выделили здание на Менделеевской линии, д. 5, где и поныне находится созданный в 2014 г. на его базе Институт истории СПбГУ.

25

Рудник Синанча – в конце 1930-х годов единственное оловянное месторождение на Дальнем Востоке. В 1955–1956 гг. рудник был законсервирован. Ныне деревня Черемшаны Дальнегорского городского округа Приморского края.

26

Оборудование из США – поставлялось на рудник Синанча по лендлизу. Ленд-лиз – государственная программа, по которой Соединенные Штаты Америки поставляли своим союзникам во Второй мировой войне боевые припасы, технику, продовольствие, медицинское оборудование и лекарства, стратегическое сырье.

27

Рудник – оловорудный, полиметаллический и золотой рудник в горах Сихотэ-Алинь Хабаровского и Приморского краев.

28

Высшая офицерская артиллерийская школа – ВОАШ – создана в 1943 г. на базе Артиллерийских краснознаменных курсов усовершенствования командного состава (АККУКС), в 1944 г. переведена из г. Семенова Горьковской области в Ленинград.

29

Цикл – в 1940-е годы структурное подразделение типа факультета в вузе.

30

ДВК – Дальневосточный комбинат, на котором работал П. С. Чахурский в годы войны.

31

ОЗО – отделение заочного обучения.

32

Искусствоведческая специальность – в 1944 г. в составе филологического факультета ЛГУ была открыта кафедра истории искусства, которая тогда же была переведена на исторический факультет.

33

Ленинградское отделение Союза писателей – ЛО СП образовано на 1-м Всесоюзном съезде писателей в августе 1934 г. Литературным клубом и организационным центром ЛО СП являлся Дом писателя им. В. В. Маяковского на улице Воинова (ныне Шпалерная), д. 18.

34

В. А. Рождественский – Всеволод Александрович Рождественский (1895—1977) – русский советский поэт и переводчик, журналист, военный корреспондент.

35

«Творчество Хусепе Риберы и проблемы народности испанского реалистического искусства» – книга опубликована Издательством Ленинградского университета в 1955 г.

36

Грузии… Горной Тушетии – о поездках на Кавказ см. рукопись Т. П. Знамеровской «Горы и встречи» (Российская национальная библиотека (РНБ), Рукописный отдел. Ф. 1239. № 4–6).

37

Кунак – лицо, связанное с кем-нибудь обязательством взаимного гостеприимства и дружбы; друг, приятель.

38

Книга об устных сведениях и легендах, связанных с кубачинским искусством – Алиханов Р. Кубачинские очерки: (Записки мастера): [рукопись] / лит. обработка Т. П. Знамеровской // Центральный государственный архив литературы и искусства. Санкт-Петербургское отделение (ЦГАЛИ СПб.). Ф. Р-122: Знамеровская Т. П. Оп. 1. Д. 13.

39

Защита моя – защита докторской диссертации Т. П. Знамеровской состоялась 23 июня 1975 г.

40

Моя ученица – Елена Олеговна Ваганова, которой Т. П. Знамеровская отдала половину своей учебной нагрузки в 1974 г.

41

Герой… Эрнста в «Килиманджаро» – главный герой рассказа Эрнеста Хемингуэя «Снега Килиманджаро» (1936), который, умирая, подводит итоги своей жизни.

42

Кромвель – Оливер Кромвель (1599–1658), английский политический деятель, возглавивший английскую буржуазную революцию 1640 г.

43

Гольбейн и Ван Дейк – Ганс Гольбейн (1497–1543), немецкий живописец; Антонис Ван Дейк (1599–1641), фламандский живописец.

44

Надеюсь же, что и откровенные описания того, что я знаю о предках, не принесут вреда их дальнейшим потомкам – Т. П. Знамеровская имеет в виду гонения эпохи культа личности Сталина, когда люди подвергались репрессиям за непролетарское происхождение.

45

Слова Санчо о Дон Кихоте – Дон Кихот и Санчо Панса – персонажи романа М. Сервантеса «Дон Кихот Ламанчский» (XVII в.). Видимо, Т. П. Знамеровская имеет в виду характеристику Дон Кихота, данную ему Сервантесом в первых строках романа: «В некоем селе ламанчском, которого названия у меня нет охоты припоминать, не так давно жил-был один из тех идальго, чье имущество заключается в фамильном копье, древнем щите, тощей кляче и борзой собаке» (перевод с испанского Н. М. Любимова).

46

Майентек – это польское слово обозначает имение.

47

Геральдика – специальная историческая дисциплина, занимающаяся изучением гербов, а также традиций и практики их использования.

48

Синод – Святейший правительствующий синод – высший орган церковно-государственного управления Русской православной церковью в синодальный период (1721–1917).

49

Белосто́к – город на северо-востоке Польши, на реке Бяла.

50

Челя́бинск – город в азиатской части России, областной центр; расположен на геологической границе Урала и Сибири, на восточном склоне Уральских гор, по обоим берегам реки Миасс (бассейн Тобола).

51

Де́тское Село́ (Пу́шкин) – г. Пушкин в 1918–1937 г. назывался Детское Село (до 1918 г. – Царское Село).

52

Томск – город в России, административный районный и областной центр, расположен на востоке Западной Сибири на берегу реки Томь.

53

Мать Павлуши – мать П. С. Чахурского Надежда Павловна Чахурская (урожденная Ленци).

54

Стре́льна – поселок под Ленинградом, ныне внутригородское муниципальное образование в составе Петродворцового района Санкт-Петербурга. Расположен на южном берегу Финского залива, на реках Стрелка и Кикенка.

55

Костел св. Екатерины на Невском – построен в 1782 г., освящен в 1783 г.; большинство прихожан составляли жившие в Петербурге поляки; в 1938 г. храм был закрыт, в 1992 г. возвращен Католической церкви.

56

Сиротский институт на Мойке – Санкт-Петербургский Николаевский сиротский институт (1834–1917), женское учебно-воспитательное заведение Ведомства учреждений императрицы Марии в Санкт-Петербурге. Институт был основан на базе Санкт-Петербургского воспитательного дома, размещен в комплексе его зданий на набережной реки Мойки, д. 48 (бывший дворец графа К. Г. Разумовского).

57

Александр II – (1818—1881) – российский император (1855–1881) из династии Романовых. Старший сын великокняжеской, а с 1825 г. императорской четы Николая Павловича и Александры Федоровны.

58

Суриков – Василий Иванович Суриков (1848–1916), русский живописец, мастер исторических полотен, передвижник, академик, действительный член Императорской академии художеств.

59

Перов – Василий Григорьевич Перов (1833–1882), русский живописец, один из членов-учредителей Товарищества передвижных художественных выставок.

60

Екатериносла́в – город, возведенный во славу Екатерины II Великой в 1776 г. на Украине. Идея основания принадлежала влюбленному в нее светлейшему князю Г. А. Потемкину. (См. также коммент. 11 к «Автобиографии».)

61

Статский советник – чин 5-го класса по табели о рангах; в 1846–1856 гг. дослужившийся до него получал право на потомственное дворянство. Если П. А. Ленци выслужил дворянство после 1856 г., то это был чин 4-го класса – действительный статский советник.

62

Нижегородская улица напротив Военно-медицинской академии – с 1949 г. улица Лебедева, с 1956 г. – улица Академика Лебедева.

63

Антон Рубинштейн – Антон Григорьевич Рубинштейн (1829—1894), русский композитор, пианист, дирижер, музыкальный педагог.

64

Я училась в школе в Детском Селе – о годах этой учебы Т. П. Знамеровская рассказывает в автобиографическом очерке «Только о личном» (ЦГАЛИ СПб. Ф. Р-122: Знамеровская Т. П. Оп. 1. Д. 26).

65

«Царская невеста» – опера Н. А. Римского-Корсакова, первая постановка в 1899 г.

66

Семья Менделеевых – Дмитрий Иванович Менделеев (1834–1907), его вторая жена Анна Ивановна (1860–1942), их дети Любовь (1881–1939), Иван (1883–1930), Мария (1886–1952), Василий (1886–1922), дети от первого брака Д. И. Менделеева Владимир (1865–1898), Ольга (1868–1950).

67

Жена Менделеева – Анна Ивановна, урожденная Попова, вторая жена Д. И. Менделеева.

68

Менделеев – Дмитрий Иванович Менделеев, русский ученый-энциклопедист: химик, физикохимик, физик, метролог, экономист, технолог, геолог, метеоролог, нефтяник, воздухоплаватель, приборостроитель. Профессор Санкт-Петербургского университета, член-корреспондент Санкт-Петербургской академии наук. Среди наиболее известных открытий – периодический закон химических элементов.

69

Блок – Александр Александрович Блок (1880—1921), русский поэт, писатель, публицист, драматург, переводчик, литературный критик. Классик русской литературы Серебряного века, один из крупнейших представителей русского символизма. Муж Любови Дмитриевны, урожденной Менделеевой.

70

Люба Менделеева – Любовь Дмитриевна Блок, урожденная Менделеева (1881—1939), актриса, историк балета, мемуаристка, автор книг «И быль, и небылицы о Блоке и о себе» и «Классический танец: История и современность». Дочь ученого Д. И. Менделеева, супруга поэта А. А. Блока.

71

Бах – Иоганн Себастьян Бах (1685—1750), немецкий композитор, органист-виртуоз, капельмейстер, музыкальный педагог.

72

Портрет Рубинштейна – не обнаружен нами ни в одном из известных нам архивов Т. П. Знамеровской.

73

Баболовский парк – один из известных парков Царского Села (ныне г. Пушкин), располагается в южной части современного Пушкина, его главная достопримечательность – Баболовский дворец.

74

О захоронении Ю. С. Чахурского см.: Гоян К. Воинские захоронения советских солдат и офицеров, погибших в годы Великой Отечественной войны, на территории Пушкинского района (поисковые работы 2015 г.) // Наследники великого города: Фрагменты докладов учащихся Санкт-Петербурга на V региональной олимпиаде по краеведению (9–11 классы) 2016 года. Вып. 25. СПб.: С.-Петерб. городской дворец творчества юных, 2017. С. 22–34. https://institutspb.ru/pdf/heritage/НАСЛЕДНИКИ_25.pdf (дата обращения: 01.08.2020).

75

Дядя Миша – Михаил Иосифович Знамеровский, брат П. И. Знамеровского, отца Т. П. Знамеровской; погиб в 1938 г., реабилитирован посмертно. Приведем полностью текст документа о реабилитации: «Знамеровский Михаил Иосифович (1891–1939) русский, образование: высшее, б/п (беспартийный. – А. М.), зам. начальника технического отдела бюро комплектации Наркомата оборонной промышленности СССР, житель Москвы: Еропкинский пер., д. 11, кв. 4. Арест[ован] 1938.08.16. Осужд[ен] 1939.04.15. Военная коллегия Верховного суда СССР. Обв[инен] в участии в к[онтр]р[еволюционной] организации и в шпионаже. Расстр[елян] 1939.04.16. Место расстрела: Московская обл., Коммунарка. Реаб[илитирован] 1956.12.08. ВКВС (Военная коллегия верховного суда. – А. М.) СССР» (https://rosgenea.ru/familiya/znamerovskij (дата обращения: 02.06.2019)).

76

Восстание 1863 года – Польское, или Январское, восстание 1863–1864 гг. – шляхетское восстание на землях бывшей Речи Посполитой, отошедших к Российской империи, а именно: в Царстве Польском, Северо-Западном крае и на Волыни. Оно было направлено на восстановление Речи Посполитой в границах 1772 г. Началось 10 (22) января 1863 г. и продолжалось до 6 (18) июня 1864 г. Окончилось поражением повстанцев и привело к активизации антипольской политики российских властей.

77

Черни́гов – город на севере Украины. Исторический центр Северской земли, один из крупнейших городов Киевской Руси.

78

Воро́неж – город в России, расположен на берегах реки Воронеж, в 12 км от ее впадения в Дон.

79

Судетские – этнографическая группа немцев, до 1945 г. компактно проживавшая в пограничных регионах Чехии (в Судетской области).

80

Мельников-Печерский – Павел Иванович Мельников (псевдоним: Андрей Печерский; 1818/1819—1883), русский писатель-реалист, публицист, этнограф-беллетрист. В своих произведениях детально описывал обычаи и быт старообрядцев.

81

Принц Ольденбургский – герцог Александр Константин Фридрих (принц Александр Петрович) Ольденбургский (1844—1932), русский генерал от инфантерии (1895), генерал-адъютант, сенатор, член Государственного совета.

82

Ро́мны – видимо, имеется в виду местечко Рамонь Воронежской области, где находится дворец Ольденбургских – усадебный дом конца XIX в., являющийся памятником кирпичной неоготики.

83

Пржевальский – Николай Михайлович Пржевальский (1839—1888), русский путешественник и натуралист. Предпринял несколько экспедиций в Центральную Азию. Почетный член Российской академии наук (1878). Генерал-майор (1886).

84

Географическое общество – Русское географическое общество – географическая общественная организация России, основанная в 1845 г. Одно из старейших географических обществ мира после Парижского (1821), Берлинского (1828) и Лондонского (1830). Главная задача Русского географического общества – сбор и распространение достоверных географических сведений; его экспедиции сыграли большую роль в освоении Сибири, Дальнего Востока, Средней и Центральной Азии, Мирового океана, в развитии мореплавания, открытии и изучении новых земель, в становлении метеорологии и климатологии.

85

Пржева́льск – город в Киргизии, административный центр Иссык-Кульской области. В 1889–1922 и 1939–1992 гг. носил название Пржевальск, в 1922–1939 – Караколь, ныне Каракол.

86

Лу́га – город в Ленинградской области. Находится на реке Луга в 147 км к югу от Санкт-Петербурга.

87

Комиссар – в 1918–1942 гг. представитель коммунистической партии в военных частях и на кораблях, наделенный командными полномочиями.

88

Мадонна реймского собора – знаменитая статуя Марии с фасада Реймсского собора, видимо, из группы Встречи Марии и Елизаветы, XIII в.

89

Ха́рьковская губе́рния – губерния Российской империи в XVIII – начале XX в. и Украинской ССР до 1925 г. Ее административный центр г. Харьков расположен в северо-восточной части Украины на границе двух ландшафтных зон – лесостепной и степной – у места слияния рек Лопани и Уды, притоков Северского Донца.

90

Салтычиха – Дарья Николаевна Салтыкова (в девичестве Ива́нова; 1730—1801), русская помещица, вошедшая в историю как жестокая садистка, убившая нескольких десятков своих крепостных крестьян, имелись подозрения и о людоедстве. Решением Сената и императрицы Екатерины II в 1768 г. была лишена достоинства столбовой дворянки и приговорена к пожизненному заключению в монастырской тюрьме, где и умерла.

91

Бутурли́новка – расположена в России на северной окраине Калачской возвышенности, на реке Осередь (притоке Дона) в 180 км к юго-востоку от Воронежа. С 1917 г. город, районный центр в Воронежской области.

92

Куинджи – Архип Иванович Куинджи (при рождении Куюмджи; 1842/1841 или 1843—1910), русский художник, мастер пейзажной живописи; родился в Мариуполе (современная Донецкая область Украины) в квартале Карасу, в семье бедного сапожника-грека.

93

Брат министра Сухомлинова – Николай Александрович Сухомлинов (1950–1918?), с 1868 г. служил в лейб-гвардии уланском полку, участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. Впоследствии (с 1911 г.) оренбургский губернатор и наказной атаман Оренбургского казачьего войска. Брат военного министра Владимира Александровича Сухомлинова (1848–1926).

94

Блестящий гвардеец, не то улан, не то гусар – гвардия – привилегированные воинские части; уланы и гусары – виды легкой кавалерии.

95

Пансион – учебное заведение с круглосуточным пребыванием в нем воспитанников.

96

Передвижники – художники-реалисты, входившие в Товарищество передвижных художественных выставок, образовавшееся в 1870 г.

97

Гва́зда – ныне село в Бутурлиновском районе Воронежской области, Административный центр Гвазденского сельского поселения. Изначально село, в 1779 г. Гвазда была преобразована в город и стала центром Гваздынского уезда Тамбовского наместничества. В 1782 г. уезд был передан в Воронежское наместничество, а в 1796 г. упразднен, после чего Гвазда вновь стала селом.

98

При Иване Грозном – Иван IV Васильевич (1530—1584), прозванный Грозным, государь, великий князь московский и всея Руси с 1533 г., первый царь всея Руси с 1547 г. (кроме 1575—1576 гг., когда «великим князем всея Руси» номинально был Симеон Бекбулатович).

99

«Стольное место» – имеется в виду, что было указано поместье данного рода, т. е. место пребывания его «стола», или престола.

100

Пошехонская старина – отсылка к роману «Пошехонская старина» М. Е. Салтыкова-Щедрина.

101

Наталия Ростова – героиня романа Л. Н. Толстого «Война и мир».

102

Борис Замбржицкий – Борис Альфонсович Замбржицкий (1881–1918?), военный, служил в саперных и пехотных войсках, участвовал в Русско-японской и Первой мировой войнах.

103

Малаховец – видимо, имеется в виду знаменитая книга Елены Ивановны Молохове́ц «Подарок молодым хозяйкам, или Средство к уменьшению расходов в домашнем хозяйстве» (1-е издание вышло в 1861 г.). Искажение фамилии может объясняться тем, что безударные «о», произносимые как «а», были записаны «по слуху», фонетически.

104

Михайловское артиллерийское училище – открыто в Санкт-Петербурге в 1820 г. по инициативе великого князя Михаила Павловича. Имело целью подготовку офицеров для службы в строевых частях артиллерии, а позже служило также подготовительным заведением для Михайловской артиллерийской академии. После кончины его основателя в 1849 г. училище получило название Михайловского.

105

«Дела давно минувших дней, преданье старины глубокой» – цитата из поэмы А. С. Пушкина «Руслан и Людмила», немного измененная (у Пушкина «преданья»).

106

Стефан Баторий – по-венгерски Иштван Батори (1533—1586), король польский и великий князь литовский (с 1576 г.), сын Иштвана IV, воеводы Трансильвании.

107

Матер Долороза – по-латыни Mater Dolorosa, Скорбящая Божия Матерь.

108

Караваджистская – художественная манера резкой светотеневой моделировки, получила название по имени Караваджо. Микеланджело Меризи да Караваджо (1571— 1610) – итальянский художник, реформатор европейской живописи XVII в., основатель реализма в живописи, один из крупнейших мастеров барокко. В числе первых применил манеру письма «кьяроскуро» – резкое противопоставление света и тени.

109

Пошехонье – местность по берегам реки Шексна, в России считалась символом патриархальности, отсталости и невежества. В 1946 г. была затоплена водами Рыбинского водохранилища, на берегу которого сохранился г. Пошехонье. (См. также коммент. 60.)

110

Па́вловская Слобода́ – село в Истринском районе Московской области, административный центр сельского поселения Павло-Слободское. Располагается на правом берегу реки Истры в 17 км к юго-востоку от г. Истры.

111

Кантонисты – несовершеннолетние сыновья нижних воинских чинов, принадлежащие к военному ведомству и обязанные в силу своего происхождения служить в вооруженных силах России.

112

«На сопках Маньчжурии» и «Амурские волны» – вальсы, популярные в России в первой четверти XX в. и позже. Первый написал композитор И. А. Шатров в 1906 г., второй – М. А. Кюсс в 1909 г.

113

«Война и мир» – роман Л. Н. Толстого.

114

«Руслан и Людмила» – поэма А. С. Пушкина.

115

Соломенка – исторически предместье Киева, в 1910 г. вошла в черту города.

116

Гетман Скоропатский – Павел Петрович Скоропадский (1873–1945), в апреле 1918 г. был провозглашен гетманом всея Украины.

117

Хмельницкий – Хмельницкий Богдан Зиновий Михайлович (1595–1657), гетман Войска Запорожского, полководец, политический и государственный деятель. Предводитель национально-освободительного восстания с целью освобождения Западной Руси от польско-литовской власти, в результате которого Запорожская Сечь и Левобережная Украина с Киевом окончательно вышли из Речи Посполитой и вошли в состав Русского государства.

118

Николаевская улица – ныне улица Архитектора Городецкого в Киеве.

119

«Кукушка и петух» – басня И. А. Крылова.

120

«Где вьются над омутом лозы…» – «Где гнутся над омутом лозы…» – стихотворение А. К. Толстого.

121

«Дни Турбиных» – пьеса М. А. Булгакова (первая постановка в 1926 г.) по его роману «Белая гвардия»; так мог называться и сам роман.

122

«Хождение по мукам» – романная трилогия А. Н. Толстого: «Сестры» (1922), «Восемнадцатый год» (1928) и «Хмурое утро» (1941).

123

Бибиковский бульвар – ныне бульвар Шевченко в Киеве.

124

Палладианский – архитектурный стиль, восходящий к итальянскому архитектору Андреа Палладио (1508–1580), классический и ренессансный, получил вторую жизнь в эпоху классицизма, развивался в XVII–XIX вв.

125

«Конек-горбунок» – балет по одноименной сказке в стихах П. П. Ершова, композитор Цезарь Пуни, автор либретто Артур Сен-Леон, премьера состоялась в 1864 г.

126

Прорезная улица – пролегала от Крещатика до Владимирской улицы в Киеве.

127

«Руслан и Людмила» – опера по одноименной поэме А. С. Пушкина, композитор М. И. Глинка, первая постановка в 1842 г.

128

«Вдоль днепровских берегов» – цитата из поэмы А. С. Пушкина «Руслан и Людмила».

129

Григ – Эдвард Хагеруп Григ (1843–1907), норвежский композитор, музыкальный деятель, дирижер, пианист. Для его творчества характерны романтический стиль, использование норвежского фольклора.

130

Игры в серсо и в дьяболо – серсо – тонкие обручи, игра состояла в набрасывании их на палочки, которые играющие держали в руках; другой вариант игры в серсо состоял в том, что обруч катили перед собой палочкой; дьяболо (диаболо) – игрушка для жонглирования, похожая на песочные часы или гантель, с перемычкой посередине; играющий подбрасывал ее веревкой, прикрепленной к двум палкам, которые он держал в руках; название происходит от греческого слова diabállô «перебрасывать, переворачивать» и с дьяволом не связано.

131

«Сказки кота Мурлыки» – книга сказок Н. П. Вагнера, впервые опубликована в 1872 г.

132

«Сказка о царе Салтане» – опера по одноименной сказке в стихах А. С. Пушкина, композитор Н. А. Римский-Корсаков, автор либретто В. И. Бельский, первая постановка в 1902 г.

133

Наступление на Киев Деникина – наступление на Киев войск Петлюры и Деникина произошло в августе 1919 г.; с 30 августа по 14 октября 1919 г. Киев находился в руках белогвардейцев.

134

Новозы́бков – город к юго-западу от Брянска, расположен на реке Карна.

135

Шелом-Алейхем – Шолом-Алейхем (дословно «мир вам»), настоящее имя Соломон (Шолом) Наумович Рабинович (1859–1916), еврейский писатель и драматург, один из основоположников современной художественной литературы на идише, в том числе детской. Писал также на иврите и русском языке.

136

Екатерина II – урожденная София Августа Фредерика, принцесса Ангальт-Цербстская (1729–1796), в крещении Екатерина Алексеевна, российская императрица с 1762 по 1796 г., заслужившая прозвище «Великая». Отличалась величественным обликом и статью.

137

Не́жин – город в Черниговской области (Украина) на реке Остёр. Расположен в 83 км от Чернигова, в 126 км от Киева.

138

Ганоны – обычно так назывались упражнения композитора Ш. Л. Ганона (1819–1900), французского пианиста, органиста, музыкального педагога, автора этюдов и инструктивных пособий для фортепиано, в том числе широко известного сборника «Пианист-виртуоз. 60 упражнений для достижения беглости, независимости, силы и равномерного развития пальцев, а также легкости запястья» (1873), элементарной фортепианной методики, руководства по аккомпанементу и др.

139

Купеческий и Царский сад – городские сады Киева. Царский сад был разбит при Петре I. Часть этого сада, отданная в аренду Купеческому собранию, получила название Купеческого сада (ныне Крещатый сад).

140

Владимирская горка – возвышение над правым берегом Днепра в Киеве. В 1853 г. на западной части горы был воздвигнут памятник Владимиру Великому, по которому гора и разбитый на ней сад получили свое название.

141

Липки – до революции были районом фешенебельных особняков царских сановников и аристократии; ныне входит в состав Печерского района в центре Киева.

142

«Нива» – популярный русский еженедельный журнал для семейного чтения с бесплатными приложениями, выходил в 1869–1918 гг. в издательстве А. Ф. Маркса в Санкт-Петербурге (Петрограде).

143

Бессарабка – исторический район в Киеве, название которого связывают с селившимися здесь бродягами, получившими прозвище «бессарабов»; по другой версии, название происходит от выходцев из Бессарабии, торговавших на местном рынке; ныне входит в состав Шевченковского района Киева.

144

Кино Ханжонкова – Александр Алексеевич Ханжонков (1877–1945), русский кинопредприниматель, кинопродюсер, режиссер, сценарист. Возможно, учрежденному им торговому дому «А. Ханжонков и Ко» принадлежал упомянутый кинотеатр на Крещатике.

145

«Жанна д’Арк» – исторический фильм французского режиссера Жоржа Мельеса (1910).

146

Ружино – волостной центр в Сквирском уезде Киевской губернии, ныне поселок городского типа, районный центр в Житомирской области Украины.

147

«Вечера хутора Диканки» – «Вечера на хуторе близ Диканьки», сборник повестей Н. В. Гоголя в двух книжках (1831–1832).

148

Шагал – Марк Захарович (Моисей Хацкелевич) Шагал (1887–1985), русский и французский художник русско-еврейского происхождения. Помимо графики и живописи занимался сценографией, писал стихи на идише. Один из самых известных представителей художественного авангарда XX в.

149

Лапсердак – долгополый мужской сюртук, типичная одежда верующих евреев.

150

Пейсы – длинные неподстриженные пряди волос на висках, традиционный элемент прически ортодоксальных евреев.

151

Мордовцев – Даниил Лукич Мордовцев (1830–1905), писатель, историк и публицист. Писал на русском и украинском языках. В свое время были популярны его исторические романы на темы из казацкой истории XVII–XVIII вв. Начиная с 1990-х годов произведения Мордовцева начали переиздаваться в России.

152

«Тарас Бульба» – повесть Н. В. Гоголя, входящая в цикл «Миргород» (1835).

153

«Капитанская дочка» – историческая повесть А. С. Пушкина (1836).

154

Алтаев – Ал. Алтаев, литературный псевдоним Маргариты Владимировны Ямщиковой, урожденной Рокотовой (1872–1959), русской и советской детской писательницы, прозаика, публициста, мемуариста.

155

Авенариус – Василий Петрович Авенариус (1839–1923), русский писатель, автор книг для детей и юношества.

156

Соловьев – Всеволод Сергеевич Соловьев (1849–1903), русский писатель; старший сын историка С. М. Соловьева. Писал историческую беллетристику, его перу принадлежит в том числе пятитомная эпопея «Хроника четырех поколений» о дворянском роде Горбатовых, через историю которого отражены разные периоды российской и мировой истории.

157

Повесть о Дуровой у Чарской – «Смелая жизнь» (1905), историко-биографическая повесть русской детской писательницы Лидии Алексеевны Чарской (1875–1937) о жизни и военных подвигах Надежды Андреевны Дуровой (1783–1866) – первой в России женщины-офицера.

158

«Княжна Джаваха» – повесть Л. А. Чарской (1903).

159

Сенкевич – Генрих Иосифович Сенкевич (1846–1916), польский писатель, автор исторических романов, лауреат Нобелевской премии по литературе 1905 г.

160

«Камо грядеши» – итальянский фильм 1913 г., режиссер Э. Гуаццони, снят по историческому роману Г. И. Сенкевича «Quo vadis» (1894–1896), который в разных русских переводах назывался «Камо грядеши» и «Куда идешь».

161

«Огнем и мечом» – исторический роман Г. И. Сенкевича (1884), действие романа разворачивается с 1647 по 1651 г. на Украине.

162

«Князь Михайло Репнин» – историческая баллада А. К. Толстого, посвященная эпохе Ивана Грозного и опричнины; написана в 1840-е годы.

163

Грендаль – Владимир Давыдович Грендаль (1884–1940), российский и советский военный деятель, ученый-артиллерист, генерал-полковник артиллерии (1940).

164

Щорс – Николай Александрович Щорс (1895–1919), офицер Русской императорской армии, командир украинских повстанческих формирований, начальник дивизии Красной армии времен Гражданской войны в России, член Коммунистической партии с осени 1918 г.

165

«Без устали пирует с дружиной удалой…» – «Без отдыха пирует с дружиной удалой…» – строка из баллады А. К. Толстого «Князь Михайло Репнин».

166

Бессарабский рынок – рынок на Бессарабке в Киеве (см. коммент. 103).

167

Лина Кавальери (1874–1944) – итальянская оперная певица (сопрано).

168

Соломко – Сергей Сергеевич Соломко (1867–1928), русский художник-акварелист и книжный иллюстратор. Один из основателей нового жанра журнальных иллюстраций: он изображал старорусский быт, поднимая его на уровень куртуазных сцен из рыцарских романов. Его работы публиковались в журнале «Нива», а затем выходили на открытках.

169

«Бычки» – видимо, особый вид лягушек.

170

Ампир – художественный стиль классицизма.

171

«Мадонна Литта» – картина Леонардо да Винчи (хранится в Государственном Эрмитаже в Санкт-Петербурге).

172

«Бахчисарайский фонтан» – поэма А. С. Пушкина.

173

«Демон» и «Мцыри» – поэмы М. Ю. Лермонтова.

174

«Евгений Онегин» – роман в стихах А. С. Пушкина.

175

«Пиковая дама» – опера по мотивам одноименной повести А. С. Пушкина, композитор П. И. Чайковский, автор либретто М. И. Чайковский, первая постановка в 1890 г.

176

Печковский – Николай Константинович Печковский (1896–1966), русский и советский оперный певец (лирико-драматический тенор), исполнитель партии Германа в опере «Пиковая дама», народный артист РСФСР (1939).

177

«Питер Мариц» – «Питер Мариц – юный бур из Трансвааля» – приключенческая повесть А. Нимана о Первой англо-бурской войне (1880–1881) – противостоянии буров (потомков голландских поселенцев) и зулусов (коренного народа ЮАР), английским захватчикам в конце XIX в.

178

Литвинов и Ллойд Джордж – М. М. Литвинов был представителем Советской России на переговорах со странами Запада в 1920 г. в Копенгагене; Британию представлял премьер-министр, представитель либеральной партии Д. Ллойд Джордж. Тогда были заключены первые торговые договоры между Советской Россией и странами Запада.

179

«О чем, дева, плачешь…» – строка из русской народной песни «По Дону гуляет казак молодой».

180

«Трансвааль, страна моя…» – «Трансвааль, Трансвааль, страна моя, ты вся горишь в огне…» – русская народная песня, созданная на основе стихотворения Галины Галиной «Бур и его сыновья», опубликованного осенью 1899 г. Этими стихами Галина откликнулась на события Англо-бурской войны, в которой неизменным сочувствием мировой общественности пользовались буры.

181

«Васька» – в конном деле клички лошадей принято писать в кавычках. Автор, вводя кличку в текст первый раз, пишет ее в кавычках, а в последующем употребляет уже без кавычек.

182

Песня о «батьке Сагайдачном, променявшем жинку на тютюн та люльку…» – имеется в виду украинская народная песня «Ой на горi та женцi жнуть».

183

«Фауст» – философская драма в стихах И. В. Гёте.

184

Надсон – Семен Яковлевич Надсон (1862–1887), русский поэт.

185

Апухтин – Алексей Николаевич Апухтин (1840–1893), русский поэт.

186

Тютчев – Федор Иванович Тютчев (1803–1873), русский лирик, поэт-мыслитель.

187

Алексей Толстой – Алексей Константинович Толстой, граф (1817–1875), русский писатель, поэт, драматург, переводчик, сатирик.

188

Бунин – Иван Алексеевич Бунин (1870–1953), русский писатель, поэт, переводчик, лауреат Нобелевской премии по литературе 1933 г.

189

«Князь Серебряный» – исторический роман А. К. Толстого (1861).

190

«Дочь египетского царя» Эберса – исторический роман писателя-египтолога Георга Эберса (1837–1893), в другом переводе «Дочь фараона».

191

Элджинские мраморы – собрание предметов античного искусства с афинского акрополя, привезенное в Англию в начале XIX в. лордом Элджином, ныне хранится в Британском музее в Лондоне.

192

«Лейла и Меджнун» – «Лейли и Меджнун», первая азербайджанская национальная опера, написана Узеиром Гаджибековым в 1907 г. В ее основе – известная на Востоке трагическая история любви, описанная многими поэтами (наиболее известна одноименная поэма Низами Гянджеви).

193

«Поединок» – повесть А. И. Куприна, опубликованная в 1905 г.

194

«Мазурка» – праздничный торт или печенье с орехами, сухофруктами родом из Мазовии (области в центре Польши).

195

«Портрет» Алексея Толстого – поэма А. К. Толстого (1872–1873).

196

Капитан Гаттерас – персонаж научно-фантастического и приключенческого романа об экспедиции на Северный полюс «Путешествие и приключения капитана Гаттераса» (1866) Жюля Верна.

197

Фритьеф Нансен – Фритьоф Ведель-Ярлсберг Нансен (1861–1930), норвежский полярный исследователь, ученый (доктор зоологии, основатель новой науки – физической океанографии), политический и общественный деятель, гуманист, филантроп, лауреат Нобелевской премии мира за 1922 г., удостоен наград многих стран, в том числе России.

198

«Маугли» – традиционное название цикла рассказов и стихов о Маугли (ребенке, воспитанном волками), содержащегося в «Книге джунглей» и «Второй книге джунглей» Редьярда Киплинга (1865–1936) и часто публикующегося отдельной книгой.

199

Брем – Альфред Эдмунд Брем (1829–1884), немецкий ученый-зоолог и путешественник, автор знаменитой научно-популярной работы «Жизнь животных».

200

Майн Рид, Эмар… Купер – авторы приключенческих романов: Томас Майн Рид (1818–1883), английский писатель, в том числе для детей и юношества; Гюстав Эмар (1818–1883), французский писатель; Джеймс Фенимор Купер (1789–1851), американский романист и сатирик.

201

«Крученые панычи» – ипомея, вьющееся цветущее растение.

202

Троица – имеется в виду христианский праздник Троицы (отмечается на 50-й день после Пасхи).

203

Дарница – историческая местность на левом берегу Днепра в Киеве.

204

Андреевская церковь Растрелли – православная церковь во имя апостола Андрея Первозванного в стиле барокко, проект архитектора Бартоломео Растрелли (1700–1771?). Построена в 1754 г. в Киеве на правом высоком берегу Днепра.

205

Владимирский собор – православный храм во имя святого равноапостольного князя Владимира, памятник неовизантийской архитектуры в Киеве; строился в 1862–1882 гг., затем велись работы по отделке; освящен в 1896 г. За создание внутреннего убранства собора отвечал искусствовед А. В. Прахов, по приглашению которого росписи выполняли известные художники В. М. Васнецов, М. В. Нестеров, П. А. Сведомский, В. А. Котарбинский и др.

206

Пушкинский «Владимир Красное Солнышко» – видимо, имеется в виду строка из «Руслана и Людмилы» А. С. Пушкина: «…Владимир-солнце пировал».

207

Васнецов – Виктор Михайлович Васнецов (1848–1926), русский художник-живописец и архитектор, мастер исторической и фольклорной живописи.

208

«Витязь на поле брани» – картина В. М. Васнецова «Витязь на распутье» (1882), хранится в Государственном Русском музее в Санкт-Петербурге.

209

Аракчеевское военное поселение – система организации войск в России в 1810–1857 гг., при которой поселенцы одновременно несли военную службу и вели крестьянское хозяйство; создана по инициативе военного министра Алексея Андреевича Аракчеева (1769–1834), по другим данным, инициатором был император Александр I.

210

В Конотопе, о котором упоминает еще Гоголь – Конотоп – город в Сумской области Украины; Н. В. Гоголь упоминает его, например, в повести «Пропавшая грамота» (1929–1931) из цикла «Вечера на хуторе близ Диканьки».

211

«Топли кони» – название «Конотоп» указывает на место, где тонут (топнут) кони: в здешних болотах по одной из легенд утопла татарская конница, по другой – царский поезд Екатерины II, которая, спасшись, якобы сказала: «Что это за место такое, где кони топнут?»

212

Полетика – братья-близнецы: Николай Павлович Полетика (1896–1988), видный советский историк, экономист, кандидат экономических наук (1936), доктор исторических наук (1940), профессор; Юрий Павлович Полетика (1896–1965), поэт, литературный критик, в 1937 г. репрессирован и осужден на 5 лет ссылки в концлагерь, провел 8 лет на Колыме, после освобождения жил в Конотопе.

213

Вернулась домой в одних трусиках… – в это время в СССР «трусиками» называлось не нижнее белье, а спортивная одежда – шортики, спортивные трусы.

214

«Цыбулька» – буквально «луковичка»; по-украински лук называется «цыбуля».

215

Учебник Виппера, фамилия потомков которого… – Роберт Юрьевич Виппер (1859–1954) – крупный отечественный историк, исследователь и преподаватель, автор «Учебника истории» в трех томах: «Древность», «Средние века», «Новое время» (1925–1928) и др.; в данном случае Т. П. Знамеровская, возможно, имеет в виду его «Краткий учебник истории средних веков» (4-е изд. 1922); Борис Робертович Виппер (1888–1967) – сын Р. Ю. Виппера, крупный отечественный искусствовед; Юрий Борисович Виппер (1916–1991) – сын Б. Р. Виппера, крупный отечественный филолог и литературовед.

216

Куляу – Фридрих Кулау (1786–1832), немецко-датский композитор и пианист.

217

«Аида» – опера на музыку Дж. Верди, либретто А. Гисланцони по сценарию египтолога Ф. О. Ф. Мариетта, первая постановка в 1874 г.

218

«Приключение» – роман американского писателя Джека Лондона, вышедший в 1911 г. Фрона Уэлз, главная героиня романа, натура сильная, умная, отважная и в то же время необыкновенно обаятельная – женщина, способная думать, любить, бороться и делить испытания наравне с мужчинами.

219

От наших «Аэлиты» или «Медвежьей свадьбы», кончая фильмами с Мэри Пикфорд, Дугласом Фербенксом, Гарри Лидке или Рудольфо Валентино – «Аэлита» – классический советский немой художественный фильм режиссера Якова Протазанова, вольная экранизация одноименного фантастического романа А. Н. Толстого, в фильме используется музыка А. Н. Скрябина, И. Ф. Стравинского, А. К. Глазунова, премьера состоялась в Москве в электротеатре «Арс» в 1924 г.; «Медвежья свадьба» – фильм 1925 г. по пьесе А. В. Луначарского, который создал ее по мотивам рассказа французского писателя Мериме Локис; Мэри Пикфорд (1892–1979), Дуглас Фербенкс (1883–1939), Рудольфо Валентино (1895–1926) – звезды немого кино, американские киноактеры, снимавшиеся в детективах и ковбойских лентах; Гарри (Лидтке) – немецкий актер театра и кино.

220

«Мессалина» – фильм итальянского режиссера Энрико Гуаццони (1924).

221

Парк Кочубея – часть усадьбы рода Кочубеев в селе Диканька Полтавской губернии. Дворец был построен в конце XVIII – начале XIX в. по проектам архитекторов Н. А. Львова и Л. Руска. Ансамбль усадьбы погиб в 1919 г.

222

Дворец гетмана Кирилла Разумовского – палладианский дворец (вилла) последнего запорожского гетмана Кирилла Разумовского (1728–1803, гетман в 1750–1764) около Батурина, выстроенный в середине XVIII в. А. В. Квасовым и полностью перестроенный в 1799–1803 гг. по проекту Ч. Камерона, расположен вблизи реки Сейм; в настоящее время включен в комплекс Национального историко-культурного заповедника «Гетманская столица».

223

Камерон – Чарльз Камерон (1745–1812), один из первых палладианских архитекторов, работавших в России. Выдающийся мастер русского классицизма, создатель садово-парковых ансамблей императорских резиденций в Царском Селе и Павловске.

224

«Ты помнишь край <…> стремлюсь я всей душою!» – фрагмент стихотворения А. К. Толстого «Ты знаешь край, где все обильем дышит…» (1840-е годы).

225

Гаршин – Всеволод Михайлович Гаршин (1855–1888), русский писатель, поэт, художественный критик. В конце жизни страдал от приступов безумия и покончил с собой.

226

«Обрыв» Гончарова – роман И. А. Гончарова (1869).

227

Манефа – центральный персонаж романа П. И. Мельникова (Андрея Печерского) «В лесах» (1871–1874).

228

Макковеи – имеется в виду христианский праздник почитания семи святых мучеников Маккавеев (Авима, Антонина, Гурия, Елеазара, Евсевона, Алима и Маркелла), их матери Соломонии и их учителя Елеазара, отмечающийся 1 августа.

229

Якир – Иона Эммануилович Якир (1896–1937), известный красный военачальник времен Гражданской войны, советский военный деятель. В описываемое время командующий войсками Украинского военного округа. Репрессирован (расстрелян) в 1937 г., реабилитирован в 1957 г.

230

АКУКС – Артиллерийские курсы усовершенствования командного состава (см. также коммент. 27).

231

«Квартеронка» Майн Рида – один из лучших романов Томаса Майн Рида (опубликован в 1856 г.), в котором дана широкая картина жизни Юга Соединенных Штатов Америки в период рабовладения.

232

София – исторический район в южной части Детского Села, в прошлом – уездный город.

233

Слуцкое шоссе – до 1923 и после 1993 г. Павловское шоссе, являющееся продолжением Садовой улицы в Детском Селе (г. Пушкин). В 1923 г. шоссе переименовали в Слуцкое, после того как в 1918 г. Павловск был переименован в Слуцк в честь революционерки Веры Слуцкой. В 1949–1993 гг. улица Маяковского.

234

Бывшая мужская гимназия Царского Села – открытие гимназии состоялось в 1870 г., с 1881 г. гимназия стала называться «Императорская Николаевская Царскосельская гимназия», среди ее выпускников – Николай Гумилев, Николай Пунин, Николай Оцуп и др.

235

Картины Васнецова «Аленушка» и «Царевич на сером волке» – картины В. М. Васнецова «Аленушка» (1881) и «Иван-царевич на Сером Волке» (1889), хранятся в Государственной Третьяковской галерее в Москве.

236

Дочь… Чистякова – Павел Петрович Чистяков (1832–1919), русский художник и педагог, мастер исторической, жанровой и портретной живописи, академик, профессор и действительный член Императорской академии художеств, после отставки из академии в 1912 г. жил постоянно в Царском Селе на собственной даче. Его дочери – Анна Павловна Чистякова (в супружествах Дурдина, Мерц; 1872–1930) и Вера Павловна Чистякова (1874–1928) – были художниками-любителями. Копии картин Васнецова выполнила, видимо, последняя.

237

Иннокентий Анненский… Гумилев… Анна Ахматова – поэты Серебряного века русской литературы: И. Ф. Анненский (1855–1909), Н. С. Гумилев (1886–1921), А. А. Ахматова (урожденная Горенко; 1889–1966).

238

Алексей Толстой – Алексей Николаевич Толстой (1882–1945), русский и советский писатель и общественный деятель из рода Толстых. Жил в Детском Селе с 1928 по 1938 г.

239

Ершов – Иван Васильевич Ершов (1867–1943), русский и советский оперный певец (драматический тенор), солист Мариинского театра (1895–1929), профессор Петроградской/Ленинградской консерватории, доктор искусствоведения, народный артист СССР, награжден орденом Ленина.

240

Визе – Владимир Юльевич Визе (1886–1954), полярный исследователь, океанолог, член-корреспондент АН СССР (1933).

241

Юрий Павлович Деларов – (1882–1939?), сын П. В. Деларова (см. коммент. 204). Преподавал в Николаевской гимназии в Царском Селе, а потом в Первой трудовой школе Детского Села математику и физику.

242

«Отечество нам Царское Село» – строка из стихотворения А. С. Пушкина «19 октября» (1825).

243

«Сады прекрасные» с их «священным сумраком» – «Сады прекрасные, под сумрак ваш священный / Вхожу с поникшею главой», цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Воспоминания в Царском Селе» (1829).

244

Известный коллекционер искусства – Павел Викторович Деларов (1853–1913), знаток искусства, знаменитый антиквар и искусствовед.

245

«Книга песен» – сборник стихов Генриха Гейне, вышедший в 1827 г.

246

«Путевые картины» – художественная проза Г. Гейне, основанная на жанре путевых заметок; произведение состоит из четырех томов (1826–1831).

247

Уэллс – Уэльс, одна из четырех административно-политических частей Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии, расположенная на юго-западе Великобритании.

248

Уэллский выговор – имеется в виду вариант английского языка, сформировавшийся в Уэльсе, его также называют валлийским.

249

Завод «Светлана» – создан в 1920 г. как завод по производству осветительных электрических ламп накаливания («Светлана» – от «СВЕТовые ЛАмпы НАкаливания»), в 1928 г. присоединил к себе электровакуумный завод, производил электроусилительные и электровакуумные лампы.

250

Бюст Минервы – он же назван выше «бюст Афины Паллады» (расположен на лестнице гимназии). Имена античных богинь мудрости – греческой Афины и римской Минервы – традиционно используются как синонимы.

251

Тярлево – поселок на берегах Тярлевского ручья и реки Славянки, с юга примыкает к Павловскому парку.

252

Гонзага – Пьетро ди Готтардо Гонзаго, в России Петр Федорович Гонзага (1751–1831), итальянский художник, декоратор, архитектор, теоретик искусства. Прославился театральными декорациями с эффектами «обмана зрения», светотени (кьяроскуро). С 1792 г. работал в России; в Павловске расписал стены и плафоны Большого дворца, много лет отдал формированию пейзажного стиля Павловского парка.

253

Кинофильмы «Капитанская дочка» и «Кастусь Калиновский» – «Капитанская дочка» – по одноименной повести А. С. Пушкина, режиссер Юрий Тарич; «Кастусь Калиновский» – об одном из героев восстания белорусского, литовского и польского народов против насильственной русификации и за восстановление независимости Великого Княжества Литовского в 1863 г., режиссер Владимир Гардин. Оба фильма вышли на экраны в 1928 г.

254

Капризы – Большой и Малый каприз – искусственно образованные насыпи с арочными пролетами над дорогой в Екатерининском парке Царского Села.

255

Гринев-Прозоровский – Николай Петрович Прозоровский (настоящая фамилия Бржезицкий-Прозоровский, 1905–1935) – советский актер и режиссер, исполнял роль Петра Гринева в фильме «Капитанская дочка» (реж. Ю. Тарич, 1928).

256

Рубенс – Питер Пауль Рубенс (1577–1640), фламандский художник, основатель живописного стиля барокко.

257

Манджурия – современное написание Маньчжурия – историческая область на северо-востоке современного Китая.

258

Жили они в Петропавловской крепости – в 2011 г. был расселен последний жилой дом на территории Петропавловской крепости.

259

Чайльдгарольдство – образовано от имени заглавного героя поэмы Д. Г. Байрона «Паломничество Чайльд Гарольда».

260

Бывшая Конюшенная улица – в Детском Селе с 1918 г. Театральная улица, с 1919 г. улица Чаплыгина, с 1923 г. улица Первого Мая. В 1991 г. улице возвращено историческое название Конюшенная.

261

«Неподражательная странность, и резкий, охлажденный ум» – у А. С. Пушкина без запятой: «Неподражательная странность / И резкий, охлажденный ум» – авторская характеристика Евгения Онегина (из романа в стихах «Евгений Онегин», глава I, строфа XLV).

262

Петрашевцы – осужденные в 1849 г. участники кружка Михаила Буташевича-Петрашевского. Прозвище «петрашевцы» ребята из окружения Т. П. Знамеровской, видимо, получили за увлечение политикой.

263

Одна из улиц Пушкина будет носить его имя – Дворцовая улица в г. Пушкин в 1937 г. была переименована в улицу Васенко в честь воздухоплавателя. В 1993 г. улице вернули историческое название Дворцовая.

264

«Не мог он ямба от хорея <…> И был великий эконом» – отрывок из романа в стихах «Евгений Онегин» А. С. Пушкина, характеризующий заглавного героя (глава I, строфа VII).

265

«Душа моя – элизиум теней <…> Ни радости, ни горю не причастных» – фрагмент стихотворения Ф. И. Тютчева «Душа моя, Элизиум теней…» (начало 1830-х годов) цитируется автором по памяти; в оригинале:

Душа моя, Элизиум теней,

Теней безмолвных, светлых и прекрасных,

Ни помыслам годины буйной сей,

Ни радостям, ни горю не причастных!

266

Борис Коковкин – Борис Сергеевич Коковкин (1910–1985), советский актер, служил в ленинградских театрах, снимался в кино.

267

Любви все возрасты покорны… – строка из романа в стихах А. С. Пушкина «Евгений Онегин» (глава VIII, строфа XXIX).

268

Пора пришла, она влюбилась… – строка из романа в стихах А. С. Пушкина «Евгений Онегин» (глава III, строфа VII).

269

Пал на землю сумрак пеленой <…> Петефи – Шандор Петёфи (настоящие имя и фамилия Александр Пе́трович, 1823–1849), национальный поэт Венгрии. Цитируются строки из стихотворения «Тиса» (1847). (В современной орфографии название реки «Тиса» пишется с одной буквой «с».)

270

Туда, где сердцу было так легко – строка из стихотворения А. К. Толстого «Ты знаешь край, где все обильем дышит…» (1840-е годы).

271

Евгений Иейте – товарищ и соученик Т. П. Знамеровской по Днепропетровскому горному институту.

272

Познай, где тень, – поймешь, где свет… – строка из поэмы А. А. Блока «Возмездие» (1910–1921).

273

Но вы прошли <…> возраст наступил… – цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Сон» (1816).

274

Внимая ужасам войны… – строка из стихотворения Н. А. Некрасова «Внимая ужасам войны…» (1855).

275

На проспекте у Десятой Роты – проспектом Десятой Роты называли тогда по-старинке 10-ю Красноармейскую улицу в Ленинграде.

276

Осуга – река в Тверской области, входит в бассейн Волги.

277

Арка Деламота – имеется в виду арка Новой Голландии, возведенная Ж.-Б. Валлен-Деламотом в Санкт-Петербурге в XVIII в. в стиле классицизма.

278

Е. Залькиндсон – Евгений Залькиндсон, друг семьи Т. П. Знамеровской и П. С. Чахурского.

279

Реймс, Руан <…> Шартр, Амьен и Дижон – имеются в виду знаменитые готические соборы, расположенные в этих городах Франции: Реймсский, Руанский, Шартрский, Амьенский, Дижонский.

280

Когда же в сердце застучит Клааса позабытый пепел? – отсылка к книге «Легенда об Уленшпигеле» (1867) бельгийского писателя Шарля Де Костера (1827–1879). Ее главный герой, юный Тиль Уленшпигель, носит на груди ладанку с пеплом своего отца, сожженного за ересь на костре, и перед каждым ответственным шагом повторяет: «Пепел Клааса стучит в мое сердце».

281

Пьяцца – по-итальянски «площадь».

282

Все те же мы <…> Отечество нам Царское Село – строки из стихотворения А. С. Пушкина «19 октября» (1825).

283

Благослови <…> да здравствует Лицей – строки из стихотворения А. С. Пушкина «19 октября» (1825). В оригинале пунктуация второй строки отличается: «Благослови: да здравствует Лицей!»

284

Владимир Виленкин – геолог, друг и сотрудник Т. П. Знамеровской по геологическим экспедициям.

285

Мга – во время битвы за Ленинград железнодорожная станция и поселок Мга в Ленинградской области были практически стерты гитлеровцами с лица земли.

286

Смотреть в былое, видеть все следы – строка из стихотворения В. Я. Брюсова «Смотреть в былое» (1921).

287

Спартак – (погиб в 71 г. до н. э.) – руководитель восстания рабов и гладиаторов в Италии в 73–71 гг. до н. э.

288

Красс – Марк Лициний Красс (115/114–53) руководил войсками Рима, подавившими восстание Спартака.

289

Все – зовы грез <…> Лишь видеть и мечтать умей! – строки из стихотворения В. Я. Брюсова «Пока есть небо» (1917).

290

Люблю тебя <…> стройный вид – строки из поэмы А. С. Пушкина «Медный всадник» (1833).

291

Каналетто – настоящее имя Джованни Антонио Каналь (1697–1768), итальянский художник, прославился картинами в жанре ведуты (городскими пейзажами), особенно изображающими его родную Венецию.

292

Амфитрита – в древнегреческой мифологии одна из нереид, жена Посейдона.

293

У могильных плит – на царскосельском кладбище были похоронены Катя Абрамова, подруга юношеских лет Т. П. Знамеровской, умершая молодой от белокровия, и ее муж Миша Москвин.

294

Ты, вольная в неволе городов… Н. С. Тихонов – в оригинале: «Ты – вольная в неволе городов…» – строка из стихотворения «Раннее утро» (1937) Николая Семеновича Тихонова (1896–1979).

295

Этот чистый одинокий голос <…> только красота одна осталась! – строки из стихотворения И. А. Бунина «Венеция» (1913).

296

Искусство тем прекрасней <…> металл – не совсем точная цитата из переведенного Н. С. Гумилевым (1911) стихотворения «Искусство» Т. Готье из сборника «Эмали и камеи» (1890). Точный текст:

Созданье тем прекрасней,

Чем взятый материал

Бесстрастней —

Стих, мрамор иль металл.

297

Тарас Шевченко – Тарас Григорьевич Шевченко (1814–1861), украинский поэт, прозаик, мыслитель, живописец, график.

298

«Гайдамаки» – историко-героическая поэма Т. Г. Шевченко (1841) о крупном восстании 1768 г. на Правобережной Украине против владычества Речи Посполитой. Движущей силой восстания были гайдамаки – украинские повстанцы, объединявшиеся в вооруженные отряды, ведущие национально-освободительную борьбу и считавшиеся народными героями.

299

Леся Украинка – настоящее имя Лариса Петровна Косач-Квитка (1871–1913), украинская поэтесса, писательница, переводчица.

Content

Татьяна Петровна Знамеровская
Любовь и жизнь. Воспоминания. Стихи

А. В. Морозова Искусствовед Татьяна Петровна Знамеровская: формирование личности

Воспоминания

Автобиография

Любовь и жизнь (Автобиографический очерк)

Часть 1

I. Предки

II. Мое детство

Приложение В. А. Рождественский Письма к Т. П. Знамеровской 18 октября 1946 г. – 6 июня 1963 г

18.10.1946

22.09.1961

6.06.1963

Стихи

Из цикла «Любовь»

I. Пробуждение сердца

Из цикла «Странствия»

Заметки геолога 1930-е – 1940-е годы

Урал

Казахстан

Восточная Сибирь

Воспоминания

III. У Пушкина. 1952 г

IV. Закарпатье. 1953 г

VI. В Средней Азии. 1956 г

Вновь Казахстан

От давней ученицы

VII. Крым. Сентябрь 1956 г

«Жемчужина»

VIII. Украйна на одно мгновенье Январь – февраль 1959 г

Ветер

Васильков

Днепропетровск

Полонез Шопена

Из цикла «Тень и свет»

В блужданьях юности 1930-е годы

Гибель Амундсена

Обыватели

II. В дни войн

Баллада о пограничном часовом

Сражающейся Испании

Павшему Парижу

У Десятой Роты

В поезде

Ржевское направление

Киножурнал

Мысли в Ленинграде

Мой город

Дворцовая площадь

Арка Деламота

На Сенатской площади

В кино

Весна и война

Гибель готики

Фландрии

В Италии

Детское Село

Памяти Владимира Виленкина

Мга

Возвращение

У Адмиралтейства

Ленинграду

День Победы для всех

В Пушкинских парках

Былого сны

Дон Кихот

Баллада о Спартаке

Из цикла «Листья аканфа»

Мой город 1930–1940 гг

Весна

На Аничковом мосту

На набережной

Фонтанка

Нева

Адмиралтейство

На мосту

Красота и ясность города

Утро

Ледоход

Первое мая

В летний день

В дождь

На детскосельском кладбище

На Карповке

Квартира Пушкина

Ладожский лед

У Петропавловской крепости

Плен и свобода

В Михайловском саду

Искусство 1935–1955 гг

Посвящение

Готические мастера

В. А. Рождественскому

Каждою минутой дорожи

Призвание

Любите землю

Я все люблю, что борется с судьбой

Избранные переводы

Украинские поэты

Тарас Шевченко

Леся Украинка

Список иллюстраций

Основные публикации Т. П. Знамеровской

Примечания