Нина Лорен

Тринадцать лет тишины

Серия «Убийство в кармане»

Nina Laurin

GIRL LAST SEEN

Copyright © Ioulia Zaitchik, 2017

All rights reserved

Печатается с разрешения автора и BAROR INTERNATIONAL, INC., Armonk, New York, U.S.A.

Издательство выражает благодарность литературному агентству Nova Littera за содействие в приобретении прав.

Перевод с английского Анатолия Ковжуна

© А. Б. Ковжун, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025 Издательство Иностранка®

Пролог

Элла

Ночь такая яркая, что глазам больно: она привыкла к темноте, к потолку, всегда одинаковому и такому низкому, что едва можно выпрямиться. Наверное, поэтому ночное небо кажется ей ослепительным. Она привыкла к гробовой тишине подвала, и теперь едва различимые ночные шорохи бьют по барабанным перепонкам, заставляют стискивать зубы. Она борется с желанием зажмуриться и стиснуть уши ладонями и, спотыкаясь, все дальше бредет по обочине дороги, хотя с каждым шагом в ее босые подошвы снова и снова вонзаются острые грани мелкого гравия.

Она совсем отвыкла ходить, и при каждом шаге ослабевшие мышцы ног дрожат от натуги. Истерзанную кожу обнаженных рук и ног холодят порывы ветра, и она вздрагивает всем телом, когда на лоб падает тяжелая ледяная капля. Вокруг уже вовсю оглушительно стучат другие такие же капли, воздух с каждой секундой делается все холоднее; ее начинает трясти. «Это дождь», – вспоминает она, с усилием выуживая нужное слово из затянутых темной мглой глубин памяти. Просто дождь. Не стоит бояться, это просто вода, которая льется с неба.

Воспоминание о том, как вода из опрокинутых ведер заливала ей рот и нос, заставляя захлебнуться, глуша истошные крики, вызывает спазмы в нервных окончаниях. Когда холодный дождь превращается из моросящего в настоящий ливень, у нее подкашиваются ноги. Колени врезаются в придорожный гравий, но она едва это чувствует. Выбросив вперед обе руки, она успевает остановить падение и с недоумением разглядывает свои запястья. Ни веревок, ни цепей. Только широкие полосы старых шрамов, местами еще с багровыми кровоподтеками.

Оцепенев, она не может оторвать от них глаза.

Ее руки! Они свободны.

Жалобный стон срывается с губ и растворяется в мелкой дроби дождевых капель по асфальту. Даже когда сквозь шум дождя до нее доносится гулкий рев автомобильного мотора, даже когда фары съехавшей на обочину и замершей прямо перед ней машины ослепляют ее, она не может заставить себя отвести взгляд от своих рук.

У нее нет больше сил сопротивляться.

Так или иначе, от напрасной борьбы никогда не было толку.

Шаги хрустят по гравию. Кто‑то склоняется над ней, на мгновение укрывая от ливня.

– Эй, девочка. Ты как, в порядке?

Она и рада бы ответить, но не уверена, сумеет ли говорить. Может, эта способность улетучилась, еще много месяцев назад исчезла без следа, – а она об этом так и не узнала? Стоило бы ответить, но она боится обнаружить пропажу.

– Как ты сюда попала?

Слышатся еще шаги и уже другой, новый голос.

– Что за черт, Шон. Ты глянь на нее!

– Да, я вижу.

– Нет, ты только глянь… – Долгая череда ругательств. – Ну все, я вызываю подкрепление.

– Нужно усадить ее в машину, – говорит первый голос. Он отличается от второго: помягче, успокаивающий. В нем есть эмоции, о существовании которых она, оказывается, давно забыла.

– Не вздумай, – возражает второй. – Даже не прикасайся к ней. Я вызову сюда скорую.

– С ума сошел? Здесь дождь как из ведра, у нее уже зубы стучат. Сейчас я отнесу ее в машину, и тогда вызывай свою скорую, хоть десять штук сразу.

– Протокол, Шон! – напоминает второй. Голос звучит сердито, и прилив ужаса заставляет ее свернуться, вжать лицо в колени. Никогда не помогало, но по какой‑то причине она продолжает так делать.

– На хрен протоколы, – огрызается первый голос. – Присмотрись к ней, черт подери. Она без обуви и вся в крови.

Наконец она чуть приподнимает голову, щурясь. Сквозь пелену дождя вспыхивают красные и синие огни. Красный, синий, красный, синий, красный, синий. Как красиво, думает она. Уже очень давно ей не доводилось видеть сразу столько ярких красок. От них на глаза наворачиваются слезы – хотя, возможно, их просто заливает дождем.

Она пытается вспомнить, что может означать бело-голубая машина с красными и синими сигнальными огнями, – но не может.

Шурша непромокаемой тканью, кто‑то опускается на колени совсем рядом. Она поспешно вжимается лбом в колени.

– Милая, – негромко произносит чей‑то голос. Тот первый, «хороший» голос. – Милая, с тобой все в порядке?

– Шон! – рявкает где‑то второй, «плохой» голос.

– Отвали, Мерфи. Всего лишь маленькая девочка.

Она поднимает глаза, прогоняет лишнюю воду взмахом ресниц и впервые видит обладателя «хорошего» голоса – всего на краткий миг, прежде чем струи дождя вновь блокируют зрение. У него широко открытые темные миндалевидные глаза, и они полны участия, тревоги и печали.

Что‑то внутри нее с треском лопается, и наружу выплескиваются рыдания, копившиеся целую вечность. Остатки сил оставляют ее, и обладателю «хорошего» голоса не остается ничего иного, кроме как подхватить девочку прежде, чем та снова осядет на гравий обочины. Руки у него теплые и сухие. Надежные руки.

Она давно забыла, каково это – быть в безопасности.

Ей едва слышно, как где‑то вдали второй голос ругается на чем свет стоит. Она совсем теряется в своей боли, в своих печалях и в тепле этих надежных рук, так что едва не упускает потрясенные слова человека, который поддерживает ее, не давая упасть:

– Проклятье, это же та девчонка! Пропавшая девочка. Элла Сантос.

Глава первая

Лэйни, наши дни

Нормальность неплохо удается имитировать, если, конечно, постараться. Первым делом нужно убедить себя в собственной нормальности, тогда и окружающие, последовав примеру, поверят в нее – совсем как овцы, которые одна за другой прыгают с обрыва. Следует вести себя максимально адекватно и выполнять все нужные действия. Фальшивая оболочка нормальности довольно тонка, но уже очень скоро обнаруживается, что никто не торопится искать в ней слабину и уж тем более – срывать ее. Можно целую жизнь провести, переходя от одного рутинного действия к другому, никогда не нарушая привычного шаблона. Никто даже не заподозрит подвоха. По крайней мере, я на это рассчитываю.

Но я начинаю понимать, что долго моей оболочке не продержаться, в тот день, когда впервые вижу Оливию Шоу.

Обычно я прихожу в свой продуктовый в семь и ухожу в два, чтобы либо побегать, либо вздремнуть до начала смены на второй работе. Как минимум две пробежки в неделю, обычно три, – а когда между сменами не хватает времени, я устраиваю утреннюю пробежку, вставая пораньше на следующий день. Когда я рассказала об этом другой кассирше, та со вздохом призналась, что завидует такой дисциплине; я лишь кивнула в ответ, потому что… А как на это ответишь? С тех пор я стараюсь не говорить с людьми о том, что делаю вне работы. В этом продуктовом я уже почти полгода: для меня это очень долго, и уже недалек тот день, когда коллеги зададутся вопросом, чего это я не желаю с ними знаться.

Той девушки, кассирши, сегодня опять нет. Давно ее не видела; может, заведующая поменяла ей смену или вообще уволила, не знаю. Нашу заведующую зовут Шарлин, и выглядит она в точности под стать имени: ортопедические туфли, химическая завивка и вечная помада того леденящего оттенка, который стоило бы снять с производства еще в далеком 1989 году. Наверное, она считает себя кем‑то вроде заботливой мамы-курицы, но я еще помню тяжесть взгляда, которым она наградила меня, стоило опоздать на пятнадцать минут. Воздух на улице до того влажен, что кажется, будто я пытаюсь дышать, лежа на дне бассейна; мои волосы пушатся, упрямо завиваясь, хотя всего час тому назад их вытягивали утюжком. Липкий холодок преследует меня даже после облачения в униформу – розово-лиловую толстовку с логотипом магазина над правой грудью, под которым отпечатано мое имя: «Лэйни М.». Буква «М.» нужна затем, что я здесь не единственная Лэйни: пухленькая девица, которая так наивно пыталась со мною подружиться, была «Лэйни Р.». И до сих пор ею остается, наверное, даже если сменила место работы. Именно так она пыталась взломать ледок между нами: «О, ты только посмотри, у нас одинаковые имена, вот так совпадение!» Я не стала говорить ей, что никто не зовет меня «Лэйни». Во всяком случае, никто из тех, кто имеет хоть какое‑то значение.

Это неважно. Я даже не сама выбрала себе это имя. Его наугад подобрали в больнице: имя героини какого‑то сериала и безликая фамилия – в пару к нему. Совершенно обычная, ничем не примечательная. Спрятать меня на самом виду – такой был у них замысел.

И он всегда срабатывал, – по крайней мере, вплоть до этого дня. Сегодня Шарлин, наша заведующая, подталкивает ко мне тонкую стопку обычных бумажных листовок, чтобы я развесила их возле двойных стеклянных дверей входа-выхода. Я чуть торможу и машинально беру их, позабыв, что сегодня не воскресенье и что специальные предложения на неделю уже красуются на своих местах: говяжий фарш – по три девяносто девять за фунт, а три банки томатного концентрата – всего за четыре доллара. Только тогда мой взгляд скользит вниз, и я вижу, что у меня в руках. В этот миг я впадаю в ступор.

Ничего особо необычного. Ничего такого, чего не случалось бы раньше, – уже дважды за время моей работы в этом магазине. Первым был шестилетний мальчик, которого благополучно нашли через неделю: его отец сбежал из города, нарушив условия совместной опеки. Второй случай – старушка, которая пропала без вести в этом районе и, как считалось, покончила с собой. Никто не знает, что с ней на самом деле сталось, и тем более я, но однажды прихожу на работу, а бумажки с объявлением уже нет; на ее месте – недельные рекламки с дынями, брокколи и фирменными чипсами нашего бренда. Скорее всего, та старушка действительно свела счеты с жизнью. Только она – не из тех пропавших, чья судьба может меня интересовать.

Но сегодня я гляжу на пачку зажатых в руке бумажек и вижу ее – Оливию Шоу, десяти лет от роду.

Типичная листовка полиции Сиэтла о розыске пропавших, с фотографией и аккуратными колонками примет и обстоятельств исчезновения под ней. В оригинале снимок, судя по всему, был высококачественным и полноцветным, но чернила в полицейском принтере подошли к концу, и цвета размазались, как на фотографиях, сделанных «Полароидом».

Оливия Шоу пропала в прошлый вторник. Последний раз ее видели у входа в начальную школу в Хантс-Пойнте. На ней были белая демисезонная куртка и розовые ботинки. Мой мозг на автопилоте регистрирует эти данные, впечатывая в память каждое слово, а тем временем еще какая‑то часть меня отстраненно, методично расставляет галочки в отведенных для этого квадратиках. Словно кусочки стекла в трубке калейдоскопа, они щелкают, складывая особый узор.

«Если вам что‑либо известно о местонахождении Оливии Шоу или вы располагаете другими сведениями, имеющими отношение к ее исчезновению, пожалуйста, свяжитесь с…»

Образы всплывают в моем сознании за мгновение до того, как осесть горсткой черной пыли, – точно сон, чей сюжет никак не удается вспомнить. За последние десять лет я немало времени провела, вглядываясь в лица девочек на листовках о пропавших без вести, гадая, кто из них сменил меня в том подвале. Только ни одна не подходила – ни возрастом, ни внешностью, ни обстоятельствами исчезновения. Чем‑то отличались от Оливии Шоу, десяти лет от роду, с момента пропажи которой завтра исполнится неделя.

Из бессонных ночей, проведенных за компьютером, я знаю, что большинство жертв похищений погибают в течение сорока восьми часов.

Ты настоящий везунчик, Элла.

Я заставляю себя хорошенько разглядеть слегка смазанные черты лица на фотографии, и окончательно теряю способность шевелиться.

Оливию Шоу можно назвать зеркальным отражением меня самой, если отмотать время на тринадцать лет назад. Вокруг головы у нее – непослушный ореол мягких темных кудрей: совсем как у меня, если не пытать волосы утюжком. Смуглая кожа, как и у меня. А ее глаза… Не могу толком различить цвет из-за полос от принтера на листовке, но в описании сказано, что они серые.

Звуки моего имени – другого, нового имени – не сразу проникают в набухший вокруг меня пузырь тишины. Заведующая. Такое ощущение, что хребет обратился в хрупкий камень и шея запросто может переломиться, если повернуть голову слишком быстро. На лице Шарлин я распознаю замешательство.

– Лента… – говорит она, моргая редкими ресницами в комках туши.

Лента? Точно. Липкая лента. Не отдавая себе в этом отчет, я почесываю под рукавом внутреннюю сторону руки. Заведующая протягивает мне рулон прозрачного скотча, и выражение ее лица все ближе и ближе к раздражению. Чтобы преодолеть расстояние между нами, приходится сделать пять шагов, и теперь я могу принять у нее скотч. Когда рука тянется вперед, рукав сползает, и из узкой манжеты выскакивает косточка запястья. Взгляд Шарлин скользит по ней всего долю секунды: так люди украдкой разглядывают чье‑то обезображенное лицо – они пялятся не пялясь и с таким напряжением спешат отвернуться, что уже хочется, чтобы они не торопясь разглядели все детали уродства, сполна удовлетворили свое нездоровое любопытство и покончили бы с этим. Носить перчатки с обрезанными пальцами здесь не получится: местный дресс-код запрещает любые «аксессуары». Отсюда моя привычка постоянно держать рукава приспущенными: инстинкт, который срабатывает и вне магазина.

Пожалуй, не самая скверная из привычек, если учесть все обстоятельства.

Треск отрывающейся от рулона липкой ленты топорщит волоски на моих руках, и я прижимаю листовку к стеклу у входа в магазин, чересчур тщательно ее выравнивая, прежде чем подклеить уголки. Будто это как‑то поможет пропавшей девочке. Знаю наверняка, все эти старания – лишь повод перечитать текст и еще разок рассмотреть фотографию, впечатать их в сетчатку глаз на веки вечные. Добавить Оливию Шоу в постоянно пополняющуюся коллекцию пропавших. Вот только какая‑то часть меня уже знает, что новый экспонат не похож на все остальные.

Автоматические двери входа с шипением разъезжаются в стороны, когда я прохожу сквозь них, едва переставляя гудящие от напряжения ноги.

– Шарлин, – слышу я собственный голос. – Выскочу покурить.

Она что‑то говорит насчет пяти минут до открытия, но я и не собираюсь задерживаться дольше. И уже иду к выходу – хлопаю себя по карманам, не дожидаясь, пока двери опять разъедутся, чтобы меня выпустить, и пытаюсь сообразить, куда могла деться пачка сигарет, запасенная на такой вот экстренный случай. Вероятно, она – в кармане моего жакета, оставленного в подсобке магазина, в комнате отдыха персонала, в шкафчике размером чуть посолидней коробки из-под обуви. Жаль. Впрочем, едва ли единственная сигарета сумела бы меня успокоить. Вместо этого я достаю из кармана телефон и пялюсь на дисплей, пока тот не расплывается мутным пятном, ввожу код и трижды ошибаюсь, прежде чем аппарат снимает наконец блокировку. Тычу пальцем в иконку браузера и лихорадочно набираю текст в поисковом окошке.

Еще один факт, усвоенный во время ночных вылазок в Интернет: похитители, насильники и серийные убийцы не в состоянии в один прекрасный день просто взять и остановиться. Их останавливают. Того, кто когда‑то похитил меня – Эллу то есть, – так и не нашли. Но за последние десять лет других похищенных девочек не было.

А теперь есть.

Глава вторая

В книгах и фильмах нередко встречается такой персонаж – сломленная девушка, которая обязательно умирает в конце. Иногда ей позволяют напоследок совершить какой‑то героический поступок или произнести последнюю саркастическую реплику, прежде чем испустит дух. Порой она жертвует собой ради спасения главных героев, или ее смерть является запоздалым решением проблем основного сюжета – не имеющим особого смысла несчастным случаем. Так или иначе, в конце она обязательно умирает, потому что слишком замарана, чтобы жить.

Такой смерти я всякий раз завидую. В роли сломленной девушки, не дотянувшей до финала, давно стоило бы выступить и мне.

Для всех было бы лучше, просто умри я, – как и считалось все годы, пока меня не нашли. Лучше в первую очередь для меня самой – для того безымянного, бессловесного существа, что поднялось из истлевших останков Эллы Сантос. Для мерзкого отродья, живого девичьего трупа.

Для этого лишенного голоса создания, этого покрытого шрамами и швами чудища Франкенштейна пришлось выдумывать новое имя: лишенное дара речи существо не могло выбрать его самостоятельно. Максимум, на что меня хватило, – это вычеркнуть уменьшительно-ласкательное окончание из «Лэйни»; получилось «Лэйн», в один слог. Похоже на нечто, чему не станешь удивляться, встретив где‑нибудь на обочине шоссе [1].

Наверное, мне уже никогда не узнать, что именно щелкнуло в голове у моего похитителя, побудив пойти на громадный риск и оставить меня в живых. Впрочем, строить догадки мне никто не запрещал. И избавиться от подозрения, будто какая‑то безымянная сила Вселенной сберегла меня для чего‑то даже пострашнее, мне никак не удавалось.

Сейчас, когда мои кроссовки ритмично бьют по асфальту и вызванная каждым шагом ударная волна сотрясает залежи костного мозга в закоулках скелета, я не могу не задаваться вопросом, отчего так вышло.

Меня пощадили, чтобы я попробовала что‑нибудь предпринять, как‑то помочь следующей похищенной? Другой вариант, несколько более мрачный: меня пощадили, чтобы, не будучи в силах этому помешать, я в ужасе наблюдала со стороны, как моя злая судьба настигает кого‑то еще.

Я переключаю внимание на жжение в легких, на ровный жар, упорно томящий мышцы моих натруженных бегом ног, – но этого недостаточно, чтобы отвлечься от мыслей о том, что полыхает в моем кармане по соседству с телефоном, сложенное пополам, потом – еще раз, потом – еще, пока слои бумаги не отказались сгибаться. Шарлин вручила мне четыре одинаковые листовки, но у дверей магазина рядом с яркой желтой рекламой, сулящей скидку на цельные куриные тушки, остались висеть только три. Наша Шарлин, как и подсказывает ее облик, натура требовательная и наверняка заметит недостачу, но, надеюсь, не заподозрит меня. Решит, что кто‑то из покупателей осмелился отлепить одну листовку и по какой‑то неведомой причине оставил себе.

Я ловлю себя за руку, засунутую в карман, – словно воришку в тот момент, когда уже слишком поздно. Твердые края многократно сложенной листовки трутся о тыльную сторону ладони; чтобы отвлечься, я достаю телефон и впиваюсь взглядом в дисплей. Мне никогда не звонят, и я не торчу безвылазно в социальных сетях, в отличие от подавляющего большинства сверстников. Никто не советовал мне напрямую держаться подальше от такого пристрастия, просто застарелый инстинкт – слишком сильный, чтобы ему противостоять. Инстинкт прятаться.

Первое, что я вижу, – уведомление о пропущенном звонке, а за ним – и о новом голосовом сообщении. Как же я не услышала? Сердце летит в пятки – и физическая нагрузка вместе с моими прокуренными легкими тут ни при чем. Еще один давно усвоенный факт: пропущенные звонки – а тем более голосовые сообщения – никогда не оборачиваются хорошими новостями. Трясущимися пальцами я набираю номер голосовой почты и с немым стоном слушаю, как телефон мучительно-неторопливо оглашает дату и точный хронометраж оставленного послания. Шипение линии, треск помех – а затем мое ухо заполняет голос со знакомой гнусавинкой, и в груди разливается сладкий бальзам облегчения, пускай сердце еще не сообразило, о чем речь, и колотится вовсю. Звонила коллега со второй работы. Узнать номер я, конечно, и не смогла бы: у них там допотопный телефон-автомат, который еще работает по одному богу ведомой причине. Ощущение, будто мне повезло без единой царапины вывернуться из какой‑то крупной передряги, так сильно, что я даже забываю разозлиться из-за гнусавых увещеваний. Им нужно, чтобы я пришла пораньше, поскольку кто‑то еще – такая‑то – не явился вовремя. Я тычу в «отбой», не дослушав.

Выходит, у меня не осталось времени поваляться, – и это кстати, ведь мне сейчас все равно не уснуть. Если на эту пару часов у меня имелись свои планы, им придется дождаться конца моей ночной смены, до которого еще лет сто, не меньше. С тех пор, как я скрестила взгляды с отпечатанной на листовке Оливией Шоу, время как‑то сдвинулось. Оно вдруг перестало казаться незримым ручейком, текущим мимо равнодушной наблюдательницы в моем лице. Оно стало вещным; я будто забыла, как дышать, и теперь, если не хочу помереть от удушья, должна раз за разом сосредоточенно втягивать в свои легкие кислород и выталкивать углекислый газ.

Поднявшись в квартиру, я запираю за собой дверь и вешаю на место цепочку, хотя и собираюсь уйти менее чем через час. Едва успею собраться. Вот зачем мне вторая работа, вот почему я жертвую сном и рассудком: мне нужно где‑то есть и спать. Делить жилье и арендную плату с соседями оказалось не так уж удобно – сюрприз, сюрприз! – а заработка кассирши на отдельную квартиру в этом городе попросту не хватает. Даже на такую дерьмовую, на самой плохой улице в самом скверном районе. Ведь заработанные деньги мне приходится тратить не только на аренду. Я как-никак женщина, мне двадцать три года, и я не могу обойтись без косметики, нарядов, а порой – и без украшений (пусть тут мой выбор несколько ограничен).

И без всякого другого.

С задачей поддержания домашнего уюта я кое‑как справляюсь. Пусть речь идет всего о трех сотнях квадратных футов, зато каждый дюйм – мой. Мебель прибыла сюда из «Гудвилла»[2] и с Великой Бесплатной Ярмарки, в какую превращается всякий тротуар в день переезда: узкий письменный стол настолько стар, что почти заслуживает звания «антиквариат», стул ему под стать. В квартире имеется встроенная кухонная стойка, но есть за ней неудобно, поэтому письменный стол служит мне обеденным. А еще у меня есть маленькая симпатичная прикроватная тумбочка из «Икеи». Ну, не напрямую из «Икеи», но она вполне могла продаваться и там. Кто‑то избавился от тумбочки из-за скола на уголке, обнажившего дешевую фанеру. Кровати у меня нет, зато матрас на полу очень даже приличный; ожидается, что прочный каркас для него станет моим следующим серьезным приобретением. Зависит от того, как я переживу следующие часы, дни и недели. Смогу ли вовремя напоминать себе о необходимости дышать через определенные промежутки времени.

Вспотев после пробежки, я прикидываю, не заскочить ли в душ, но отказываюсь от этой идеи. Прямо сейчас мне не хочется оказаться голой. Поэтому я смачиваю под краном полотенце и обтираю им подмышки и грудь, прямо под толстовкой с логотипом продуктового магазина. Вода не сделала ткань мягче, и я чувствую себя так, будто меня натирают куском каменной ваты. Cтянув толстовку через голову, обнаруживаю на груди красные пятна; будем надеяться, они исчезнут к моему появлению на второй работе.

Дресс-код там довольно прост: никакой униформы. Начальство либо не может позволить себе покупку костюмов, либо плевать хотело на внешний вид служащих. Носить позволено что угодно, лишь бы белого цвета. Девушки жалуются на это единственное условие: белый почти прозрачен в ультрафиолете и всякие пятна на нем заметны, хотя лично мне кажется, что благодаря ему мое аэродинамическое тело становится фигуристее, а это отражается на чаевых. Моя рабочая униформа – пара одинаковых платьев, пошитых из дешевого полиэстера. Оба куплены за двадцать долларов на распродаже в одной из сетей «быстрой моды», зато у них манящий треугольный вырез декольте, а юбка доходит до середины бедра.

Далее – ботинки высотой до колена, на толстой подошве и с тупыми носами; они увеличивают мой рост на пару дюймов и достаточно удобны – это важно, если учесть, что мне приходится всю ночь проводить на ногах. У меня множество высоких ботинок всех форм, фасонов и оттенков; такая фишка, хоть и не то чтобы по собственному выбору. Возможная альтернатива – резиновые сапоги, но их я терпеть не могу. Никогда не ношу туфли на шпильках или сандалии, даже летом. Или балетки, или эти модные «мэри-джейны» на платформах. Даже самый изящный ремешок на подъеме ноги – это не для меня.

Вообще говоря, у девушек со шрамами вокруг лодыжек не так много вариантов. Один мудак, с которым я по ошибке переспала, до сих пор всем рассказывает, что я даже трахаюсь, не снимая своих обожаемых ботинок.

Далее необходимо натянуть перчатки без пальцев по локоть длиной, а поверх – по три браслета на каждую руку. Тональный крем, консилер под глаза, карандаш для бровей, чуток хайлайтера на надбровные дуги и на «купидонов лук» верхней губы. На губы наношу блеск, сгущающий их естественный цвет до оттенка засохшей крови. Ритуал красоты, почерпнутый из дамских журналов. Без макияжа я довольно невзрачна; внимание привлекают только большие карие глаза, чей взгляд в другой, не моей жизни какой‑нибудь влюбленный дурачок назвал бы «проникновенным», – и мне известно, как их подчеркнуть. Я подвожу веки сильными штрихами темно-синей подводки, присыпаю серебром внутренние уголки. Наконец, кручу-верчу кисточкой туши для ресниц в потертом тюбике, который, признаться, давно пора бы обновить. Так и сделаю, если не пожалею десятки баксов. Результат моих стараний выглядит комковатым, но едва ли кто‑то заметит это в темноте.

Почти готова. Проверяю телефон: времени в обрез, хотя дорожные пробки в этот час обычно развернуты в противоположную сторону. Толстовка из продуктового магазина все еще лежит там, где я ее бросила, на полу в ванной – лужица веселого пурпурно-розового цвета, и я ныряю к ней, чтобы извлечь из кармана на пузе ключи и бумажник, но оттуда к моим ногам выпадает многократно сложенная листовка.

Мое сердце глухо бьется где‑то в горле, когда я поднимаю ее, разворачиваю и разглаживаю на кухонной стойке. Кончиком пальца обвожу гладкий контур лица на снимке, выбившуюся из тугого хвостика непослушную прядку.

«Если вам что‑либо известно о местонахождении Оливии Шоу или вы располагаете другими сведениями, имеющими отношение к ее исчезновению, пожалуйста, свяжитесь…»

Надо позвонить по этому номеру, мелькает у меня в голове. Я даже успеваю протянуть руку к телефону. А дальше? Наберу номер, и что я скажу? Все уже было сказано много лет назад, и чем это кому‑то помогло?

Пока еще есть силы бороться с искушением, я хватаю объявление со стойки и бегу через всю комнату к постели у окна. Стараясь не смотреть на листовку, поднимаю матрас и бросаю ее поверх распечаток, пожелтевших газетных страниц и других подобных объявлений, выцветших от времени и дождей, которые я на протяжении многих лет собирала по всему городу. Отныне Оливия Шоу – часть моей коллекции. И, пока находится там, надеюсь, не станет лезть в мои мысли. И даже ее лицо не будет вставать у меня перед глазами всякий раз, стоит моргнуть. Будто татуировка на внутренней стороне век.

Довольно. И без того опаздываю. Я сую бумажник с телефоном в карман своей куртки из искусственной кожи, но затем, вспомнив кое о чем, выдвигаю ящик тумбочки и из-под стопки годичной давности бульварных журналов с потрепанными обложками извлекаю складной нож. Опускаю его в карман, в компанию к телефону и бумажнику.

Каждый вечер, покидая квартиру, я втайне надеюсь, что ножик мне пригодится. Но нет, еще ни разу.

Глава третья

Ночная смена успевает начаться, когда я подхожу к дверям мужского клуба «Серебряная пуля». Мимо меня шаркающей походкой проходят несколько девушек из дневной – в спортивных штанах, заправленных в псевдоугги, и с рюкзачками за плечами. Вторая барменша, бывшая стриптизерша родом из Восточной Европы, которую все зовут Хлоя, но настоящее имя – Наталья Как‑то-там, уже стоит за стойкой и машет мне рукой; по ее отчаянной улыбке, вспыхивающей желтым в ультрафиолете, я догадываюсь, что босс на меня серчает.

Наталья ближе всех прочих к тому, чтобы называться моей подругой. Мы пару раз общались и после работы, а раз или даже два я бывала у нее в гостях. Не ожидала такой роскоши: Наталья снимает на самой окраине города дом с двумя спальнями. А может, это ее собственный дом, нажитый за годы – вероятно, многие, но я об этом не спрашивала – танцев в туфлях на прозрачной акриловой платформе… Лицо у Натальи гладкое, как желток яичницы, чему способствуют макияж и инъекции в губы и в уже чуть выступающие скулы, обесцвеченные волосы прямо сияют и благодаря кератиновому наращиванию заметно гуще моих собственных. Разница между нами в десяток-другой лет неосязаемо висит в воздухе, подобно тяжелому аромату ее купленных в универмаге духов. Наталья то и дело заверяет меня, что стриптизершей я получала бы куда больше и что напрасно трачу лучшие годы, горбатясь за кассой и у бара, когда стоило бы грести сотни баксов, просто размахивая ножками по ту сторону барной стойки. Я тщательно обдумала такой вариант. А что, гибкий график, хорошие деньги; шрамы на лодыжках отлично скроют сапожки доминатрикс, а на руках – какие‑нибудь фенечки вроде тех, что носят девчонки, у кого проблемы с венами после старого увлечения наркотой. Шрам на животе… ну, тут посложнее, но и его можно замазать косметикой, если постараться. У самой Натальи след от кесарева сечения почти такой же – и это еще одна тема, которую я стараюсь не поднимать. Не спрашивай, и тебя не спросят.

Я далеко не ханжа, но всякий раз отвечаю, что такая работа – не для меня. Эту черту мне не хочется переступать. Еще не хочется.

Кстати говоря, пока у меня еще есть работа, стоило бы пойти подлизаться к боссу. Но я не могу заставить себя переживать всерьез: все кажется нереальным, будто речь идет о каком‑то ежевечернем телешоу, а не о собственной жизни. Единственная реальность – призрачное лицо с фото на листовке. Оливия Шоу. Возраст: 10 лет. Последний раз ее видели…

Какая‑то часть меня задается вопросом, не почудилось ли мне. Я же могла все это себе надумать? Вцепиться в случайные, разрозненные детали и сплести их воедино? Заставить их казаться единым целым, склеив собственным отчаянием, – и только? Но от того, как Оливия смотрела с листовки, меня пробрала дрожь, словно от ледяной капли, прокатившейся под кожей. Будто это она искала меня, а не наоборот.

Зашибись. Я наконец‑то съехала с катушек – похоже, все вокруг изначально были уверены, что рано или поздно это непременно случится. Начинаю думать в точности как те психопаты. Видели бы вы, как она на меня посмотрела, мистер судья, сэр… Я все прочел в ее взгляде и ничего не мог с собой поделать.

Не сомневаюсь, где‑то у кого‑то надежно хранится история всех моих интернет-запросов, – но о том, как думают психи, я знаю все, что только можно знать. Отклонение от нормы, навязчивый бред, расчеловечивание жертвы и так далее. Когда без вести пропадает девушка любого возраста, по телевизору всегда показывают ее родственников, которые в слезах взывают к безмолвной аудитории, упрашивая помочь им (пожалуйста!) вернуть домой пропажу. И вопреки всему надеясь, что это сработает.

Но, сколько бы я ни бороздила Сеть, отыскать ни единого случая, когда бы это и правда сработало, мне не удалось. Наверное, поэтому меня не особо расстраивает, что после моего исчезновения никто не проливал слез в телевизоре. Все равно проку никакого.

Точная дата моего исчезновения не известна никому, и тем более мне самой. Временные рамки удалось сузить до недели, но даже они приблизительны.

Только мой рассудок не желает успокаиваться, под стать всем этим психопатам. Как ребенок, который упорно трет едва зажившую царапину, я настойчиво тыкаю себя во все нежные места, жму на каждый заржавевший спусковой крючок, – а в них у меня никогда не было недостатка. Во всяком случае, не в последние десять лет. Почти половина жизни… Я прокручиваю текст листовки в своем больном мозгу, пока тот не вскипает окончательно, а пальцы не начинают трястись. Скользкий от конденсата бокал с пивом, который я собираюсь отправить в путешествие по столешнице, едва не вываливается из руки.

Как раз в тот момент, когда я оборачиваюсь, к стойке подсаживается пара парней. Они глядят на меня так, будто бы я, сама того не замечая, бормочу что‑то себе под нос, и меня охватывает новый прилив паранойи. Я подаюсь вперед с вопросом, что им налить.

Один выглядит довольно молодо, он какой‑то нервный и все крутится на табурете. Другому, должно быть, около тридцати, и его обветренная кожа заметно темнее. Вроде моей. «Пуэрториканец? – прикидываю я. – Или кубинец?» Лицо разглядеть не удается, оно наполовину скрыто тенью, но что‑то в нем, в форме челюсти кажется мне знакомым. Видимо, эти двое явились сюда вместе, только темнокожий одевается куда лучше своего приятеля – у того с тощих плеч тряпкой свисает потрепанная хоккейная майка. А у этого есть куртка. Прямо‑таки отличная куртка. Ну, с чего бы мне знать обладателя такой пижонской куртки? Похоже, чистая шерсть или вроде того: настолько черная, будто впитывает свет. И шарф у него тоже до безобразия модный. Либо любящая жена со вкусом подбирает ему гардероб, либо наоборот – он больше по парням и сам старается вовсю. Маловероятно, если принять в расчет, что сидит он в «сисястом» клубе, хотя кто их разберет.

Вертлявый просит безалкогольного пива. М-да, пожалуй, мужик в куртке и впрямь залипает на парней, а сюда явился со своим тайным возлюбленным – то ли следы заметают, то ли получают своеобразный кайф от нашей обстановки. Не успев себя одернуть, я криво усмехаюсь и отвечаю, что у нас в меню нет ничего подобного.

Может, мне только кажется, но тот, что в красивой куртке, весело хмыкает. Вертлявый, и глазом не моргнув, просит колу. Я уже собираюсь уточнить в шутку, не диетическую ли; у нас ее тоже нет, ведь такое пойло – не для настоящих мужчин или типа того, но Пижонская Куртка пристально смотрит на меня, и слова замирают где‑то на полпути к горлу. Даже отвернувшись, чтобы достать колу из холодильника, я чувствую на себе его пристальный взгляд.

Каждый вечер в баре на меня глазеет предостаточно народу, даже когда у меня нет куража принимать эффектные позы. Замечено, что вечерние завсегдатаи понедельников не особо привередливы – они будут пялиться на любую юбку, – но этот мужик с ходу пропустил ту вступительную часть, где он раздевает меня глазами, и вместо этого, похоже, вознамерился насквозь пробурить рентгеном мою черепушку. Волоски на загривке приходят в движение, и я спешу развернуться. Зачерпываю чистым стаканом подтаявшие мутные кубики льда и подталкиваю к Вертлявому заодно с его чертовой колой.

Пижонская Куртка кладет на стойку десятидолларовую купюру, а когда я тянусь за ней, прижимает кончиками пальцев. Ни за что не хочу касаться его руки. Вот урод. Проклятый урод.

Что ж, его ждет сюрприз: чтобы меня запугать, одной шерстяной куртки недостаточно. Я заставляю себя уставиться прямо ему в глаза и позволяю своей профессиональной улыбке испариться с лица. У наших танцовщиц научилась этому несложному приему, и он способен творить чудеса. Недвусмысленный сигнал: давай плати, приятель, хватит дурака валять.

То‑то же. Пижонская Куртка убирает руку с бумажки. Я уже собираюсь хлопнуть ладонью по смятой десятке, когда он резко и коротко говорит:

– Лэйни. Лэйни Морено?

Этот голос.

Моя рука замирает в воздухе. Я поднимаю глаза и встречаю все тот же пристальный, наэлектризованный взгляд. В моем сознании уже клубится комок черного дыма – постепенно твердеет, обретая форму. Но прежде чем я успеваю хоть что‑то разобрать, Пижонская Куртка подается вперед со словами:

– Послушай, Лэйни, я детектив Ортис из полиции Сиэтла. Я…

Все сомнения, если они у меня все еще были, мигом испаряются. Нет, в моей голове не вспыхивает лампочка – она с треском и звоном перегорает, разлетается на мелкие смертоносные осколки. Нечто чуждое овладевает моими конечностями, какой‑то животный инстинкт, который срабатывал лишь раз-другой прежде. Я не включаю мозги: просто разворачиваюсь и выбегаю через узкую дверь для персонала в дальнем конце бара.

– Какого хрена! – громко недоумевает Вертлявый.

Тоненько визжит кто‑то из девушек. Не оглядываясь через плечо, я слышу глухой стук – это падает барный табурет. По-видимому, бросившись в погоню, Пижонская Куртка перемахнул через нашу барную стойку.

Дверь, послушно впустив меня в подсобку, захлопывается. Жаль, что на ней нет щеколды, но даже если б и была, руки чересчур дрожат. В подсобке темень – хоть глаз выколи, всюду громоздятся ящики и коробки, так что на миг меня осеняет совершенно невозможная идея: а хорошо бы тут спрятаться, свернуться калачиком где‑нибудь в углу и тихо дождаться, пока все не уляжется!

Затем дверь распахивается, грохоча, и тьма расцвечивается тусклым красноватым свечением из клуба. Я разворачиваюсь и продолжаю свое бегство, лавируя в лабиринте коробок. Слышу, как Пижонская Куртка идет по следу: на удивление легкие шаги, которые тем не менее заглушают шум крови у меня в ушах. Споткнувшись обо что‑то, он еле слышно ругается. А я, пользуясь моментом, спешу на выход – к двери, которая ведет наружу, в проулок позади клуба.

Там меня встречает холод; разгоряченная кожа вмиг покрывается гадкой нечистой росой. Облачка пара от моего учащенного дыхания настолько густые, что мне не сразу удается оглядеться. Лампы вывески плывут над головой, рассыпаясь на цветные пиксели, пока я с жадностью втягиваю в легкие влагу воздуха и бегу по лужам куда глаза глядят. Брызги во все стороны.

Тяжесть моих ботинок кандалами сковывает лодыжки. Через несколько секунд я окончательно задыхаюсь и скорее чувствую, чем слышу поступь детектива за спиной: он все ближе.

Пока он неотвратимо настигает меня, чтобы схватить за ворот моего платья, я не перестаю гадать, с какого перепуга дала деру.

Мне нечего скрывать, правда? Я не сделала ничего дурного.

Когда он рывком тянет меня назад, с моих губ срывается жалобный всхлип. Ноги скользят по мокрой мостовой, я теряю равновесие и валюсь набок, успев чуть развернуться в процессе. Грязь брызжет мне в лицо, а удар от падения лишает легкие последних запасов воздуха.

Детектив лихо заламывает мне руку за спину, и я издаю тревожный писк.

– Лэйни! – говорит он. Заглянуть ему в лицо никак не получится. Под таким углом я вижу только блестящие от влаги трещины в асфальте вровень с моими глазами и нависшую над ними кирпичную стену. Но голос! Его голос пробирает до глубины души. Я помню этот голос, и упрек хлещет в нем через край.

Детектив ослабляет хватку, но не выпускает мое плечо; по крайней мере, оно больше не вопит от боли. Давление исчезает со спины, и я наконец могу приподнять голову и глотнуть воздуха.

– Отпустите, – придушенно прошу я.

Столько раз я представляла себе этот момент – в больнице, а потом еще и в психиатрическом отделении, в одинокие, темные, страшные минуты, поздними ночами. Его лицо, его глаза, его голос баюкали меня, точно оборачивая мои плечи теплым уютным пледом. Какими они мне помнились, во всяком случае.

Нет, совсем не такой мне представлялась наша первая… вернее, вторая по счету встреча. В исполненном надежд воображении мои первые слова звучали совершенно иначе.

Тут, к моему изумлению, детектив разжимает пальцы, и я приподнимаюсь с асфальта, опираясь на расставленные ладони. Мои руки напрягаются, грозя сломаться, как пара спичек. Детектив вежливо покашливает, и я понимаю, что он протягивает мне руку, предлагая помочь, но смотрю на собственную – холодную, липкую, покрытую грязью – и встаю на ноги самостоятельно. После валяния на асфальте мое платье украсили «пятна Роршаха» [3] из грязных разводов, а тонкую белую ткань крест-накрест пересекли многочисленные затяжки. Самое место в мусорном баке.

– Почему ты сбежала?

Мой тяжелый взгляд не заставил детектива отпрянуть. Он стал старше, смятенно понимаю я. Конечно, старше. Ведь не бессмертный же ангел он какой‑нибудь. Просто человек, из плоти и крови. Вот только для меня лично он всегда был чем‑то гораздо большим.

Его волосы… Легкая седина на висках. Может, десять лет назад они уже вовсю серебрились, а я просто была в отключке и не заметила? Его кожа выглядит чуть иначе, а на подбородке и под скулами появилась щетина, которой я не помню по нашей прошлой встрече. Зато глаза – они в точности такие же, как в тот день, когда он нашел меня. Мне все еще приходится запрокидывать голову, чтобы заглянуть в них.

– Я коп, Лэйни. Тебе не стоило убегать.

– Мне известно, кто вы такой, – говорю я.

– Правда?

Я изо всех сил пытаюсь перекрыть эмоции, не дать им просочиться в мой голос.

– Я вас помню, – добавляю я и спешу перевести дыхание. – Я что, арестована?

– Пока не знаю. Почему ты сбежала?

Я опускаю голову, и упавшие волосы скрывают мое лицо.

– Ты знаешь, зачем я пришел сегодня?

– Нет.

Беспардонная ложь.

– Посмотри на меня, Лэйни.

– Лэйн, – резко возражаю я.

– Что?

– Лэйн. Никто не зовет меня «Лэйни», кроме моей психиаторши.

Понятия не имею, зачем я это сказала. Детектив Ортис – не тот человек, кого я помню, не тот, кем я его себе представляла, и он здесь не ради меня – это я знаю точно. Но он кивает так, словно все понимает.

– Значит, Лэйн… – Почему‑то это имя в его устах звучит даже лучше обычного, как‑то мягче, что ли. – Ты можешь поговорить со мной как нормальный человек? Я не хотел бы сковывать тебя наручниками.

Его взгляд падает на мои руки – прежде, чем он успевает себя одернуть. Я тоже смотрю на них, покручивая один из браслетов на правом запястье. Мы одновременно поднимаем глаза, и его твердый взгляд упирается в мой. Не могу прочесть мысли детектива, как ни стараюсь; все равно что глядеть в непрозрачную, мутную воду.

– Зависит от обстоятельств, – говорю я.

– Пообещай мне, что не рванешь наутек.

Чтобы вернуть дар речи, мне приходится сглотнуть закупоривший горло ком.

– Арест грозит мне проблемами. Но это вам и так известно.

Он шумно выдыхает.

– Я не стану тебя арестовывать. При одном условии: ты поговоришь со мной, Лэйн. Выслушаешь меня и ответишь на все мои вопросы. Не для протокола пока что. И лучше бы так и осталось.

Пускай думает, что мое молчание прячет за собой согласие.

– В общем, Лэйн… – Он едва успевает осечься и прикусить окончание того, другого имени. – Мы расследуем исчезновение девочки.

Я коротко киваю.

Детектив Ортис медленно произносит имя Оливии, не отрывая от моего лица тяжелого, настороженного взгляда. Ждет, чтобы я как‑то выдала себя.

– Что с ней случилось? – Мой голос настолько хрупок, что вот-вот треснет.

– Пропала без вести, уже с неделю назад. Ей десять лет. – Он продолжает наблюдать, тщетно дожидаясь хоть какой‑то реакции. – Тебе все равно?

– Меня это никак не касается, – выпаливаю я, задыхаясь.

– Оливия Шоу воспитывалась в семье приемных родителей.

Я зажмуриваюсь. Дыхание у меня неровное и слишком частит, а в ушах глухо гудят удары пульса. Издалека доносится тихий скрип – мой собственный зубовный скрежет.

– Вы напрасно тратите свое время. Откуда мне что‑то знать?

– Лэйн… Она – твоя дочь.

Глава четвертая

– Нет, она мне вовсе не дочь. Ее мать зовут Жаклин Шоу.

Я понимаю, что выдала себя, но исправлять ошибку, прикусывая длинный язычок, уже поздно. Теперь детектив Ортис знает, что я знаю. Он понял, что я интересовалась Оливией, искала сведения о ней.

– И тебе не жаль эту девочку? Даже не возникло чувства, будто…

Слезы жгут мне глаза. Уж и не знаю, сколько секунд спустя я вновь обретаю способность говорить.

– И каких еще, на хрен, чувств мне, не хватает, по-вашему?

Слова вылетают уродливыми, жестокими и исступленными. Детектив морщится, и мне хочется взять их обратно, но в то же время в моей груди бурлит гнев – он плещет через край, вытесняя боль. Что мне полагается чувствовать? Кто я этой девочке? Как мне следует относиться к ребенку, чей отец три года продержал меня в подвале и при этом…

К девочке, которую я ни минуты даже не подержала на руках! Я валялась в отключке, мирно дрейфуя по морю анестетических препаратов, а когда очнулась, ребенка уже унесли. Оливию могла удочерить семья, живущая по соседству или на другом конце страны, она вообще могла родиться мертвой, – мне и невдомек.

– Я тут вообще ни при чем! – реву я, захлебываясь злостью. – Прекратите зря тратить свое время!

Я отчасти ожидаю, что детектив что‑то сделает, чем‑то возразит. Или хотя бы влепит мне затрещину, уж ее‑то я заслужила. Но, к моему разочарованию и ярости, он лишь терпеливо ждет, пока я закончу свой скорбный монолог.

– Что ж, не хочу вас разочаровывать, но я видела ее один-единственный раз, на стандартном объявлении о пропаже человека. А теперь, пожалуйста, вы можете просто отстать от меня?

– Мне очень жаль, – говорит он, – но я не могу так поступить.

– Я не пыталась вернуть ее себе, – сипло заявляю я. – Если вам интересно.

– Ничего подобного я не говорил.

– Тогда что вы ожидали от меня услышать? Почему вы здесь? – Какая‑то часть меня уже знает ответ или, во всяком случае, смутно догадывается о нем. – Что вам нужно от меня на самом деле? Почему именно вы, хотя явиться мог кто угодно другой? Почему ко мне такое внимание?

– Во-первых, я детектив, и мне было поручено это дело. Мне в голову бы не пришло посылать кого‑то другого вместо себя. Во-вторых… Я хотел поговорить с тобой неофициально, без протокола. Твои обстоятельства мне известны. Не хотелось доставлять тебе лишних неприятностей.

– Ну, уже без шансов. Теперь меня наверняка выгонят с работы.

Тишина в проулке за клубом настолько напряженная, что гудит и потрескивает, как дрянная электропроводка. Даже мерный пульс клубного баса, отделенный от нас лишь кирпичной стеной под слоем граффити, – белый шум, не более.

– Я пытаюсь донести простую мысль: выродок, который сотворил с тобой то, что сотворил, мог похитить твою биологическую дочь, твоего ребенка. Неужели тебе плевать?

Перед глазами все кружится. Блестящий асфальт, кирпичи, неохватное шиферно-серое небо, почти неотличимое от крыш. Размытые огни.

– Как вы смеете? Зачем…

Мой голос предательски дрожит, выдавая не успевшие пролиться слезы.

– Просто хочу знать. Из чистого любопытства.

Даже не знаю, что тут на меня находит. Мой кулак сам собой взлетает вверх, метя в лицо детективу. Где‑то в подкорке я соображаю, что здорово лажанула, но останавливаться уже поздно.

Не блокируя мою руку и не пытаясь перехватить запястье, детектив чуть отворачивает голову в сторону. Костяшки моих пальцев скользят вдоль его челюсти, после чего моя рука безвольно падает, чтобы повиснуть вдоль тела.

Мы глядим друг на друга: я – в панике, а он – со странным блеском в темных глазах, похожим на азарт. Тонкая кожа на тыльной стороне моей ладони еще саднит, оцарапанная короткой щетиной: верный признак, что я действительно только что пыталась его ударить. Не отваживаясь сбежать, я опускаю голову и протягиваю детективу обе руки запястьями вверх.

– Арестуйте меня, если хотите, – шепчу я.

– Я не собираюсь тебя арестовывать, Лэйн.

– Почему нет? Я ведь первая напала. И не сотрудничала со следствием…

Дорожки от слез быстро высыхают на моих пунцовых щеках.

– Я не за тем пришел, чтобы портить тебе жизнь. Единственное, чего я хочу, это спасти Оливию.

Что‑то сжимается у меня в груди, когда он протягивает мне карточку с отпечатанным на ней мелким текстом… Какой‑то адрес, какой‑то телефонный номер. Еще один номер нацарапан внизу, синими чернилами.

– Приходи завтра в участок. Нам нужны показания за твоей подписью о том, где ты была и чем занималась в день исчезновения дочери… – Должно быть, детектив Ортис угадывает недоверие в моих напрягшихся плечах, потому что спешит добавить: – Тебя не арестуют и ни в чем не обвинят. Обычная полицейская рутина.

– Что, если не приду?

Только облачко пара выдает его терпеливый вздох.

– Можешь связаться со мной, позвонив на мобильник, – говорит детектив. – Поговорим без протокола. Если вспомнишь о чем‑то важном. Или просто захочешь выговориться.

Я беру карточку кончиками пальцев.

– Непременно.

Детектив разворачивается и без оглядки шагает прочь. Догадываюсь, у него нет и тени сомнений: несмотря ни на что, завтра я появлюсь в участке.

Я и сама почти не сомневаюсь.

Глава пятая

Насчет Шона Ортиса.

Он был первым, кого я встретила, проведя в неволе три долгих года. Тогда я его видела в первый и последний раз – не считая нашей новой встречи, завершившейся с десяток минут тому назад.

В ту пору Шон Ортис трудился в дорожном патруле, и мои печали никак его не касались. По чистой случайности он решил притормозить на обочине, разглядев нечто странное сквозь извечную для Сиэтла завесу дождя. Все, что от него требовалось, – это позвонить кому‑нибудь еще, в какую‑то службу, которая, избавив его от досадной проблемы, позаботилась бы о моей дальнейшей судьбе.

Он так и поступил, а они – позаботились. Какие‑то странные люди в бледно-зеленых медицинских масках, едва прибыв, уложили меня на каталку. Последнее, что помню: санитар скорой втыкает шприц мне в руку, бормоча что‑то ласковое и ободряющее, – точно я была бездомной псиной, которую он собрался усыпить.

Больше я не видела Шона Ортиса. Не то чтобы меня это сильно удивляло: ясное дело, с тех пор он даже не вспоминал обо мне.

Но я‑то о нем думала. И довольно часто.

Наверное, мой мозгоправ благонамеренно отнесла бы эти мои мысли к шестеренкам «механизма преодоления». «Смещенная привязанность», как она выражается. Мне известно только, что, пока другие девочки моего возраста души не чаяли в блистательных вампирах и в лохматых музыкантах, я влюбилась в Шона Ортиса. Или, по крайней мере, в его мысленную фотографию, которая осталась мне на память о кратких мгновениях под проливным дождем и среди мигающих огней. Этот снимок с каждым годом делался все более размытым – он желтел и тускнел от времени, как газетная вырезка, – пока то, что у меня осталось, не вобрало в себя больше фантазий, чем реальных воспоминаний.

Это не играло большой роли. Там, где меня подводила память, всегда выручало воображение.

Я бреду обратно в клуб, почти не чуя под собой ног. Словно парю над землей. Вообще почти ничего не чувствую – ни холода, ни капель ледяного дождя на оголенной коже рук. Я представляю собой тонкую оболочку, до краев наполненную торопливым сердцебиением, пока не добираюсь до нашей кладовки, чтобы сползти там по стене и скорчиться за штабелем коробок.

Скрипят ржавые петли, дверь с лязгом распахивается, и, приближаясь, грохочут шаги: это Дом, мой босс. Меня накрывает огромная тень, но тем не менее рискнув поднять глаза, я нахожу на его лице больше тревоги, чем злости. Хотя у босса, конечно, имеется полное право устроить мне выволочку.

Я бормочу какие‑то бесполезные слова.

– Забудь ты про это, – морщится Дом, взмахом татуированной руки отметая мои неловкие извинения. – Просто скажи, только начистоту: нам теперь что, грозит облава?

Я едва могу заставить голову помотаться на шее из стороны в сторону; при этом я ощущаю себя пластиковой собачкой из тех, что кивают пассажирам с приборных панелей такси. Испустив вздох облегчения, босс расслабляет плечи.

– Ну и что за херня тут творится?

– Да все путем… – Я силюсь изобразить слабое подобие улыбки, но Дом не верит моим потугам. – Лучше успокой меня. Скажи, что Сладкий где‑то поблизости.

Босс весело фыркает.

– Как бы не так! Сладкий унес ноги, стоило ему заслышать слово «копы».

Я шепчу под нос проклятие. Оживившись, мои зубы принимаются выстукивать тревожную барабанную дробь.

– За стойку вернись, – сдвинув брови, велит мне Дом.

– Через минуту.

Он пожимает плечами, но оставляет меня в одиночестве.

Втиснув себя в узкий промежуток между двумя здоровенными ящиками пустых бутылок в морозильной камере, я снова перебираю закладки браузера на своем телефоне, перетряхиваю каждый клочок информации об Оливии Шоу, которую я старательно сохранила: заметку за заметкой с каждого солидного новостного сайта. Руки трясутся так, что мне едва удается попадать в крошечную клавиатуру сенсорного экрана.

Вот что мне известно: Оливия Шоу, десяти лет от роду, исчезла по дороге домой после школы. Ее родители – обеспеченная пара, Том и Жаклин Шоу, урожденная Веласкес. У них дом в шикарном районе Хантс-Пойнт, и Оливия ходила… ходит она, ходит, не смей думать о ней в прошедшем времени… в местную школу. Никто не знает, куда она могла испариться.

И нигде не сказано, что ее удочеряли.

Вот только стоило мне повстречать в баре Шона Ортиса… Я все поняла.

Поняла, кто она такая. Она была моей.

Хотя чушь это все, никогда она моей не была. И не имеет ко мне никакого отношения. Мы принадлежим к разным мирам, наши дорожки никогда не пересекались и вряд ли пересекутся.

Вот только…

Я стискиваю виски основаниями ладоней. Хочется вопить во все горло, но нет силенок. Думаю о Шоне Ортисе – его лицо я самым первым увидела после долгих лет в подвале. О первом человеке, который со мной заговорил. О первом, кто проявил ко мне участие – впервые за всю мою жалкую жизнь.

Выражение глаз Ортиса в проулке за клубом – никак не выбросить его из головы. Жалость и тревога. Разочарование. Он увидел, какой гребаный бардак я развела у себя в голове. Увидел, насколько я разбита.

Я сжимаю зубами внутреннюю сторону губы и чувствую медный привкус. Там полно меди, целая горсть мелочи, а я ничего даже не почувствовала!

Вот дерьмо. Скребя языком по неровным краям ранки во рту, я мчусь в туалет для сотрудников – крошечный чулан, где едва хватит места выпрямиться в полный рост. Заперто. Ничего не понимая, я дергаю за ручку, колочу в дверь и для пущей убедительности даю ей пинка. Наконец раздается сдавленный голос Натальи: гнусавя хорошо знакомым акцентом, она грязно ругается и советует умерить мой чертов пыл. Знакомая картина; вряд ли случайно ей приспичило отлить именно в момент появления в нашем заведении полицейских. Шумит сливной бачок, и на пороге туалета возникает Наталья, чьи зрачки похожи на две чернильницы и при виде моего лица делаются даже больше. Она убирается с моего пути, не проронив больше ни слова.

Я закрываю дверь и щелкаю задвижкой. Подошвы прилипают к полу, а голову наполняет вонь канализации пополам с едким запахом промышленного чистящего средства. Склонившись над ржавой раковиной, я открываю кран, полощу рот холодной водой, а после промокаю губы свернутой туалетной бумагой.

Мои мокрые руки порхают к животу, забираются под пояс юбки и ныряют в нижнее белье, чтобы успокоиться на горизонтальном шраме – том самом, что остался после того, как из меня вырезали мою дочь.

Глава шестая

Что общего у всех похитителей, растлителей детей, серийных убийц и у прочих отбросов общества? В моем телефоне хранится немало полезных ссылок на ресурсы, которые могли бы помочь с ответом на этот вопрос, но вся суть сводится к одному: каждый из этих придурков чем‑то похож на головоломку, в которой недостает важной детали. Возможно, не все они психопаты в прямом смысле этого слова, но в их сознании совершенно точно что‑то сбоит. Этот дефект позволяет им не видеть в своих жертвах людей, способных на чувства и страдания. К тому же обычно они и сами подвергались насилию в детстве – ни дать ни взять дурацкая игра в салочки. Еще одна деталь, которую мой психиатр обозвала бы «механизмом преодоления»: один из надежнейших способов избавиться от накопившихся гнева, боли и мучений – причинить весь этот дрянной набор кому‑то другому.

По крайней мере, в теории.

Тому, кто кропает в Интернете подобные статейки, должно быть, крупно повезло не оказываться в одной комнате с подобными персонажами. Потому что, возможно, в моем имени недостает милого окончания – допустим, я даже среднюю школу не закончила, – зато я провела три долгих года, изучая одного из них вблизи. И моя собственная теория гласит, что им отлично известно о моей способности ощущать страх, боль и всю прочую палитру эмоций. Они знают это, иначе зачем утруждать себя? Можно же просто смастерить себе какую‑нибудь куклу вуду или купить уже готовую надувную, если никакой разницы нет. Но – дудки. Им позарез нужен настоящий человек, который живет, который дышит и который еще, желательно, кричит и умоляет о пощаде.

И вот теперь Шон считает, что на такое могла пойти я. Или, по крайней мере, иметь к этому отношение – и кто осмелится его винить?

В моих жилах бурлит паранойя, я рассеянна и неуклюжа, и, после того как бухой дальнобойщик чуть не затевает драку, вообразив, будто я специально ошиблась, отсчитывая ему сдачу, Дом отводит меня в сторонку и выпроваживает домой, выдав отгул до конца смены.

Первое, что я делаю по возвращении в квартиру, даже не сняв ботинки, – это хватаю ноутбук и валюсь с ним на свой матрас. Захожу на форум, где постоянно паслась раньше: «Разговор-о-заговоре». Его нельзя назвать рассадником здоровья и вменяемости, а в головах у некоторых из постоянных участников форума, вероятно, бардак куда страшнее моего, но я провела там добрых пять лет, то и дело пописывая что‑то под ником lostgirl14. Тема о моем похищении – «дело Эллы Сантос» – насчитывает около двадцати страниц сообщений и в основном излагает домыслы. Там есть самые разные теории – от удручающих (будто я нарочно не опознала своего похитителя из-за стокгольмского синдрома или чего‑то такого) до откровенно безумных. Впрочем, в последнее время мою историю погребли под ворохом других, посвежее и с более легкодоступными гнусными подробностями; первое, что я вижу, зайдя на сайт, – животрепещущая новая тема под названием «ОЛИВИЯ ШОУ: бесследное исчезновение богатенькой девочки». Пользователи строчат сообщения с пугающей скоростью. Они строят всевозможные догадки, но, лихорадочно проматывая посты, я не вижу, чтобы кто‑то хоть близко подошел к подлинно тревожащей истине.

Roswell82: Держу пари, тут разгадка проще не придумаешь. Может, они сами случайно ее грохнули. Как малышку Джонбенет [4].

Mike6669: А я считаю, все ради выкупа. У девчонки богатые предки. Типа тошнотворно богатые. Денежки, само собой, не особо чистые, и кто‑то, понятно, остался недоволен при дележе… Выводы делайте сами.

Roswell82: Не-а. Готов спорить на что угодно, тут родители сами постарались. Видели фотку той дамочки под заметкой в «Трибьюн»? Блузка расстегнута чуть не до пупа! Кто станет хвастать сиськами, когда пропал ее треклятый ребенок?

Mike6669: Ага, я бы тоже ей вдул.

Поиск упомянутой статьи не отнимает много времени. Сам текст – всего два скудных абзаца, но фотография просто огромная, на пол-экрана. И конечно, никакой распахнутой настежь блузки нет и в помине. Просто белая рубашка на пуговицах, в вороте которой едва заметна ключица – ну, или даже просто тень от ключицы. Миссис Шоу – из тех женщин, кому можно дать от двадцати до сорока, хотя мне понятно, что ее возраст ближе ко второму варианту. Я приближаю лицо, чтобы изучить настолько подробно, насколько позволит низкое разрешение дисплея моего старенького ноутбука. Определенно, ближе к сорока, – и никакой тебе «пластики за минутку», до которой падки некоторые девушки из нашего клуба. Если она и делала что‑то с внешностью, то со вкусом и осмотрительно. Как итог, она если не потрясающая красавица, то достаточно привлекательная в прошлом женщина, лощеная и хранимая огромным богатством, никогда в жизни не имевшая нужды самой зарабатывать себе на жизнь. Прищурившись, я узнаю на ее лице выражение решимости: губы сомкнуты, точно она кусает их изнутри, подбородок тверд, а зубы стиснуты.

Я ожидала, что первое знакомство вызовет у меня прилив антипатии, и немного удивлена полному ее отсутствию. Однако, похоже, в этом чувстве я одинока: комментарии собратьев по форуму предвзяты и безжалостны.

Набитая силиконом богатая стерва. Вот что случается, когда такие, как она, спихивают детей на приходящих нянь, вместо того чтобы самим заняться их чертовым воспитанием.

Между прочим, в статье – ни полслова о нянях.

Она не выглядит сильно расстроенной. Как по-вашему, похоже, чтобы она хоть слезинку роняла?

Re: По ней даже не скажешь… Ну точно, это все из-за ботокса. Ха!

Где твоя дочурка, Джеки? Что ты сделала со своей дочерью?

Ну, все. На сегодня с меня хватит. Я захлопываю ноутбук и с такой силой отпихиваю его, что он с грохотом летит на пол. Приходится поднимать и проверять, все ли в порядке, а потом тащить заряжаться. Покупка второго ноута мне сейчас не по карману.

Я забираюсь в постель, и почти сразу меня затягивают на глубину кошмары такого размаха, что мое снотворное им не ровня. От таблеток только хуже: они не позволяют мне вынырнуть, вырваться из липкой хватки снов, какими бы невыносимыми те ни были.

Когда я, задыхаясь, отрываю голову от подушки, остается неясным, сколько мне повезло проспать – пять часов, пять минут или пять дней. Из-под одеяла, которым завешено мое окно, по потолку распространяется тусклое свечение. Рассвет в этом городе всегда похож на дождливый полдень, а когда большинство полудней дождливые… что тут говорить.

Влажные простыни липнут к потной коже. Вслепую нащупав мобильник, я щурюсь на тусклый дисплей: шесть утра.

Не в силах унять дрожь, добегаю до душа и включаю горячую воду. Ванная комната в моей квартире размером примерно с салфетку «Клинекс» – или, как с ухмылкой выразился кто‑то из моих полюбовников, в ней заодно можно посрать, пока чистишь зубы. Ванны нет, только пластиковая душевая кабинка, очень похожая на те, что устроены в психушке. Там сплошь пластик и плавно изогнутые формы, чтобы никому не захотелось сотворить какую‑нибудь глупость: скажем, намеренно раскроить себе башку о кафель или об острый угол.

Здесь все пластиковое по другой причине: хозяин моей халупы – настоящий скряга. Но, по крайней мере, по ту сторону полупрозрачной занавески нет медработницы, которая хищным ястребом следила бы за каждым моим движением.

Эти воспоминания и по сей день заставляют меня содрогаться. Помню, как плакала под струей горячей воды, потому что не могла смотреть вниз, не уперев глаза в свой чудовищно раздутый живот. И в итоге все время пялилась в потолок.

Воспоминания я задвигаю подальше, в какой‑то укромный уголок сознания, где они будут тихо гнить, пока не отравят меня целиком. Едва успеваю промыть волосы, когда вода из теплой превращается в ледяную. Со вздохом заворачиваю кран.

Пытаясь забраться обратно под одеяло, я понимаю, что заснуть по новой уже не смогу. Пока я принимала душ, пропотевшие простыни стали окончательно мерзкими – они холодные и липкие. Ничего другого не остается, и я залезаю в мешковатые джинсы и футболку с логотипом рок-группы, о которой никогда даже не слыхала: реликвия, доставшаяся мне от какого‑то парня, хотя не припомню, чтобы с ним спала.

Уже ближе к семи я шнурую ботинки и, продев руки в рукава куртки, в раздумьях замираю у входной двери. Возвращаюсь к тумбочке, чтобы закупорить дыру в подкладке кармана очередным комком из фольги. Я не настолько тупа, чтобы тащить в полицейский участок какие‑то стремные таблетки, но эти – мое лекарство, мне их выписал врач. Строго говоря. Вообще‑то, срок действия месячного рецепта истек две недели назад, но знать об этом никому не обязательно.

Я полностью готова к встрече с Ортисом. Насколько вообще могу быть к ней готова.

Когда я покидаю подъезд, еще не вполне развиднелось: улица пустынна, а ночные тени цепляются за каждую щель и прячутся по углам, не желая признавать поражение. Свет уличных фонарей – тех, что еще целы, стоит уточнить, – приглушен и рассеян в легком тумане, который тоже не намерен поскорее улетучиться. Все дышит затаенной опасностью, и в глубине моего сознания звучит звонкая трель тревоги: мне, как никому другому, следовало бы поостеречься. Я надеваю наушники и врубаю музыку на максимальную громкость. Сейчас без этого никак не обойтись.

* * *

Когда я тяну на себя тяжелую стеклянную дверь с логотипом полиции Сиэтла и захожу в участок, никто даже не оборачивается. Туда-сюда снуют мужчины и женщины в полицейской форме, трезвонят телефоны – над всей приемной, несмотря на ранний час, облачком смога висит гул всеобщего хаоса. Только когда я подхожу к ближайшему окошку и объявляю женщине за пуленепробиваемым стеклом, что меня зовут Лэйни Морено, та обрывает себя на полуслове, прикрывает ладонью микрофон телефонной трубки, в которую что‑то бормотала, и фокусирует взгляд, признавая мое существование.

– Вам туда.

Я смутно ожидала, что окажусь в одной из тех зловещих комнат для допросов из сериала «Место преступления» [5], с серыми стенами и односторонним зеркальным окном, однако эта – скорее, захламленный кабинет директора средней школы. Худой вертлявый парень, знакомый мне по вчерашнему вечеру, встретил меня теплым приветствием и предложил сесть. Я не пожимаю протянутой руки – отчего‑то мне кажется, что она будет холодной и скользкой на ощупь, хотя без хоккейной майки этот парень почти хорош собой.

Я осматриваюсь. Закрыв за мной дверь, Вертлявый отсекает гул суматохи снаружи, сводя его к едва слышному шороху. Чувствую себя в ловушке.

– А где… детектив Ортис? – спрашиваю я вместо «здрасьте».

– Он сейчас занят, так что допрос проведу я, Лэйни. Если ты не против…

Судя по сдержанной улыбке, на самом деле этому парню до лампочки, устраивает меня такая перспектива или же нет.

В то же самое время я жутко сердита на Шона… вернее, на детектива Ортиса. Чем это он вдруг «занят»? Что за шуточки? Скриплю зубами с досады, и у меня тут же начинает ныть челюсть. Видно, мне и вправду стоило поспать подольше.

– Я детектив Моррис, Лэйни.

Моррис? Имя, подходящее для частного сыщика в плаще и фетровой шляпе. Не удивлюсь, если он станет называть меня «мэм»… От этой мысли мне становится весело, и я крушу нервный смешок стиснутыми зубами – прежде, чем тот успевает вырваться наружу.

Детектив хмурит светло-рыжие брови. У него типичное для рыжих лицо с бледными веснушками, рассыпанными по тонкому папирусу кожи. Несмотря на его молодость, кожа уже начинает собираться в бесчисленные микроморщинки и складочки.

– Что‑то не так?

Я качаю головой. Он бросает на меня последний долгий взгляд, а затем без предупреждения переходит к расспросам. Что ты делала в этот день и в это время?

Действительно, а что я делала?

– Была на работе.

– В восемь утра? – взлетают его брови. Детектив передает ими всю гамму своих эмоций, как милый щеночек, сохраняя губы сжатыми в короткую прямую все то время, пока молчит.

Мне требуется мгновение, чтобы понять, чему он так удивляется.

– На моей второй работе, – сипло объясняю я, хотя нумерация перепутана. Работа в продуктовом магазине – вот моя настоящая работа, которую я проставила в бумагах на аренду жилья и на получение кредитной карты. «Вторая работа» лучше подходит моим ночным сменам.

– Тут нечего стесняться, – сообщает мне детектив ровным тоном, окрашенным ноткой снисходительности. – Ты ведь не занимаешься в этом своем клубе ничем противозаконным?

Фырк, фырк. Видимо, эта фраза была кульминацией какой‑то шутки, которую я пропустила мимо ушей.

– Нет, ничем таким, – на всякий случай отвечаю я, не будучи уверена, что детектив Моррис ждет ответа. Вообще ничем противозаконным; я там даже не оголяюсь, хотя не объявляю об этом вслух.

– Итак… Как долго ты находилась в продуктовом магазине?

Я послушно отвечаю.

– С семи до двух, как и каждый день.

– Каждый день?

– Ну, бывают исключения… – запинаюсь я о мешанину собственных мыслей. – Рабочее расписание мне выдают еженедельно. Выходные у меня были в четверг и пятницу. Кажется…

И тут же проклинаю себя. Кто, черт возьми, не помнит выходных, которые были всего‑то на прошлой неделе? Но детектив продолжает подбрасывать вопросы, не размениваясь на многозначительные паузы:

– Во сколько ты ушла с работы?

Повторяю на бис:

– В два часа, как только отработала смену.

Перед Моррисом нет ни блокнота, ни планшета, ни компьютерной клавиатуры: все мои ответы он пишет на свой телефон. Так и должно быть? Как по мне, с его стороны это не особо… профессионально.

– Чем ты занялась после работы?

– Отправилась на пробежку, – говорю я. Не из какого‑то злого умысла, просто эти слова легко скатываются с языка, и я не успеваю их перехватить. Слишком поздно. Подмышки становятся клейкими, и, клянусь, нос детектива дергается, словно он чует это сквозь слои моих футболки и куртки.

Самой себе я могу врать сколько влезет, но ложь сотруднику полиции чревата неприятностями.

– А потом?

– Вернулась домой.

– Сразу домой?

– Да.

– Тебя кто‑нибудь видел? Бегущей?

– Что?..

– В вашем районе не очень‑то безопасно, правда?

Я пожимаю плечами.

– Давай перейдем ко вчерашнему дню, – дружелюбно, чересчур дружелюбно предлагает Моррис, и я понимаю, что он знает. Он, конечно, тоже в курсе, и вот мы оба сидим тут, опутанные моей ложью, и узел затягивается все туже с каждым новым моим словом.

– Так вот, вчера. Куда ты отправилась после работы?

Не дождавшись ответа, он уточняет:

– Сразу двинула домой?

И тем самым гостеприимно распахивает передо мной дверцу лжи, надеясь, что я сразу туда прошмыгну. Ждет, чтобы я соврала. Рассчитывает на это.

Осторожно опускаю подбородок: соглашаюсь, но не вслух, чтобы не оставить своего голоса в этой его потертой мобилке.

– Где‑нибудь задерживалась?

Ну конечно, задерживалась. Пробкой вылетев из «Серебряной пули», Сладкий уже не вернулся, так что мне пришлось сделать крюк и заехать к нему, чтобы забрать свои пилюли. Отняло не более четверти часа, и большая часть поездки прошла как в тумане: такая же привычная часть моего дня, что и чистка зубов. В основном мне запомнилось, как я без движения сидела в своей машине, торчала на светофоре, который не переключался целую вечность. Красный отсвет, ярче свежепролитой крови, тянулся ко мне по мокрому от дождя асфальту, а я барабанила кончиками пальцев по рулю, отрывала от него чешуйки искусственной кожи, прикидывая, не рискнуть ли проскочить. Улица была совершенно пуста со всех сторон – никто бы и не заметил. Никто бы не узнал. Но я не нажала на газ, опасаясь зоркости дорожных камер.

Черт! Камеры видеонаблюдения… Я насмотрелась достаточно серий «Места преступления», чтобы знать, как копы используют эти штуки.

– Да, задержалась. – Изо всех сил стараюсь, чтобы голос звучал ровно. – Сделала небольшой крюк, чтобы заехать… домой к одному знакомому. Но…

Детектив обрывает меня, прежде чем я успеваю объяснить… соврать… что‑то еще.

– К знакомому? Какому знакомому?

– Парень, с которым я вроде как встречалась, – поясняю я, едва ворочая непослушным языком. Надеюсь сменить тему, но Моррис вцепился в меня как клещ.

– И кто же он, этот знакомый?

– Просто один парень, которого я повстречала. Сла… Джеймс. – Ведь так зовут Сладкого на самом деле, правильно? Там точно что‑то простенькое – то ли Джеймс, то ли Джек… Или Джон? Как‑то так.

– Какого рода знакомство ты водила с этим Джеймсом? Фамилия у него имеется?

– Я не знаю фамилию, ясно вам? – Мой рот кривится, словно под языком обнаружилось что‑то кислое. – Мы едва знакомы, вообще‑то…

– Откуда вы знакомы?

– По работе.

– В продуктовом магазине?

– По клубу… – тяну я голосом, похожим на шипение гадюки. – Мне казалось, это очевидно. А вы точно детектив?

Моррис пропускает укол с хладнокровием истинного профессионала. А вот я, напротив, уже близка к тому, чтобы сорваться.

– Получается, он пришел в мужской клуб, – вслух рассуждает Моррис. – В стриптиз-бар, где ты работаешь…

– Где я разливаю напитки.

– Точно, – кивает детектив и откидывается назад в своем кресле. В очень удобном, эргономичном кресле с высокой спинкой. – Так он был клиентом?

– Что?

– Ну, если он явился в мужской клуб, значит, он – клиент. Иначе зачем бы ему там появляться?

– Может, и был. А что?

– У тебя есть привычка уходить с клиентами, Лэйни?

Я вскакиваю, даже не осознавая этого. Комната растет, расступается в стороны, и я нависаю над детективом в кресле. Воздух в легких тянет меня к потолку, как воздушный шарик.

– Хотите знать, занимаюсь ли я проституцией? Так, что ли?

– Я просто задал вопрос. – Пока Моррис это говорит, его лицо вдруг разглаживается, а лоб предстает идеальной плоскостью из тонкой веснушчатой кожи.

– Да, задали, но ответ отрицательный.

– Как долго ты пробыла дома у Джеймса?

– Я не… – Говорить мешает комок в горле, и его приходится проглотить. – Десять минут. Или пять.

Брови детектива взлетают вверх.

– Заняло всего пять минут?

– На что вы намекаете?

– Так, ни на что. Просто пытаюсь понять цель твоего визита к этому самому Джеймсу…

На его губах опять появляется та сдержанная улыбочка.

– А какое, на хрен, отношение это имеет к Оливии?

– Позволь, я сам с этим разберусь. Я ведь и правда детектив полиции, напоминаю на всякий случай. А ты просто отвечай на вопросы, будь добра.

– Да. Это заняло всего пять гребаных минут.

Мой голос дрожит. Я понимаю, что все сказанное записывается, но отступать уже поздно. Мои мерзкие слова застряли в цепях и микросхемах старенького смартфона с треснувшим экраном, и назад их уже не заберешь. Мой контроль над ними потерян навсегда. Люди будут слушать эти слова снова и снова, изучать и анализировать, сокрушенно качая головой. Унижение мешается во мне с яростью и бессилием.

– Если ты не способна вести себя прилично, можем продолжить беседу, нацепив на тебя наручники. Если так тебя больше устроит.

Я выравниваю голос.

– Мне нечего больше сказать. Я отправилась домой и легла спать.

– Живешь одна?

– Да. А что?

– Просто интересно, сможет ли кто‑то подтвердить твою историю.

Мою историю.

– Да пошел ты!

И прежде чем он успевает что‑то еще сказать, я разворачиваюсь и ухожу.

Никто не останавливает меня, никто не окликает по имени. По крайней мере, так мне кажется. Единственный звук, который я отчетливо слышу, – это мой собственный пульс, гремящий в барабанных перепонках. Я закрываю глаза, и перед ними возникает образ: дом, в котором я росла, – настолько нереальный, что он кажется плоским, как театральная декорация. Тонкая стена, отделяющая мою спальню от спальни Вэл, и звуки оттуда, которых я изо всех сил стараюсь не слышать. Небрежные оскорбления, которыми меня закидывают соседские дети, – слова на букву «б» и на букву «ш», неизменно приводящие меня в ярость. Туфли Вэл на платформе, брошенные у входной двери, – туфли, которые я надеваю, пока она спит, и неуклюжим олененком ковыляю по гостиной. Самые красивые туфли в мире, думалось мне тогда: такие блестящие, яркие – на красных, черных или даже вовсе прозрачных каблуках, как у Золушки. Прекрасно зная, что она душу из меня вытрясет, если когда‑нибудь застукает в своих туфлях, я все равно их надеваю.

Паника скребется по углам моего подсознания – неотступно, настойчиво, с каждым мгновением все громче. Эту атаку я не хочу выносить в полицейском участке. Пусть лучше она настигнет меня на улице, под холодной моросью утреннего дождя. Я хочу встретить ее дома, в своей постели, или хотя бы на водительском сиденье своей машины, за надежно закрытой дверцей.

Бросив весь свой вес на дверь участка, я вываливаюсь наружу, в вонь горелой резины и дизельных выхлопов парковки. И влетаю в Шона Ортиса, сталкиваюсь с ним лицом к лицу. Точнее говоря, лицом к груди – совсем как в кинофильмах, только без милой романтической окраски. Шерсть его куртки одновременно колючая и мягкая на ощупь, в чем убеждаются мои вскинутые в защитном жесте ладони. Удар от столкновения заставляет меня отшатнуться.

– Вот ты где, – замечает он, ничуть при этом не удивившись. Просто комментирует. Я впервые вижу Шона при дневном свете. Его глаза оказываются темнее, чем мне представлялось, а волосы – наоборот, светлее. Бледное утреннее солнце высвечивает прятавшееся в тенях серебро; седых волосков в шевелюре у Шона заметно больше, чем я разглядела вчера.

– Да, – согласно выдыхаю я. – Тут я.

А тебя здесь не было. Я думала увидеться с тобой, а тебя не оказалось. Ты оставил меня на попечение других – тех, кому на все наплевать. Вновь.

Шон мрачнеет, будто читая мои скачущие мысли. Его обращенный ко мне взгляд делается тверже.

– Да, мне только что звонили. Слышал, все прошло не очень хорошо?

Мое лицо вспыхивает, и я внимательно изучаю рисунок трещин в асфальте у своих ног. Десять окурков самых разных марок впитывают дождевую воду у края тротуара.

– Это очень важно. Неужели ты не могла взять себя в руки хотя бы однажды? Сама хоть понимаешь, как выглядишь со стороны?

– Я не сделала ничего плохого, – выдавливаю я из себя голосом, готовым треснуть и сломаться.

– Знаю. Это их тебе нужно убеждать, а не меня.

Мои кулаки сжимаются под прикрытием длинных рукавов.

– Ты напрасно выставляешь себя виновной. Будто тебе есть что скрывать. Если этого ты и добивалась, поздравляю. Отличная работа. А Моррис…

– Моррис, – обрываю я его, выплевывая каждый слог яростным стаккато, – напрасно пытался выставить меня дешевой шлюхой.

Шон тихонько стонет.

– Пойдем со мной, Лэйн. Надо поговорить.

– Думаю, на сегодня хватит с меня разговоров.

Он обводит здание участка недобрым взглядом искоса, поверх моей головы.

– Не здесь. Где‑нибудь в другом месте. Где нас никто не услышит.

Глава седьмая

С опущенной головой я следую за Шоном к его машине. Он открывает дверцу и практически утрамбовывает меня на сиденье, точно попавшуюся преступницу (не то чтобы я стала противиться аресту). На полу валяются пустые банки из-под энергетических напитков, а смятые обертки от никотиновых пластырей заполняют все уголки и щели. Несмотря на это, от сидений отчетливо несет дымом.

Шон захлопывает дверь со стороны водителя. На меня он не смотрит.

– Пристегни ремень, – коротко велит он.

Я сижу на ладонях.

– Честно говоря, они бесполезны, знаете ли.

– Что?

– Эти пластыри от курения. Давно ими балуетесь?

Лицо Шона кривится, словно я лишний раз напомнила ему о чем‑то, что он тщетно пытался выбросить из головы.

– Мы здесь не для того, чтобы обсуждать мои вредные привычки.

Он выруливает с парковки, судя по всему, изрядно превышая разрешенную скорость, – так несутся и мои торопливые мысли, которые я бессильна притормозить. Они мчатся по кругу, захватывая все больше моего внимания с каждой новой петлей. Пока листовка не попалась мне на глаза, я даже не знала наверняка, существует ли Оливия, есть ли у нее имя. И вот теперь они вообразили, что это я ее похитила, – по крайней мере, так думает детектив Моррис. Но тогда меня заковали бы в наручники, правда? Так почему я сижу здесь, а не на заднем сиденье полицейской машины, отделенная от Шона металлической решеткой?

Я бросаю на него косой взгляд.

– Разве вам нечем заняться? Может, лучше поищете пропавших без вести?

Каким‑то чудом мне удается не пропитать эти вопросы горечью.

– Одну уже отыскал. Вроде это ты.

Что ж, это обнадеживает. Значит, именно так он меня видит? Как навсегда пропавшую, хотя я никуда не исчезала вот уже десять лет? Впрочем, для него, да и для всего остального мира я навечно останусь «той девочкой с листовки». Звездный час, определивший всю мою жизнь.

А теперь еще и жизнь Оливии.

Не смей об этом думать, Оливию скоро найдут – Шон найдет, – и все будет хорошо. Эта девочка не сломается, подобно мне. У нее ведь есть родители, которые ее любят, а еще ее ищет полстраны, а еще… еще…

Я понимаю вдруг, что скриплю зубами, и сжимаю челюсти покрепче. Толку никакого.

Шон отвозит меня к круглосуточной забегаловке недалеко от Пайонир-сквер. На его месте я бы не оставляла приличную тачку в радиусе мили от этого места, но ему, похоже, наплевать. Я понимаю его резоны, только когда мы заходим внутрь: в этот час закусочная по большей части пуста. Несколько столиков заняты парочкой вконец осоловевших клиентов, еще не успевших отойти от ночных развлечений; парочка бездомных греют озябшие ладони кружками с безлимитным кофе за доллар; еще один столик оккупирован проститутками в стильных высоких сапожках, которые вовсю дымят и заходятся хриплым смехом. Когда Шон направляется к кабинке в дальнем конце, несколько завсегдатаев провожают нас скучающими взглядами. Судя по всему, приняли Шона за богатого бизнесмена, который явился сюда с единственной целью: прикупить у меня наркоты.

Вероятно, предстоящий нам разговор для «Старбакса» [6] не подошел бы.

Я опускаюсь на лавку. Синий кожзаменитель пестрит сигаретными ожогами и местами порезан, порыжевшая набивка торчит наружу. Шон внимательно наблюдает за тем, как я охлопываю себя по карманам, чтобы выудить смятую пачку сигарет. Гладкая поверхность зажигалки ощущается в ладони знакомым рукопожатием старого друга. Я прикуриваю и, глядя Шону прямо в глаза, делаю первую, самую сладкую затяжку.

Шон щурится, на его лбу проступает голубоватая жилка, но он не требует от меня немедленно потушить сигарету.

Протягиваю ему пачку:

– Угоститесь?

– Лэйн…

– Я серьезно спрашиваю. Вас, наверное, уже дергает от всего этого «Никодерма».

– Если из нас двоих кто и дергается, так это ты. Тебе вообще удавалось поспать в последнее время?

К нашему столику шаркает официантка. Едва протискивается в проход между столиками. На бейджике, нацепленном на туго натянутую обширной грудью униформу, значится ее имя: «Патриша».

– Если собираетесь задержаться, нужно хоть что‑то заказать, – сообщает она вместо приветствия.

Мне определенно нравится это заведение.

– Девушка возьмет оладьи, – говорит Шон. – А я выпью кофе, черный кофе.

– Я тоже буду кофе! – возмущенно вскидываюсь я.

– Нет, ты будешь оладьи.

Я прожигаю Шона свирепым взглядом, но Патриша уже лизнула грифель карандашного огрызка, чтобы записать заказ. Я гляжу, как она удаляется вразвалочку, и пепел с кончика моей сигареты падает прямо на толстый пластик столешницы.

– Спасибо, мамочка.

– Тебя же колотит. Когда ты в последний раз что‑то ела?

Хочу ответить ему что‑нибудь дерзкое, язвительное, да только и правда не могу вспомнить. Антидепрессанты, они черт-те что творят с аппетитом.

В больнице я начала вытравливать назад все, что съедала, лишь бы живот не рос. Тогда меня стали кормить насильно. А питаться через трубочку в носу – это чертовски больно, доложу я вам.

Воспоминание об этом – как провод под напряжением, воткнутый прямо в затылок. На моей верхней губе выступают бисеринки пота, грудь и спина совсем мокрые под футболкой.

– Обязательно нужно поесть, – рассудительно сообщает мне Шон, – силы тебе еще потребуются.

Мне глубоко противны вся фраза целиком и каждое слово по отдельности. Пытаясь наметить возможные пути для бегства, я бросаю беглый взгляд за плечо.

Возвращается Патриша с подносом. Она небрежно шлепает на стол две кружки со сколами на ободках, а затем придвигает ко мне тарелку со стопкой толстых оладий. Над тарелкой клубится пар, а запахи жира и сахара просто оглушительны. Кофе представляет собой нефтяное пятно с белесой пленкой на поверхности. Мой желудок сжимается, хотя слюна рефлекторно наполняет рот.

Я невероятно остро чувствую на себе пристальный взгляд Шона, когда поднимаю вилку и начинаю пилить верхний оладушек. Кусочки валятся в разлитый по дну тарелки сироп.

Если это дерьмо коснется моего языка, меня точно стошнит. Вижу, Шон так и не притронулся к своему кофе.

– Почему ты отправилась в участок одна? Хоть бы мне позвонила сначала.

Пожимаю плечами.

– А разве ты не велел мне явиться без всяких звонков?

– Я вообще не думал, что ты придешь, если честно. По собственной воле.

– Почему нет?

Сама могу догадаться почему. По правде говоря, у Шона не было причин считать, что я могу прийти, – после всех тех ужасов, что я наплела ему прошлым вечером.

Он кивает – степенно, без улыбки.

– Значит, тебе не плевать.

Я едва не давлюсь кусочком оладушка, который пыталась впихнуть в себя.

– Ты говоришь с живым человеком, Шон. Я не робот. Я могу жалеть, что родила ее, но это не значит… – В моем горле знойная пустыня; поражаюсь, как мне удается выжимать из себя слово за словом. – Это не значит, что она заслужила… такое.

Он качает головой.

– Никто не заслуживает.

Шон ни на миг не отводит от меня мрачный прямой взгляд.

– Я тоже этого не заслужила.

– Конечно, не заслужила. Ты была ребенком. Таким же, как она.

Еще какое‑то время мы сидим молча. Пар, исходивший от оладий, постепенно тает, а жир начинает густой массой застывать на дне тарелки.

– Это он? – спрашиваю я. – Просто скажи правду. Тебе что‑то известно? Это сделал тот же самый… человек?

– Мы не знаем.

– Дерьмо собачье. Думаешь, я поверю?

– Я уже говорил. У нас ноль зацепок.

– И все же девочек он больше не похищал, – выпаливаю я. Глаза у Шона мгновенно сужаются, а его поза едва заметно меняется. У меня тут же возникает жгучее желание вернуть все как было, отмотать время назад хотя бы на пару секунд. Но слова уже прозвучали, и мне ничего не остается, кроме как закончить мысль, выложить все до конца, пока Шон сидит и так на меня смотрит, словно я собралась признаться… одному Богу ведомо в чем. – Не было других девочек. За все десять лет. Ни одной подходящей по возрасту или… по типу.

– О чем ты вообще говоришь? – Шон понижает голос, и хрипучие нотки его шепота скребут мне барабанные перепонки.

– Я… Я внимательно изучила все объявления «Эмбер» [7], обо всех пропавших девочках. – Только покончив с признанием, я перевожу дух. – За последние… десять лет или вроде того. У меня… Мне не постоянно удавалось держать руку на пульсе, но…

– Лэйн, ты… – выдыхает он. – О Господи…

– Оливия подходит под его профиль, – упрямо продолжаю я. Решив, похоже, забить последний гвоздь в крышку этого конкретного гроба. – Ей десять. И она…

– Тебе не приходило в голову, что у нас есть особые профессионалы, которые над этим работают?

– И просто чудесно справляются!

– Там иные принципы. Почерк преступника не совпадает.

– Вы, копы, понятия не имеете, как именно он меня похитил. Никто даже не знает когда.

– Я в курсе. Социальные службы обнаружили исчезновение только после того, как твоя мать угодила под арест.

Шон трет поседевшие виски, и я замечаю его долгий взгляд на сигаретной пачке, которую я намеренно выложила точно между нами.

– Скорее всего, твой похититель решил действовать, потому что тебя могли долго не хватиться, если вообще хватились бы, – наконец произносит он подчеркнуто-спокойным, ровным тоном. – Потому что ты была легкой мишенью.

– В отличие от Оливии?

Шон медленно кивает.

– Он должен был понимать, что поиски поднимут немалый шум.

– А если он действовал спонтанно? Поддался внезапному импульсу. Многие из этих придурков так устроены, правда? Они просто видят подходящую жертву своего типа, и…

Слова пробкой застревают в моем горле. Оливия – не «тип» и не «жертва», она человек. У нее есть имя и родители, которые по ней скучают.

– Без шансов, – угрюмо роняет Шон. – Школу хорошо охраняли. Оливия не могла так запросто бродить по улицам днями напролет. У нее мама-домохозяйка, тетя, которая присматривала за ней время от времени, и наемная няня. Оливия никогда не оставалась в одиночестве дольше нескольких минут. Значит, кем бы ни был похититель, он потратил немало времени, наблюдая за девочкой и тщательно планируя свои действия. Он должен был изучить школу и ее окрестности, найти слепые зоны камер наблюдения. Расписание и все остальное. Он не мог не знать, кто такая Оливия и чем неизбежно обернется ее исчезновение.

– Значит, это сделал кто‑то, кто хорошо знал семью.

– В первый момент и я так подумал. Кто‑то, кто хотел крупно им насолить или просто позарился на выкуп, – но тогда мы бы уже получили от похитителей хоть какую‑то весточку. Проверили множество версий, но ничего существенного не добились. У обоих родителей – надежное алиби: отец с семи утра до позднего вечера был на деловых встречах, мать обсуждала с ландшафтным дизайнером обустройство участка вокруг их летнего дома. Тетя отправилась в школу прямо с последнего занятия в университете, как делала всегда, когда забирала племянницу. Вот только, доехав до школы…

– Не похоже… – сиплю я. – Маловероятно, чтобы это сделал… тот же самый человек.

– Поверь, рассматривать эту версию мне хотелось меньше всего. Но прошла неделя, и я вычеркнул все прочие варианты. К тому же… таких случайных совпадений попросту не бывает. – Шон встречает мой испытующий взгляд и удерживает его, ожидая, что я сейчас моргну, или упаду в обморок, или еще как‑нибудь выдам себя. Будто мне есть что скрывать. – Тебе самой так не кажется?

Глава восьмая

Над нашими затылками повисает тишина. Все банальные звуки закусочной, пьяное хихиканье за дальним столиком и гудение ламп накаливания над неподвижными рядами пакетов с картошкой фри – все это отступает на задний план.

– Лэйн, следствие по твоему делу хотят возобновить.

Эти слова увесистой оплеухой выбивают хаос скачущих мыслей из моей головы.

– Что?

– Заново перебрать все улики. Вдруг что‑то было упущено, нечто такое, что может привести к похитителю. Помоги нам. Дай подсказку, какой бы нелепой она ни казалась. – Впервые Шон по доброй воле отводит взгляд в сторону. – Догадываюсь, о чем ты сейчас думаешь…

– Ну, это вряд ли! – Мои губы сами собой, без моего вмешательства, растягиваются в кривой ухмылке. – Дело почти десять лет валялось без движения, и всем было глубоко по фигу.

– Я наслышан, ясно тебе? – Шон хлопает по столу обеими ладонями, заставляя наши кружки с кофе подпрыгнуть. – Я работаю копом дольше десяти лет. Думаешь, я не успел насмотреться на пыльные папки с недорасследованными делами? Все я видел, и все знаю, и расстроен этим не меньше твоего, но я такой один. А одиночка не в состоянии что‑то изменить.

– «Расстроен»? – в сердцах сплевываю я. – Ах, ты расстроен? Меня заперли в больнице и заставили родить от насильника! И забили болт на поиски злодея, решив дождаться, пока он не сделает того же еще с кем‑нибудь. На кой черт стараться? Всего-навсего очередная смуглая малявка из плохого района, да кого она интересует?.. Значит, ты все‑таки немного расстроен? Что ж, это меня утешило…

Я откидываюсь на спинку диванчика в совершенном опустошении. Услышать собственные слова было все равно что содрать с колена сухую корку давней, уже почти зажившей ссадины: я думала, ничего не почувствую, а теперь она опять саднит и кровоточит.

– Лэйн… Я просто хочу, чтобы ты была готова на случай, если кто‑то снова явится задавать тебе вопросы.

– Я уже рассказала им все, что знала. Десять лет назад. – Я хватаюсь за пачку сигарет, трясущимися руками прикуриваю еще одну, затягиваюсь поглубже (пока в глазах не начинают вальсировать темные пятна) и выдыхаю струйку сизого дыма. Вместо того чтобы успокоить, затяжка только усиливает мою нервозность. Не такая сигаретка мне сейчас нужна. – С тех пор ничего нового мне не вспомнилось. А, уж поверь, вспомнить я пыталась.

Не говоря ни слова, Шон тянется к моей пачке, вытаскивает сигарету и тоже прикуривает. Его веки трепещут, когда он делает затяжку, а плечи облегченно опускаются.

Я даже не могу придумать, что сказать. Просто смотрю, как он выдыхает дым и затягивается опять, чтобы привычным отточенным движением стряхнуть пепел в пепельницу.

– Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы тебя не впутывать, – говорит он, – но постарайся кое-что понять. Я вовсе не всесилен.

– А какое…

– Я разговаривал с твоей бывшей начальницей, Лэйн. С Шарлин из «Щедрой корзины».

Мое возмущенное восклицание застревает в горле, а лицо окатывает жар, болезненный и унизительный. Оттенок моей кожи способен в какой‑то мере скрывать румянец, но спрятать его от себя самой я не в состоянии. Словно угодивший в охотничий капкан зверек, я встаю в оборону: шерсть дыбом, шипы наготове, какой бы безнадежной ни была ситуация. Слова теснятся на кончике языка. Что эта мелочная ревнивая сука тебе наболтала? Не верь ее россказням, она врет как дышит. И вечно лезет в мои дела. К черту ее! Вот серьезно, к черту Шарлин – и ее дерьмовую лавчонку, и ее так называемую благотворительность.

– Я знаю, что вчера утром ты потеряла работу. После того как, никого не предупредив, ушла с кассы и не вернулась…

– Вернулась! – перебиваю я. – Сказала, что выйду покурить. И попросила другую девушку подменить меня. Она, должно быть…

– Ты отсутствовала в течение двух часов. – Пристальный взгляд Шона буравит мне лицо. – А когда вернулась, то уже была, по выражению Шарлин, «под хмельком». От тебя несло алкоголем, и ты не могла идти прямо.

– Она просто искала повод от меня избавиться, – бормочу я. – Шарлин с самого начала терпеть меня не могла.

– А мне сказали, твоя выходка стала уже третьей по счету. Ей на самом деле хотелось дать тебе шанс, как она помогает всем своим юным подопечным, но…

– Я не ребенок.

– А еще она ничего не стала сообщать твоему социальному работнику. Потому что не хочет для тебя лишних проблем.

Теперь я первой опускаю взгляд. Уже догадываюсь, что ждет впереди.

– Знаешь, что еще она мне рассказала? Свой второй удар ты нанесла всего неделей раньше, когда сильно опоздала на работу. Бухая уже с утра. По словам Шарлин, похоже было, будто ты зажигала всю ночь напролет. А знаешь, что это был за день?

Я ничего не говорю, хотя ответ мне известен.

– Тот самый день, когда исчезла Оливия.

– И ты уже…

– Нет, я еще никому не говорил. Пока что. Но мне придется, ты ведь это понимаешь, верно?

Я приподнимаюсь с лавки, намереваясь уйти, но Шон хватает меня за руку чуть повыше запястья, и усаживает обратно.

– Заранее приготовься к тому, что всю твою жизнь разберут по винтику, минута за минутой. Учти, если ты ничего не изменишь, так и случится. Причем не только копы, но и репортеры. Но если ты прямо сейчас выложишь мне всю правду о том, что им предстоит о тебе выяснить, ничего не умалчивая и не приукрашивая, – тогда я, возможно, сумею чем‑то тебе помочь.

Заглянув ему в глаза, я почти готова в это поверить.

– Они постараются выставить тебя виноватой, а твои показания – не заслуживающими доверия. Они попытаются сломать тебя, вынудить вести себя так, будто тебе есть что скрывать. И тогда истина будет иметь все меньше и меньше значения.

– Спасибо, – говорю я, – основную идею я уже уловила.

– Будет гораздо хуже. В общем, если тебе есть что мне рассказать, сделай это сейчас.

Тишину нарушают только скворчащая где‑то на кухне фритюрница и равномерный плеск бьющей в раковину воды.

Шон вдруг кажется мне очень уставшим; мне почти жаль его. Наверное, из-за тусклого освещения он выглядит старше своих лет – далеко за тридцать или, может, сорок с хвостиком, я не выясняла. С очередным глубоким вздохом он давит свою сигарету в пепельнице, затем то же проделывает и с моей, которая все еще тлеет на краю: едва заметная полоска дыма тянется ввысь от столбика пепла на конце. Я пока так ничего и не ответила Шону.

– Сделаю все, что только смогу, чтобы уберечь тебя. Но защитить полностью не сумею, ты понимаешь?

– Не думаю, что у тебя получилось бы… – говорю я, не сводя глаз со своего угасшего окурка, раздавленного и вывернутого наизнанку. – Я по уши увязла в этом деле, так или иначе.

– Вовсе не обязательно.

– Нет, еще как обязательно. И не потому, что она… моя. Даже будь на месте Оливии любая другая десятилетняя девочка, я бы все равно увязла. – Я сгибаюсь над столиком и понижаю голос: – Тот мужик, он меня подкосил. Он разрушил мою жизнь, Шон. И если он провернет это с кем‑то еще, я не смогу сделать вид, что это меня не касалось.

Следуя за детективом, я выхожу из закусочной и иду к его машине. Мир стал зыбким и мутным. Я едва замечаю, что Шон обнимает меня за плечи, помогая удержаться на ногах. На этот раз он просто распахивает передо мной дверцу, не заправляя меня внутрь, будто преступницу. Я некрасиво хлопаюсь на сиденье и подтягиваю ноги.

– Отвезу тебя домой, – объявляет Шон, заводя мотор.

– Ты не знаешь моего адреса.

– Знаю наизусть.

Я рассматриваю свои драные на коленях джинсы (дыры – не из тех, что модельеры вырезают по велению моды, а самые обычные, появившиеся в процессе носки) и дергаю короткие лохмы по краям, кручу нитки в кончиках пальцев.

– Еще бы не знал. У тебя наверняка имеется вся история моей жизни, собранная в аккуратной папочке, не так ли?

– Я же детектив полиции. Так что да, имеется.

Голос Шона полон печали. Я отрываю глаза от своих коленей, но его взгляд устремлен на дорогу.

Он подъезжает к моему дому, когда нет еще и десяти утра. Мой район мирно спит после очередной разнузданной ночи. Самое безопасное время суток для посещения окрестностей, но Шон настаивает на том, чтобы проводить меня до двери.

Я не смотрю на него, пока вожусь с ключами, – и только потом понимаю, что кто‑то опять выломал замок входной двери. Со скрипом открываю дверь и только тогда обращаю к Шону озадаченный взгляд.

– Я сама смогу подняться на два пролета, – заверяю я его.

– Погоди немного, – просит он, скользя ладонью по моему плечу. Это длится всего миг, и я замираю на месте, сама не зная почему. – Хотел попросить у тебя прощения.

– За что?

– Мне не следовало устраняться.

А у меня не сразу выходит сообразить, о чем толкует Шон. Когда он встречает мой пустой взгляд и я наконец понимаю, что к чему, словно чьи‑то хищные когти царапают мне сердце. Мои щеки вновь охватывает жар.

– Стоило хотя бы навестить тебя. Там, в больнице. Подарить плюшевого мишку или что‑то в этом роде.

– Я была уже старовата для плюшевых медведей.

– Ты поняла, о чем я говорю.

Разве?

– Это ровным счетом ничего не изменило бы, – безучастно говорю я. – Так что пусть тебя это не волнует.

– Может, и не изменило бы, но я все равно выставил себя трусом.

– Неважно. После той ночи я о тебе даже не вспоминала.

Ложь, ложь!

– Ты была там совсем одна. Я мог хотя бы…

– Э-э-э, достаточно? – огрызаюсь я, в клочья раздирая хрупкую ткань момента. – Пожалуйста. Тебе нет нужды извиняться.

– Элла… – тихо говорит Шон. Произносит «чужое» имя – совсем не то, что указано в моих документах, больничных картах или уголовном деле. Между лопаток у меня пробегает дрожь.

– Той девочки больше нет. Я стала кем‑то другим.

– Лэйн?

Мне удается улыбнуться.

– Да.

Я вижу, как Шон разочарован. Он ожидал от меня чего‑то большего, но чего? Не я же все это устроила. Я не виновата! Кстати, именно так звучит припев песенки, под которую протекли десять лет моей жизни, – песенки, усердно исполнявшейся сводным хором социальных работников, психиатров и полицейских. Я была всего лишь ребенком. От меня ничего не зависело. Кто‑то недостаточно заботился обо мне, кто‑то другой халатно выполнял свою работу. И вот результат: теперь я – на всю голову двинутая, картонная пародия на человека, а моя дочь… она попросту исчезла.

Типы вроде моего похитителя ни за что не остановятся, пока их не остановят. Но я как ни старалась, так и не вспомнила ни единой долбаной детали, которая остановила бы его. И на протяжении десяти лет знала наверняка, что мой похититель обязательно проделает это заново уже с кем‑то другим, что это – лишь вопрос времени и что его новое преступление, нравится мне это или нет, тяжелой гирей повиснет на моей совести.

Но почему? Почему именно Оливия? Предполагалось, что у нее будет нормальная, хорошая жизнь. И вместо этого ей суждено уподобиться мне?

– Я буду сотрудничать, – заверяю я Шона. – Со следствием то есть, если потребуется. Повторю все, что уже рассказывала, если это как‑то поможет.

Он так близко… Его можно коснуться. Стоит только руку протянуть.

– Я ценю это, – говорит Шон, склоняя голову. Колючие тени от его ресниц россыпью щербатых звезд ложатся на скулы. – Знаю, что эти слова звучат бессмысленно и пусто, но это правда. Это много значит. Не только для меня.

В его глазах усталость и немного грусти, но уголки рта прячут намек на улыбку.

– Моя визитка все еще при тебе?

Да. Но я не киваю, не произношу ни слова. Мои глаза впиваются во все детали лица Шона, восполняя пробелы там, где не справились память с воображением: узор щетины на его подбородке, угол век, тонкие линии морщин, пролегших между темными густыми бровями. Эти линии делаются глубже, когда он ловит мой взгляд.

– Да, – наконец отвечаю я, морщась от звука собственного голоса, который тычет меня носом в суровую реальность. – Карточка у меня.

– Вот и хорошо. Позвони, если что‑нибудь понадобится. Все что угодно. Даже если в полпятого утра в воскресенье тебе просто захочется с кем‑то поболтать.

Улыбка Шона делается чуть шире, но так и не теряет оттенка грусти.

Не отрывая взгляда от его лица, я замираю, охваченная необъяснимым чувством. Подчиняясь инстинкту – тому самому, который обычные, не похожие на меня девочки доводят до совершенства, – я подаюсь вперед, вывернув щеку как раз под нужным углом, чтобы наши с Шоном лица оказались на одном уровне. В долю секунды, когда мои губы выравниваются с его губами, я обретаю абсолютную уверенность: он вот-вот потянется ко мне, чтобы поцеловать.

Ничего не происходит. Я прикрываю трепещущие веки, потом снова открываю, а Шон не сдвинулся ни на дюйм.

– Ты уверена, что не хочешь, чтобы я тебя проводил?

– Вполне, – с внезапной силой выдыхаю я. – Сама справлюсь.

После чего, развернувшись на пятках, взлетаю вверх по лестнице. Позорное бегство – вот как это называется. Добравшись до своей лестничной площадки, я слышу торопливый пульс: мое сердце стучит так, будто я только что поднялась на десяток этажей вместо двух, а лицо вовсю пылает. О чем, черт возьми, я думала? И вообще, кто я для Шона такая?

Внутри нарастает отвращение к себе самой, и, ткнувшись лбом в прохладную, шершавую поверхность двери, я позволяю себе содрогнуться, не торопясь доставать ключи. Груз только что сделанного обещания начинает оседать на моих плечах, устраиваясь там поудобнее рядом с чувством вины, растерянностью и всем прочим, что я незаметно на себе таскаю.

Пытаюсь отвлечься, опустошить сознание, но вместо этого представляю вдруг, как Шон возвращается домой, к своей жене-девушке-кому угодно. Обняв его, та вдохнет запах моего табачного дыма, застрявший в шерсти его модной куртки и в волосах. А он возденет глаза к потолку и объяснит, что это курила свихнувшаяся свидетельница, с которой ему пришлось провозиться все утро. А когда та отвернется, Шон, вероятно, выбежит на улицу, чтобы украдкой снова покурить.

Я прогоняю эту мысль, но на ее месте тут же возникает другая. Родители Оливии, которые, несмотря на все поиски в Интернете, так и остаются для меня неясными, безликими сущностями, бессонными в своем типичном пряничном особняке из мыльной оперы. И как лесной пожар, кочующий с ветки на ветку, мои мысли устремляются прямиком к Оливии.

Я дергаю воротник, пока мне не удается расстегнуть молнию, и срываю с себя куртку. Под лампой дневного света мои руки выглядят тонкими и призрачно-бледными, как кость, а шрамы темно-лиловыми мостками перекрывают бегущие под кожей ручейки вен. Я сжимаю виски между коленями и стараюсь дышать как можно ровнее и глубже, но приступ паники уже зажал меня в свои тиски и не собирается сдаваться без боя.

Судорожно пытаясь выудить из кармана ключи, я роняю их, приседаю, чтобы поднять. На миг теряю равновесие и цепляюсь за ручку двери, стараясь удержаться на ногах.

И тут же вмиг избавляюсь от лишних мыслей, поняв наконец, что дверь моей квартиры не заперта.

Глава девятая

Затопивший мою голову туман рассеивается. Пока прояснившееся зрение обретает прежнюю остроту, я медленно поднимаюсь на ноги и толчком распахиваю дверь. Та открывается передо мной без единого звука, без малейшего скрипа петель.

Изнутри на меня волнами катят холод и сырость. После ламп на лестнице квартира пугает беспросветной чернотой; темное флисовое одеяло, которым я завешиваю окно, слегка колышется на ветру.

Прежде чем я успеваю одуматься, рука ползет по стене и щелкает выключателем. В свете потолочной лампы я сразу вижу всю свою халупу, все четыре ее угла. Дверь крошечной ванной открыта, там пусто. Сорванная с душевой кабинки пластиковая занавеска валяется на кафельном полу, по-детски голубая и невинная. Из крана бодро капает вода, как в больничной капельнице.

Крадучись на полусогнутых ногах, я медленно пересекаю комнату и со всей дури шваркаю дверью ванной о стену, – что, если там кто‑то притаился и ждет, не потеряю ли я бдительности? Хлопок отчетливый и звонкий, но отдает пустотой. Я мчусь к окну, откидываю одеяло и грязно ругаюсь. В стекле зияет дыра: почти идеальный круг в мелких кривых зазубринах, похожих на детские зубки и окруженных расходящимися в стороны, до самых краев рамы трещинами. Лучше не придумать. Настоящая кража со взломом – и как назло, именно сейчас!

В бешенстве я верчусь на месте, осматриваясь по сторонам. По ходу, воры подозревали, что у меня нет ничего особо ценного, или очень быстро это поняли. Вещи никто не разбрасывал, да и вообще мало что тронуто, – по крайней мере, на первый беглый взгляд. Встревоженно шаря вокруг глазами, я пытаюсь найти свой ноутбук, купленный пару лет тому назад в ломбарде. Грош ему цена. Он едва дышал, но для моих изысканий его вполне хватало. На такой хлам ведь вряд ли кто позарится, верно? Я быстро разбираю груду одежды на кровати, грязной и чистой вперемешку. Ничего. В тумбочке, куда я тоже иногда прячу ноутбук, тоже пусто. Брошенный в угол взгляд подтверждает мои худшие опасения. Шнур зарядного устройства свернулся на полу у розетки, лампочка адаптера светит тусклым зеленым огоньком, но самого ноутбука нигде не видать.

Молнией, сверху донизу, прошибает мне хребет паническая мысль. Я судорожно роюсь в ящике тумбочки, вываливаю на пол содержимое: нижнее белье, заблудившиеся носки, крем для рук. Складной нож, который я без раздумий сую в карман. Снотворное! Моих треклятых таблеток нет на месте – небольшой такой оранжевой баночки с моим именем на этикетке. Снотворное пропало!

Одурев от ужаса, поднимаюсь с пола и бегу в ванную. Ощущение такое, будто я лечу, едва касаясь пола пальцами ног. В кончиках пальцев рук, наоборот, покалывает электричество. Зеркало на дверце шкафчика всегда было с трещинкой, но теперь отсутствует приличный кусок, и на месте отражения – тусклый картон подкладки. Я распахиваю дверцу, одним взмахом ладони сметаю тюбики с косметикой в раковину и перебираю их все до последнего. Лекарства от приступов тревоги тоже пропали.

Еще немного, и я разрыдаюсь. Поднимаю крышку бачка на унитазе, и все мое нутро пустеет от чувства облегчения: тайничок никуда не делся, он все так же надежно подклеен к внутренней стенке бачка.

Едва успев оторвать его от стенки, я немедленно начинаю жалеть об этом. Что, если кто‑то успел тут поковыряться? Может, полоска скотча выглядит немного иначе? А пластиковый пакетик, в который уложены таблетки, – он такой же, как и всегда? Теперь уже сложно судить. Я безжалостно рву пластик, и содержимое кажется мне нетронутым; все так, как и должно быть. Дважды пересчитываю таблетки, чтобы убедиться, что все они на месте.

Два «Ксанакса» [8] прилипают к стенке моего горла прежде, чем я осознаю, что закинула их в рот. Глоток воды из-под крана – и я безвольно сползаю на пол; мне уже настолько полегчало, что ослабли мышцы.

Наконец можно начать о чем‑то думать, почти рационально. Не вызвать ли полицию? Ага, размечталась. Совсем забыла, что, в отличие от Оливии, я живу не в Хантс-Пойнт и всем будет глубоко наплевать. Здесь каждый божий день кто‑то к кому‑то вламывается, и копы не считают нужным тратить свое ценное время на мелкие кражи в нашем районе. Даже если кто‑то приедет на вызов, пакетик с таблетками у меня в кармане вызовет лишние вопросы. А прямо сейчас я не уверена, что сумею убедительно изобразить нормальность.

Достав мобильник, я проматываю свой список контактов. Коротко и по существу: Сладкий, работа, доставка пиццы. Мой назначенный судом мозгоправ, куда без нее. Визитка Шона, кажется, твердо вознамерилась прожечь дыру в моем кармане.

Всему свое время. Я нахожу подходящий кусок картона, прижимаю его к разбитому окну и скотчем приклеиваю на место; придется позвонить, чтобы вставили новое стекло. Ну, пропал мой залоговый взнос… опять, не говоря уже о том, что я слегка просрочила арендную плату. Ладно, завтра. Сделаю это завтра или послезавтра, лишь бы не забивать этим мозги прямо сейчас. Я запираю за собой дверь (хотя какой теперь в этом смысл?) и спешу вниз, к машине.

Руки дрожат так сильно, что простая операция открытия дверцы отнимает у меня целую вечность. Плюхнувшись на сиденье, я захлопываю ее за собой и вставляю ключ в замок зажигания, вознося мольбу всем высшим силам, чтобы моя тачка завелась без проблем. Наверное, кто‑то наверху меня услышал или Вселенной попросту надоело жевать меня на манер собачьей резиновой кости, – двигатель оживает со звуком, похожим на кашель умирающего.

На последних каплях бензина я еду к Наталье. Как и предполагалось, моя коллега по бару торчит дома. Ее машина стоит на обочине прямо напротив входа. Я колочу по двери, пока за ней не раздаются шаги; чуть погодя дверь приоткрывается, натягивая цепочку. Из-за той с подозрением выглядывает Наталья, которая снова захлопывает свою дверь. Я успеваю ужаснуться при мысли, что подруга собралась оставить меня здесь, на крыльце, но мгновение спустя слышу, как цепочка скользит в сторону, и Наталья все же впускает меня. Правый глаз у нее уже накрашен, в отличие от левого, – веко красное и воспаленное в окаймлении редких светлых ресниц. Наталья почти не удивляется, когда я сообщаю ей, что мою квартиру обнесли воры.

В ее доме царит то, что сама Наталья зовет «свободной планировкой», – проще выражаясь, гостиная не имеет двери и дает прямой доступ на кухню и в холл прихожей, – практически как в том доме, где я росла. Он достался Вэл в наследство от моей бабушки, которую я никогда не видела. Та умерла еще до моего рождения, и Вэл ни разу не удостоила ее добрым словом. С той поры как я отучилась принимать все сказанное Вэл за чистую монету, мне всегда было интересно, какой была моя бабушка на самом деле. Скорее всего, она трудилась вовсю, раз уж ей удалось выплатить ипотеку за дом. Старалась ради своей заблудшей дочери, которая, вероятно, с радостью продала бы унаследованное жилище, лишь бы иметь деньги на наркоту, – если б только могла взять себя в руки на достаточно долгий срок, чтобы найти покупателей и подписать бумаги.

Когда я забираюсь на диван, Наталья роняет недобрый взгляд на мои ботинки. Ничего другого не остается, и я смущенно начинаю их с себя стягивать.

– Только не шуми особо, – со вздохом говорит она. – Если захочешь выйти, используй ключ от задней двери. А если зазвонит телефон, не бери трубку. Мой парень не должен прознать, что я позволила тебе остаться, слышишь?

Я заверяю Наталью, что очень скоро избавлю ее от неудобств, растягиваюсь на диване – и на меня тяжело наваливается сон, вминая лицом вниз в растрескавшуюся кожу обивки. Моя кровь густа и медлительна из-за пропитавших ее химикатов.

Пожалуй, оно и к лучшему. Необязательно перегружать голову мыслями о том, что произошло. Хорошо бы просто поспать.

Провалившись в сон, я не оказываюсь в подвале. Прохожу по ярким от ламп дневного света коридорам больницы в поисках… бог весть чего именно; знаю только, что не могу чего‑то найти. Обращаюсь к проходящим мимо людям, но с голосом совладать не удается, и те спешат прочь, словно не заметив меня. По моему бедру течет теплая струйка, и, опустив глаза, я вижу кровь, стекающую по ноге на пол. Открываю рот, но не могу ни заговорить, ни закричать. Когда я хватаюсь за живот, в нем открывается зияющая, похожая на кровавую улыбку дыра, и за долю секунды до пробуждения я успеваю увидеть свои внутренности, которые неопрятной грудой вываливаются мне под ноги.

Я не подскакиваю с воплем на диване, как это изображают в кино. Ничего подобного, сейчас я не смею и мизинцем шевельнуть. Лежу, прислушиваясь к морзянке своего тела; ищу мало-мальские признаки кровотечения или пронзительной, иссушающей боли. Впрочем, сейчас мой оцепеневший организм не чувствует ничего, кроме ненавязчивого гула свободного падения, как бывает, если перебрать с обезболивающим.

Осторожно обвожу пальцами неровную линию шрама на животе. Рана закрыта, зашита и зажила давным-давно.

Только тогда я позволяю себе сесть. Окружающая обстановка незнакома: какая‑то гостиная, тусклый экран выключенного телевизора, голый пол. Паника спешит прогнать остатки сна, но память срабатывает быстрее. Наталья! Я в гостях у Натальи, потому что мою квартиру обокрали, и у меня больше нет ноутбука. А также лекарств.

Хочется упасть обратно на диван и проспать весь день.

На журнальном столике мигает мой телефон. Батарея села наполовину, а захватить зарядник перед уходом мне и в голову не пришло. Я дотягиваюсь до мобильника и, хмурясь, просматриваю входящие звонки: два номера, оба мне не знакомы, но один был особенно настойчив. Такое чувство, что этот номер я уже где‑то видела.

«У вас шесть новых голосовых сообщений, – спешит обрадовать меня бесстрастный электронный голос. – В памяти вашего устройства осталось место для… ноль… новых сообщений. Пожалуйста, удалите сообщения, которые вам больше не нужны…»

Оборвав роботессу на полуслове, я не без трепета подношу телефон к уху. Когда тянешь лямку испытательного срока, звонки и голосовые сообщения с неизвестных номеров хороших новостей не сулят.

Первое сообщение.

– Э, привет… – произносит голос. Женский голос, даже женственный в смысле высоких нот, и робкий. Может, ошиблись номером? – Лэйни Морено? Надеюсь, я правильно набрала все цифры… Лэйни, пожалуйста, выслушайте меня, прежде чем стирать сообщение, ладно? Говорит миссис Шоу, Жаклин Шоу…

Звук ее имени расталкивает меня быстрее, чем любая доза «скорости» прямо по вене. Я поспешно спускаю ноги за край дивана.

– Мне уже рассказали, – продолжает голос, – обо всей… ситуации…

Миссис Шоу так не по себе, что я практически слышу, как она ерзает от смущения на другом конце линии.

– Мы с мужем все обсудили… – Она прочищает горло. Только теперь я узнаю предательскую хрипотцу в ее голосе, легкую гнусавинку, которая так его портит: эта женщина рыдала взахлеб, причем совсем недавно. – Мы посоветовались с полицией, с детективом Ортисом, и… мы бы хотели с вами встретиться.

Глава десятая

Натальи дома нет; вероятно, уже слиняла на работу. Заглянув в ее спальню, я обозреваю кровать со смятыми красными простынями, небрежно свисающими из-под розового покрывала, кучу одежды на стуле, косметику на комоде, разбросанные по полу туфли.

Мне очень не по себе, чистая правда, но… нюхнув себя под мышкой, я понимаю, что иного выхода у меня попросту нет. На цыпочках, как вор, я пробираюсь сквозь завалы и украдкой заглядываю в ящики шкафа. У Натальи нет ни одной простецкой футболки – все с лямочками, с кружевами или с огромными вырезами декольте. Я выбираю дешевый с виду топик, по которому, надеюсь, хозяйка не станет сильно скучать, и надеваю его под куртку. Расческа у Натальи из розовой пластмассы, она крохотная и будто специально создана для ее вялых светло-русых локонов, а не для моих спутанных джунглей, но я все равно скребу ею свою шевелюру, покуда кожа на голове не взывает о пощаде. Коллекция духов у Натальи занимает половину комода: дорогие штучки – «Шанель», «Кельвин Кляйн» и марки, о которых я никогда даже не слышала. Должно быть, она целое состояние спустила на эти флакончики. Я выбираю один наугад и осторожно брызгаю на запястье, чтобы мазнуть себя за ухом. Устыдившись содеянного, бегу в ванную и протираю смоченным полотенцем надушенные участки, но аромат держится, намертво прилипнув к коже и волосам.

Глянув на экран телефона, я понимаю, что до приезда Шона у меня всего пара минут. Детектив звонил вскоре после моего пробуждения, взбешенный отсутствием реакции на целых три оставленных им голосовых привета; после сообщения Жаклин я даже не стала их слушать. И до сих пор не могу взять в толк, зачем сказала «да».

Накинув куртку, я рассовываю вкусняшки по потайным дырам: лишь бы не перепутать, «Оксикодон» [9] в левом кармане, а «Ксанакс» – в правом. Вылитая Алиса в гребаной Стране чудес. Съешь меня, выпей меня!

Дожидаясь прибытия Шона на улице, я то и дело принюхиваюсь к воротнику своей куртки: стойкий запах парижского борделя. Для чего я все это делаю? Чтобы полюбоваться на убитых горем родителей пропавшей девочки? Ради мужчины, который старше меня на десяток лет минимум, а в придачу еще полицейский и, возможно, женат?

Что со мной не так?

Подъезжает машина Шона, и я чуть ли не бегом спешу к обочине. Детектив по-прежнему в своем рабочем костюме, на нем официального вида рубашка и брюки, он мрачен и трезв. Как только я, забравшись внутрь, прикрываю дверцу машины, ноздри Шона раздуваются, а хмурая линия меж бровей становится глубже. Мое лицо вспыхивает от стыда.

– Что, черт возьми, случилось у тебя дома?

– Какие‑то придурки разбили мне окно, – лепечу я, разглядывая свои колени. – Ну, я и решила поспать у подруги. У знакомой по работе.

– По работе… – кривит губы Шон, и мне определенно не нравится нотка осуждения в его голосе. – По-твоему, у нее безопаснее?

– Не опаснее, чем везде, – раздраженно фыркаю я. – Просто не хотела торчать дома одна, понятно?

Шон отъезжает от тротуара, и в течение какого‑то времени никто из нас не пытается заговорить. Минута жутко неловкого молчания. Он не ставит музыку и не включает радио. Кто же водит машину без музыки? Даже если это джаз, классика или еще какая‑нибудь нудятина, от которой только в сон клонит.

– Давай заранее все обсудим, – предлагает Шон, сворачивая на шоссе. – Ты ведь понимаешь, что им сейчас очень, очень непросто.

Я захлебываюсь воздухом. Знала же, что меня ждет, и по этой самой причине чуть не решила отказаться от всей затеи. Хотя еще не поздно последовать полученной инструкции, попросить Шона доставить меня домой – и все, баста. Дальше пусть разбираются без меня.

Но я уже знаю, что не смогу так поступить. Пускай в моей голове кавардак, а сама я – серийная неудачница, готовая простить себе что угодно, – но только не это. Я не смогу теперь отказаться от нее, от моей… от Оливии. Нужно довести дело до конца, каким бы тот ни был. Как бы больно мне ни было.

Не подозревая о моем внутреннем смятении, Шон твердит свое:

– Знаю, у меня нет морального права просить тебя об этом, но подумай об их чувствах, прежде чем что‑то сказать. Помни, они ничего о тебе не знали. Это было «слепое» удочерение, так что…

– А они даже не интересовались.

Шон впирает в меня холодный, тяжелый взгляд, и я устраиваюсь поудобнее на своем сиденье, скрывая тем самым дрожь, которая устроила у меня меж лопаток спринтерский забег.

– Я хочу сказать, они не знали, Лэйн, ты поняла? Не знали. У них не было желания делать тебе больно или отбирать у тебя ребенка.

Грызущий меня вопрос материализуется на губах:

– Тогда почему они так хотят со мной встретиться?

– Они считают, что ты имеешь право быть в курсе расследования этого дела. Такое же, как и они сами. Жаклин была очень… расстроена, когда узнала правду о рождении Оливии. Наверное, она по-своему пытается загладить свою вину перед тобой.

Шон бросает на меня осторожный взгляд, и я благоразумно прикусываю кончик языка заодно с танцующим там язвительным замечанием.

– В общем, будь добра, я прекрасно понимаю, о чем ты думаешь, мне самому приходило это в голову, и не раз. Да, я знаю, все это несправедливо. Знаю, как ужасно с тобой обошлись, с самого начала. Но запомни, пожалуйста: эта женщина только что потеряла ребенка.

– Потеряла? Вроде ты собирался вернуть ей пропажу… – Я в оба глаза разглядываю профиль Шона, пока тот ругается сквозь стиснутые зубы.

– И верну.

– Но?

– Даже после ее возвращения уже ничего не будет как прежде. Всем нам еще долго придется это расхлебывать.

– Ну разумеется. Та, другая Оливия потеряна навсегда. Лучшее, на что ты можешь надеяться, – это вернуть родителям пустую, изгаженную скорлупу.

– Я никогда этого не говорил.

– Но ты так думал.

Долгое время Шон молчит. Затем резко выворачивает руль, и я чуть не слетаю с кресла.

– Ты что, спятил? – протестую я.

– Ремень надо пристегивать.

– О, так теперь ты пытаешься мне мстить? Правда глаза колет?

Обернувшись ко мне, он лихо пролетает перекресток, не заметив готовый смениться сигнал светофора.

– Значит, такой ты себя считаешь? Изгаженной?

С горькой усмешкой я шлепаюсь назад на свое сиденье.

– Лэйн! – рявкает Шон. Нам отчаянно сигналят, вынуждая его устремить взгляд на дорогу впереди.

– Ну, уж какая есть.

Шон мечет в меня резкий, короткий взгляд. Прочесть выражение его глаз у меня не выходит.

– Никто так не считает. Кроме тебя самой.

Судя по тому, как он произносит эти слова, в них почти стоит поверить.

Мы въезжаем в Хантс-Пойнт. Будто в сказке, дома вырастают из ровных, аккуратно подстриженных живых изгородей. На подъездных дорожках стоят роскошные автомобили. Во многих домах светятся окна, и я вижу, как люди внутри ужинают, смотрят телевизор. Пары, большие семьи. Жизнь среди удобств и роскоши, которые уже настолько для них привычны, что стали практически незаметными, как воздух или свет.

Я для них – нечто вроде диковинной глубоководной рыбы: чужеродная, не поддающаяся пониманию тварь.

Оставшиеся два квартала мы минуем в гнетущем молчании, и вот уже дом Шоу нависает над нами, темный и запретный. Лишь одно окно тускло светится за тяжелыми шторами.

В этом доме нет счастья. Возможно, здесь больше никогда не будет счастья, понимаю я вдруг, и эта мысль ранит сильнее, чем можно было ожидать.

Мы выходим из машины, и я запахиваю куртку плотнее, защищаясь от прохладного апрельского ветерка. Засовываю руки в карманы, чтобы нащупать за подкладкой карманов едва ощутимые комки пакетиков с таблетками. Мое химическое спасение. Как‑нибудь справлюсь.

Слышите? Я справлюсь, справлюсь, справлюсь.

Шустрые мурашки бегут вверх по рукам, вниз по ногам, носятся и по спине, и по животу. Не отстает и шрам, тут же начинает чесаться. Шон обходит машину, чтобы присоединиться ко мне, и неожиданно его ладонь взлетает мне на локоть. Я выпускаю из пальцев комочек смятой фольги с «Ксанаксом» внутри и вытягиваю из кармана руку, чтобы он мог взять ее в свою. Пожатие у Шона сильно и горячо, ладонь сухая. Его пальцы сплетаются с моими, и сковавший мне душу холод начинает медленно отступать.

– Помни, что я обещал. Отвезу тебя домой в любой момент, только скажи.

Мы проходим опрятной извилистой дорожкой, направляясь к массивной парадной двери. Шон дергает шнурок колокольчика, эхо от звона которого не выбирается наружу.

Мое сердце стучит в груди птицей, которая в панике вновь и вновь бьется о прутья клетки. Ударам пульса я веду строгий учет: один-два-три-четыре-пять-шесть… На седьмом ударе раздается негромкий щелчок, и дверь приоткрывается, проливая к нашим ногам тонкий ручеек теплого света.

Лицо, возникающее в дверном проеме, уже знакомо мне по фотографиям из ленты новостей. Взгляд Жаклин перебегает с Шона на меня и обратно, после чего она поспешно распахивает дверь – достаточно широко, чтобы мы могли пройти.

Шон аккуратно, но твердо высвобождает свою ладонь из моей хватки, и я смущенно прячу руку обратно в карман.

Жаклин жестом приглашает нас войти.

Теперь у меня есть возможность рассмотреть ее получше. Она маленькая, всего на полдюйма выше меня, и довольно худая. Только худоба миссис Шоу отличается от моей, достигнутой не без помощи диеты из «Твиззлеров» [10] пополам с обезболивающими таблетками, – эта женщина стройна, как на картинке в модном журнале. На ней темные брюки и кремового цвета свитер, а под горлом – маленький золотой кулон, который я узнаю: это крошечная иконка с ликом Девы Марии. Миссис Шоу нервно играет с ним, наматывая цепочку на ухоженные пальцы. Я задерживаю взгляд на ее руках с изящными запястьями и бледными полумесяцами ногтей. До чего же мягкие у нее руки.

– Детектив Ортис, – негромко произносит она высоким, почти детским голоском, знакомым мне по автоответчику. Пожимает детективу руку. – Огромное вам спасибо. Знайте, что мы с мужем высоко ценим вашу помощь.

В поисках упомянутого мужа я выглядываю за плечо миссис Шоу, но в глубине холла никого нет.

Наконец она поворачивается ко мне.

– Лэйни… – нерешительно говорит она, словно с трудом подбирая подходящий к случаю тон. Неуверенно выставляет вперед ладонь, и я тоже жму протянутую руку: только живое прикосновение даст мне понять, до того ли она мягкая, какой кажется.

У миссис Шоу огромные, как у лани, окаймленные густыми ресницами карие глаза, которые смотрят на меня почти умоляюще. Каким‑то чудом им удается создать впечатление несмелого взгляда снизу вверх. Блестящие темно-каштановые волосы собраны в тот же пучок, что и на памятном газетном снимке, только теперь я вижу, какие они на самом деле длинные и густые.

Мать Оливии, думаю я, не в силах смириться с тем, до чего все это странно. И, должно быть, мы обе размышляем сейчас об одном и том же.

– Я бы хотела извиниться. Хорошо понимаю, какой неожиданностью это все для тебя стало, – мягко говорит она. К моему изумлению, эта дежурная фраза в ее устах звучит совершенно искренне. – Спасибо, что согласилась встретиться со мной.

– Ничего, все в порядке, – говорю я. По сравнению с ее гармоничным голоском мой звучит хрипловато и визгливо.

– Пойдемте со мной, мы могли бы поговорить в гостиной. Не желаете ли чего‑нибудь? Может быть, напитки?

– Миссис Шоу… – возражает Шон, и я бросаю на него благодарный взгляд. Выпить сейчас – не лучшая идея.

– Пожалуйста. Это меньшее, что я могу сделать.

– Тогда простую воду, нам обоим. Если вас не затруднит.

Я не могу не крутить головой по пути в глубины их жилища. Здесь выросла Оливия. Это место она называла своим домом. Только его она и знала, принадлежа к числу великолепных персонажей волшебных сказок. Мы с Оливией – жители совершенно разных миров, говорим на разных языках, и на любую прочную связь между нами смешно даже надеяться.

Впрочем, будь у меня хоть малейший шанс обнять ее…

Уже в миллионный раз я гоню от себя эту мысль. Обнимашки ничего бы не изменили для нас обеих, – во всяком случае, не к лучшему.

Из просторного холла мы попадаем в громадную гостиную, обставленную мебелью из сверкающего стекла и лакированного темного дерева. На стенах висят огромные картины, которые выглядят для меня хаосом цветных подтеков и пятен, – но, опять же, я и сама живу в квартире с плесенью на потолке. Мистера Томаса Шоу мы находим в следующей комнате, где вдоль стен выстроились книжные шкафы. Он встает со своего кресла за массивным письменным столом, закрывая крышку ноутбука.

Жаклин бормочет что‑то неодобрительное.

Заметив свое отражение в стеклянной панели одного из книжных шкафов, я не могу винить этого парня, если он предпочитает держаться в стороне.

Тем временем он пожимает руку Шону.

– Детектив…

Поворачивается ко мне.

– А ты, должно быть, Лиана?

– Лэйни, – поправляет мужа Жаклин.

Он и мне протягивает руку.

– Добро пожаловать в наш дом, Лэйни.

Я заставляю себя поднять ладонь, и мы заключаем рукопожатие. После чего мистер Шоу, кажется, с удовольствием протер бы руки дезинфицирующим средством. Мне почти жаль его.

Сердечко опять выкидывает тот прежний фокус, с птицей в клетке. Я неловко опускаю руку, но, к моему огромному облегчению, Шон тут же ловит ее. И стискивает в своей. В любое время. Ты только скажи.

Скриплю зубами. Я уже далеко зашла и так просто не сбегу.

Уже вчетвером мы переходим в гостиную. Жаклин приносит два стакана воды и бокал для Тома Шоу, наполненный чем‑то темно-янтарным. Себе, отмечаю я, она ничего не налила.

– Когда я впервые услышала твою историю, – говорит Жаклин, – я была… У меня не хватает слов.

Ее кроткий голос звучит в полной тишине.

– Я была в ужасе. Ведь я и понятия не имела. Нам сказали, биологическая мать настаивает на «слепом» удочерении и не желает иметь никаких контактов с нами ни до, ни после. Мне бы стоило догадаться, происходит что‑то неладное. Я должна была…

– Джеки! – с укоризной обрывает ее Том Шоу, опуская бокал.

– Я понимаю. Ни к чему было тебе об этом рассказывать. Это только пробудило у тебя плохие воспоминания… – Оборвав себя самостоятельно, она прикрывает рот обеими ладонями. – Мне так жаль. Не знаю, как могла бы загладить свою вину перед тобой.

Про себя я повторяю слова, сказанные Шоном, снова и снова, как мантру. Думай о том, что она чувствует. Она только что потеряла ребенка. Но слова растворяются в общем ворохе ничего не значащих звуков.

Как ей загладить свою вину? Ну, для начала она могла бы получше присматривать за своей дочерью – то есть за моей, черт возьми, дочерью. И не позволить какому‑то уроду забрать ее. Знаю, Жаклин этого не заслужила, и я вполне в состоянии сдержаться, не выдать эту тираду вслух (из уважения к Шону хотя бы), но мысленно я ей уже ответила.

– Хочу, чтобы ты знала, в этом доме тебе всегда будут рады. И неважно… – Ее голос дрожит, готовый сорваться. – Что бы ни случилось.

Я догадываюсь, что она имеет в виду, и Шон тоже. Мои мысли устремляются к сверточку из фольги в левом кармане куртки. Или все‑таки в правом?

– И я безмерно, безмерно благодарна тебе за твою жертву, – заканчивает Жаклин. У меня не сразу получается сообразить, что она говорит о моем решении помочь следствию.

– У меня не было выбора, – шепчу я с опущенной головой. Даю ей повод неверно истолковать мои слова, что она сразу и делает.

– Они не имеют права тебя заставлять! Или имеют?

Шон спешит вмешаться.

– Это было собственное решение Лэйн… Лэйни, – ровным тоном говорит он. – Уверяю вас, ее никто не принуждал.

– Уж лучше бы так! – Жаклин разгорячилась, как курица-наседка, хлопочущая над цыплятами. – Если Лэйни не оставили выбора, я не стану этого терпеть, независимо от…

– Так нужно для расследования, – возражает Том Шоу. Он поворачивается к жене, но его голос звучит так, будто он обращается ко всем нам. – И я думаю, пусть даже шанс невелик, если это поможет нам в поисках Оливии…

Том бросает на меня многозначительный взгляд. Этот парень не похож на Жаклин. Он ясно дает понять, кто здесь приоритет: это его дочь, а не странная смуглая девчонка, которая выглядит так, будто побиралась на улице.

– Тем не менее, Лэйни, я ценю этот твой шаг. И знаю, как тебе нелегко.

Я отчаянно хочу, чтобы это прекратилось. Для чего меня сюда привели – чтобы обменяться вежливыми, ничего не значащими словами? Я бросаю косой взгляд в сторону Шона; детектив, кажется, испытывает ту же неловкость и наверняка думает точно о том же, что и я.

Жаклин поспешно встает; первое ее неловкое движение на моей памяти.

– Лэйни, если хочешь, я помогла бы тебе осмотреться?

Шон едва заметно кивает. Я встаю и на негнущихся ногах следую пощелкиванию ее поступи – прочь из комнаты. На этом сверкающем полу мои ботинки выглядят громадными, грязными и грубыми.

– Быть может, взглянешь на семейные снимки? – негромко вопрошает Жаклин, приступая к подъему по огромной винтовой лестнице. Она недоуменно оглядывается через плечо, и я не могу выдавить из себя ни слова – просто следую за ней по ковровой дорожке на второй этаж. Перед каждой фотографией в рамке, что развешаны вокруг, она останавливается, чтобы тут же пуститься в рассказы и объяснения, где это было снято и когда, и «тут у нее очень забавный вид, ведь я только что заставила ее намазаться солнцезащитным кремом, и это сильно ее разозлило».

Но почти ничего из сказанного не достигает моего сознания. Все, на что я могу смотреть, – это лицо Оливии. Ее карамельная кожа, ее безумные вьющиеся волосы – такие же, как у меня, только светлее, с теплым золотистым отблеском в торчащих во все стороны, закрученных штопором локонах. Таких красок нет в списке моих семейных черт. И глаза. У Оливии бледно-серые глаза, которые на ее смуглом лице кажутся даже светлее и больше. Мои собственные – точная копия маминых, они настолько темные, что зрачок едва можно отличить от радужки.

Я гляжу на Оливию и с каждой секундой, проведенной за изучением черт ее лица, подмечаю все новые, для меня чужие. Ладони делаются липкими, вдоль позвоночника выступают капли пота, а в задней части горла неудержимо нарастает тошнота. Слава богу, я ничего не пила.

Меня осеняет, что я еще никогда не была настолько близка к тому, чтобы увидеть лицо своего похитителя.

Жаклин неверно истолковывает мои муки и совершает большую ошибку. Она вытягивает руку и гладит меня по спине, несомненно, желая ободрить.

Я подпрыгиваю, будто гадюкой ужаленная. В свою очередь Жаклин издает тоненький писк и, отпрянув, едва не теряет равновесие.

– Вот гадство, – хриплю я. – Мне так жаль. Я не специально…

– Нет-нет. – Жаклин пытается взять себя в руки. Тянет вниз подол свитера, а затем снова принимается играть со своим кулоном, дергая тонкую цепочку с такой силой, что я пугаюсь, не порвала бы. – Мне, право, не стоило… нужно было подумать, прежде чем… Я не хотела тебя пугать, Лэйни.

«Пугать», значит? Ну, пусть поживет в неведении. Любые другие объяснения могут причинить больше боли, чем Жаклин способна сейчас вынести.

– Она настоящая красавица, – задыхаясь, выдавливаю я. Это требует всех моих сил, и тошнота поднимается еще на ступеньку выше, но лицо Жаклин тут же начинает светиться от облегчения. Ее глаза полнятся слезами, и она сильнее прежнего сжимает свою цепочку.

– Да, она красивая. И большая умница в придачу. Изучает математику по продвинутой программе. Учителя всегда говорили, что она развита не по годам, и даже… – Умолкнув, она низко свешивает голову, и я замечаю след от слезы, пробежавшей по тщательно припудренной щеке. Потом Жаклин втягивает немного воздуха, собираясь с силами, и выпаливает: – Должно быть, ты ужасно скучала по ней. Мне так жаль; я никогда не поступила бы так с тобой, если бы только знала…

– Я была совсем юной… – Звучит так, словно моим голосом завладел кто‑то другой. Слова отгорожены от меня стеной, глушащей все эмоции. – И не смогла бы позаботиться о ней. Тогда я и сама еще была ребенком.

Жаклин бросается ко мне и заключает в объятия. Это так неожиданно, что я застываю и деревенею, готовая сквозь землю провалиться. В нос бьет запах дорогих духов, а грубый шерстяной свитер скребет мне щеку.

– Мне так жаль…

По судорожным движениям свитера я догадываюсь, что она всхлипывает. Жаклин рыдает на моем плече, будто я способна чем‑то ей помочь. Будто ждет, что я начну утешать ее или типа того. Поплакав еще немного, утирает слезы, размазывая по лицу косметику, и отстраняется.

– Зайдешь? – Она кивает на ближайшую дверь. – Я бы хотела кое-что тебе показать.

Не дожидаясь ответа, Жаклин поворачивает дверную ручку, и дверь со скрипом отворяется. В комнате темно, но она проскальзывает внутрь и щелкает выключателем.

Комната оформлена в светло-розовых и лиловых тонах, с белой мебелью, похожей на кукольную, и со свисающей с потолка люстрой из фальшивого хрусталя. Все эти розовые сопли – как‑то чересчур для растущей девочки десяти лет.

Комната Оливии.

У меня подкашиваются ноги, а желудок сжимается в камень. Взмокшие ладони приходится вытирать о штанины.

– Войди, – тихо зовет Жаклин. – Я хочу, чтобы ты посмотрела, где она жила все эти годы. Думаю, ты имеешь право это знать.

Каждый шаг требует сверхчеловеческих усилий. На пороге я на мгновение застываю, чтобы опереться о дверной косяк.

Одного взгляда достаточно: Оливия жила как принцесса. Такой жизни я не смогла бы предложить ей и в самых смелых мечтах… Не знаю только, зачем Жаклин считает нужным подчеркнуть это. Чтобы лишний раз потыкать меня носом в мое же бессилие? У Оливии кровать с балдахином и пологом из воздушного розового тюля, огромное овальное зеркало над туалетным столиком с аккуратно расставленными шкатулками для украшений. Здесь же маленькая гардеробная, письменный стол с лощеным «яблочным» компьютером, а на стене – телевизор толщиной в бумажный лист. В широкой, обклеенной стразами рамке – три фотографии улыбчивой Оливии, сжимающей в руках призы за различные математические конкурсы.

Ни фотографий с друзьями, ни плакатов со знаменитостями, которыми девчонки так любят обклеивать свои стены. Все выглядит чертовски дорого, но, не считая уже знакомого лица на фотоснимках, я не вижу здесь ничего, что рассказало бы мне о самой Оливии. Эта комната-картинка из глянцевого журнала может принадлежать кому угодно.

– Я люблю ее, Лэйни, – признается Жаклин. Едва за нами закрылась дверь, ее голосовыми связками словно завладел кто‑то другой. Ее голос больше не тихий и нежный. Под слоем шелка скрывается сталь, и будто крошечные ржавые шестеренки трутся в задней стенке ее горла всякий раз, стоит ей заговорить. – Ты должна мне поверить, я люблю ее больше всего на свете.

С чего Жаклин вдруг решила, что я ей не поверю? Эта комната, эти фотографии, весь этот дом – одно колоссальное, дорогостоящее свидетельство ее любви.

– И я точно знаю, ты тоже ее любишь. Несмотря на все, что ее отец с тобой сделал… – Жаклин умолкает, чтобы с силой втянуть в себя воздух. – Ведь иначе ты не согласилась бы прийти.

Я тоже делаю глубокий вдох, собираясь ответить, но она меня опережает:

– Мне кажется, мой муж и детектив Ортис недооценили тебя. Ты на многое способна. Ты стойкая и сильная, и у тебя доброе сердце.

Это еще только цветочки. Жаклин и половины не знает.

– Не сомневаюсь, если бы ты была в состоянии помочь нам найти ее… подобраться ближе… ты обязательно помогла бы.

Я начинаю понимать, к чему она клонит. Ну конечно. Стоит ли удивляться? У меня перед глазами принимаются мелькать образы, стоп-кадры из далекого прошлого, и приходится крепко зажмуриться, чтобы они унялись.

– Я рассказала полиции все, что мне было известно.

О да. Много раз, снова и снова. Бесстрастные люди в форме делали заметки, а медсестры ждали в сторонке со шприцами, полными успокоительных средств: на случай, если я начну метаться в истерике.

– Нет, – с поразительной уверенностью заявляет Жаклин. – Не все.

– Прошу прощения?

Она кладет руки мне на плечи, и ее хватка так же тверда, как и ее голос.

– Прошло десять лет. Ты должна была вспомнить что‑то еще.

Тринадцать. Тринадцать лет – с момента моего похищения. Но я не вношу уточнений.

– Нет…

Мой голос – жалкое чириканье. Нет, я не в силах вам помочь. Нет, я ничего не знаю. Нет, пожалуйста, не надо. Нет, нет, нет, нет.

– Вы думаете, я плохо старалась? Считаете меня каким‑то чудовищем?

– Нет, не считаю. Никакое ты не чудовище, Лэйни. Но ты, вероятно, наш единственный шанс подобраться к нему поближе.

Я хочу этого. Всем сердцем хочу, но, хоть тресни, не вижу способа этого достичь.

– Наш единственный шанс – действовать сообща, – говорит Жаклин, понизив голос до шепота. – Он воображает, что слишком умен, чтобы наследить, но я верю, мы сумеем доказать, что он ошибается. Заставим его оступиться. Совершить ошибку, ведь малейшей оплошности нам может оказаться достаточно. И я думаю, ты могла бы помочь.

Я взвешиваю ее слова, пока секунды бесшумно тикают мимо.

– И что от меня требуется?

– Мы снова выступим по телевидению. Я хочу, чтобы ты снялась вместе с нами и сказала, что к тебе начали возвращаться воспоминания.

Глава одиннадцатая

Трудно дышать. Безумно хочется, чтобы Шон был сейчас рядом.

– Ну пожалуйста, скажи «да»! – умоляет Жаклин, не сводя с меня немигающего взгляда.

– Я… Дайте мне минутку, – со свистом выдыхаю я и выбегаю в коридор.

Путаясь в ногах, я обследую одну дверь за другой, пока не нахожу ванную комнату; заскакиваю туда и запираюсь на задвижку. Сидя на краю ванны, перевожу дыхание. Онемевшими пальцами роюсь за подкладкой куртки, пока не нахожу комочек фольги – сейчас уже неважно, который из них, – и жадно заглатываю все его содержимое, даже не бросив взгляда внутрь.

Сперва я даже стука не слышу.

– Лэйни? – зовет меня кто‑то из-за двери. – У тебя все в порядке?

Это Том Шоу. Я хочу сказать ему, что у меня все просто зашибись. Я хочу сказать, чтобы он отвалил и сдох, но голос отказывается мне подчиняться.

– Лэйн… – На этот раз Шон. – Впусти меня. Прямо сейчас.

Я подхожу к двери и убираю задвижку. Он протискивается мимо, не обращая внимания на мои протесты и ругань, захлопывает за собой дверь. Потом хватает меня за плечи и разворачивает лицом к себе.

– Зачем было так вламываться… – бормочу я сквозь стиснутые зубы. – У меня все хорошо.

Лицо Шона мрачнеет. Он тоже стискивает зубы, а на его шее явственно проступает натянутая струна жилки.

– Что она тебе наговорила?

– Она хочет, чтобы я выступила вместе с ними в телеэфире.

Взгляд Шона фокусируется в каком‑то дюйме от моего лица.

– На телевидении?

– Какое‑то интервью. Им хочется…

– Еще чего! – Шон не повышает голоса, но тот гудит гневом. – Ни в коем случае.

Детектив берет с вешалки полотенце, смачивает уголок холодной водой и прижимает к моим опухшим глазам, ко лбу. Каждое его движение исполнено такой мучительной нежности, что я чуть не плачу. Мне так много хочется сказать Шону, но я боюсь разрушить этот хрупкий момент.

Он и так не мог длиться вечно. Всего через секунду кто‑то начинает колотить в дверь ванной.

– У вас там все нормально? – Голос Тома. Хозяин дома пытается изобразить беспокойство, но в каждом слове сквозит раздражение. Я практически слышу мысли, галдящие за дверью: «Ну, началось, теперь скорую придется вызывать из-за мелкой дурехи, не способной обойтись без истерик».

– Да, – отзывается Шон. – Ей просто нужно перевести дух.

– Вам что‑нибудь принести? – с тревогой спрашивает Жаклин. – Может, немного воды или льда?..

Я слышу, как ее муж недовольно шикает, и не знаю наверняка, кто вызвал его неодобрение – я или Жаклин. Как только мы выходим в коридор, она начинает суетиться вокруг меня с виноватым выражением на лице. Размазанная вокруг глаз тушь делает ее похожей на енота.

– Могу я с вами поговорить? – спрашивает Шон. – С вами обоими. Да, прямо сейчас…

Я присаживаюсь на корточки в углу гостиной, пока Шон и Том Шоу сердито спорят о чем‑то вполголоса. Жаклин разливает в высокие кружки кофе, добавляет сливок и немыслимое количество темного тростникового сахара. Молча протягивает мне чашку, но я качаю головой. Засунув руки в карманы, я играю с опустевшей фольгой, которую забыла выбросить; разрываю ее на тысячу клочков, которые, вероятно, навсегда прилипнут к подкладке.

– Мы собираемся вновь выступить по телевидению, – говорит Том Шоу. – И на этот раз я хочу, чтобы нас было трое. Если Лэйни не против, конечно.

Судя по тону сказанного, вариантов у меня не так уж и много.

– Крайне неудачная идея, – выставляет ладонь Шон. – Я не позволю. Это поставило бы под удар…

– Вот уже несколько дней журналисты только и делают, что гоняются за нами. Пора бы их обрадовать.

Скрипнув стулом, мистер Шоу начинает подниматься на ноги.

– …безопасность Лэйни, – невозмутимо завершает фразу Шон.

– Как мне представляется… – повышает голос мистер Шоу: он будто обращается ко мне, не желая говорить напрямую. – Сейчас все зависит только от самой Лэйни. Лучше бы нам спросить ее мнения.

Не отрываясь, я гляжу на свои руки – вернее, на самые кончики пальцев, их единственную часть, торчащую из рукавов куртки.

– И речи быть не может, – произносит Шон над моей головой. – Она не…

Оборвав себя, он тут же начинает заново, но и на этот раз не добивается большого успеха:

– В ее нынешнем состоянии…

– Если ты считаешь, что я не способна сама принять решение, так и скажи, – слышу я собственный голос.

В наступившей тишине я скорее чувствую, чем вижу три обращенных ко мне пристальных взгляда. Они рассекают воздух не хуже стальных ножей.

– Я согласна, – объявляю я. – Если тебе кажется, что это поможет.

Шон выдыхает. Судя по звуку, все последнее время он вообще не дышал.

– Я должен обсудить это с кем‑нибудь, – наконец говорит он. – Отойду позвонить, а ты даже не думай выходить из этой комнаты, пока я не вернусь.

Мысленно я умоляю его не уходить, не оставлять меня наедине с этими двумя. С другой стороны, я только что согласилась выйти с ними к прессе.

Том Шоу встает, идет к шкафу, достает наполовину полную бутылку и отправляет добрых три унции напитка в свою чашку кофе, не обращая внимания на испепеляющий взгляд Жаклин.

– Эй, – зовет он, поднимая бутылку повыше. – Хочешь немного?

– Том! – недовольно шипит его жена.

– Она все‑таки наша гостья. И, судя по всему, ей не помешало бы выпить.

Я встаю, полная благодарности, и мистер Шоу наливает в стаканчик не более чем на мизинец своего пойла. Мне такой глоточек – как слону дробина, но я все равно беру его и опрокидываю в себя.

– Ну вот, – говорит он. – Мы все сейчас перенапряжены. Я знаю, что мы слишком многого от тебя требуем… – Его измученный взгляд задерживается на моем лице, словно стремясь разобрать, что творится у меня в голове. – И поверь, я этого не забуду.

* * *

Пресс-конференция состоится на следующее утро в полицейском участке. Я следую за Шоном по дорожке, ведущей к его машине. Таблетки десятикратно приумножили действие выпивки, и я сильно навеселе. Шон помогает мне усесться на пассажирское сиденье. Если он и заметил, что я под кайфом, то не подает виду.

Я откидываю голову на спинку сиденья и закрываю глаза. Машину плавно качает на волнах, как настоящую лодку, хотя она еще даже не движется. Шон спокойно закрывает свою дверцу и поворачивает ключ в замке зажигания. Только потом, когда машина заведена, он сжимает пальцы в кулак и бьет по рулю, оглашая окрестности горестным воплем гудка.

– Проклятье! Не надо было мне соглашаться везти тебя к ним.

– Все в порядке, – роняю я. В голове такой туман, что меня сейчас ничего не колышет. Как раз то, что надо.

– О чем ты вообще думала? Позволила загнать себя в угол. Ты должна была им ответить: «Нет, ни за что».

– Мне не хотелось им отказывать. Зачем? Я стараюсь помочь.

– И кому, по-твоему, это поможет?

По-прежнему не поднимаю век, но всем телом ощущаю, как машина отъезжает от тротуара. Инерция прижимает меня к спинке сиденья, и я позволяю себе безвольно откинуться на подголовник.

– Лэйн… – тихо говорит Шон. У меня не выходит определиться, сколько прошло времени: таблетки, что с них взять. Когда я разлепляю один глаз, за окном моей дверцы, точно калейдоскоп, кружат рассеянные оранжевые огни. – Проснись. Мы уже на месте.

– Как это произошло?

Вопрос удивляет меня не меньше, чем Шона. Даже не поворачиваясь в его сторону, я могу судить, что в нем растет напряжение. Он прекрасно понял, что я имела в виду.

– Мне нельзя делиться с тобой подробностями. Ты ведь понимаешь.

– Я…

Уже собиралась заявить, дескать, я имею право это знать, но такого права у меня нет. И ничто, абсолютно ничто не обязывает Шона что‑то мне рассказывать.

– Она исчезла из школы.

– Я об этом читала.

На периферии моего зрения Шон нервно трет глаза.

– Ты не должна никому это повторять, ладно?

– За кого ты меня принимаешь?

Вот уж действительно, за кого?

– Никто не знает точно, как это случилось. Похоже, она ускользнула с территории где‑то между последним уроком и… – Конец фразы повисает в воздухе. – В тот день Оливию должна была подобрать у школы ее тетка.

– Об этом я тоже прочла.

– Ее зовут Хасинта, она приходится Жаклин сводной сестрой. Учится в колледже. И начиная с прошлого года забирает Оливию из школы. В тот день она приехала как обычно, но девочка не появилась. Хасинта подождала с четверть часа, а потом зашла внутрь…

Шон умолкает, представляя мне шанс самой догадаться об остальном. Могу вообразить. Беспокойство с плавным переходом в панику. В ужас. И с того момента этот ужас только нарастал; он и теперь еще растет, с каждой минутой, часом и днем. Ужас растекается все шире, пока не поглотит все.

Я, разумеется, без понятия, каково это. Знаю только, как ужас выглядит с другой стороны. Наверно, чем‑то сродни: время течет все дальше, и мало-помалу ты начинаешь понимать, что никто тебя не найдет, никто не поможет. И тогда перестаешь ждать, а время превращается в бездонный мрак пустоты, которая набрасывается и пожирает тебя.

Вот только в детстве время течет намного, намного медленнее.

Голубые огоньки на приборной панели расплываются перед глазами набором вконец размытых пикселей, и я вспоминаю, что пора бы моргнуть. В машине царит покой, заполненный разве что ровным гулом двигателя. Белый шум. Стряхнув с себя оцепенение, Шон поворачивает ключ, и даже шум отключается, наконец‑то оставляя нас наедине.

– Еще не поздно передумать, – говорит он. – Вообще‑то, я настоятельно советую все отменить.

– Не знаю. Я даже не уверена, будет ли от этого хоть какой‑то толк… – Когда я поворачиваю голову, четкий профиль Шона ясно выступает на фоне окна. – Но вряд ли смогу спокойно жить дальше, если не попытаюсь. Пусть для меня самой уже слишком поздно, все‑таки…

– Не говори так.

– Они, должно быть, любили ее. Ну, то есть ее фотки развешаны по всему дому. И я видела ее комнату. Оливия жила как принцесса. Они дали ей все, о чем она только могла попросить.

Надеюсь, в моих словах не слишком много горечи.

– Ты важна ничуть не меньше, – объявляет Шон. – И так было всегда. Ценность человека не определяется тем, водятся ли деньги в его семье.

– Неужели? – поднимаю я бровь.

– Это правда. И мне известно, что я изъясняюсь как ходячее клише, но деньги – не волшебное средство от всех напастей. Они не гарантируют безопасность, и Оливия – живое тому доказательство. Не гарантируют счастье.

– Ты считаешь, она не была там счастлива? – Это как резкий толчок в грудь. Мои чувства хлещут через край, и даже таблеточное марево, всегда такое надежное, бессильно помочь. Все равно что пытаться остановить нож листком папиросной бумаги. Я ерзаю на своем сиденье, судорожно сжав обеими руками подол куртки.

– Как знать? Первым делом я поговорил с ее учителями. Школьный психолог сказал, что у Оливии скверный характер. Ее считали нарушительницей спокойствия и чуть не отстранили от занятий за нападение на другого ребенка… – качает головой Шон. – Прости, ты вряд ли хотела такое услышать, но это правда. Поверь, счастливые дети не пытаются тыкать карандашом в глаза своим одноклассникам.

– А она пыталась?

– Да. Я немного разбираюсь в том, как работают государственные школы, и должен заметить, ученику нужно чертовски сильно облажаться, чтобы его отстранили от занятий.

– Поверь, я в курсе, – говорю я и тут же жалею об этом. Хотя сомнений нет: все мои проделки до единой подробно описаны в моем личном деле, подшитом внутри его аккуратной папочки. – Мне жутко стыдно. Я знаю, что учителя старались как могли, но к тому времени все их старания были уже напрасны.

Шон не отвечает мне, глубоко задумавшись. Я поднимаю на него недоуменный взгляд.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Оливия училась в государственной школе. Конечно, в самом богатом районе города, и тем не менее…

Я рывком подаюсь вперед, отлепив затылок от подголовника.

– Если ее родители такие состоятельные… почему Оливия не училась в каком‑нибудь модном частном интернате?

Шон хмурится, угрюмо о чем‑то раздумывая.

– Да. Вот именно…

Не дожидаясь моей реакции, он выходит из машины. Я следую его примеру. На улице почти морозно, и моя шея, избалованная прекрасным рабочим обогревателем в машине, мигом покрывается гусиной кожей.

– Что будешь делать? – интересуюсь я, пряча руки в еще теплые карманы.

– Я собираюсь в этом разобраться.

Не говоря больше ни слова, Шон провожает меня до двери Натальи. Фонарь над крыльцом не зажжен, за окном тоже темно.

– Если мне стоит о чем‑то знать, ты позвонишь, – говорит он тоном, не терпящим возражений.

Я киваю.

– Пообещай.

– Обещаю, – эхом отзываюсь я. И тут ни с того ни с сего Шон притягивает меня к себе и, обняв, замирает, словно тоже боится выпустить.

Дом пуст, поэтому я использую выданный мне ключ от двери на заднем дворе. Не похоже, чтобы с нашего расставания Наталья побывала дома. Я бросаю одолженную майку и собственную грязную одежду в стиральную машину, радуясь, что, никем не замеченная, могу разгуливать по дому в одних лифчике и трусах. У моей подруги старый ноутбук «Эппл», и система, к счастью, не запаролена; очень скоро я открываю окно браузера и захожу на сайт форума «Разговор-о-заговоре».

В теме обсуждения пропажи Оливии Шоу появилось тревожаще много новых постов, а в уголке экрана настойчиво мигает значок нового сообщения. Предчувствие чего‑то недоброго охватывает меня еще до того, как я подвожу курсор к заголовку темы. Страница загружается маленькую вечность, и в результате я, совершенно неожиданно для себя самой, таращусь на собственное лицо.

Глава двенадцатая

Снимок до того сильно отфильтрован и отфотошоплен, что не в моих силах определить, когда и где он мог быть сделан. Но на нем я, совершенно точно. Между бровями залегла глубокая морщинка, а еще я щурюсь на ярком солнце. Из-за этого лицо кажется угрюмым и старческим.

Roswell82: Всем привет! Подвезли новые материалы по делу об исчезновении Оливии Шоу! Похоже, теперь у нас есть имя биологической матери: некая Лэйни Морено. И вот тут‑то и кроется настоящая жуть, только не падайте… выяснилось, это та же самая личность, что и Элла Сантос. Помните? Та самая пропавшая девочка, которая после трех лет плена так и не смогла указать на своего похитителя.

Mike6669: Ни хрена себе. От этого дела мне реально не по себе.

Salem_baby: Кто‑нибудь, пихните вверх ветку об Элле Сантос.

Roswell82: Да там уже года два тишина. Может, у кого‑то есть новости об Элле Сантос? Эй, КТО-НИБУДЬ?

Salem_baby: Разве @lostgirl14 не была по уши увлечена этим делом? Ты еще тут, @lostgirl14?

Roswell82: @lostgirl14?? Алло?

Я закрываю все до единого окна программ, стираю следы своего визита на форум из памяти браузера и с силой захлопываю ноутбук. У меня в голове толпится столько вопросов, что трудно сосредоточиться на каком‑то одном. Как? Кто? Как много им известно? Потом – всплеск страха, который рождает во мне мучительное желание позвонить Шону и сказать ему, что я не стану выступать по телевидению. Сказать, что передумала. Сказать, чтобы он поскорее приехал за мной и отвез куда‑нибудь… куда угодно еще.

Как по волшебству в моей руке оказывается мобильник, и я понимаю, что теперь у меня не осталось других вариантов. Я слишком напугана и слишком устала, чтобы бояться того, что скажет Шон. И даже забываю задержать дыхание, слушая гудки.

Щелчок, и я слышу голос. Женский голос. Мелодичное, мурлыкающее приветствие женщины, достаточно уверенной в себе, чтобы ответить на звонок чужого телефона, и это бьет меня под дых с нежданной силой и болью. Я жму на значок завершения вызова и смотрю на гнусного предателя – на притихший на моей ладони телефон, чей значок заряда уже вовсю мигает, подавая сигнал тревоги. Боль концентрируется во впадине под ребрами, и я чувствую себя так, словно поймала Шона на измене. Очень живо представляю себе, как неизвестная мне женщина с подозрением исследует телефон, пролистывает контакты, вглядывается в список последних звонков, изучает текстовые и голосовые сообщения. Надеюсь, я не доставила ему слишком много неприятностей… Нет, вранье. Надеюсь, я доставила ему хренову кучу неприятностей!

Маленькая девочка, скрытая глубоко внутри, под защитным слоем по имени Лэйн Морено, чувствует себя преданной и одинокой.

Вернувшаяся Наталья находит меня свернувшейся калачиком на полу у ножки дивана. Подняв голову, я наблюдаю за тем, как она запирает дверь; часы на DVD-плеере показывают половину первого ночи. Смена с четырех до полуночи никогда не выдается легкой, и моя коллега явно выбилась из сил; макияж у нее под глазами попросту вульгарен.

– Ты как, в порядке?

Я вынуждаю себя кивнуть в ответ, и этой крошечной лжи достаточно, чтобы одиночество окончательно затопило меня и пролилось наружу отвратительной серией всхлипов.

– Эй, ты чего?

Наталья приседает рядом, и волна ее духов колышется надо мной, как вуаль. Под облаком синтетических цветов и мускуса я улавливаю до боли знакомые ноты: сигаретный дым, выпивку и тот особый аромат стрип-клуба, который голодной пиявкой пристает к человеку; он противный, отчасти металлический, с нотками хлорированного средства для уборки сцены. По возвращении домой я всякий раз с трудом избавлялась от него, даже если для этого приходилось ложиться в постель с мокрой головой, но в конце концов привыкла. И вот опять. Какая‑то пара ночей без работы, и я снова начинаю замечать эту вонь.

Мне недостает силы стряхнуть с плеча руку Натальи, когда та решает поддержать меня дружеским объятием.

– Что‑то случилось? Что‑то, о чем ты не хочешь говорить?

С чего бы начать?

– Эй, если хочешь, можешь заночевать у меня. Кровать достаточно просторная.

Сейчас мне просто не хочется снова остаться одной, поэтому я иду за ней в спальню и позволяю усадить себя, как куклу, на край розового покрывала. Наталья тянется ко мне, расстегивает лифчик и снимает его, а затем укладывает меня под красные простыни, которые оказываются на удивление мягкими. Подушка пахнет ее кондиционером для волос. Я зарываюсь в нее лицом, слушая, как Наталья раздевается сама.

Кровать скрипит и шатается, пока Наталья забирается на нее, уперев в матрас перекинутую через меня руку. Несколько секунд – и она уже спит, нежно овевая мою шею дыханием. Чтобы не разбудить подругу, я изо всех сил стараюсь лежать неподвижно, но стеснение постепенно отступает, лишь стоит теплу ее тела окутать меня. Она шевелится и придвигается ближе; обнаженная кожа касается моей спины, а потом и прижимается вплотную. Она бархатисто-мягкая, но грудь у Натальи по-боевому тверда: с год тому назад она вставила себе импланты.

Я то проваливаюсь в сон, то пробкой выскакиваю из него, не прекращая жалеть об отсутствии возможности встать и сходить за таблетками из тайничка, которые я вызволила из своей квартиры. Но я не хочу рисковать и будить Наталью, нечаянно нарушить наш хрупкий человеческий контакт. Даже не помню, когда в последний раз чувствовала себя комфортно в общении с кем‑либо, и те несколько кратких моментов близости между мной и Шоном вряд ли идут в счет. Так что я и дальше прыгаю у поверхности сна в надежде, что хотя бы мое тело получит заслуженный отдых, даже если разум продолжит свои бесполезные метания.

Мое очередное пробуждение вызвано прикосновением: мягкие, как крылья бабочки, кончики пальцев скользят по моему боку, отсчитывая шаги по ксилофону выступающих ребер: раз-два-три. Я задерживаю дыхание на полувыдохе. Должно быть, Наталья не понимает, что я проснулась, поскольку кончики пальцев продолжают спуск по изгибу моей талии. Мягкая, но уверенная ладонь на миг обхватывает мою грудь, а после скользит вниз к впадине, где сходятся две части грудной клетки, и продолжает опускаться. Я теряюсь в догадках, что делать, как на это реагировать – и ожидает ли Наталья хоть какой‑то реакции. У меня никогда даже мыслишки не мелькало, что она может увлекаться девушками, – если присутствие в ее жизни грубого качка-бойфренда вообще могло браться в расчет.

Тем временем ее рука продолжает свой спуск, продвигаясь к моему пупку, и мои мышцы самопроизвольно натягиваются, стоит пальцам Натальи подобраться вплотную к линии моего шрама. На этот раз она это чувствует.

– Ш-ш-ш…

Дыхание щекочет волоски на моей шее, за чем следует легкий поцелуй, в то время как ее рука ныряет в ложбину меж моих судорожно сжатых бедер.

– Наталья, – шепчу я, переворачиваясь. В почти полной тьме мне слабо видны ее лицо и обида во взгляде. – Я дико устала. Просто хочу поспать, хорошо?

– Конечно. – Простыни шуршат, когда она поднимается. Наталья спит обнаженной, и я угадываю в темноте изгиб ее спины, когда она встает и идет к комоду. Несколько секунд она занимается поисками чего‑то, а потом на цыпочках возвращается в постель.

Когда она протягивает открытую ладонь, я вижу единственную таблетку в самом центре. Что за таблетка, я без понятия. В темноте не определить.

– Открывай. – Кончиками пальцев она касается моей щеки, и я подчиняюсь, позволяя выложить таблетку мне на язык. Наталья берется за мой подбородок и, легонько потянув его выше, закрывает мою окоченевшую челюсть. Акриловые ногти моей коллеги, по обыкновению, длинны и остры.

Мой отточенный в больнице инстинкт срабатывает, и я проглатываю таблетку прежде, чем успеваю обдумать последствия. В детской психиатрической клинике пациенты быстро отвыкают спорить и задавать лишние вопросы.

– Вот и славно… – Наталья прижимает меня к себе и гладит по голове; жест необыкновенно заботливый и показался бы материнским, не будь мое лицо прижато к ее обнаженной груди. Она не выпускает меня из объятий, пока моя голова не тяжелеет, а челюсть не начинает отвисать. Окутанная теплым шелком и ароматом духов, я плавно соскальзываю в сон.

Последнее, что помню, – то, как Наталья бережно укладывает мою голову на подушку.

Глава тринадцатая

Я вымазана дешевым тональным кремом, от которого чешется лицо, и всецело готова к съемке крупным планом.

Проснулась я поздно, непростительно поздно. Натальи дома уже не было, а в дверь беспокойно колотил Шон – и, судя по всему, уже довольно долго. Сквозь щель между приоткрытых штор в комнату изливался свет, безжалостно обнаживший трещины на стенах и пыль на всем вокруг. Усевшись, я обнаружила, что спала голышом, не считая носков; лифчик и трусы болтаются на столбике кровати.

Чем бы ни была ночная таблетка, она точно способна надрать задницу моим хилым рецептурным препаратам. Надо будет попросить Наталью добыть мне еще таких.

Если Шон и злился, то виду не подавал. Всю дорогу до участка он был странно молчалив и вел машину, погруженный в собственные мысли.

И вот теперь я здесь. Пришла пора выполнить обещание, хотя моя решимость довести дело до конца гаснет с каждой убегающей секундой.

Так ему будет сложнее расчеловечить Оливию – по крайней мере, так мне сказали. То же самое я читала и по ходу многочасовых изысканий в ночной темноте, щурясь в экран компьютера после работы. Мы должны постоянно называть ее по имени, говорить о том, что она любит или не любит, какая она умная и милая – и так далее по списку. Тогда Оливия предстанет перед ним живым человеком, а не просто объектом.

Именно так написано во всех учебниках. Моя личная теория утверждает, однако, что эти больные ублюдки на самом деле получают от подобных частностей особый кайф. Похитивший Оливию гад сейчас наслаждается по полной, и можно не сомневаться, что зрелище моего лица на телеэкране лишь станет вишенкой на его растреклятом торте.

Жаклин запасла для меня наряды. Есть нечто трогательное в том, как она раскладывает передо мной свитера и юбки на выбор, по три штуки, и даже пару туфель. Все такое модельное, в пастельных тонах, дорогие ткани, – и все кажется мне совершенно одинаковым. Едва взглянув на ассортимент, я наугад подхватываю какие‑то свитер и юбку и удаляюсь в крошечную уборную переодеться.

Над головой подвешена одна из тех ультрафиолетовых ламп, которые не позволяют наркоманам колоться. Все окрашено в лиловые оттенки «Сумеречной зоны» [11], а тело становится похожим на вылепленный из воска труп, так что найти вену попросту невозможно. В любом случае я бы не стала баловаться тут шприцами, даже будь я сильно этим увлечена; потому хотя бы, что на двери нет замка и всякий может войти в любое время.

Принесенный Жаклин свитер оказывается чуточку великоват для меня, а рукава, как ни парадоксально, – слишком коротки. Я нервничаю и долго пытаюсь их вытянуть, впиваясь ногтями в вязаные манжеты. Запястий все равно не будет видно, но с давней привычкой трудно спорить.

Как раз в тот момент, когда я начинаю с трудом выбираться из джинсов, раздается деликатный стук в дверь. Я отчего‑то вздрагиваю всем телом, будто меня вдруг застукали за чем‑то грязным.

– Лэйни? – Голос Жаклин. – У тебя там все в порядке?

Вежливый способ сказать: «Поторопись, мать твою!»

– Да, – кричу я. – Еще минутку!

– Все подошло?

Я еще толком не разобралась, потому что пока только стягиваю джинсы с икр и лишь теперь вижу, что забыла расшнуровать свою обувь.

Вздохнув, сажусь на крышку унитаза и начинаю стягивать с себя правый ботинок. Достаю свой нож, который до этого плотно сидел у лодыжки, и затыкаю его за поясок трусов. Моя теплая кожа успела его нагреть, так что гладкая рукоять будто сама льнет к талии, точно рука любовника.

Как раз вовремя: дверь открывается, и Жаклин протискивается внутрь. Без тени стеснения она опускается рядышком на колени и помогает мне распустить шнуровку на втором ботинке, чтобы я смогла выпутаться из джинсов.

Она расстегивает «молнию» на выбранной мною юбке – естественно, Жаклин относится к тем женщинам, которые предпочитают юбки с застежкой сбоку, – и расправляет передо мной ее пояс, будто помогая одеться маленькому ребенку. Мне остается только шагнуть внутрь – сперва одной ногой, потом другой. Когда Жаклин натягивает на мне юбку, чтобы застегнуть верхнюю пуговицу, мне становится не по себе, но ножа за моей спиной она в упор не замечает.

– Немного свободно, – говорит она. – Все равно под свитером никто и не заметит.

Оглядывая меня, Жаклин тихонько смеется.

– Наслаждайся, пока можешь. В моем возрасте поддержание такой фигурки уже не дается с прежней легкостью…

Вместо ответа я прожигаю ее взглядом, будто какого‑то инопланетного монстра.

Жаклин скрывает свою неловкость за нервным смешком.

– Теперь туфли, – говорит она и почти умоляющим жестом протягивает мне бежевые лодочки на низком каблуке.

Глядя на них, я медленно качаю головой, и при этом шея у меня щелкает, как у деревянной марионетки. Ни за что.

– Но с этим нельзя носить ботинки… – растерянно тянет Жаклин.

Я заставляю свои губы издать единственный слог. Нет.

– Ну же, – говорит она и, к моему ужасу, тянется к моему правому носку и начинает его сворачивать.

И тут я молодецки пинаю ее в лицо. Ну, это не запланированный пинок, просто нога самопроизвольно дергается, будто Жаклин нечаянно задела какой‑то нерв в моей коленке: пустивший длинные корни инстинкт, ставший почти рефлексом. Удивленно вскрикнув, она падает назад и растягивается на грязном полу. Ее глаза – темные, блестящие озера, полные то ли гневом, то ли слезами боли, затрудняюсь сказать. Губы произносят мое имя, но я не слышу ни единого звука: в ушах шумит приливающая к ним кровь.

– Я… простите! – задыхаюсь я.

Взгляд Жаклин перемещается с моего лица на обнаженную лодыжку. Из-за синеватого освещения ее кожа и прежде носила оттенок, близкий к пепельному, но мне не нужно различать цвета, чтобы понять, что теперь ее лицо побелело как простыня. Она прикрывает рот рукой; я где‑то читала, этот жест свойственен людям, которым трудно выражать свои чувства.

Я натягиваю носок выше, прикрывая шрам, и тянусь за ботинком, не глядя на Жаклин.

– Лэйни, – сдавленно говорит она, – о боже…

Я продолжаю деловито обуваться.

– Все… все нормально, – заикается она. – Все равно никто не увидит твоих ног. Ты могла бы снова надеть джинсы… если хочешь.

Ее голос дрожит. Подняв глаза, я замечаю протянувшиеся по ее щекам мокрые дорожки: ошибки быть не может.

– Мне очень жаль… – хнычет Жаклин, пытаясь вытереть глаза, не размазав при этом макияж. В беспрецедентном порыве сострадания я хватаю несколько листков туалетной бумаги и сую ей в ладонь. Она промокает под глазами в попытке опровергнуть тот очевидный факт, что плачет уже вовсю.

Как я понимаю, эти слезы проливаются не в мою честь; Жаклин до смерти перепугалась за Оливию, и не без оснований. От одной этой мысли ко мне начинает подступать тошнота, и звонкий вакуум, оставленный в моих венах таблеткой Натальи, только усложняет ситуацию.

Мы выходим через несколько минут – после того как Жаклин заново припудрила глаза, а я закончила шнуровать свои ботинки.

– Помни, о чем мы говорили, – тихо, но настойчиво советует Жаклин и, прежде чем я успеваю ответить, берет мою ладонь и сжимает ее.

Украдкой я поглядываю на Шона, пытаясь уловить хоть какую‑то искру участия, но его взгляд равнодушно скользит по моему лицу и перебегает в сторону. Зато мне удается заметить, что мистер Шоу не сводит глаз с моих изношенных, грязных ботинок, которые выглядят даже более изношенными и грязными на фоне аккуратных, миленьких туфелек его жены.

Сама пресс-конференция – как дурной кислотный трип. Я стараюсь не вздрагивать от вспышек фотокамер, пока Жаклин произносит дрожащим голосом очередную речь безутешной матери. Все слова я знаю наизусть, уже повидав множество таких обращений в интернет-роликах и по телевизору: «Прошу вас, помогите благополучно вернуть домой нашу девочку». Верхний свет слишком ярок, и моих глаз, должно быть, никто толком не видит, ведь я все время их щурю. Шона в толпе нет, детектив с мрачным видом стоит в сторонке. Меня так и подмывает развернуться к нему, но со стороны это бы выглядело так себе. А я должна казаться включенной и собранной. Наличествовать, как говорится.

Жаклин и Том Шоу закончили говорить, и я безмолвно молюсь, чтобы все это представление тоже поскорее свернулось, когда какая‑то журналистка проталкивается в передний ряд толпы. Из-за агрессивно-алой помады ее губы похожи на две полоски сырого мяса, которые кто‑то с размаху прилепил ей на лицо.

– Лэйни!

Уродское ударение на втором слоге имени. По крайней мере, она не назвала меня «Эллой», хотя, сдается мне, протяжный слог подразумевает и это второе имя; журналистка будто пустила в ход какой‑то секретный шифр, известный только нам с нею. Ну, ты поняла, короче.

– Лэйни, вы считаете, что похитителем выступил тот же человек, который держал вас в плену? Что вы почувствовали, узнав об этом новом похищении?

Все седативные препараты на свете были бы бессильны меня унять. Я уже понимаю, что дело скатывается к полной катастрофе, но уже ничего не могу с этим поделать: как пассажир в мчащейся машине, которую занесло на смертельно опасном, залитом дождем шоссе, сейчас я – лишь пассивный наблюдатель, не способный ничего изменить, и любые жалкие потуги повлиять на исход только усугубят ситуацию.

Что, впрочем, не мешает мне пытаться.

Где‑то на периферии моего зрения Жаклин напряженно расправляет плечи; ее позвоночник прямой, как стрела. Том Шоу шумно выдыхает, подобно быку, готовому броситься на матадора, а Шон отлипает от стены и начинает пробиваться ближе ко мне.

– Не могу вам сказать, – слышу я свой голос. – И, если честно, не думаю, что это имеет значение.

В шевелящейся толпе нарастает гул недовольства, и мое сердце начинает гулко биться о грудину.

– Хотите сказать, вам это безразлично? – спрашивает красногубая журналистка. Ее нарисованная бровь выгибается дугой. Позади нее фотограф неустанно щелкает затвором, опять и опять, и с каждым щелчком я вязну все глубже. В последний раз я чувствовала себя такой же ранимой, уязвимой и беззащитной, когда лежала на холодном металлическом столе с ногами в упорах, а седовласая докторша с любопытством вглядывалась в пространство меж моих тринадцатилетних бедер.

– Я хочу сказать… – Мой голос поднимается, делаясь все выше и тоньше. Потом он с треском лопается, забивая горло острыми осколками. – Я начинаю кое-что вспоминать. Ужасно много всякого…

Я тянусь к поясу юбки за своей спиной. Голова отказывается соображать, но согретый моим телом нож берет это на себя: он прыгает мне в руку и щелкает, раскрываясь.

– И когда я найду этого подонка, я собираюсь сделать ему больно множеством способов, о каких он еще не догадывается.

Лезвие моего ножа сверкает под вспышками фотокамер.

А я ни о чем не жалею.

Глава четырнадцатая

Шон вбегает на узкий подиум, физически отгораживая меня от журналистов. Громко и властно выкрикивает какие‑то распоряжения, что‑то очевидное: здесь мы закончили, не на что смотреть, теперь попрошу всех разойтись, соблюдая спокойствие. Лишь затем он встает вполоборота и ловит меня за запястье… просто обалдеть, что за силища. Я, конечно, подозревала в Шоне грубую физическую силу, но стоит моему запястью угодить в эти тиски, и быстро выясняется, что я даже понятия не имела, насколько на самом деле он силен. Хватка Шона сокрушительна и безжалостна; он выкручивает мне руку, пока я не оказываюсь вот на столечко от того, чтобы взвыть от боли. Пальцы разжимаются сами, и мой нож стучит об пол.

Покончив с этим, Шон так и не выпускает мое запястье, увлекая за собой – вниз с подиума и скоренько назад, за дверь комнаты ожидания. После всех фотовспышек желтоватое свечение одинокой лампочки под потолком представляется мне кромешной тьмой. Я хлопаю глазами, пытаясь вернуть себе способность что‑то видеть, и – словно кто‑то щелкнул выключателем – мир вокруг возвращается к своему обычному состоянию. Только сейчас до меня начинает доходить, что же такое я натворила. О подобных дурацких выходках люди болтают на улице, их обсуждают в выпусках теленовостей. Лично я определенно не смогла бы устроить что‑то подобное. Да ни за что.

На лице Шона – маска холодной ярости, при виде которой у меня леденеет нутро. У него такой вид, будто он готов влепить мне пощечину, и от осознания того, что я вполне ее заслужила, ничуть не легче.

– Что это было, черт возьми? О чем ты только думала?

Я перестаю дышать.

– Ты вообще в своем уме? Ты понимаешь, что я доверился тебе… что многие доверились, Шоу доверились… а ты все пустила под откос?

– Понимаю, – тихо говорю я. Накрываю его ладонь своей, но от этого жеста Шон, кажется, лишь свирепеет. Он отбрасывает мою руку с излишней агрессией, и я, на миг потеряв баланс, отскакиваю назад. – И каждое слово – правда.

В отчаянии Шон трет лицо обеими руками.

– Господи, – выдыхает он. – Лэйн…

– Ты должен быть счастлив, – говорю я, уже не в силах сдержать горечь в голосе. – По крайней мере, мы доказали, что все это время ты был прав. Мне все‑таки не наплевать.

Шон стоит не двигаясь, и его молчание несколько пугает меня.

– Отрадно слышать, – говорит он, наконец взяв себя в руки. – Прямо сейчас это знание приносит страшно много пользы.

Жаклин и Том вбегают в дверь и замирают, два смутных силуэта на периферии моего зрения. Том Шоу кипит от ярости; Жаклин кажется какой‑то потускневшей, практически несуществующей.

– Я подумаю, какие шаги стоит теперь предпринять. Мы постараемся исправить нанесенный урон, – обещает Шон Тому, склонив перед ним голову. Мне больно видеть, как он унижается перед этим богатым засранцем – и все из-за меня. – Что‑нибудь наверняка можно будет придумать.

– Все в порядке, – отвечает ему Жаклин. – Лэйни…

«Разве не этого вы от меня хотели?!» – вертится у меня на языке. Если сейчас рассказать Шону правду, это, вероятно, спасло бы мою тощую задницу, но я не могу заставить себя предать эту женщину. Лучше будет принять все его негодование на себя.

Жаклин встречает мой взгляд, и уголки ее губ слегка приподнимаются.

– Я все понимаю. Бог свидетель, пару раз мне и самой хотелось сказать то же самое.

В ее глазах я ясно читаю: «Спасибо».

И следую за Шоном на выход – без лишних слов и препирательств. К счастью, на парковке за полицейским участком уже никого: ни журналистов, ни их фургонов.

– Можно мне получить назад свой нож?

– Да ты издеваешься, что ли?

Нет, вообще‑то. Не то чтобы я надеялась, будто Шон действительно вернет мне нож, но остро чувствовала, что должна что‑то сказать.

– Мне жаль.

Подумав, что ослышалась, я поднимаю глаза.

– Прости, что втянул тебя в такую затею. Это вовсе не значит, что я не злюсь, но, раз уж на то пошло, мне с самого начала не стоило разрешать тебе в этом участвовать.

Я была готова к тому, что на меня накричат, пригрозят арестом или психушкой. Я не была готова к сочувствию, и самое страшное, что оно кажется реальным. От одного этого мои натянутые нервы грозят и вовсе полопаться.

– Ты ведь осознаешь, какой опасности себя подвергла?

Полагаю, Шон прав. Но, пока это помогает им в поиске Оливии, мне все равно.

– Заодно имей в виду, что тебя ждет новая беседа с нашим следователем. Твои показания потребуют уточнений, и сержант-детектив обязательно захочет узнать о всех твоих новообретенных воспоминаниях… – Шон меряет меня взглядом, с ног до макушки. – Их ведь нет, этих воспоминаний. Я угадал?

Я киваю, не отвечая.

– Господи… О чем, черт возьми, ты думала?

В любой другой ситуации я бы дала задний ход, рассказала бы Шону о том разговоре в комнате Оливии, свалила бы все на Жаклин, расписала бы в самых ярких красках. Заявила бы, что она загнала меня в угол и принудила плясать под свою дудку. Я выставила бы злодеями всех вокруг, кроме себя. А себя нарисовала бы простой пешкой, жертвой обстоятельств, – разве это не мой точный портрет? Ведь я всегда и была такой пешкой… Девочкой, которая оказалась не в том месте и не в то время, девочкой с дурными воспоминаниями, которой просто хотелось все сделать правильно.

Вот только сейчас мне нужно, чтобы Шон на меня разозлился. Чтобы рвал и метал. Я хочу, чтобы он орал во весь голос.

– Ты специально это делаешь? Подрывая то немногое доверие…

Шон обрывает себя, осознав, что только что сказал.

– Ага. Последние остатки доверия, которое ко мне еще питают люди. Да, я в курсе… – криво усмехаюсь я. – Не о таких свидетельских показаниях ты мечтал.

– Не в этом дело, – огрызается Шон. – Во всей этой истории меня больше беспокоит твоя безопасность. Или хочешь оказаться арестованной ради твоей же защиты? Потому что мне это по плечу.

Даже не уверена, был ли это сарказм.

– Я посмотрю, куда бы тебе перебраться. Не хочу, чтобы ты жила у какой‑то стриптизерши на западе Сиэтла, слышишь?

– Она не стриптизерша, – бормочу я. – И мне хорошо там, где я есть. Я просто хочу…

Просто хочу домой. Не в свою квартирку, хотя это стало бы неплохим началом… Я хочу вернуться в прошлое – в тот мир, в котором я жила еще на прошлой неделе. Когда у меня еще была жизнь – какая-никакая, но все‑таки. А потом, в течение единственного дня, я почти одновременно обрела и потеряла Оливию. В тот самый момент, когда на листовке я увидела ее снимок, все мое унылое скромное существование оказалось тем, о чем я всегда подозревала: одолженным временем, у меня на глазах рассыпавшимся в прах.

И вот теперь я – в свободном падении: камнем лечу вниз и теряюсь в догадках, сколько у меня еще осталось времени до удара о землю.

Шон оставляет меня на пороге дома Натальи с распоряжением никуда не уходить, никому не открывать дверь и, ради всего святого, не говорить с прессой. А еще не отвечать на звонки, если только это не звонит он сам. Ну, об этом пусть не беспокоится. Аккумулятор почти сдох, а зарядное устройство для айфона Натальи все равно не подходит к моему мастодонту.

Едва оказавшись внутри, я прохожу к окну и сквозь опущенные жалюзи наблюдаю за тем, как машина Шона исчезает вдали. Теперь на улице остаются только ржавый пикап и «Тойота», обе тут со вчерашнего дня, и, конечно же, мой собственный «Неон» с сине-белым парковочным талоном на ветровом стекле.

День постепенно проходит, и мне становится как‑то не по себе: гипсовые стены будто смыкаются вокруг меня, а весь дом уменьшается, как по волшебству. Я пробую включить телевизор, но почти сразу нарываюсь на выпуск новостей и поспешно жму кнопку «ВЫКЛ». Мысль о том, чтобы зайти в Интернет, вызывает у меня легкую тошноту. Могу вообразить, какой грязью меня сейчас там поливают.

Только теперь я замечаю, что на мне вещи Жаклин, и, словно они пропитаны отравой, сбрасываю их и заодно даю себе пустое обещание вернуть их хозяйке. Если, конечно, она захочет видеть эти одежки после того, что я натворила на полицейском брифинге… и, прежде всего, если она вообще способна заставить себя в такое время думать о каком‑нибудь кашемире. Моя собственная мешковатая одежда все еще засунута в рюкзак; вытряхнув ее оттуда, я морщусь: все измято и пропахло потом и сыростью. Мне неловко натягивать на себя такую гадость, но прямо сейчас других вариантов нет. Кроме того, идеальный костюм только привлек бы ненужное внимание.

Солнце уже садится, когда я съезжаю к обочине в квартале от своего дома, едва не пропустив самое важное. Уже сдаю задним ходом на свободное место между двумя припаркованными машинами, когда вдруг замечаю на другой стороне улицы чей‑то фургон – неприметный на первый взгляд, но это если не знаешь, что искать. Он совершенно белый, без каких‑либо наклеек или прочих опознавательных знаков, за исключением приметной антенны. На таком расстоянии его ветровое стекло похоже на черное зеркало, и я не могу определить, сидит ли кто‑нибудь на месте водителя, но готова поставить последний пенни на своем банковском счету, что сидит.

Сверху вниз по моему хребту ползет холодок тревоги. Я скручиваю волосы и заправляю их за воротник, сую руки в карманы куртки и сутулюсь. Изо всех сил изображая кого‑то другого, я инкогнито проскальзываю в узкую аллею между моим домом и соседним.

Позади здания расположена небольшая гравийная площадка, отгороженная ржавым, накренившимся забором из проволочной сетки. Эта оборона прорвана в нескольких местах, так что человеку моей комплекции не составит особого труда пролезть насквозь, даже не зацепившись рукавом за ржавый металл. Вдоль задней стенки тянется ввысь спираль пожарной лестницы, и мне требуется всего несколько секунд, чтобы забраться по ней. Я лезу, хватаясь за перекладины, и вдруг обнаруживаю, что мои пальцы трясутся, и чем дальше, тем больше. Глубоко внутри меня зреет неприятное ощущение пустоты, какая‑то беспокойная дрожь в самой сердцевине моего существа. Пустота, требующая заполнения.

Однажды дав о себе знать, пустота не любит, когда ее игнорируют. Моя нога соскальзывает, и какую‑то страшную секунду я качаюсь, повиснув на руках, пока не врезаюсь грудью в лестницу. Раздается оглушительный скрежет, от которого я морщусь ничуть не меньше, чем от боли в пострадавших ребрах. Ржавчина и чешуйки сколотой краски царапают мне ладони, обжигая кожу, сыплются мне на лицо и в глаза.

Я ощупываю пустоту ногой, пока не упираюсь в одну из горизонтальных перекладин. Сердце бухает басовым барабаном; я отчаянно цепляюсь за лестницу, стараясь не свалиться, и меня колотит дрожь.

Чем дольше я тут болтаюсь, тем выше вероятность привлечь чье‑то внимание. Неприятная перспектива, даже если это окажется благонамеренный олух-сосед: примет меня за воровку и вызовет копов, – только этого мне и не хватало. После минуты-другой внутренней мольбы о том, чтобы тело перестало валять дурочку, я преодолеваю остаток пути, по очереди перекидываю ноги через перила балкона и спрыгиваю вниз. Удар отдается в подошвах, заставляя меня клацнуть зубами.

Я сразу приседаю, чтобы меня не было видно из окон. Впрочем, большинство жильцов здесь держат жалюзи закрытыми, а шторы – плотно задернутыми дни напролет. Либо что‑то скрывают, либо просто не хотят, чтобы потенциальные домушники углядели их пожитки – дешевые телевизоры с плоским экраном или обтянутые кожзаменителем кресла, все наиболее ценимые предметы роскоши.

Так или иначе, в своем теперешнем состоянии я не считаю себя способной двигаться бесшумно и, не теряя времени, пробираюсь вперед. Все балконы тут на самом деле представляют собой один длинный, поделенный между квартирами металлическими щитами или листами фанеры. Я перелезаю сперва через одну перегородку, а затем и через другую, огибая по пути весь тот хлам, который люди жалеют выкинуть, а потому оставляют его пропитываться маслянистыми дождями Сиэтла.

Добравшись до своего окна, я хорошенько осматриваюсь: слежки, похоже, нет и интереса ни у кого я не вызываю. Только после этого я проталкиваю внутрь подклеенный к стеклу кусок картона. Тот падает на пол по другую сторону стекла, и я замираю, прислушиваясь на манер испуганного шорохами олененка, – но внутри моей квартиры совершенно тихо. Разве что одеяло, закрывающее окно, тихонько хлопает на влажном ветерке.

Я просовываю руку через отверстие в стекле; оно достаточно велико, чтобы не порезаться о края. Осторожно нащупываю защелку и отодвигаю ее в сторону без тени сопротивления, без единого скрипа или писка. Окно распахивается так же бесшумно.

Нет, тут похозяйничали не какие‑то особо буйные малолетки из числа районного хулиганья. Если только они не решили смазать петли и защелку моего окна из чистого великодушия.

Я перекидываю через подоконник сперва одну ногу, затем другую; спрыгиваю на пол. С каждым шагом под моими ногами хрустят осколки стекла, и я не могу избавиться от ощущения, что тайно проникла на чужую, вражескую территорию. В тусклом свете гаснущего заката все приобретает новые, зловещие свойства. Я осторожно пробираюсь среди собственных вещей, которые без всякого предупреждения обернулись опасными реликвиями прошлого. В приступе паранойи изучаю все, что вижу, пытаясь вспомнить: неужели я оставила одежду на своей кровати в таком виде? Имела ли бесформенная груда вывалившегося из пластиковой корзины грязного белья именно такую форму, когда я уходила вчера? Пару несвежих трусов я пинком отправляю под матрас, изо всех сил стараясь не думать о том, как они оказались на полу.

Шмотки! Мне нужно одеться. Именно за этим я и приехала, верно? Ящик за ящиком моего шаткого комода летят на пол, и я роюсь в своих вещах. Джинсы, рубашки, расшитый пайетками топик, купленный в порыве странного безумия по совету Натальи. Бюстгальтеры и трусики, смятые в один линялый от стирки клубок. Вдруг подступает тошнота, и я роняю на пол всю кучу, что держу в руках.

Я догадываюсь, что у меня перенасыщение легких кислородом из-за учащенного дыхания, только когда комната начинает кружиться. Сажусь прямо на груду одежды и обхватываю голову руками. Раньше это не выглядело особенно важным на фоне остальных событий, но теперь надо мной нависает осознание: кто‑то рылся в моих вещах и нет никакой возможности определить, к чему прикасались руки вора. В холодном поту я встаю и начинаю запихивать в рюкзак все, что попадается на глаза. Все равно ни за что не надену, пока эта одежда не пройдет хотя бы три цикла машинной стирки.

Замешательство не позволяет мне думать, и я, будто под гипнозом, спускаюсь на два лестничных пролета, как делала уже миллион раз прежде. Извечный гул ламп дневного света над головой, на который я кое‑как приноровилась не обращать внимания, сегодня вызывает у меня зубовный скрежет. Я подумываю постучать в дверцу консьержа, чтобы спросить, не видел ли он чего‑нибудь или кого‑нибудь подозрительного, но отказываюсь от этой мысли. Старик бывает пьян в двух третях случаев и в этот поздний час, скорее всего, уже успел вырубиться.

Спустившись в холл, я моргаю от яркого света, как застигнутый рассветом филин. Мысль о выходе на улицу, в темноту, ничуть не пугавшая меня какой‑то час тому назад, вновь заставляет меня покрыться холодным потом. Я достаю свой мобильник и гляжу на него, прикусив губу: значок батареи мигает красным.

И тут меня осеняет мысль, простая и ясная. В квартиру я больше не вернусь. Не смогу дальше жить здесь. Место, которое раньше служило мне домом, отныне перестало им быть.

Можно позвонить Шону, – как, собственно, и следовало бы поступить с самого начала. Я пролистываю свой недлинный список контактов, и мой взор затягивается туманом. Задержав дыхание, выключаю телефон. Охлопав карманы, нахожу пачку с последней сигаретой внутри, а также картонку с фирменными спичками из клуба – безвкусный фаллический логотип в виде летящей пули на фоне из шелушащейся фольги. Первая спичка ломается, когда я пытаюсь ею чиркнуть. Вторая с шипением вспыхивает и за несколько секунд сгорает целиком, опаляя кончики пальцев. С третьей попытки я прикуриваю и, придерживая открытую дверь, делаю первый шаг в холодные объятия влажного воздуха.

Я даже не осознаю, что происходит, пока не становится слишком поздно. Они бросаются ко мне, окружая. Сначала один человек, потом еще трое сразу, четверо; камеры щелкают наперебой, кадр за кадром запечатлевая жуткую гримасу ужаса, которая наверняка должна была появиться на моем лице. Я что‑то кричу, расталкиваю их, закрываю лицо руками. В отчаянии швыряю свою сигарету в самую настойчивую журналистку – темноволосую женщину с пунцовыми губами. Помню эту тварь по брифингу в полицейском участке: именно она спросила, что я почувствовала, узнав о новом похищении, – и в эту долю секунды у меня возникает острое желание потушить сигарету ей в глазницу, с нажимом и проворотом. Но женщина лишь отшатывается, когда огонек падающей сигареты выписывает дугу, чтобы угаснуть на мокром тротуаре, не задев даже волоска на ее голове.

Впрочем, этого оказывается вполне достаточно, чтобы сдержать пыл репортеров; поэтому я тут же разворачиваюсь и перехожу на спринтерский бег. Ветер хлещет мне по лицу моими же волосами, слепя и глуша. Рюкзак ритмично колотит в спину, причем что‑то твердое и угловатое внизу – похоже, ботинок – больно бьется о поясницу. Я не могу определить, преследует ли меня хоть кто‑то, и не решаюсь тратить время и силы, чтобы оглянуться через плечо; просто бегу, до предела нагружая и без того утомленные, запуганные мышцы.

В поле моего зрения появляется машина, и я выхватываю из кармана ключи. Не припомню, чтобы когда‑либо прежде мне доводилось испытать такое идиотское счастье при виде своей колымаги.

Надеясь оставить позади наверняка бросившихся в погоню представителей прессы, я втапливаю педаль газа в пол и с визгом шин стартую с обочины. Пролетаю мимо знака «стоп», сворачиваю раз, сворачиваю два – и с тем же пронзительным визгом встаю на перекрестке.

Оторвалась. По крайней мере, похоже на то, хотя всюду кругом колышутся неясные тени, которые придвигаются ко мне со всех сторон. Выступившие слезы застилают зрение, но не желают проливаться; еще какое‑то время светофор кровоточит алым, но затем переключается на изумрудно-зеленый. Неуклюже вытирая глаза рукавом, я задеваю руль. Машина юзом несется по влажному асфальту, шины визжат и вращаются в пустоте. Я остро ощущаю вибрацию дороги через сиденье и через руль, за который цепляюсь изо всех сил. Мир водит вокруг меня хороводы, а городские огни плывут, оставляя длинные разноцветные следы.

Машина слишком поздно выравнивает свой бег. С глухим ударом ее колеса вскакивают на камни бордюра и пересекают тротуар; с тупым, сотрясшим все мои косточки стуком, от которого у меня болезненно щелкают зубы, машина врезается во что‑то и наконец встает как вкопанная.

Глава пятнадцатая

Машина не всмятку – и хвала Всевышнему; даже не знаю, что бы я делала, потеряв свой автомобиль. На бампере образовалась глубокая вмятина, да и капот выглядит слегка покореженным, словно банка колы после чересчур сильного сжатия пальцами. В любом случае эвакуатор уже прибыл, и при мысли о том, что мне придется выплатить штраф и ехать забирать машину в какие‑то дальние дали, меня начинает мутить от беспокойства. Еще до появления Шона меня заставили дунуть в алкотестер, и я могу только воздать хвалу своим счастливым звездам за то, что не случилось ничего более серьезного, что никто не пострадал, – разве что гребаный почтовый ящик, да и тот отделался лишь парой царапин.

Когда приехал Шон, мне не осталось ничего другого, кроме как рассказать ему правду. Мне показалось, что за мной гонятся. Я перенервничала за рулем. Дорога была мокрая… Обычный избыток оправданий, которые стоило бы, пожалуй, приберечь для страховой компании.

Сидя на пассажирском сиденье его машины, я отрешенно наблюдаю за происходящим по ту сторону стекол, за беззвучным шоу световых эффектов и людской суеты. Шон бродит снаружи, перекидываясь парой фраз то с офицерами дорожной полиции, то с водителем эвакуатора. Опять ему приходится брать на себя мои проблемы. Полицейские огни убаюкивающе мерцают синим и красным, успокаивая, а у эвакуатора огни апельсиново-оранжевые, они раздраженно мигают дурным стробоскопом. Таблетка «Ксанакса», которой я закинулась еще до приезда полиции, – единственное, что не дает мне рехнуться окончательно, и я позволяю себе опустить голову на удобную кожу спинки автомобильного сиденья. Веки тяжелеют и опускаются сами собой.

В следующее мгновение я понимаю, что Шон занял водительское кресло, хотя машина по-прежнему стоит на месте. Огни, однако, исчезли, все до единого. Когда же это случилось? Боже, как долго я тут просидела? Все кости ноют, будто насквозь замерзшие, в голове шумит кровь, а с трудом выпрямив шею, я вижу, что от полицейской машины, от эвакуатора, от моего «Неона» не осталось и следа. Да и вообще мы стоим на другой улице.

Шон разговаривает по телефону. Он сердит, но голоса не повышает.

Я тоже пытаюсь заговорить, но слова выходят какими‑то смазанными; согласные подтекают, как мокрая краска под дождем. Обернувшись ко мне, Шон прижимает к губам палец.

– И что с того? Нет, я не знаю наверняка, угрожает ли ее жизни опасность, но рисковать не хочу.

В его мобильнике однотонно гудит чей‑то едва различимый голос. Я отодвигаю сиденье и сажусь прямо.

– Тогда я сделаю это сам. Оплачу из своих денег. Мне не сложно.

– Что происходит? – наконец‑то удается спросить мне.

Яростным взглядом Шон заставляет меня умолкнуть. Потерянная, я вытягиваю шею и оглядываю вид за окном, но все равно не могу сообразить, где мы теперь. Вижу только низкое здание под рыжей черепицей, окруженное огромной полупустой парковкой.

Шон дает «отбой» и убирает смартфон.

– Какое‑то время ты побудешь здесь. Не «Риц», конечно, но я предпочел бы разместить тебя в месте, где полно людей и камер наблюдения. И вообще… ни к чему тебе и дальше жить в той ужасной многоэтажке.

– То есть как это?

Да как Шон смеет вот так запросто принимать за меня подобные решения? У меня есть право голоса. И кто он вообще такой, чтобы решать, что ужасно, а что – зашибись?

– Поверь, здесь тебе будет удобно… – Тон Шона граничит с мольбой. – Если тебе понадобились какие‑то вещи, не стоило ехать за ними самой. Лучше меня бы спросила, я бы привез все необходимое.

Одна мысль о том, что Шону пришлось бы ковыряться в разгроме, царящем в моей квартире, приводит меня в панику. Кроме того, нет у меня никаких «вещей». Все мои пожитки – тут, со мной, в рюкзаке, и я сообщаю об этом Шону, уже не заботясь о том, как при этом выгляжу. Но ему, кажется, только полегчало.

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я, пока мы пересекаем парковку. – Я имею в виду, на самом деле?

Шон встает ко мне вполоборота, но сквозь непроглядную тень, упавшую ему на лицо, мне не видны глаза.

– Может, я просто пытаюсь загладить свою вину перед тобой. Как умею.

– Не стоит. Ты не сделал ничего, чтобы…

– В этом‑то вся проблема.

Я все еще неуверенно стою на ногах, но следую за ним в холл. Он прав, это местечко не назовешь роскошным: дешевая гостиница, которую не отличить от типичного «Бест вестерн» [12]. Мне она чем‑то напомнила мою психушку, только тут все бежевое, а не мятно-зеленое. Ковровое покрытие от стены до стены заглушает наши шаги, и сквозь таблеточное марево мне кажется, что я ступаю по облакам. И в любой момент могу провалиться.

Шон оформляет мне регистрацию. Получает сразу две карточки-ключа, причем одну вручает мне, а другую сует в карман куртки. Внутренне я разделяюсь надвое: одна половина переживает по этому поводу, второй стыдно за первую.

Потом Шон ведет меня к номеру и позволяет провести своей карточкой по щели замка. За дверью – небольшой люкс, всего одна комната, выходящая в маленькую кухню. На скромной двуспальной кровати расстелено покрывало с цветочным принтом. Присев, я подпрыгиваю на ней – от простыней исходит слабый антисептический запашок.

Этот настойчивый запах напоминает мне о бледно-бирюзовых халатах, об уколах и об одиночестве.

– Здесь безопаснее, – тихо напоминает Шон.

Я так не думаю. Этот номер убережет меня разве что от какого‑нибудь безымянного, безликого злоумышленника. Вот только все основные опасности не вламываются в двери; все они уютно устроились в моей собственной голове. Тем не менее после всего того дерьма, что я успела наговорить и сделать, мне не хочется усугублять ситуацию, и поэтому я выдаю напряженную улыбку:

– Спасибо. Здесь уютно.

Стараюсь не думать о неизбежном. О том, что Шон вот-вот уйдет и оставит меня здесь. Одну. Когда он шагает к двери, я выбрасываю вверх руку и хватаю его за рукав модной куртки. Как только кончики моих пальцев касаются шерсти, мягкой и гладкой, я роняю провинившуюся руку на покрывало. Мы оба замираем, потрясенные этим внезапным физическим контактом.

– Если что‑то пойдет не так… или тебе просто захочется с кем‑то поговорить… Ты ведь знаешь, что всегда можешь позвонить мне?

Взгляд Шона смягчается, и я стараюсь запомнить выражение его глаз, редкий проблеск того, каким он может быть вне работы. Глаза человека, которого я, скорее всего, никогда не узнаю ближе.

– А ты не мог бы пока не уходить? Побыть здесь еще хоть немного?

– Без вариантов.

– Час уже поздний…

– Боюсь, поиск пропавших – работенка круглосуточная.

Впрочем, в уголках губ Шона прячется теплый намек на улыбку. И я больше не в силах сдерживаться: встаю и делаю шаг к нему, стесняясь и хорошо понимая, что подступаю все ближе к краю бездны и что голова уже начинает кружиться, но нездоровое любопытство все равно сильней.

Что я увижу, если загляну за край? Сколько смогу выдержать на пределе душевных сил, не поддаваясь тяге пустоты?

– Мне бы хотелось сделать еще что‑нибудь, еще чем‑то помочь, – несмело говорю я, вслушиваясь в жестяное эхо этих слов.

А что, разве не подобные вещи то и дело произносят все нормальные люди? Разве не так полагается? Правда, в фильмах такие реплики обычно отводят плохим парням… Мое лицо ощутимо теплеет.

– Послушай, – продолжаю я, до одури пугаясь хрипотцы в своем голосе, – мне очень жаль. Я о том, что случилось на встрече с прессой, и обо всем остальном. Ты просто обязан мне верить. Я не плохой человек. Просто у меня сроду не было шансов.

– Знаю. И никогда не считал тебя плохим человеком. Я думаю, у тебя доброе сердце, иначе бы нас обоих здесь даже не было.

Если б не мои выкрутасы, Шона бы здесь точно не было. Но если бы я на самом деле что‑то вспомнила, хоть что‑нибудь, тогда…

– Я не совсем то имел в виду… – Шон берет мой подбородок кончиками пальцев и легонько тянет мое лицо вверх, чтобы я могла заглянуть ему в глаза. Я же чувствую себя маленькой и полностью отданной ему на милость, но отчего‑то совсем не переживаю по этому поводу. – Люди оставляют свой след в жизнях других людей. Они делают это постоянно, просто не могут иначе. Все мы.

А иногда и не только в жизнях, думаю я, мысленно обращаясь к своим запястьям, надежно скрытым длинными рукавами. Думаю об Оливии, а потом и о своей матери – о крови, которая наполняет ладонь, делая захват и скользким, и липким одновременно. Мысль длится не более доли секунды, но ее достаточно, чтобы я вздрогнула, а Шон это заметил. Все‑то он подмечает.

– Мне едва удалось оставить след в своей собственной жизни, – говорю я. Шон стоит так близко, что голова идет кругом. – Не говоря уже о чьих‑то еще. Я никогда не считала себя способной что‑то там контролировать. Ни до, ни после. Никогда. Будто это вовсе не в моих силах, понимаешь?

– Неправда, – говорит он, и это – еще одна реплика из тех, без которых никак.

– Правда. Для моего похитителя я была лишь воплощением какой‑то больной фантазии, а для четы Шоу – чревом, породившим младенца, которого они удочерили и выдали за своего. Я даже не сумела вовремя умереть, – лепечу я и тут же жалею, что не могу забрать эти слова обратно: на лице Шона отражается боль. Слишком поздно; поток слов уже не остановить. – Порой мне кажется, что именно поэтому я так живу. В жизни никогда не обставляла по своему вкусу ни одно жилище: все они – лишь временная остановка, такое у меня ощущение. Пока не случится еще что‑нибудь скверное… или пока я не склею ласты.

– Больше ничего скверного, – обещает мне Шон. – И ты не умрешь. Во всяком случае, не раньше, чем станешь старой и дряхлой.

Ничего не могу с собой поделать – и идиотски хихикаю. В этот момент он наклоняется ко мне, и губы Шона касаются моих: осторожно, но не робко, почти целомудренно. Это длится меньше секунды, но, когда он отстраняется, в моих легких так пусто, словно я на целый час забывала дышать.

Он проводит пальцем по кромке моей челюсти, от мочки уха до центра подбородка, – жест, который может считаться дружеским, или нежным, или даже любящим, если я решу остановиться на любом из вариантов.

– Мне пора идти, – говорит Шон. – Ты ведь наберешь меня, если что‑нибудь понадобится?

Я заставляю себя кивнуть, не доверяя своей способности на внятную речь. Только когда он оказывается за порогом, я вдруг делаю шаг вперед.

– Я готова, – выпаливаю я. – Обновлю свои показания, сделаю все, что необходимо.

И когда за ним закрывается дверь, задаюсь вопросом, не вручила ли я Шону ровно то, чего он с самого начала добивался.

Глава шестнадцатая

– Стало быть, вы не знаете, где вас держали?

– Нет.

– Может, попробуете строить предположения?

– Понятия не имею. Окон там не было. Это был подвал с бетонными стенами.

– Что еще было в подвале?

– Трубы. Ржавые металлические трубы под потолком. И у стены. Еще была батарея отопления, только она ни разу не грела.

– К которой он вас привязывал?

– Да.

Я хлопаю сухими глазами. В туалетной кабинке участка я всыпала в себя горстку «Дилаудида» [13], и от таблеток меня клонит в сон.

Возможно, только они и удерживают меня от того, чтобы не упасть и не выблевать свои кишки на полированные до блеска ботинки этого мужика.

– Он пользовался веревкой?

– Да.

– Никаких цепей? Наручников?

– Нет, только веревкой. Всегда одной и той же веревкой.

Ее волокна были покрыты пятнами цвета ржавчины еще прежде, чем веревка до крови натерла мне запястья и лодыжки. Тогда мне и в голову не пришло поинтересоваться, кого еще ею связывали до меня.

Меня очень интересует, кто сейчас глядит на следы моей крови десятилетней давности, даже не подозревая об этом.

И для возникновения подобных мыслей одного «Дилаудида» мне бы не хватило.

– Вы имеете представление о его внешности?

Я качаю головой.

– Мисс Морено?

Сантос, вообще‑то. Элла Сантос.

– Нет. Он всегда носил маску.

Мои губы сами собой складывают слова, уже сказанные более чем десять лет тому назад. Все они на месте, до последнего слога. Вот и пригодились опять.

– Маску?

– Кожаную маску. Черную. Лица нельзя было разглядеть. Сетка в прорезях глаз и надо ртом.

– А еще что‑нибудь вы видели? Скажем, какие у него волосы?

– Их я не видела. Маска покрывала всю голову целиком.

– Вы смогли бы опознать этого человека?

– Я вам только что сказала, что никогда не видела его лица.

– Ни разу?

– Ни разу. – Поддавшись приливу мстительности, я даже приподнимаюсь со своего уродского пластикового стула. – Обычно он заставлял меня улечься на пол, лицом вниз. Ну, вы знаете, пока он меня насиловал.

После чего я с жадностью слежу за выражением лица следователя в поисках какой‑то недовольной гримасы, хоть малейшей реакции. Бесполезно. Взгляд следователя остается непоколебим; ему за шестьдесят, и он – из тех мужчин, чья лысина с годами начинает блестеть. Свет отражается от нее.

Держу пари, этому дядьке доводилось видать кое-что и похуже.

Я бросаю взгляд на огромное зеркало, будто только сейчас вспомнила, что за ним стоит Шон, который видит и слышит каждое слово. Кусаю нижнюю губу. Вот же черт…

– А что насчет его голоса? Он ни разу не заговорил с вами? – У него интересная манера задавать вопросы, без малейших интонаций. Он словно лишний раз подтверждает уже известные факты. Чем мы тут, собственно, оба и заняты. Все ответы я повторяла достаточно часто.

– Изредка. И только поначалу. Когда я еще пыталась бороться.

– Вы могли бы описать его голос?

– Его искажала маска.

– Не может быть, чтобы она искажала его голос настолько сильно… – с растущим напряжением в собственном голосе сообщает мне следователь. Он подается вперед, отчего стул под ним издает тонкий скрип. – Каким он был? Хриплым? Глубоким? Гнусавым? Какая первая характеристика приходит вам в голову?

А что приходит мне в голову?

Бетон царапает щеку. Насильник вжимает мое лицо в пол, словно пытаясь раздавить мне голову. Я не только слышу, но и чувствую, как он возится, как чиркает «молния» его ширинки. Пальцы толкаются, толкаются, толкаются. Что‑то рвется, и я кричу в тряпку, которую он запихнул мне в рот. Давление, еще больше боли. Мне кажется, я сейчас умру; молю Бога или кого там еще, чтобы мое сердце поскорей остановилось.

Пожалуйста.

Пожалуйста, пусть я умру.

– Не знаю.

Лицо детектива постепенно проявляется, делаясь четким. Я моргаю, пытаясь понять, что, черт возьми, только что произошло. Неужто я лишилась чувств из-за «Дилаудида»? Этот дядька понял, что я круто под кайфом? О черт, о черт, о черт…

Дверь распахивается, и в комнату врывается Шон. Он встает между мной и следователем, прикрывая меня своим телом.

– Думаю, этого достаточно.

– Она не сказала мне ничего такого, чего у меня не было бы здесь, – обиженно говорит следователь, постукивая костлявым пальцем по черному экрану своего планшета.

Это потому, что рассказывать больше нечего, мудачина.

– Все. Мы здесь закончили, – Шон инстинктивно протягивает руку назад и берет меня под локоть, чтобы помочь подняться. Мы оба сразу понимаем ошибочность этого жеста, но мою руку он не выпускает. – Сейчас я отвезу ее домой.

Мысль о том, чтобы оказаться дома, еще никогда не выглядела такой соблазнительной. Мои веки налиты свинцовой тяжестью, а язык скребет по нёбу куском наждачки. Вот все, о чем я могу сейчас думать: скорей бы улечься в кровать и с помощью сна стряхнуть с себя действие всех этих таблеток.

Я выхожу вслед за Шоном, не говоря больше ни слова. На улице я глотаю воздух, обшаривая карманы в поисках пачки сигарет. Руки вконец онемели, словно я долго на них спала, и мои пальцы двигаются чересчур медленно, превратившись в бесполезные обрубки из мяса и костей.

Шон вздыхает, лезет в карман куртки и вынимает пачку «Питера Джексона» [14]. Протягивает ее мне.

Смотрю на него с недоумением.

– Я знаю, знаю, о’кей? Думаю, нам обоим это нужно, так что просто возьми одну.

Каким‑то образом мне удается извлечь сигарету, не рассыпав всю пачку на мокрый асфальт под нашими ногами. Шон достает простенькую «биковскую» зажигалку и сперва дает прикурить мне, а потом подносит к своей сигарете. Никотин запускает мой мозг – насколько это вообще возможно.

– Очень жаль, что тебе пришлось пройти через это, – говорит Шон, избегая встречаться со мной взглядом.

– Да я вроде бы в чем‑то сама и виновата, разве не так?

Я втягиваю дым в легкие и медленно выдыхаю его, позволяя клубиться перед моим лицом. Смерть в облике сладкой дымки.

– Скажи, это по-прежнему… – Когда Шон заговаривает, в его голосе слышна хрипотца. Он ищет нужные слова – я угадываю по страдальческому выражению лица, – только нужных слов нет, для такого их не найти. – Ты еще помнишь все это? Каждую минуту? Даже десять лет спустя?

– Тринадцать, – поправляю я, выдыхая очередное сладкое облачко. – Да. Каждую минуту.

– Вот же дерьмище.

– У меня не было богатых родителей, чтобы оплачивать счета психиатров. В детской психушке нас радостно накачивали наркотой, пока мы не делались послушными, и на этом лечение кончалось.

– Черт, Лэйн. Я…

– Только не говори, что тебе жаль. Пожалуйста. Они все там сожалеют, – киваю я на здание позади нас. – Им так ужасно жаль. Если б все они прекратили то и дело извиняться и всерьез занялись бы поисками этого парня, возможно, уже давно нашли бы его.

Еще несколько секунд Шон молчит. Потом давит сигарету, ввинчивая ее ботинком в тротуар.

– И ты все это помнишь? – тихо спрашивает он.

Я вполне могу прочесть их на лице Шона – те настоящие вопросы, которые он хотел бы задать, но не решается. Как ты с этим живешь? Как тебе удается волочить на себе такую тяжесть день за днем? Почему ты еще жива?

У меня тоже нет ответов на эти вопросы. А если и есть, то они бы ему не понравились.

– Первое, что помню, – это как я очнулась. Наверное, он вколол мне что‑то, усыпил хлороформом или чем‑то еще, или я просто сама отключилась. Но я помню, что очнулась в подвале. Одна нога привязана к батарее, руки связаны вместе, а в рот он запихал мне какую‑то тряпку, так что я едва могла дышать…

Вижу, как Шон вздрагивает, пытаясь сохранить спокойствие, с трудом удерживая взгляд на моей переносице.

– Значит, ты не помнишь, что было перед этим? Ничего не помнишь?

– Черт, так вот в чем дело? Какой‑то допрос без протокола? – Я в сердцах выкидываю недокуренную сигарету, словно та обожгла мне пальцы.

– Нет. Ничего подобного… – Надеясь успокоить, он кладет руку на мое предплечье, но я сбрасываю ее с себя.

– Шон, – говорю я, уже не пытаясь скрыть усталость, – с меня уже хватит.

Он опускает голову.

– Конечно.

Мы молча идем к его машине. Когда та подает сигнал, приветствуя хозяина, Шон неожиданно говорит:

– Я просмотрел школьную папку Оливии, как и обещал.

Звук этого имени прогоняет сон гораздо лучше любой сигареты. Я отрываю глаза от асфальта парковки и разворачиваюсь к нему.

– И ты оказалась права. Еще два года тому назад она посещала частное учебное заведение. Вот только родители забрали ее оттуда прямо посреди учебного года, чтобы записать в государственную школу.

– Почему? – Я забираюсь на пассажирское сиденье. Охваченная смутным беспокойством, грызу заусенец на пальце, пока тот не отрывается заодно с полоской кожи. Не задумываясь дважды, я сую окрашенный кровью палец в рот и моментально чувствую вкус меди.

– Вот это я и собираюсь выяснить. Сегодня с утра я оставил сообщение Тому Шоу и позвонил в ту частную школу. Договорился о встрече с директором.

– Так ты считаешь… – Я гляжу на свой бедный палец. Ярко-красная кровь продолжает набухать на нем, сколько ни слизывай. Алый полумесяц вновь и вновь расползается по кутикуле, окружая ноготь веселенькой улыбкой. – Думаешь, там смогут рассказать что‑то важное?

– Даже не знаю… – Шон заводит двигатель, потом роняет на меня косой взгляд и округляет глаза. – Ого, что у тебя случилось? Ты в порядке?

Я опускаю взгляд и понимаю, что он говорит о моем пальце. Кровь уже капает на джинсы. Хорошо, что ткань черная и потеков почти не видно.

– Н-нормально. Просто оторвала заусенец. Типа нервы…

– Да тут крови вагон! Ты невзначай содрала кожу с пальца?

– Прости, я… задумалась.

Шон лезет в бардачок и бросает мне на колени маленькую аптечку. Я вожусь с застежкой, стараясь не запачкать все кругом кровью, а затем протираю ранку дезинфицирующей салфеткой. Царапина глубока и длиной с полдюйма. Можно подумать, я действительно пыталась освежевать себе палец.

Вот только я при этом ни черта не чувствовала. Спасибо тебе, гребаный «Дилаудид»!

Тихонько ругаясь, я обматываю палец бинтом, который закрепляю кусочком клейкой ленты. Кровь уже вовсю пропитывает волокна, окрашивая марлю бинта в насыщенный пунцовый цвет. Я зажимаю палец другой рукой и пытаюсь выкинуть эту проблему из головы. И все же, когда я поднимаю взгляд на Шона, выясняется, что хмурая морщина меж его бровей углубилась даже больше прежнего.

– А у тебя самой вообще есть аптечка?

– Какие‑нибудь пластыри я себе найду, – пожимаю я плечами. – Фигня.

– Хочешь, я остановлюсь у аптеки по дороге в гостиницу?

– Нет.

– Ты уверена?

Я делаю глубокий вдох и выпаливаю:

– Хочу поехать с тобой.

Шон опять хмурится, не понимая.

– Что?

– Я хочу поехать вместе с тобой. В ту школу.

– А я никак не могу взять тебя, Лэйн.

– Почему?

– Во-первых, это противоречит всем инструкциям. Во-вторых, это просто неэтично. Нарушение тайны частной жизни – как твоей, так и…

– Частной жизни? Ты же не собрался всерьез читать мне лекцию об уважении чужих тайн?

Я бросаю взгляд через плечо на темнеющее позади здание полицейского участка.

Шон вздыхает. Он понимает, что я права, а я понимаю, что наступила ему на мозоль. Шону не по себе, и это значит, что он готов идти на уступки.

– Только, заклинаю тебя, на этот раз без глупостей. Думаешь, справишься?

Я не знаю. Но ради Оливии могу попытаться.

Прежде, чем я успеваю ответить, Шон выруливает на шоссе.

Кажется, победа на моей стороне.

* * *

Школа выглядит так, как я и представляла себе то место, в котором могла бы учиться Оливия: огромное здание с мраморными лестницами, с каким‑то гербом над входом и надписью «Академия Чего‑то Там», хотя предназначена она для малышни от пяти до двенадцати лет. Перед ней – большой парк с аккуратными рядами деревьев и чисто выметенными дорожками. С каждым шагом по территории школы моя затея выглядит все менее и менее удачной. Предчувствуя недоброе, я следую за Шоном вверх по лестнице и прохожу через парадную дверь.

Должно быть, мы явились посреди занятий: в коридорах пусто и предельно чисто. У вестибюля поразительно высокие стены и световые фонари вместо потолка. Вдоль стен выстроены полки, заставленные разносортными кубками и фотографиями в рамках. Я рассматриваю их: победительница такого‑то конкурса, первый пришедший к финишу в таком‑то соревновании… На каждом фото призеры стоят в окружении других детей с разными оттенками кожи и с широкими улыбками на лицах. Разве в таком возрасте не полагается играть в кубики, а не соревноваться за трофеи? Да уж, похоже, не только детям бедняков приходится слишком быстро взрослеть. С моих губ срывается угрюмый смешок, эхом отдающийся в пустом пространстве холла. Шон оборачивается ко мне, уже успев сдвинуть брови.

– Ничего такого, – объясняю я. – Просто решила поискать Оливию среди лучших учеников. Жаклин тебе говорила, что она – гений математики, да?

Шон идет за мной вдоль стены с полками к математическому разделу. Даты на трофеях – за несколько прошедших лет, но имени Оливии нигде не видно.

В холле раздаются торопливые шаги, и, повернувшись, я вижу спешащую к нам женщину в приталенном костюме. Когда она подходит достаточно близко, я замечаю на ее лацкане школьный герб. Интересно, здесь даже учителям приходится носить школьную форму?

Женщина здоровается еще на подходе, расцветая улыбкой. Она вряд ли старше Шона. Очень белые ровные зубы. Темные волосы убраны назад в простой хвостик, а кожа чуть темнее моей собственной. И эта кожа выглядит просто идеально.

Я давлю укрытый за спиной пораненный палец, пока не начинаю что‑то ощущать.

– Вы, должно быть, детектив Ортис, – говорит она, сияя. Я замечаю, что на ней поразительно много туши для ресниц. То есть это наверняка тушь. Вот только на нижних веках нет ни комков, ни смазанной черты. – Директор Чейни предупредил, чтобы я ждала вас. Я – Ева Маркес, его помощница…

Женщина протягивает руку, и Шон ее пожимает.

– Не могли бы вы сразу же провести нас к нему? Дело очень срочное.

Она кивает. Ее улыбка меркнет: похоже, мисс Хлоп-Хлоп Ресницами наконец‑то догадалась, что речь идет о пропавшей десятилетней девочке. Я уже ненавижу ее.

– Конечно. Разумеется.

Шон идет за ней, а я следую за ним. Эта женщина до сих пор не успела заметить мое присутствие.

Друг за другом мы поднимаемся по широченной лестнице на третий этаж, затем сворачиваем в коридор. Я тяну шею, вглядываясь вперед, но двери по обе стороны наглухо закрыты. Слышится чей‑то голос, громкий и четкий: учитель диктует какой‑то текст, разбивая его на взвешенные, размеренные слоги.

Интересно, по силам ли мне написать хоть одно из этих слов, не сделав в нем сотню ошибок? Скорее всего, нет.

Директор «Академии Богатых Юных Гениев» разместился в кабинете, который и в Белом доме не покажется чем‑то инородным. Впрочем, то, что я поначалу принимаю за директорский кабинет, вскоре оказывается приемной, в углу которой стоит стол мисс Хлоп-Хлоп Ресницами Маркес. На столе – фотография ее кошки. Милота.

Она произносит несколько слов в микрофон на своем столе, а затем ведет нас к двойным дверям в другом конце комнаты. Только когда я встаю на пороге, она вроде бы удосуживается обратить на меня внимание.

– Простите, но у мистера Чейни назначена встреча только с детективом Ортисом, – говорит она тщательно выверенным голосом, глядя на меня с видом безмятежного превосходства.

– Мисс Морено – моя ассистентка, – без какой‑либо запинки сообщает ей Шон. Мисс Маркес глядит на него исподлобья, словно тщась понять: то ли он ее разыгрывает, то ли у детективов действительно бывают помощники.

Что ж, кто‑то ведь должен приносить им кофе. Я одариваю помощницу директора своей самой широкой и неискренней улыбкой.

И тогда она оставляет меня в покое. Я следую за Шоном в кабинет директора, а женщина с громким стуком закрывает за нами двери.

Отличное начало.

Директор Чейни похож на актера из телерекламы, который продает зубную пасту. Или «Виагру». Один из тех жилистых пожилых мужчин, у которых сохранились все волосы до единого; они аккуратно подстриженные и абсолютно белые. Улыбка такая же широкая, белоснежная и ровная, как и у мисс Маркес. Неужели здесь все до единого посещают одного дантиста? Или лоботомиста?

Его взгляд в замешательстве кочует от Шона ко мне и обратно. Надеюсь, Шон опять представит меня своей ассистенткой. Хочу посмотреть, купится ли этот умник на такую уловку. Но, к счастью для всех нас, Чейни решает не задавать лишних вопросов.

– Я следил за этой историей, – говорит он. Встает и пожимает руку Шону, затем отвешивает мне кивок и снова усаживается в любимое кресло. Все же лучше, чем совсем ничего. – Это ужасная трагедия. Оливия была одной из самых одаренных наших учениц, и нам ее очень не хватает.

Говорит о ней так, будто девочка уже мертва. Я понимаю, что стиснула зубы, только когда лицевые мышцы начинают протестовать.

Успокойся. Не теряй самообладания, Шону это не понравится.

– По моим сведениям, Оливия училась здесь…

– С первого по третий класс, – подсказывает директор. – Совершенно верно.

– Но, насколько я понял, в этой школе она проучилась только половину третьего класса?

Чейни кивает с печальным видом.

– Только первый семестр, да.

– Это для вас вполне обычное явление?

Я изучаю кабинет. Здесь висят фотографии выпускных классов за добрый десяток лет. Есть очередная выставка кубков и наградных сертификатов – только победителем тут выходила школа, а не ученики. Награды «За коллективные заслуги в преподавании» и всякое прочее. Полстены занимает окно, а остаток периметра – книжные шкафы, гнущиеся под весом тяжелых томов в кожаных переплетах.

– Что «обычное явление»?

– Когда ученик покидает школу в середине учебного года.

Я перевожу взгляд с Чейни на Шона. У директора прямой искренний взгляд, мол, спрашивайте о чем угодно, – и все же внутри его что‑то гложет. Он даже в своем удобном кресле ни разу по-настоящему не расслабился, будто прямо под мягкой кожей обивки прячутся острия ржавых гвоздей. Уверена, Шон не пропустил эту деталь.

– Таково было решение родителей Оливии, и не мне его оспаривать.

– Иными словами, они так и не назвали вам причину? Не объяснили, что именно в этой школе не соответствовало их ожиданиям?

– Мы превосходим все ожидания, мистер Ортис. Такая у нас работа, и мы ею гордимся.

Сказал – как отрезал, видимо, надеясь заткнуть этим Шона. Ну, он еще не понял, с кем имеет дело.

– Мистер Чейни…

– Доктор, – перебивает Чейни, чтобы внести поправку: – Доктор Чейни.

И смотрит на Шона с хорошо скрываемым снисхождением.

– Доктор Чейни, – не моргнув и глазом, опять начинает Шон. – Из чистого любопытства, во сколько обойдется годовое обучение в этой школе?

Невозмутимо выложив руки на стол перед собой, Чейни называет сумму, которая больше, чем я когда‑либо увижу одной пачкой денег, и, вероятно, превышает половину годового жалованья Шона.

– Это стандартная плата. Внеклассные занятия и пользование школьным оборудованием рассчитываются отдельно. Но к чему этот вопрос? Вы рассматриваете возможность привести к нам собственного ребенка?

– Нет, не то чтобы. Как производится оплата?

– Оплата обязательно должна вноситься перед началом учебного года, причем в полном объеме.

– А если ребенок решит покинуть заведение?

– Дети не принимают подобных решений, мистер Ортис.

Шон едва заметно возводит очи к потолку.

– Я имел в виду, если родители решат забрать ребенка, какая‑то часть вложенных денег им возвращается?

– Я хорошо понимаю, к чему вы клоните. Что ж, кому‑то такая сумма может показаться довольно солидной… – лукавый взгляд директора перелетает с Шона на меня, и становится ясно, что он имеет в виду типчиков вроде нас, – но, вы уж поверьте, тот жизненный старт, который даст наше обучение, стоит каждого потраченного пенни.

– Ну а Шоу когда‑нибудь обращались за возмещением расходов?

Директор издает единственный резкий смешок.

– Мы подвергаем проверке семейные обстоятельства всех наших абитуриентов, и вы, пожалуйста, даже не сомневайтесь: с доходом семьи Шоу подобные суммы не выглядят существенными.

Верится без труда. Я видела, как они живут.

– Тем не менее это выглядит беспричинным расточительством. Тогда как, по моим наблюдениям, Том Шоу не привык сорить деньгами. Принадлежащие ему компании…

– Я в курсе. Как уже говорилось, мы тщательно изучаем наших абитуриентов. Но, простите, о причинах мне известно не больше вашего. Их мне не сообщали. Может, вам стоит спросить самого мистера Шоу?

– Так я и сделаю.

Чейни кивает. На его тонких губах играет самодовольная улыбка. Я бросаю взгляд в сторону Шона.

– Не стесняйтесь обращаться, если у вас возникнут дополнительные вопросы, детектив Ортис, – говорит Чейни, наконец‑то откидываясь в кресле. – Мисс Маркес даст вам мой контактный телефон.

Что, несомненно, подводит итог беседе. Во мне нарастает волна паники.

– Шон… – свистящим шепотом выдаю я.

Легким жестом он заставляет меня умолкнуть и вновь пожимает руку Чейни.

– Я ценю вашу помощь. Вы и сами понимаете, насколько это важно. Все‑таки от этого может зависеть жизнь десятилетней девочки.

– Не стоит благодарности, – широко ухмыляясь, говорит Чейни.

Так и хочется хорошенько врезать по его идеальным винирам.

– Пошли, – тихо бросает мне Шон через плечо. – Уходим.

Опять следуя за ним, я перехожу в приемную мисс Маркес, минуя двойные двери непомерной величины. Та вручает Шону визитку с номером служебного телефона Чейни под тисненым гербом академии. Надо же, как это мисс Флирт не догадалась заодно нацарапать на ее обороте номер собственного мобильника в сопровождении строчки иксов-поцелуев и сердечка!

Оставшись одни, мы спускаемся по лестнице, и наши шаги отдаются в пролетах гулким эхо.

– Ну? – недовольно тяну я. Словно в церкви, мой голос усиливается, резонируя под высокими сводами. – И что это было? Ты видел эту самодовольную рожу? Да он все время ухмылялся, старый извращенец.

– Лэйн… – охлаждает мой пыл Шон, но под усталостью и раздражением я различаю и бодрую, насмешливую нотку.

– Что теперь? Ты же не собираешься на этом успокаиваться?

– Нет. Конечно, нет. На этот счет не переживай.

Мы так и не успеваем дойти до входной двери: позади раздается знакомый перестук торопливых шагов. Мисс Хлоп-Хлоп Ресницами Маркес. Когда она догоняет нас, дыхание у помощницы директора сбито, улыбка исчезла, а волосы – далеко не идеальны: отдельные прядки выбились из хвостика и окружили голову пушистым ореолом.

– Простите, – выдыхает она. – Детектив Ортис…

Чуть не опоздала, думаю я. Вот тебе и номер мобильника.

– Я оставила интерком включенным. Случайно… – Она прочищает горло, опускает ресницы без единого комочка. – Я слышала разговор.

Шон терпеливо ждет. У меня начинает тяжело бухать сердце, а верхняя губа покрывается бисеринками пота. Вот же черт, по ходу, действие таблеток истекает.

Как никогда вовремя.

– Ну, я и… – заламывает руки помощница директора. – Не знаю, может, я не права… то есть это было так давно, и я не думаю, что это как‑то связано с… с… с…

Она умолкает, чтобы перевести дыхание.

– Мне подумалось, я просто обязана вам рассказать…

– Рассказать? – повторяет Шон. В его голосе звучат неподдельные забота и любопытство. Протянув руку к мисс Маркес, он накрывает ее ладонь своей. Я испытываю болезненный укол, но, как и следовало ожидать, ее лицо разглаживается.

– То есть я хорошо помню Оливию, она была такой милой девочкой… – нервно сглатывает она. – Все это так ужасно…

– Милой девочкой? – переспрашивает Шон. – Знаете, в новой школе у нее случались серьезные проколы с поведением.

Мисс Маркес вздыхает.

– Да и здесь тоже. То есть ничего страшного. Даже если здесь ждут, что ученики будут вести себя как доктора философии, они все равно еще дети. Так что Оливия ввязалась в пару драк. Но она была умной девочкой.

«Она есть», – мысленно исправляю я. В моем затылке тем временем зарождается и начинает расти тупая боль.

– Существует причина, по которой родители забрали ее, – наконец выдавливает из себя мисс Маркес.

– Она здесь с кем‑то не поладила? Напала на кого‑то?

– Нет. Да. Не совсем… – Мисс Маркес опасливо оглядывается по сторонам, будто кто‑то мог тихонечко встать рядом и подслушивать.

– Может, продолжим наш разговор на улице? – непринужденно предлагает Шон. Мисс Маркес бросает на меня взгляд, полный недоверия.

– Я буду говорить только с вами.

Шон терпеливо вздыхает.

– Послушайте, Ева… Ничего, если я стану называть вас Евой? Если вы готовы говорить со мной начистоту, в отличие от вашего начальника, я ценю такой порыв и буду в долгу перед вами. Знакомьтесь, это Лэйни Морено. Она биологическая мать Оливии.

Ева Маркес ошеломленно смотрит на меня и молчит.

– Вы ведь знаете, что Оливия жила в приемной семье? Это должно быть указано в школьных документах.

– Таких записей нет, – говорит наконец Ева. – Но я знала. Все знали.

Раздается звонок, и через несколько секунд гул детских голосов заполняет здание школы, похожий на жужжание пчел в гигантском мраморном улье. Не добавив ни слова, мисс Маркес вытаскивает нас за двери – и дальше: по мощеной дорожке к парадным воротам, за ворота и в пустой парк.

Ева спешит по главной парковой аллее к небольшому фонтану, огороженному кованой решеткой с шипами наверху. Мне приходится перейти на бег, чтобы поспевать за ней и Шоном.

– Сейчас у меня обеденный перерыв, – с нервным смешком объясняет Ева такую спешку. – Надеюсь, он не узнает.

– Если по этому поводу у вас возникнут какие‑то неприятности, всю вину я возьму на себя, – заверяет ее Шон, но Ева почти не слушает. Она все еще глядит на меня так, будто я собираюсь ее укусить.

– Боже мой, – бормочет она, обращаясь не столько к кому‑то из нас, сколько к самой себе. – Так это действительно вы. Элла Сантос.

Я теряю способность дышать. Шон уже тянется к моей руке, но я отдергиваю ее, убираю подальше от его цепкой хватки.

– Что? – задыхаясь, выплевываю я. – Как…

– О боже… – Ева буквально как подкошенная падает на одну из узких скамеек, окруживших фонтан. – Мне так жаль. Такая бестактность с моей стороны…

Скрытые длинными рукавами, мои пальцы яростно сжимаются в кулаки и снова разжимаются – почти непроизвольное действие, которому мне никак не получается положить конец. Если эта накрашенная баба не начнет говорить здраво, причем немедленно, я даже не знаю, что еще могу натворить – по чистой случайности.

Ева жует нижнюю губу, но затем решается и делает решительный вдох.

– Случилась неприятность, – наконец говорит она. – Два года назад. С участием Оливии. И одного из учителей.

Глава семнадцатая

Под ребрами разверзается некая холодная бездна, грозящая всосать меня целиком. В ушах вовсю звенит, но я не шевелюсь. Едва вижу стоящего рядом Шона, но могу определить, что он тоже напрягся.

– Что за неприятность? – интересуется он тщательно выверенным, ровным голосом. – Я все проверял очень тщательно, но не нашел никаких…

– До полиции дело не доходило. Шоу все уладили на стороне.

Ева Маркес так сжимает губы, что те бледнеют.

– Ева, вы должны рассказать мне, что произошло. Все по порядку.

– В школе работал учитель. Учитель рисования. Джейкс, Линден Джейкс. А теперь… больше не работает.

Я просто не могу и дальше молчать.

– Что он с ней сделал? – вырывается у меня. Ева задирает голову, испуганно таращит на меня глаза. – Что сделал этот больной ублюдок?

– В том‑то и дело, – выдыхает Ева. – Мы не знаем наверняка, что именно произошло.

– Но ты‑то, похоже, знаешь, – огрызаюсь я. Ева выглядит задетой. – Давай делись.

– Просто дай ей выговориться, – шикает на меня Шон.

– Что на самом деле случилось… Оливия… Я знаю, это прозвучит совершенным безумием, и знаю, что вы, вероятно, возненавидите меня… – Ева обращает ко мне умоляющий взгляд, но меня так и подмывает с ней согласиться: еще как возненавидим. – Вот только… Я все видела, понимаете? У нас в школе есть правило: ни один ученик никогда не остается в классе один на один с учителем… в прошлом у нас уже случались такие инциденты, знаете ли…

– Просто расскажи, что произошло, – утробно рычу я. Шон бросает на меня многозначительный взгляд, и я отвечаю ему тем же. Даже и он, похоже, втягивает шею: не иначе, в моих глазах ясно читается лютая жажда крови.

– Тогда я была помощницей учителя. И тоже только начинала работать в школе, как и он. В тот день урок рисования был последним по расписанию, и я собиралась остаться, чтобы помочь убрать материалы, замыть пролитые краски и вернуть на место стулья. Дети, они вечно такой беспорядок наводят… – На дрожащих губах Евы мелькает улыбка, но она быстро берет себя в руки. – Ученики начали расходиться, тот самый третий класс, где училась Оливия. Она задержалась, не ушла сразу. Оливия так любила уроки рисования… Все называли ее математическим гением, но больше всего она любила рисовать. На каждом уроке ее лицо светилось. Оливия брала в руки кисточку или угольный карандаш – и просто расцветала. Она всегда была такой серьезной и собранной, но на его уроках делалась счастливой и беззаботной. Только там мне довелось видеть на ее лице подлинную радость. Только там.

– И сукин сын воспользовался… – бормочу я. Шон кладет руку мне на плечо: большая ошибка. Я резким поворотом сбрасываю с себя его ладонь. Не могу сейчас отвлекаться. Мне нужно ясно слышать каждое слово, каждое ужасное треклятое слово.

Ева протирает нижние веки.

– Нет! Он никогда бы не сделал ничего подобного. Я хорошо его знала. Я… – Оборвав себя, она опускает взгляд. – Послушайте, я говорю это не только потому, что мы сходили на пару свиданий. Все равно ничего серьезного так и не вышло…

– Да плевать я хотела на твою личную жизнь, – зло огрызаюсь я. – Просто скажи, что сделал этот ублюдок.

Очевидно, что Ева уже сто раз пожалела о том, что согласилась говорить с Шоном, пока я где‑то рядом, но пути назад у нее нет.

– Оливия уходила последней. В отличие от других детей, которые бросали все и убегали, едва заслышав звонок, она всегда помогала убираться, мыла и сушила все свои кисточки, ополаскивала стаканчики для воды. Так что мы были втроем. Они стояли у раковин, а я – в другом конце комнаты, развешивала рисунки на просушку. Потянулась за следующим и тут увидела…

Ева делает паузу и закрывает глаза. У меня опять перехватывает дыхание.

– Что произошло? Что ты видела?

– Они о чем‑то тихо разговаривали. Я не слышала о чем из-за шума текущей воды. А потом она повернулась и… ну… схватила его. Между ног. Так запросто сжала рукой, будто в этом не было ничего особенного.

Воздух, который я держу в легких, вмиг обращается в расплавленный свинец. Обжигает, но я не в состоянии его из себя выпустить.

– Он, конечно, был в полном шоке. Потом подбежала я, и он попытался взять себя в руки, насколько возможно. Мы усадили Оливию за стол – она выглядела немного растерянной, но не более, словно не понимала, к чему вся эта суета. Он постарался объяснить ей, что так вести себя не принято. А она расстраивалась все сильнее и сильнее. Ее лицо, выражение глаз – это было… душераздирающе. Оливия начала плакать и лопотать что‑то, чего мне не удалось разобрать, но, кажется, она повторяла, что любит его и что это нормально, когда кого‑то любишь. Ей просто хотелось, чтобы он тоже ее полюбил… И чем больше она говорила, тем сильнее плакала. Мы вдвоем пытались объяснить ей, что он староват для нее и что это неправильно, но Оливия только рыдала. Я пыталась ее удержать в кабинете, но она вырвалась и выбежала в коридор…

Очередной тяжелый вздох: продолжение следует.

– Я сказала Линдену, чтобы отправлялся домой, и пошла за ней. Оливия пряталась за шкафчиками и была близка к истерике. Я пыталась поговорить с ней, что‑то объяснить и успокоить. И вроде бы справилась. Во всяком случае, Оливия пришла в себя и перестала плакать. Потом я отвела ее в уборную, чтобы помочь умыться, и мы вместе спустились вниз, где уже ждала та девушка, Хасинта, которая обычно заезжала за Оливией. Она поинтересовалась, отчего так долго, и я просто ответила, что мы задержались, делая уборку после урока рисования. Кажется, девушка мне не поверила, хотя каждую среду именно этим Оливия и занималась. В любом случае…

Ева вздыхает. Ее плечи опускаются в изнеможении.

Мой собственный позвоночник – несгибаемая стрела, и только он удерживает меня от того, чтобы бессильно осесть на землю. Ярость кипит под кожей, но на поверхность не просачивается ни капли. Стою прямая как оловянный солдатик и слушаю.

– На следующий день она не явилась на занятия. И вот уже в школу звонят взбешенные Шоу. Они учинили дочери форменный допрос, и та объявила, что Линден щупал ее. Доктор Чейни повторил им то же, что я только что объясняла: по школьным правилам ученик никогда не остается наедине с учителем, и все прочее. Но в тот же день супруги Шоу нагрянули в школу: жена бледна как простыня, а он пышет огнем и серой. Меня вызвали в качестве свидетеля, и я сказала им правду.

Шон хмурится сильнее прежнего.

– Почему вы считаете, что он не прикасался к ней раньше? Что, если он лишь делал вид, что ни в чем не виноват, и только потому, что вы случайно оказались рядом?

– Он не прикасался, – упрямо повторила она. – Он не такой.

– Никому не хочется думать такое о своих знакомых, – замечает Шон, стараясь звучать нейтрально.

– Оливия сделала это сама, по своей воле. Я все видела.

– Хочешь сложить всю вину на восьмилетнюю девочку? – спрашиваю я, чудом сумев понизить свой голос до зловещего шепота. – Да что с тобой не так?

– Я и не говорила, что она виновата… – Взгляд Евы ускользает от моего. – Просто рассказываю вам о том, что сама видела.

– И как вышло, что никто не привлек полицию? – удивляется Шон. – Почему Шоу согласились тихо все уладить?

– Понятия не имею, – с внезапной горечью огрызается она. – Может, им не захотелось ломать жизнь невиновному человеку?

– Насколько я знаю Тома Шоу, он не из тех, кого бы это волновало.

Ноздри Евы раздуваются, а грудь скачет вверх-вниз в такт торопливому дыханию.

– Или, может, им не захотелось привлекать к этому инциденту лишнего внимания. Доктор Чейни довольно ясно намекнул: возбуди они дело против Линдена, несмотря на школьную политику и свидетельства его невиновности, этот шаг по умолчанию стал бы выпадом против всей школы и нанес бы невероятный ущерб репутации академии. А, случись такое, директор, не колеблясь, отплатил бы им той же монетой.

– Что вы хотите сказать? – спокойно уточняет Шон.

Внезапно успокоившись, Ева вглядывается ему в лицо.

– Школьная администрация обратилась бы в прессу, чтобы, по крайней мере, донести до общественности обе стороны истории. Доктор Чейни так и сказал. Репортеры начали бы копаться в делах семьи. Источники остались бы не названы, но всем и так известно, где стоит порыться, добывая подобные сведения. Особенно в случае с маленькой частной школой в небольшой общине. Иными словами, весь мир узнал бы, что Оливия – приемная. Репортеры с удовольствием раструбили бы, что она – дочь одного педофила и жертва другого.

Кажется, меня сейчас вырвет.

– Оливия не знала, что ее удочерили, – уверенно заявляет Ева. – Родители так ей и не рассказали.

– Тогда как, черт возьми, про это узнал ваш директор? – спрашивает Шон, не в силах скрыть отвращения в голосе. Ева смотрит на землю.

– Он же сам вам объяснил… – тихо роняет она, старательно избегая встречаться с ним взглядом. – Мы крайне тщательно проверяем семейные обстоятельства наших абитуриентов.

В сердцах Шон сплевывает непечатное выражение – на испанском, но, судя по выражению лица Евы, мне становится ясно, что та прекрасно его поняла. Шмыгнув носом, она разглядывает квадратные мыски своих туфель.

– И тогда? – подсказывает Шон.

– Они пошли на компромисс. Линден был уволен, а Шоу забрали Оливию из школы.

– А вы?

– Я? Что мне было делать? – С истерикой в голосе.

– Даже не знаю, мисс Маркес. Вы следили за новостями, раз уж стоите здесь сейчас. Что вы думаете? По-прежнему уверены в невиновности этого учителя?

Ева поднимает на Шона полные слез глаза, затем переводит взгляд на меня. Когда она находит в себе силы заговорить, голос помощницы директора школы до краев полон ненавистью.

– А может быть, – рычит она, – в Оливии с самого начала было что‑то испорченное? Об этом вы не подумали? Плохие гены? Вам не приходило в голову, что она просто могла сбежать из дома?

Глаза Шона сужаются.

– Чушь собачья! – Мой голос звучит громко и отчетливо, и оба разом оборачиваются, словно успев забыть о моем присутствии. Я медленно отступаю назад со скрученными, упертыми в бока руками. – Полная гребаная херь, – роняю я сквозь стиснутые зубы.

А затем разворачиваюсь и бегу прочь.

Глава восемнадцатая

Единственное, что я сейчас ощущаю, – это ритмичные удары парковых дорожек о мои пятки. Гравий скрадывает силу шагов, замедляя их. Чем‑то похоже на бег по песку, но я не останавливаюсь отдохнуть. Так и продолжаю бежать дальше, в глубину парка, пока сквозь быстро тающую таблеточную дымку мои бедра не закатывают мне настоящую истерику.

Я меняю тропинки, сворачивая наугад, пока вовсе не перестаю понимать, где нахожусь, пока не отказывают ноги, пока колени не подгибаются, чтобы ткнуться во влажную землю. Земля кидается мне в лицо, и я упираюсь лбом в пучок жухлой травы.

Вдыхаю насыщенные запахи грязи и сырости, аромат дождя.

Стараюсь отключить чувства. Как обычно, мне это не удается.

Расшнуровав правый ботинок, я просовываю руку в носок, и мои ледяные пальцы ползком спускаются по голени к шраму на лодыжке. Таблетки лежат там, вдалеке, за пальцами ног, завернутые в кусочек пищевой пленки. Я заглатываю сразу три разнокалиберные пилюли – белую, больнично-голубую и мятно-зеленую, – не разбираясь, что они такое. В горле так сухо, что все три застревают на полпути, чтобы слипнуться в один твердый, горький комок.

Даже не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я слышу чьи‑то негромкие шаги. Не может быть, чтобы очень много.

– Лэйн… – Шорох ткани, и рядом со мной приседает Шон. – Лэйн, поговори со мной.

– Где она? – захлебываюсь я. – Где эта сука, чтобы я смогла выбить все фальшивые зубы из ее гребаной башки?

– Я отправил Еву назад, работать, – негромко отвечает Шон. – Не похоже, чтобы она попыталась раствориться в воздухе, ведь у меня в руках все ее данные. В конце концов, она – учительница начальной школы, а не шпионка под прикрытием.

– Выходит, это его рук дело.

– Мы не знаем наверняка.

– А чего еще тут, мать твою, знать‑то?

Шон хватает меня за плечи. Я вся, с ног до головы, трясусь от злости, но у меня просто недостанет сил сбросить его ладони; поэтому я подчиняюсь и с трудом встаю на ноги. Рука Шона обхватывает мою талию, и я всем своим весом повисаю на нем.

– Давай доставим тебя назад к машине, хорошо?

– Нет.

– Кончай дурить, Лэйн. Я отвезу тебя домой. Успокоишься и отдохнешь.

– Не хочу отдыхать. Мы должны разыскать того парня, Линдена.

– Я его найду. Никуда не денется, поверь мне.

– Та сволочь могла уже позвонить ему. Предупредить.

– Я тоже позвонил кое-кому… – Рука Шона на моей талии осторожно прижимает меня к нему, словно детектив боится, что я вот-вот переломлюсь пополам. От нежности этого жеста у меня щиплет глаза. – От нас не уйдет.

Может, таблетки успели растаять в моем желудке, а может, уже одно присутствие Шона творит чудеса, но мне удается благополучно вернуться к фонтану (никаких следов Евы Маркес) и пройти через школьные ворота к ждущей на парковке машине. Я усаживаюсь на место пассажира сама, без посторонней помощи, и не спорю, когда Шон заставляет меня пристегнуть ремень безопасности.

Откинув голову на спинку сиденья, я разглядываю бежевый потолок его машины. Веки уже начинают тяжелеть, но у меня нет настроения с ними спорить. Кошмары, которые обязательно набросятся на меня во сне, бледнеют рядом с реальностью.

Линден Джейкс. Значит, так его зовут: Линден Джейкс. Он был долбаным учителем рисования в школе, набитой маленькими девочками.

Я не хочу жить в таком мире.

Пожалуйста, заберите меня отсюда.

Пожалуйста, дайте мне умереть.

Я на миг прикрываю глаза, потом вновь их открываю, – и словно кто‑то выключателем щелкнул. Небо потемнело на три тона, а над черным силуэтом здания расцвела рыжая полоса заката. Я хлопаю глазами, совсем потеряв ориентацию, и еще долго пытаюсь понять, где, черт возьми, я нахожусь. Наконец узнаю свою гостиницу.

– Не думаю, что тебе стоит сейчас оставаться одной, – роняет Шон, запирая машину. Я шаркаю рядом, вылитая зомби, и едва могу заставить себя поднять глаза. С самого начала я надеялась услышать именно эти слова, и теперь, когда они произнесены, больше ничего уже не имеет значения.

– Позвоню кому‑нибудь, попрошу приглядеть за тобой, – добавляет он. Моим мнением даже не интересуется.

– Нет. Хочу побыть одна.

Шон бросает на меня хмурый, недоверчивый взгляд.

– Я устала. Просто хочу принять ванну и завалиться спать. Не уверена, что прямо сейчас мне пригодится коп в форме, который станет топтаться у кровати, наблюдая, как я сплю. Благодарю за понимание.

– Ты уверена?

– Никто не знает, что я здесь, – говорю я. – У входа есть охрана, да и камеры тут повсюду. Это же гостиница.

– Мне нужно, чтобы ты сидела тихо, пока я не выйду на связь.

– Так и поступлю. Куда, по-твоему, я могу деться?

Шон смотрит на меня так, будто предпочел бы не слышать ответа на этот вопрос. Похоже, ход наших мыслей примерно одинаков.

– Обещай мне, что никуда не отлучишься. Даже на пять минут.

– Обещаю.

Шон – не единственный, у кого отлично выходит давать заведомо невыполнимые обещания.

* * *

В холле отеля стоит одинокий стол с компьютером. Он бросается в глаза издалека, потому что аппарат – из доисторических, с серым выпуклым монитором. Это неважно: для моих целей последний писк технологий и не требуется. На стойке регистрации я уточняю условия, и дежурная администраторша, смерив меня странноватым взглядом, все же сообщает, что в течение десяти минут я смогу пользоваться компьютером совершенно бесплатно.

Десяти минут мне должно хватить. Я опускаюсь в потертое кресло и открываю окно браузера.

Линден Джейкс… Если только это ты постарался, мразь этакая, клянусь: на первом же автобусе я примчусь в тот крысиный угол, куда ты, черт возьми, забился, и, орудуя ржавым садовым секатором, внесу в анатомию твоего тела кое‑какие разительные перемены. У меня так трясутся руки, что трудно печатать, – хотя это скорее связано с окончанием действия препаратов, чем с праведным гневом. Таблеткам придется подождать.

Отыскать его удается не сразу. Мои десять минут наверняка давно истекли: администраторша за стойкой уже не сводит с меня недоброго взгляда. И вот, наконец, на сайте со списками выпускников я нахожу ссылку, которая приводит меня в социальную сеть, где у него имеется свой профиль. Л. Итан Джейкс, как он теперь себя величает, оказывается смазливого вида блондином, который, видимо, раньше занимался спортом, но потом забросил. Растущего брюшка не могут скрыть даже лестные ракурсы его фотографий. Это точно тот самый, можно не сомневаться. Уже два года как обосновался в Коннектикуте; в профиле особо указано, что прежде он преподавал в средней школе, а теперь работает в какой‑то компании. У него милая невеста с безвольным подбородком и честным прямым взглядом.

Кроме того, он постит как заведенный. Приходится долго листать все второстепенные детали его будней, заметки о пробежках, фотографии кулинарных шедевров, улыбчивой невесты и скучающей собаки, пока я наконец не нахожу самые важные даты. В тот день, когда пропала Оливия, он запостил четыре отдельных сообщения. Он пообедал в каком‑то мексиканском заведении с невестой и друзьями; под дрянным снимком хмельного мистера Джейкса в окружении закадычных собутыльников болтается несколько лайков. По статусам всей веселой компашки выясняю геолокацию. За тысячу миль отсюда. От школьницы Оливии.

Я не хуже других догадываюсь, что кто‑то умеет подделывать подобные вещи. И не сомневаюсь, что Шон докопается до истины, но уже начинаю понимать, что именно он в итоге выяснит. Джейкс все время находился там, где ему и полагалось. А я просто-напросто хваталась за соломинку: в глубине души я уже знаю, что Джейкс ни при чем. Виновник мог быть только один.

И я – единственная, кто видел этого самого виновника. Но я абсолютно бесполезна и ничем не могу помочь.

Глава девятнадцатая

Несмотря на то что мои десять бесплатных минут давно истекли, я все равно открываю новое окно и ввожу свой логин на сайте «Разговора-о-заговоре». Само собой, тема Оливии Шоу пользуется большим успехом.

Donttreadonme: Зацените, ребята. Свежий сюрприз от всеми обожаемой мамочки.

Ссылка ведет на клип из YouTube с отрывком моего злополучного общения с журналистами. Мой курсор уже замирает над кнопкой «Воспроизвести», но тут мне на глаза попадается нечто такое, что вмиг заставляет забыть о ролике.

В следующем же посте приведена ссылка на заметку в какой‑то желтой газетенке. Заголовок гласит: «ШОКИРУЮЩАЯ ПРАВДА ОБ ЭЛЛЕ САНТОС: Жертва похищения, чье дело озадачило всю страну». И буквами помельче: «Соседка и любовница Эллы не готова молчать».

Мои внутренности обращаются в лед, когда я перехожу по ссылке: неназванный источник с присвоенным псевдонимом «Наоми» с удовольствием повествует о том, как «Элла» подвизалась трудиться в сфере интимных услуг, о ее многочисленных сексуальных партнерах.

Много раз после ее появлений у себя я замечала пропажу вещей, личных вещей вроде нижнего белья или другой одежды. Однажды она взяла флакон моих любимых духов и распылила их на собственные тряпки. Я всегда ей сочувствовала, зная о тяжести ее травм, и не хотела бы вовлечь в лишние неприятности…

Если я стану читать дальше, меня обязательно вывернет наизнанку. Ну, или я сама сделаю что‑нибудь, о чем потом пожалею. В общем, усилием воли я сворачиваю страницу с газетной статьей, с трудом сдерживая бурлящее в груди негодование. Наталья, подлая же сучара!

А вот посетители форума, напротив, резвятся от души.

Roswell82: Я тут покопался, у нее солидный такой список арестов.

Salem_baby: Зачем ее вообще потащили на телевидение? Ей и впрямь ума хватит натворить бед. И дочь свою сама могла грохнуть, с нее станется lol

Roswell82: вот, она верняк слетела с катушек.

Mike6669: Черт с ним, а я бы все равно ей вдул, lol lol

OliviaShawsDaddy:: P: P

Donttreadonme: чувак!

OliviaShawsDaddy: Эй, парни, у меня есть своя теория. Готов спорить, она все это время была заодно со своим предполагаемым похитителем. Вероятно, даже помогла ему сцапать девчонку. Я читал про такое, нечто вроде стокгольмского синдрома, с налета не разберешь.

Donttreadonme: Полная шиза, но в чем‑то даже правдоподобно.

OliviaShawsDaddy: а разве не очевидно, что именно поэтому она так и не сдала его? Наверняка они потихоньку перепихивались все эти годы

Roswell82: псих

OliviaShawsDaddy: ты чего, бро

Roswell82: Я про нее: P

Roswell82: А кто‑нибудь вообще в курсе, @lostgirl14 что‑то писала? У нее должны быть свои теории. Нормальные, а не этот дерьмовый изврат типа твоей, @OliviaShawsDaddy.

Donttreadonme: у нее зеленый огонек под статусом, она и сейчас на форуме, просто молчит

Donttreadonme: эй ты, хватит прятаться, @lostgirl14

Roswell82: Бьюсь об заклад, дело и выеденного яйца не стоит. Там что‑то реально очень простое и отстойное, типа предки сами ее случайно замочили.

Donttreadonme: да, но при чем тут Морено? или проще называть ее Сантос? lol Я и теперь считаю, что она сама похитила дочь. Или, на худой конец, имеет к этому отношение

OliviaShawsDaddy: может, помогает родителям навести туман

Roswell82: Вообще бред бессвязный.

Roswell82: Такая бы не смогла провернуть что‑то подобное и не оставить ни единой улики.

Над значком моей лички мигает цифра 10+. Замерев, я жму туда.

Первые два или три привета – от других пользователей форума, ожидаемо интересующихся темой Эллы Сантос. А вот четвертый датирован двумя днями ранее, в теме сообщения пусто. Его прислал пользователь под неизвестным мне ником, и, вопреки здравому смыслу, я открываю сообщение.

И вижу свою фотографию – ту же самую, что была размещена в главной теме об Оливии, только без вмешательства «Фотошопа», – и наконец могу ясно определить, где сделан снимок: я выхожу из подъезда своего дома, и то, как я щурюсь от солнца, указывает на раннее утро.

Утро того дня, когда обчистили мою квартиру. Или раньше?

Остальные сообщения – от таких же пользователей с одноразовыми никами, и в каждом – моя фотография. Вот я стою на крыльце у дома Натальи. Курю с Шоном возле полицейского участка. Сажусь в его машину.

Вскинув голову, я оглядываюсь: администраторша клюет носом за своей стойкой. Кроме нее, в холле пусто.

Дерьмо.

Едва не перевернув стул, я вскакиваю из-за компьютера, чтобы сбежать наверх. Мой номер похож на клетку пастельных тонов, и я мечусь по ней из угла в угол, подгоняемая нервной энергией, которая бешено циркулирует в конечностях. Мои запасы таблеток на исходе, поэтому я бросаюсь к гостиничному мини-бару. Опрокидываю над жадно распахнутым ртом одну крошечную бутылочку, а затем и вторую, и третью. На этикетки особо даже не смотрю. Часть жидкости из третьей склянки плещет не в то горло, и я сгибаюсь пополам, пытаясь откашляться. Спиртное обжигает слизистую носа, и по лицу свободно текут слезы; едва вернув себе способность дышать, я замечаю приятное помутнение в мозгах, – выпивка действует быстро. Я заливаю в себя последнюю бутылочку, какой‑то приторно-сладкий ликер, от которого меня всю корежит. Дешевое пойло на основе солода, и надолго его не хватит, так что к моменту прибытия сюда дилера я опять протрезвею и смогу соображать.

Точно. Для этого сначала придется позвонить ему. Достаю свою мобилу и жму контакт, означенный как «Знакомый по забегам».

Как обычно, Сладкий тут же берет трубку.

– Принцесса. Чем могу помочь?

Список моих покупок он и наизусть уже мог бы выучить. Уже сообщив Сладкому, где остановилась, я спохватываюсь, что это была не лучшая идея, но тот уже дал отбой.

Для торговца препаратами Сладкий надежен как сам черт и на удивление пунктуален. По нему хоть часы сверяй. Не проходит и двадцати минут, как он уже стучит в дверь моего номера. Заглянув мне за плечо, присвистывает.

– Ух ты! Живешь в роскоши. А что случилось? Наконец‑то нашла себе богатенького ухажера?

Все бы ему потешаться. Даже отбросам вроде Сладкого известно, что я – товар бракованный.

– У меня временные проблемы с хозяином квартиры, – бесхитростно вру я. Плевать мне, что там думает Сладкий… я просто хочу получить свои таблы.

– Эй… – Острозубая ухмылка моего дилера, расширяясь, ползет в стороны. – Если тебе негде перекантоваться…

– Даже не мечтай.

Сладкий живет в убогой квартирке на верхнем этаже, которую имеет наглость называть «мой пентхаус».

– А что? Я всегда рад визитам королевских особ, – весело хмыкает он.

– Сахарку подсыпешь или нет?

Он как бы невзначай бросает взгляд себе за спину, и глупая ухмылка исчезает без следа. Делу время, потехе – час.

– Не в коридоре.

Мне бы очень не хотелось впускать Сладкого к себе, в свой номер, в свое жизненное пространство. Но он, легонько поведя бровью в конец коридора, где висит камера наблюдения, не оставляет мне иного выбора.

Как только Сладкий делает шаг в дверной проем, я заступаю ему путь, чтобы он не протопал дальше. Он же проявляет настойчивость и выгибает шею, осматривая углы номера. От этой нежеланной близости волоски вдоль моей спины спешат встать дыбом.

Порывшись в бездонных карманах мешковатых брюк, Сладкий достает свой ассортимент. Я отсчитываю таблетки: «Оксикодон», «Аддералл» [15], «Ксанакс». Святая троица, способная изгнать из этого мира все горести, какие только может подкинуть человеку жизнь. «Золпидема» [16] нет, к сожалению, – зато в моем рецепте, скорее всего, еще наберется пара невыкупленных порций.

Сладкий называет мне свой ценник, и, как обычно, тот намного превышает аптечную стоимость таблеток, но прямо сейчас мне все равно. Дожидаясь дилера, я спустилась к банкомату, где выгребла все, что только оставалось на моем счету, – последние крохи зарплат из «Серебряной пули». Я стараюсь не задумываться о том, у меня за душой нет ничего, кроме этих купюр, смятых в ладони. Стараюсь не вспоминать о том, что мне вот-вот может понадобиться новая работа и что никто в здравом уме не захочет меня нанять.

Отсчитываю двадцатки. Приложив на прощанье пару пальцев к козырьку своей бейсбольной кепки, Сладкий – наконец‑то! – разворачивается к двери.

– Если еще что‑нибудь понадобится, ты знаешь, где меня найти.

– А то, – копирую я его кривую ухмылку.

Стоит двери захлопнуться за Сладким, и моя грудь сразу полнится немыслимым чувством облегчения. Хотя, возможно, таблетки в моем кармане тоже имеют к этому какое‑то отношение.

Первым делом я отправляюсь в ванную, чтобы учредить новый тайничок. У меня нет времени на особую изобретательность, но я не верю в полностью лишенный любопытства гостиничный персонал. Пластиковая баночка из-под витаминок достаточно неприметна, чтобы стоять на самом виду, поэтому я ставлю ее на полку за зеркалом шкафчика, среди множества потертых тюбиков с косметикой, которые выуживаю со дна рюкзака. Простая девушка, которая старается следить за своей внешностью и вовремя получать «полезный алфавит».

Я выбираю «Аддералл» и глотаю его. Немного подумав, принимаю еще одну пилюлю. Если приму больше, меня начнет трясти… Или, как вариант, я просто проглочу весь свой запас.

Для того, что я задумала, нужно быть во всеоружии.

* * *

После тридцати пяти мучительных минут разговора по телефону со страховой компанией я закрываю штраф своей последней еще действующей кредитной картой, скрипнув зубами при виде астрономической суммы на платежке. Зато теперь машина ждет меня на стоянке, и она снова моя. Как бы там ни было. Выглядит драндулет гораздо хуже, чем мне помнится, – но, пока он еще способен передвигаться самостоятельно, по фигу.

Еще через полчаса я паркую свою покореженную тачку у обочины напротив дома Шоу. Особняк выглядит безжизненным, все окна закрыты шторами, но две машины на подъездной дорожке подсказывают, что хозяева все‑таки дома. Что я выпустила из виду при первом визите, так это сложное устройство их дверного звонка: целая система с переговорным механизмом, глазком камеры и, похоже, датчиком движения. Я звоню и звоню, без всякого толку. Не игнорируй меня, лживый козел. Думаешь, если притвориться, что меня тут нет, я уйду? Перехожу на стук (сперва легонько, потом принимаюсь колотить в дверь со всех сил) и вскоре слышу торопливые шаги.

Жаклин Шоу выглядит хрупкой, ее кожа кажется почти прозрачной без макияжа. Она непонимающе моргает набухшими красными веками, и яростная тирада, готовая сорваться с моего языка, сразу куда‑то исчезает.

– Можно войти? – скулю я. Ничуть бы не удивилась, захлопни Жаклин дверь у меня перед носом, но та лишь кивает и отходит в сторону.

При выключенном свете дом напоминает похоронное бюро после окончания рабочего дня. Кажется, все здесь покрыто тонким слоем пыли, который сгладил углы и приглушил цвета. Я замечаю, что со стен пропали картины, оставив после себя едва заметные темные прямоугольники.

– Все в порядке? – интересуется Жаклин, хотя, судя по всему, этот вопрос мне стоило бы задать первой. Ее лицо настолько осунулось, что тени под и без того острыми скулами обратились в темные ущелья.

Не в порядке, вообще‑то. Но прежде чем я успеваю что‑то сказать, сверху доносятся грохот захлопнувшейся двери и гулкие шаги. Секунду спустя в дверном проеме появляется Том Шоу, который выглядит едва ли лучше Жаклин; видимо, стресс начал сказываться и на нем. Но если к Жаклин я испытываю что‑то вроде новорожденного сочувствия, то измятая футболка и мешки под глазами ее мужа приводят меня в ярость.

При виде меня Том безвольно опускает плечи.

– Господи. Лэйни, это ты…

А кого, интересно, он ждал увидеть на своем пороге? Беззаботную Оливию со школьным рюкзачком?

Том трет лицо обеими руками.

– Что‑нибудь… что‑то новое? Если ты… если ты что‑то вспомнила, лучше сразу звони детективу Ортису.

– Ничего я не вспомнила, – сипло признаюсь я. Пружина волнения разворачивается под моими ребрами, заводя гнев. – Но, возможно, настала ваша очередь попытаться.

Жаклин делает шаг ближе. Том вонзает в меня взгляд, исполненный раздражения.

– Что…

– Линден Джейкс! – огрызаюсь я.

Где‑то в стороне Жаклин издает придушенный писк. Глаза Тома Шоу сужаются; назревает буря.

– Я обсудил эту тему с детективом Ортисом, – сообщает он ровным тоном. – И не собираюсь повторяться ради твоего просвещения. Не говоря уже о том, что это вообще не твое дело и тебе не следовало об этом знать.

– Ну, уже поздно, – угрюмо возражаю я.

– Это личное дело, – обрывает меня Том. – Оно касается моей семьи. И моей дочери!

Каждый слог исполняется отдельно, гневным стаккато, а слова «моей» выделяются особым нажимом.

– Значит, вы решили, это не настолько важно, чтобы поднимать тему? – уточняю я, чувствуя, как дрожат мои губы. Меня опять начинает мутить, и я понимаю, что прилив сил не продлится долго. Я рухну, и очень скоро.

Жаклин подступает ближе, простирая ко мне руки:

– Лэйни…

Шоу вонзает в свою жену ледяной взгляд.

– Что, если это действительно он? – бормочу я. – Что, если он… что, если…

– Нет, не он! – взрывается Шоу. – Он Оливию и пальцем не тронул, ясно? Вот почему нам пришлось уладить дело без вмешательства полиции. Мы заставили школу уволить учителя, потому что я просто не мог оставить все как есть, ясно? Поползли бы слухи, все бы узнали о моей дочери. А ей было всего восемь. Неужели так сложно это понять?

– А что тут понимать?

– Та женщина, Маркес, которая все видела… – снова трет глаза Том. – Она рассказала правду.

У меня слабеют ноги. Я чувствую, что скоро упаду без сил, и ничего не могу с этим поделать.

– Но Оливия… она же сказала вам с Жаклин…

– Оливия, – говорит он, с горечью сплевывая каждый слог, – практически во всем призналась. Она сама сделала то, о чем они говорили. Не имела в виду ничего плохого. Похоже, увидела в Интернете или еще где‑нибудь, ты же сама знаешь, как это бывает: родительский контроль не всеохватен. А Оливия, она всегда была такой. Действовала, толком не думая. Следовала любому импульсу, творила все, что взбредет в голову. Такая вот неудержимая…

Исчерпав горькие слова, Том тяжело вздыхает.

– И что, черт возьми, нам было делать?

Ума не приложу. Серьезно поговорить с дочерью? Или, может, обратиться к помощи психологов? Но я решаю держать рот на замке – и к лучшему, потому что сама не очень‑то доверяю своему языку. Стоит только открыть рот, и оттуда того и гляди выскочит что‑то обидное и непристойное.

– Не представляю, чего я ожидал… – устало тянет Том Шоу, будто недавняя вспышка отняла у него последние силы. – Жаклин не знала ее историю, а я был в курсе с самого начала. Неприятно это признавать, и я презираю себя за эти мысли, но после того случая начал задумываться.

– О том, что за барахло тебе всучили? – не выдерживаю я. Прямо сейчас я ни к кому на земле не испытываю такой жгучей ненависти. Хочется пробить Тому в челюсть и смести это выражение с его лица, желательно заодно с парой зубов.

– Ну же, Лэйни. Поставь себя на мое место. Сама бы не задумалась?

– Том! – пронзительно осаждает мужа Жаклин.

– Стала бы я винить восьмилетнюю девочку за то, что ее отец совершил задолго до ее рождения?

Вместо ответа Том Шоу издает протяжный стон. Еще какое‑то время он меряет комнату шагами, не произнося ни слова.

– Черт… – Замерев, он прикрывает лицо ладонями. – Черт, черт… Просто послушайте меня. Сам не знаю, что за чертов бред я несу…

Я стою в центре комнаты, сжимая кулаки; ему‑то, конечно, невдомек – мои пальцы спрятаны за опущенными рукавами. Я – грозовое облако, в котором бьется сердце, кипит кровь и клокочет гнев.

– Лэйни… – Жаклин протягивает руку, чтобы коснуться моего локтя. Должно быть, в ее памяти еще сохранились последствия нашего первого физического контакта, потому что ее идеально наманикюренная ручка повисает в нескольких сантиметрах от катышков синтетики на моем рукаве. – Мне так жаль. Он просто…

Ей требуется время, чтобы перевести дыхание.

– Мы любили Оливию. Правда, любили. Больше, чем…

Больше, чем смогла бы я. Да, мне это известно.

– Больше всего на свете, – тихо заканчивает Жаклин. Только тут я замечаю впервые прозвучавшее прошедшее время глагола «любить».

* * *

– Тебе пора, – сухо сообщает мне Том. И обнимает при этом жену, которая выглядит готовой разрыдаться.

Как будто это я, на хрен, виновата. Я молча качаю головой.

– Тебе действительно стоит уйти. Или мне придется принять меры, чтобы выставить тебя вон.

В меня летит почти осязаемая стрела взгляда, полного угрозы. В своем доме Том Шоу обладает всей полнотой власти и ясно дает это понять.

Тогда как я… Я – все та же, какой была всегда. Ни имени, ни воли. Я способна разве что наблюдать со стороны, не в силах ничего изменить.

Жаклин шепчет имя мужа – достаточно громко, чтобы я расслышала напряжение и упрек.

– Хочешь, я позвоню кому‑нибудь? – спрашивает Жаклин в следующую секунду, и до меня не сразу доходит, что она обращается ко мне. Я качаю головой. – У тебя недостаточно здоровый вид, чтобы садиться за руль, – продолжает она, и доброе участие в ее голосе прошито стальной нитью.

– Джеки… – роняет Том Шоу.

– Я не дам выкинуть ее из дома в таком состоянии, – заявляет Жаклин. Говорит в третьем лице, словно я не стою тут же, рядом. Мои кулаки опять сжимаются, сами по себе.

– Она врывается сюда, угрожает, а ты…

– Никому она не угрожала. Только посмотри на нее, ради бога. Она так же потрясена, как и мы…

– Мне все же пора уходить, – вскидываю я голову, решив избавить их от страданий.

– Не обсуждается, – отрезает Жаклин.

– Я звоню детективу Ортису, – объявляет Том Шоу. – Пусть сам с этим разберется.

– Нет! – Слово вырывается из меня прежде, чем я успеваю захлопнуть рот. – Вы. Вы сами сказали, что я могу приходить в любое время.

Последнее адресовано Жаклин, которая отчаянно старается избежать моего прямого взгляда.

– Мы можем поговорить? – спрашивает у нее муж. – В гостиной?

На этом они оба уходят, оставляя меня одну. Том не спешит прикрыть за собой дверь, но в итоге делает это, с громким щелчком дверной ручки. Я жду пару биений сердца, а потом прижимаюсь к прохладным гладко отполированным стенным панелям, но не могу разобрать ни звука. Оно и понятно: в особняке семейства Шоу стены возведены не из фанеры, как в гостинице или в моей старой квартире.

Я знаю, что времени в моем распоряжении негусто, и поэтому решаю осмотреться. Подбегаю к сумочке Жаклин, которая небрежно брошена на столике у стены, под вазой с каллами – или, может, это орхидеи, кто их разберет… Когда я провожу кончиком пальца по нежному белому лепестку, цветок определенно оказывается настоящим. Ноготь оставляет полупрозрачный след, а в лицо мне ударяет тонкий аромат. Да, свежие натуральные цветы. Как в такое время Шоу не забывают вовремя менять букеты? Хотя, возможно, у них есть помощники, которые делают это на постоянной основе, а супруги просто не стали отменять заказ…

Бросив опасливый взгляд на дверь, я поднимаю сумочку и расстегиваю молнию. Одной этой штучки, если сдать в ломбард, мне хватило бы на месяц жизни, включая аренду за жилье и таблетки: мягкая, кремового цвета кожа с неброским логотипом дизайнера, вышитым золотой нитью на подкладке внутри. Кошелек той же работы лежит на дне, и, превозмогая укол раскаяния, я заглядываю в него. Там целая пачка золотых и черных кредитных карт, которые мне не особо пригодились бы, и никакой наличности. Ну, естественно. Зачем кому‑то вроде Жаклин таскать с собой обычные деньги?

Я еще раз бросаю взгляд на дверь: о чем бы ни шел разговор, супруги все еще увлечены им. Поэтому я возвращаюсь к бумажнику. В надежде найти деньги расстегиваю молнию другого отделения, и у меня тут же перехватывает дыхание.

Фотокарточка в прозрачном пластиковом вкладыше, уменьшенная копия семейного портрета, который я уже видела в рамке, на стене в этом самом доме: Том, Жаклин и Оливия на непримечательном уличном фоне. Присмотревшись, я понимаю, что фотография не идентична; она явно сделана там же и тогда же, но отличается. Снимок наверняка забраковали как неудачный, но Жаклин по какой‑то причине решила его сохранить. Том и Жаклин бодро и весело глядят вперед, в неведомое будущее, тогда как Оливия отвлеклась и смотрит чуть в сторону, за пределы невидимой рамки. На ее губках бантиком нет улыбки; они сжаты, тонки и серьезны. Поднеся фотографию ближе к глазам, я поражаюсь нашему сходству. Не только в чертах, но и в выражении лиц: именно такое я замечаю всякий раз, когда случайно ловлю свое отражение в чем‑то отполированном, не успев натянуть на себя пустую, благообразную маску.

Странное чувство разливается в моей груди, горячее и в то же время тянущее, а разум чуть мутнеет по краям: так бывает, если немного перестараться со спиртным, запивая очередную порцию обезболивающего. Я уже собираюсь закрыть бумажник и вернуть на место, когда вдруг замечаю краешек другой фотографии, подсунутой под первую. Цепляю этот край ногтями, чтобы вытянуть на свет.

Вторая фотография совершенно не похожа на тот снимок, под которым была спрятана. Снятый без подготовки, слегка засвеченный кадр был, вероятно, сделан камерой телефона, а потом распечатан. На нем изображены Оливия – эти ее кудри трудно спутать – и неизвестная мне девушка: обе смеются и поднимают рожки с мороженым, хвастая ими как трофеями. Оливия выглядит совсем юной, здесь у нее более короткая стрижка, а лицо – почти круглое за счет пухленьких щечек. Тут моей дочке лет семь или восемь, не больше. Я внимательно разглядываю лицо девушки на зернистом снимке. Она похожа на Жаклин, у нее тот же разрез глаз и лицо в форме сердечка. Передо мной – более молодая и симпатичная версия Жаклин Шоу.

Шевеление за дверью заставляет меня поспешно уложить фотографию на место, а бумажник бросить в сумочку. Даже огромная доза успокаивающих препаратов в моем организме не может заставить сердце биться помедленней, но мне везет – в комнату никто так и не вошел. Вернувшись к сумочке, я достаю мобильник Жаклин, который запрашивает код. Гадаю я не долго и не слишком удивляюсь, успешно разблокировав телефон с первой же попытки: код – день рождения Оливии.

Жаклин относится к тем дотошным людям, у кого к имени каждого контакта прикреплены аватарка, номер домашнего телефона и адрес, с указанием дней рождений и прочих полезных сведений. Я листаю ее контакты, пока не нахожу имя «Хасинта», после чего копирую номер с адресом в свой собственный телефон. Вернув мобильник Жаклин на место, я аккуратно застегиваю молнию на сумочке. Задержав дыхание, прислушиваюсь.

Спор за тяжелой дверью продолжается. Никакая звукоизоляция не скроет этого, даже если слова приглушены стенами, а я бессильна разобрать их смысл. Так или иначе, хозяйка дома что‑то кричит, а хозяин отвечает ей с тем же пылом.

Еще раз напоследок оглядываюсь вокруг. С меня довольно, да и дел выше крыши.

Поэтому я оставляю увлеченных перебранкой супругов и, никем не замеченная и не услышанная, выскальзываю из дома через парадную дверь.

В машине мне приходится некоторое время посидеть не шевелясь, тратя драгоценные минуты на то, чтобы привести себя в нужное для управления автомобилем состояние. Садиться за руль, вообще говоря, не стоило бы, не дай бог попасться в лапы дорожному патрулю. Потеря прав стала бы наименьшей из проблем, учитывая историю моих приводов и все остальное. Впрочем, выбора у меня нет.

К счастью, поездка в Веджвуд проходит без приключений, и четверть часа спустя я уже подъезжаю к небольшому, но ухоженному бунгало по нужному адресу. Хасинта, судя по всему, все еще живет с родителями и, если я правильно помню из заметок в новостных сайтах и газетах, учится в Сиэтлском универе то ли на психолога, то ли на социолога – какую‑то специальность, приличествующую девушкам среднего класса.

Дом отличается от прочих нарочитой аккуратностью, но при этом прекрасно вписывается в общее окружение. Два окна освещены, но, сколько я ни вытягиваю шею, из-за занавесок ни черта не видать. На подъездной дорожке стоят две машины: серебристое двухдверное купе и один из броских «Мини Куперов» из серии «под драгоценности» – принадлежащий Хасинте, полагаю. Под навесом позади дома стоит и третья: белый внедорожник. Он выглядит… обычным.

Может, Шон прав и мне действительно стоит обратится за помощью к специалистам? Кажется, я схожу с ума.

Я почти проехала мимо, но нажать на педаль тормоза никак не получается. Дрожь пробегает сквозь все мое существо, и я продолжаю движение, пока дом не исчезает из виду. Только тогда я сбрасываю скорость и останавливаюсь.

Что, черт возьми, я делаю? Вдруг, стоит мне объявиться на пороге Хасинты, она тут же вызовет полицию – причем с полным на то основанием? Я даже не знаю, как много Жаклин рассказала ей обо мне. К тому же если родители Хасинты тоже дома, мне придется объяснять им ситуацию, а я ни сном ни духом, что говорить…

Праздно посидев за рулем с минуту, я достаю мобильник и набираю ее номер. Пульс колотит мне в уши, заглушая гудки. Боже, пусть это окажется номер сотового, а не городского!

Я хорошо представляю себе, как девушка, колеблясь, изучает незнакомые цифры на дисплее. Хасинта отвечает после четырех или пяти гудков, когда я уже начинаю расслабляться в надежде, что звонок будет перенаправлен на голосовую почту и моя проблема растает сама собой.

Настороженное «Алло?» прямо в ухе застает меня врасплох, потому что я не слышала никаких щелчков. Голос немного сипит, в нем слышны ржавые нотки недавних слез.

– Привет, – говорю я. – Вы… вы Хасинта? Хасинта Веласкес?

Тишина.

– Да… Кто это? Вы из прессы?

– Нет, – спешу откреститься я. – Нет. Жаклин дала мне ваш номер… – Ложь сама льется с губ, естественно и легко. – Даже не знаю, говорила ли она вам обо мне…

Шорох, который я сначала принимаю за обычные помехи на линии, оказывается резким вдохом Хасинты. И в наступившем после этого свинцовом молчании я вдруг, с легким потрясением как от мелькнувшей электрической искры, понимаю, что ей точно известно, кто я такая. Заговорив вновь, Хасинта называет неверное имя – и я передергиваюсь всем телом, одновременно радуясь, что она меня не видит.

– Теперь меня зовут Лэйни… – осторожно поправляю я. Девушка начинает сбивчиво извиняться и, судя по тону, опять готова расплакаться; интуиция вкрадчиво шепчет, что прямо сейчас Хасинта купится на все, что я ей наплету, и сделает все, о чем попрошу. Неодолимая сила вины. Я ощущаю себя хитрой мерзавкой из-за того, что готовлюсь воспользоваться этой силой как рычагом, хотя мое шестое чувство наркоманки давно должно было бы истребить во мне всякий стыд. По крайней мере, на время действия препаратов.

Хасинта соглашается встретиться со мной через несколько минут за чашечкой кофе. Я паркую машину перед маленькой круглосуточной кофейней и прячусь в туалете, надеясь сперва убедиться, что она придет в одиночестве. Надо сказать, ее появление трудно было бы пропустить. Хасинта заметно выше своей сестры и при этом настоящая красавица, хотя прямо сейчас пребывает в растрепанных чувствах, в точности как и я. Одевалась наверняка в спешке: на ней пуловер с логотипом университета, свободные брюки и замшевые ботиночки. Темные волосы свисают по сторонам лица. Видать, давно их не мыла, хотя не мне судить.

Когда я наконец покидаю стенную нишу возле уборной, то вижу на лице Хасинты точное отражение собственных мыслей. Я выгляжу иначе, чем она ожидала, – что бы это ни значило. В этот поздний час в кофейне немноголюдно: лишь несколько хипстеров прячутся за светящимися логотипами на крышках своих ноутбуков да за стойкой одиноко скучает бариста. Кажется, он не замечает и не парится о том, что мы обошлись без заказов; это хорошо. Кофе за доллар – вот все, что я могла бы сейчас себе позволить, и не похоже, что в здешнем меню отыщется такая строчка.

– Лэйни… – говорит она, словно пробуя мое имя на вкус.

– Точно.

Надеюсь, она не начнет с уже привычного: «Боже мой, ты не представляешь, как я сожалею обо всем, что с тобой случилось», и так далее. Но ее усталые глаза, обведенные темными кругами, довольно проницательны, и она молчит. Коротко кивнув друг дружке, мы усаживаемся.

– Что именно рассказала вам Жаклин?

– Не особо много, – с неохотой признаю я. Рано или поздно выяснится, что Жаклин не только ничего мне не говорила, но и не давала ни номера телефона, ни адреса. – Только что вы забираете ее из школы…

– Три раза в неделю, – перебивает Хасинта. – Когда мои занятия заканчиваются раньше, чем…

Она берет паузу, чтобы подвернуть затасканный подол своего пуловера.

– Остальные два раза Джеки забирает сама. Забирала то есть… – Она прочищает горло и добавляет, даже не знаю зачем: – Я так делаю еще со старших классов. Мне всегда нравилось нянчиться с Оли. Да чего там, я практически жила у Джеки и Тома…

Даже если Хасинта выглядит расстроенной и неухоженной, большие оленьи глаза не дают пасть ее образу красотки. Вот Жаклин, та вооружается дисциплиной, тщательно следя за своей внешностью, но Хасинте это без надобности: свою красоту она получила естественным путем. Что заставляет меня задуматься, нет ли между сестрами необъявленного соперничества. Способна ли Джеки, назовем ее так, ощущать мир и спокойствие в собственном доме, когда в любое время суток у них в гостях может обосноваться эта инженю?

Подобные грязные мысли оставляют во рту неприятный привкус, меня аж передергивает. Неужели все, о чем я способна думать… все, что я чувствую… обязано нести в себе какое‑то уродство? Это из-за того, что сотворил со мной мой похититель? Или, допустим на секунду, я просто родилась такой? Или, боже упаси, та наркота, которую принимала Вэл по ходу беременности, как‑то сказалась на моем мозге?

Хасинта неправильно истолковывает мое молчание.

– Раньше я жила в общежитии… – Словно стесняясь, она комкает подол своего пуловера. – А сейчас в академическом отпуске. С тех пор как…

Она сглатывает набухший в горле ком, и мне уже необязательно слышать концовку фразы. Чем мне следует на это ответить? «Мне так жаль?» «Не сомневаюсь, что бы ни случилось дальше, ваше будущее останется таким же радужным?»

Нравится кому‑то или нет, но Хасинта с ее безупречно чистыми порами кожи лица, с ее умилительной машиной-малюткой и с дипломом колледжа – еще одно напоминание о персоне, которой я так и не смогла стать. Запросто могу вообразить, что через несколько лет Оливия будет неотличима от своей тетки.

Вот только теперь всем этим мечтам положен конец.

– Что еще вам рассказала Джеки? – спрашивает она.

Хасинта выглядит так, будто я вытащила ее из постели, но ее взгляд до странности пронзителен и тверд. От него по спине у меня пробегает дрожь, и я вдруг перестаю понимать, кто из нас играет чужую роль, добывая информацию под видом попытки сблизиться перед лицом трагедии. Что ж, Хасинту ждет сюрприз. Может, она и изучает психологию или что‑то в этом роде, но у меня есть опыт, который ей и в самых страшных кошмарах не снился. Уж с нею я как‑нибудь справлюсь.

– Мне просто хотелось расспросить вас кое о чем, – говорю я.

– Лучше спросите у Джеки.

– Я хотела пообщаться именно с вами. И поэтому надеялась встретиться лично. Мне нужно поговорить. С кем‑то еще, кто… знал Оливию.

Хасинта тихо вздыхает. Ее взгляд смягчается, а поза становится чуть свободнее. Едва заметные перемены, но мне они очевидны. Именно так я веду себя, когда медсестра в клинике сообщает, что я благополучно прошла тест на наркоту. Когда я понимаю, что прямо сейчас мне ничего не грозит.

– Вы не припоминаете никаких странных ситуаций? Еще до исчезновения Оливии.

Карие глаза Хасинты мигом возвращают себе прежнюю проницательность.

– Странных?

– Ну, необычных. Не только когда вы забирали Оливию. К вам кто‑нибудь подходил?

– В каком смысле? – хмурит она темные брови.

– Просто какой‑то мужчина подходил? И вроде как пытался за вами приударить, в таком роде. И вел себя странно?

Хасинта горько усмехается.

– Да вы хоть представляете, сколько раз в неделю ко мне подходят парни и ведут себя странно?

– Представляю… – Я заставляю себя улыбнуться, но Хасинта на это не покупается. В ее глазах поселяется недоверие.

– Я имею в виду, вам не приходилось говорить, что, дескать, нужно забрать из школы Оливию? Вообще хоть как‑то о ней упоминать?

– К чему конкретно вы клоните?

– Я вас ни в чем не обвиняю. Просто хочу знать. Все, что вы сможете вспомнить…

– Вы намекаете, что я как‑то привела к ней похитителя.

Это даже не вопрос.

– Нет же! – протестую я, хотя именно на такую возможность и намекала. Меня начинает трясти, пружина эмоций расправляется, выходя из-под контроля. – Нет, я…

– Послушайте, я уже все рассказала полиции, – сухо замечает Хасинта. Берет свою сумочку и, подняв, прижимает к груди в попытке защиты. – Если вам так уж нужны мои показания, почему бы не спросить у того детектива? Как там его звали… У Ортиса?

При упоминании о Шоне я вздрагиваю, и она это замечает. На лицо Хасинты возвращается выражение холодного спокойствия. Она отодвигает стул и начинает подниматься.

– Подождите…

– С меня довольно.

Я следую за ней к двери и выхожу на парковку. Моя догадка была верна: когда Хасинта достает из кармашка своего пуловера ключи, припаркованный неподалеку блестящий «Мини» цвета драгоценных каменьев сигналит ей о готовности отправиться в путь.

– Хасинта…

– Послушайте, Лэйни… – Она намеренно ставит в моем имени уродливое ударение, словно считая его скверной шуткой. – Вы считаете себя единственной, кто чувствует себя отвратительно из-за всего, что произошло? Думаете, вам известно, каково мне сейчас? Думаете, мне можно просто звякнуть ни с того ни с сего, а потом вести себя так, будто это я с какого‑то хрена во всем виновата?

– Это не…

– Думаете, вам одной хочется поскорее ее найти? Хочется, чтобы копы просто выполнили свою гребаную работу?

– Наверное, не единственной… – Мне едва удается выдержать, не качнувшись, яростный взгляд Хасинты. – Может, если бы копы немного лучше выполняли свою гребаную работу, Оливия была бы сейчас дома?

Ее реакция настолько сильна, что застает меня врасплох. Плечи Хасинты никнут, и вся она съеживается, будто от прямого удара в живот. Гнев исчезает с ее лица, оставляя после себя лишь предельную усталость и то выражение уязвимости, которое я время от времени привычно замечаю в зеркале.

– Черт, – дрожащим голосом тянет она. – Черт, мне так жаль…

На глаза Хасинте наворачиваются слезы, и она прикрывает лицо ладонями. И что мне теперь делать, броситься утешать? Поэтому я просто стою как дурочка и смотрю, как девушка рыдает, чувствуя себя одновременно свободной от оправданий и виноватой за эту свободу.

– Мне жаль, что это с вами случилось, – говорит Хасинта, собравшись с силами. Шмыгает носом и утирает его тыльной стороной ладони. – Правда, мне очень жаль. И, будьте уверены, я ни за что, никогда не допущу, чтобы с Оливией случилось что‑то подобное.

Жестокость слов совершенно не вяжется с мягким, мелодичным тоном ее голоса.

– А сейчас просто оставьте меня в покое, ладно?

Не дав мне времени ответить, Хасинта забирается в машину, возится с замком зажигания дольше необходимого – похоже, руки у нее дрожат не меньше моих собственных – и с визгом шин стартует со стоянки. Я оцепенело гляжу вслед, наблюдая за тем, как задние фары «Мини» растворяются вдали. Последние слова, сказанные Хасинтой, крутятся в моей голове, приобретая все более темные оттенки смысла.

Затем я долго иду к своей машине, забираюсь в нее, закрываю дверцу. И только тогда начинаю кричать.

Глава двадцатая

Когда я наконец решаюсь повернуть ключ в замке зажигания, это, к счастью, дает результат, и двигатель заходится в кашле, оживая. Я все еще дрожу, и машина нервным зигзагом пересекает парковку, чтобы выехать на улицу.

Теперь было бы неплохо понять, куда мне ехать. Только не в отель, к этому я еще не готова: смириться с мыслью, что буду в полном одиночестве сидеть в стерильном номере, дожидаясь, пока что‑то не произойдет, пока кто‑то не соизволит проведать меня или сообщить новости, пока Шон не вспомнит о моем существовании, никак не получится. Поэтому я наматываю круги по городу, пока руки не прекращают трястись, а мысли не становятся более-менее связными.

Я еду по почти пустынному хозяйственному проезду за рядом магазинов, направляясь в отель, когда вдруг замечаю, что за мной увязался «хвост».

Смотрю в зеркало заднего вида и, напрягая глаза, пытаюсь убедиться, что мне не померещилось. Позади угадывается машина с настолько тусклыми фарами, что их свет может показаться случайным отражением уличных фонарей в стеклах. Но когда я снова заглядываю в зеркало, ситуация не меняется – это определенно какой‑то автомобиль.

Может, Хасинта? Эта мысль приходит в голову первой, но ее я отбрасываю. Я не умею определять марку автомобиля по форме фар и по их высоте от земли, но это совершенно точно не «Мини Купер». Скорее, какой‑то внедорожник. И он постепенно приближается, сокращая расстояние между нами.

Мои сжимающие руль ладони становятся мокрыми от пота. Я давлю на педаль газа и мчусь вперед, превышая разрешенную скорость. В моем шатком состоянии всего одно неверное движение, всего один пропущенный поворот – и эта поездка станет для меня последней, и все же, как бы быстро я ни ехала, «хвост» не отстает. Напротив, догоняет. Я хорошо слышу (или мне только кажется, что слышу, в такой момент что угодно может почудиться) рев его мотора.

Отчаянно рискуя, я отвожу глаза от дороги. Машина находится в моей слепой зоне, и, пока я высматриваю ее, позади мигают фары. Включаются и выключаются, включаются и выключаются. Дважды. Я присматриваюсь, но сквозь тонированные стекла ни черта не видать.

Фары снова мигают. Прижмитесь к обочине.

Сложно судить, происходит ли это на самом деле. Вся погоня вполне может оказаться галлюцинацией. Но прямо сейчас кое в чем я абсолютно уверена: прижиматься к обочине и останавливаться не стоит.

Втопив в пол педаль газа, я сжимаю руль покрепче и перевожу взгляд с машины на пустой участок дороги перед собой. Уличных фонарей здесь нет – только светоотражающие знаки, которые вспыхивают в темноте, когда я проношусь мимо.

Водитель позади меня в свою очередь жмет на газ. Его автомобиль, страшно взревев, равняется с моим, и я не питаю иллюзий: моему доисторическому «Неону» ни за что не обогнать новенький внедорожник. Эта машина (то ли черная, то ли темно-синяя, насколько удается разобрать в полутьме) могла бы легко вырваться вперед, перегородить дорогу и вынудить меня затормозить, но отчего‑то не идет на подобный маневр.

Я вглядываюсь вперед, пытаясь сообразить, как далеко еще до нужного мне съезда с дороги – того, что ведет прямо к ярко освещенному монолиту гостиницы. Жаль, я не обращала внимания на указатели.

Внедорожник отстает, но не успеваю я вздохнуть с облегчением, как он таранит задний бампер старичка «Неона» с такой силой, что мою голову откидывает назад, а затем швыряет вперед, лбом в верхнюю дугу руля. Этот ужас длится всего только миг, растянувшийся на бесконечность: я ничего не вижу, кроме россыпи звезд, пока мой «Неон» на скорости почти сто миль в час несется куда‑то вперед, в распахнувшуюся пустоту.

Даже если я схожу с ума, ничего подобного мне и в полном бреду не могло бы привидеться. Вцепившись в руль, я вращаю его изо всех сил, чтобы в самый последний миг не вылететь за обочину. Шины издают жалобный визг, а глубоко в механических потрохах автомобиля что‑то громко щелкает и лязгает.

Внедорожник упорствует, не желая отставать. Клянусь, его тусклые фары выражают полнейшее самодовольство.

Уяснив, что ничего другого не остается, я жму на тормоза и съезжаю к обочине. Внедорожник сбрасывает скорость и останавливается позади; в его темном ветровом стекле я вижу отражение своего одинокого тормозного фонаря.

Двигатель «Неона» работает, и я впиваюсь ногтями в истертый пластик рулевого колеса. Моя нога, точно машинка татуировщика, отбивает мелкую нервную дробь, готовясь придавить педаль газа, а взгляд прикован к зеркалу заднего вида, где отражается внедорожник. Это зеркало разбилось больше года назад, и я так и не поменяла его, потому что даже затянутое паутиной трещин оно прекрасно справлялось со своей задачей, но теперь я беспощадно крою себя последними словами. Конечно, выделить на замену зеркала сотню баксов было нереально! Интересно, что такого я на них купила? Не иначе, косметику или наркоту.

И вот я сижу и вглядываюсь в разбитое зеркало. Изучаю машину своего преследователя, дожидаясь его дальнейших действий.

Он вот-вот вылезет наружу. Как без этого?

Но, едва только дверца со стороны водителя начинает открываться, я теряю самообладание. Моя нога бьет в педаль газа, и я с воем покрышек отрываюсь от обочины. Все, о чем я могу сейчас думать, – он впереди, впереди, впереди, этот манящий к себе съезд с дороги, он уже так близко! Знаю, что внедорожник следует за мной по пятам; в любую секунду блестящий хищный бампер врежется в мой бедный «Неон» и вышвырнет меня с дороги.

Но я не заглядываю в зеркало заднего вида. Просто веду машину.

В очередной поворот я вхожу на скорости, раз в пять превышающей разрешенную, и чуть не слетаю с водительского сиденья. «Неон» врывается на огромную, почти пустую стоянку – последнее препятствие, которое отделяет меня от безопасности отеля. Я выкручиваю руль, как настоящая автогонщица, и с бешеным заносом стопорюсь поперек сразу двух парковочных мест. Сердце стучит тяжелым молотом, когда я оборачиваюсь.

Внедорожника нет, будто никогда и не было. За двумя фонарями при въезде на гостиничную парковку – сплошная темень.

Плечи сводит судорогой оттого, что я отчаянно вцепилась в руль. Приходится обратиться к силе воли, чтобы вынудить пальцы постепенно разжаться и дать рукам упасть на колени. Морщась, я ощупываю шишку на своем лбу, под линией волос.

Она определенно настоящая.

Не стоит ли что‑то предпринять? Позвонить кому‑нибудь?

И что я скажу? «Ой, там была машина! Кажется, черная, или, может, синяя, или темно-серая, не знаю точно». – «Вы запомнили номер?» – «Нет, я его почти не видела, машина ехала слишком близко».

Выбравшись наружу, я обхожу свой «Неон». Будто разбитого переднего бампера было мало! Задний теперь выглядит ничуть не лучше, но это вряд ли кого‑то удивит. Скорее, люди заинтересуются, под действием каких веществ я садилась за руль, а на этот вопрос отвечать мне не хочется.

Пошатываясь, я бреду к гостинице. Администраторша за стойкой как‑то странно на меня смотрит, хотя прямо сейчас это легко объяснить либо моей паранойей, либо отходняком от таблеток. Я прокладываю маршрут к своему номеру, вставляю карточку-ключ в щель замка и только тогда замечаю полоску света, которая пробивается из-под плохо пригнанной двери.

Моя зависшая над дверной ручкой ладонь замирает в нерешительности. Я совершенно точно помню, что выключала свет перед уходом.

Только не это в придачу, не мой гостиничный номер. Куда я теперь денусь? Как объясню это Шону? Эта последняя мысль пугает меня больше, чем проблема бездомности.

За дверью что‑то скрипит (пружины кровати?), после чего раздаются тихие шаги, которые начинают приближаться к двери. Я едва успеваю отпрянуть, когда та распахивается.

Единственного взгляда мне достаточно, чтобы узнать широкоплечий силуэт, темнеющий на фоне тускло освещенной комнаты. Это Шон.

Глава двадцать первая

Застыв перед дверью своего номера, я начинаю было что‑то бормотать, но Шон широким жестом приглашает меня внутрь, и я подчиняюсь.

– Я только что разговаривал с Жаклин. Она на тебя не сердится, хотя ее муж, конечно, вне себя. Вообще, мне даже не хочется повторять все то, что он на меня вывалил, это едва ли что‑то изменит. И уж точно никому не поможет.

– А ты…

– Что я?

– Ты на меня злишься?

Шон вздыхает.

– Лэйн…

– Пожалуйста, – торопливо бормочу я, – не надо. Что бы ты ни собирался сказать, не надо.

– И что, по-твоему, я собирался сказать?

– Много чего. Обычные фразы. Просто дай я попытаюсь все объяснить.

– А что тут объяснять?

– Насчет Хасинты, – говорю я, спотыкаясь о собственные слова. Мне ясно, что с каждой секундой терпение Шона все больше иссякает, а мне так много нужно ему рассказать! – Хасинта, которая сестра. Тетя Оливии…

Это определение заставляет меня как-то поежиться.

– Она не все рассказала. Я не знаю, в чем дело, но…

Шон качает головой.

– Позволь мне самому разобраться с Хасинтой, хорошо?

– Ты сейчас о чем? Тебе…

«Тебе что‑то известно?» – собиралась спросить я, но Шон перебивает:

– Я сейчас о том, что собирать головоломки и общаться со свидетелями – моя работа. И мне бывает гораздо проще разговорить человека, когда никто не пытается потихоньку подобраться к нему у меня за спиной, чтобы требовать с него объяснений.

Мне нужно присесть, но здесь кроме кровати садиться некуда, – поэтому я плюхаюсь на нее. Теперь Шон говорит, нависая надо мной, и мне это совсем не по вкусу.

– Я знаю, ты все это делаешь, потому что тебе не наплевать. И я не хотел этого говорить, но твои попытки устроить самосуд, или чем бы там они ни были, могут только навредить Оливии, а не помочь ей. Ты меня понимаешь?

Такое ощущение, будто меня двинули под дых каким‑то поленом. Я крепко зажмуриваюсь и поэтому, когда Шон усаживается рядом со мной, слышу только скрип пружин и колыхание матраса. Он сел не вплотную; нас разделяет приличное расстояние, фута в два. На слух точнее не определишь.

– Я ничего не хотела испортить, – говорю я. – Прости.

– Помнишь, когда я впервые привез тебя сюда, ты сказала, что ты – не плохой человек?

Неужели. Как только язык повернулся?

– Если ты больше в это не веришь, я тебя не виню.

– Мне кажется, ты сама в это не веришь. В этом‑то вся проблема.

Клубок боли, намотавшийся в моей груди, не дает ни вдохнуть, ни выдохнуть. Как Шон может так ясно видеть сквозь все мои слои, все мои защиты, прямо сквозь череп и закоулки мозговых извилин то, чего не видно мне? Как у него это получается? Он знает меня лучше, чем я сама…

– Моя жизнь закончилась в том подвале, Шон. А тело по какой‑то причине забыло умереть. И вот я мотаюсь туда-сюда, тело без души, жду не дождусь, пока кто‑нибудь не придет и не выдернет мою вилку из розетки.

Шон не отвечает. Вместо этого он протягивает руку и накрывает мою ладонь своей. Зря он так, ведь его прикосновение плавит меня изнутри.

– Не будь у тебя души, судьба Оливии тебя бы не обеспокоила. И ты не решилась бы помочь мне.

Разве не решилась бы? Действительно ли я сделала это ради Оливии – или моими действиями управляла эгоистичная, глубоко запрятанная надежда? Надежда найти ответы, нащупать настоящую причину, по которой я все еще жива? Или все это – только ради Шона? Потому что я готова выполнить любую его просьбу.

– Ты намного лучше, чем привыкла думать! Ты храбрая. И сильная. И у тебя доброе сердце.

– От этого мне не легче.

– Нельзя жить, не имея сердца.

– Кое-кому удается… – Моя улыбка остра, как бритва. Шону известно, кого именно я имею в виду.

– Это как раз те люди, кто на самом деле не живут. Они только думают, что живут, но ошибаются. Внутри они мертвы. И всякий раз, когда им удается внушить тебе подобные мысли, они празднуют победу. Не позволяй им.

Я гляжу в пол.

– А может, я просто жду, пока не стану одной из них? У меня внутри пустота, я постоянно ее чувствую. Я…

Чуть не рассказала Шону о таблетках, но вовремя успеваю себя одернуть.

– Неправда. Ты заслуживаешь хорошего. Лучшего… – Протянув руку, Шон отводит в сторону упрямый штопор прядки, которая вечно лезет мне в глаза. – Ты заслуживаешь всего самого прекрасного в этом мире.

Мы целуемся. В защиту Шона могу сказать, что завладела инициативой с самого начала. Первая потянулась к нему. Когда наши губы соприкасаются, у меня возникает ощущение прыжка с обрыва, но, когда он кладет руки мне на талию и отвечает на поцелуй, падение оборвано: я расправляю крылья и лечу.

И лишь отчасти отдаю себе отчет в том, что мои руки самопроизвольно избавляются от слоев одежды на Шоне: сначала в сторону летит модная куртка, затем мои пальцы, дрожа, расстегивают пуговицы на рубашке, начиная с воротника. Пожатием плеч я скидываю на пол собственную куртку. Спрятанные в ее карманах таблетки больше мне не нужны: минуту назад я была раздавлена и разбита, но теперь вернула себе сладостное забытье. Парю высоко над землей. Наверное, это единственное, что сейчас поддерживает меня на плаву, не дает рухнуть в жесткие объятия реальности и осознать происходящее. Только так мои руки и мои губы могут продолжать делать то, что делают, не задаваясь лишними вопросами.

Опускаясь на кровать под смятым покрывалом, я тяну Шона за собой и наконец стаскиваю с него рубашку, чтобы пустить свои ладони в странствие по его горячей коже, по выпуклым мышцам пресса и груди. Мои губы пробегают вдоль его ключицы, и я чувствую, как он вздрагивает под их легким касанием.

– Лэйн… – горячим шепотом мне на ушко. Приходится прикусить губу, чтобы сдержать стон, настолько сильно я его хочу. – Лэйн, пожалуйста…

Все, что пожелаешь. Я твоя. Всегда была твоей.

И тем нестерпимей ожог от продолжения:

– Нет… только не так. Не здесь. Лэйн, перестань.

Он отстраняется, и я с лету хлопаюсь назад в свое тело. Будто кто‑то щелкнул выключателем, обрывая пьянящий кайф; все, что мне остается, – это стыд, горечь и ощущение бездонной дымящейся дыры точно по центру груди.

Шон опускается передо мной на колени, лицо искажено душевными терзаниями.

– Нам не стоит этого делать.

– Но мне этого хочется, – упрямо говорю я, борясь со слезами, которые уже скапливаются в горле.

– Ты расстроена. У тебя был тяжелый день.

– По-твоему, я не в состоянии решать, чего я хочу, а чего – нет? Так, что ли?

– Этого я не говорил.

– Тогда, если ты меня не хочешь, просто скажи об этом. Только быстрее. Нет нужды с этим тянуть, жалея меня.

Он падает на матрас и трет глаза основаниями ладоней.

– Боже, ты так думаешь? Что я не хочу тебя? Думаешь, это единственная причина?

– А какие еще могут быть причины?

Терзаемая совестью, я дергаю вниз подол своего свитшота, разглаживаю на бедрах. Воспоминание о его руках все еще печет мне кожу.

– Их множество. Я гораздо старше, например. Разница в возрасте больше десяти лет, и тебя это не беспокоит?

– Ничуть. Я влюбилась в тебя, когда впервые увидела, а мне тогда было тринадцать.

Пожалуй, еще ничего такого же откровенного, такого честного никогда не слетало с моих губ. Зрелище того, как Шон вздрагивает, словно я влепила ему пощечину, – будто мой единственный «момент истины» стал оскорблением, – причиняет боль на уровне куда глубже физического.

– Это неправильно. Сразу в таком количестве смыслов, что фиг сосчитаешь, – говорит он.

– А мне все равно. Я хочу тебя. Ты – единственный мужчина, которого я когда‑либо хотела.

Я тянусь к пряжке ремня на его поясе.

Шон не бьет меня по рукам.

И мы падаем. Мы прыгаем с обрыва в пустоту, и я не могу понять, парим мы или несемся навстречу смерти.

Но прямо сейчас это неважно.

* * *

А потом я не могу смотреть ему в глаза. Боюсь того, что прочту в них. Боюсь, что далее последует разговор о том, что нам не стоило этого делать, что это никогда не должно повториться и так далее. А после Шон встанет, оденется и уйдет.

Эта мысль жутко меня гнетет. Поэтому я просто сворачиваюсь в клубочек рядом с Шоном, греясь в тепле его тела. Потянувшись, Шон перекидывает через меня руку.

– Ни разу даже не спрашивала… – бормочу я. – У тебя есть кто‑нибудь?

Несколько секунд Шон не шевелится, и я задаюсь вопросом, действительно ли я осмелилась произнести это вслух. Затем он приподнимается на локте и поворачивается ко мне лицом. Тело у Шона такое мощное, что он почти целиком заполняет и эту двуспальную кровать, и сам номер. Из-за этого мне кажется, что мы находимся в кукольном домике, где всё, кроме нас самих, – понарошку.

– Никого, – говорит он. – Не в таком смысле, во всяком случае.

Я вспоминаю о женском голосе, ответившем на мой звонок, и эта мысль, похоже, отражается на моем лице, потому что Шон подтягивает меня ближе:

– Было когда‑то, но не сложилось. Теперь это в прошлом.

Значит, с той женщиной у него случился «роман на одну ночь»? Просто ему попалась подружка с начисто отбитым чувством такта, готовая хватать чужие трубки? А наши с ним отношения как прикажете называть?

Прежде чем любой из этих вопросов успевает вырваться наружу и все испортить, Шон тихо произносит:

– А как насчет тебя?

– Шутишь?

– Брось, должен же быть хоть кто‑то. Какой‑то парень?

Черт… Отлично помню ту заваленную папками конуру в полицейском участке, где я подробно отвечала на расспросы другого следователя. Все мои откровения писались на телефон, и Шон об этом знает. Конечно же, знает: должно быть, он десятки раз переслушивал запись того жуткого допроса.

– Никого! – твердо объявляю я.

Шон притягивает меня ближе, но я уже не знаю, смогу ли и дальше выдерживать эту близость, больше не несущую утешения. Жар его тела сделался удушающим, а вес его руки – непомерным. Ребра стиснуты такими тесными объятиями, что, кажется, мои куриные косточки гнутся и вот-вот сломаются. Я потихоньку выкручиваюсь из хватки Шона, и он приглушенно крякает от удивления, но не пытается меня удержать. Встав с кровати, я запираюсь в уборной и включаю кран на полную мощность, чтобы вытряхнуть из своего тайничка порцию транквилизаторов. Она поможет мне успокоиться и продержаться без снов пару часов как минимум. Проглотив пилюлю, я приседаю на корточки, втиснув грудь в колени и надежно уперевшись в бортик ванны спиной, ожидая, когда та начнет действовать.

Опустив лоб на колени, я закрываю глаза; холод и твердость моей фаянсовой опоры – единственная связь с реальностью, а саднящая боль в промежности – единственное свидетельство тому, что между нами что‑то произошло. В моих мечтах это выглядело несколько иначе, но разве бывает по-другому?

Прикрутив воду, я выглядываю за дверь уборной; Шон лежит, укрытый по пояс тонким гостиничным одеялом. Широкая спина четко выделяется на фоне бледно-зеленых простыней, и мое сердце пускается в бешеный пляс. Это действительно случилось.

Осторожно ступая, пробираюсь под одеяло; похоже, Шон уже спит. Во всяком случае, не пытается обнять меня и вообще не шевелится.

Мне кажется, я ни за что не смогу заснуть рядом с ним, но таблетка оказывается сильнее. Глаза закрываются, а шестеренки сознания замедляют свое вращение, мягко укутывая все мое существо чернотой космоса.

Ночью я просыпаюсь и, дезориентированная и растерянная, с трудом соображаю, что за незнакомая обстановка меня окружает. Электронный гостиничный будильник на столе показывает три пятнадцать утра, его красные цифры – единственный источник света в комнате. Как маленькая девочка в уютном доме, я устроена на ночь под теплым одеялом, на накрахмаленной до хруста простыне. Шон еще здесь, спит рядышком со мной. Во сне его лицо разглаживается, оно выглядит совсем мягким и почти безмятежным.

В этот момент вспыхивает еще один источник света, и я понимаю, что меня разбудило. На крышке колченогого гостиничного стола я вижу темный горб свернутой куртки Шона, а рядом – его телефон, который глухо жужжит, подзывая к себе короткими вспышками дисплея.

Затаив дыхание, я осторожно усаживаюсь в постели, но, когда перекидываю ноги через край кровати, пружины матраса тихо скрипят. Целая вечность уходит на то, чтобы выпутаться из одеяла; тем временем мобильник Шона еще дважды мигает и жужжит. Оба раза я замираю и, не мигая, кошусь на него, ожидая, что в любой момент Шон проснется, и тогда мой шанс растает. Только Шон не просыпается. Он, наверное, и не ложился уже несколько дней – разве что дремал урывками, часок-другой за раз. Когда телефон снова замолкает, я слышу ровное, глубокое дыхание Шона и пытаюсь вообразить, каково это – засыпать рядом с ним каждую ночь.

Наконец я босиком крадусь от кровати к столу. Дешевое ковровое покрытие, выстилающее мой номер от стены до стены, идеально глушит шаги. Я поднимаю со стола мобильник, бросаю еще один виноватый взгляд на Шона, но тот крепко спит.

Даже тусклый, свет телефонного дисплея заставляет меня щуриться, когда я жму кнопку наверху и таращусь на экран блокировки. Вот же они, целая гирлянда сообщений, и все с одного номера, не помеченного именем. Позвони мне. Сейчас же. Нужно поговорить. Позвони мне! Снова и снова, неистово и настойчиво.

Последнее сообщение попросту гласит: позвони, или я позвоню ЕЙ.

Глава двадцать вторая

Настает утро, и Шона уже нет. Единственное напоминание о ночи – его запах, бережно сохраненный отдающими отбеливателем гостиничными простынями, да номер, который я скопировала себе в мобильный.

Я пытаюсь убедить себя, что Шон не заметил, как я заглядывала в его телефон, а спал себе и спал. Интуиция настаивает на обратном.

Сам он ни разу не звонил, а я не могу заставить себя набрать его номер.

Комнату я не покидаю. Или кровать, раз на то пошло. Только сбегала в аптеку за снотворным, которое горит как спички: месячный запас вылетает за неделю. Как только действие подходит к концу, я заглатываю еще таблетку и опять дрейфую в сером тумане.

Надежная штука. Отдохнувшей себя не чувствуешь – ощущение такое, будто очнулась от комы, – но, по крайней мере, таблетки обеспечивают возможность сразу вновь погрузиться в сон. А в коме не бывает сновидений.

Я знаю, что мне нужно выбраться из этой комнаты. Вернуться в квартиру. Найти новую работу или хотя бы умолять Дома восстановить меня на старой.

Возможно, что для этого придется у него отсосать. Кто‑то из девушек-коллег упоминал при мне, что у него там целых три пирсинга. Интересно даже, сколько «Оксикодона» мне потребуется, чтобы совладать с такой задачей.

Пожалуй, к лучшему, что я уже неделю не притрагивалась к этим пилюлям. В понедельник у меня медосмотр и встреча с психиатром, а прямо сейчас я не могу себе позволить провалить тест «пописай в стаканчик», хотя… Нет, не могу. Но оказаться запертой в камере с матрасами вместо стен больше не кажется такой уж плохой идеей.

Утром ответственного дня я даже не позволяю себе закинуться «Аддераллом» и, чтобы привести себя в норму, вынуждена довольствоваться отвратным кофе из капельной кофеварки в гостиничном номере. Меня мучают мысли о лимонадах-энергетиках из торгового автомата в холле внизу, но надо экономить. До чего же жалкая картина!

Кофе я глотаю, стараясь не чувствовать вкус. Надеюсь, эта жертва поможет мне продержаться на ногах во время теста и часовой беседы с доктором Роуленд.

К тому времени как я сажусь в машину и покидаю парковку, эта надежда почти успевает растаять.

Больница – приземистое здание, едва заметное на фоне плоско-серого пейзажа, особенно в такой дождливый денек, какой выдался сегодня. Или, говоря откровенно, какой выдается в Сиэтле триста раз в году. Если не присматриваться к указателям, ничего не стоит пропустить единственный съезд с трассы посреди этой глуши и оказаться в каком‑нибудь всеми покинутом промышленном районе.

Снаружи кажется, что в здании вообще нет окон, но они есть, только все до единого обращены во внутренний двор, такой же серый, как и всё здесь. По периметру двора расставлены деревца в горшках, но они постоянно гибнут. То ли света не хватает, то ли слишком много негативных эмоций, то ли еще что. Двор устроен так, чтобы все пациенты могли видеть дневной свет, но окна нижних этажей забраны решетками. Лишь бы не выбрались наружу.

Я поднимаюсь на второй этаж, где угрюмая медсестра сует мне пластиковый контейнер и отправляет в туалет. В спину мне втыкается взгляд, способный прожечь дыру, но здесь это нормальное явление.

Раньше она еще и сама наблюдала за тем, как я наполняю стакан, ведь с наркоманки станется притащить с собой пузырек чужой мочи. Но теперь они даже не парятся.

Хотелось бы сказать, что мне это и в голову не приходило, но что‑то засевшее глубоко внутри меня корчится от ужаса при одной мысли огорчить доктора Роуленд. Скорее всего, какие‑то остатки детского инстинкта, ведь она напоминает «материнскую фигуру» больше всех, кого я когда‑либо знала. Готова я это признать или нет, но какая‑то часть меня с нетерпением ждет каждой встречи с доктором Роуленд, и поэтому я продолжаю устраивать себе «чистую неделю» перед своим появлением здесь. Уж с этим‑то я могу справиться… пока что.

Именно эту часть неизменного ритуала, проводимого с промежутками в два месяца, я особенно не выношу: пластиковый стаканчик и обшарпанную туалетную кабинку, где разит убийственной смесью хлорки и мочи. Унизительное заполнение медицинской анкеты с вопросами о том, гоняла ли я по вене или занималась ли незащищенным сексом в течение последних «икс» недель. Поросячьи глазки под сдвинутыми бровями медсестры, которая наблюдает за мной с лицом, на котором написано: «Не жалуйся, ты сама виновата».

Порой мне хочется устроить скандал. Швырнуть ей в лицо этот чертов стаканчик заодно с бланком стандартных вопросов. Объявить, что это не я сотворила это с собой, не сама себя похитила и сломала пополам. Ей наверняка невдомек, да и плевать хотелось.

Потом я поднимаюсь еще выше, на третий этаж. Здесь больше не встретишь здоровенных красных табличек с надписью: «Проносить алкоголь или наркотические вещества строго воспрещено», не увидишь подписанных медсестрами графиков раздачи «Метадона» [17]. На стенах висят репродукции. В углах – горшки с растениями. Поникшие, с желтизной по краям листьев, и тем не менее.

Постучав в дверь кабинета, я вхожу. Доктор Роуленд встает, приветствуя меня, и без всякой брезгливости пожимает мне руку – словно и не боится, что я одним лишь взглядом способна заразить ее какой‑нибудь смертельной болячкой наркоманов и шлюх. Деловым жестом она приглашает меня занять кресло напротив своего стола, и оно натужно скрипит, когда я опускаюсь в него.

Доктор Элиза Роуленд – невысокая и пухленькая женщина со светло-коричневой кожей и массой локонов, собранных в неизменный пучок на затылке. Поверх обычной одежды она носит белый халат, как того и требует заведение, но питает пристрастие к брошкам – они всегда новые и обязательно изображают какое‑то усеянное фальшивыми драгоценностями насекомое. Большой рубиновый паук, бабочка всех цветов радуги, божья коровка, пчела… Сегодня – странное отклонение: крошечная птица-синешейка в россыпи блестящих стразов.

– Лэйни… – говорит доктор, занимая свое место за столом и раскрывая папку, где лежит распечатка с результатами только что сданного мною анализа. Я внимательно слежу за выражением ее лица в поисках мельчайших перемен в изгибе бровей или уголков губ – хоть чего‑то, что выдало бы несоответствие реальности ее ожиданиям. Но лицо моего мозгоправа не поддается чтению. Она поднимает взгляд и захлопывает папку. – Как твои дела?

– Отлично. – Дела у меня всегда – лучше не бывает. Это ложь, как правило, и обычно доктор Роуленд спускает мне это с рук. Но сегодня она встречает это известие разочарованным вздохом, и я понимаю, что так просто не отделаюсь.

– Ты же знаешь, я всего лишь пытаюсь помочь, – говорит она. – Все это время. И я надеялась, что к этому моменту ты могла бы научиться хоть немного доверять мне.

Я выпрямляю спину, судорожно пытаясь сообразить, что и как она могла прознать. Вот же дерьмо. Сколько времени требуется, чтобы «Аддералл» полностью вышел из организма?

– Мне известно о недавних событиях, Лэйни. – В голосе доктора Роуленд нет ни угрозы, ни осуждения – вообще ничего. И это настораживает. Мой «внутренний ребенок» – то, что от него осталось, – в тревоге ищет нотки разочарования, но не находит даже и их.

К счастью, доктор немедленно переходит к сути.

– Мне звонил детектив Ортис, – поясняет она. При одном упоминании этого имени у меня все внутри сжимается, и я опасаюсь, что не смогла вовремя скрыть своей реакции.

К счастью для меня, доктор неверно истолковывает мое смятение.

– Я знаю, что ты оказалась замешана в дело с исчезновением Оливии Шоу.

Я выдыхаю и соглашаюсь, стараясь удержать на месте маску безразличия:

– Да. Но меня быстро вычеркнули. Из списка подозреваемых то есть…

Ее пытливый взгляд не отрывается от моего лица.

– И что ты обо всем этом думаешь?

– А что я должна была подумать?

– Тебе не стало от этого хуже?

А как по-вашему?

– Заставило ли тебя это известие захотеть что‑то предпринять?

– Все есть в результатах анализа.

Мое замечание она попросту игнорирует.

– Я хочу знать, что ты почувствовала по этому поводу. А не то, как ты поступила.

Я пожимаю плечами.

– Тебя это никак не затронуло?

– Я совершенно ни при чем. Теперь она чья‑то чужая дочь, не моя.

Доктор Элиза – одна из тех немногих, кому мне неловко врать, но другой вариант сейчас немыслим.

– И все же то, что случилось с ней, имеет определенное сходство с тем, что произошло с тобой, – тихо говорит она. – От этого ты не сможешь легко отмахнуться.

– Мы не знаем, что с ней случилось, – возражаю я. – Никто не знает. Некоторые считают, что она сбежала.

– Но что думаешь ты?

– Даже не представляю.

– Это вызвало какие‑то воспоминания? Плохие сны?

Я опять пожимаю плечами.

– «Золпидем» отлично помогает. Кстати, мне нужен новый рецепт. У меня уже кончаются таблетки. Пожалуй, на этот раз стоит выписать их побольше. Иногда я просыпаюсь среди ночи и не могу снова уснуть, пока не приму еще одну…

Я выпаливаю все это залпом, не делая пауз для вдоха.

– С этим мы разберемся через минутку. Когда мне звонил детектив Ортис, он попросил предоставить ему для изучения твое досье, но я ему, разумеется, отказала, чтобы оставить наше общение с тобой как с пациенткой врачебной тайной. У полиции не было ни ордера, ни реальных причин подозревать тебя.

В моей груди вспыхивает благодарность; ее жар оттенен чувством вины за все обманы, всю ложь, большую и маленькую, которую я несла все эти годы, за все умолчания, на которые доктор Роуленд закрывала глаза. За ее усилия, которые так и не принесли плодов.

– Спасибо вам, – сиплю я. – У них и правда не было причин для подозрений. Я даже не знала, что она… та самая девочка. Пока Ш… пока детектив Ортис не рассказал мне.

Я чувствую, как мое лицо густо краснеет, но если доктор что‑то заметила, то предпочла не заострять на этом внимание.

– Значит, ее судьба тебе безразлична? Судьба Оливии Шоу. Совсем?

– Абсолютно.

Врать так легко. Неужели мне никогда не надоест?

Она терпеливо ждет. Я впираю в нее пристальный взгляд в надежде заставить доктора Роуленд первой опустить глаза.

– Давайте, – взрываюсь я, проиграв эту дуэль. – Спросите теперь, не приходило ли мне в голову, что это тот же похититель. Еще как, на хрен, приходило, ясно? Но это не моя работа – выслеживать его. Может, вам стоило бы обратиться со своими претензиями в полицию Сиэтла, у которой есть дела и поважнее?

Я жду, чтобы доктор Роуленд отчитала меня в своем привычном стиле – с укоризной, но без осуждения. Но она продолжает смотреть мне прямо в глаза.

– Я знаю. Ужасная несправедливость. Им следовало бросить все силы на поиски преступника. И остановить его. Но по причинам, о которых мы обе хорошо знаем, этого не произошло.

– Я пыталась помочь, – сквозь зубы бубню я. Глаза горят и чешутся, мне сильно не хватает моих таблеток. – Пыталась. Я заново дала показания, но все, что помнила, уже рассказывала им еще тогда, в первый раз, и это ничего не изменило.

Доктор Роуленд ждет, пока я не приведу себя в порядок. На ее столе имеется пастельных оттенков коробочка с салфетками, но я не тянусь за ними. Предпочитаю обойтись без такого клише и вместо этого размазываю слезы по щекам тыльной стороной ладони.

– Я правда хочу вспомнить, – говорю я. – Хочу попытаться вспомнить. Вы можете помочь? Загипнотизировать меня или что‑то в этом роде?

Она склоняет голову с сочувственным выражением на лице.

– Боюсь, дело не в подавлении воспоминаний. Ты прекрасно помнишь. Но…

– Этого все же недостаточно, – заканчиваю я за нее. – Неужели ничего нельзя сделать?

– Гипноз я уже пробовала, – с грустью сообщает доктор Роуленд. – Это не дало нам ничего нового. Ты представила довольно типичный профиль… Прости. Я не хотела принизить то, через что тебе пришлось пройти.

Я бормочу, что ничуть не обижена.

– Разве это не дало хоть каких‑то результатов?

Она вздыхает.

– Если не считать твое поразительно интенсивное чувство отвращения к… к своей беременности, никаких.

– «Поразительно»? – с силой выдыхаю я. – Что же в этом такого уж поразительного?

– В твоей ситуации побывало множество других девушек, и большинство называли появление ребенка единственным светлым лучиком. А некоторые – своим спасением.

Я скриплю зубами. Нарочно, что ли?

– Ты не считаешь, что могла бы стать хорошей матерью?

– К чему этот вопрос? Мне казалось, вы собирались мне помогать, а не наоборот.

– Значит, не считаешь…

Заставить себя открыть ей правду у меня никогда не выходило: на этот вопрос мне нечего ответить. Я не знала, просто-напросто не знала, ведь мне не дали и единого шанса выяснить, какой матерью я могла бы стать. Дочь у меня отняли, не дав даже посмотреть на нее. Думаю, мне удалось бы полюбить ее, даже простить, если бы мне только позволили хоть разок на нее взглянуть, – но я была под наркозом, далеко и глубоко. Они явились как воры и ушли прежде, чем я очнулась. К тому времени было уже слишком поздно возражать и слишком больно сомневаться в правильности такого решения. Никто, находясь в здравом уме, не стал бы спорить с тем, что так для нее будет лучше, для этой безымянной крошки. Я и не стала. Все, что мне было доступно, – это попытаться приглушить боль, забыть, выгнать прочь единственным известным мне способом.

– Очевидно, нет, – рычу я. – Следующий вопрос, пожалуйста!

– Как ты думаешь почему?

На это у меня тоже нет ответа – во всяком случае, правдивого.

– А мне кажется, это напрямую связано с твоим опытом общения с собственной матерью. Как до, так и после похищения.

Моя мать… Которая в хорошие дни покупала мне игрушки в магазине «всё за доллар», а в плохие – тащила из дома электроприборы, чтобы сплавить в ломбард. Моя мать, которую я только раз видела после того, как меня нашли, еще лежа в больнице, – потому что вскоре ее задницу опять усадили на тюремные нары. Что‑то связанное с наркотиками.

При воспоминании о нашей последней встрече уголок моего рта едет вверх, ничего не могу с этим поделать.

– Моя мать была дрянной дурой, не слезавшей с наркоты, – огрызаюсь я. «Яблочко от яблони…» – язвительным эхом отдается в моей голове.

– А что ты о ней помнишь? Из той, прежней жизни?

– Только то, что я вам только что сказала.

Доктор Элиза качает головой.

– Это меня тоже поразило. Ведь любой ребенок… А тогда ты еще была ребенком, Лэйни, что бы там кто ни говорил… Любой ребенок всегда будет звать маму. Какой бы ужасной она ни была.

Стоило бы сказать ей, что тот ребенок умер в агонии, с воплями корчась на полу того подвала. Но что‑то в ее словах заставляет меня слушать не перебивая.

– Но ты никогда не звала ее. Ни разу. Ни во сне, ни когда оставалась в одиночестве. Ты не спрашивала о ней. Как будто у тебя вообще никогда не было матери.

Это очень близко к правде, и доктору Элизе это тоже известно.

– Я не чудовище, – заявляю я, глядя ей прямо в глаза. – Даже если чудовищем была моя мать. Даже если у меня нет теплых материнских чувств к ребенку моего насильника.

– Я никогда не называла тебя чудовищем.

– Но считаете меня ненормальной. Вы только что так и сказали.

– Все мы справляемся с травмой по-своему. Наш разум хитер, он обязан убедиться, что все плохое заперто там, где оно не причинит нам вреда. Только это и позволяет нам продолжать функционировать.

– Если вы решили, что это я сама делю память… – Вскипевший гнев сковывает мне горло. Руки сами сжимаются в кулаки.

– Это не то, что я сказала.

Я неласково смотрю на доктора Роуленд, но та стоически выдерживает мой тяжелый взгляд. В глубине души мне стыдно за все те дерьмовые, грубые слова, которыми я когда‑либо поливала ее, за каждый раз, когда кидалась на нее, хотя она всего лишь пыталась помочь. Даже сейчас мне крупно не по себе.

Но я все равно ничего не могу с собой поделать.

– Кажется, время нашей встречи на исходе.

– Я могу продлить ее, если ты захочешь выговориться, – невозмутимо замечает доктор Элиза.

Я делаю вид, что не услышала.

– Как там насчет «Золпидема»?

– Может, настало время снизить дозировку? Тебе следует постараться засыпать естественным путем.

– Я не хочу естественных снов.

– А я не желаю прописывать новые порции снотворного кому‑то с твоей историей болезни.

Голос прямо стальной.

– Но…

– Ты могла бы попробовать натуральные средства. Могу выписать тебе рецепт на мелатонин…

Я рывком отодвигаю стул и вскакиваю на ноги.

– Мы закончили.

– Лэйни…

– Увидимся через два месяца, – натянув слащавую улыбочку, говорю я. Знаю, что у доктора Роуленд есть возможность снова запереть меня в психушке, но выражение ее лица подсказывает, что она так со мной не поступит. Потому что верит в меня – верит, что я в силах оставить все позади, жить нормальной жизнью и стать полноценным членом общества.

Глупо с ее стороны.

Я выметаюсь из ее кабинета, так и не попрощавшись.

Глава двадцать третья

Поглядывая на стрелку уровня топлива, которая грозит завалиться влево, я съезжаю на эстакаду и сворачиваю в противоположную от гостиницы сторону.

По мере того как дневной свет потихоньку тает, сгущая бледно-серые оттенки золы в темные угольные, улицы, по которым я проезжаю, делаются все грязнее. Стены в цветных плевках граффити, всюду мусор, – но все не настолько плохо, как мне помнится. В городе за последний десяток лет власти провернули сильно раздутую прессой «урбанистическую реновацию», по выражению белых парней из новостных выпусков. Между многоэтажками социальных квартир и запущенными, разбитыми частными домами повырастали, как грибы из кирпича и стекла, глянцевые коробки кондоминиумов. Самое время покупать, этот район ждет бум. Отличное предложение для перспективных молодых специалистов.

А прежде район был отличным предложением для «перспективной молодой наркоманки». Моя мама, Вэлери Сантос, определенно заслуживала так называться.

Когда вокруг начинают мелькать знакомые пейзажи, кончики моих пальцев оживают беспокойным покалыванием статики. В поле зрения попадает продуктовая лавка на углу, где я тырила шоколадки, когда мне было восемь-девять лет: магазинчик на месте и все еще торгует, в его витрине красуется все тот же выведенный толстым маркером плакат. Ну, то есть не тот же самый, но точно так же исполненный от руки: «сигареты – вино – пиво – лотерейные билеты». Когда Вэлери самой бывало не до покупок, она посылала меня сюда за арахисовым маслом, пакетами молока и пухлыми, похожими на мотки ваты хлебными буханками в целлофане. Спустя немного времени парень за прилавком начал меня узнавать и даже отпускал сигареты: «Исключительно для Вэл, юная леди». Я помню, как чертовски гордилась собой, когда украдкой выкуривала сигаретку-другую, будучи уверена: мать даже не заметит, что пачку открывали. Все это не казалось чем‑то выходящим из ряда вон. Немногие другие дети, с кем я тогда водилась, жили и вели себя в точности так же.

Объезжая вокруг своего квартала и с ужасом дожидаясь момента, когда мой старый дом покажется в поле зрения, я погружаюсь в раздумья. Кончики моих пальцев выбивают нервную дробь на рулевом колесе. Я ни черта не помню о том конкретном дне, когда меня похитили, – это я повторяла миллион раз, всем и каждому. Но теперь, после всего случившегося, в мою голову закрадываются мысли, которые вряд ли бы одобрила доктор Роуленд. Я отчетливо помню ее слова и достаточно много прочла в Сети о вызванной травмой селективной амнезии. От чего именно мой разум пытается меня защитить? Что в моем похищении было настолько ужасным и травмирующим, что я предпочла начисто забыть о нем, хотя следующие три года помню абсолютно ясно – каждую неделю, каждый день и минуту?

Где‑то на краешке сознания настойчиво зудит вероятный ответ: я вполне могла сесть в машину к похитителю по собственной воле. Не так уж много нужно, чтобы подманить девчонку вроде той, какой я была тогда. Ему даже не пришлось бы обещать мне звезд с неба, жизни с Вэл я могла предпочесть любые перемены. Пойти с ним ради шоколадного батончика, ради пачки жвачки.

Прежде чем я успеваю сообразить, что делаю, моя нога бьет по тормозам. На мое счастье, улица полупуста. Голова ныряет вперед – не настолько, чтобы пострадать от удара, и все же пристегнуться мне, вероятно, стоило. Я сворачиваю к обочине, упираюсь лбом в руль и сосредотачиваюсь на дыхании, пережидая приступ паники. «Я запрещаю тебе так думать, – сказала бы доктор Роуленд. – Ты не виновата в том, что он с тобой сделал. И вообще ни в чем. Ты была невинна».

Ей явно не доводилось пересекаться с детишками из моего района.

Уверившись, что мне не грозит перенасытить легкие кислородом, я оставляю машину там, где та встала, и держу путь назад, к магазинчику. Поколебавшись, открываю дверь. Дисгармоничное, как звон разбитого стекла, звяканье колокольчика над головой пробуждает яркие воспоминания, своим весом сотрясающие мой позвоночный столб.

За прилавком уже другой парень, не тот, что прежде. Ну конечно. Неужели я ожидала, чтобы все здесь осталось таким, как мне помнится, будто в капсуле времени, несущей стремное послание из прошлого? Когда я прохожу по единственному проходу между полками, продавец провожает меня косым взглядом. Опасается воришек. Чтобы успокоить его, я покупаю пачку сигарет, пусть у меня и осталось еще немного в прежней.

Продавец сгребает с прилавка мою горсть мелочи и окидывает меня мимолетным, но цепким взглядом.

– Эй, чика, – окликает он, когда я уже стою у двери, готовясь к новой порции дребезга, – я могу тебя откуда‑то знать?

– Нет, – не оборачиваясь, поспешно отвечаю я. – Тут я проездом.

– Точно‑точно, я где‑то тебя уже видел… – не унимается продавец. Мой блуждающий взгляд падает на журнальную стойку под прилавком. Громадные черные буквы вопят с заголовка: «Драма удочерения Шоу – ответ на шокирующее исчезновение?»

Воздух врывается в мои легкие, обжигая их. Под печальный звяк колокольчика я бегу прочь, хлопнув дверью.

Так держать, Лэйн. Продолжай в том же духе.

Я знаю, что таблетки нужно экономить, поэтому довольствуюсь сигаретой, но этого недостаточно. От нее только сильнее дрожь в руках, а сердце, отчаявшись, ускоряет и без того бешеный ритм.

Хорошенько усвоив урок, я натягиваю на голову капюшон свитшота. По моим мешковатым штанам и безразмерной мужской куртке из искусственной кожи, при условии скрытия волос и большей части лица, вообще нельзя сказать, что я – девушка. В подобных районах это может сыграть в мою пользу, ведь нож все еще у Шона, и сейчас я беззащитна.

Мысль о том, что меня могут покалечить или даже убить только из-за того, что Шон присвоил себе мой ножик, наполняет нутро горькой мстительностью. «О, как бы он пожалел!» – думаю я, нервно вглядываясь в тени в поисках притаившихся там обидчиков.

Дорога к моему старому дому занимает меньше времени, чем я рассчитывала. Выплывая из густеющих сумерек, он незаметно подкрадывается ко мне. Только что я просто плелась по улице, и вот – на тебе.

Особого потрясения эта встреча не вызывает, но ее нельзя и счесть за радостное возвращение домой. Даже не знаю, чего я ждала, – может, что дом окажется продан и теперь в нем живет счастливая семья? Двое деток и дорогая сердцу всякого яппи комнатная собачка? Разноцветные пластиковые горки с качелями в высокой траве нашего переднего двора размером с расстеленную пеленку? Не с моим счастьем: дом заброшен. На нашей улице это далеко не единственное жилище с наглухо заколоченными окнами, – но, похоже, пребывает он в самом запущенном состоянии. Дешевые белые доски облицовки, укрывавшие стены и фасад, местами вовсе отвалились, а остальные приобрели желтовато-серый оттенок. Забитые фанерой окна слепо на меня таращатся, напоминая о моей бедной квартирке, в которую я уже никогда не смогу вернуться.

Раньше здесь была низкая ограда из проволочной сетки, доходившая мне до пояса; теперь она насквозь проржавела и местами просто отсутствует. Чтобы попасть внутрь, не требуется даже перешагивать через нее. Высокая трава громко шуршит, когда я подминаю мертвые стебли подошвами ботинок, прокладывая себе путь. Сопротивляясь, стебли хлещут меня по рукам и лицу, а я отвечаю им тем же, с удвоенной силой.

Воспоминания всплывают из глубин по мере того, как я огибаю дом. Позади имеется еще один вход, и сейчас я направляюсь именно туда.

Стеклянная вставка в двери треснула и до того затянута пылью и паутиной, что почти утратила прозрачность. Когда‑то дверь была перекрыта двумя прибитыми крест-накрест досками, но одну кто‑то выломал, а вторая настолько прогнила, что крошится под моими пальцами. Когда я поворачиваю дверную ручку, та подчиняется с удивительной легкостью и почти не скрипит, несмотря на ржавчину. Не особо это трудно – пригнуться и проскользнуть в дом под оставшейся висеть на гвоздях доской.

Если б не здоровенная дыра в крыше, здесь царила бы кромешная тьма, но дневной свет тоже постепенно тает, так что мне приходится освещать себе путь фонариком телефона. Естественно, стоит мне его включить, сразу всплывает предупреждение о разряженной батарее. Я встречаю его с недовольным стоном, но в любом случае не собираюсь задерживаться здесь надолго.

В задней части дома, куда я забралась, расположена узкая кухня, откуда через арочный проем можно попасть в основную комнату. Никакого коридора или холла не предусмотрено: входная дверь распахивается прямо в гостиную. Еще когда я была ребенком, утеплитель то и дело отклеивался от дверной коробки, так что по дому частенько гулял ледяной ветер. Теперь от двери тянутся по грязному полу длинные полосы угасающего света.

Тонкая гипсовая стена отделяет гостиную от моей спальни, которая размером не больше кладовки и не имеет окон. Двери исчезли с петель, и пустые проемы похожи на зияющие рты, темные и отталкивающие. Под моими ботинками тихо хрустят битое стекло и вполне ожидаемо – использованные шприцы, меня это даже не раздражает. Здесь пахнет в точности так, как и должно пахнуть в заброшенном доме: человеческим мусором.

Не знаю, зачем я сюда явилась. Что хотела найти? Неужели думала, что ко мне как по волшебству вернется память, а в мозгу вспыхнет лампочка, точно в каком‑то мультике? А что, было бы здорово.

Память действительно вернулась – но не как включенная лампочка. Скорее, очень тонкой струйкой. В основном бесполезные случайные мелочи. Мне вспомнились диван блевотного цвета и угол, под которым экран телевизора был отвернут от дверного проема. Стены своей спальни Вэлери выкрасила в чудной глубокий оттенок красного, а моей – в прохладный розовый: редкая попытка обустроить наш быт с ее стороны, предпринятая задолго до того, как я могла бы что‑то запомнить. Полагаю, было времечко, когда даже Вэлери не относилась к жизни наплевательски. Когда‑то у меня тоже была кроватка с балдахином, пока я не выросла из нее в семь или восемь лет. Денег на новую не нашлось, поэтому с той поры я спала на брошенном на пол матрасе.

Что‑то тянет меня вперед, какая‑то нездоровая потребность увидеть все своими глазами. Не то чтобы здесь было на что посмотреть: любые намеки на мебель или бытовую технику давно сгинули. Но я делаю пробный первый шаг к темному прямоугольнику двери справа, потом еще один – и вот уже ноги сами несут меня дальше.

Вокруг меня смыкаются стены, грозящие вызвать клаустрофобию. Поднимая свой мобильник повыше, я вижу краску в пятнах влаги и в черных бутонах сползшей с потолка плесени, но под ними еще кроется память о прежнем цвете.

Я кружусь на месте и свечу телефоном по сторонам, в один угол за другим. Комната пуста, и в этом есть что‑то странное… Сначала я никак не соображу, что здесь не так, но потом до меня доходит. Тут нет мусора. Вернее, его меньше, чем в прочих помещениях. Пыль, паутина, куски окрашенной штукатурки, куда же без этого, – но не видно ни битых стекол, ни смятых оберток от презервативов.

Когда я поворачиваюсь, чтобы выйти, пляшущий луч фонарика вдруг выхватывает из темноты что‑то неясное, уголок какого‑то предмета. Я свечу туда – и чуть не роняю мобильник.

Камни. Небольшая платформа из камушков и осколков кирпича выложена квадратом, в центре которого возвышается что‑то ржаво-металлическое, среди темных пятен коррозии проступают остатки ярко-голубой краски.

Носком ботинка я переворачиваю эту конструкцию, чтобы разглядеть ее получше, – и, спотыкаясь, отхожу назад, пока не упираюсь в стену. Мобильник все‑таки выскальзывает из моих рук и шлепается на пол, рассеивая вокруг тусклый ореол света. А я вжимаюсь спиной в растрескавшуюся краску, не в силах оторвать взгляд от возникшей передо мной картины.

Это просто кукла, детская кукла на игрушечной кровати. Ее стеклянные глаза тускло блестят в слабом свете.

Даже не знаю, сколько времени мне понадобилось, чтобы выйти из ступора. Царапая спину, я сползаю по стене и на четвереньках подбираюсь к мобильнику, чтобы взять его в руки. Пальцы дрожат с такой силой, что на стенах пускаются в пляс страшные тени – тени, которые кажутся живыми.

Затаив дыхание, я изучаю святилище – вот что это такое, другого слова не подберешь. Кровать, кукла, четыре стены. Есть даже огрызки свечей. Кукла из тех, какие можно увидеть на развалах в «Гудвилле», но, склонившись над нею, я понимаю, что ее шелушащиеся конечности были когда‑то выкрашены в коричневый цвет поверх неопределенного бежево-белого. Волосы вымазаны какой‑то черной субстанцией, которая давно высохла и готова осыпаться. Светло-серые радужки глаз куклы выглядят пугающе яркими на фоне темной краски.

Кожа слишком темная, чтобы изображать Оливию, но эти глаза… Нет, глаза – точно не мои. Дрожь пробегает по спине тысячью легких булавочных уколов, и я никак не могу заставить себя дотронуться до этой пакости.

В центре лежит предназначенная для детских чаепитий игрушечная тарелочка из светлого пластика с темными вкраплениями, рядом рассыпано содержимое: три окурка. Я брезгливо поднимаю один бычок двумя пальцами и подношу к лицу, подсвечивая телефоном.

Окурок довольно свежий. Он пострадал от влаги, а потом окаменел, но его фильтр по-прежнему ярко-рыж и ничуть не выцвел. Кончик фильтра смят, на нем слабая вмятина от зубов. Я все смотрю на него и смотрю, наотрез отказываясь сложить в уме все части довольно простой головоломки, пока не замечаю на бумаге под фильтром тонкую полоску. Моя марка.

Я отшвыриваю окурок – так, словно тот внезапно вспыхнул, – и вытираю руку о джинсы. Поднявшись на ноги, шатаюсь от приступа головокружения.

В голове возникает ставшая привычной мысль – надо звонить Шону, и я малодушно ликую: наконец‑то у меня появилось, чем с ним поделиться, что‑то ощутимое. Пролистываю контакты, набираю номер и прижимаю мобильник к уху. Дисплей ожидаемо гаснет, и вокруг меня смыкается полная темнота. Пытаясь прогнать ее, я отчаянно хлопаю веками, пока идет соединение.

И вместо длинных гудков слышу призыв оставить сообщение в голосовой почте.

Выругавшись, завершаю звонок и запоздало понимаю, что оставить Шону сообщение было бы даже очень, очень кстати. Пытаюсь сделать снимок, но всплывшее на дисплее уведомление с издевкой сообщает мне, что оставшегося заряда батареи недостаточно, чтобы использовать функцию камеры. Приходится набирать Шона снова, других вариантов нет. Я прикладываю подушечку большого пальца к кнопке вызова и жду, но звонок слетает.

Где‑то поблизости раздается шорох, который я и не заметила бы, если б не затаила дыхание. Едва слышный царапающий звук, который обрывается почти сразу, как только я его замечаю. Замерев, я поднимаю мобильник выше, чтобы осветить им раскуроченную дверную коробку.

Дом отвечает тишиной.

Часть меня предпочла бы считать, что звуки порождает сам дом, еще не завершивший процесс распада: сгнившие доски скрипят, балки стонут на пути к неизбежной катастрофе. Сырая штукатурка и вздувшаяся фанера отваливаются целыми кусками. Возможно, вообще никакого шороха не было, а трещали разве что мои собственные, до предела натянутые нервы? И кто может их за это винить? Все это нашептывает та же самая часть меня, которая, вполне вероятно, последовала когда‑то за добрым дяденькой, не оказав ему сопротивления. Новая я – та, что выбралась из того ада десять лет назад, – лучше соображает, что к чему.

Направляясь к двери, я отчетливо слышу, как скрипят гнилые половицы от каждого моего шага, и не строю иллюзий. Конечно, второй человек в этом доме тоже слышит чертов скрип. В тишине мое лихорадочное дыхание свистит как штормовой ветер, и все мои попытки приструнить его терпят неудачу.

Я делаю шаг в кромешно черную космическую пустоту. Дыра в потолке больше не впускает свет: снаружи успело стемнеть, а фонарей на нашей улице никогда и в помине не было. Без телефона тьма начинается в нескольких дюймах от моего лица, и она настолько непроницаема, что с тем же успехом может скрывать не пустоту, а твердое тело.

В горле скребется непреодолимое желание завопить что есть мочи. Закричать, разорвать тишину и услышать, как от стен и потолка отразится эхо голоса, – доказать себе и тому, кто еще прячется в этой тьме, что я еще существую, что я реальна. В то же самое время маленькая девочка внутри меня безмолвно умоляет пробудиться, сбросить с себя этот жуткий кошмар. И оказаться в своей квартире, или в отеле, или где угодно еще, но только не здесь.

Я снова включаю мобильник, но дисплей сразу тускнеет: на нем мерно и ровно, как сердцебиение, мигает красный значок разряженной батареи. Глядя на него, я вдруг понимаю, что нужно делать. Пожалуйста, пусть батарея продержится еще немного. Я отчаянно стучу по дисплею пальцем, пока не добираюсь до контактов, чтобы набрать номер, скопированный с телефона Шона.

Тут дисплей меркнет, чуть не вызвав у меня остановку сердца, но затем оживает. Идет вызов.

Мгновение спустя – мгновение из тех, в каких умещается целая вечность, – окружающую темноту вспарывает резкая, с металлическими обертонами, мелодия. Всего в нескольких футах от меня.

Тени приходят в движение, и я слышу, как шипит вдыхаемый кем‑то воздух. Мой звонок сброшен, и мобильник в моей руке, мигнув напоследок, окончательно гаснет.

Я тону в темноте.

Все мои инстинкты наперебой кричат: «Беги отсюда!!!» То ли от полной безнадеги, то ли из-за своей уверенности в отсутствии иного выбора я подчиняюсь. Несмотря на минувшие годы, я все еще помню каждый закуток в этом доме – срабатывает как рефлекс. Я бросаюсь через комнату к проему, ведущему на кухню, к двери черного хода, к спасению.

Как только я оказываюсь в проеме, что‑то мягкое задевает меня – ткань скользит по лицу, плечу, руке. Из моих крепко сжатых челюстей наружу рвется вопль, я отшатываюсь и, запнувшись о собственные ноги, валюсь на пол. Тот, кто шуршит, так близко, что мне кажется, он вот-вот налетит на меня большой хищной птицей. Я переворачиваюсь и изо всех сил пинаю темноту обеими ногами.

Мои подошвы втыкаются во что‑то. Слышится судорожный вздох сквозь стиснутые зубы, тихий стук ударившегося о стену тела. Я таращусь во тьму, но не вижу ничего, кроме шевеления теней. И, не дожидаясь, пока мой противник придет в себя, с трудом поднимаюсь на ноги и тащусь к выходу.

Дверь, ведущая на задний двор, распахивается без сопротивления. Юркнув под единственную оставшуюся висеть доску, я почти не сомневаюсь, что сейчас кто‑то ухватит меня за лодыжки и потащит, кричащую и брыкающуюся, назад, в промозглый мрак полуразрушенного дома.

Но нет. Оглядываясь через плечо, я вижу лишь приоткрытую дверь, ведущую в тьму небытия. Животный инстинкт, доведенный до остроты лезвия в течение многих дней, недель и месяцев, берет надо мной верх. Я разворачиваюсь и, как испуганный кролик (вот самое точное определение), сломя голову бегу прочь.

Глава двадцать четвертая

Я бегу, пока легкие не начинает жечь, и не особо забочусь о том, куда несут меня натруженные ноги: к машине или все дальше от нее. Новый приступ паники напрочь лишает меня способности дышать; даже когда я останавливаюсь и сгибаюсь пополам, прижав руки к бедрам, это не помогает. В ушах нарастает тоненький жестяной звон, мир принимается плавно вращаться, а разбежавшиеся по углам сознания мысли начинают беспорядочно метаться.

Я изучаю свой сдохший мобильник, словно в нем спрятаны ответы на все вопросы, но последних капель заряда не хватило бы даже на звонок в службу спасения. Как только мне удается отчасти восстановить дыхание, я оборачиваюсь.

Увидев свою помятую машину, стоящую у обочины, я пускаю слезу облегчения. Возвращаюсь на водительское сиденье, лихорадочно кручу ручку, опуская стекло дверцы, барабаню пальцами по рулю и, вытащив из кармана свежую пачку сигарет, коряво вскрываю ее. Прикуриваю и глубоко затягиваюсь, но от этого меня только сильнее трясет, поэтому сигарета летит на влажный тротуар, а стекло вновь поднимается. Я впервые осознаю, что теперь мне решительно некуда идти и некого просить о помощи. Мне приходит в голову мысль навестить чету Шоу, но, по результатам прошлого визита, они захлопнут дверь перед моим носом – и будут, конечно, правы. Я скорее усну на парковой скамейке, чем пойду ночевать к Наталье; только не после ее издевательского интервью. И в гостиницу вернуться я тоже не могу. Во всяком случае, не стану там задерживаться – это небезопасно.

Там с самого начала было небезопасно. Шон меня предал – теперь я знаю твердо.

Честно сказать, я думала, что приду от такого открытия в неистовство. Или, может, почувствую какую‑то поразительную пустоту, разверзшуюся у меня внутри. Или хоть что‑нибудь. Думала, мне захочется кричать, швыряться вещами или наглотаться таблеток, чтобы уже никогда не очухаться. Но за последнюю четверть часа я отчасти приняла это как должное – подтверждение тому, о чем давно догадывалась. В этом мире я совершенно одинока и никому не могу доверять, ни единому человеку. К чему прилагалось осознание: если Оливии все еще можно хоть чем‑то помочь, мне придется действовать самой.

Первым делом я сворачиваю на заправку и наполняю бак, безмолвно молясь, чтобы моя кредитная карта выдержала этот новый удар. Когда на экране высвечивается «Одобрено», выдыхаю с облегчением.

Внутри магазинчика светло и пусто. Мой взгляд блуждает по витрине с чипсами и конфетами, по холодильнику, набитому банками энергетиков.

– Мэм, у вас все в порядке?

Подняв глаза, я только теперь замечаю, что за прилавком кто‑то стоит. Подросток, чья тощая шея торчит из воротника ярко-синей форменной тенниски, а лоб испещрен мелкими красными пятнами. Явно попал сюда прямиком из-за школьной парты.

– Да, полный порядок, – бормочу я. Понеслось. Сейчас он либо подкатит ко мне, либо чего похуже. Нервничая, я выискиваю пути отступления. Хорошо хоть, каждый дюйм здесь просматривается камерами, которые плотоядно мигают по углам.

– Вы уверены, что можете вести машину?

Ну какого хрена он до меня докопался?

– Я в порядке, – огрызаюсь я, но, подняв глаза, замечаю свое отражение в оконном стекле рядом с кассовым аппаратом. Волосы основательно взъерошены, и, выбившись из наскоро стянутого хвоста, пряди топорщатся космическими антеннами; по лбу размазана грязь. Гляжу ниже: свитшот и куртка покрыты слоем пыли вперемешку с лоскутьями паутины и сухими веточками, на плече – кривая прореха. Я даже не помню, как успела порвать свою куртку. Неужели зацепилась за гвоздь где‑то в доме?

– Хотите, я позвоню… кому‑нибудь?

Наконец‑то мне становится ясно, что парень не задумал ничего плохого. Я делаю глубокий вдох.

– Вообще‑то, я бы не прочь купить зарядное устройство, – признаюсь я, показывая мертвый мобильник. – Вот для такой штуки.

Парень с некоторым сомнением разворачивается к развешанным на стене позади него товарам импульсного спроса: презервативы поштучно, аспирин, батарейки, наушники и прочие мелочи.

– Держите, – говорит он наконец, выкладывая на прилавок зарядник. Имя компании-изготовителя ни о чем мне не говорит. Парень терпеливо ждет, пока я с недоверием кручу в руках неброского вида блистер.

– Это за счет заведения, – с нерешительным смешком добавляет он. – В смысле, я угощаю.

Уж не помню, сказала ли я «спасибо», но очень надеюсь, что так.

Моя следующая остановка – ресторанчик быстрого питания в конце растянувшегося вдоль парковки торгового комплекса. Все остальные витрины либо темны, либо закрыты металлическими ставнями и заперты на замок, либо просто заколочены. Забегаловка с фастфудом – единственный маячок, подающий хоть какие‑то признаки жизни. Заглянув внутрь через окно, я вижу, что несколько столиков заняты даже в этот поздний час, хотя моя машина – одна из трех на парковке. Я захожу внутрь и беру диетическую колу, хотя не собираюсь ее пить: это самый дешевый продукт в меню, и я не хочу, чтобы ко мне приставали официантки. Затем нахожу столик рядом с розеткой, куда вставляю только что купленное зарядное устройство. Как только мобильник вновь оживает, я сметаю в сторону уведомления о пропущенных звонках и сообщениях, чтобы нырнуть в браузер. Мне не по силам общаться с Шоном, выслушивать, как он нагло врет, притворяясь, что ему не все равно, и убеждая меня в том, что я, дескать, все не так поняла.

Здешний дармовой вай-фай едва теплится, но через несколько минут я оказываюсь на сайте, который сулит отследить любой телефонный номер, будь то сотовый или домашний, и в течение суток выслать мне адрес владельца – за разумную и приемлемую даже для меня плату в 19 долларов и 99 центов. Невольно задумываюсь: а что, если, вопреки всякой логике, моя предоплаченная симка тоже болтается в какой‑то базе данных и все сведения обо мне доступны любому желающему с двадцаткой на банковской карте? Еще пара торопливых тычков в дисплей – и дело сделано. Теперь остается только ждать.

Я знаю, ломку принято описывать синдромом чешущихся вен, но не думаю, что до сих пор мне доводилось ощутить что‑то подобное. В голове гудит, а обычные признаки волнения обретают физическую форму. Сначала руки делаются холодными и липкими. Потом меня пробирает дрожь – несмотря даже на то, что я успела взмокнуть. Когда я снимаю куртку, на свитшоте под мышками остаются полумесяцы влаги, а точно позади лба поселяется головокружение. За этим следует тошнота – и неважно, что я не могу вспомнить, когда в последний раз что‑то ела. В карманах куртки за подкладкой еще припрятаны несколько таблеток, но я не собираюсь принимать их сейчас. Мне хочется оставаться в ясном уме. Это необходимо.

За два часа поиск по номеру так и не принес плодов – если, конечно, эти плоды вообще существуют, напоминаю я себе, в миллионный раз проверяя электронную почту. Забегаловка успела опустеть. Девушки за стойкой начинают метать в меня «те самые» взгляды.

В итоге я засыпаю в своей машине, припаркованной в конце пустой стоянки. Никак не удается устроиться поудобнее в откидном кресле, которое вот уже лет десять никто не пытался откинуть. Мои колени, локти и тазобедренные кости – все из острых углов, ни грамма мяса – пребольно утыкаются в твердые поверхности; как бы я ни изворачивалась, рука или нога затекают прежде, чем мне удается уснуть. Скрежеща зубами, я принимаю последнюю оставшуюся пилюлю от тревоги, стараясь не думать при этом об оставшейся в гостиничном номере заначке и не представлять себе, как уборщица натыкается на нее и рассовывает все по карманам. Или, того не легче, как баночку с моими витаминками находит Шон – он ведь неизбежно явится туда со своим ключом, чтобы перевернуть номер вверх дном в поисках подсказки, куда я могла подеваться.

Завтра это уже не будет иметь никакого значения, говорю я себе. Не спится, так ничуть не хуже бодрствовать. Дождаться утра и встретить рассвет, который вполне может стать для меня последним… Я едва успеваю додумать эту мысль, как усталость и медикаментозное оцепенение берут верх.

Завтра я отыщу этого гада. Найду Оливию и освобожу нас обоих, даже ценой собственной жизни. Наконец‑то.

Глава двадцать пятая

Настает утро, бесформенное и серое. Рот будто пеплом набит, а голова раскалывается от тупой боли.

Я включаю мобильник, чтобы проверить почту. Как и было обещано, мне прислали адрес, привязанный к оставленному на сайте номеру мобильного телефона, и я издаю беззвучный стон при виде того, где это: маленький городок в сотне миль от Сиэтла. Тут, прямо под носом! Достаточно близко, чтобы привезти в багажнике худенькую тринадцатилетнюю девочку, оставить ее на обочине и как раз к обеду вернуться домой, к привычной жизни, как ни в чем не бывало.

Что ж, на этот раз трюк не сработает…

Из размышлений меня вырывает стрекот моего мобильника – раз, два, три – все новые уведомления о пропущенных звонках и сообщениях. Имя и номер Шона, опять и опять. Стоит лишь коснуться подушечкой пальца одной из множества одинаковых строк, и я вновь услышу его голос.

Он наверняка наорет на меня – или, что даже хуже, вновь окутает ложной заботой. Я уже представляю, как сочувствие наполняет его темно-карие глаза, словно бы говоря: «Посмотри на меня, я действительно все понимаю, я хорошо знаю, каково тебе сейчас, а теперь сделай в точности так, как я скажу». Не могу и не хочу. Мне надоело слепо плестись вперед, следуя чужим подсказкам. Это никогда не доводило меня до добра и уж точно не поможет Оливии.

Перед тем как пуститься в двухчасовую поездку, я возвращаюсь во вчерашний фастфуд и заставляю себя хоть что‑нибудь съесть, одновременно пытаясь избавиться от опасений мистического рода. Моей последней в жизни трапезой вполне могут оказаться помятый жирный сэндвич и комковатые картофельные оладьи. Ну, так тому и быть.

Напоследок я беру гигантский стакан кофе (слишком горячий, чтобы немедленно пригубить) и водружаю его в автомобильный держатель, жалея, что у меня не найдется ничего более эффективного, чтобы сосредоточиться. Мои руки безвольно скользят по рулю, когда я выезжаю с парковки.

Может, стоило бы позвонить кому‑то? Просто чтобы сообщить, куда я еду, предупредить, – только вот кому? Сладкому? Да, никаких сомнений, он непременно прольет пару слезинок из-за утраты своей лучшей клиентки. Эта мысль заставляет меня угрюмо хмыкнуть, пока я делаю глоток обжигающего кофе, ошпаривая при этом нёбо и получая от этого определенное удовольствие. Я еложу по нему языком, пока обожженная кожа не начинает отслаиваться. Теперь мне кажется, что во рту у меня полно иголок.

И тем не менее при выезде за черту города на меня снисходит поразительное спокойствие. Дыхание выравнивается, из мышц уходит дрожь, а последние остатки колебаний уступают место железобетонной решимости.

Точно так же я чувствовала себя во время второй попытки свести счеты с жизнью, когда всецело была уверена в успехе этой затеи: у меня все получится, никто не помешает, надежнее этого способа ничего и быть не может. В первый раз я выбрала передозировку, но моя соседка по квартире, найденная в «Каталоге Крейга» [18], умудрилась вернуться пораньше со смены в универсаме и вовремя вызвала скорую. Через две недели, по возвращении домой после обязательной передержки в психиатрической клинике, я обнаружила, что соседка сменила замки.

Во второй раз я могла творить что вздумается, не опасаясь вмешательства посторонних, но зачем‑то додумалась прицепить свой ремень к потолочной люстре. Та, разумеется, вылетела из потолка и оставила меня, униженную и беспомощную, хрипя царапать стертую, обожженную шею в известковом тумане среди обломков штукатурки, с окровавленным коленом и вывихнутой лодыжкой. Самое обидное, в итоге я попрощалась с залогом, который внесла за тот дрянной клоповник. Но, по крайней мере, этот свой промах мне удалось сохранить в тайне.

Ах да, я рассказывала о нем Шону… Ну и хрен с ним. Скоро это все равно не будет иметь значения.

Бензобак еще и наполовину не опустел, но я все равно торможу у заправки, чуть не доехав до Хантингтона, штат Вашингтон, – места моего назначения. Просто чтобы купить энергетический напиток и бросить взгляд в объектив камеры наблюдения над кассой лавки. Ну вот. Последний привет – доказательство, что я побывала здесь, на тот случай, если… вернее, когда что‑то пойдет не так.

Городок Хантингтон – ага, прямо как та болячка [19] – один из тех крошечных, затерянных в центре карты населенных пунктов, что обходятся без своего шарма, без особых достопримечательностей и даже без чудачеств. Ни тебе «самого большого пластикового рожка с мороженым в Северной Америке», ни прочих увеселений. Он совершенно плоский, окружен заводами, автомастерскими и редколесьем, которое выглядит желтым и нездоровым, подобно коллапсирующим легким, наглухо забитым узлами прибывших с Востока сорняков [20].

Только кружа по узким извилистым улочкам центральной части города, я наконец задумалась о дальнейших действиях. У меня нет оружия, нечем защищаться или нападать. Но если я не собираюсь дать отпор, что тогда?

Пока что я сосредоточилась на поиске нужного мне дома. Единственный доступный GPS-навигатор спит в моем мобильнике, и включать его мне пока не хочется. Только в самом крайнем случае. Однако, когда я сворачиваю на улочку, идущую параллельно обветшавшей городской магистрали (интересно, «бульвар» в ее названии – чья‑то злая шутка?), мое внимание за что‑то цепляется. Сначала эта мельком замеченная деталь щекочет край моего сознания на уровне «показалось», но стоит мне присмотреться, как информация пробегает по нервам, заставляя мышцы напрячься, а меня – нажать на тормоза. Шедшая позади машина яростно сигналит, и в зеркале заднего вида я вижу, как водитель, ругаясь, показывает мне средний палец. Я даже не пытаюсь ответить той же любезностью, а резко сворачиваю и останавливаюсь у обочины.

Все дело в вывешенном в витрине лавки плакате, выведенном жирным шрифтом, бордовыми с желтой каймой буквами: «Автозапчасти и мастерская Лайонса». Примитивный логотип изображает голову ревущего льва, выполненную в тех же, очевидно, «фирменных» цветах. Его словно бы наспех набросали в «Фотошопе», но при этом он достаточно вульгарен, чтобы прийтись к месту.

Я вновь сверяюсь с адресом, который нацарапала на чеке из фастфуда. «П. Лайонс, г. Хантингтон, шт. Вашингтон, Вудленд-драйв, 334».

После я выхожу из машины, захлопываю дверь и оценивающим взглядом окидываю свой бедненький потрепанный «Неон». Бампер все еще смят после столкновения с темным внедорожником – единственное напоминание о том, что это действительно случилось. В худшем случае сделаю вид, будто собиралась выправить эту вмятину.

Когда я захожу в «Автозапчасти и мастерскую Лайонса», над дверью брякает колокольчик, и продавец поднимает голову. Он молод и симпатичен на старый американский манер: голубые глаза и мощные бицепсы, – а из-под рукава темно-синей футболки выглядывает татуировка в стиле трайбл, придающая парню хулиганскую ауру, способную свести с ума провинциальных красавиц. Выпирающую грудь украшает аппликация с тем же «львиным» логотипом.

– Чем могу помочь?

– Я… я хотела бы поговорить с владельцем, если можно.

Не знаю, что я сказала не так, но выражение лица атлета меняется так быстро, что кажется, будто в лавке чуть пригасили свет. Его жемчужно-белые зубы прячутся: солнце вдруг затянули тучи.

– Нельзя. Его сейчас нет.

– Я могла бы подождать?

– Не думаю, что в этом есть толк.

Тяжелый взгляд глубоко посаженных глаз атлета пробирает меня до мозга костей, и я стараюсь не задумываться, к чему бы это.

– Мне очень нужно с ним поговорить.

– Не получится, милая. Почему бы тебе не развернуться и не топать точнехонько туда, откуда явилась, а? Никто тут не собирается с тобой разговаривать.

– Чем…

– Ты журналистка, да? Что там у тебя, «Геральд»? Или какой‑то таблоид? Пит предупреждал, что вы можете тут нарисоваться, и я отлично знаю, какой язык способны понимать такие, как ты. И думать забудь! Давай вали отсюда, если не хочешь неприятностей.

– Я не журналистка! – протестую я. Но атлет уже огибает прилавок, направляясь ко мне, и мне не по душе такой поворот событий. Поэтому я разворачиваюсь и выскакиваю за дверь, еще раз потревожив жалобно звякнувший колокольчик.

Улица, которую я ищу, находится совсем недалеко. В нескольких кварталах от центрального «бульвара» я вижу указатель поворота на Вудленд-драйв. Дом расположен почти в самом конце – маленькое такое бунгало, которое так хорошо вписывается в ряд остальных, что я едва не проскакиваю мимо. Прямо перед ним торчит один из почтовых ящиков, на каких пишут номера домов.

Мои мысли в растерянности носятся по кругу. Вся улица до вычурности мила: белые заборчики, американские флаги, аккуратные клумбы с маленькими ростками, поднимающимися из темной земли. Крыльца затянуты москитными сетками, барбекю ржавеют под брезентовыми чехлами. На одной-двух в ряду образцовых передних лужайках болтаются качели, а вон там виднеется и яркая пластиковая горка. Когда я была ребенком, мне всегда хотелось жить на такой вот улице, – наивность и идеализм, доступные разве что очень маленьким детям. Если что‑то выглядит миленьким снаружи, то и внутри должно быть безупречно.

Подъезжая все ближе к нужному дому, я вглядываюсь в каждую деталь пейзажа, в каждое дерево, в столбики заборов и в очертания крыш, судорожно копаюсь в темных закоулках памяти. Жду, чтобы в любой момент глубины моего подсознания выбросили наружу флажок с надписью: «Вот оно!», но датчики воспоминаний сбоят, а замешательство только нарастает.

Дом ухожен, у него зеленые стены насыщенного лесного оттенка и рыжая черепичная крыша. Я расправляю на колене скомканный чек, чтобы убедиться: 334. Никакой ошибки.

Осознание приходит прежде, чем я успеваю полностью смириться. Что бы здесь ни находилось, это не то, о чем я думала. Точно нет.

А потом на лужайку перед домом выбегают они. С восторженным визгом сражаются за яркий цветной мяч, пока один не берет его в руки и не бросает в баскетбольное кольцо, укрепленное над воротами гаража. Промах грандиозен, и второй мальчик встречает такой результат довольным улюлюканьем.

Мое сердце пускается вскачь, а я впиваюсь ногтями в руль. Двое мальчишек, чьи светло-русые волосы аккуратно подстрижены. Кажется, оба не старше Оливии. Хорошо одеты, в опрятных курточках, подходящих для прохладной погоды, и в сверкающих кроссовках, которые вряд ли останутся такими же чистенькими к концу игры.

Я зажмуриваюсь, но мальчишки не исчезают, даже когда я снова распахиваю глаза. Смятение оборачивается разочарованием; мне будто бы нужно за что‑то ухватиться, но это «что‑то» постоянно выскальзывает из рук. Второй мальчик улучает момент для своего броска по кольцу. Мяч, танцуя, прокатывается по ободку и каким‑то чудом падает в сетку, что вызывает у обоих игроков взрыв бурной радости.

Я все еще пытаюсь осмыслить увиденное, когда входная дверь открывается, и в проеме возникает чей‑то силуэт. Мужчина. Я считала, что первым моим порывом будет нажать на педаль газа, но вместо этого просто сижу на месте, парализованная сомнениями. Мужчина проходит мощенной камнем дорожкой к воротам участка и открывает их в сопровождении двух протяжных нот петельного скрипа. Изучает меня пристальным взглядом из-под выступающих бровей, недоверчиво и нерешительно. На нем темно-синяя рабочая куртка с «львиным» логотипом на левой стороне, и он в хорошей физической форме, несмотря на пивной живот, который одеждой не скрыть, – я сужу по манере держаться. Волосы у мужчины цвета соли с перцем (с большим перевесом в сторону соли), густые и довольно длинные. Он выглядит так, будто не брился несколько дней, и его щетина заметно темнее волос.

Из меня вырывается долгий вздох, который оставляет легкое головокружение. Мужчина стучит согнутым пальцем в стекло моей машины.

– Эй, – говорит он. Голос глубок и силен, даже приглушенный стеклом. – Эй!

Стучит снова, уже настойчивей. Мне наконец удается стряхнуть с себя оцепенение, и я чуть-чуть опускаю стекло.

– Так и знал, что в конце концов ты появишься, – говорит мужчина. В его словах нет и тени злобы, но я все равно боюсь посмотреть ему в лицо и разглядываю до боли знакомую приборную панель. – Лэйни… Теперь тебя зовут Лэйни, верно?

Я коротко киваю.

– Может, зайдешь в дом? Нам с тобой много о чем стоит потолковать.

Глава двадцать шестая

Я шагаю как в тумане, не в силах избавиться от ощущения, будто угодила в параллельную вселенную, где все выглядит реальным, но рассыпется в пыль под кончиками пальцев, стоит только дотронуться. Этот дом – полная противоположность усадьбе Шоу: небольшие комнатки, низкие потолки, деревянные панели, которыми обшито практически все, причудливая мебель в стиле семидесятых годов с обивкой бежево-рыжих, горчично-желтых и карамельно-коричневых оттенков, но все это содержится в порядке и чистоте. Нигде ни пятнышка – настоящий подвиг, если учесть двух мальчишек, скачущих во дворе. Оба озадаченно уставились на меня, пока мы шли по двору, и мужчина разрешил им покидать мячик в корзину еще немного, пока не позовет их обедать. Мне становится интересно, почему они не в школе, но задать этот вопрос я не решаюсь.

Питер Лайонс готовит кофе – растворимый кофе, который на вкус неотличим от опилок и пахнет сигарным пеплом. Не помню, чтобы он спрашивал, хотелось бы мне кофейку.

– Можем поговорить, как взрослые люди, – предлагает Питер. Я наблюдаю за тем, как шевелятся его губы, гадая, не совершила ли я только что грандиозную ошибку. – Я сам узнал об этом всего две недели назад, поэтому все еще пытаюсь оправиться.

– От чего?

Питер хмурится. Как и у Шона, у него две глубокие морщины точно между бровей, только выражены куда сильнее.

– А ты разве не поэтому приехала? Я так и понял, что в конце концов ты нас вычислишь. Если не через газетные статьи, то самостоятельно… – Питер едва заметно вздрагивает. – Сюда журналюги пока не добрались, но, думаю, со дня на день мы их увидим.

– Верно, – неожиданно для себя самой соглашаюсь я. – Они устроили на меня охоту, и…

– Видел. В той газетенке. Не то чтобы я постоянно читал подобные издания, просто…

Я понимаю, что он хочет сказать. И, по крайней мере, Питер не собирается огорошить меня банальным: «Мне очень жаль, что с тобой случилось такое…» – и далее по тексту. Он не похож на человека, привыкшего разбрасывать пустые слова.

– Слушай, мне хочется, чтобы ты знала: я понятия не имел. Только и всего, она ни разу даже не упомянула. А если бы рассказала, я вряд ли позволил бы так всему обернуться. Не думаю, что поддержал бы ее решение. Я… – Питер трет глаза ладонями. Его ногти аккуратно подстрижены, но по краям видны черные ободки. Пятна машинного масла въелись в трещины на костяшках пальцев и на ладонях; практически татуировка, такую не вывести даже проволочной щеткой. – Господи, подумать только… Мне наплевать, что скажут люди, если это попадет в прессу. Просто не хочу, чтобы они валили все на мальчиков, понимаешь? Они‑то ни в чем не виноваты.

Питер смотрит на меня так, словно ожидает какой‑то реакции, слов или эмоций. Однако все, что я могу ему предложить, – это пустой взгляд. Мои мысли текут медленно, как едва теплая патока.

– Для тебя это, должно быть, настоящее потрясение, но формально они – твои сводные братья… – Питер морщится и мотает головой. – Хотя нет, не «формально». На самом деле так и есть.

– Сколько им?

– Гэри уже десять с половиной, а Питу-младшему только что исполнилось двенадцать… – Питер добродушно смеется. – Я разрешил им сегодня прогулять школу. По ним не скажешь, но они всерьез расстроены – из-за мамы и всего остального.

Странно, но пожатие его плеч выглядит попыткой извиниться.

– О чем, – наконец вырывается у меня, – вы говорите?

Мои мысли ускоряются. Сознание работает быстрее слов, и к тому времени, как Питер поднимает голову с проступающим на лице изумлением, я уже о многом догадываюсь.

– Ты и правда не… О господи… – Питер закрывает лицо ладонями, но затем успокаивается, усилием воли. – Я не рассчитывал, что именно мне придется тебе об этом рассказывать… В общем, Вэлери. Теперь ее зовут Сара… Короче, твоя мать снова вышла замуж… Черт, точно ведь, она и об этом солгала. Я выяснил. Навел справки, когда все выплыло наружу…

– Она никогда не была замужем, – говорю я. – По крайней мере, насколько мне известно.

– Нет, не была, – соглашается Питер, потрясенно качая головой.

И тут – щелк! – все встает на свои места.

* * *

– А она… она здесь?

Питер качает головой.

– Мы вконец рассорились. Уже после того, как здесь объявилась полиция и ей пришлось все мне рассказать. Если б она не ушла по своей воле, наверное, я и сам выставил бы ее вон.

Не могу сказать, что виню его.

– Она не отвечает на звонки. Уже несколько дней не отвечает. Я оставил ей кучу сообщений, да все без толку.

– Точно. Телефонный номер, по которому я нашла этот адрес. Это ее номер, верно?

Питер кивает. Выражение изумленного неверия остается впечатанным в черты его лица.

– Да, и я продолжаю оплачивать ее звонки, сам не знаю почему.

Мы молчим еще немного – ровно три четверти минуты, я веду счет громкому тиканью настенных часов, висящих над кухонным столом. Их футляр несет узорчатый орнамент из листьев, а люстра накрыта абажуром с кистями по краю. Любопытно, кто занимался отделкой и убранством? Точно не Вэлери. Чтобы она, да интересовалась чем‑то подобным – ни за что не поверю. Может, Питер получил дом в наследство и все здесь сохранилось точно таким, как было при его родителях?

– Когда тебя нашли, – рассказывает Питер, – она ездила в Сиэтл. Это было вскоре после рождения Гэри. Не помню, какой повод она тогда придумала, и вся поездка отняла всего лишь день. А потом она вернулась к нормальной жизни как ни в чем не бывало. Не считая…

Он сокрушенно качает головой.

– Ты не хочешь кофе?

Я бросаю испуганный взгляд на источающую мерзкий аромат кружку, но Питер уже продолжает:

– Как я выяснил две недели назад, она ездила тогда оформить передачу попечения над тобой властям.

Как я и думала.

– Если бы я только знал. Но… – Фраза остается незавершенной. – Она хотя бы навестила тебя в больнице?

– Нет. Наверное, просто хотела оставить прошлое позади.

Он бросает на меня настороженный взгляд, граничащий с подозрением. Я вытираю ладони о джинсы и, как хорошая девочка, складываю их перед собой на столе. Тяжелый как свинец комок недосказанных слов медленно вращается, повиснув в воздухе между нами. Молчание длится еще пару минут. Точнее, две минуты и двадцать шесть секунд – судя по тиканью часов на стене.

– Могу я с ними поговорить? – сипло спрашиваю я.

Питер моргает, словно не может уразуметь, о чем это я. Еще прежде, чем он дает свой ответ (опасливо, взвешивая каждое слово, мягким тоном уже набравшего шприц санитара в психушке), я догадываюсь, каким он будет.

– Мне это не кажется удачной идеей.

Я киваю – так, словно все поняла и согласна.

– Не хочу им ничего объяснять. Пока что, – продолжает Питер. – Они всего лишь дети, а это довольно грубая, жестокая правда.

Он запинается на каждом слове, избегая моего взгляда, и я понимаю, что дело вовсе не в них. Что бы там ни воображали люди, дети знают и понимают гораздо больше, чем принято считать, они способны многое вынести и вернуться после этого в норму. По крайней мере, на определенное время, – как при растворении в желудке медленно действующего яда. Только сейчас речь идет не о двух мальчиках, чьи имена уже выскальзывают из моей мысленной хватки, присоединяя их к смутно различимой толпе людей, которые в какой‑то момент почти стали частью моей жизни, но затем либо сами отошли в сторону, либо были оттерты мной. Речь идет о самом Питере. И обо мне. Питер Лайонс не желает, чтобы его сыновья видели меня.

Двигаясь как механическая кукла, я встаю, неловко управляя своим не особо большим телом. Оно почему‑то кажется громоздким и неуклюжим в этой тесно заставленной мебелью кухоньке.

– Вы знаете, где она? Прямо сейчас.

По выражению лица Питера я догадываюсь, что не знает. Подтверждая эту догадку, он медленно качает головой.

Она сказала вам почему?

Я выжидающе смотрю на него, но Питер лишь возвращает недоуменный взгляд, и я понимаю, что так и не задала этого вопроса вслух. Исправляюсь.

– Это я объявил ей, что больше не желаю ее видеть, – с неохотой признается Питер. Ему невдомек, что я имела в виду нечто другое. Почему она отказалась от меня, зачем вычеркнула из своей жизни?

Но я и не получила бы ответа. Не от него.

Когда я возвращаюсь к машине по выложенной камнем дорожке, ведущей к воротам участка, обоих мальчишек нигде не видно. Я бросаю короткий взгляд через плечо и успеваю заметить, как в одном из окон дергается занавеска, а пепельно-русая голова поспешно ныряет под подоконник. Я пытаюсь избавиться от мысли, что это второй и последний раз, когда я вижу кого‑то из них (моих сводных братьев – свербит в голове мысль, затуманенная слоями онемения и шока), и не могу не задаться вопросом, что именно Питер расскажет обо мне сыновьям. Если вообще станет что‑то рассказывать.

Немного везения, и поднятая журналистами буря обойдет их стороной. У Вэлери теперь новое имя: Сара. Сара Лайонс, добропорядочная домохозяйка и верная супруга владельца автомастерской, которая, вполне возможно (как знать?), исправно посещала с мужем и мальчиками воскресные службы в местной церкви и вела светские беседы за бокалом вина с соседями – или даже: «Только лимонад, пожалуйста, вино слишком вредно для моей язвы». Стервятникам от прессы здесь не за что ухватиться, ничто не должно привести их к двери этого дома. Лайонсы в это дело не замешаны – по крайней мере, не так, как я сама.

Я пока не спешу обдумывать версию о причастности Вэлери к исчезновению Оливии. Держу в голове, но сосредоточиться на этом не могу, поскольку не уверена в исходе – вдруг я в неподходящий момент крутану руль и отправлю машину в кювет… Или нарушу свое стихийно установленное табу на таблетки и просто проглочу всю заначку целиком, запив тремя мини-бутылочками водки из гостиничного бара…

Когда спустя несколько часов я заезжаю на гостиничную парковку, солнце уже садится, и пыльно-рыжие лучи, пронзая мою машину насквозь, бликуют в зеркалах заднего вида. Я впала в некое оцепенение, не только душевное, но и физическое: ноги покалывает от долгого сидения на одном месте, а руки ноют от многочасового вращения руля. Вокруг тихо и спокойно, а я почти ожидала увидеть полицейские машины и всяческих криминалистов, рыщущих в гостинице. Закат приукрашивает неприглядные окрестности; под небом, разлившим горячую карамель на многие мили над моей головой, пейзаж даже можно посчитать красивым.

Будто и не уезжала вовсе. Пока я иду к своему номеру в самом конце коридора, никто не обращает на меня внимания. В комнате убирались: в воздухе витает запах отбеливателя, заметный даже на фоне всепоглощающего освежителя воздуха. Моя кровать аккуратно заправлена, простыни свежие. Когда я зарываюсь лицом в подушку, выясняется, что от нашего с Шоном мускусного запаха не осталось и следа, все складки на простынях выглажены, все исчезло. Наверное, так даже лучше. Я проверяю мусорное ведро под тумбочкой – пусто. Интересно, заметила ли горничная брошенный туда презерватив? Пожалуй, по работе ей и не на такое приходилось натыкаться, так что она тут же о нем забыла.

Еще одна мысль приходит мне в голову, и в тревоге я подскакиваю на кровати, смяв покрывало. «Ничего не возьму», – обещаю я себе, но, когда пересекаю комнату и открываю дверь в крошечную ванную, мое сердце учащает свой бег в сладком предвкушении – или, может, в страхе. Но нет, все мои запасы точно там, где я их оставила, в баночке из-под витаминов.

Я стою несколько секунд, размышляя, затем возвращаю баночку на место и наполняю маленькую ванну. Эмаль порыжела, но выглядит достаточно чистой; я наливаю в воду бесплатное «молочко для душа и ванны с клубничной отдушкой» (гаже названия и придумать нельзя), и на дне начинает клубиться пена.

Когда я принимаюсь раздеваться, из заднего кармана джинсов выскакивает и хлопается на плитки пола мобильник. Сердце проваливается в кишки, и я бросаюсь поднять пострадавшего. Каким‑то чудом мой телефончик остался почти цел; трещины на стекле дисплея, возможно, стали чуть толще и змеятся чуть дальше прежнего, а у самого ободка выпал небольшой треугольный кусочек стекла. И все же, когда я жму на кнопку, мобильник послушно включается.

Я успешно позабыла, зачем его вырубала, и теперь целая лавина уведомлений о пропущенных звонках застает меня врасплох. Звонили мне в основном с номера Шона (глаза бы мои на него не смотрели, на этот номер), но были и другие. Пару раз звонили с телефона Жаклин Шоу. Остальных номеров не узнаю.

А в самом конце списка уведомлений, в самом низу, я вижу целую стопку одинаковых звонков с одного и того же номера, все в течение получаса, сегодня утром. Это ее номер. Не дыша, я тычу в кнопку вызова – поскорее, пока не успела передумать.

Но, прижав мобильник к уху, вместо гудков я слышу короткий однотонный писк, после чего электронный голос сообщает, что набранный мною номер больше не обслуживается. Ванна полна почти до краев, и я выключаю воду. Прежде чем повесить трубку, мне приходится три или четыре раза прослушать сообщение, чтобы убедиться – это не шутка.

Дисплей чернеет, но не проходит и секунды, как он вновь загорается, а мобильник жужжит и яростно вибрирует в моей ладони. Резко вдохнув, я нажимаю «Принять вызов», но это не тот номер, по которому я только что звонила. Забыв выдохнуть, я смотрю на него, не решаясь ни повесить трубку, ни поднести ее к уху.

– Я знаю, что ты там. – Шон так громко говорит, что можно подумать, у меня включена громкая связь. – Поговори со мной. Где, черт возьми, ты была? Ответь, если не хочешь, чтобы я выслал за тобой патрульную машину. Или так тебе будет удобнее?

– Не надо мне угрожать. – Не самые лучшие слова из тех, что я заготовила для первой реплики в новом разговоре с Шоном, но и не худшие в моем ассортименте. – Арестовать ты меня не сможешь. Я ничего плохого не сделала.

Он выдыхает сквозь зубы, тихо чертыхается.

– Я волновался. В гостинице мне сказали, что ты не показывалась с тех пор, как ушла… вчера днем. О чем ты только думала? Где ты ночевала? Может, я зря об этом спрашиваю?

– Ты им приплачиваешь, чтобы за мной шпионили? – взрываюсь я.

– Я уже собирался снарядить поисковую группу.

«Об этом стоило подумать прежде, чем ты решил обложить меня ложью», – вот что я хочу сказать Шону. Но вместо этого едва слышно бормочу:

– Я ездила знакомиться с новой семьей моей мамы.

– Это я уже знаю… – В его голосе слышны ворчащие нотки. Тот бархатистый успокаивающий тон, который Шон включает, пытаясь мною манипулировать, и который больше не приносит желанного результата. – Поверь, я знаю.

– Ты приставил кого‑то следить за мной?

– Нет. Питер Лайонс звонил мне сразу, как ты уехала.

Вот это да.

– Мы еще поговорим об этом, – обещает он. – Я сейчас приеду.

– Нет, не приезжай. Я собираюсь освободить номер.

– Не дури. Тебе больше некуда идти, – объявляет Шон так, словно это – общеизвестный факт. И не поспоришь: он прав, конечно. Но мои проблемы серьезнее, чем ему кажется.

– Где она? Где Вэлери? И не говори мне, что не знаешь.

Вот тут происходит нечто неожиданное – тишина. Тяжелое, напряженное молчание, которое длится едва ли дольше вдоха-выдоха, но я все равно его чувствую.

– Она связывалась с тобой? Сегодня, вчера?

– Я думала, у тебя под рукой распечатки всех телефонных разговоров в этом городе. Где она? У тебя не выйдет и дальше скрывать от меня Вэлери. Я все равно найду ее, и она ответит на мои вопросы.

– Лэйн, я не знаю, где она сейчас. Клянусь тебе. – Насторожившись, я прочищаю горло, заодно пытаясь уловить в голосе Шона признаки очередной манипуляции, очередной лжи. – Со вчерашнего вечера – не знаю.

– И что это значит?

– Она жила у меня. Дома. Но, пока я был на работе, собрала свои вещички и ушла.

Глава двадцать седьмая

Куда бы вы пошли, будь у вас что скрывать и от кого скрываться? А случись с вами еще и рецидив наркозависимости в придачу? Даже в таком городе, как Сиэтл, найдется всего несколько укромных мест, где вы сможете надежно затаиться.

Пару лет тому назад, как раз перед тем, как устроиться на работу в клуб, мне на протяжении недели или около того негде было жить и не было друзей, которые меня приютили бы, – по крайней мере, никого из тех, кому я могла довериться настолько, чтобы уснуть в их доме. О приютах для бездомных, которые вечно забиты людьми, с которыми тоже не хочется спать в одной комнате, я и думать не желала, так что спустила последние деньги, чтобы поселиться в мотеле по соседству с аэропортом. Управляющий оказался гораздо менее требователен, чем владельцы многоквартирных домов, которых я обошла и которые не посчитали меня достойной своего высочайшего доверия. Собственно, небритый коротышка за стойкой регистрации шепнул мне, что за небольшую дополнительную плату вообще не придется показывать никакие документы. Хотя мне и без того уже было ясно, какого сорта это местечко.

Уже на второй день неоновая вывеска мужского клуба «Серебряная пуля» с мигающим фаллическим логотипом в виде летящего снаряда стала не просто раздражать; она буквально выжигала мне глаза, даже сквозь закрытые жалюзи. Пришлось с этим мириться: снять нормальное жилье, не внося огромный залог, я не могла, а мои сбережения прирастали не особо споро, ведь каждые сутки сорок баксов утекали в карман управляющего мотелем. Через две двери от меня жила девушка, которая рассказала, что приехала подзаработать в клубе на длинных выходных, а заодно прихватывает кое‑какую работенку «на дом», ведь номер все равно уже оплачен, и вообще. Меня она привела в клуб разливать шоты, потому что из-за праздника там в последнюю секунду обнаружилась нехватка персонала. За стойкой я повстречала Наталью, которая обучила меня азам ремесла. Короче, всего через пару недель у меня набралась сумма, достаточная для залога.

Сегодня, вопреки всему, мне как‑то удается хорошенько выспаться, и к тому времени, как я прибываю на место, «джентльменский клуб» уже вовсю функционирует. От одного его вида у меня с тоски крутит живот: на прежнюю работу уже не вернуться. Вывеску включают за полчаса до полудня, ведь обеденная смена при деле, – но в свете дня грязные, закопченные выхлопными газами неоновые трубки выглядят довольно прискорбно. Все здание кажется присыпанным пылью: и закрывающие окна бордовые панели, и запаянные в пластик винтажные эротические постеры, и китчевый шрифт рекламы приватных танцев на коленях (цена не менялась с конца восьмидесятых; видимо, стрип-бары – единственное место на планете, не подверженное инфляции). Отвернув от клуба, я по почти пустой парковке рулю к мотелю.

Это одно из трех или четырех подобных заведений, разбросанных по бетонным участкам, которые тянутся на многие мили: для возведения шикарных кондоминиумов по завышенным ценам – слишком близко к аэропорту, а для строительства фабрики или нефтеперерабатывающего завода – чересчур близко к жилым районам. Мотели, торговый центр и кучка полузаброшенных жилых строений разбросаны здесь как кубики «лего» на полу детской, приземистые и одинокие. Дверь с надписью «Администрация» приоткрыта, приемник на стойке хрипло надрывается какой‑то старомодной поп-песенкой. За стойкой новая работница, женщина средних лет, и она едва удостаивает меня взглядом, пока я не подхожу вплотную, чтобы спросить о некоей Саре Лайонс. Моя мама наверняка не регистрировалась под настоящим именем, но я решила, что попробовать стоит. И, видимо, ошиблась: женщина даже не попыталась свериться с раскрытым перед ней раздутым от влаги журналом учета постояльцев, прежде чем объявить, что здесь нет никого с таким именем.

Вздохнув, я выкладываю на стойку купюру. Женщина опускает свой обмотанный пищевой пленкой сэндвич, так и не откусив.

– Что вам от нее нужно? – спрашивает она, убирая деньги в карман.

– Она моя мать, – без обиняков говорю я, чем вызываю у женщины гортанный смешок. С внутренним стоном я пытаюсь описать внешность Вэл – по крайней мере, какой я ее помню. Женщина смотрит на меня с жалостью.

– У нее есть шрам, – добавляю я. Эту деталь я помню вполне отчетливо. – Здесь.

Провожу пальцем короткую ломаную черту на своем виске.

Взгляд женщины сразу меняется, но единственным звуком в помещении так и остается забитая треском радиопомех песня Кристины Агилеры, спетая примерно в 2002 году.

– Где она? – настаиваю я. – Это важно.

– Послушайте, моя милая… – начинает женщина, но мне уже все равно. Я выбегаю из ее офиса, позволяя двери с треском захлопнуться.

– Вэлери! – ору я. Где ты, Вэл? Выходи, и я выцарапаю твои чертовы зенки, сука! Я проношусь мимо одинаковых дверей мотеля, на бегу ударяя кулаком в каждую. – Вэлери, я точно знаю, что ты здесь. Выходи!

За тонкими фанерными дверями неохотно пробуждается жизнь: шаркают шаги, звучат приглушенные восклицания, гремят раскатистые потоки брани. Пара дверей открывается – оттуда выглядывают чьи‑то лица, но ни одно не принадлежит той, кого я разыскиваю. Я быстро сворачиваю за угол, огибаю мотель, выстроенный в форме буквы «U», и лишь мельком успеваю увидеть, как с треском захлопывается очередная дверь. Напротив стоит машина, и, стоит мне ее завидеть, по моим венам ледяным потоком струится знание.

Эта тачка здесь не к месту. Внедорожник слишком красив, хотя его давно не мыли, а на некогда блестящую краску налип толстый слой грязи и черной пыли Сиэтла. Большой черный автомобиль, затемненное лобовое стекло, вмятина на переднем бампере.

Злость закручивает мне кишки приступом изжоги. Я преодолеваю расстояние до двери за несколько прыжков и уже заношу кулак, чтобы жахнуть по ней как следует, но – по неведомой причине – берусь за дверную ручку. Та поворачивается без всякого труда.

В самый первый миг номер кажется погруженным в кромешную тьму, и я замираю на пороге, готовая ко всему.

– Дверь закрой, – велит ее голос. Я сразу же узнаю его: тот самый голос, который ответил тогда на мой звонок Шону. Вот только теперь в нем снова появилась знакомая хрипотца заядлой курильщицы, словно Вэл с трудом приходит в себя после недельного запоя. Прямо как в старые добрые времена.

Я прощупываю стену и щелкаю выключателем. Только когда свет дешевой люстры заполняет все уголки маленького номера, я прикрываю за собой дверь. И, немного подумав, поворачиваю ручку замка. Нам не захочется, чтобы кто‑то помешал этому разговору.

– Это твоих рук дело? – спрашиваю я. – Она у тебя?

Вэлери мотает головой из стороны в сторону.

– Очень прошу, не лги. Зачем ты так? На что она тебе сдалась? Если вдуматься, ты и меня не особо хотела…

– Я ни при чем! – говорит она. – Пожалуйста, Элла, во всей этой истории я – точно такая же жертва, как и ты.

– И у тебя хватает наглости…

Она криво усмехается. Верхний свет в номере, по идее, должен был бы льстить постояльцам или, по крайней мере, отчасти ретушировать оспинки от прыщей и следы от инъекций, но я вижу, что отметина на ее виске заметнее, чем мне помнилось. Это даже не шрам, а неглубокая впадинка, которая выглядит на удивление гладкой, учитывая прежний образ жизни Вэл. Очевидно, последний десяток лет пошел ей на пользу. Прибавила в весе, но ей идет. У нее все та же стрижка клинышком, с торчащими осветленными прядями. Я с определенной долей радости замечаю, что шрам на виске немного оттягивает вниз уголок ее глаза, нарушая общую симметрию лица. Так что Вэлери действительно выглядит такой, какая она есть на самом деле. Не без изъянов.

– Что ты рассказала своему мужу? – спрашиваю я.

– Что меня ограбили. – Ухмылочка делается шире. – Выслушай меня, пожалуйста.

– Я не про твое лицо спрашивала.

– И мы не будем его обсуждать. Только сначала скажи мне одну вещь.

– Не тебе задавать вопросы, – негодую я.

– Только одно, Элла. И сразу закроем эту тему. Что ты помнишь?

Элла

Она просыпается от чьего‑то присутствия в палате, но не успевает испугаться.

Запах запускает цепную реакцию памяти, он хорошо знаком и в то же время нов: сигареты, кислая нотка скверных зубов и незнакомые маскирующие их ароматы. Мыло, шампунь, духи. А все это почти перекрывает слишком сильный, синтетический цветочный запах. Наконец она открывает глаза и видит, откуда он исходит: большой букет гвоздик, а позади – знакомое лицо с поношенной, затертой улыбкой. Вэлери. Мама.

– Привет, малышка. Как делишки?

Она занята тем, что наливает в пустую банку мутную воду и подрезает узловатые цветочные стебли извлеченными из сумочки ножницами, а затем топит их в емкости. Ножницы она оставляет рядом с банкой на подоконнике. И все это время говорит, говорит, говорит – слишком много и слишком быстро, чтобы Элла могла ухватить смысл.

Цветы – из тех, что продают в туннеле метро или на заправке: букет из перекрашенных в лиловый гвоздик с уже побуревшими по краям лепестками, с белыми вкраплениями гипсофил и зеленой тенью щетинистых лап папоротника, завернутый в мелко рифленную бумагу сплошь в красных сердечках.

– Послушай, детка, нет никакого смысла от тебя скрывать: меня сажают в тюрьму. Мы с тобой долго не увидимся. Понимаешь, что это значит? – Голос матери снижает громкость до хрипящего шепота. – Опеку над тобой примет государство. Но оставить ее себе ты все равно не сможешь.

Элле требуется время, чтобы осознать услышанное: в этот момент она впервые узнает, что носила в утробе «ее», а не «его». И параллельно наблюдает за сменой эмоций на лице собственной матери.

– Они хорошие люди, Элла. Замечательные. С ними ей будет лучше.

Элла закрывает глаза, отчаянно надеясь, что, когда она вновь распахнет их, этой женщины уже не окажется рядом, что весь этот разговор – лишь очередной полубредовый сон, впопыхах состряпанный ее горячечным разумом. Но даже с плотно закрытыми веками Элла ощущает присутствие матери, слышит легкий шорох ткани, когда та переминается с ноги на ногу.

– Ну же. Не лежи бревном, скажи хоть что‑нибудь. Боже…

Нехотя Элла открывает глаза, чтобы встретить требовательный взгляд Вэл, но продолжает молчать; слов у нее в голове не больше, чем в пустой прозрачной стеклянной банке.

– А знаешь что? Ну и фиг с тобой, – негромко рычит мать. – Все равно твое согласие никому не нужно. Ты несовершеннолетняя, и у тебя нет права голоса. Я пришла сюда только для того, чтобы рассказать, как все будет, а не спрашивать твое мнение. Потому что хотела увидеть тебя, пока могу. Я знать не знаю, когда выйду на волю, но тебя это, похоже, совсем не волнует.

Элла отрешенно гадает, чем вызвала бурю гнева, бушующую под тонкой кожей ее матери. Ей давно известно: если кто‑то злится, это оттого, что она что‑то сказала или сделала не так, совершила неловкое движение в неподходящий момент. Лучший выход – хранить молчание и неподвижность, чем она и занимается.

Женщина оглаживает ладонями волосы, чей цвет отличен от знакомого Элле по ее прошлой жизни. Прежде эти волосы были светло-каштановыми, а теперь они блондинистые, какие‑то ломкие, с нависшей над глазами неровной челкой.

– Проклятье. Элла, я не знаю, что и сказать. Так надо, понимаешь? Я ничего не могу поделать. Я бессильна. Так что я подпишу бумаги, и точка. Видит бог, у тебя и без этого забот хватает.

Мать тянется вперед, полностью окутывая Эллу запахами парфюмерии и сигаретного дыма, знакомыми и незнакомыми. Грубая шерсть повязанного на ее шее шарфа царапает лицо Эллы, когда мать склоняется над ней и липким поцелуем впивается в линию волос. Элла делает глубокий вдох, наполняя легкие странной смесью запахов, а затем отворачивается и видит ножницы с пластиковыми ручками из магазина «всё за доллар». Они так и лежат, забытые на подоконнике, рядом с букетом гвоздик.

Всего лишь руку протянуть.

Глава двадцать восьмая

– Это выше моих сил! – в отчаянии всплескивает руками Вэлери. – Ты хоть знаешь, каких мук я натерпелась с этой историей? Зачем бы мне похищать ее, ради всего святого? У нее были замечательные родители.

– Они у нее есть, – поправляю я. – И поверь, я бы предпочла, чтобы именно ты ее похитила, а не кто‑то другой. Увы, это не так. Раз ты была настолько под кайфом, что вовремя не заявила даже о моем исчезновении, выходит…

– И я сожалею об этом, – машинально вставляет Вэл. У меня такое чувство, что за последнюю неделю ей слишком часто приходилось это повторять. – Поверь, если бы я могла вернуть все назад, сразу побежала бы в полицию.

Мое воображение рисует, как она возникает на пороге дома Шона с этим жалким выражением лица, умоляя его о помощи. И все же, черт побери, я никак не возьму в толк, почему он на это пошел. Ведь Шон – не простофиля, как он так запросто купился на ее россказни?

– Ты ведь понимаешь, что это, скорее всего, сделал тот же человек?

Я испытываю извращенное удовлетворение, наблюдая за тем, как страдальчески кривится лицо Вэл.

– Да что ты? И поэтому решила, что это опять я во всем виновата? – В ее словах нет ни силы, ни убежденности; просто сейчас именно они кажутся Вэл уместнее всех прочих, вот она их и произносит. И все же нечто в ее равнодушно-покорном тоне заставляет меня насторожиться. – Или, того не легче, считаешь, ничего вообще бы не случилось, если б только я…

– Если бы ты не сдала нас обеих на попечение государству? Да, я так и считаю.

Вэл пренебрежительно машет ладонью.

– Ты хоть себя слышишь? Хрень собачья.

– А ты готова ляпнуть все что угодно, не так ли? Лишь бы не пришлось отвечать за свои же поступки? Что? Думаешь, я не знаю? Шон мне все рассказал.

Ложь безупречна, и я понимаю, что задела за живое: с бледного лица Вэл исчезают последние оттенки цвета. Я жду, не произнося больше ни слова, а сердце грохочет так, что у меня возникает опасение: она услышит, и мой блеф будет раскрыт. Но последние тени сползают с ее лица, оставляя блестящие дорожки слез на щеках. Передо мной гротескная маска богобоязненной «образцовой мамочки», намеренной держаться до конца.

– Тогда это не мог быть один и тот же человек, ясно? – срывается на крик Вэл. – Наверное, с тобой я облажалась, но не в этот второй раз. Такое просто немыслимо. Ее действительно похитили. А тебя… – Она умолкает, запнувшись на последнем слоге. – Я тут совершенно ни при чем.

Я делаю шажок вперед.

– Вэлери…

– Ты хоть представляешь, как это тяжко? – Она поднимает взгляд, и ее глаза налиты кровью. – Пытаться поддерживать нормальную жизнь, когда у тебя ребенок? Пытаться найти работу, когда нечем заплатить няне? Когда в доме ни один мужик не задерживается…

– Да? Может, это как‑то связано с сыпью от лишних доз амфетамина?

Вэл роняет голову, исполненная стыда.

– Ты всю жизнь мне испортила, Элла…

– Я испортила тебе жизнь? Ты это серьезно?

– О да. Если б только ты не путалась под ногами, у меня появился бы ничтожный шанс собраться, взять себя в руки и все наладить… – Она строит полную отвращения гримасу. – Тогда я была другим человеком. И просто решила, что пора бы уже тебе, черт подери, начать отрабатывать свое содержание.

Эти слова висят в воздухе между нами, пока я силюсь уяснить их смысл. Но мой разум просто не справляется с задачей, упираясь в прочнейшую стену, которую я сама же и выстроила, – стену, за которой мне пришлось спрятать все, что случилось в подвале, – все, что происходило после. В стену, которая позволяла мне оставаться более или менее в здравом уме. До этого самого момента.

– Ты должна понять, – навзрыд тянет Вэл. – У меня была проблема, детка. Большая проблема. Я была сама не своя, когда сделала это. Наркотики, это они меня заставили. Постарайся понять.

И я стараюсь. Стараюсь изо всех сил. Стараюсь, как еще никогда за всю свою жалкую жизнь. Но понимание никак не приходит.

– Что ты сделала, Вэлери? Что?

По идее, мне полагается это знать, но притворяться надоело. Она перестает всхлипывать, словно кто‑то щелкнул рубильником, и опускает голову еще ниже.

– Пакетик сока, – дрожащим голоском сообщает она.

– Что?

– Упаковка с соком. Я вручала тебе такую коробочку каждое утро. В тот день был виноградный, я хорошо запомнила. Виноградные – самые дешевые, поэтому твой сок почти всегда был виноградным…

Мой взгляд по-прежнему прикован к ней, но мир вокруг меня тает, исчезая. Я вижу слепящее солнце, льющееся сквозь голые, без занавесок, окна кухни в нашем доме. Мой рот наполняется вкусом дешевого синтетического винограда, который я считаю самым восхитительным на всем белом свете, потому что никогда не пробовала настоящего.

– Ну, я тогда растолкла таблетку и засыпала внутрь через отверстие для соломинки. Понадеялась, что эта дрянь слишком сладкая, чтобы ты хоть что‑то почувствовала.

В глубине моего сознания зарождается слабый, пока едва различимый рокот бури. Но громовые раскаты постепенно нарастают. Буря все ближе.

– Я и думать не могла, что все так выйдет! Мы договорились, что потом он вернет тебя. Ты бы даже ничего и не вспомнила…

Мои ноги вросли в пол, и я не в силах шевельнуться. Гремит все сильнее, оглушительнее.

– Я… Меня заперли бы в тюрьме навечно, детка. А кому полегчает, если я всю твою жизнь проторчу за решеткой? Мне бы…

Я обретаю невесомость. И бросаюсь на нее, выставив вперед ногти. Выкрикиваю слова, которых даже не понимаю. Я убью тебя, гребаная сука, я убью тебя…

Вэл вскидывает руки, защищая лицо; поэтому я полосую ногтями нежную, дряблую плоть ее предплечья, что заставляет ее взвизгнуть. Отшатнувшись, она спотыкается и валится в сторону – врезается в торшер, который падает и разбивается. Осколки стекла и керамики разлетаются по полу. Пока я оглядываю поле боя, Вэл приподнимается и с неожиданной силой кидается на меня, чтобы обхватить мое горло обеими руками и вдавить оба больших пальца мне в шею. Глубоко вдавить. Пол уходит из-под моих ног, и она оказывается сверху – я лишь мельком успеваю увидеть искаженное лицо и дикие, налитые кровью глаза, полные того первобытного инстинкта самосохранения, который в итоге и привел ее сюда. Она хватает меня за волосы, прямо у корней, и со всей дури бьет виском об пол: раз, два…

Похоже, в глубине моего черепа что‑то лопается, и я уже ничего не слышу, кроме звона в ушах, пока лежу, пытаясь отдышаться. Смутно различаю торопливые шаги Вэл, когда та сгребает что‑то с тумбочки и мечется по комнате, озираясь по сторонам. Потом она перешагивает через меня – небрежно, словно я уже мертва, – и я пытаюсь задержать ее, сцапав за лодыжку, но у меня двоится в глазах, и пальцы ловят лишь пустоту.

На секунду ее силуэт перекрывает собой свет люстры. Из-за контраста я не могу разглядеть ее лица, только ореол непослушных волос вокруг головы. Интересно, думает ли она сейчас о том, чтобы расправиться со мной, раз и навсегда, – она бы справилась, если бы захотела. Ей ничего не стоило прикончить меня еще тогда, по ходу нашей последней встречи в больнице: лишь ненадолго накрыть мое лицо подушкой, и дело в шляпе. Или порвать мне горло теми же ножницами, а потом вложить их мне в руку. Власти бы поверили любой лжи Вэл, и ее тайна оказалась бы похоронена навсегда, вместе со мной и с Оливией…

Прежде чем я успеваю додумать эту мысль, шаги уносят Вэл к двери, та захлопывается, а в замке поворачивается ключ. Я скорее чувствую вибрацию пола, чем слышу, как ее внедорожник срывается с места, грозно рыча мотором и визжа покрышками, не успевшими сцепиться с бетоном парковки.

Проходит еще пара минут, прежде чем мне удается приподняться на локтях и сесть более-менее прямо. Горло в синяках, на виске – шишка. Кожа ободрана и саднит, когда я пытаюсь оценить ущерб, осторожно ощупывая голову, но все это ерунда. Жить буду.

Ее сумочка исчезла с тумбочки, пальто – с крючка на двери. Возле кровати валяется на полу осиротевшее зарядное устройство с перепутанным проводом, похожим на клубок черных червей. Держась за стены, чтобы не упасть, я пробираюсь в ванную… Вот же дьявол, отпечатки! Я должна думать об отпечатках наших пальцев, а не уничтожать улики направо и налево. Потому что все здесь внезапно стало одной сплошной уликой, – а это значит, что мне придется позвонить. Кому‑нибудь. И прямо сейчас.

Повернув кран, я глотаю воду с металлическим привкусом, характерным для этого мотеля, а после ополаскиваю лицо. У Вэл нашлось время сгрести все свои вещички с полки раковины; ни мыла, ни лосьона, ни расчески не видать.

Я издаю стон облегчения, обнаружив, что мой мобильник все еще при мне, в заднем кармане джинсов, как и ожидалось. Пальцы дрожат так сильно, что я не смогу набрать номер, даже если пойму, кому позвонить, поэтому я роюсь в карманах куртки, но нахожу только пустую сигаретную пачку. Уже собираюсь швырнуть ее в корзину подле кровати, когда вдруг замечаю сложенный клочок бумаги, аккуратно подсунутый под целлофан.

Вынимаю его и разворачиваю. Долго вчитываюсь, пытаясь разобрать довольно разборчивый, аккуратный почерк с тщательно выписанными чернильными завитками. Уловить смысл всех этих букв и цифр.

Позвони, если что‑то понадобится. Не смей стесняться. И помни, я всегда на твоей стороне.

Жаклин Ш.

И – номер телефона.

Знать не знаю, как эта бумажка попала в мою пачку. Когда Жаклин успела засунуть ее туда?

Второй из двух доступных мне вариантов – Шон. А ему я звонить не стану. Ни за что.

Поэтому я заношу палец над дисплеем мобильника и не спеша, тщательно вколачиваю в аппарат нужные цифры. И звоню Жаклин Шоу.

Глава двадцать девятая

Жаклин врывается в номер мотеля через двадцать минут. В своих идеально выглаженных брючках и кашемировом свитере она выглядит здесь совсем не к месту, ее туфли на низких каблуках мягко хлопают по полу. Лицо в беспокойных морщинках.

Она подбегает и опускается на корточки, чтобы оказаться со мной лицом к лицу. Ее маленькие теплые руки убирают выбившиеся пряди волос с моего лба и приглаживают их. Повернув мое лицо выше, она заглядывает мне в глаза.

– Лэйни… Что случилось? Ты в порядке?

Я пытаюсь кивнуть, но она все еще держит меня за скулы. И я не хочу, чтобы она убирала ладони.

– Это она. Моя… это Вэлери.

– Что эта безумная сучка с тобой сделала?

Я вздрагиваю. В устах Жаклин это гадкое словцо звучит на удивление резко.

– Ладно, – бормочет она. – Ладно. Не рассказывай, если это слишком болезненно. Только если сама этого хочешь, хорошо?

Второй кивок дается мне через силу.

– Я могу рассказать. Это она виновата.

– В чем? Милая, что она сделала?

И я рассказываю – тоненьким, почти детским голоском, грозящим в любую секунду перерасти в рыдания. Рассказываю ей о пакетике сока.

Потом Жаклин очень долго молчит, потрясенно тараща глаза. Над нашими головами принадлежащие мотелю настенные часы отщелкивают секунды. Ничего больше; только мы с Жаклин, тиканье стрелок и прозвучавшие слова.

Жаклин притягивает меня к себе с удивительной для такой маленькой, хрупкой женщины силой. Заключает в тесные объятия, прижимает к своей груди и гладит по макушке.

– Бедняжка, – шепчет Жаклин, прижимая меня к себе. – Бедная, бедная…

Мало-помалу на мои глаза наворачиваются слезы: сперва лишь туман, все сильнее застилающий зрение, но потом – ручеек, река, наводнение. Жаклин меня держит, крепко прижав к себе. Мои слезы и сопли потихоньку впитывает кашемир, обтягивающий ее плечо, – а она вроде ничуть не возражает. Продолжает гладить меня по спине и шепчет слова утешения до тех пор, пока я уже не в состоянии выдавить из измученных глаз ни капли влаги.

– Я так рада, что ты мне позвонила, – тихо замечает она. Садится, достает из сумочки сложенную салфетку и промокает ею мои опухшие веки. Такими салфетками снимают макияж: она влажная, прохладная и с тонким ароматом. – Я не думала, что ты захочешь позвонить.

– Больше было некому…

Мой голос звучит так, словно в нем что‑то надломилось.

– Ну, у тебя есть я. Всегда. Не забывай об этом.

Я молча шмыгаю носом, не в силах подобрать слова, способные выразить мою благодарность.

– Детектив Ортис уже знает?

При упоминании этого имени я вздрагиваю. Мне кажется, слезы вот-вот хлынут с удвоенной силой, но, судя по всему, на какое‑то время глаза действительно пересохли.

– Нет, – удается просипеть мне.

Жаклин терпеливо вздыхает.

– Я понимаю, сейчас ты и думать об этом не хочешь, но ты обязательно должна ему все рассказать. Позвони ему. – Между тем мне хочется только одного: завыть. – Даже если он сделал тебе больно, милая, ты должна позвонить ему. Это очень важно.

Я поднимаю на нее глаза. Так рыдала, что даже моргать больно.

– Что… Но как…

Выражение лица Жаклин смягчается.

– Я это видела, ясно как день. Прочла на твоем лице. Ты любишь его, не так ли? И уже очень давно.

Внезапно я радуюсь, что запас слез уже исчерпан.

– Он… он не для меня.

– Сердцу не прикажешь. Как не прикажешь и той маленькой девочке, которой ты была когда‑то, правда?

Нет. Нет, не прикажешь.

– Хотелось бы мне щелкнуть пальцами и дать тебе все, в чем ты нуждаешься, если это позволит тебе обрести счастье и целостность. Но даже если с ним ничего не получится, будут другие, уж поверь мне. Ты – смелая девушка, которая заслуживает самого лучшего. Ты заслуживаешь любви и обязательно будешь любима. Очень, очень сильно.

Я наконец‑то теряю дар речи. Могу только дышать, и то – едва-едва.

– И прямо сейчас ему нужно узнать о том, что произошло. Как можно скорее. На кону жизнь Оливии. И твоя тоже.

Я – вовсе не смелая девушка, которая заслуживает счастья и любви. Даже не близко. И если бы Жаклин знала обо мне хоть бы половину, не сидела бы здесь, не гладила по голове и не позволяла размазывать сопли по ее свитеру за тысячу долларов.

В чем в чем, а в этом я вполне уверена.

И еще я знаю, что Жаклин права. Я просто обязана позвонить Шону.

– Хочешь, я сама ему позвоню? – предлагает она шепотом, и я киваю в ответ. – Хорошо. Но сперва мы отвезем тебя домой, ладно?

Я не спорю. Иду за ней через серую парковку, к безупречно-белому «бумеру», пока Жаклин набирает на своем мобильнике номер Шона, предназначенный для экстренной связи. Забираюсь на пассажирское сиденье, захлопываю дверцу и, съежившись, подтянув колени к груди, обхватываю их руками.

Из машины мне слышны только приглушенные, смазанные отголоски разговора.

И когда Жаклин, бледная как призрак, усаживается в машину и стискивает руль бескровными пальцами, я не задаю вопросов.

* * *

Когда мы добираемся до моей гостиницы – насколько я вообще вправе называть ее «своей», – на парковке у входа обнаруживаются сразу две патрульные машины полиции. Мое сердце уходит в пятки, но Жаклин крепко держит меня за локоть, и как‑то получается миновать их, не споткнувшись.

По доброте душевной она угостила меня одной из своих таблеток от тревоги – отличная штука! Гораздо лучше, чем те дженерики, которые я беру в аптеке по рецепту, или та дрянь неизвестного происхождения, которой меня снабжает Сладкий. Я обернута мягким коконом приглушенного сознания, в венах словно расстелены шелк и бархат. Это единственное, что не дает мне психовать, пока я выкручиваю шею в поисках Шона. Добираемся до номера, но его нет и там. Может, это и к лучшему.

В комнате негде присесть, кроме как на кровать, поэтому Жаклин располагает меня на ней, подперев подушками, словно куклу. Затем она разворачивает бурную деятельность: спрашивает, не хочу ли я чего‑нибудь, и, презрев мое молчание, достает из мини-бара бутылку воды и запускает мини-кофеварку. Та с шипением наполняет номер своеобразным запахом давно не чищенного фильтра, от которого у меня только крутит желудок. Затем Жаклин добывает где‑то аптечку – могу только догадываться, где именно, потому что в номере ее не было, – и приступает к обработке ссадин на моем виске. Когда она поворачивает мою голову к свету, натуго затянутый ворот свитшота вдруг открывается, позволяя разглядеть синяки на моей шее, – они уже должны были созреть и наверняка обрели дивный лиловый оттенок. К чести Жаклин, она замешкалась лишь на мгновение.

– Это она постаралась? – уточняет Жаклин серьезным, без лишних эмоций тоном. Я киваю. – Какая все‑таки мерзавка…

– Вы знали? – хриплю я.

– Прости? – Легко похлопывая ватным тампоном, она осторожно смазывает целебной мазью царапину у меня на лбу.

– Знали ли вы о ней? Шон рассказывал?

– Нет. Мне он ничего не говорил.

– Но… мне казалось…

Жаклин фыркает с нехарактерным для нее сарказмом.

– Они не держат нас в курсе всех подробностей следствия. Ничего толком не говорят. Потому что, хотя с нас пока сняли подозрения, формально мы все еще остаемся подозреваемыми, понимаешь? – Она скептически качает головой. – Так же как и ты.

– Но я не…

– Это они хотят, чтобы ты так думала. Ничего личного, просто так там заведено. Полиция не вычеркивает никаких версий.

– Но вы же в это не верите, – осторожно говорю я. Если бы верила, то почему она здесь? Зачем мне помогает?

– Нет. Конечно же, нет. Лэйни…

– Как и вы сами. Вы и ваш муж – вы ведь не имеете к этому никакого отношения, правда?

Встретив мой испытующий взгляд, Жаклин тяжело вздыхает. Ее глаза на секунду закрываются, веки тонкие, как бумага, и темные, они пронизаны голубыми жилками.

– Простите, я уверена, что вы этого не делали, – поспешно добавляю я. – Просто хочу услышать это сказанным вслух.

Жаклин вновь обводит тампоном линию моих волос, но теперь в этом движении есть что‑то механическое.

– Не извиняйся. Я заглядываю в газеты и в Интернет. Знаю, что люди строят самые безумные теории, но в них нет ни капли правды, клянусь тебе. Лэйни, послушай…

Позади нее открывается дверь, и я понимаю, кто это, еще не видя. Его шаги, приглушенные ковровым покрытием, замирают в нескольких футах от нас.

Жаклин слегка вздрагивает, но берет себя в руки и оборачивается. Ее губы сжаты, брови сведены вместе. Уже никаких улыбок, никаких учтивостей.

– Думаю, вам не следует здесь быть, – категорично заявляет она.

Шон едва удостаивает ее быстрым взглядом.

– Мне нужно поговорить с Лэйни.

– Вам не кажется, что вы уже сделали достаточно?

– Это насчет ее матери. И не терпит отлагательств.

«Я же сижу прямо тут!» – хочется крикнуть мне, но сейчас я чувствую внутри такую пустоту, что могла бы и не существовать вовсе.

– А не лучше ли заняться ее поисками?

Он резко выдыхает, раздувая ноздри, – это выражение чувств я научилась узнавать, и мое нутро скручивает от нехорошего предчувствия.

– В этом нет нужды. Ее уже нашли.

Жаклин приоткрывает рот, но Шон не дает ей времени высказаться.

– Простите, не хотел делать это здесь… Но, Лэйни, мы нашли ее машину на обочине шоссе за городом. Она сидела внутри, но мы добрались слишком поздно. У нее был при себе пистолет. Твоя мать покончила с собой.

Глава тридцатая

Жаклин на улице, беседует с другим детективом. Мы с Шоном снова остались вдвоем.

– Ты как, в порядке? – спрашивает он. Первая глупость, которую я от него слышу.

– Ты знал?

– О новой семье твоей матери? Конечно, знал.

– Ты понял, о чем я.

Отвечает Шон не сразу, и в моей голове становится душно от самых худших подозрений.

– Если б я знал наверняка, не стал бы выжидать. Арестовал бы ее в мгновение ока, – наконец говорит он. – Конечно, я понимал, что она что‑то скрывает. Поэтому и позволил ей остаться у себя. В конце концов я бы заставил ее все мне рассказать. Но потом ты отправилась на поиски, и она запаниковала.

– Да неужели? Значит, теперь это я виновата?

– Этого я не говорил. Я хотел завоевать ее доверие, или заставить оступиться, или…

– Завоевать ее доверие? Что, заодно и ее трахнул? Господи ты боже…

Я прячу лицо за ладонями. Сейчас я почти испытываю желание избавиться от таблеточного наваждения.

– Нет. Я…

– Просто помолчать не можешь? Пожалуйста!

– Я сделал тебе больно. И я сожалею об этом, но ни о чем другом.

– Ты смотрел на меня иначе, чем кто‑либо еще, – говорю я в свои руки. – Ты смотрел на меня и видел меня. Не Эллу. Не жертву, не какой‑то сломанный цветок, который без истерик и в продуктовый сбегать не способен. Не какую‑то ходячую бомбу замедленного действия, суицидницу под постоянным присмотром санитаров. Настоящую меня.

– Я до сих пор вижу тебя такой.

У Шона все же хватает ума не прикасаться ко мне. Сама не знаю, что будет, если он хотя бы попытается.

– Всю мою жизнь определяли другие люди – то, что они делали или не делали со мной. Я всего-навсего решила, что для разнообразия пора побыть собой. Захотеть чего‑то и добиться, хотя бы разочек. Вот что это было, понимаешь? Я не влюблена в тебя, ничего подобного. И не собираюсь из-за неразделенной любви сводить счеты с жизнью, если хочешь знать. Просто иди и сделай свою работу – найди нам Оливию. А я больше ничем не могу помочь. Хватит с меня.

– Не так‑то это просто. Нельзя просто решить, что с тебя хватит.

– А чего еще тебе от меня надо? – вдруг взрываюсь я. – Я ответила на все вопросы. Я всю душу вывернула наизнанку в поисках хоть какого‑то клочка подавленных воспоминаний, который мог бы оказаться полезен. Винила себя в том, что ничего не могу вспомнить, а оказалось, долгие годы все только и делали, что вешали мне лапшу на уши! Ради моего же блага…

Уже захлебываясь безумным хохотом, я понимаю вдруг, что мои щеки опять мокрые. Недоумевая, вытираю слезы ладонями.

– В общем, знаешь что? Я завязываю. Вернусь в свою квартиру и к своей жизни, пока они у меня еще есть. Видимо, такая жизнь далека от твоих идеалов, но, по крайней мере, она моя.

Еще несколько долгих секунд Шон смотрит на меня, и по выражению лица мне никак не разобрать его мыслей – это лицо снова стало для меня непроницаемым. Или никогда и не было открытым. Я просто воображала себе невесть что – только потому, что именно это хотела видеть. Скорее всего, теперь мне уже никогда не узнать правды.

– Тебе этого действительно хочется? Вернуться в тот притон, на свою так называемую работу в стрип-клубе…

– Я подаю там напитки, – огрызаюсь я.

– Но такими темпами долго не продержишься. Просто продолжай глушить себя химией: избавляйся от чувств, пока их вовсе не останется или пока не устроишь себе передоз. Смотря что случится раньше, верно?

Тишина гулко отдается в моей голове.

– Что?

– Ты правда считаешь меня идиотом?

Я бросаю взгляд на дверь ванной. Безумно хочется сбегать проверить, на месте ли заначка, но я уже догадываюсь, что там увижу.

– Здесь побывала полиция. Мне не хотелось навешивать на тебя дополнительные проблемы, так что да, я обыскал тут каждый дюйм, прежде чем впустить экспертов. Хотя, если задуматься, может, и стоило позволить им найти твой тайник? А что, внушительные запасы. Думаю, потянули бы на статью о хранении с целью сбыта, как считаешь?

– Что ты с ними сделал? – шепчу я.

– Спустил в унитаз. По старинке. Именно поэтому сейчас ты не сидишь здесь в наручниках. Всегда пожалуйста.

– Это дерьмо мне прописали врачи.

Замечание, которое Шон предпочитает не слышать.

– Я все еще предлагаю свою помощь. Несложно устроить тебя в специальную клинику, где действительно помогут, а не просто засадят под замок. Там ты сумела бы навсегда покончить с этой мерзостью…

– Мне не нужна твоя помощь.

– …И не превратиться в итоге в собственную мать.

Я хочу ударить его. Я жажду расправы. Единственное, что сейчас сильнее моей ненависти, – это моя любовь к нему, но ей никак нельзя существовать. Эту любовь следует спрятать, загнать в темный угол и завалить кирпичом как нечто тайное и постыдное. Вроде меня самой. Вроде всей моей жизни.

Стало быть, ненависть.

– Уходи.

– Рано или поздно ты себя доконаешь.

– Думаю, беспокоиться об этом уже поздновато, – роняю я, с презрением удерживая взгляд Шона.

– Только если ты сама в это веришь, – пожимает он плечами и рывком тянет вверх застежку-молнию на своей модной куртке. – Если считаешь, что тебе нечего терять просто потому, что ничего не осталось, тогда мне нечем тебе помочь.

– Так чего же ты ждешь? Проваливай.

И он уходит. Захлопывает дверь с такой силой, что дверная коробка трясется. А я так и сижу на кровати с прижатой к груди простыней, скручиваю ее в руках.

Все жду, что вот-вот кто‑нибудь ворвется – полицейские или Жаклин, которая начнет суетиться вокруг меня, воображая, что способна меня понять, и делая только хуже своими неуместными добротой и состраданием. Но часики тикают, минуты тянутся – ровным счетом ничего не происходит. Когда я на цыпочках подхожу к двери, поворачиваю ручку и выглядываю наружу, в коридоре совершенно пусто.

Я в полном одиночестве.

Глава тридцать первая

Я хорошо умею сидеть совершенно неподвижно, с пустым и безобидным выражением на лице, как послушная маленькая пациентка после лоботомии, в то же самое время заходясь в истошном крике – внутри головы. У меня было полно времени, чтобы довести это искусство до совершенства.

Но здесь, в этом гостиничном номере, никто не помешал бы мне орать в полный голос, пока не посинею, – стоит только захотеть. Все вокруг можно пинать, ломать и бить вдребезги: кто‑то другой наведет потом порядок, кто‑то другой оплатит счета. Но вместо этого я сижу на кровати со скомканной на коленях простыней и мелко дрожу. Крик в моей голове длится, кажется, часами.

Где‑то ближе к утру я встаю и начинаю бродить из угла в угол, пока жизнь не возвращается в мои руки-ноги, а вместе с ней – понимание, и боль, и все остальное, от чего мне всегда удавалось отгородиться, что держалось за пределами моей безопасной, уютной таблеточной скорлупы.

Я мчусь в ванную, чтобы проверить и убедиться, сбрасываю на пол все свои тюбики с косметикой. Все исчезло. Все, до последней таблеточки. Черт, да у меня даже аспирина не осталось.

Стены гостиничного номера смыкаются вокруг меня, грозя раздавить. Я больше ни минуты не могу здесь оставаться. Просто не могу. Я тут с ума сойду.

Я роюсь во всех карманах, в рюкзаке, – но там лишь несколько долларовых купюр и кредитка, привязанная к пустому банковскому счету.

Руки трясутся, когда я достаю телефон. Еще больше времени требуется, чтобы набрать номер Сладкого.

Он берет трубку на третьем гудке.

– Принцесса?

– Привет, – стыдно признать, но я делаюсь ватной от облегчения, когда слышу его голос. Мышцы так сильно дергаются, что мобильник едва не выскальзывает из влажных от пота ладоней.

– Чем я могу помочь сегодня?

– Я… Мне нужна огромная услуга, – Я пытаюсь придать голосу сладостное благозвучие, но, похоже, напрочь забыла, как это делается. – Можешь одолжить немного «Окси»? На следующей неделе получу зарплату и расплачусь. Я никогда тебя не подводила, и ты знаешь, где меня найти, так что…

Сладкий молчит, секунды тикают, и мои надежды быстро угасают. Сердце сковано ужасом. Меня опять прошибает пот, и я рада, что по телефонной линии этого не определить.

– Послушай, да ты же в числе моих лучших клиентов. Конечно, я все устрою. Как отказать в такой малости самой Лэйн, мать ее, Морено?

– Спасибо, – воздух со свистом покидает мои легкие. – Ты мог бы подъехать? Ну типа поскорее?

Типа пятнадцать минут назад.

– Эй, знаешь, теперь я больше не занимаюсь гостиницами. Был тут один эпизод, едва ноги успел унести… В общем, сделаем иначе. Тащи свою задницу сюда, и все будет в шоколаде.

Отели – лучший источник его дохода, так что Сладкий нагло врет, и я догадываюсь почему, но это меня не останавливает. От точки, где я нахожусь, до той дыры, где живет Сладкий, езды на три четверти часа, так что бензина в баке должно хватить…

– Хорошо.

– Одно условие, слышишь? Приходи одна. Никаких друзей, никаких добросердечных знакомых.

– Само собой. Ты же меня знаешь. Стала бы я тебя закладывать по наркоте?

– Ха-ха. Уморительно смешно. Поторопись, принцесса, я не буду ждать целый день.

Переодеваюсь, будто в тумане. Армейские штаны на пару размеров шире, футболка и свитшот, которому по-хорошему пора бы в стирку, но другого у меня сейчас нет. Я зашнуровываю ботинки и прячу телефон за голенище правого.

На улице первый по-настоящему теплый день весны, и солнце бьет в упор с безупречно голубого неба. В кои‑то веки Сиэтл решил перестать радовать нас дождями, умеет же он выбрать нужный момент.

Мне жарко в свитшоте, и спина покрывается испариной. Закрывая глаза от солнца, я вытираю лоб манжетой рукава. Пара постояльцев гостиницы, с которыми я пересекаюсь, странно косятся на меня и спешат отойти – не напоказ, но вполне сознательно. С брезгливостью.

Вот кем я стала: неприкасаемой. Забавно, но эта мысль уже не особо и колется.

Сладкий живет в квартирке на самом верху загаженной трущобной многоэтажки. Я торопливо одолеваю лестничные пролеты, сопя и отдуваясь, пока не начинает казаться, что вот-вот грохнусь в обморок. До нужной двери доползаю с бушующим в легких пожаром и со звоном в ушах.

Колочу в дверь обоими кулаками. Сладкий что‑то не торопится открыть, и я проникаюсь уверенностью, что этот ублюдок уже забыл обо мне и удрал куда‑то заключать более выгодную сделку. Этот облом я спешу выместить на двери – пинаю ее, царапаю, пытаюсь выбить плечом, но через пару минут изнутри доносится шарканье чьих‑то шагов.

– Это я! – во все горло кричу я.

– Я так и понял. Чего ты творишь? Всех соседей мне хочешь перебудить?

– Уже почти полдень, Сладкий. Нормальные люди давно на работе.

– Да ну? – Мне слышно, как он смеется за дверью. – С каких это пор ты заделалась долбаным пресс-секретарем партии «нормальных»?

– Просто открой дверь!

В моем голосе звучит отчаяние. Сладкий наверняка его слышит, потому что еще две или три мучительные минуты проводит, переминаясь с ноги на ногу, скребясь и вздыхая. Наконец, один за другим дверные замки щелкают, а цепочка с лязгом съезжает в сторону. К тайне своей частной жизни Сладкий относится весьма серьезно. Даже для наркоторговца.

Дверь приоткрывается, и он выглядывает наружу. Похоже, только что проснулся. На Сладком нет ничего, кроме застиранных семейных трусов, которые когда‑то, вероятно, были белыми, – просто класс, я и без этого зрелища как‑нибудь прожила бы. На его голове тем не менее красуется неизменная бейсболка.

– Запрыгивай, – радушно приглашает Сладкий, сдвигаясь в сторону. Я проскальзываю сквозь неширокую щель между ним и косяком двери, изо всех сил норовя не задеть обоих. С великим трудом, но мне это удается, несмотря на все старания Сладкого подставить бедро.

Я бывала здесь, пожалуй, всего однажды. Гадючник похуже, чем мне помнилось, – или, возможно, мои ожидания подросли после пребывания в том шикарном отеле. Ага, точняк. Сладкий обитает в лофте с корявыми швами на месте снесенных стен, где воняет застарелым табаком и травкой, точно в гигантской пепельнице. Главный предмет мебели – разложенный сейчас диван с кучей наваленных сверху мятых простыней. Всюду валяются шмотки и пустые контейнеры из-под еды навынос. Вообще говоря, обстановочка тут не сильно лучше, чем в руинах моего старого дома.

Значит, вот как живет парень, который хвастает тем, что заколачивает по пять штук в неделю. Интересно, куда он их девает?

– Ну, давай, – хлопает в ладоши Сладкий, а затем закидывает руки за голову, без стыда выставляя на мое обозрение волосатые подмышки. – Выкладывай. Что там за душераздирающая история?

– Никаких историй. Черная полоса затянулась, и только. Я надеялась, что ты мне поможешь, да и сам внакладе не останешься.

– Хорош заливать, Лэйн.

Я обрываю свой монолог. Сладкий упирает ладони в бедра; тускнеющая татуировка проглядывает сквозь редкую поросль на его груди.

– Я тут поболтал с Домом с пару дней тому. В клубе тебя не видели вот уже больше недели, так что он просил, если мы встретимся, передать привет: твоя задница уволена.

Как такая возможность могла не прийти в мою голову? Я сжимаю кулаки под защитой длинных рукавов. Нужно срочно выдумать что‑то, какую‑то хитрую ложь, которая убедит Сладкого выложить таблетки, ведь в спешке я ничего не успела заготовить.

– Слушай, я уже все просек. Ты на мели, тебе хреново. Позарез надо чем‑то закинуться, и ты хочешь, чтобы я поделился своим добром. Так?

– Что‑то вроде.

Улыбочка Сладкого расползается в стороны.

– И ты реально думаешь, красивые глазки того стоят, девонька?

Вместо ответа я стягиваю через голову свой свитшот. Под ним у меня только футболка, лифчика не имеется. Я с опозданием вспоминаю, что на мне также нет ничего, что прикрыло бы шрамы, и замечаю, как нервный взгляд Сладкого гарцует по моим запястьям.

– Давай лучше так. Тебе жутко хотелось трахнуть меня с того самого дня, как мы впервые встретились. И ты считаешь, я не в том положении, чтобы упираться, но у меня все‑таки есть свои высокие стандарты, так что другого шанса у тебя уже не будет. Что скажешь? Бери или проваливай, другого не дано.

Сладкий глотает, и кончик его языка проворно выскакивает из расщелины между бледных губ, чтобы нервно обвести верхнюю и вновь скрыться. Точно угорь в мусорной куче на речном дне.

– Пошли, – с притворным вздохом роняет он. На ватных ногах я подступаю ближе к раскладному дивану. Сладкий садится, скрипя пружинами, и хлопает ладонью по уголку простыни рядом с собой. Я следую его примеру.

Но тянется он не ко мне, а к тумбочке.

– Устроим с тобой небольшую вечеринку, – объявляет он, извлекая пару таблеток незнакомого мне вида и растирая их на крышке тумбочки, орудуя донышком пустого стакана. – Особый случай и все такое…

Сперва он сам тянет дорожку, – вероятно, показывая, что не пытается меня вырубить, – а затем жестом приглашает сделать то же самое. Я так и не поняла, что это за таблетки, но они чертовски хороши. Тугой узел в самом центре моей груди начинает ослабевать, развязываясь, а голова делается легче – во всех смыслах. Прикрыв глаза, я упиваюсь наслаждением. Диван скрипит и шатается, когда Сладкий поднимается с него:

– Выпьешь?

Должно быть, мое молчание он принимает за согласие: я слышу, как он куда‑то уходит, а когда возвращается, открываю глаза. Сладкий протягивает мне стакан и ждет, чтобы я взяла его.

– Во как. Тебе, значит, зашло… – Ухмыляясь, он поднимает свой стакан, и мы чокаемся. Пойло крепкое, и я осушаю его одним глотком. – Притормози. Мы никуда не торопимся.

Не хочу притормаживать. Мне требуется посторонняя помощь, чтобы пройти через это, хотя с каждой секундой «это» делается все более аморфным, теряя четкие границы. Из серьезного, мучительного испытания «это» превращается в едва различимую метку на моем мысленном радаре.

Я склоняюсь вдохнуть еще одну дорожку, и, похоже, не могу снова выпрямиться. Поэтому я разрешаю себе отдохнуть, уткнувшись лицом во влажные простыни. Сладкий вытягивается рядышком.

– Значит, у вас там не склеилось, я правильно понял?

Забавно, как его голос звучит то громче, то тише.

– Что не склеилось?

– Да твоя интрижка с этим новым парнем. Сомневаюсь, чтобы он не возражал, что ты гостишь у меня, удолбавшись до беспамятства… – Сладкий косо смотрит на меня, ожидая реакции. – Или он не в курсе?

Узел в моей груди снова затягивается, и я понимаю, что он никуда и не исчезал. Я просто временно перестала его замечать.

– Не было у меня никакого парня. Я же тебе говорила.

Сладкий весело фыркает.

– Не психуй, просто прикалываюсь. Я все знаю, и меня все устраивает. Кто без греха… Кто я такой, чтобы кого‑то осуждать, верно?

– Ты о чем вообще?

Когда с губ Сладкого слетает имя Оливии Шоу, я начинаю тонуть в черной смоле, и от принятой наркоты мне ни разу не легче. Кажется, меня сейчас вырвет: выпитый глоток уже жжется в глубине горла, просясь наружу.

– Откуда ты…

– Я порой смотрю новости и умею пользоваться «Гуглом». – Он садится, качая головой. – А тебе, кажется, не помешает малость взбодриться.

Я оцепенело наблюдаю, как Сладкий достает прямо из воздуха маленький пакетик с кокаином, макает в него кончик ногтя, сует в ноздрю. Протягивает пакетик и мне, но я мотаю головой.

– Ты, того и гляди, вырубишься. Нюхни скорей.

Чего-чего, а кокаина мне сейчас точно не нужно. Так я Сладкому и говорю. Пожав плечами, он лезет в тумбочку за еще одной загадочной таблеткой и размалывает ее в мелкий порошок.

С этого момента все вокруг начинает плавать в густом тумане, а время отсчитывается короткими вспышками ясности, за которыми туман сгущается даже сильнее прежнего. Когда я более-менее прихожу в себя, в комнате уже темно, а по телеэкрану скользят персонажи черно-красного фильма ужасов: много-много бутафорской крови, тщательно отшлифованные звукоинженерами вопли. Совсем не похоже на реальность, – заключаю я. Настоящие ужасы ведут себя тихо.

– Что-что?

Сладкий наваливается на меня, обдавая горячим дыханием с сильным запахом «Джека Дэниелса» [21]. А я и забыла о его присутствии.

– Я ничего не говорила. Отвали.

Он игриво шлепает меня по заду, и я вдруг понимаю, что осталась в одних трусах. Растерявшись на миг, ударяюсь было в панику, но сразу успокаиваюсь, когда Сладкий дает мне глотнуть из своего стакана. Прямо герой-любовник.

Когда я всплываю на поверхность в очередной раз, телевизор уже выключен: на пустом экране пляшут призраки наших отражений. Я осознаю вдруг, что меня трахают сзади, ощущаю влажные шлепки чужой плоти. Если партнера не видно, процесс не так и плох. Вообще, я мало что чувствую, но ощущение наполненности само по себе довольно приятное. Я даже не замечаю, когда Сладкий, с содроганием кончив, валится рядом со мной и, ухватив за загривок, прижимает к себе, покрывая влажными поцелуями. На моих губах остается вкус его пота и выпивки, но я не отстраняюсь.

– Я вроде как догадывался, что в постели ты просто огонь, – признается Сладкий. Ему никак не удается перевести дыхание. Заливший глаза пот он смахивает уголком простыни. – Но, черт возьми… Обязательно как‑нибудь повторим.

– «Как‑нибудь» уже не настанет, – говорю я. Забавно: даже не чувствую, как шевелятся мои губы. – Это был первый и последний раз. С завтрашнего дня я начинаю новую жизнь.

– Вот это новость! Ты разбиваешь мне сердце.

– Отличная причина кайфовать, пока мы еще можем.

Сладкий громко, пронзительно смеется; звук походит на скрип ногтей по стеклу, и моя кожа покрывается мурашками – несмотря на то, что здесь жарко как в аду и мой пот еще не остыл. Я забираюсь на Сладкого, сажусь верхом на его тощие бедра и пытаюсь заправить внутрь все еще вялый член. Сладкий пока не готов: он спихивает меня на влажные простыни и переворачивает лицом вниз.

– Значит, новая жизнь? – хмыкает он. – Ты действительно этого хочешь? Может, тебе нужно где‑то зависнуть на это время? Видишь ли, я пока свободен, а при таком раскладе тебе даже не придется платить за жилье…

Он раздвигает мои ноги коленом, но его равнодушная эрекция не держится дольше пары толчков.

– Тут у меня совсем не дворец, и, ясное дело, этой берлоге не повредила бы толика женского внимания… – Сладкий тихо смеется над собой, пытаясь вернуть члену твердость. – И здесь вполне безопасно, со всеми этими замками. Сюда не так легко вломиться, не то что в твою старую квартиру. Я даже подумывал установить охранную систему, и…

Он умолкает, фыркнув с досады. Головка его члена тычется мне в бедро.

Меня словно с головой окунули в ледяную воду. Инстинктивно я сжимаю ноги в тот самый момент, когда ему удается навести снаряд на цель, и приподнимаюсь с дивана.

– Что ты сейчас сказал?

– В твою квартиру ведь кто‑то залез, верно? Тебе же поэтому и пришлось оттуда свалить…

Я мельком замечаю растерянность на его лице, прежде чем Сладкий снова опрокидывает меня на живот. Затхлый запах его простыней бьет в нос сильнее прежнего.

– Об этом я тебе не рассказывала, – бормочу я, еле ворочая непослушным языком. – И это не попадало в выпуски новостей. Или в Интернет… Тогда как?

– Кто‑то в клубе шепнул мне. Расслабься, детка, все в ажуре. Ты ведь хочешь этого, еще раз?

Да, я хочу еще раз, и Сладкий рад стараться. Он прав, все опять в ажуре, и контуры моего тела начинают мягкое, незаметное растворение. Та последняя фраза сильно меня задела, и чем активнее я пытаюсь с ней бороться, тем сильнее она сжимает меня, – прямо как китайская ловушка для пальцев. Когда же я отрываю лицо от простыней, Сладкого рядом нет, а где‑то неподалеку шумит душ. Я ведь только на мгновение прикрыла глаза, правда?

Не могу сейчас об этом думать. Я ни о чем не могу думать.

Мне нужна пустота, темная и безмолвная.

Я вообще ничего не хочу.

Глава тридцать вторая

Когда я просыпаюсь, мой разум спокоен и тих, его целиком наполняет качающаяся будто на волне, мягко пульсирующая боль. В горле пересохло, и каждый вдох требует усилий: вдох, выдох, снова вдох…

Меня окутывает мягкая, как бархат, тьма. По мере того как глаза понемногу приспосабливаются, я постепенно начинаю различать окружающую обстановку. И ощущаю резкий укол паники: судя по всему, лежу я на больничной койке, а ровные гудки на грани слуха – это работа монитора сердечного ритма.

Я пытаюсь приподняться на локте, но слышу странный звон. Звук отдается в костях, и все мое естество заполняет нехорошее предчувствие, схожее с ощущением от свободного падения в бездну. Тяжесть на запястье до боли знакома, эти впившиеся в тонкую кожу моего шрама металлические зубы, и я заранее знаю, что увижу, когда опущу взгляд на правую руку. Наручник тускло отблескивает, надежно приковав мое запястье к металлическому бортику на краю больничной койки. Охваченная ужасом, я дергаю и тяну руку – лязг, лязг.

На периферии зрения что‑то шевелится. Я в панике поднимаю глаза, и меня захлестывает облегчение: со стула в другом конце комнаты поднимается Шон.

«Он может это прекратить», – взывает тоненький голосок в глубинах моего сознания. Шон запросто снимет эти кандалы, стоит только попросить. Он не сможет отказать, зная все обо мне и о том, каково мне в этих оковах. Он все поймет и снимет наручники. Я буду умолять на коленях, если понадобится.

После являются воспоминания, грозящие затопить меня жидкой грязью по самую макушку. Замызганная квартирка Сладкого, пакетик с коксом, толченые таблетки – три, или четыре, или бог весть сколько, которые я там вынюхала.

Во рту горький привкус. Я вспоминаю и все остальное.

Мою грудь в бешеном темпе заполняют жгучий стыд и ненависть к себе; кажется, грудная клетка вот-вот лопнет, а ребра – сломаются, как сухие прутья. Все это оборачивается уродливыми слезами, рыданиями, которые сотрясают все мое нутро. Я зажмуриваюсь, лишь бы не видеть выражение на лице Шона.

Не знаю, как долго продолжается мой плач. Поражает, что я вообще могу лить слезы, ведь в моем теле осталось так мало влаги. И все это время я с болью осознаю, что он стоит совсем рядом, но не двигается и не говорит. Я всей душой желаю, чтобы он протянул ладонь и коснулся меня, взял за руку, убрал волосы со лба.

Впрочем… Если Шон не хочет прикасаться ко мне, кого в том винить…

– Мне так жаль, – задыхаясь, хриплю я. – Так жаль! Я не хотела, чтобы все так получилось.

Едва успев произнести эти слова, я начинаю их ненавидеть. Они звучат так звеняще пусто, и все же я, кажется, просто не в состоянии остановиться.

– Я согласна на лечение. Я пойду в клинику, я сделаю все, что ты захочешь. Только…

– Лэйн… – тихо роняет Шон. В его голосе – ни злости, ни отвращения, ни неприязни. И от этого даже хуже… хотя хуже уже вроде бы некуда.

– Ты только сними с меня эти штуки. – Наручники еще раз слабо звякают о металлический прут бортика. – Пожалуйста!

– А ты вообще без понятия, что происходит, так?

Уже не могу остановиться: лицо перекошено, как у младенца, только слезы больше не льются. Меня сотрясают сухие всхлипы, похожие то ли на икоту, то ли на позывы к рвоте, что не так уж далеко от истины: меня и правда в любую секунду может вырвать.

– У тебя была передозировка. Крупно повезло: твой дилер не оказался полным отморозком, и у него хватило совести вызвать скорую, а не вышвыривать тебя на улицу.

Я приподнимаюсь с подушки, пытаюсь вытянуть руки из оков.

– Шон…

– Пожалуйста, прекрати. Только хуже делаешь.

Дверь открывается, и входят еще трое. Под потолком вспыхивает режущий глаза свет, и обретя вновь способность что‑то видеть, я обнаруживаю поблизости двоих в полицейской форме. Рядом с ними медсестра – она с тревогой переводит взгляд с них на меня и обратно.

– В чем дело‑то?

– Поверить не могу, – бурчит Шон. Не мне, не этой парочке в форме, но на самом деле и не себе тоже. – Просто не верится, что я доверял тебе.

Еще парочка секунд общего молчания – и те же слова он услышал бы от меня.

Двое полицейских подступают ближе, обходя меня с обеих сторон. Я физически ощущаю, как уменьшаюсь в объеме, съеживаясь в своем больничном халате точь-в‑точь Алиса, готовая упасть в кроличью нору.

– Шон, что тут происходит?

– Шутки в сторону, постарайся держать свой рот на замке. Все, что ты скажешь, может быть использовано против тебя. И будет использовано.

Один из пары полицейских начинает говорить, но все слова, кровоточа, сливаются в одну багровую реку. Он сыпет бессмысленными специальными терминами, и я не могу ничего разобрать, кроме отдельных слов, которым удается пронзить забивший мою голову туман. «Вы арестованы. Хранение… распространение… причастность к исчезновению Оливии Шоу…»

Этого не может быть.

Наверное, я все еще сплю. В коме или что‑то такое, а вся эта сцена – игры моего дрыхнущего мертвецким сном разума, как в кино. Боже, как мне нужны мои таблетки. Такие вот мысли теснятся в голове, заставляя испытывать более чем странное желание захихикать. Я ведь смогу проснуться в любой момент, верно? Они ведь не могут нести подобную чушь с такими серьезными лицами. Сама идея безумна. «Причастность к исчезновению…»

Шон выкладывает к изножью моей койки стопу аккуратно сложенных шмоток.

Самое время проснуться.

Не проронив больше ни слова, не оглянувшись, Шон выходит за дверь, оставляя меня наедине с двумя другими полицейскими. Мой взгляд растерянно скользит по их лицам в поисках ответа, хоть какой‑то эмоции, но их там нет: оба стоят, как мраморные статуи. Когда я пытаюсь встретиться взглядом с медсестрой, та отводит глаза в сторону.

Все они считают меня кем‑то…

Они считают, что я виновна.

Эти слова заезженной пластинкой гремят в моей голове, пока они ведут меня по коридору к крытой стоянке, где ждет машина. Поездка отнимает всего несколько минут, и мы подъезжаем к участку. Кто‑то из полицейских бесцеремонно натягивает капюшон моего свитшота мне на лицо, – лишь спустя несколько секунд, когда в прикрытых глазах начинают взрываться фотовспышки, я понимаю зачем. Они тащат меня к двери сквозь гвалт кричащих на все лады голосов, но все, что я вижу, – это мыски своих ботинок: левый, правый, левый, правый.

Потом наступает тишина.

* * *

Вентиляция в комнате для допросов выкручена на полную; тут довольно холодно и пахнет равной смесью чистого и спертого воздуха. Мне так и не удалось перестать всхлипывать. Солоноватые подтеки на лице затвердели, подсыхая, и я чувствую их каждый раз, когда моргаю.

Я сижу здесь одна. И не знаю, что делать. Как поступают в таких случаях герои телесериалов? Требуют адвоката или типа того. Мне ни за что не оплатить услуги защитника. Хотя мне пока и вопросов‑то никаких не задавали. Вообще, никто мне даже и слова не сказал.

В конце концов дверь открывается, и входит Шон. Я едва могу его узнать, ведь в нем все изменилось – и выражение лица, и манеры. Вслед за ним входит женщина в официальном костюме темно-синего цвета, с темными же волосами и с морщинками вокруг глаз – она чем‑то напоминает мне металлическую версию фарфоровой Жаклин, гораздо суровее и жестче нее. Войдя, женщина представляется: сержант-детектив такая‑то, – но мой взгляд все равно прикован к Шону, и только к нему.

Я чувствую себя в точности так же, как и десять лет назад. Меня бросают из одной камеры в другую, где люди с тем же осуждением в глазах задают мне вопросы, ответов на которые у меня просто нет.

Шон усаживается, а женщина остается стоять. Некоторое время он просто смотрит на меня, а затем выкладывает на стол что‑то плоское и серебристое, подталкивает ко мне – и предмет замирает на полпути между нами, исполненный немого укора.

Мой разум все еще бьется над этой головоломкой, когда Шон наконец задает свой первый вопрос.

– Это принадлежит вам, Лэйни?

Ноутбук. Краденый ноутбук, вынесенный ворами из моей квартиры. Что‑то в этой комнате маловато воздуху.

– Я не обязана отвечать, – говорю я. По крайней мере, такой вывод кажется мне обоснованным после всех попыток проанализировать происходящее. Шон поворачивается к женщине в темно-синем; та отвечает ему долгим взглядом, но потом кивает и оставляет нас наедине.

– Здесь только мы, Лэйни. Если ты хочешь, чтобы я тебе помог, ты скажешь мне правду. Твой компьютер?

– Мне нужен адвокат, – хрипло выдаю я.

Шон бьет по столу обеими ладонями.

– Наглости тебе не занимать.

– Я знаю свои права. – Кажется, я сейчас снова заплачу. Во всем полицейском участке он первый, кто решился посмотреть мне в глаза. Как он может так поступать со мной? Сейчас? После…

После того как я самолично уничтожила то единственно хорошее, что подарила мне жизнь. Мне даже не сосчитать, сколькими способами я подвела Шона.

– Он принадлежит тебе или нет? Я тут вовсю пытаюсь помочь. Ты же знаешь, что пытаюсь. Проклятье.

– Как… Где ты его взял?

– Не так уж важно, где я его взял. Ответь на вопрос, иначе я ничего не смогу для тебя сделать.

В отчаянии, я качаю головой.

– Я не сделала ничего плохого.

Ложь. На самом деле, я давно потеряла счет своим промахам; чего стоят только дурацкая выходка на полицейском брифинге и нелепый конфликт с Хасинтой… Все, что я делала, лишь усугубляло ситуацию, но, бог мне свидетель, я не этого добивалась. Я лишь пыталась помочь.

Шон делает глубокий вдох и достает папку, которую бросает на стол, в компанию к ноутбуку.

– Вот. Посмотри, что мы нашли на твоем жестком диске, – неестественно, через силу смеется он. – Только ты и сама уже догадалась, не так ли?

Я беру папку кончиками пальцев и приоткрываю обложку.

Ощущение, будто легкие полны воды и я тону без надежды на спасение. С первого взгляда мне все становится ясно.

Со сдавленным вздохом я таращусь на фотки в папке. Зернистые принтерные распечатки, но и этого более чем достаточно: все это девочки, голые девочки. Некоторые выглядят юными, некоторые – очень юными.

– Там больше сотни папок, – с периферии моего сознания доносится голос Шона. – И все они полны фотографий.

Нет нужды ничего объяснять. То, что мой ноутбук всплывет, было лишь вопросом времени: тот, кто вломился в мою квартиру, нашел именно то, что искал. Он расставил идеальную ловушку, но все остальное я сделала сама. Вела себя глупо и безответственно, упрямо отказываясь довериться людям, которые пытались помочь, – в общем, как и всегда. Я с самого начала выставила себя виновной.

Сыграла на руку своему похитителю. Опять.

– Это не мое, – говорю я. Будто это заявление может иметь хоть какой‑то смысл. Что еще я могла бы сказать в любом случае? Разве не это без устали твердят все виновные? И я уверена, что Шон уже слышал оправдания и пооригинальней.

– Среди них есть фотографии, – стальным тоном продолжает он, – на которых, возможно, изображена Оливия Шоу.

Не думала, что Шон сможет огорошить меня еще сильнее, но это открытие бьет все рекорды. Кажется, меня сейчас все‑таки вырвет.

– Мы все еще пытаемся это выяснить. Так что, если хочешь в чем‑то мне признаться, сейчас – самое, черт возьми, подходящее время.

– Это не мое, – упрямо повторяю я.

Но люди скажут, что так и есть. Я сама много раз читала о подобных случаях: жертвы насилия со временем сами превращаются в насильников, замыкая проклятый круг. А я с самого начала, это уж точно, повела себя не как любой здравомыслящий человек.

– Твой дилер… настаивал, что этим ноутбуком ты расплатилась с ним за очередную дозу.

– Это неправда. – Ну разумеется, неправда. Печальная истина состоит в том, что у меня не было вообще ничего, и я решила расплатиться натурой. Мне еще никогда не хотелось умереть так сильно, как теперь.

– Он также сказал, ты намекала ему, что хочешь свалить из города.

– Нет. Ничего подобного я не говорила. Я только…

– Это твой ноутбук?

– Да, он мой, – признаюсь я сквозь ком, застрявший поперек горла. – Но фотографии – не мои.

Шон потирает виски – такой до боли знакомый жест.

– Я все это время поддерживал тебя, – произносит он до странности ровным голосом. – Всегда был на твоей стороне. Тупая ты стерва.

Слова больше не причиняют боли, и я встречаю их, не моргая. Все, чего мне сейчас хочется, – это открыть Шону всю правду. По крайней мере, всю, какую я только знаю, какую только помню.

– Подожди. Мою квартиру ограбили. Пару недель назад. Стащили у меня ноутбук и еще какое‑то барахло… – с трудом, с запинкой на каждом слове выпаливаю я. – Это сделал Сладкий, больше некому. Он уже знал, а ведь я ему не говорила. Я…

Даже продолжая заикаться, я уже не так уверена. А что именно я ему рассказывала? Не могу вспомнить. Весь вчерашний день прошел в качке на волнах наркоты, оставив в памяти куда больше непроницаемо-черных провалов, чем достойных доверия фактов.

– И ты не стала вызывать полицию, потому что?..

– Да потому что без толку! – повышаю я дрожащий голос. – Все равно никто бы и пальцем не шевельнул. В моем районе каждый день взламывают чьи‑то двери. И я не настолько белая или богатая, чтобы кому‑то было до этого дело.

– Тебе следовало поделиться хотя бы со мной. Почему не рассказала?

Мне много чем следовало бы с ним поделиться. Помню, как набрала его номер, как мне ответил чей‑то женский голос – голос Вэлери, теперь мне это известно. Идиотка. Ну почему я передумала?

Когда я рассказываю о звонке Шону, в его глазах появляется грусть.

– Хоть кто‑то сможет это подтвердить? Ты кому‑нибудь еще рассказывала?

– Наталье. Своей подруге, у которой ночевала.

– Та стриптизерша…

– Барменша.

– Как скажешь. Я уже пытался с ней связаться, но выяснилось, ее уже дня три никто не видел. Она не явилась на работу без предупреждения, ее телефон настроен на прием голосовой почты. Никто понятия не имеет, где она сейчас.

Я вздрагиваю под пристальным взглядом Шона.

– А ты, случайно, не знаешь?

У меня есть своя догадка, очень хорошая догадка, и опять во всем виновата я – и больше никто. Какой сюрприз.

– Я больше не смогу тебе помогать. Сама понимаешь.

Это я понимаю. Неясным остается другое: как Шону вообще могло прийти в голову делать что‑то ради меня? Но слова словно сами по себе слетают с моих губ:

– Ты должен мне верить. Кто‑то взял мой ноутбук и набил его всеми этими… картинками. – Я кошусь на папку, но она расплывается от слез, застящих мне глаза. – Ты же не мог в самом деле решить, будто я…

– Что я решил, не имеет значения.

– Но ты же мне веришь? – практически умоляю я Шона.

– Убедить судью тебе поверить – вот задача.

Я опускаю лоб на руки. Наручники тихо звякают, будто лишний раз напоминая, что мои шрамы ничем не скрыты.

– И теперь ты меня ненавидишь?

– Нет. Никакой ненависти. Мне тебя просто жаль.

Я больше ни слова не могу произнести, как ни стараюсь.

– Мне жаль, что ты позволила ему победить. Своему похитителю. Очень жаль, что позволила ему перемолоть тебя и превратить в это.

Борясь с головокружением, я выпрямляюсь на своем стуле.

– Ошибаешься. Я не позволила ему победить. И ни во что не превратилась! Мне было десять лет, черт тебя подери! И не смей намекать, будто я…

Слезы наконец хлынули, потекли по щекам. Я зажмуриваюсь в тщетной попытке заткнуть течь.

Шон вновь начинает говорить. Он рассказывает мне, что скоро мне будет назначен залог, но сначала нужно найти толкового общественного защитника, и то да се. Его голос плывет, слова звучат все более мутно. Как бы я ни пыталась сфокусироваться, ничего не выходит. Лицо Шона тоже словно размывается – знакомые черты теряют привычную четкость, и очень скоро я уже не понимаю, на кого смотрю.

Все вокруг меркнет. Что‑то происходит, но мое знание об окружающем мире крайне поверхностно – как сюжет в телешоу, которое я смотрю лишь вполглаза. Сознание гаснет по мере того, как я все глубже проваливаюсь внутрь себя, позволяя глазам остекленеть, а коже – обратиться твердой, но хрупкой скорлупой.

У меня больше нет сил с этим бороться.

Глава тридцать третья

Ночью ко мне является одна из девочек со снимков из папки, с большими карими глазами и жеребячьими коленками. На вид ей лет четырнадцать, и грудь у нее маленькая, не расцветшая толком, вроде моей собственной, а живот – плоская равнина меж выступающими вершинами тазовых костей. Я хочу спросить, как она оказалась на снимке, который попал в мой ноутбук, но не владею голосом. В прямом смысле: мне вообще нечем говорить, поскольку физического тела у меня нет – смотрю вниз и не вижу ни своих рук, ни всего остального. Я бесплотна. Легкое дуновение ветерка – и я исчезну.

Мне хочется знать, кому она улыбалась. Кто стоял по ту сторону камеры. И посадят ли его когда‑нибудь в тюрьму, как он того и заслуживает.

Этот мир набит людьми, которые думают, что я тоже этого заслуживаю.

За первой девочкой приходят и другие – самые разные, бесконечный парад: тощие конечности, гладкая кожа. Лица некоторых девочек попадались мне на листовках о пропавших детях, виденных мною за последние десять лет. Иногда я присматриваюсь и узнаю в них себя: родинка здесь, шрамик там. Иногда подозреваю, что они могли натянуть на себя кожу Оливии, но боюсь приглядеться – что, если так и есть?

Как бы я тогда посмотрела ей в глаза?

Какая‑то часть меня неутомимо строит всякие гипотезы. Наверное, какие‑то верны. Может, я сама все это устроила, а после начисто забыла – стерла из памяти, как день своего похищения? Накачала себе все эти фотки в дурацком приступе ночного бреда? Будто в горячке, я роюсь в закоулках памяти, которая давно пришла в негодность от таблеток, пьянства и других способов, которыми я пыталась смыть, вычистить свое существование. Скажем, ноутбук: а вдруг я сама забрала его из квартиры? Неужели действительно в какой‑то момент вручила его Сладкому?..

Может, я окончательно тронулась умом? Мне давно ясно, что это – дело решенное, лишь вопрос времени. Я тянусь ко всем этим девочкам, которые призраками толпятся вокруг. Умоляю рассказать все как есть, – но, подобно мне самой, они безмолвны. На каком‑то глубинном уровне я знаю, что голоса были у них отняты, навсегда остались за затвором той фотокамеры.

Лязганье ключа в замке выдергивает меня из некрепкого сна, и я сажусь, отталкиваясь от узкой койки. Дико болит спина, а щека совсем одеревенела.

Появляются незнакомый полицейский и та женщина, которую я видела в комнате для допросов. Костюм на ней уже другой, так что, судя по всему, наступил новый день. Сколько времени прошло? Как долго я валялась в отключке?

За этими двумя входит Шон, и мое сердце, несмотря ни на что, пускается вскачь.

Женщина начинает говорить, но я не могу разобрать ни словечка, будто за ночь успела позабыть родной язык.

– Чего вы ждете? – спрашивает Шон. Мне требуется еще несколько секунд, чтобы понять, чего он хочет. Ясно лишь одно: меня отпускают.

Я встаю на нетвердые ноги и пошатываюсь, когда он протягивает мне мою куртку, аккуратно свернутую и сложенную. Не помню, когда видела ее в последний раз и где оставила: у Сладкого, в гостинице? Куртка тяжела как камень и тянет меня к полу. Шон стоит рядом, но не пытается поддержать меня – смотрит, как я приваливаюсь к стене.

– Что… – Голос подчиняется мне только с третьей попытки.

– Кто‑то внес за вас залог, – сухо сообщает он. Должно быть, в моем взгляде ясно читается вопрос, потому что Шон добавляет: – Анонимно.

– Фотографии, – выдыхаю я. – Мне нужно знать только одно: была ли на них Оливия? И пока я не узнаю ответ, никуда не пойду.

– Мы не смогли определить, изображена на каких‑то из них Оливия или нет. Тем не менее вы по-прежнему обвиняетесь в хранении детской порнографии. Не говоря уже о наркотических субстанциях.

Как раз в тот момент, когда я, все так же шатаясь, направляюсь к двери под пристальными взглядами женщины и полицейского, Шон склоняет голову и подается ближе. Его шепот шелестит рядом с моим ухом:

– Он где‑то рядом. Будь осторожна.

Я едва успеваю осмыслить слова, как он уходит. А потом я оказываюсь на улице – слегка растерянная и ослепленная светом угасающего дня… или это утро? Не определить, пока рыжий солнечный диск не сдвинется вверх или вниз. Мне следует поскорее убраться отсюда, пока полицейские не передумали – или пока тот, кто внес за меня огромный залог, не решил забрать его обратно. И все‑таки я медлю. Натягиваю куртку, и ее потертая кожа знакомым весом оседает на моих плечах, заключая в объятия привычного запаха. Я обшариваю карманы, надеясь найти пачку сигарет, – да вот же она, и зажигалка рядом, – и за подкладкой кармана, в самом низу нащупываю увесистый предмет продолговатой формы.

В полном недоумении я просовываю руку сквозь подкладку, разрывая шов шире. Нет, только не здесь! Пускаюсь бежать – сперва трусцой, а затем и в полную силу, как в спринтерском забеге. Порывистый ветер выдувает пот с моих волос. Только в нескольких кварталах от участка, когда бежать больше нет сил, я разрешаю себе остановиться и вытащить из кармана руку.

И смотрю на свой нож – он в точности такой же, каким я видела его в последний раз. Лезвие вылетает без звука, стоит мне только тряхнуть рукоятью, оно блестящее и острое. Перед тем как убрать его, я даже замечаю слегка искаженное отражение своего правого глаза в окружении теней.

«Он вернул мне нож», – мелькает в глубине моего сознания. Это должно означать, что Шон по-прежнему мне верит, иначе зачем бы ему это делать? Не без внутренней дрожи я повторяю про себя слова, которые он мне прошептал: будь осторожна.

Главное, ему известно, что я не виновата.

Именно этого мне недоставало. Можно выдохнуть.

Вот только деваться теперь некуда. На старую квартиру? И речи быть не может, даже если владелец еще не выбросил все мои вещи на тротуар. Гостиниц с меня хватит. А знакомые, готовые меня терпеть, кончились. Оттолкнула всех до последнего. Даже то, что соединяло меня с Шоном, сколь бы короткой и смазанной ни оказалась наша связь, – хотя моим парнем он с самого начала не был и быть не мог, – я все равно как‑то умудрилась испортить. Не сумела хоть как‑то помочь вернуть Оливию. Остается только надеяться, что я не усугубила ситуацию, нанеся непоправимый вред поискам. Впереди меня ждет суд, и эту дату мне не отодвинуть. Сомнений никаких: независимо от того, сумеет ли Шон как‑то разобраться в истории моего ноутбука, меня наверняка надолго запрут в тесной камере без окон.

Все, что мне остается, – это продолжать идти. Я едва соображаю, где нахожусь, но точно знаю, куда направляюсь. Шла к этому всю свою жизнь. Удивительно только, каким долгим оказалось мое путешествие.

* * *

Через воды озера Юнион перекинут мост с красивым названием «Аврора». Над перилами во всю длину укреплено проволочное ограждение, но оно никогда никого не останавливало, не остановит и меня. Все, что требуется, – перелезть и разжать пальцы. Дальше гравитация справится сама.

Ума не приложу, сколько времени понадобится, чтобы доплестись до моста, – да и наплевать, хоть вся ночь. Идет дождь – но, опять же, когда в этом городе не шел гребаный дождь? – и я, дрожа, закрываю подбородок отворотами воротника куртки.

Умереть мне было суждено еще давно, но мой похититель по какой‑то неведомой причине не довел дело до логического конца, и в этой загадке мне уже никогда не разобраться. Пришло время самостоятельно завершить начатое. Бредя по пустынному шоссе, я достаю мобильник и включаю его. Всего одна «палочка» заряда. Надо бы позвонить Шону и сказать, как я сожалею обо всей этой белиберде. Скорее всего, на звонок он не ответит, да я и сама не вижу, с чего бы. Вот только позже, узнав новости, он снова почувствует себя виноватым.

Хотя, если меня не станет, возможно, у Шона гора свалится с плеч. Ему больше не придется думать обо мне, волноваться из-за меня или терзать себя проблемами, разобраться с которыми он не в силах. Буду только рада оказать ему услугу, ведь я все‑таки многим ему обязана.

Я прячу мобильник и продолжаю свой путь. Дождь понемногу пропитывает одежду, и та, тяжелая и холодная, липнет к коже, высасывая жизненную энергию. Ботинки превратились в кандалы, и с каждым шагом они делаются все тяжелее.

Мобильник в моем кармане взрывается звонком, заставляя меня подскочить от неожиданности. Сердце сразу оживает и с бешеной энергией принимается биться о хрупкие прутья своей клетки. Я так сильно хочу, чтобы это оказался Шон, что при виде незнакомого номера на дисплее чуть не швыряю телефон в лужу. Звонок переведен на голосовую почту, и я с облегчением вздыхаю, но мобильник тут же принимается верещать снова.

Боже, да что им от меня нужно?

Я подношу телефон к уху, намереваясь объявить любому, кто бы ни оказался на линии: просто забейте и забудьте, все уже кончено, пожалуйста, не звоните сюда больше.

Но на другом конце едва звучит сдавленный, приглушенный женский голос:

– Лэйни?

– Кто это? – морщусь я. Голос знаком, но я не могу разобрать его принадлежность сквозь помехи и шелест дождя.

– Лэйни… – раздается вздох. – Слава небесам, я до тебя дозвонилась! Это Жаклин.

– Привет, – на автомате говорю я. – Вообще‑то, сейчас не самое подходящее время…

– Мне известно, что случилось. И рада, что тебя отпустили.

Я молчу, моргая от бьющего по лицу дождя.

– Я знаю, тебе сейчас негде остановиться, и поэтому подберу тебя.

– Пожалуй, вам не стоит… – осторожно говорю я. Не может же Жаклин не знать, почему меня арестовали. Что меня всерьез подозревают в похищении ее дочери.

– Мы остановились в нашем летнем домике, чтобы скрыться от репортеров. Туда я тебя и отвезу, только скажи, где ты сейчас.

Я качаю головой и лишь чуть погодя вспоминаю, что ей этого не видно.

– Нет.

– Не сбрасывай!

Меня настораживают тревога и спешка в ее голосе, они слышны даже сквозь дождь и помехи на линии.

– На самом деле вам это не нужно, – задыхаясь, возражаю я. Не могу заставить себя сказать Жаклин правду.

– Нет, нам нужно. Мне нужно. Я хочу, чтобы ты приехала сюда, и поскорее. Пожалуйста… – Вздох. – Дело в Оливии.

Я так резко останавливаюсь, что чуть не спотыкаюсь о свои же промокшие подогнутые брючины.

– А что с ней?

– Я должна кое-что тебе рассказать.

– Тогда скажите прямо сейчас.

– По телефону нежелательно.

– Вы… вы звонили Шону? Я хотела сказать, детективу Ортису.

Трудно произносить его имя. Слоги застревают в горле.

– Мы пытаемся с ним связаться. В участке заявили, что он недоступен, личный телефон не отвечает. Не знаю, что делать… – Похоже, Жаклин вот-вот расплачется. – Ты можешь просто сказать мне, где находишься? Пожалуйста!

Сквозь шум дождя я слышу ее прерывистое дыхание. Пока не передумала, сообщаю, где меня найти, и вешаю трубку.

* * *

Машина съезжает к обочине, мигая тормозными огнями. Это белый «бумер» Жаклин; подбежав, я останавливаюсь в сомнении при виде мужского силуэта за рулем.

Том Шоу опускает окно.

– Садись. Давай быстрее.

– А где Жаклин?

Его взгляд мрачнеет.

– Она недостаточно хорошо себя чувствует, чтобы вести машину. Прошу, залезай, пока ты еще не умерла, подхватив воспаление легких под этим ливнем.

А что, отличный выход! С неохотой я открываю пассажирскую дверцу и забираюсь внутрь. Мутная дождевая вода, капающая с моей куртки, лужицей собирается на сиденье.

– Вот и хорошо. С твоей стороны было бы невежливо отказаться от приглашения, ведь это я внес за тебя залог.

Я теряю дар речи от изумления, а он жмет на газ и под плотной завесой дождя возвращается на шоссе.

От границы города до летней резиденции семейства Шоу ехать не больше часа. Деревья по сторонам шоссе все выше, а оно само – все пустыннее. Том Шоу молчит, и так даже лучше: я понятия не имею, как с ним общаться. Не знаю даже, с чего начать.

– Жаклин уверена, что ты ни при чем, – говорит он, съезжая с шоссе на узкую улицу, потом мы поворачиваем раз и другой. Выписываем странные зигзаги в лесной чаще. То тут, то там за деревьями мелькают роскошные дома. В это время года они стоят пустые и темные.

«А ты сам как думаешь?» – хочется спросить мне.

– Вся эта история тяжело на ней сказалась, – сообщает Том Шоу, развивая тему. – Если Жаклин начинает терять голову, не мне ее винить.

Вот он уже и ответил.

– А сами вы и правда считаете, что я на такое способна?

Он лишь пожимает плечами, и это дико меня бесит.

Последний отрезок нашего пути самый длинный, это засыпанная гравием грунтовая дорога, которая плавно виляет между деревьями. В конце ее из хвойных зарослей выплывает дом – одна из современных построек с полностью стеклянным фасадом. Внутри горит единственная лампа, тусклой звездочкой мерцающая сквозь ветви.

– Знаешь, этот дом я построил для Оливии, – признается Том, и его голос дрожит, когда он произносит ее имя. – Вскоре после того, как мы ее удочерили. Я подумывал о доме у озера, но Джеки была против: вбила себе в голову, будто Оливия может утонуть. – Он качает головой, горько улыбаясь. – Смех, да и только…

Я потрясенно молчу.

– Все ради нее, только чтобы у нее было все самое лучшее. Ты хоть знаешь, каково это – любить кого‑то? Любить по-настоящему, а не только на словах?

Мы вылезаем из машины, и Том направляется к дому, не оглядываясь через плечо убедиться, иду ли я следом. Дождь поутих, и тишина стоит оглушительная. Я вдруг понимаю, что еще никогда не покидала город. Никогда в жизни не попадала в настолько тихое место. Ни тебе гула машин, ни далекого воя сирен. Здесь настолько тихо, что жуть берет. Только наши шаги и шепоток дождя…

– Когда нет облаков, на небе видны все звезды сразу, – гордо докладывает Том, отпирая входную дверь. Я следую за ним внутрь. – Сейчас я жалею, что мы никогда по-настоящему не жили здесь. Оливия терпеть не могла этот дом: говорила, слишком скучно. Всего денек-другой, и ей всякий раз было невтерпеж вернуться в город.

Я опять пытаюсь что‑то сказать, но Том обрывает меня:

– Ох уж эти нынешние дети, верно? Даешь им все, а они только просят добавки…

Он включает свет, и помещение наполняется теплым сиянием. Это прекрасный дом с большой открытой гостиной; за арочным дверным проемом открывается длинный холл с винтовой лестницей, ведущей на второй этаж. Все отделано полированным деревом теплых тонов, как, в общем, и следовало ожидать. Пахнет пылью и немного сыростью; дом долго стоял необитаемым.

– Жаклин… – наконец начинаю я. Мой голос отдается зловещим эхо. – По телефону она говорила, что должна мне что‑то рассказать. Вроде это касается Оливии.

Том опускает голову. Трет глаза и сжимает пальцами переносицу, а у меня замирает сердце.

– Да нечего рассказывать. К сожалению, никаких подвижек. Просто Джеки знала, что это должно тебя убедить, если прочие резоны окажутся тщетны.

Плохое предчувствие, которое уже давно свербит в моей груди, вновь дает о себе знать.

– С ней все в порядке?

– Да не совсем… – признается Том Шоу, устремляя на меня тяжелый взгляд. – Видишь ли, в прошлом у нее бывали эмоциональные проблемы. Большую часть времени состояние казалось стабильным, но потом, после пропажи Оливии, все быстро пошло на спад. И ей вновь пришлось начать принимать медикаменты.

– Медикаменты? – едва могу выдавить я, думая об элегантной, ухоженной, миниатюрной женщине, которая обнимала меня так, словно я была ее собственной дочерью. Какая‑то бессмыслица.

– У нее случаются серьезные приступы. Но мне хочется, чтобы это не бросалось в глаза. Вокруг нас и так полно журналистов, а если об этом станет известно, можешь себе представить шумиху. Стервятники…

Я тупо хлопаю глазами, все еще ничего не понимая.

– Они запросто дошли бы до того, чтобы обвинить ее в похищении собственной дочери, – продолжает Том, не просто обращаясь ко мне, а расстреливая словами в упор. – Заклеймили бы сумасшедшей. Обозвали бы токсикоманкой. В общем, я буду крайне признателен, если ты сможешь удержать то, что сейчас услышала, при себе, хорошо?

Я как‑то в толк не возьму, чего он от меня ожидает. Как, по его мнению, я могу поступить с этими ценными сведениями? Продать какому‑нибудь папарацци?

– Я знаю, вы стали близки.

Вряд ли это можно назвать сближением. Всего однажды Жаклин заезжала за мной, когда мне больше некому было позвонить.

– Не особо, – с сомнением говорю я.

– Очень жаль. Могу только представить, как тебе тяжело сейчас, даже если сбросить со счетов проблемы моей жены.

Меня снова пробирает дрожь. Заметив это, Том испускает долгий вздох.

– Уф-ф, совсем ведь из головы вылетело! Я тут болтаю без умолку, а ты мерзнешь. Давай я принесу тебе, во что переодеться.

Пока Том провожает меня до ванной, я сжимаю челюсти, чтобы зубы не стучали. По дороге замечаю, что и в этом доме со стен все снято. Бедняжка Жаклин…

Закрыв дверь и убедившись, что задвижка повернута, я вытираю волосы полотенцем и переодеваюсь в огромный пушистый халат из гардероба Жаклин.

Выжав носки, оставляю их на краю ванны, рядом с отвратительной, подтекающей грудой из джинсов и свитшота, а после втискиваю босые ноги в холодные, влажные кожаные ботинки. Достав из карманов размокшей куртки телефон и нож, я рассовываю их по голенищам, плотно прижав к ноге.

Снаружи меня ждет Том Шоу с бокалом в каждой руке, наполовину полным ароматной янтарной жидкости.

– Я решил, тебе не помешает согреться.

Одного только запаха достаточно, чтобы отогреть мои сжавшиеся, задубевшие внутренности, но я качаю головой:

– Нет, не нужно. Спасибо.

– Ты – отнюдь не трезвенница, как мне известно. И мы оба заслуживаем пропустить по глоточку.

Улыбка на лице Тома чуть перетянута. Он не любит, когда ему говорят «нет». Внезапно я со всей остротой осознаю тот факт, что на мне – только халат его жены, а под ним я совершенно голая, не считая трусов.

Он заливает в себя приличное количество янтарной жидкости. Я делаю крошечный глоток, но и он прожигает нутро, заставляя фыркнуть.

– Так чем она больна? – вырывается у меня. – Жаклин.

Этот вопрос, кажется, ненадолго ставит Тома в тупик, но затем он берет себя в руки.

– Я же только что рассказал. Ты уж с ней, пожалуйста, поосторожней…

– А что значат эти «приступы»? Вы не вдавались в подробности.

– Не обижайся, но мне неловко обсуждать их с тобой.

– Если ей плохо, я могла бы посидеть с ней немного, пообщаться, – предлагаю я. – Не буду ей надоедать, просто хочу убедиться, что с ней все в порядке.

– Джеки приняла свои таблетки и теперь спит.

– Вы накачали ее лекарствами… – Это не вопрос. – Так вы привыкли решать все проблемы, я угадала? Если кто‑то ведет себя не так, как вам хочется, дайте ему таблетку – и дело с концом.

– Честно говоря, твое мнение меня мало интересует, – холодно цедит Том.

– Тогда зачем вы вообще привезли меня сюда? Просто отправьте обратно, высадите где‑нибудь на обочине.

Он смотрит на меня несколько долгих секунд с непроницаемым, не поддающимся прочтению лицом. После сокрушенно качает головой.

– Ладно, – говорит Том Шоу. – Будь по-твоему. Если уж ты настаиваешь, я позволю тебе ее увидеть, но учти: Жаклин наконец‑то сумела уснуть, так что постарайся зря ее не беспокоить.

Я следую за ним к двери в самом конце холла.

– Знаешь, о чем я жалею? – вдруг спрашивает Том, приоткрывая эту дверь. За его плечом я вижу одну только темноту. – Жалею, что втянул тебя во все это с самого начала. Понадеялся, что ты сможешь хоть как‑то продвинуть вперед мои поиски дочери. Но все, что ты сделала, – это сломала мне отношения с женой.

Я с трудом сдерживаю язвительные слова, пляшущие на кончике языка.

– И знаешь, о чем я еще жалею? О том, что вообще удочерял ее. Глупо было надеяться, что из Оливии вырастет что‑то путное. Я имею в виду, только посмотрите на ее мать!

– Ах ты… – Мои кулаки сжимаются сами, без команды. В запале я начинаю что‑то говорить, но в этот момент Том распахивает дверь, открывая зияющую за нею пасть тьмы, и бочком обходит вокруг меня. Прежде чем я успеваю сообразить, что он задумал, следует толчок в спину, – причем достаточно солидный, чтобы сбить меня с ног. Темнота устремляется навстречу, и я лечу в пустоту, пока мое свободное падение не прерывает твердая на ощупь лестница. Боль пронзает руку, плечо, ребра, но мой крик захлебывается еще в горле. Я, кажется, целую вечность качусь кубарем, стуча об острые края ступеней бедром, боком, головой, – пока наконец не распластываюсь на полу.

Перед глазами плавают пятна, но я все равно пытаюсь приподняться, уперев в пол обе руки. Все тело болит, а в ушах нарастает звон, затапливая все прочие звуки. Когда мои глаза начинают привыкать к темноте, я различаю еще одну фигуру, в немом ужасе скрючившуюся у стены. Когда я пытаюсь заговорить или закричать, голос меня не слушается; губы немеют, а за ними и все остальное.

Где‑то в вышине над моей головой грохочут громовые раскаты, которые делаются все ближе, и я зажмуриваю глаза. Вслед за этим мои бедные пострадавшие ребра трещат под новым мощным ударом, который выбивает из моих легких остатки воздуха. Боль слепящим лучом взлетает по хребту, чтобы расцвести где‑то между ушами. Горькая желчь только что выпитого алкоголя поднимается в горле, обжигая все на своем пути, и выплескивается изо рта и носа. Все горит, глаза слезятся, а меня все рвет и рвет, пока желудок не сжимается, окончательно опустев. Как только я успеваю отплеваться, очередной удар в ребра отправляет меня в полет и укладывает на бок. Мое обоняние оскорблено кислым запахом рвоты.

Сквозь весь этот ад я слышу, как Том Шоу громогласно продолжает вещать, где‑то далеко вверху.

– Довольно этих игр! Время развязать язык. Говори сейчас же, где ты ее спрятала? Где ты спрятала мою дочь, мелкая дешевка?

И вот тогда я наконец‑то узнаю этот голос.

Глава тридцать четвертая

Я переворачиваюсь, встаю на четвереньки, но комната не желает замедлять вращение. Каждый мой вдох – борьба за жизнь. Несмотря на плавающий вокруг туман, я узнаю скрючившуюся у стены фигуру: это Жаклин. Она сидит, обняв колени, а ее глаза кажутся огромными темными провалами на бледном овале лица.

Она что‑то бормочет, и поначалу я не могу разобрать ни единого слова.

– Мне так жаль… – всхлипывает Жаклин, прикрывая губы ладонью. Я замечаю, что запястье второй ее руки пристегнуто наручниками к трубе отопления. – Мне так жаль, Лэйни! Он… он приставил пистолет к моей голове.

Мой разум крошится, дробясь. Кусочки моей короткой несчастной жизни мелькают, кружа передо мной, чтобы в итоге – впервые! – занять надлежащие места. Головоломка наконец собрана.

И тут меня захлестывает очередная волна головокружения. Руки дрожат, локти сдаются на милость усталости, и я валюсь вперед, скулой больно врезаясь в пол, и захлебываюсь сдавленным воплем.

Будто сжав тисками, он хватает меня за плечо и переворачивает на спину. На моих губах лопаются пузырьки рвоты. «Больной ты ублюдок», – пытаюсь сказать я, но выходит лишь свистящий, невнятный хрип.

– Где она? – орет он, осыпая меня клочьями летящей с губ слюны. – Я знаю, что вы, две поганые суки, спрятали ее куда‑то. Ну, теперь одна из вас точно заговорит!

Под лавиной затопившего мой мозг чистого ужаса и хаоса событий, которые я десять лет пыталась вычеркнуть из памяти, под осознанием того, что я, скорее всего, не выйду из этого подвала живой, мою грудь наполняет сумасшедшее, эйфорическое облегчение: моя дочь не у него. У этого чудовища нет Оливии; он знать не знает, где сейчас девочка.

И не узнает. Если это в моих силах, так и останется, пусть хоть на куски меня режет. Я уверена в этом на все сто, как никогда в жизни.

Поворачиваю голову, и из мглы выплывает испуганное лицо Жаклин.

– Оставь ее в покое, – хрипит жена монстра. – Она же тут совершенно ни при чем…

– Как ни при чем? Да это она заварила всю кашу!

Его лицо искажено яростью, глаза лезут из орбит. Он совершенно не в себе, настолько потерялся в иллюзиях и убежден в своем абсолютном праве распоряжаться чужими жизнями, что даже не слышит, какой безумный бред несет.

Он склоняется надо мной, и что‑то, спрятанное где‑то глубоко внутри меня, замирает от ужаса. Ухватив за плечи, он тянет меня вверх с пола. Моя голова запрокидывается, я едва чувствую свое лицо, а руки и ноги начинает покалывать.

Он встряхивает меня:

– Отвечай, никчемная шизанутая сука!

Хочется плюнуть ему в морду и послать куда подальше, но мой рот отказывается выдавать нужные слова. Его лицо расплывается, превращаясь в кожаную маску. Меня сковывает первобытный страх, но стоит только моргнуть – и фантом снова оборачивается Томом Шоу.

Он берет себя в руки, на его губах играет легкая улыбка.

– По крайней мере, нейролептик, которым я тебя напоил, похоже, делает свое дело. С трудом нашел такой. Нужно было удержать тебя в сознании, чтобы ты все понимала, но не могла сопротивляться. Уж поверь: к тому моменту, как средство прекратит действовать, ты успеешь расколоться, как гнилой орех.

Он разжимает пальцы, и я шлепаюсь на твердый пол, как марионетка с перерезанными ниточками. Нога подворачивается, и лодыжку пронзает боль, которая тут же принимается карабкаться выше. С моих губ срывается стон, похожий на животный.

Нагнувшись, он срывает с меня халат. По коже, испытавшей потрясение от внезапной встречи с промозглым холодом, устраивают забег мурашки. Он садится на меня верхом, прижимая к полу всем своим весом и капля за каплей выдавливая остаток воздуха из моих легких.

Повинуясь инстинкту – старому, но живучему инстинкту испуганной маленькой девочки, – я отступаю внутрь себя, прячусь в самый дальний закуток своего хрупкого тельца, в самые беспросветные глубины разума. Но не кричу. Вместо отчаяния мною владеет холодная решимость, хотя каждый вдох дается мне с немалым трудом.

Даже когда он принимается ерзать на мне, изображая бешеную скачку. Даже когда ложится сверху, и я не только слышу, но и чувствую его влажное дыхание на своем лице. Он пыхтит мне в ухо, и перед глазами мелькают образы: темнота, холод, неровный пол в подвале, скребущий обнаженную кожу. Укусы веревок, стянувших запястья и лодыжки.

Я гоню эти образы прочь, но они рвутся плотной толпой; из глубин памяти живо и ярко воскресает каждая секунда тех долгих месяцев. Нащупав мою грудь, он сжимает и выкручивает сосок. Внутри себя я издаю вопль боли.

– Знаешь, а ты даже ничего, – шепчет он мне на ухо. – В тебе все еще что‑то есть. Немного старовата на мой вкус, но кой‑какие детские черты сохранились. Ради тебя я мог бы напоследок попытаться еще разок. Что скажешь?

Я булькаю горлом, задыхаясь. Прижатые к бокам руки работают: я потихоньку сжимаю кулаки, по четверти дюйма за попытку. Пальцы ощущаются как безжизненные, неуклюжие сосиски, но я заставляю их трудиться, и мало-помалу начинаю чувствовать покалывание в подушечках. Наконец оба кулака оказывается крепко сжаты, и я наслаждаюсь болью от впившихся в ладони ногтей.

Все это время он возится с брюками. Я слышу лязг ременной пряжки, затем тихий стрекот «молнии», а когда его образ исчезает из моего поля зрения, понимаю, что сумела закрыть глаза.

Я заставляю себя вновь их открыть и вглядеться ему в лицо. Язык в моем рту еле ворочается, будто окаменел, и мне требуется несколько попыток, чтобы произнести это вслух:

– Тебе ее не найти.

Он перестает маяться с брюками, и на мгновение его лицо вплывает в мое поле зрения. Улыбка на этом лице расползается, открывая набор идеальных зубов.

– О, я найду. И неважно, расколешься ты или нет. Найду, и тогда тебе будет только хуже.

– Ты в любом случае собрался меня убить, – говорю я. Каждое слово приходится проталкивать через толстый слой ваты, которой будто бы набит рот.

– Надо было еще тогда тебя прикончить. Избавил бы себя от множества проблем.

Мои глаза в огне, и я не могу дышать, но теперь это никак не связано с наркотиком, не связано с тем, как этот монстр постепенно выдавливает из меня жизнь. Я даже не осознаю, что говорю, пока не слышу собственный хрип:

– Почему?

– Что «почему»? Почему я не убил тебя? Вот уж действительно, почему? Не знаю. Ты была беременна моим ребенком.

Он пожимает плечами и выпрямляется, все еще сидя на мне верхом. Вытирает пот со лба. На его лице проступили красные пятна.

И тут у меня в голове опять щелкает. Последний кусочек головоломки, из которой сложена моя жизнь, занимает свое место, и цельная картина оказывается такой печальной и жалкой, такой нехитрой, что сложить этот пазл было бы под силу и трехлетнему несмышленышу. Даже не верится: мне понадобилось десять лет – десять долбаных лет! – чтобы найти наконец разгадку.

Моя жизнь ничего для него не значила. Я была ничтожнее блохастой шавки. Он запросто расправился бы со мной, не задумываясь и не испытывая угрызений совести, как люди давят тараканов. Единственное, что имело для него значение, – это скопление живых клеток, погребенных в моем плоском ребячьем животе. Клеток, которые отчасти были им. От них, от этих клеток, зависели моя жизнь и смерть. Отпустить ее или убить? Задушить, забить до смерти или перерезать горло?

Все‑таки эти микроскопические клетки имели для него значение. Поэтому он решил отпустить меня на все четыре стороны, чтобы затем, когда ребенок родится, забрать себе.

Повернув голову, я вижу дрожащую, вжавшуюся в стену Жаклин. И тут до меня наконец доходит все остальное.

– Не говори ему! – кричу я, и мой голос разрывает тишину, громкий и отчетливый. – Не говори ему ни черта. Она не должна ему достаться… не должна, слышишь?

Я успеваю лишь мельком увидеть искаженное ужасом лицо Жаклин, прежде чем в мою скулу врезается его кулак. Голова запрокидывается, и зрение взрывается черными пятнами на фоне ослепительной белизны.

Тяжесть его тела исчезает с меня, и я радуюсь тому, что вновь могу наполнить легкие воздухом. Но радость не длится долго; уже в следующее мгновение в мой бок врезается носок его ботинка, и все мое существо пронзает дикая боль. Я корчусь на полу, подтягивая к себе колени, – слепа, глуха, бестолкова.

Когда в голове начинает проясняться, я слышу его шаги – они наконец‑то удаляются от меня. Я приоткрываю правый глаз; левый затек и безнадежно закупорен. Он склоняется над Жаклин, и та заходится в истошном крике. Он хватает ее за руку; наручник звякает о трубу отопления.

Крохотный голосок где‑то внутри пытается докричаться до меня, требуя хоть что‑нибудь сделать, но конечности не желают подчиняться, их мышцы слабы и бесполезны. Я перекатываюсь с боку на бок и неловко царапаю свой ботинок. Пальцы точно деревянные, но со всей сноровкой, на которую способна, я все же дергаю шнурки.

Жаклин продолжает вопить. При глухих звуках ударов кулака о плоть я вздрагиваю всем телом. Не смотри. Не отвлекайся. Это ей не поможет.

Наконец мне удается вытащить мобилу из-за голенища, и я сжимаю ее в неуклюжих руках. Батарея почти разряжена, но на один звонок ее хватит.

Должно хватить.

Пожалуйста, пусть этого заряда будет достаточно.

Жаклин издает пронзительный визг, который царапает мои барабанные перепонки, и я ничего не могу с собой поделать – поднимаю голову и встречаюсь с ней взглядом. Глаза Жаклин, полные боли и ужаса, устремлены прямо на меня. На мобильник в моей руке.

Я успеваю только бешено замотать головой: отвернись, пожалуйста, отвернись, не выдавай меня.

Слишком поздно. Крутнувшись на месте, он нацеливается на мой мобильник. Я жму значок экстренного вызова, но не успеваю увидеть, прошло ли соединение.

В мгновение ока он настигает меня и взмахом ноги выбивает аппарат из моих рук. Тот отлетает прочь, врезается в стену и скользит по полу куда‑то далеко за пределы моей досягаемости.

Следующий пинок приходится мне точно в скулу, и мир взрывается.

Я теряю зрение. И не слышу ничего, кроме оглушительного звона в ушах, а мой рот стремительно наполняется кровью, которая свободно капает в горло, чтобы задушить меня. На миг я проникаюсь святой верой в то, что ему удалось сломать что‑то важное в моей бедной голове, вбить мне в мозг острый осколок черепа и что сейчас я всего-навсего испытываю предсмертную агонию.

Затем моя щека утыкается в холодный пол, и я медленно возвращаюсь в свое тело, ловя ртом воздух и сплевывая кровь, – но еще прежде, чем боль успевает хоть немного утихнуть, он рывком приподнимает меня. Я кашляю, и алые брызги моей крови орошают ему лицо. Он что‑то орет, но я не могу разобрать точных слов; грязная сука, рваная дырка, тупая блядища – что‑то в таком роде. Трясет меня.

Сквозь звон в ушах я едва слышу его голос, успевший обрести убойное спокойствие.

– Так сильно хотела сдохнуть? Ну, мечты сбываются.

Он отшвыривает меня к стене, и новые вспышки боли расцветают в моем затылке, в боку. Что там, трещина в ребре?

Сквозь розово-красный туман я вижу, как он тянется за спину, чтобы достать из-за пояса пистолет. Черный зрачок пустого дула принимается сверлить меня, качаясь вровень с моим лицом.

Где‑то на заднем плане Жаклин продолжает голосить что есть мочи, и на мгновение он теряется. Чуть отворачивает голову, скользя взглядом от меня к жене… Даже не знаю, где мне удалось собрать столько жизненной энергии. Я не просто шевелюсь, я брыкаюсь диким мустангом: со всей силой, на какую только способна, я впечатываю носок своего высокого ботинка ему в голень.

Выстрел грохочет в нескольких дюймах от моего уха. С раскинутыми в стороны руками он шатается, теряет равновесие и с протяжным воплем валится на спину. Его голова с неприятным стуком впечатывается в бетон, а пистолет вылетает из руки и брякает об пол.

В моем правом ухе больше не звенит: вместо звона я слышу тонкий истерический писк, а сбоку по моей шее течет что‑то теплое. Окончательно утратив ориентацию, я сползаю по стене и тянусь внутрь второго ботинка, где довольно быстро нащупываю гладкую рукоятку ножа.

В тот момент, когда он начинает ворочаться на полу, силясь подняться, я легким движением откидываю лезвие и бросаюсь на него. Моя слабость от нейролептика еще толком не прошла, но и он тоже не в форме. Кровь хлещет из пореза на его лбу, стекая ниже и затапливая глазные впадины.

Он пытается встретить меня ударом кулака, но промахивается. И испуганно таращит глаза, когда я нависаю над ним.

Моя мечта?

– Я передумала, придурок. Не собираюсь я подыхать! Лучше убью тебя, а потом приду станцевать на могиле.

После чего я вонзаю свой нож чуть повыше его ключицы, – туда, где полным-полно вен.

Сначала мне страшно: достаточно ли сильным вышел удар, насколько острым было лезвие? Вдруг я опять облажалась, упустив единственный выпавший шанс? Однако, когда с омерзительным всасывающим звуком я тяну на себя рукоять ножа, красное набухает в ране, так много красного: оно хлещет через край, заливая все кругом пульсирующими струйками, словно садовый фонтан. Еще больше красного собирается в уголках его рта, вскипающих окрашенной кровью пеной. Его руки впустую скребут по полу, пока ему не удается зажать рану ладонью, – но этого все же недостаточно, чтобы перекрыть поток.

Жаклин все еще кричит.

Я с трудом поднимаюсь на ноги, оглядываюсь по сторонам в поисках мобильника и вскоре нахожу его, – вернее, то, что от него осталось. Да уж, способность куда‑то звонить мой аппарат определенно утратил… Значит, надо срочно отсюда выбираться. Я просто обязана подняться наверх и призвать кого‑нибудь на помощь.

Даже обливаясь кровью, чудовище извивается на полу и пытается подползти ко мне, свободной рукой сцапать за лодыжку. Несмотря на всю боль, на весь ступор от парализующей мысли и действия химии, я с легкостью уворачиваюсь от жадной хватки его пальцев. Мне предстоит вернуться в дом – по крутой и довольно длинной лестнице. Нетвердо ступая, я начинаю свое восхождение, но уже через две ступеньки теряю способность переставлять ноги. Тогда я опускаюсь на четвереньки и неуклюже карабкаюсь дальше, подобно щенку или малышу-карапузу. Вперед и выше, к темному прямоугольнику двери.

В моих ушах до сих пор звенят истошные крики Жаклин.

Я хочу крикнуть ей, что иду за помощью, что не оставлю ее здесь, но сил говорить у меня нет. Внутренняя сторона щеки быстро опухает; пошарив кончиком языка, я нащупываю дыры на месте пары выбитых зубов. Возможно, заодно он еще и нос мне сломал: дышать получается только ртом, а кроме резкого запаха крови, я ничего больше не чую.

До двери остается совсем немного. Я почти у цели.

Одновременно с грохотом нового пистолетного выстрела какая‑то незримая сила грубо толкает меня вперед. Лицо соприкасается с лестницей, и зрение опять взрывается красным. Что за…

Я вообще ничего не вижу одним глазом. Скула словно раскололась пополам, а в лопатку пробирается совсем другая, особо назойливая боль. Как от пчелиного укуса.

Жжение распространяется. Обжигает будто открытым пламенем. Что‑то горячее и липкое течет по спине. О, черт…

Ручейки бегут уже и по ногам. Оглядываясь, я вижу на ступенях блестящие черные капли, почти невидимые на фоне темной краски. Хочу поднять руку, чтобы ощупать спину, но та не слушается. Моя рука болтается сбоку бесполезным куском мяса. И онемение распространяется все шире.

Вглядываясь ниже, я вижу, как он ползет к подножью лестницы, размазывая по цементному полу кровь из приличных размеров лужи. Сжимает в руке пистолет, но тот выскальзывает из его пальцев и с металлическим стуком падает на пол. Он опять было хватается за оружие, но не успевает подтянуть поближе к себе. Его рука безвольно обмякает, пару раз дергается, а затем и вовсе перестает двигаться.

Я поворачиваюсь к двери. До нее остались всего‑то две-три ступеньки, но я понимаю, что попасть туда мне уже не светит. Глаза горят от слез, пролить которые мне ни за что не успеть.

Жаклин все еще кричит, – но теперь это не просто нечеловеческие вопли, это какие‑то слова. Точнее, всего одно слово. Мое имя, которое повторяется опять и опять, по кругу.

Я хочу сказать Жаклин, что со мной все в полном порядке. Хочу сказать ей, что подонок мертв, все кончено. Но, когда я открываю рот, из него вырывается только хрип. Поэтому я делаю единственное, что еще могу: толкаю себя вперед и вверх. Вперед и вверх.

Один шаг. Второй. Я вжимаю в следующую ступень ладонь здоровой руки, опираюсь на нее и скалю зубы в беззвучном стоне. Вперед и вверх.

Добравшись наконец до двери, я приподнимаюсь; стоя на коленях, вожу ладонью по шершавому дереву, пока не натыкаюсь на ручку. Поворачиваю, и дверь распахивается с нежным мурлыканьем хорошо смазанных петель.

Света в холле достаточно, чтобы ослепить меня, и я валюсь на ковер, самый мягкий и удобный ковер на всем белом свете. Хочется только одного – побыть здесь еще немного, свернуться калачиком и малость отдохнуть. А лучше – закрыть на минутку глаза. Но никак нельзя, пока еще нельзя: я должна кое-что сделать. Мне нужно найти телефон. Где же этот телефон?

Я ползу вперед, не обращая внимания на боль, пронизывающую руку при каждом движении. Дверь. Входная дверь.

Слезы льются из моего единственного видящего глаза и сбегают по лицу, чтобы смешаться с кровью.

Входная дверь.

За окнами настойчиво мигают какие‑то яркие огни. Синий и красный. Синий и красный. Я знаю, это что‑то значит, но не могу вспомнить, что именно. Слишком больно думать.

Входная дверь не заперта. Он воображал, нас абсолютно точно никто не побеспокоит. Я открываю ее и валюсь на крыльцо.

Дождь идет плотной стеной, и падающая с неба вода негромко шелестит, врезаясь в мою кожу, смывая кровь, слезы и грязь.

И, распростершись под дверью моего похитителя, отца моего ребенка, я начинаю смеяться. Я не выберусь отсюда. Последние десять лет я искала смерти – и едва мне стоило прекратить поиски, как смерть сама меня нашла.

Но хотя бы с ней все будет в порядке. Она маленькая девочка, и у нее есть имя – Оливия. Почему я никогда не думала о ней вот так? У Оливии все будет хорошо. Оливия спрятана где‑то, она в безопасности, и с ней все будет хорошо.

Я едва слышу чьи‑то шаги за стуком дождевых капель. Шаги спешат по аккуратной гравийной дорожке, разбрызгивая лужи. На меня падает тень, заслоняя от красно-синих огней.

У тени есть лицо. Это лицо мне хорошо знакомо. Я неотступно думала о нем на протяжении множества одиноких ночей, полных боли, отчаяния и безнадеги. Тогда это лицо было единственным лучиком света, который указывал мне дорогу.

Может, он пришел, чтобы отвести меня в рай, или в ад, или еще куда‑нибудь, где мне самое место?

Он произносит мое имя. Его руки убирают волосы с моего лица, вытирают кровь пополам с дождевой водой, а сам он не перестает твердить:

– Лэйн, Лэйн, Лэйн. Пожалуйста. Останься со мной. Пожалуйста, Лэйн. Пожалуйста, не уходи…

Мне нет дела до того, уйду я или нет. Сначала я должна сказать ему три вещи. Я не смогу никуда уйти, пока не сделаю этого.

Во-первых, я люблю тебя. Ты – расчетливый ублюдок, но я все равно тебя люблю. Это сильнее меня.

Во-вторых, меня зовут Элла. Элла, мать ее растак, Сантос. Пусть это имя мне не особо дорого, но умирать под вымышленным я точно не собираюсь. Фигушки.

И третье – мне очень жаль.

Вот только у меня не остается времени, чтобы сказать хоть что‑то из того, что я собиралась. Тьма затягивает меня, оборачивая в кокон безболезненного блаженства, проглатывает целиком.

И меня больше нет.

Глава тридцать пятая

Я просыпаюсь.

Не в райских кущах и не в адском пекле. Вообще говоря, я до сих пор не убеждена, что верю в такие вещи. Рай с адом в обилии присутствуют и на нашей грешной земле; уж мне ли не знать, ведь я успела свести близкое знакомство с ними обоими.

А это – нечто иное. Больница. И в ней я остаюсь уже много недель.

Она не похожа на другие больницы, в которые мне приходилось попадать. Здесь у меня отдельная палата с большим окном без решеток и с видом на сад, который я обнаружила, когда достаточно окрепла, чтобы вставать с постели. Это маленький садик с кустами сирени и фонтаном в самом центре. Сирень как раз цветет. Если уговорить медсестру открыть окно, в палату проникнет тонкий аромат, и его почти хватает, чтобы скрыть вонь дезинфицирующих средств и лекарств.

Но лишь «почти», это же все‑таки больница. Пахнут они одинаково, и неважно, насколько здесь эксклюзивно, шикарно или дорого.

Помимо ежедневной физиотерапии, которая должна заставить мою левую руку снова нормально работать, я прохожу курс «отмены пагубного пристрастия». Ни разу не шучу: так здесь называют лечение наркозависимости.

Едва я достаточно окрепла, чтобы что‑то соображать, мне рассказали, в каком ужасном состоянии меня сюда доставили. В придачу ко всем травмам, я была сильно обезвожена, а мои жизненно важные органы собирались подать в отставку из-за всей той химии, которой я их пичкала. И Том Шоу тут вообще ни при чем; я сама чуть не свела себя в могилу. Я вам солгала бы, заявив, будто такое известие не подействовало на меня отрезвляюще.

Мне пришло в голову, что, возможно… вполне возможно, я все‑таки была опорочена. Но не тем, что сотворил со мной Том Шоу – будь то совсем недавно или же тринадцать лет назад, – а тем, во что я сама годами себя превращала. Мне казалось, найдя и разоблачив своего похитителя, я тем самым обрету свободу от прошлого, но ошибалась. Единственным человеком, способным заставить меня вновь ощутить себя чистой, все это время была я сама.

Шона я больше не видела. С той самой ночи, полной крови, дождевых струй и красно-синих огней. Он так ни разу и не навестил меня. Точно как и десять лет тому назад. Не могу его в этом винить.

А вот Жаклин является каждый день. Думаю, она неофициально удочерила меня или вроде того. Жаклин протаскивает в мою палату неразрешенные больницей лакомства – «Твиззлеры» и газировку, а также дамские романы, которые я чисто из вежливости притворяюсь, что читаю. Кстати, именно Жаклин все оплачивает – и мое пребывание в шикарной частной клинике, и услуги «терапевтов-наркологов», которые обращаются со мной предельно осторожно и деликатно.

Шон все‑таки вынудил Сладкого расколоться и признать, что это не я вручила ему ноутбук; это сделал мужчина, описание которого полностью совпало с приметами Тома Шоу. Не теряя ни минуты, Шон отправил полицейские машины к особняку Шоу, а когда понял, что хозяев нет дома, поспешил к их летней резиденции.

Оливия все это время пребывала в безопасности, спрятанная в доме у матери Жаклин. Это Хасинта помогла девочке скрыться. Дело в том, что еще до рождения Оливии, когда Хасинта была в ее возрасте, Том Шоу издевался и над ней тоже. Когда Жаклин призналась Хасинте, что подозревает мужа в растлении Оливии, та не выдержала и все ей рассказала. И тогда они вместе разработали план «похищения».

Жаклин не решалась публично обвинить Тома. Боялась того, что он может сделать с ней, с ее дочерью и сестрой. «Подобного, – сквозь слезы объявила она мне, – я и представить себе не могла».

Теперь я уже никогда не выясню, много ли знала моя мать, были у нее какие‑то подозрения или она просто узнала Тома Шоу. И для меня навсегда останется загадкой истинная причина, по которой она решилась нажать на курок: ею руководило искреннее сожаление о содеянном или примитивный страх последствий?

Я стараюсь склонить свои мысли к первому варианту. Мне позарез необходимо самой в это поверить.

Примерно через неделю после того, как меня перевели в отделение наркологии (ох, прошу прощения, в отделение борьбы с «пагубными пристрастиями»), Жаклин привезла Оливию навестить меня. Надо сказать, я не пришла в восторг от такой идеи, но все прошло довольно гладко. Как только в палату вошла моя дочь с потерянным и отчасти озадаченным выражением на личике, я поняла, что у нас все будет хорошо.

Жаклин еще не рассказывала ей, кто я такая, не изложила всю гнусную историю, – для девочки это явный перебор, а она и без того уже натерпелась. И все же мать не сможет вечно уберегать ее от правды. Слишком многое уже просочилось в прессу – вообще говоря, настолько, что Жаклин подумывает на пару лет переехать в тихое местечко где‑нибудь в глуши. Пока Оливия не подрастет достаточно, чтобы все понять.

Я смотрела в серьезные бледно-серые глаза дочери и понимала, что жизнь ее не будет легкой. Ее отец был чудовищем, а биологическая мать – жертвой чудовища. Он проделывал с ней то, чего не должен испытывать ни один ребенок. Несмотря на все частные школы, нянь и игрушки – все, что только можно купить за деньги, – детство Оливии сильно отличалось от нормального.

И, понимая это, я заглянула в ее глаза и наконец избавилась от жестокой обиды на собственную дочь, которую испытывала все эти долгие годы. Я знаю, это было чертовски эгоистично с моей стороны, но что тут поделаешь? Я – обычный человек и, как и большинство людей, не лишена недостатков. Если ничто другое, то это удалось окончательно вбить в мою упрямую башку усилиями терапии «пагубных пристрастий». Так или иначе, в тот день я впервые не пожалела, что родила Оливию. Ни столечко не пожалела.

Оливия молча смотрела на меня, поджав губы и наверняка что‑то прикидывая в уме. Моя дочь – большая умница, в этом ее учителя не ошибаются. Она предпочла не услышать Жаклин, когда та попросила Оливию подойти ближе и поздороваться. Так и осталась стоять на безопасном расстоянии, изучая меня полными недоверия глазами.

До самого конца нашей встречи я терялась в догадках, что бы такое ей сказать. И в итоге, встав с кровати, сама сократила дистанцию между нами.

Девочка вырастет высокой, я это уже поняла. Мне пришлось лишь слегка наклонить голову, чтобы встретиться с нею глазами, и Оливия не попятилась.

Тогда и нужные слова наконец нашлись.

– Никому не позволяй называть тебя «опороченной», – строго сказала я. – Никогда. И плевать на мнение придурков. Ты сияешь… ясно тебе? Сияешь.

Будем надеяться, этого окажется достаточно, чтобы помочь Оливии одолеть все, что поджидает ее впереди.

* * *

В начале июля меня выписывают. Жаклин должна заехать за мной в полдень, а пока я упаковываю свои скудные пожитки в брезентовую сумку с логотипом больницы, которую мне выдали в регистратуре. Это буквально все, что у меня есть за душой. Чем не повод «начать с чистого листа»?

За последние недели у меня выработалась привычка вставать пораньше. Сначала меня будили медсестры, а потом я и сама начала просыпаться ни свет ни заря. Поэтому долгие утренние часы я провожу в центральном саду, гуляя по узким извилистым дорожкам среди рощиц сирени. Сегодня я сажусь на скамейку напротив фонтана, подтягиваю ноги под себя и смотрю, как искрится вода в редких для этих мест солнечных лучах.

Я почти готова с завтрашнего дня начинать скучать по этой больнице. Почти.

Поддавшись убаюкивающему плеску воды, я не сразу слышу позади шаги по гравию. Сперва я думаю, там бродит кто‑то из медсестер, и не оборачиваюсь. Шаги замирают в нескольких футах за моей спиной, но, кто бы там ни встал, приветствия не следует.

Из простого любопытства – или, что не исключено, это старые инстинкты дают о себе знать, – я поворачиваюсь и, спустив ноги на землю, чтобы на всякий случай быть готовой броситься наутек, оглядываюсь через плечо.

Мое сердце замирает, а в горле образуется комок. За скамейкой, всего в нескольких футах от меня, стоит Шон. Он щурится на солнце, засунув руки в карманы. На нем не рабочий костюм, а старые джинсы и футболка.

– Что… ты здесь делаешь? – запинаясь, бормочу я. – Жаклин…

– Она появится вовремя, как и обещала. Мне просто хотелось сначала увидеться с тобой.

Шон вопросительно поднимает брови. Я наконец улавливаю намек и киваю на скамейку рядом с собой, приглашая его сесть, – хотя в глубине души вовсе не считаю это удачной мыслью. Когда он так близко… Нельзя же усадить бывшую наркоманку рядом с подносом наркоты и ожидать, что она не поддастся искушению.

Возможно, Шон это понимает, потому что устраивается на дальнем конце скамейки. Нас по-прежнему разделяет несколько шагов.

Я чувствую, как мое лицо заливает краска.

– Прости, – лепечу я. – Я должна была позвонить тебе. Это для… моей программы лечения. Мне предписано извиниться перед всеми, кого я обидела.

Его ответ – негромкий, печальный смешок.

– Ты? Ты никого не обидела. Это другие причиняли боль тебе.

– Именно. Врачи мне уже объяснили, что это – всего лишь мое оправдание, мой дурацкий повод хреново вести себя по отношению к окружающим и не испытывать за это вины.

– Я и сам не выставил себя ангелочком, – возражает Шон.

– Ты мне жизнь спас. Дважды.

– Ты сама себя спасла. А я только… оказался поблизости. Мне давно следовало сообразить, что происходит. Следовало позвонить, предупредить тебя. Всего этого могло бы и не случиться.

– И тогда мы, вероятно, ни за что не сумели бы его поймать, – говорю я. Месяцы прошли, а говорить об этом все так же больно. Каждое слово отзывается болью – в голове, в спине, в руке. В каждом ребре, сломанном подонком Шоу.

Шон вздыхает.

– Не знаю, как тебя благодарить. Ты даже понятия не имеешь.

– Тогда и не надо, – говорю я. И думаю о серьезном лице Оливии, о слезах в глазах Жаклин, когда мы с дочерью наконец поговорили. – Не благодари меня. Не хочу признания никаких заслуг. Ни в этом, ни в чем другом.

– Гляжу, ты вернула себе свою жизнь, – замечает он.

– О да, – хмуро соглашаюсь я. – Ту еще жизнь. По сути, мне все придется начинать с нуля.

– Многие убили бы за такой шанс.

Я встаю со скамейки. И, опустив взгляд на свои руки, со стыдом осознаю: мои запястья не прикрыты ни длинными рукавами, ни платками, ни браслетами. Я не ношу их вот уже несколько недель. И до сих пор, кажется, вообще не вспоминала об этих уродливых шрамах.

Конечно, они на месте – розовые рубцы толщиной в дюйм, обегающие мои запястья. Мой пожизненный сувенир на память о Томе Шоу, заодно с рваным шрамом в форме звезды на левой лопатке, сколотым зубом, ребрами, которые принимаются ныть к дождю, то есть практически постоянно…

Ну и достаточно. Что толку? У всех нас есть свои шрамы, даже если снаружи их и не разглядишь.

Когда я поднимаю глаза, Шон разглядывает мои запястья. И, смутившись, принимается буравить взглядом собственные кроссовки.

– Теперь ты снова сменишь имя? Опять будешь Эллой Сантос?

Я пожимаю плечами.

– Еще не решила. Но, если честно, к Лэйн я уже привыкла.

Молчание затягивается. Я слушаю, как он дышит, словно этот звук может как‑то подсказать, о чем думает Шон, что он чувствует.

– Ты… ты в порядке? – наконец спрашивает он. – Может, нужна помощь? Тебя ведь скоро выставят за ворота. Есть куда пойти?

– Да, – быстро отвечаю я. – Жаклин, она все для меня устроила. До тех пор пока я буду в этом нуждаться. Пока опять не встану на ноги.

Некоторое время Шон молчит.

– Хорошо, – наконец говорит он. – Это хорошо.

– Больше не нужно за меня переживать, – улыбаюсь я.

Моя очередь проявить великодушие. Моя очередь отпустить его. Шон больше не должен меня спасать. Начиная с этого момента я сама займусь своим спасением.

– Я всегда буду переживать за тебя, – возражает он.

– Правда? – удивляюсь я, и мой голос внезапно набирает хрипотцу. – Тогда тебе стоило бы хоть раз навестить меня.

– Я и навещал. Первые полторы недели, пока ты лежала без сознания, я приходил каждый день и проводил с тобой по нескольку часов.

Мое сердце сжимается. Боль не позволяет стоять спокойно. Мне хочется согнуться в две погибели и разрыдаться. Между прочим, это даже больнее, чем огнестрельное ранение.

– Никто мне не рассказал… – шепчу я.

– А ты спрашивала?

Нет. Просто сделала свои выводы из всего того, что между нами произошло. Потому что я вечно думаю о людях самое плохое.

– И потом, я каждый день звонил Жаклин. Она все еще с трудом меня терпит, но проявила участие. Сообщала мне все новости. Ты начала вставать, твоя рука снова шевелится. Ты сама вышла в этот садик, на своих ногах. Тебя перевели в другое крыло. Я ничего не упустил.

– Ты мог бы просто прийти.

– Я не считал… Не думал, что для тебя это станет благом. Хотел дать тебе возможность жить своей жизнью.

– Так почему же сейчас?..

Улыбка Шона полна грусти.

– Я хотел попросить у тебя прощения.

– Ты? За что? Ты не сделал ничего плохого.

– Да нет, кое-что сделал. И ты это знаешь. У тебя есть полное право возненавидеть меня.

Вздох вырывается сквозь стиснутые зубы, и я думаю, что все‑таки могу разреветься.

– Я не ненавижу тебя. Никогда бы не смогла…

– Я жизнь тебе сломал.

– Ты спас ее. И я сейчас не про Шоу говорю, не про шоссе десятилетней давности.

– Значит ли это, что ты меня прощаешь?

– Конечно, я тебя прощаю. – Слова набираются на кончике моего языка, как кровь в глубине ножевой раны, и их уже не остановить. – Ты был моим единственным лучом света. Долгие годы.

– Теперь у тебя появятся и новые лучи. Множество лучей.

– Дай‑то бог.

– Обязательно появятся. Я обещаю.

На этот раз я твердо уверена, что это – не пустые слова утешения. Шон совершенно серьезен.

Он идет прочь, и я на удивление спокойно гляжу ему вслед. Уже собираясь свернуть за угол и пропасть из виду, он оборачивается и коротко взмахивает рукой. Я машу в ответ. Меня слепит солнце, и я не могу четко разглядеть лицо Шона, но знаю: он улыбается.

Спасибо, что ты появился в моей жизни. Теперь я могу начать заново. Я свободна.

Легко мне не будет, но, опять же: ничто стоящее никогда не достается без труда. Я оказалась в незнакомом мире и начинаю новую жизнь сразу во множестве смыслов. Теперь у меня новая семья, люди, которым я небезразлична, – и это больше, чем я могла бы надеяться. Ну, уже кое-что. Хотя есть и вещи, с которыми, даже не сомневайтесь, я еще долго буду бороться. Вероятно, до конца своей жизни. Некоторые шрамы просто так не рассасываются.

И все же, прямо здесь и прямо сейчас, в этот самый момент…

Я сияю.

Благодарности

Прежде всего, я хочу сказать спасибо своему чудесному агенту, Рейчел Экстром, которая привела этот роман из стопки невостребованных рукописей на прилавок книжного магазина, все это время не теряя веры в меня. Спасибо также и вам, Брита Ландберг и все сотрудники «Литературного агентства Ирэн Гудман».

Благодарю всех, кто работает в издательстыве «Гранд Сентрал», и в особенности Алекса Логана, моего редактора, который предоставил мне шанс.

Книги не возникают в пустоте, так что моей благодарности достойны и все те люди, которые были рядом, готовые оказать поддержку, на протяжении всего долгого процесса писательства, редактуры, консультаций и всех промежутков между ними. Спасибо вам, Маргарита Монтимор (за готовность выслушивать мои бредни), Мод Мишо и все в «Только для леди» (за ваши ободрение, и товарищество, и вино), а также Алена Джеймс, Ниша Шарма, Мари-Пьер и Джессика (моя «Команда-А» [22]). Спасибо, Ким Графф и Лорен Шпиллер, – за критические замечания на самых ранних этапах работы. Спасибо тебе, Патрик, любовь моя, – за то, что терпеливо сносил всё на протяжении многочисленных взлетов и падений, сопровождавших весь процесс. Спасибо вам, профессора литературного творчества в Конкордии [23] – Тревор, Сина, Тэсс и Михаил – и все прочие профессора (за то, что не заваливали меня в те периоды, когда я пренебрегала учебой в пользу этого романа). Спасибо всем, кого я встречала на творческих семинарах. И наконец, спасибо вам, мои родители и более дальние родственники: даже если вы никогда не прочтете ни единого написанного мной слова, меня это устроит. Нет же, правда.

Об авторе

Нина Лорен изучала литературное творчество в университете Конкордия в Монреале, где в настоящее время и проживает. В течение нескольких лет она публиковала рассказы в различных электронных изданиях и антологиях, одновременно ведя свой блог о книгах и писательском искусстве, доступный по адресу thrillerina.worpress.com. «Тринадцать лет тишины» – ее дебютный роман.

Примечания

1

Созвучно с прилагательным lain (англ.) – «тупой», «негодный», «неполноценный». В качестве существительного lane (англ.) – «проселочная дорога», «переулок». (Здесь и далее прим. переводчика.)

2

Американская благотворительная сеть магазинов подержанных товаров.

3

Графический тест исследования личности, введенный в практику психиатрии швейцарским ученым Германном Роршахом (1884–1922), автором термина «психодиагностика».

4

Джонбенет Патрисия Рэмси (1990–1996) – победительница детских конкурсов красоты в США, убитая в возрасте шести лет. Поиски убийцы результата не дали.

5

C.S.I: Crime Scene Investigation – американский телесериал о работе сотрудников криминалистической лаборатории Лас-Вегаса, с 2000 г. идущий на канале CBS.

6

Популярная сеть кофеен, основанная в 1971 г. в Сиэтле (штат Вашингтон).

7

«Эмбер Алерт» – экстренная система поиска похищенных или пропавших детей, действует в США и Канаде. Названа в честь 9‑летней Эмбер Хагерман, похищенной и убитой в Арлингтоне (штат Техас) в 1996 г.

8

Торговая марка впервые синтезированного в США лекарственного средства алпразолам, назначаемого для лечения панических атак, тревожных неврозов и социофобии.

9

Полусинтетический опиоид, коммерческий бренд популярного в США болеутоляющего средства.

10

Twizzlers – производимый с 1929 г. американский бренд лакричных жевательных конфет с различными фруктовыми вкусами.

11

Популярный фантастический сериал-антология студии «Парамаунт». В виду имеется третий выпуск франшизы, чья премьера состоялась в 2002–2003 гг.

12

Сеть отелей с центральным офисом в городе Финикс (штат Аризона), объединяющая под одной торговой маркой более 4000 гостиниц по всему миру.

13

Торговая марка гидроморфона – наркотического средства класса опиоидов, производного морфина. Используется в медицине как обезболивающее. Побочные эффекты – головокружение и сонливость.

14

Сигаретный бренд, принадлежащий британской транснациональной компании «Империал брэндс».

15

Стимулятор нервной системы; комбинированный препарат, сочетающий четыре соли амфетаминов. Используется для лечения синдрома дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ), а также нарколепсии.

16

Снотворное лекарственное средство из группы имидазопиридинов.

17

Синтетический препарат из группы опиоидов, применяемый как анальгетик, а также при лечении наркотической зависимости.

18

Craigslist (www.craigslist.org) – популярный в США сайт частных объявлений, существующий с 1995 г. Назван в честь основателя – жителя Сан-Франциско Крейга Ньюмарка (р. 1952).

19

Хорея Сиденгама, она же «болезнь Хантингтона», – одно из основных проявлений острой ревматической лихорадки, возникающей преимущественно в детском возрасте. Проявляется, в частности, резкими, непроизвольными движениями конечностей.

20

Речь идет об одном из опаснейших инвазивных видов, травянистом растении родом с Дальнего Востока рейнутрии японской, завезенной во многие регионы мира. Стебли достигают 3 м высоты.

21

Одна из самых популярных марок американского виски.

22

Художественный фильм в жанре боевика, снятый по мотивам популярного в 1980‑е гг. телесериала. Вышел на экраны в 2010 г.

23

Один из двух англоязычных университетов в канадском Монреале, основанный в 1974 г.

Content

Нина Лорен
Тринадцать лет тишины

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Благодарности

Об авторе

Примечания