Себастьен Альбертелли, Жюльен Блан, Лоран Дузу

История Сопротивления во Франции: 1940–1944

Sébastien Albertelli

Julien Blanc

Laurent Douzou

La Lutte clandestine en France 1940–1944

© Éditions du Seuil, 2019

© Ю. В. Гусева, перевод с французского, 2025

© И. Дик, дизайн обложки, 2025

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

* * *

Жан-Луи Кремьё-Брийяку (1917–2015),

Пьеру Лабори (1936–2017),

Жан-Пьеру Вернану (1914–2007)

Введение

Начнем наш рассказ с двух человек, выбранных среди множества других. На фотографии слева Марк Блок («Нарбонн»), арестованный 8 марта 1944 года на Излучном мосту в Лионе; он был расстрелян 16 июня, не дожив нескольких дней до 58 лет. Справа Пьер Эспель (Шарло), схваченный 28 июля 1943 года тоже в Лионе, спустя месяц после того, как ему исполнилось восемнадцать, и отправленный в Дахау; он выжил и возвратился на родину. Первый, профессор Сорбонны, историк с мировым именем, с 1943 года был одним из руководителей Движений объединенного Сопротивления региона Рона – Альпы. Второй после окончания начальной школы поступил учеником на производство, в 1942 году перебрался из Рубе[1] в южную зону[2] и обосновался в Лионе, где стал связным руководящего центра движения «Освобождение». Несмотря на сорокалетнюю разницу в возрасте и разделяющую их огромную социальную дистанцию, оба они, невзирая на смертельный риск, вступили в Сопротивление. Первый стал знаковой, прославленной фигурой подпольной борьбы. Второй, хотя впоследствии, во время войны в Алжире, руководил сетью поддержки отказников от военной службы и дезертиров «Молодежное сопротивление», а затем участвовал в событиях 1968 года, до самой своей смерти в 2003 году пребывал в безвестности и никогда не притязал на славу.

Марк Блок (1886–1944)

Пьер Эспель (1925–2003)

Объединить их вместе, расположив рядом их фотографии, – значит показать всю широту диапазона Сопротивления и его поразительное многообразие. Обычные показатели – возраст, происхождение, профессия, политическая принадлежность… – не позволяют понять, чем было оно для его участников и участниц. Чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать предисловие Жоржа Альтмана, бывшего руководителя «Франтирёра»[3], к первому изданию «Странного поражения»[4] 1946 года, где он рассказывает, при каких обстоятельствах пришел в организацию Марк Блок:

Я словно наяву помню ту замечательную минуту, когда Морис, один из наших юных товарищей по подпольной борьбе, раскрасневшись от радости, представил мне «новобранца», господина лет пятидесяти, с орденской ленточкой, тонкими чертами лица, посеребренными сединой волосами, острым взглядом из-под очков, с портфелем в одной руке и тростью в другой; державшийся поначалу немного церемонно, он затем улыбнулся, протянул мне руку и приветливо произнес: «Да, это я – „подопечный“ Мориса…»

Значит, Марка Блока привлек к Сопротивлению 20-летний студент Морис Песси, alter ego[5] Пьера Эспеля. Ученому пришлось, как и другим, показать себя в деле, чтобы занять руководящий пост в движении. Карты настолько смешались, что подопечный молодого парня мог оказаться академическим светилом, по возрасту годившимся ему в деды. Именно в таких деталях раскрывается порой особый тайный мир Сопротивления, и никогда нельзя быть уверенным, что интерпретируешь его правильно.

Осознание подобной ситуации, совершенно непривычной в мирное время, но во многом свойственной подпольной вселенной, отчасти обусловило концепцию нашей книги. Сопротивление представляет собой непростой предмет исследования, ибо постоянно ускользает от попытки постигнуть его. Как писать историю тайного и изменчивого феномена, участники которого проявляли чудеса ловкости, на ходу заметая следы своей деятельности? Чтобы обрисовать эту жизнь, которая велась в условиях величайшей секретности, нужно уметь уловить малейшие признаки ее, кроющиеся в биографиях отдельных людей.

Понимая всю сложность подобной задачи, мы, три специалиста различного профиля и опыта, решили взяться за нее вместе. Мы не стали разделять ее на части и поручать каждому написать некоторое количество глав. Нам удалось найти свой особый подход к работе над ней. Эта книга – коллективный труд, написанный в три руки, долго обсуждавшийся и неоднократно перерабатывавшийся в течение нескольких лет.

Подобный подход предполагал глубокую общность взглядов, основанную на нескольких принципах. Первый означал выбор в пользу повествования по возможности простого, без научно-справочного аппарата, хотя и на основе множества публикаций, которым мы многим обязаны. Уже более 70 лет историческая наука исследует Сопротивление, и за это время увидело свет немало превосходных трудов. Мы использовали их, чтобы попытаться создать панораму, отражающую исторические реалии и их эволюцию, однако не претендуя на всеохватность.

Второй принцип, которым мы руководствовались, – это хронологический порядок изложения. Выбор, который может показаться очевидным, позволяет учесть то обстоятельство, что время в подполье обрело небывалую насыщенность. За эти четыре года, краткие в историческом масштабе, события эволюционировали столь стремительно, что лишь отслеживание их развития шаг за шагом позволяет представить их во всей полноте. Чтобы читатель не ощущал себя щепкой, которую поток событий несет без остановки и передышки, мы время от времени решили делать паузу в повествовании, подводя промежуточные итоги через примерно равные интервалы времени. Такими этапами представляются нам лето 1941-го, осень 1942-го и лето 1943 года.

Наш третий принцип – не рассматривать Сопротивление как изолированный феномен и подробно описывать перипетии деятельности его организаций в связи с состоянием общества в то время. Мы считаем установленным, что движение весь период своего существования было делом меньшинства. Долгое время оставаясь маргинальным, это меньшинство, однако, постепенно все глубже пускало корни в обществе.

Отсюда следует четвертый принцип, послуживший нам нитью Ариадны. Если нужно выделить особенность этой истории, которая во многом походит на другие – как добровольным выбором, сделанным его участниками, так и их самоотверженным служением своему делу, солидарностью, возникавшей между ними на их опасном пути, – то состояла она именно в подпольном характере их работы. Уход в подполье подразумевает полный разрыв со всем, что было раньше. В условиях постоянной опасности тайный мир Сопротивления требовал неустанно изобретать новые способы деятельности, не имевшие прежде аналогов. Эта невидимая подземная вселенная выработала удивительно разнообразный опыт, притом что все вовлеченные в ее орбиту, в чем бы ни состояла их работа, в равной мере подвергались смертельному риску. Поэтому мы сознательно делаем упор на нелегальную практику, стремясь понять и показать, что значило жить в Сопротивлении. Вот почему мы периодически отступаем от хронологии, чтобы рассмотреть Сопротивление с антропологической точки зрения, попытаться выявить принципы работы в подполье и показать связь имеющихся представлений с деятельностью в этом тайном мире. Кроме того, каждая глава открывается иллюстративным материалом – фотографиями отдельных людей, сцен общественной или частной жизни, нелегальных публикаций, – раскрывающим одну из граней той истории, овеянной легендой, но оставившей по себе немного визуальных следов. Несмотря на все трудности, связанные с характером подпольной работы, мы попытались рассмотреть Сопротивление с разных точек зрения, чтобы понять особенности его функционирования, деятельности и образа жизни его активистов. Мы также постарались по возможности придать этой истории человеческое измерение, кратко обрисовав жизненные пути его участников, известных и неизвестных.

«Это история людей, которые делали все, что могли». Слова Паскаля Копо, одного из лидеров Сопротивления внутри страны, при всей своей скромности очень точны, но не исчерпывающи. Остаются важные вопросы, на которые мы попытались хотя бы отчасти ответить. Как зародилось Сопротивление? Как оно развивалось и постепенно приходило к осознанию того, чем является, – «актом добровольным, мятежным и опасным» (Морис Агюлон[6])? Какой была повседневная жизнь в подполье? Как мало-помалу возникло настоящее подпольное государство?

Рождение Сопротивления (июнь 1940-го – лето 1941-го)

Когда разверзлась бездна

Перегруженные автомобили, вставшие у обочины, телега с убогим скарбом, ведущая за поводья впряженную в нее лошадь женщина, запруженная дорога… Эта фотография, обнаруженная в немецких архивах, запечатлела характерный образ отчаянного бегства миллионов людей, охваченных паникой перед лицом разгрома французской армии в мае – июне 1940 года. Она иллюстрирует отправную точку этой истории: сокрушительный и унизительный разгром Франции после шести недель боев. Фотография свидетельствует также, что происходившее тогда невозможно свести к одному лишь военному поражению. Нельзя понять множество личных инициатив, возникших уже на следующий день, не описав растерянности народа, буквально ошеломленного событиями. Под конец ужасающих недель Битвы за Францию – из чего маршал Петен сделал собственные выводы, запросив перемирия в ночь с 16 на 17 июня, – французское общество в целом достигло «неописуемой степени распада» (Пьер Лабори).

Беженцы. Женщина, ведущая по сельской дороге запряженную лошадью телегу со своими пожитками; слева припаркованная машина, нагруженная багажом. Франция, окрестности Жьена, 19 июня 1940 г.

Немыслимое поражение

Конечно, причиной такого краха стало поражение, последовавшее за месяцами выжидания «странной войны». Но отнюдь не только оно. Анализируя в июле – сентябре 1940 года постигшую страну катастрофу, Марк Блок пишет о «самом жестоком крушении в нашей истории». По горячим следам, и притом хладнокровно, добросовестный историк выявляет причины не только военного поражения, но и сопровождавшего и усугубившего его политического и морального замешательства. Ученый не случайно использует слово «крушение». В самом деле, здание, которое считалось прочным, оказалось совершенно прогнившим, так что быстро обрушилось под ударами танковых клиньев вермахта. Тот же вывод делался и после поражения 1870 года[7], и тогда, казалось, из него извлекли уроки. Семьдесят лет спустя, после того как Республика вышла победительницей из долгого и жестокого испытания Первой мировой войны, разгром 1940 года сокрушил ее. «Странное поражение» Марка Блока – не только анализ краха, но и горестная констатация крайне бедственного положения: «Сегодня мы оказались в ужасной ситуации, когда судьба Франции больше не зависит от французов», и они отныне «лишь бессильные наблюдатели». Конечно, историк-медиевист хотел верить, что «глубинные силы нашего народа не затронуты и готовы проявиться снова». Не щадя в своем анализе никого, начиная с себя, он выражает пожелание, которое свидетельствует, что он, побежденный, не пал духом и не сложил оружия: «Во всяком случае, я желаю, чтобы нам еще пришлось пролить свою кровь: пусть даже это будет кровь тех, кто мне дорог (я не говорю о себе, ибо моя жизнь значит немного)». Но мало того: хотя историк убежден, что когда-нибудь его родина возродится, он не сомневается, что «тень страшного разгрома 1940 года исчезнет не скоро». И это возвращает нас к мысли: все, что предстояло совершить в дальнейшем, имело значение лишь при осознании изначальной ужасающей паники. Не поражение stricto sensu[8] вызывало протест, а именно сопровождавшие его и последовавшие за ним растерянность и бессилие.

Такие же умонастроения мы обнаруживаем у генерала де Голля. 16 мая он во главе только что сформированной бронетанковой дивизии готовился предпринять одну из немногих успешных контратак во время Битвы за Францию в окрестностях Лана. В своих «Военных мемуарах» генерал пишет, что его одновременно возмутило и подстегнуло печальное зрелище, открывшееся перед ним:

При виде охваченных паникой людей, беспорядочно отступающей армии, слыша рассказы о возмутительной наглости врага, я почувствовал, как во мне растет безграничное негодование. О, как все это нелепо! Война начинается крайне неудачно. Что ж, нужно ее продолжать. На земле для этого достаточно места. Пока я жив, я буду сражаться там, где это потребуется, столько времени, сколько потребуется, до тех пор, пока враг не будет разгромлен и не будет смыт национальный позор. Именно в этот день я принял решение, предопределившее всю мою дальнейшую деятельность[9].

Могут возразить, что мемуарист в 1954 году постарался выставить себя в благоприятном свете. И все же не подлежит сомнению, что, хотя исход битвы представлялся ему, как и многим другим информированным наблюдателям, предрешенным с самого начала, он не хотел признавать разгром свершившимся и непоправимым фактом.

На самом деле никто не мог предвидеть неодолимой мощи потока, который уносил правительство, государственные учреждения, политические партии и профсоюзы, вплоть до конечного пункта, каким стала 16 июня замена Поля Рейно[10] Филиппом Петеном на посту председателя совета министров. Добравшись до Бордо накануне, после изматывающих скитаний по замкам, вдали от Парижа[11], который немцы заняли без боя 14 июня[12], правительство совершенно утратило контроль над ситуацией: «Оно затерялось в исходе всего народа» (Анри Мишель). Действительно, все это происходило на фоне паники, самым зримым проявлением которой стал исход гражданского населения, в неописуемом беспорядке бегущего от немецкого наступления. В своем рассказе, многозначительно озаглавленном «Первый бой» и написанном весной 1941 года, Жан Мулен поведал о том, что ему пришлось пережить 14–18 июня 1940 года в Шартре в качестве префекта департамента Эр и Луар. Он описывает город, заполненный толпами беженцев с севера страны, а затем вмиг опустевший, так что к 17 июня в нем осталось едва 800 человек по сравнению с 24 тысячами несколькими днями ранее. Эта удручающая картина настолько потрясла умы, что в своем радиообращении 17 июня маршал Петен, заявив, что «нужно прекратить борьбу», посчитал нужным выразить сочувствие «несчастным беженцам, которые в крайней нужде бредут по нашим дорогам». По оценкам историков, число французов, пустившихся в это ужасающее бегство в неизвестность, – от 8 до 10 миллионов.

Перемирие или отказ от Республики

На таком мрачном фоне с 17 июня по 10 июля происходила смена основ государственного и политического строя. Начало ей бесспорно положило важнейшее решение Филиппа Петена прекратить сопротивление захватчикам, причем он предпочел заключение перемирия капитуляции армии[13], которая позволила бы властям эвакуироваться в Северную Африку и оттуда продолжить борьбу. Все более яростный спор в правительстве за закрытыми дверями на всем протяжении его крестного пути был разрешен 16 июня в Бордо, и можно утверждать, что около двухсот слов, произнесенных Петеном по радио на следующий день в 12:30, положили начало новой эпохе. Отныне события развивались стремительно, как будто единственным смыслом поражения стал отказ от значительной части исторического наследия и национальных традиций. В общем, происходило «самоубийство, сопровождавшееся подковерными интригами и отвратительным отступничеством» (Стенли Хоффман). Остатки Национального собрания съехались 9–10 июля в Виши[14], ставший временной столицей, и, благодаря маневрам и давлению со стороны Пьера Лаваля, предоставили Петену всю полноту власти, в частности для пересмотра конституции[15]. Но не это главное. В действительности пораженцы и выжидавшие отражали настрой значительной части населения, физически и морально изнуренного теми усилиями, которые ему приходилось предпринимать начиная с 1914 года, так что теперь оно испытывало «почти биологическую» потребность (Жан-Луи Кремьё-Брийяк) поставить надежды на паузу и перевести дыхание.

Потерпевшая военное поражение и морально надломленная нация распадалась точно так же, как ее политические и военные элиты. Жестокие слова генерала де Голля в адрес президента Республики Альбера Лебрена вполне характеризуют бессилие не только отдельного человека, но и всего политического устройства: «По сути, как лидеру государства ему не хватало двух вещей: он не был лидером, а государства не существовало».

Ликвидировав Республику, утвердив новый порядок, основанный на решительном отречении от всех республиканских и демократических ценностей, приостановив работу парламента, незамедлительно устроив «охоту на ведьм», сосредоточив в своих руках все средства для установления режима личной власти, маршал Петен нанес смертельный удар режиму, все изъяны которого выявило поражение. Стенли Хоффман подчеркивает, что «травма разгрома была лишь одним из эпизодов – хотя наиболее жестоким и масштабным – в череде других травм» периода 1934–1946 годов. Но в тот момент осознать это было непросто. Петен, в своем выступлении 17 июня не жалевший похвал «героизму» и «замечательному сопротивлению» войск, положил конец бойне и «принес себя в дар Франции, чтобы смягчить ее бедствия». Победитель при Вердене[16] – что олицетворяло стоическое сопротивление – являл собой в то время в глазах подавляющего большинства населения воплощение самоотверженности, мужества и решимости.

Но он очень быстро сбросил маску отеческого благодушия, написав 15 августа 1940 года черным по белому в «Обозрении Старого и Нового Света»: «Не может быть нейтралитета между истиной и ложью, добром и злом, здоровьем и болезнью, порядком и беспорядком, между Францией и анти-Францией». Эти строки, опубликованные после принятия дискриминационных мер против масонов (13 августа) и перед утверждением первой версии «статуса евреев» (3 октября)[17], обосновывали идею о том, что возрождение страны невозможно без избавления от «пагубных» элементов. Перед нами один из редких текстов, в которых глава новоиспеченного Французского государства столь недвусмысленно провозгласил принципы, лежащие в основе его действий. Обыкновенно Петен предпочитал подчеркивать позитивные ценности Национальной революции[18], призванной спасти страну, старательно создавая себе образ отца-заступника. В июне 1940 года и в последующие месяцы популярность маршала достигла апогея в стране, потрясенной катастрофой, подобной которой ее жители припомнить не могли.

Первые проявления несогласия

И все же уже в этот момент во Франции нашлись мужчины и женщины, не смирившиеся с тем, что сотворили с их родиной, и не согласные с решениями, принятыми Петеном. Одним из них был Шарль де Голль. Он имел возможность наблюдать за развитием событий изо дня в день, сначала на полях сражений в качестве старшего офицера, 23 мая произведенного в бригадные генералы, а затем, с 5 по 16 июня, – будучи заместителем министра национальной обороны. Подобный опыт позволил ему дать свою оценку событиям и сделать прогноз на будущее. Уже 17 июня, еще до первого выступления Петена, де Голль не сомневался, что маршал запросит перемирия и такое решение является наихудшим, ибо постыдно для страны и не принимает в расчет те козыри, которые еще остались у Франции в войне, чей исход, вопреки поражению в мае – июне, отнюдь не предрешен. Уверенный в своей позиции, утром 17 июня он вылетел в Англию на самолете генерала Спирса, которого Черчилль отправил в Бордо в надежде убедить руководителей III Республики продолжить борьбу по другую сторону Ла-Манша. Единственным спутником генерала был его адъютант, лейтенант Жоффруа де Курсель, а единственным богатством – сто тысяч франков, выданных из секретного фонда ушедшим в отставку премьер-министром Полем Рейно. Слабое утешение для Черчилля! Британский лидер мог оценить силу характера до той поры мало кому известного 49-летнего генерала, поскольку в течение последних восьми дней четыре раза встречался с ним. Но он все же надеялся, что его эмиссар Спирс поймает в свои силки более важных птиц. Получив от Черчилля разрешение выступить на волнах Би-би-си, де Голль 18 июня решительно и смело дал оценку произошедшему, откровенно заявив о своем несогласии со сказанным накануне Петеном. Причиной поражения стала ошибочная тактика; Битва за Францию не означает окончания вооруженного конфликта, мировая война только начинается; офицеры, солдаты, инженеры и рабочие оборонных предприятий, стремящиеся продолжить борьбу и находящиеся за пределами страны либо намеренные покинуть ее, должны присоединиться к нему, чтобы организовать вооруженное сопротивление. Пламенный призыв, выношенный в предшествующие трагические недели, в тот момент мало кто услышал, но он знаменует собой важную дату. Отныне события разделились на до и после 18 июня 1940 года, даже если британское правительство не собиралось в тот момент рвать все связи с правительством Петена и поддерживать де Голля – ему вновь предоставили доступ к микрофону Би-би-си лишь 22 июня, когда перемирие стало свершившимся фактом. Значение призыва станут приуменьшать и те, кто предпочел действовать во Франции своими силами, и те, кто не доверял человеку, казавшемуся законченным авантюристом.

Необходимо подчеркнуть важный факт, который заслонили собой последующие события: покинув Францию 17 июня и выступив по радио на следующий день, де Голль сжег за собой все мосты и пошел на огромный риск. У него не было ни мандата, ни войск, ни средств. И в этом – его сходство с теми мужчинами и женщинами, кто в то же время встал на нелегкий путь, который правительство маршала Петена сразу же презрительно окрестило «диссидентством».

Мысли и поступки тех, кто на территории страны проявлял несогласие подобно де Голлю, проследить гораздо труднее, ибо они канули в безвестность. Так, лишь случайное обнаружение во время обыска, проведенного вишистской полицией в марте 1941 года, записной книжки Эммануэля д’Астье де Ла-Вижери позволило нам увидеть сквозь завесу времен, какие мысли волновали его в июне сорокового:

Понедельник, 10 июня 1940 г. – 12 июня. Постыдное решение не защищать Париж. Как верить этим старикам, даже прославленным?

Понедельник, 17 июня, 12:30. Речь Петена. Просьба о перемирии. Скверное выступление.

Среда, 19 июня. Де Голль прав. Петен и Вейган[19] не правы. Запросить [перемирие] – позор.

Вторник, 2 июля. Остается надежда, что история отомстит за нас и отправит во мрак, как они того заслуживают, старых вояк, которые восседают на куче развалин и имеют наглость сомневаться в деле, которое отнюдь не проиграно.

Жану Мулену зрелище паники, охватившей весь город Шартр и даже его ближайших сотрудников, также придало мужества и решимости. 17 июня, когда оккупанты предложили ему подписать лживый документ с обвинениями сенегальских солдат французской армии в расправе над гражданским населением, он отказался. Его избивали несколько часов подряд, но он не уступил. Тогда его бросили в подвал префектуры, пообещав продолжить истязания на следующий день. Из последних сил Жан Мулен попытался перерезать себе горло осколком стекла, найденным на полу. Наутро 18 июня немцы обнаружили его полумертвым, истекающим кровью. Подобный поступок одного человека много говорит о первом порыве тех, кого тогда еще не называли участниками Сопротивления, да и сами они так о себе не думали. Это было актом отчаяния, но также и утверждением, что нравственные принципы превыше всего и есть уступки, пойти на которые невозможно. Радикальный отказ. Реакция человека, который сам принимает решение о том, как ему поступить, и в этом смысле представляет собой общий знаменатель тех, кто не желает мириться с происходящим. Вступление немцев в Париж вызвало у людей такое отчаяние, что несколько человек покончило с собой, как Тьерри де Мартель, 65-летний главный хирург Американского госпиталя в Нейи. Ветеран Первой мировой, кавалер ордена Почетного легиона, награжденный военным крестом за доблесть, не смог перенести подобного унижения.

Следует уточнить, что примеры Шарля де Голля и Жана Мулена, получившие известность благодаря той важнейшей роли, которую они сыграли в нашей истории, были не единичны и множество личных инициатив, не столь громких, также имели в дальнейшем решающие последствия. Здесь действовал один и тот же принцип. Прежде всего следовало преодолеть уныние, найти в себе силы осознать, что еще не все кончено; и мысль эта, поначалу таимая в душе, открывала перспективы, требовала «делать что-нибудь».

Делать что-нибудь

«Делать что-нибудь» тогда еще не означало сопротивления в том смысле, какой постепенно обрело это слово. Это значило, что нужно действовать вместе с людьми, которые думают так же. И здесь многое зависело от удачи, ибо летом 1940 года крайне непросто было встретить тех, кто верил, что подъем возможен. Так, когда в июле, демобилизовавшись из армии, Эммануэль д’Астье де Ла-Вижери попытался в Марселе собрать людей, намеренных противиться происходящему, его не восприняли всерьез. Он продолжал поиски, которые принесли первые результаты лишь осенью в Клермон-Ферране[20]. Другие, подобно ему испытавшие стыд при известии о просьбе перемирия, решили действовать немедленно, используя малейшую возможность. Так, например, поступил Эдмон Мишле, прогрессивный католик и отец семерых детей, владелец небольшой брокерской конторы в Бри. Уже 17 июня, еще до призыва, с которым обратился де Голль по радио Би-би-си, он отпечатал на ротаторе цитаты из «Денег» Шарля Пеги[21], которые в тот же вечер разложил по почтовым ящикам в своем городке:

Тот, кто не сдается, побеждает сдающегося. <…> Во время войны тот, кто не сдается, со мной одной крови, кем бы он ни был, откуда бы ни пришел и чью бы сторону ни держал. <…> А тот, кто сдает позиции, – всего лишь сволочь, будь он даже старостой своего прихода.

Так Мишле удалось связаться с несколькими добровольцами, которые тоже не хотели сидеть сложа руки. И в других местах люди находили друг друга и объединялись. В Бетюне (регион Нор-Па-де-Кале), еще не забывшем немецкую оккупацию в 1914–1918 годах, Сильветта Лелё, молодая женщина 32 лет, мать двоих детей, муж которой, лейтенант авиации, был сбит во время разведывательного полета над Германией в сентябре 1939 года, сразу же превратила принадлежавшую ей большую авторемонтную мастерскую в штаб-квартиру тех, кто помогал военнопленным в расположенных поблизости лагерях. Вскоре Сильветте удалось наладить канал побега, который с августа заработал на полную мощь.

Необходимым условием для людей, которые хотели действовать, было найти друг друга. Так, вечером 27 июня 74-летний отставной полковник Поль Гоэ, возмущенный тем, что оккупанты взорвали статую генерала Манжена[22], которым он восхищался, отправился на площадь Дени Кошена поблизости от Дома инвалидов в Париже. Там он встретил своего товарища Мориса Дютея де Ла-Рошера, выпускника Политехнической школы, так же как и он служившего в колониальной артиллерии, которого много лет назад потерял из виду. Потрясенные поражением и жаждавшие действовать, два пожилых ветерана решили возобновить знакомство. Этот случай иллюстрирует ключевой момент, который подчеркивает этнолог Жермена Тийон, также одной из первых включившаяся в борьбу: огромную важность в безвоздушном пространстве июня – июля 1940 года встреч – случайных или после долгой разлуки – тех, кого объединял патриотизм и глубоко ранило поражение и его последствия. Действительно, отправной точкой движения Сопротивления нередко становились встречи друзей, которые договаривались «делать что-нибудь». Случалось и так, что люди совсем незнакомые или едва знавшие друг друга сближались, осознав, что одинаково реагируют на произошедшее. Порой им при этом приходилось дистанцироваться от родственников или друзей, чье поведение они не одобряли. «Перемирие почти сразу вызвало раскол во французском обществе, и раскол этот не обошел стороной ни одной социальной среды и политической партии» (Жермена Тийон).

Но во Франции, которую драконовские условия двойного перемирия, подписанного 22 июня с Германией и 24-го с Италией[23], раздробили на семь частей с разным правовым статусом, не говоря уже об аннексированных Эльзасе и Лотарингии, стремление действовать обретало различный смысл в зависимости от того, где находились люди. На территориях, оккупированных неприятелем, определяющим обстоятельством было присутствие победоносной армии захватчиков, а режим Французского государства, установленный в Виши, представлялся населению чем-то далеким и несущественным. Напротив, в неоккупированной зоне ведущую роль играла фигура Филиппа Петена и его правительство. Исходя из этого, необходимо проводить различия между деятельностью участников Сопротивления того времени в обеих частях страны. На территории, где вермахт установил свои порядки, первые группы борцов за освобождение объединяли немногих, но их патриотизм был направлен против оккупантов, которые однозначно воспринимались как враги. В южной же зоне он побудил большинство населения в 1940 году поддержать Петена. Следует признать, что, вероятно, под оккупацией первым подпольщикам было проще апеллировать к патриотическим чувствам, чем во Французском государстве. Но при этом не вызывает сомнений, что изначально лишь единицы во Франции отважились встать на путь Сопротивления.

Уехать из страны

Но несогласие можно было выразить и иными способами, в том числе – покинуть Францию и уехать в Лондон. Немало людей предпочло этот опасный путь с неизвестным исходом. Рассмотрим примеры лейтенанта Жака Бингена и капитанов Филиппа де Отклока и Андре Деваврена. Жак Бинген, горный инженер, окончивший затем Свободную школу политических наук, был мобилизован в 1939 году, ранен 12 июня 1940-го и награжден военным крестом. Этот обеспеченный молодой человек – ему исполнилось только тридцать два года, и он приходился шурином Андре Ситроену – мог вести вполне безбедную жизнь. Но бежал из госпиталя, где лечился после ранения, чтобы отправиться в Англию. Добравшись 6 июля до Гибралтара, он обратился к британским властям с письмом на английском, которое свидетельствует о его решительном настрое:

Я целым и невредимым покинул территорию, занятую нацистами, и готов вместе с Британской империей сражаться с Гитлером до конца. <…> Я потерял все, что имел: деньги (до последнего гроша!), работу, семью, которая осталась во Франции и которую, возможно, больше никогда не увижу, родину и мой любимый Париж… Но я остаюсь свободным человеком в свободной стране, и это – превыше всего.

Выпускник Военной академии Филипп де Отклок храбро сражался в Битве за Францию, был ранен, попал в плен, бежал и на велосипеде доехал до Парижа. Там он услышал одно из радиовыступлений генерала де Голля и решил немедленно отправиться в Лондон, оставив во Франции жену и шестерых детей. Жене он написал:

Я никогда не отрекусь от принципов чести и патриотизма, которые были моей опорой на протяжении 20 лет. Не волнуйся обо мне, я найду тебя на пути к победе.

Тридцатисемилетний Леклер[24] (псевдоним, который Отклок выбрал, чтобы обезопасить семью) присоединился к генералу де Голлю 25 июля, проехав ради этого через всю Францию, Испанию и Португалию.

Выпускник Политехнической школы Андре Деваврен в свои 29 лет успел принять участие в Норвежской кампании[25] в качестве военного инженера, а затем вместе с французским экспедиционным корпусом оказался в Британии. 1 июля он связался в Лондоне с де Голлем и стал одним из немногих офицеров, которые предпочли остаться в Англии и не возвращаться во Францию, хотя такая возможность еще была. Генерал де Голль поручил Деваврену, взявшему псевдоним Пасси, руководство 2-м бюро[26] своего штаба, которое в апреле 1941 года было переименовано в Разведывательную службу (РС).

Велико искушение отдать пальму первенства тем, кто, подобно этим людям, присоединились к генералу де Голлю и его делу, став впоследствии знаковыми фигурами борьбы. Хотя в целом эмигрантов насчитывалось немного, их состав отличался удивительным многообразием. Достаточно упомянуть 114 моряков с острова Сен, которые 24–26 июня снялись с якоря и ушли в Англию, чтобы вступить в отряды, которые с большим трудом формировал де Голль. Самому старшему было 54 года, самому младшему – 14 лет.

Таким образом, первые акты несогласия происходили в обстановке всеобщего развала, и попытка подсчитать их была бы напрасным делом. Для несмирившихся надеждой стали слова, сказанные генералом де Голлем в его призыве 18 июня: «Что бы ни произошло, пламя французского сопротивления не должно угаснуть и не угаснет». Раздавленные партии, дезорганизованные и расколотые профсоюзы, сметенные учреждения, потрясенные и сбитые с толку умы – в такой ситуации оставался возможным лишь индивидуальный протест тех, кто не мог смириться с невыносимым положением. Эти редкие протесты летом 1940 года могут показаться чем-то незначительным по сравнению с мощью оккупантов и престижем, которым пользовался маршал Петен. В то время вера в то, что трагическая ситуация в стране способна измениться, представлялась чем-то утопическим. А потому де Голля не спешили признать представителем сражающейся Франции. Как заявил Черчилль 28 июня, он был «вождем всех свободных французов, где бы они ни находились».

Нужно отметить, что генерал и позиции, которые он отстаивал, не вызвали большого энтузиазма у солдат и офицеров, которых он попытался привлечь на свою сторону. Части французской армии, оказавшиеся в Англии, размещались в нескольких лагерях, самым крупным из которых был Трентэм-Парк близ Стоук-он-Трента. Пять или шесть эмиссаров, отправленных туда мятежным генералом, встретили неоднозначный прием. 29 и 30 июня 1300 бойцов экспедиционного корпуса и 983 из 1619 легионеров под командованием генерала Бетуара откликнулись на призыв де Голля. Но большинство предпочло вернуться во Францию. Из 735 бойцов 6-го батальона альпийских стрелков только 37, в том числе шесть офицеров, решили вступить в отряд, гордо названный Французским легионом. «Первая бригада Французского легиона», созданная 1 июля, неделю спустя насчитывала лишь 1994 человека, в их числе – 101 офицер.

Огромная французская колониальная империя также не спешила перейти к сопротивлению. В Тихом океане первыми – 20 июля – поддержали де Голля Новые Гебриды и их губернатор Анри Сото. В сентябре к ним присоединились Таити и Новая Каледония. В Африке губернатор Чада Феликс Эбуэ установил контакт с де Голлем 1 июля, и 26 августа эта колония официально поддержала «Свободную Францию»[27]. Но бриллианты колониальной империи – Северная и Западная Африка, Мадагаскар и Индокитай – остались верны режиму Петена.

В июне и июле нежелание смириться с поражением стало выбором отдельных офицеров, которые отказались повиноваться новым властям, подобно некоторым своим товарищам из метрополии. Так, уже 18 июня находившийся в Джибути генерал Лежантильомм осудил предложение заключить перемирие и заявил о намерении продолжать борьбу вместе с Британской империей. Но ему вместе с полковником Лармина не удалось привлечь колонию на сторону «Свободной Франции». 2 августа Лежантильомм отправился из Сомали в Англию, куда прибыл 31 октября и присоединился к де Голлю. Такой же одинокий путь проделал и Оноре д’Эстьен д’Орв. Этот 39-летний моряк, отец четырех детей, в момент перемирия служил капитан-лейтенантом на крейсере «Дюкен», находившемся в Александрии. Он дезертировал и тщетно попытался связаться с генералом Лежантильоммом. Проделав двухмесячный путь вокруг Африки, д’Эстен д’Орв 27 сентября присоединился к де Голлю в Лондоне.

Сознавали ли эти добровольцы июня – июля 1940 года всю тяжесть открытой борьбы и смертельные опасности подполья, когда принимали решение наедине со своей совестью? Делая отчаянный шаг в неизвестность, они, конечно, и помыслить не могли, что именно предстояло им совершить. И самое трудное препятствие, которое им требовалось преодолеть, прежде чем ступить на тернистые пути борьбы, состояло в том, чтобы пойти против установленных властей, тем более что Французское государство с самого начала взяло курс на жесткие репрессии и не собиралось церемониться с теми, кого клеймило как предателей и дезертиров. Со временем этим людям на выбранном ими пути с неизвестным исходом предстояло испытать и другие тревоги и опасности. Несомненно одно: те, кто не смирился и избрал активный протест, по выражению генерала де Голля, «выбивались из общего ряда».

Первые шаги

На групповой фотографии, снятой в помещении бывшего Музея этнографии в Трокадеро в 1937 году, перед открытием в нем нового Музея человека, мы видим его сотрудников, веселых и беззаботных. На снимке можно узнать библиотекаря Ивонну Оддон (внизу справа), ее помощницу Денизу Алегр (в центре), антрополога Анатолия Левицкого (скорчившего рожицу) и секретаршу Луизу Жубье по прозвищу Жубинетта (в платочке). Летом 1940 года в оккупированном Париже работники музея, к которым вскоре присоединился молодой лингвист Борис Вильде, начали действовать одними из первых. Эта группа, из числа самых ранних, бесспорно, возникла благодаря тому, что участники ее были хорошо знакомы друг с другом еще до войны. Работа в одной организации, дружеские отношения и общее неприятие поражения сделали возможным переход от личной инициативы к коллективным действиям.

Сотрудники Музея этнографии в Трокадеро, 1936–1937 гг.; слева направо и снизу вверх: Анатолий Левицкий, Ивонна Оддон, Роже Фальк, Дебора Лифшиц, Дениза Алегр, Мари-Луиза Жубье (Жубинетта), Луи Дюмон

Об этом начальном периоде Сопротивления, с лета 1940-го до лета 1941 года, известно очень мало. За исключением нескольких летучих листков, прокламаций и скромных подпольных газет, материальных следов почти не осталось. Бо́льшая часть первых попыток сопротивления сокрыта завесою времени. Даже в памяти участников движения ту славную начальную пору затмил накопленный позднее опыт. О подобном забвении приходится лишь сожалеть, ибо многое из того, что произошло впоследствии, начиналось именно тогда.

Преодолеть изоляцию

Неприятия перемирия, пробуждения совести у отдельных людей недостаточно, чтобы вдохнуть жизнь в Сопротивление. Для того чтобы оно возникло, необходимо объединение единомышленников. Но в недели, последовавшие за катастрофой, тем, кто жаждал действовать, оказалось очень трудно преодолеть изоляцию. Осторожность и опасения мешали открыться другим. Вот почему кружки добровольцев нередко возникали на основе прежних связей, дружеских, семейных или профессиональных.

Возникновение группы в Музее человека – не единичный случай, аналогичным образом в сентябре 1940 года в Париже была создана группа «Вальми». Ее основатель Раймон Бюргар, 48-летний учитель грамматики в лицее Бюффон, нашел первых соратников среди друзей-католиков, участвовавших прежде в движении «Молодая Республика». Точно так же Кристиан Пино, 30-летний бывший заместитель секретаря федерации банковских служащих, входившей в профцентр ВКТ[28], прежде всего обратился к придерживавшимся социалистических взглядов товарищам по профсоюзу, которых хорошо знал, и вместе с ними в ноябре 1940 года заложил основы будущего движения «Освобождение-Север».

Таким же образом создавались организации и в южной зоне, о чем свидетельствует пример офицера Анри Френе, которому 19 ноября 1940 года исполнилось тридцать пять, и его подруги Берти Альбрехт, двенадцатью годами старше. Она родилась в Марселе в буржуазной протестантской семье, вышла замуж за богатого голландского банкира, а после развода в 1937 году стала социальной работницей. За плечами у Берти был большой опыт общественной деятельности: борясь за права женщин, она очень рано осознала опасность фашизма; с 1933 года в ее доме в Сент-Максиме находили приют политические беженцы. Тогда она и повстречала молодого офицера Анри Френе, который, в отличие от нее, придерживался в то время достаточно правых убеждений. Берти Альбрехт оказала на него большое влияние, стала его политической наставницей. Вместе осенью 1940 года они создали движение «Национальное освобождение». Первых сторонников они нашли среди своих знакомых. Робера Гедона, товарища по военному училищу, Френе попросил создать филиал организации в оккупированной зоне. В Париже новой группе удалось найти единомышленников благодаря знакомствам Берти Альбрехт среди управляющих предприятиями. Ядром движения «Свобода» стали в основном юристы и университетские преподаватели: Франсуа де Мантон, Пьер-Анри Тетжен, Марсель Прело и Альфред Кост-Флоре, близкие по взглядам к христианским демократам. Поражению и связанным с ним потрясениям не удалось полностью разрушить прежние связи.

Но порой найти единомышленников помогал случай. Так, в июне 1940 года в Париже повстречались 33-летняя ученая-этнолог Жермена Тийон, связанная с Музеем человека, и отставной полковник Поль Гоэ, которому перевалило за семьдесят. Оба они решили помогать военнопленным с заморских территорий. В январе 1941 года в поезде Канны – Ницца Анри Френе разговорился с попутчиком, 32-летним инженером Клодом Бурде, который впоследствии вспоминал:

События развивались быстро. Я думаю, что не слишком преувеличу, если скажу, что полчаса спустя, приехав на конечную станцию, я уже стал руководителем движения «Национальное освобождение» в департаменте Приморские Альпы.

В той же южной зоне группа «Последняя колонна» возникла благодаря случайной встрече в одном из кафе Клермон-Феррана ее будущих активистов: журналиста Эммануэля д’Астье де Ла-Вижери, философа Жана Кавайеса, учительницы истории Люси Обрак и банкира Жоржа Зерафы, который в 1928 году стал одним из основателей Международной лиги борьбы против антисемитизма. Все они хотели «что-нибудь делать». Но д’Астье оказался там не случайно. Он приехал в Клермон-Ферран в отчаянных поисках единомышленников, полагая, что здесь ему наконец должно повезти: город находился поблизости от Виши, в нем скопилось много беженцев, туда же был эвакуирован Страсбургский университет. Люси Обрак и Жан Кавайес познакомились еще до войны, поскольку в 1938 году работали в одном лицее в Амьене: она кого-то временно заменяла, а он преподавал философию, по которой вскоре защитил докторскую диссертацию.

Такие встречи, объединявшие старых друзей, случайных знакомых или и тех и других, происходили все чаще. Уже с осени 1940 года зачатки организаций множились «со скоростью инфузорий в тропической воде», вспоминала Жермена Тийон, и сплетались «в настоящую паутину».

Нехожеными тропами

Разные причины приводили людей к Сопротивлению. Каждый руководствовался своими убеждениями и жизненным опытом.

У морского офицера Оноре д’Эстьен д’Орва, Ивонны Оддон или Жермены Тийон национальное унижение июня 1940 года пробудило патриотизм, воспитанный на памяти о Первой мировой войне. Лингвист и этнолог Борис Вильде, родившийся в России и получивший французское гражданство в 1936 году в возрасте 28 лет, всегда говорил о «своей Франции» с пылкой нежностью неофита.

У других протест против перемирия был связан с глубоким неприятием нацизма, коренившимся в христианском гуманизме, как у Эдмона Мишле и других христианских демократов, каких было немало среди первых участников движения. Иным путеводной звездой служила верность республике, ее принципам и политической культуре – парламентской демократии, защите прав человека, социализму и др. Эти убеждения двигали участниками группы «Вальми» или маленькой команды, организованной в Рубе бывшим депутатом-социалистом и министром Народного фронта Жан-Батистом Леба[29], который издавал подпольную газету «Омм либр» (Свободный человек).

Для многих антифашизм был не просто лозунгом, используемым левыми партиями. Маленькую группу «Свободные французы Франции» – так они себя назвали, – созданную Жаном Кассу, Клодом Авлином, Аньес Эмбер и Симоной Мартен-Шофье и осенью объединившуюся с активистами из Музея человека, сплотили воспоминания о политических выступлениях 1930-х годов (антифашистское движение, поддержка Народного фронта и республиканской Испании), в которых они вместе участвовали. Схожий опыт политического активизма объединял членов группы, организованной осенью 1940 года в Тулузе по инициативе преподавателя философии Жан-Пьера Вернана, которому не исполнилось и 30 лет. Виктор Ледюк, Жан Миай, Пьер Дуассан и другие участники этого «братства» (как называл его Вернан) в 1930-е годы получили первое боевое крещение, борясь в Латинском квартале Парижа в рядах молодых коммунистов против крайне правых лиг[30]. Схожие убеждения разделял и Марио Леви, итальянский антифашист, бежавший во Францию в 1934 году и присоединившийся к группе. Для этих опытных активистов выбор, сделанный в 1940–1941 годах, стал логическим продолжением борьбы против фашистской гидры.

На противоположном краю политического спектра такие убежденные сторонники твердого порядка, как бригадный генерал Габриэль Коше, полковники Луи Риве и Жорж Груссар, хотели поквитаться с захватчиками, чтобы отстоять честь Франции, но при том одобряли и даже поддерживали дело «национального возрождения» маршала Петена. Эти военные рассчитывали, что их борьба получит поддержку нового режима. Однако другие, как Поль Гоэ и Морис Дютей де Ла-Рошер, прежде считавшие повиновение своим командирам высшей доблестью офицера, отказались от этой идеи во имя чести, защиты родины и из ненависти к немецким оккупантам.

Такие же побуждения, при всей противоположности политических воззрений, двигали и Симоной Мартен-Шофье. У этой левой активистки, проникнутой идеями интернационализма, поражение неожиданно для нее пробудило глубокое чувство патриотизма. Оккупация порой раскрывала в людях черты, о которых они прежде не подозревали. Но далеко не всегда их побуждал действовать лишь один мотив, чаще имелось несколько причин, порой противоречивых.

В личном выборе человека всегда есть некая тайна, которая не позволяет четко классифицировать его. Это подчеркивал Альбан Вистель, один из первых участников Сопротивления во Вьенне (департамент Изер):

Участие в Сопротивлении всегда оставалось личным делом каждого; человек мог состоять в профсоюзе, партии или вовсе не принадлежать ни к какому сообществу – его действия были ответом на призыв к свободе, звучавший в глубине его совести.

Действительно, поражение изменило ситуацию. Отныне невозможно было догадаться заранее, кто как себя поведет. Кто мог бы предположить, что Эммануэль д’Астье, бывший морской офицер, начинающий журналист, заядлый курильщик опуима, «неприспособленный к жизни», как он сам говорил о себе в 1969 году, безоглядно бросится в борьбу с неизвестным исходом во имя высших принципов? И наоборот, опыт общественной деятельности, научный авторитет и обязанности директора Музея человека как будто предрасполагали Поля Риве к тому, чтобы возглавить созданную там группу Сопротивления. Но, хотя он и поддерживал первые шаги своих молодых сотрудников на этом пути, он предпочел в начале 1941 года эмигрировать в Колумбию. Бессменным лидером группы Музея человека стал Борис Вильде.

Велико искушение нарисовать типичный портрет раннего участника Сопротивления, но это не представляется возможным. Среди них были люди из различных социальных сред, представители всех общественных классов, обоих полов и любого возраста. Их состав отличался крайним разнообразием, даже если изначальное ядро группы было однородным. Участие в подпольной работе представляло собой плавильный котел, в котором очень быстро объединялись люди самого разного происхождения и политических взглядов. Яркой иллюстрацией такого многообразия служит созвездие подпольных групп вокруг Музея человека. В этой маленькой вселенной позиции мирного времени подвергались переоценке и, хотя здесь трудно выделить общую схему, на передний план нередко выходили женщины – об этом можно судить по той ведущей роли, которую играли Сильветта Лелё, Жермена Тийон, Берти Альбрехт или Люси Обрак.

Многомерность Сопротивления

Путь, который шаг за шагом привел от возмущения совести к первым коллективным действиям, не везде был одинаков. Во Франции, расколотой поражением, непросто говорить о Сопротивлении в единственном числе. Разумеется, поначалу оно возникало в городской среде. Шарль д’Арагон, который на некоторое время удалился в свой замок в Тарне, подчеркивает в своих опубликованных в 1977 году воспоминаниях разительный контраст между сельской и городской Францией в 1940 году: «Насколько трудно было найти протестующих в каком-нибудь земледельческом департаменте, настолько легко – в Париже или Лионе». Города, особенно такие большие, как Париж, Лилль, Лион, Клермон-Ферран, Марсель или Тулуза, позволяли человеку затеряться и одновременно наладить связи, договориться с другими о совместных действиях благодаря наличию многочисленных мест встреч и общения (кафе, кинотеатров, залов собраний, улиц и парков, памятников, типографий и др.).

В остальном, как уже говорилось, присутствие вермахта в оккупированной зоне вызывало негодование, способствовало радикализации взглядов, усиливало германофобию[31] и побуждало перейти к нелегальным действиям. Поэтому здесь раньше, чем в южной зоне, в результате сближения маленьких групп стали возникать первые подпольные организации. Так, активисты из дворца Шайо вступили в контакт с другими группами, возникшими в то же время: с объединениями в среде парижских пожарных и адвокатов, с маленькой командой «Свободные французы Франции», а также с единомышленниками в Бетюне и Бретани, с кружком Гоэ, Тийон и Мориса Дютея де Ла-Рошера. Сближаясь друг с другом, они постепенно образовали то, что после войны стало известно как «сеть Музея человека», которая имела отделения во всей северной зоне. Как утверждала в 1946 году ведущая активистка этой сети Ивонна Оддон: «В октябре 1940 года мы уже создали зачаток организации».

Одновременно в оккупированной зоне возник целый ряд подобных объединений: «Выстоять», «Армия добровольцев», «Вальми», «Освобождение-Север», «Борьба – северная зона», Военная и гражданская организация, издатели «Омм либр» и «Вуа дю Нор» (Голос Севера). Подобно группе Музея человека, они пытались создать свои филиалы где только могли. На рубеже 1940 и 1941 годов нити уже сплетаются более тесно и прочно, чем может показаться на первый взгляд.

В южной зоне события развивались медленнее, ибо условия меньше благоприятствовали развитию подпольных структур. Прежде всего из-за отсутствия оккупантов. Это кажется парадоксальным лишь на первый взгляд: действительно, как бороться с врагом, который до ноября 1942 года официально не заходил за демаркационную линию?

Кроме того, многих сбивало с толку и само существование вишистского режима. Прежде чем начать действовать, каждый должен был четко определить свои позиции по отношению к Французскому государству и его вождю, который в то время воспринимался как легитимный лидер и пользовался исключительной популярностью. Чтобы перейти к сопротивлению, требовалось избавиться от обременительного «кредита Виши» (Лоран Дузу и Дени Песчанский). В действительности политическая двусмысленность сохранялась у многих зачинателей движения в южной зоне. Пример генерала Габриэля Коше ярко иллюстрирует неоднозначность позиции тех, кого некоторые ученые (Джоанна Барас, Жан-Пьер Азема, Дени Песчанский) именуют сегодня «вишисто-подпольщиками». С июля 1940 года Коше вынашивал идею публикации пропагандистских текстов. 6 сентября он написал и распространил свое первое воззвание, за которым последовала целая череда посланий; их он открыто подписывал своим именем. Обосновавшись в Шамальере под Клермон-Ферраном, генерал поддерживал связи с вишистскими деятелями. Секретные службы режима установили за ним наблюдение и внедрили в его группу своих агентов. Коше пребывал в убеждении, что действует в соответствии с политической линией Виши. Его письма и бюллетени весьма информативны, ведь сведения он получал от высокопоставленных служащих режима. Зимой Коше разъезжал по южной зоне. Тот факт, что он не скрывался, а также его генеральское звание вызывали уважение тех, кто искал возможности что-нибудь делать. Так Коше удалось наладить связи и создать «ячейки» в семнадцати департаментах. У него имелся даже представитель в северной зоне. Сторонников он подбирал исключительно в кругах элиты. Невозможно в точности установить, сколько человек вовлек он в свою орбиту к концу весны 1941 года. Известно, однако, что его деятельность получила определенный отклик, в частности, у тех, кто не хотел сидеть сложа руки, но при этом не желал и рвать с Виши. Впрочем, группы Коше банально страдали от нехватки денег, что вынуждало их членов обращаться за помощью к друзьям и соратникам, в первую очередь чтобы хоть как-то выжить, на развитие организации средств почти не оставалось.

Некоторые из этих первых участников Сопротивления не видели никакого противоречия в том, чтобы бороться за освобождение страны и одновременно поддерживать маршала Петена, который, как они все еще верили, исподволь готовит реванш. Так, Анри Френе, хотя и вышел в отставку в январе 1941 года, долго пребывал в убеждении, что действует в соответствии с тайными помыслами маршала. Осенью 1940 года в составленном им манифесте движения «Национальное освобождение» он писал:

Делу маршала Петена мы преданы всей душой. Мы одобряем все предпринятые им великие реформы. <…> Да проживет Маршал еще много лет, чтобы поддерживать нас своим огромным авторитетом и несравненным престижем!

Ранние участники движения в южной зоне, которые выступали как против оккупантов, так и против Французского государства, вероятно, находились в меньшинстве. Среди них были Эммануэль д’Астье и активисты «Последней колонны», а также лионский кружок «Франция-Свобода», среди основателей которого были Антуан Авинен, владелец фирмы по продаже готового платья, Огюст Пентон, преподаватель лицея Ампера, Эли Пежю, предприниматель в сфере грузоперевозок, и Жан-Жак Судей, торговавший механическими ставнями. К тому же направлению принадлежали и члены группы, созданной в Тулузе преподавателем немецкого языка Пьером Берто, в которой участвовали итальянские беженцы-антифашисты Сильвио Трентин и Фаусто Нитти. Но даже эти ранние борцы Сопротивления, не питавшие никаких иллюзий насчет Виши и его вождя, вынуждены были из тактических соображений соблюдать осторожность. Член сети Музея человека, историк искусства Аньес Эмбер в конце ноября 1940 года отмечала в своем дневнике, что нужно «какое-то время проявлять осмотрительность, когда в разговоре упоминается старый пень маршал. Мы знаем, чего стоит этот мелкотравчатый Франко; но у многих людей до сих пор не открылись глаза». Поначалу приходилось считаться с мнением большинства и довольствоваться тем, чтобы цитировать в подпольных листовках и газетах Пуанкаре, Жоффра[32] и Клемансо, осуждавших пораженчество Петена во время Первой мировой войны.

Что же касается поведения коммунистов в первый год оккупации, оно во всех зонах отличалось своей спецификой из-за приверженности Французской коммунистической партии (ФКП) советским позициям. Руководство партии поначалу обличало империалистическую войну, не проводя различий между обеими воюющими странами, Англией и Германией, сосредоточило свою критику на режиме Виши и не слишком рьяно нападало на оккупантов. Дошло до того, что в июле 1940 года с последними даже велись переговоры о возобновлении выпуска «Юманите». Постепенно официальная линия коммунистов эволюционировала в антигерманском направлении, о чем свидетельствует создание Национального фронта борьбы за независимость и освобождение Франции в мае 1941 года. На самом деле еще до того, как аппарат изменил таким образом свой стратегический курс, старые активисты разгромленной партии избрали разные пути. Одни, подобно Шарлю Тийону на юго-западе страны, продолжали строго следовать партийной линии. Другие, столь же идейные коммунисты, в отсутствие связи с руководством должны были принимать решения самостоятельно. Так, учитель из Лимузена Жорж Генгуэн в феврале 1941 года по своей инициативе ушел в подполье. Третьи, утратив доверие партии и фактически порвав с ней, вступили в организации, не имевшие отношения к коммунистам, как Жан-Пьер Вернан и его товарищи из Тулузы.

Перейти к действию

Чем конкретно занимались первые участники Сопротивления? Многие хотели сражаться и уничтожать коллаборационистов и оккупантов, как только представится возможность. Борис Вильде в северной зоне, Анри Френе и Эммануэль д’Астье в южной почти сразу задумали создать группы, которые проводили бы громкие показательные акции. Но отсутствие оружия, средств и зачаточное состояние организаций не позволяли в то время осуществить подобные планы. Других от актов насилия поначалу удерживали республиканские или рабочие традиции. Но в любом случае вооруженное сопротивление на первых порах оставалось для первопроходцев движения отдаленной перспективой.

Различная ситуация в обеих зонах определяла и возможности действовать. Они оказались значительно шире на севере, где противник был очевиден. Здесь сразу же важную роль стала играть пропаганда – тогда это понятие еще не носило той негативной коннотации, которую обрело сегодня. Правильнее было бы назвать ее контрпропагандой, ибо речь шла прежде всего о том, чтобы опровергать сведения, которые распространяли СМИ, подчиненные Виши и оккупантам. Люди украдкой писали на стенах, расклеивали по ночам листовки, а вскоре стали выпускать прокламации. Очень быстро возникли подпольные газеты. Так начали свою деятельность многие группы, объединившиеся вокруг Музея человека и преследовавшие три цели: бороться с вражеской пропагандой, распространять неподцензурную информацию и побуждать людей думать, предлагая свою альтернативу. Они выпускали две подпольные газеты. Скромный листок «Верите франсез» (Французская правда), издававшийся активистами, которые действовали в Париже, Версале и департаменте Эна, стал выходить с октября 1940 года. Борис Вильде и его товарищи из группы «Свободные французы Франции» выпускали газету «Резистанс» (Сопротивление), первый номер которой датирован 15 декабря 1940 года.

В конце 1940-го – начале 1941 года многие другие группы также начали издавать свою нелегальную прессу. Следует отметить такие газеты, как «Пантагрюэль», «Вальми», «Франс континю» (Франция не сдается), «Арк» (Лук), «Либерасьон-Нор», «Омм либр» и «Вуа дю Нор». Изготовленные с помощью подручных средств, эти издания выходили поначалу очень скромными тиражами. В передаче Би-би-си 3 февраля 1943 года, отвечая на вопросы ведущего Жана Оберле, Полен Бертран (Поль Симон), один из основателей группы «Вальми», которому годом позже удалось перебраться в Лондон, так рассказывал о ее периодическом издании:

Ж. Оберле: А как вы печатали вашу газету?

П. Симон: Это было непросто. Первый номер вышел в январе 1941-го. Мы сделали его с помощью игрушечной типографии. Изготовление 50 экземпляров заняло у нас месяц. Каждый выпуск представлял собой простой листок бумаги, отпечатанный с двух сторон.

Расскажем об одном таком подпольном листке, который если и упоминается в историографии, то в качестве примера недолговечного существования. «Арк» возник по инициативе Жюля Корреара, 66-летнего ветерана Первой мировой и инспектора финансов, окончившего Политехническую школу. Названная поначалу «Либр Франс» (Свободная Франция), эта газета, недатированная, но вышедшая, вероятно, в сентябре или октябре 1940 года, представляла собой информационную сводку на шести страницах формата А4. В ней комментировалось длинное выступление Петена 13 августа 1940 года. «Конечно, – соглашался редактор, – слишком много французов повинно в непростительных ошибках, [но] другие не могут смириться с упадком духа, который никогда не охватывал и не охватит всю Францию». Следующий номер, также недатированный, вышел под новым названием «Арк» (Лук), по созвучию с именем Жанны д’Арк. Он открывался призывом, типичным для подпольной прессы, делающей свои первые шаги: «Запомните, что говорится в этой газете. Не сохраняйте ее; распространяйте ее деятельно и осмотрительно ради блага свободной Франции, истинной Франции». Подобно другим подпольным изданиям, которые тогда же стали возникать в оккупированной зоне, затрагивая одни и те же темы и чувства, «Арк» призывал читателей к действию.

Газета стала выходить все чаще и быстро эволюционировала к безоговорочному осуждению политики Виши. Так, в № 11, недатированном, но вышедшем после встречи Петена с Гитлером в Монтуаре 24 октября 1940 года[33], говорится: «Решения, принятые после 10 июля 1940 года, не являются правовыми, а значит, перед Богом и перед людьми они ни к чему не обязывают Францию и ни один француз не должен им подчиняться». Номер 18, также опубликованный в 1940 году, перепечатал обращение генерала де Голля ко всем французам с призывом не выходить из дома после обеда 1 января 1941 года, «чтобы продемонстрировать, что они едины в своей скорби и надежде». В ячейке состояло всего двенадцать человек, но Корреар, по словам его секретарши Габриэллы Кокар, издавал газету один. Каждую неделю в его кабинете на улице Тронше собирались пастор Фредди Дюрлеман, Гастон Тесье и полковник Адриен Ру, которые помогали ему сведениями и советами. Мадам Кокар печатала порядка 300 экземпляров на ротаторе, затем пастор Дюрлеман передавал ротопленку своей секретарше, которая делала новый тираж, а он брал на себя его распространение. Часть экземпляров газеты рассылалась в конвертах по почте тем людям, которых издатели знали и считали своими сторонниками. Другие передавались из рук в руки, через консьержек, «забывались» в вагонах метро, развешивались на садовых оградах. Такие приемы использовали тогда все издатели подпольных листков. Расходы покрывались за счет взносов членов влиятельной «Национальной ассоциации за организацию демократии», причем они и не догадывались, что спонсируют подпольную газету. Немало собственных средств вкладывал и Жюль Корреар.

Не следует думать, будто первые нелегальные издатели ограничивались одной контрпропагандой. Они брались за что угодно, испробовали все возможные направления деятельности и постоянно экспериментировали. Так, группы, связанные с Музеем человека, одновременно разработали несколько путей побега из лагерей для военнопленных (в Париже, Нанси, Бордо, Бетюне, в районе Луары). Успешно помогали бежать из плена парижская Армия добровольцев, команды, издававшие «Омм либр» и «Вуа дю Нор» на севере страны, где таких беглецов было больше всего, а также группа Буврона в Нанте.

Другие, а порой и те же самые люди, пытались собирать сведения военного характера об оккупационной армии. Некоторые сосредоточились на этой задаче, положив начало первым разведывательным сетям. Так, уже летом 1940 года в Перигоре возникла маленькая группа, состоявшая в основном из эльзасских беженцев-монархистов, которой удалось разместить своих людей в некоторых стратегических пунктах на Атлантическом побережье. Один из основателей этой ячейки, Луи де Ла-Бардонни, вошел в ближний круг начальника лоцманской службы порта Бордо. Собранные сведения передавались в британское посольство в Берне до тех пор, пока швейцарцы не положили этому конец. Оставшись без связи, группа направила в Лондон аббата де Дартена, который, как бывший воспитатель детей герцога де Гиза, имел дипломатический паспорт, позволивший проехать через Испанию и Португалию. Аббат установил контакт с голлистским эмиссаром Жильбером Рено (Раймоном), который ожидал в Испании возможности вернуться во Францию. Когда ему это удалось, он создал собственную сеть (будущее «Братство Богоматери»), скромную, но надежную, которая имела высокопоставленных агентов и наладила тайные пути перехода через демаркационную линию на всем ее протяжении.

Поле деятельности в южной зоне было не таким обширным, что объясняет более скромные достижения к весне 1941 года, чем на севере страны. Не имея перед собой непосредственного противника, Сопротивление на юге поначалу занималось почти исключительно контрпропагандой, публикуя и распространяя листовки, а затем скромные нелегальные бюллетени, как правило отпечатанные на ротаторе. Первые прокламации группы «Франция-Свобода» явной антипетеновской направленности появились в конце 1940 года. «Последняя колонна» лихорадочно готовилась к громким акциям – к ним мы еще вернемся. Со своей стороны, Берти Альбрехт и Анри Френе с января 1941 года начали издавать машинописный «Бюллетень», в котором публиковалась экономическая и военная информация, полученная от 2-го бюро Армии перемирия[34]. Газета «Либерте» (Свобода), орган наиболее многообещающего движения южной зоны, выходила с ноября 1940 года стараниями марсельских печатников и выделялась на фоне других своим большим тиражом. Действительно, использование печатного станка знаменовало собой новый этап, который «Птитз эль де Франс» (Маленькие крылья Франции), пришедшие на смену «Бюллетеню», преодолели лишь в июне 1941 года.

Разведывательные сети, возникшие в неоккупированной зоне, нередко сосредоточивали свою деятельность на территории под оккупацией, что более всего интересовало «Сикрет интеллидженс сервис», пользовавшуюся высокой репутацией британскую разведку, на которую они работали. Примером служит сеть F2, или «Семья», созданная в 1940 году в Тулузе майором Зарембским (Тюдором) из польских беженцев; одно из ее ведущих отделений, «Межсоюзное», активно развивалось в Париже, а с начала 1941 года стало самостоятельным. Другой пример – сеть «Альянс», организованная майором Жоржем Лустано-Лако (Наваррой). Этот профессиональный разведчик, близкий к маршалу Петену и крайне правым кругам, поначалу создал политическую разведывательную сеть, которая финансировалась режимом Виши и поставляла сведения маршалу и некоторым членам правительства. Лишившись вскоре поддержки вишистов, Лустано в апреле 1941 года вступил в контакт с представителем «Сикрет интеллидженс сервис» в Лиссабоне и договорился о финансовой поддержке. Отныне его деятельность свелась почти исключительно к борьбе с немцами, то есть к оккупированной зоне; в частности, он занимался составлением карты расположения немецких войск во Франции.

На стороне «Свободной Франции»

Хотя условия, в которых начиналась борьба по обе стороны Ла-Манша, были, разумеется, различны, первые шаги «Свободной Франции» и Сопротивления имели немало общего: та же слабость и изоляция поначалу и, как следствие, та же необходимость искать возможности действовать, импровизируя и используя подручные средства.

В недели, последовавшие за знаменитым призывом 18 июня, Шарль де Голль пытался утвердить свою легитимность. И здесь основную роль сыграло британское правительство, которое уже 28 июня, как мы видели, признало его «руководителем свободных французов» – слова, которым суждено было большое будущее. Оставалось определить функционирование и организацию этой новой реальности. Чему и был посвящен договор, заключенный 7 августа де Голлем и Черчиллем и заложивший юридические, военные и финансовые основы «Свободной Франции»:

1. Свободные французские силы (СФС) образуют самостоятельную армию, подчиняющуюся, однако, британскому командованию.

2. Генералу де Голлю разрешается создать на территории Британии свою военную и гражданскую администрацию.

3. «Свободная Франция» станет получать финансирование от британского казначейства, которое будет полностью возмещено после победы в войне.

Но задача предстояла огромная, все приходилось начинать с нуля. К концу лета 1940 года де Голль мог рассчитывать лишь на небольшой легион, не более семи тысяч человек. Малочисленность и неопытность добровольцев, чей средний возраст едва достигал 25 лет, отчасти компенсировались воодушевлявшими их энтузиазмом и верой. Первые свободные французы «начинали с ничего» (Рене Кассен) – и собирались свернуть горы. В Сент-Стивен’с-Хаусе, старом облезлом доме на берегу Темзы, а затем, с августа, в более просторном и комфортабельном помещении по адресу Карлтон-Гарденс, 4, «Свободная Франция» разместила свой генеральный штаб.

Как мы уже говорили, основная часть колониальной империи – важнейший фактор – не последовала за де Голлем в его стремлении продолжить борьбу. Несмотря на поддержку нескольких отдаленных и малонаселенных колоний, ситуация к концу сентября 1940 года оставалась неутешительной. Это подвигло де Голля предпринять при поддержке англичан морскую экспедицию в Дакар, целью которой было побудить французскую Западную Африку перейти на его сторону. Но сторонники Виши оказали энергичное сопротивление, и предприятие потерпело фиаско. После этого де Голль утратил значительную часть своего престижа в глазах англичан. Несмотря на унизительное поражение, которое лишний раз подчеркнуло его изоляцию и полную зависимость от британских союзников, де Голль все же сумел привлечь на свою сторону некоторые колонии и 27 октября 1940 года создал «Совет империи» – зачаток будущего правительства. Завоевание Габона, где французы впервые сошлись в смертельной схватке друг с другом, обеспечило «Свободной Франции» контроль над французской Экваториальной Африкой. После этого полковник Леклер со своей танковой колонной двинулся на север, в направлении Ливии, чтобы сразиться с итальянцами. 1 марта 1941 года он захватил оазис Куфра и вместе со своими бойцами поклялся продолжать борьбу вплоть до освобождения Страсбурга.

Сопротивление в одиночестве

После войны участники движения подчеркивали свое одиночество среди населения, в лучшем случае безразличного, в худшем – враждебного. «Каждый замкнулся в себе» – так охарактеризовал Жан Кассу атмосферу подавленности, царившую в Париже осенью 1940-го – зимой 1941 года. То же самое писал Шарль д’Арагон о южной зоне: «Быть оппозиционером в то время значило обречь себя на изоляцию. Порвать с огромным большинством окружающих». Однако Жермена Тийон видела ситуацию иначе:

Нас в 1940 году была лишь горстка, но разве не представляли мы уже важную часть французского общественного мнения? Что до меня, я с первого дня верила в это, и, как мне кажется, ни один из моих товарищей также не усомнился. <…> Я все-таки убеждена, что с самого начала мы пользовались достаточно широкой, пусть и пассивной поддержкой.

По мнению этнолога, необходимо априори рассматривать Сопротивление как социальный феномен; между ним и населением очень быстро установились взаимные связи. Вскоре движение встретило одобрение, молчаливую поддержку или по крайней мере благожелательное отношение некоторых слоев населения. Хотя не следует путать Сопротивление – сознательную подпольную борьбу против оккупантов и вишистов – с антигерманскими настроениями. Наряду с его активными участниками, на определенной дистанции существовал и второй круг, состоявший из тех, кто никогда формально не участвовал ни в одной организации в строгом смысле слова, но время от времени помогал им. Этот второй круг был жизненно необходим для развития Сопротивления, представляя своего рода питательную среду. В том, что касалось взаимопомощи, организации побегов из лагерей и контрпропаганды, эти зачатки солидарности возникли с самого начала.

Уже зимой 1940/1941 года ряд обстоятельств свидетельствовал о том, что гражданское неповиновение вышло за пределы узких кругов и стало распространяться в более широких слоях общества. В их числе демонстрация студентов и школьников на Елисейских полях 11 ноября 1940 года; постоянные инциденты в кинотеатрах во время показа киножурналов новостей; буквы «V»[35], заполонившие стены французских городов весной 1941 года; внушительные манифестации в Ренне, Нанте, Лилле и Париже во время праздника в честь Жанны д’Арк 11 мая 1941 года; похороны британских летчиков, на которые много людей приходило, чтобы выразить свою симпатию к Англии и ненависть к Германии; или массовая шахтерская стачка в Нор-Па-де-Кале, начавшаяся 27 мая 1941 года. Все это зримо свидетельствовало о нарастании общественного недовольства. Отчеты префектов, как и донесения оккупационных властей в Берлин, сообщали о подобном изменении умонастроений зимой и весной 1941 года. Разумеется, не все участники этих выступлений переходили к активному сопротивлению. Но такие массовые проявления недовольства говорят о наличии с начала 1941 года протестных настроений, потенциально благоприятствующих ему. И неудивительно, что подобная эволюция общественного мнения происходила в южной зоне медленнее, чем в северной, в частности потому, что маршал Петен еще пользовался там популярностью.

Французская подпольная листовка «Последней колонны», воспроизведенная в газете «Нью-Йорк таймс»

Первые неудачи

Этот документ[36] «Нью-Йорк таймс» опубликовала в июле 1942 года в качестве примера подпольной борьбы «французских патриотов». Но газета представила его как своего рода листовку, которую раздают на улицах (handbill), что не соответствовало действительности. По правде говоря, объяснить американской публике, что представляла собой деятельность подпольщиков во Франции, было нелегко. На самом деле речь шла об одной из листовок, которую маленькая группа «Последняя колонна» расклеивала в городах юга страны в феврале 1941 года. Хотя распространение ее было весьма ограниченно, она, как мы расскажем далее, создала серьезные проблемы для ее авторов и едва не погубила в зародыше начатое ими дело. В благожелательной публикации в «Нью-Йорк таймс» ни слова не говорится о том, что этот листок бумаги стал свидетельством провала, которых было немало в ранней истории Сопротивления и которые оставляли по себе горькое разочарование и мысли о бесполезности подобной деятельности.

Первые участники Сопротивления чаще всего упоминали о своих неудачах лишь вскользь. В текстах, написанных во время войны, в частности в отчетах, предназначенных для Лондона, они старались не подчеркивать своих трудностей, а после Освобождения неудачные начинания скрыла завеса забвения. Как и многих из тех, кто стоял у истоков движения, – слишком недолгой оказалась их жизнь, чтобы голоса их услышали после победы, и это самым печальным образом скажется на нашем рассказе. Так оказался позабыт целый пласт опыта подпольной работы.

«На фронте пули косят без разбора, лучших и худших, – писал Альбер Камю осенью 1944 года. – Но в эти четыре года смерть выбирала лучших; они заслужили право говорить – и лишились возможности сделать это».

Начало Сопротивления во Франции представляет собой период проб и испытаний. Немногим из ранних инициатив суждена была долгая жизнь. Успехи оказались оплачены дорогой ценой, и прерванные пути участников движения служат напоминанием о том, на какой риск они шли, делая свой выбор. В конечном счете неловкость и заблуждения первых подпольщиков во многих отношениях представляют собой непременный этап процесса поисков нового, которым отмечена вся история того, что лишь позднее назовут Сопротивлением.

Затруднения «Свободной Франции»

Примечательно, что трудности испытывало не только Сопротивление внутри страны. «Свободная Франция», которая действовала с поднятым забралом, также переживала тревоги и неудачи, которые тем более не стремилась афишировать, а позднее их затмил блеск ее славы. Строго говоря, не столько отдельные неуспехи, сколько насущная необходимость утвердить свою легитимность и обеспечить слаженную работу затрудняла деятельность Французского легиона – так поначалу называлась та сила, которую пытался организовать генерал де Голль. Перед «Свободной Францией» стояла задача завоевать доверие и обрести правомочность в глазах британцев, которые серьезно подорвал провал операции в Дакаре в сентябре 1940 года. Основным козырем генерала де Голля оставался его знаменитый призыв 18 июня. Об этом свидетельствует поступок генерала Катру в Фор-Лами (ныне Нджамена) 17 октября 1940 года: этот генерал армии, бывший генерал-губернатор Индокитая, склонился перед двумя звездочками того, кто лишь временно был произведен в бригадные генералы[37], и согласился признать его своим командующим. В своих «Военных мемуарах» «человек 18 июня» пересказал слова Катру в своей манере: «Отныне… де Голль выше чинов и званий, потому что на него возложена миссия, которая выходит за рамки должностной иерархии»[38].

Но даже среди первых добровольцев «Свободной Франции» сомнения в способности генерала де Голля выполнить задачу, которую он перед собой поставил, высказывались чаще, чем признают те, кто в дальнейшем охотно называли себя его самыми близкими приверженцами. Об этом говорит реакция на некоторые его инициативы. Так, учреждение ордена Освобождения не вызвало никакого энтузиазма. Это решение было принято в Браззавиле в ноябре 1940 года, «чтобы награждать тех людей, воинские части и гражданские организации, которые проявят себя в деле освобождения Франции и ее империи». Клод Бушине-Серрёль, вступивший в СФС в июле и ставший в Лондоне адъютантом де Голля, писал 3 ноября в своем дневнике:

Телеграммой нам сообщают о декрете, учредившем орден Освобождения. Все ошеломлены. Разве мы не добровольцы, не мятежники? Некоторые недоброжелатели не стесняются заявлять, что де Голлю так понравилось в Африке, что он разыгрывает из себя Маликоко, негритянского царька. Собирается раздавать медальки – только этого не хватало! Неужели мы сделаемся посмешищем?

Это желчное замечание – которое говорит о свободе слова и дискуссий, мало согласующейся с распространенным представлением о «Свободной Франции» как об организации иерархической и проникнутой патетикой, – свидетельствует о ненадежности голлистского дела в то время. Как и Сопротивлению внутри страны, де Голлю непросто было привлекать новых людей, а его легитимность оставалась относительной.

В случае с орденом, как и во многих других, не обошлось без колебаний. Поначалу награжденных собирались именовать «крестоносцами» и установить иерархию степеней по образцу ордена Почетного легиона. Но примечательно, что удостоенных этой награды, которая быстро обрела огромный престиж, стали называть «соратниками» и никакие степени не разделяли их, поскольку все они были достойны друг друга.

В первые месяцы 1941 года Пасси, руководитель секретных служб «Свободной Франции», сомневался в способности де Голля стать подлинным руководителем движения. В своем дневнике он порицал генерала за «безмерную гордыню», нетерпимость и грубость. «Он каждый день своими руками возводит стену, которая мешает ему двигаться дальше, – писал Пасси и добавлял: – Можно подумать, он сам хочет себя потопить». Некоторые «обескураженные» офицеры, казалось, колебались между желанием спасти де Голля «от верной гибели» вопреки ему самому и искушением махнуть на все рукой.

Потребовалось определенное время, чтобы сомнения рассеялись и каждый занял подобающее место. При этом не обошлось без обид. Первый высший офицер, присоединившийся к де Голлю 30 июня 1940 года, вице-адмирал Эмиль Мюзелье, был не тем человеком, который легко согласился бы отойти на задний план, особенно когда полномочия еще не были четко распределены, поскольку все предстояло начинать с нуля. Во время дакарской экспедиции, когда де Голль с 31 августа по 17 ноября 1940 года отсутствовал в Лондоне, Мюзелье замещал его и посчитал, что может действовать по собственному разумению. Он стал критиковать в присутствии британцев решение генерала отправить в Африку дополнительные корабли Свободных французских военно-морских сил. На что последовала резкая отповедь де Голля в телеграмме от 20 октября: «Ваше нынешнее поведение меня совершенно не устраивает».

Если «Свободной Франции» приходилось вести борьбу за существование и обеспечение своего внутреннего modus vivendi[39], то что говорить о Сопротивлении внутри страны, которое с первых же шагов сталкивалось с трудностями и неудачами? На самом деле не все провалы имели одинаковые причины, и уроки, которые следовало извлечь из них, тоже были различны. Составить их полный перечень не представляется возможным. Лучше рассказать о различных ситуациях и угрозах, с которыми сталкивались подпольщики.

Излишняя поспешность

Возникшая осенью 1940 года «Последняя колонна» следующей зимой испытывала огромные трудности с привлечением новых членов. Маленькая группа, состоявшая всего из нескольких десятков человек, поначалу под влиянием Эммануэля д’Астье хотела устраивать покушения на видных коллаборационистов. Но эти высокопоставленные персонажи – в частности, сотрудничавшие в коллаборационистском еженедельнике «Гренгуар» журналисты Орас де Карбучча и Анри Беро, на которых д’Астье буквально зациклился, – находились вне досягаемости горстки заговорщиков без средств и связей. Тогда подпольщики задумали провести контрпропагандистскую операцию с целью разоблачить идеи, которые правительство Виши изо дня в день внушало населению. Ценой огромных усилий, задействовав все свои ограниченные силы, в ночь с 27 на 28 февраля 1941 года группа организовала расклейку листовок в восьми городах юга страны, тем самым активисты рассчитывали продемонстрировать не только свою решимость, но и боевой потенциал. Арест в Ниме нескольких молодых людей, в спешке привлеченных к делу и не имевших опыта, позволил полиции сразу же выйти на племянницу Эммануэля д’Астье Бертранду, которой пришлось жестоко поплатиться за организацию этой акции. Девушку схватили в фамильном замке Рансе (департамент Эндр) и заключили в нимскую тюрьму. Был отдан приказ об аресте ее дяди. Операция обернулась провалом. Кроме того, в четырех листовках, сохранившихся в полицейском досье, как будто совершенно не учитывались господствующие в то время умонастроения. Мишенью трех из них стал «Гренгуар» и его сотрудники Анри Беро и Раймон Рекули. На одной было крупно написано название еженедельника, а далее говорилось:

За 10 000 франков в неделю можно и на подлость пойти. Г-н Анри Беро зарабатывает эти деньги, оплевывая наших бывших союзников, которые продолжают борьбу. Но г-н Беро не долго будет безнаказанно играть на руку Гитлеру. Последняя колонна.

Четвертая листовка – именно ее опубликовала позднее «Нью-Йорк таймс» – также совершенно не соответствовала реалиям момента.

Но, даже если бы акция не потерпела фиаско, было ясно, что подобные тексты – притом что их тщательно продумали – не могли оказать никакого воздействия на население, которое одолевали совсем иные заботы. Даже такая скромная по своим масштабам операция значительно превосходила реальные силы маленькой группы, которая не соотнесла свои желания с возможностями. Подпольщики из «Последней колонны» быстро извлекли уроки из неудачи – от этого зависело их выживание. Пропаганда должна была бить прямо в цель, а для этого требовалось издавать настоящую подпольную газету и устанавливать связи с населением, возобновлять отношения с политическими и профсоюзными деятелями, привлекать новых людей методом убеждения. Первая неудача не только не положила конец существованию группы, но и открыла перед ней новые перспективы.

Довоенные иллюзии

Случались и другие неудачи, которые показали, что исходить из довоенных реалий в совершенно изменившейся ситуации нередко было неразумно. Так, в конце 1941 года Клод Бурде обратился к Андре Мальро и столкнулся с отказом:

«У вас есть деньги?» – спросил писатель. Это было все равно что интересоваться у христианина, когда он последний раз видел Иисуса Христа. Я пробормотал какие-то жалкие объяснения. <…> «У вас есть оружие?» И снова сбивчивые оправдания, исполненные робких надежд и более-менее оптимистичных ожиданий, впрочем, весьма неопределенных в том, что касалось времени, места и количества. «Ну что ж, – ответил Мальро, – приходите, когда у вас будут деньги и оружие».

Столь основательный подход, совершенно естественный в обычное время, оказывался нецелесообразным в пору зарождения Сопротивления. Жозефа Кесселя, несмотря на желание действовать, зимой 1940/1941 года осторожность побудила отказаться от сотрудничества с Эммануэлем д’Астье. Друзья повстречались в маленькой гостинице в Каннах. Д’Астье изложил свои планы за курением опиума, что оттолкнуло Кесселя. Паскаль Копо также настороженно отнесся к д’Астье, когда судьба свела их в Виши в январе 1941 года. Они были знакомы с 1937 года, и Копо считал, что его приятель – наркоман, к тому же «ленив как сурок». Но все же согласился поговорить с ним:

Я нашел, что д’Астье изменился. Он еще больше похудел, если такое вообще было возможно. <…> Он перестал сутулиться. Много позднее мне стало известно, что, сделав свой выбор в 1940 году, он первым делом заперся у себя дома, чтобы одним усилием воли преодолеть зависимость. Я сразу почувствовал, что произошедшие события заставили его проявить свои скрытые ресурсы. Это не удивило меня. Итак, обаятельный дилетант организовал движение сопротивления «Последняя колонна». Он с воодушевлением рассказывал мне о его целях и деятельности. Я посчитал, что он слегка присочиняет. Д’Астье всегда с трудом отличал свои мечты от реальности. Но мысленно я сказал себе: а ты ничего не сделал. И все же мне совсем не понравилось название, в котором слышалось отчаяние, – «Последняя колонна». <…> Тем более не понравились перешептывания в отеле «У парка»[40], где я вновь повстречал своего друга. В моих глазах это отдавало светскостью и представлялось безумно опасным, если происходило всерьез. <…> Смущенный, я поспешил удалиться, сказав, что предпочитаю другой путь».

Реакция Мальро, Кесселя и Копо, искавших возможности серьезно взяться за дело, казалась вполне разумной и осмотрительной. Однако это привело к недооценке ситуации и тех возможностей, которые перед ними открывались. Копо отправился в Тунис, затем в Алжир, но не увидел там никаких перспектив. Тогда он возвратился во Францию, чтобы нелегально перебраться в Испанию, был арестован и осужден. На свободу он вышел 8 ноября 1941 года. Кессель вступил в разведывательную сеть, непосредственно связанную с британцами, а в сентябре 1942 года покинул Францию и записался в Свободные французские военно-воздушные силы. Мальро, со своей стороны, выжидал до весны 1944 года и только тогда стал активно участвовать в Сопротивлении. А все это время д’Астье и его товарищи делали свое дело.

Каждый из них пошел своим путем, и это подчеркивает одно важное для начального периода Сопротивления обстоятельство: в движение людей принимали не на основе биографии, не по конкурсу или по результатам устного экзамена… Правила мирного времени больше не действовали, что давало шанс тем, кому в прошлом случалось проявлять слабость или ошибаться, но они увидели в борьбе возможность проявить себя в полной мере. Кессель и Копо свой шанс упустили: они полагали, будто хорошо знают человека, который предлагал им последовать за ним…

Политическая близорукость

Ряд неудач объяснялся ошибочной оценкой политических последствий поражения и установления вишистского режима. Яркий пример подобного невольного заблуждения являл собой генерал Коше. Как мы видели, деятельность его поначалу развивалась успешно; участники его групп стремились бороться против Германии и одновременно поддерживали маршала Петена. Так, Серж Ашер, 20-летний студент Политехнической школы, получивший затем известность под псевдонимом Раванель, начал свой боевой путь на «молодежных стройках»[41]. Как только сторонники генерала Коше уверились в том, что высшие власти Французского государства не только терпят, но и одобряют их работу, они перестали относиться к ней как к подпольной борьбе. Но жестоко ошиблись. «Националисты», в среде которых вел пропагандистскую работу Коше, не сознавали, что направленность их деятельности начинает всерьез беспокоить правительство. Их движение заметно отличалось от других групп Сопротивления, возникавших в то время, и в него стали проникать люди, которых генерал уже не контролировал. Несмотря на предупреждения и даже выговоры от высокопоставленных государственных чиновников, Габриэль Коше продолжал следовать своим путем, который вел его к выходу за рамки закона. А этого, как мы увидим далее, правительство Виши терпеть не желало.

Для некоторых непросто было осмыслить новую идеологическую и политическую ситуацию, возникшую с установлением вишистского режима. И трудности эти могли привести к серьезным ошибкам. В тот момент, когда деятельность Габриэля Коше достигла пределов возможностей, пусть он сам этого и не осознавал, на маленьком небосклоне зарождающегося Сопротивления взошли три звезды дивизионного генерала[42] Бенуа-Леона де Форнеля де Ла-Лоранси. Член военного трибунала, в августе 1940 года заочно приговорившего к смерти генерала де Голля, официальный представитель вишистского правительства при оккупационных властях в Париже с августа по декабрь 1940 года, искренний приверженец Петена, которого глубоко уважал и неизменно поддерживал, генерал 2 мая 1941 года обратился к Дарлану[43] с письмом, в котором выразил пожелание победы Англии. Отрывки из него были опубликованы в № 7 газеты «Либерте» 30 июня 1941 года под заголовком «Предостережение о коллаборационизме». Будущее показало, что идея организовать Сопротивление вокруг фигуры Ла-Лоранси бесперспективна, но тогда генерал представлялся многообещающим лидером как Анри Френе, так и руководителям «Либерте» и даже Эммануэлю д’Астье.

Тупик, в котором оказались генералы Коше и Ла-Лоранси, позволяет понять основную особенность становления Сопротивления: начав с нуля, оно развивалось методом проб и ошибок. За исключением, как мы увидим далее, деятельности, в основе которой лежала та или иная идеология или давний опыт политического активизма. Остальным приходилось сомневаться и совершать промахи, обретая свой путь.

Прерванные судьбы

В начале Сопротивления, как и в пору его зрелости, осторожность была основной добродетелью, необходимой для выживания, однако избыток ее мог привести к бездействию. Между этими двумя полюсами и строилась подпольная деятельность. Как писала Жермена Тийон, «мы вовлекали в движение слишком многих, чтобы рассчитывать на долгую жизнь». Действительно, очень быстро раннее Сопротивление столкнулось с репрессиями, основной целью которых было задушить в зародыше любой процесс коллективной организации и посеять страх. Однако интенсивность репрессий по обе стороны демаркационной линии отличалась. Приведем лишь один пример – Бертранды д’Астье де Ла-Вижери, схваченной после неудачной акции «Последней колонны». 3 марта 1941 года ее поместили в арестный дом в Ниме, 4 апреля отпустили под надзор полиции, а 30 июля исправительный суд приговорил ее к тринадцати месяцам заключения (по апелляции 3 января 1942 года срок этот был сокращен до полугода) и 150 франкам штрафа. Хотя условия ее содержания под стражей – которые судебный следователь даже не попытался смягчить, ибо, по его мнению, неподобающее поведение девушки из хорошей семьи требовало применения жестких мер, – были суровы, как и вынесенный ей приговор, но могли показаться еще мягкими по сравнению с теми жестокостями, которые творились в оккупированной зоне. Для сравнения рассмотрим несколько примеров.

Морской офицер Оноре д’Эстьен д’Орв стал жертвой полицейских репрессий, обрушившихся прежде всего на те подпольные организации, к созданию которых были причастны эмиссары британских секретных служб. В Лондоне он некоторое время возглавлял разведку «Свободной Франции», а затем отправился с миссией на родину. 22 декабря 1940 года рыбацкая лодка высадила его близ деревни Плогофф в Бретани. Д’Эстьен д’Орв должен был вступить в контакт с действовавшими на полуострове разведывательными сетями и создать новые. Предательство радиста Альфреда Гесслера (Жоржа Марти), которого он сам отобрал в Англии, не оставило ему шансов. Немцы сразу же установили за ним слежку и в итоге схватили в ночь с 21 на 22 января 1941 года вместе с другими руководителями сети. В последующие месяцы оккупанты использовали радиопередатчик Гесслера для связи с Лондоном – свободные французы и британцы не подозревали, что стали жертвами обмана. Операция по дезинформации продолжалась до июля. 29 августа 1941 года д’Эстьен д’Орв и два других прибывших из Лондона разведчика, Ян Доорник и Морис Барлие, были приговорены немцами к смерти и расстреляны в Мон-Валерьене. Как повелось с 1940 года, об их казни сообщили публично, расклеив по стенам городов прокламации на двух языках – чтобы объявить во всеуслышанье, какая участь ожидает тех, кто смеет выступать против оккупантов. Столь же жестоко расправились и с членами группы Музея человека, арестованными в то же время, что и Бертранда д’Астье.

О подвиге участников этого движения стало широко известно уже во время оккупации. Созданное очень рано, зимой 1940/1941 года, оно привлекло внимание службы разведки и контршпионажа германской армии – абвера – и службы безопасности НСДАП – ЗиПо-СД, которые внедрили в него двойных агентов (V-Männer). Это привело к первой волне арестов активистов «сектора Вильде» в январе – апреле 1941 года. Второй удар был нанесен в июле – ноябре «сектору Ла-Рошера» и группе «Французская правда». Немецкий суд был беспощаден: десять человек (семерых мужчин и трех женщин) приговорили к смерти, троих к каторжным работам и только шестерых освободили. Семеро мужчин, в том числе Борис Вильде, Анатолий Левицкий и парижский адвокат Леон-Морис Нордманн, были расстреляны 23 февраля 1942 года в Мон-Валерьене. Трех женщин в итоге отправили в немецкий концлагерь, как и большинство других участников подполья, арестованных на протяжении нескольких месяцев. Мучеников из Музея человека вскоре стали чтить как героев. 10 апреля 1942 года в № 13 подпольной газеты «Дефанс де ла Франс» (Защита Франции) было опубликовано прощальное письмо Бориса Вильде жене Ирен, и его спокойствие перед лицом смерти действительно поражает:

Простите, что обманул Вас. Когда я спустился, чтобы еще раз обнять Вас, я уже знал, что это произойдет сегодня. Говоря откровенно, я горжусь своей ложью, Вы смогли убедиться, что я не дрогнул и улыбался как обычно. Так, с улыбкой я иду на смерть, словно навстречу новому приключению, с сожалением, но без угрызений и страха.

Службы «Свободной Франции» также широко распространяли это письмо. Парадоксальным образом репрессии, обрушившиеся на группы Сопротивления, овеяли его легендой, отныне оно не только вызывало восхищение, но и служило примером.

В Лондоне понимали это. 8 сентября 1941 года в передаче «Французы обращаются к французам», выходившей с 20:30 до 21:00, Луи де Вильфос прославил д’Эстьена как «героя борьбы за Освобождение», принявшего смерть вместе с теми, кто в обычной жизни был от него далек:

И он, офицер элитного корпуса из древнего рода католиков и роялистов, навсегда пребудет в почетном списке вместе с коммивояжерами и коммунистами, с революционерами, верными девизу наших предков: «Да здравствует Нация и смерть тиранам!» Удивительная судьба. И важный урок. В этой катастрофе все устремления прежних соперников воссоединились, слились, сплавились воедино во имя одной цели.

Мы не можем ограничиться примерами д’Эстьен д’Орва и активистов из Музея человека, быстро ставших символами движения. Репрессии обрушивались на подпольщиков без разбора, и об этом не всегда становилось известно. Единственный автор шестнадцати номеров газеты «Пантагрюэль», выходившей на протяжении года с октября 1940-го, парижский нотный издатель Раймон Дейсс был арестован в октябре 1941-го и обезглавлен в Кёльне 24 августа 1943 года. Раймон Бюргар, вдохновитель подпольного листка «Вальми», схваченный 2 апреля 1942-го, погиб на гильотине в кёльнской тюрьме 15 июня 1944 года. В Национальной библиотеке Франции сохранилось восемь выпусков «Вальми» – память о его бесстрашии. Эстафету приняло другое подпольное издание, «Демен – Либерте, Эгалите, Фратерните» (Завтра – Свобода, Равенство, Братство), а в 1943 году вышел последний номер «Вальми», но арест Бюргара положил конец его организации. Впоследствии члены его группы вступили в другие объединения, такие как «Сопротивление» Марселя Рене (Жака Дестре) и «Молодая гвардия Вальми» – военизированное формирование, созданное в ноябре 1942 года. В департаменте Нор, в «запретной зоне», подчиненной немецкой комендатуре в Брюсселе, Жан Леба, бывший министр труда, а затем почт и телеграфа в правительстве Народного фронта, смещенный Виши с должности мэра Рубе, в октябре 1940 года стал издавать подпольную газету «Омм либр», которая печаталась в Лилле и распространялась активистами под руководством Альберта ван Вольпута. Удалось выпустить шесть номеров, но 21 мая 1941 года Леба схватили нацисты. Немецкие полицейские смогли выследить подпольщиков после ареста 27 января двух британских солдат и их проводника при переходе через демаркационную линию в департаменте Шер. Одного из этих англичан Леба ранее укрывал у себя в Рубе, и тому было известно о его деятельности. Выпуск «Омм либр» прекратился. Леба умер от истощения в концлагере Зонненбург в феврале 1944 года. Его товарищ Огюстен Лоран, вместе с ним основавший «Омм либр», подхватил знамя и с декабря стал выпускать газету «Катрием републик» (Четвертая республика).

Еще одним примером репрессий служит судьба издания «Арк», о первых шагах которого мы рассказывали. В историографии можно встретить упоминание о том, что эта ранняя, но многообещающая газета внезапно прекратила выходить, но о причинах не сообщается. С сентября – октября 1940-го до января 1941 года вышло двадцать номеров, а затем выпуск издания неожиданно прервался. Что случилось с маленькой командой, печатавшей газету: ее основателем Жюлем Корреаром, его секретаршей Габриэллой Кокар, пастором Дюрлеманом, Гастоном Тесье и полковником Ру? 22 января 1941 года немецкая полиция арестовала пастора в его доме в Карьере-су-Пуасси. На него донесли после панихиды, которую он отслужил на местном кладбище во время похорон англичанина, умершего в лагере в Сен-Дени, чья жена проживала в Карьере; во время службы священник сказал, что верит в поражение нацистской Германии. При обыске в письменном столе Дюрлемана обнаружили листовку, которую он, по его признанию, собирался размножить. Немедленно заключенный в тюрьму Шерш-Миди, он сумел предупредить Жюля Корреара о своем аресте. Тот бежал в Алжир, и «Арк» перестал выходить. Это маленькое кустарное издание прекратило существование в результате несчастливого стечения обстоятельств, к которому привели как невезение, так и неосторожность. Репрессии одним ударом положили конец делу, потребовавшему стольких усилий, – такой вывод, по крайней мере, напрашивается. Однако Гастон Тесье, участвовавший в выпуске «Арк», был генеральным секретарем Французской конфедерации христианских трудящихся (ФКХТ) и в этом качестве подписал «Манифест двенадцати», опубликованный 15 ноября 1940 года и заявивший о том, что французское профсоюзное движение не умерло. Избежав ареста, Тесье стал одним из лидеров движения «Освобождение» в северной зоне. Можно предположить, что неудача, постигшая группу Корреара, побудила его действовать с бо́льшими предосторожностями. Так что опыт, полученный этим видным профсоюзным деятелем в подпольной группе, издававшей «Арк», оказался не напрасным.

Не сдаваться

Примеры газет «Вальми», «Омм либр» и «Арк», а также многие другие побуждают отказаться от однозначного и поспешного вывода о том, что репрессии заведомо обрекали движение на неудачу. Репрессивной машине, какой бы грозной и эффективной она ни была, не удалось положить конец подпольной борьбе.

То же самое, несмотря на явные, на первый взгляд, провалы, верно и в отношении деятельности агентов, засылаемых из Лондона. 15 марта 1941 года во Франции высадилась первая команда парашютистов «Свободной Франции» под руководством капитана Берже. Им было получено провести операцию «Саванна» – уничтожить пилотов люфтваффе, базировавшихся на Ваннском аэродроме. Берже, однако, сразу понял, что полученные им сведения устарели, и отказался от проведения операции. В начале апреля он с одним из своих товарищей, Жаном Форманом, возвратился в Англию на борту субмарины. Неудача? Не совсем. Британские ответственные лица посчитали, что первый опыт помог добыть ценные сведения, которые пригодились впоследствии, – в частности, убедил в необходимости подготовить на месте группу, которая должна встречать прибывающих из Англии агентов, – а информация, собранная парашютистами за две недели пребывания во Франции, оказалась весьма важной. Они подтвердили, что французы, особенно в оккупированной зоне, в массе своей сочувствуют борьбе с нацизмом, хотят взять реванш, и, по словам Берже, в скором времени возможно «создать во Франции 50-тысячную тайную армию». В Лондоне, как и во Франции, надежда побуждала не опускать руки.

Но это не все. Сопротивление не прекращалось и за стенами тюрем и лагерей. Более того, оно становилось еще сильнее, хотя проявляло себя по-иному. Оноре д’Эстьен д’Орв был заключен в тюрьму Шерш-Миди – там он узнал о рождении своего пятого ребенка. Товарищи по неволе знали его как Жан-Пьера, и его замечательное присутствие духа придавало им сил и помогало держаться. Так, он организовал праздник «Радио Шерш-Миди» – настоящую передачу, в которой участвовали заключенные. Память о д’Эстьене стала для них поддержкой в будущих испытаниях. Свидетельство Аньес Эмбер, опубликованное в 1946 году под названием «Наша война», позволяет понять взаимную солидарность узников и то влияние, которое оказали на них такие люди, как д’Эстьен д’Орв. Подпольщица никогда не видела его, но многое слышала, и на нее произвел сильное впечатление рассказ о том, как он держался, узнав о вынесенном ему смертном приговоре:

Он предчувствовал, что его скоро отправят во Френ[44]. И знал, что это произойдет поспешно и без предупреждения. Тогда он весело попрощался с нами. Для каждого у него нашлось доброе слово. <…> И ни горечи, ни тени печали.

Жизнь в тюрьме, заполненной людьми, которые не совершили никакого преступления, поразила Аньес Эмбер, и поначалу она ничего не могла понять. Но вскоре осознала силу солидарности между ними, которая проявлялась и в разговорах украдкой, и в пении в полный голос.

Те, кто избежал репрессий, нередко благодаря счастливому стечению обстоятельств, продолжали борьбу и искали новые пути. Преследования неожиданным образом способствовали процессу распространения движения. Так, когда в марте 1941 года аресты обрушились на группы, связанные с Музеем человека, Жан Кассу скрылся в Тулузе, и полученный опыт помог ему стать одним из лидеров сети Берто. Арестованный 13 декабря 1941 года, он был заключен в тулузскую военную тюрьму Фюрголь, а затем в лагерь для интернированных в Сен-Сюльписе (департамент Тарн). 18 июня 1943 года Кассу вышел на свободу и продолжил борьбу. И это не единичный случай. После распада организации Коше Серж Раванель сумел объединить группы южной зоны в движение «Освобождение» и с 1943 года стал одним из лидеров Сопротивления. Эта способность к возрождению, невзирая на жестокую участь, постигшую многих подпольщиков, была основной чертой Сопротивления. Движение распространялось и ширилось, и противостоять этому оказалось невозможно. Новые бойцы возникали словно из-под земли, делились накопленным опытом и вовлекали в свою деятельность все больше людей. В неравной борьбе еще не было сказано последнее слово.

Лето 1941 года: позиции проясняются

Пьер Жорж был молодым рабочим-металлистом и идейным коммунистом, и запрет компартии в сентябре 1939 года только укрепил его в своих убеждениях. Боевой и дисциплинированный член ЦК Коммунистической молодежи научился обращаться с оружием в 17-летнем возрасте, когда вступил в испанские интербригады. На этой полицейской фотографии, сделанной 4 декабря 1939 года, когда он был арестован вместе с женой Андреа за печать и распространение коммунистических листовок, ему всего 20 лет. Суд вынес решение об отсутствии состава преступления, но Пьер Жорж все равно был интернирован. Из заключения он бежал в июне 1940 года. Тогда он взял псевдоним Фредо, но в историю ему суждено было войти под именем полковника Фабьена. Сначала он действовал в южной зоне, а весной 1941 года перебрался в Париж, чтобы поддержать руководство Коммунистической молодежи. Он был одним из немногих активистов, на которых партия могла рассчитывать, когда летом 1941 года из Москвы поступило указание не только саботировать производство на работавших на Германию заводах, но и уничтожать офицеров вермахта. Бесстрашный Фредо решил показать пример членам своей маленькой группы, которые не решались перейти к вооруженной борьбе. 21 августа в 8 часов утра на платформе станции метро «Барбес-Рошешуар» он застрелил курсанта военно-морского училища Мозера – первого встречного в немецком мундире. Так Пьер Жорж совершил прыжок в неизвестность, который повлиял на всю историю Сопротивления.

Участники движения прекрасно осознавали, что летом 1941 года события стали развиваться быстрее. Первая годовщина поражения и подписания перемирия послужила поводом воздать должное тем, кто отказался смириться с ними, и подвести некоторые итоги. В южной зоне подпольная газета «Либерасьон» призвала своих читателей к действию, напомнив в августовском номере, что годом ранее «французское правительство, отказавшись от борьбы, согласилось на самое позорное перемирие, которое когда-либо было навязано побежденным». 18 июня 1941 года генерал де Голль заявил на волнах Би-би-си, что за год борьбы, страданий и надежд свободные французы «возродили дух сопротивления во Франции».

Пьер Жорж (1919–1944)

Компартия вступает в борьбу

Эта печальная годовщина создала ощущение, что первый этап движения подходит к концу, поскольку важнейшие события, происходившие за тысячи километров, изменили ход истории Сопротивления во Франции. Пройдя огнем и мечом Северную Африку и Балканы в феврале и апреле, 22 июня 1941 года Гитлер бросил свои войска против СССР. Перед лицом вражеской агрессии родина социализма перешла в лагерь борцов с нацистской Германией. На Би-би-си диктор «Свободной Франции» сразу же с воодушевлением заявил, что нападение на Советский Союз – «верх безумия» и в очередной раз обрекает рейх на борьбу на два фронта. Этот энтузиазм разделял в Виши полковник Бариль, возглавлявший 2-е бюро и мечтавший о реванше, – здесь явно напрашивались параллели с примером Наполеона. Однако на протяжении всего лета на бескрайних русских равнинах немецкие армии одерживали одну победу за другой, что обескураживало тех, кто не обладал несокрушимой коммунистической верой и кого не могли убедить долгосрочные стратегические прогнозы. Приходится признать, что летом 1941 года рейх казался сильным как никогда. И все же…

Все понимали, что вступление СССР в войну окажет решающее влияние на ее ход. Писатель Жан Геенно отмечал в своем дневнике, что отныне французские коммунисты обретут почву под ногами и снова смогут заявлять, что «истинная борьба нашего времени ведется между фашизмом и коммунизмом». И в самом деле, руководство Коммунистической партии в подполье решительно призвало своих активистов к борьбе против захватчиков, что сразу же расширило поле деятельности Сопротивления и вовлекло часть его бойцов – пусть совсем небольшую – в вооруженную борьбу.

Действительно, из Москвы французским коммунистам поступали настоятельные указания Коминтерна всеми средствами дезорганизовывать работу военной промышленности и транспорта, доставлявшего на восточный фронт оружие и войска. Подпольная «Юманите» транслировала эти директивы, сначала между строк, а с конца июля все более открыто. Призывы не остались втуне. Значительно усилился саботаж, в частности в департаментах Сена, Нор и Па-де-Кале, где коммунисты традиционно пользовались поддержкой: по данным оккупантов, в июне произошло 54 подобных акта, в июле – 37, в августе – 82 и в сентябре – 162. Подпольщики уже не ограничивались порчей кабелей и проводили более масштабные акции, нередко с использованием взрывчатки, что потенциально представляло для вермахта большую угрозу. Основной мишенью стали железнодорожные пути, в частности, в ночь с 17 на 18 июля в результате подрыва сошел с рельсов поезд в Эпине-сюр-Сене[45]. Другой целью стала экономическая инфраструктура, шахты и опоры линий электропередачи. Больших средств для этого не требовалось. Значительную часть акций под руководством партии осуществили маленькие группы «молодежных батальонов», трудящихся-иммигрантов и Организации особого назначения. Шарль Дебарж, молодой шахтер из горнопромышленного района Па-де-Кале, одну за другой проводил дерзкие, хоть и не всегда успешные акции на железнодорожных путях и линиях электропередачи, ведущих к рудникам.

Как мы видели, 21 августа был сделан еще один решающий шаг, когда на станции парижского метро «Барбес» Пьер Жорж застрелил курсанта Мозера. Это убийство вызвало почти единодушное осуждение в стране, в том числе среди подпольщиков и даже в рядах партии, которая предпочла не брать на себя ответственность. Многие не одобряли подобных покушений на случайных людей, поскольку понимали, что за это придется платить дорогой ценой.

Как и следовало ожидать, оккупанты отреагировали жестко и незамедлительно. Они и прежде не выказывали пощады, но начало вооруженной борьбы вызвало еще большее ужесточение преследований, что нашло проявление в массовых расстрелах заложников; репрессивная машина наращивала обороты, и это вело к увеличению числа смертных приговоров. Немцы ставили целью не столько отвратить реальную угрозу, сколько устроить «превентивный террор» (Гаэль Эйсманн). 10 сентября были расстреляны три первых заложника, 16-го еще десять и двенадцать 20 сентября, после убийства второго немецкого офицера. 16 сентября Кейтель отдал приказ казнить от 50 до 100 коммунистов за гибель каждого немецкого солдата. Прежде оккупантов беспокоили главным образом голлисты. Отныне, в контексте «крестового похода против иудео-большевизма» на востоке, мишенью все чаще становились коммунисты и евреи: начиная с лета, еще до того, как следствие установило причастность членов компартии к вооруженному сопротивлению, именно среди них стали отбирать бо́льшую часть заложников.

Ожесточение Виши

Эта резкая эскалация репрессий была делом не одних только немцев. Аналогичная политика с лета 1941 года проводилась и в Виши. Весной адмирал Дарлан сделал очередной шаг к сотрудничеству с оккупантами. Он провел встречу с Гитлером в Берхтесгадене, а в конце мая подписал Парижские протоколы об оказании Германии логистического содействия в Африке и на Ближнем Востоке. В Сирии это решение привело к братоубийственным столкновениям между армией Виши и англо-голлистскими войсками, в которых последние в июле одержали верх. А во Франции тех, кто продолжал верить в тайное согласие между Петеном и де Голлем, начали одолевать сомнения. К этому добавилось падение уровня жизни и ужесточение карточного режима, сопровождавшееся головокружительным ростом цен, что способствовало подъему недовольства в обществе, которое до тех пор пребывало в замешательстве. Позиции прояснялись быстрее в оккупированной зоне, особенно на севере страны и в Бретани, по причине каждодневных столкновений с захватчиками. Но и на неоккупированной территории отчеты вишистских префектов и перлюстрация писем свидетельствовали о возрождении патриотических чувств под воздействием глубокой враждебности к захватчикам и политике коллаборационизма. В то же время в отношении французов к режиму Виши все более проявлялось недовольство, хотя оно редко выражалось напрямую. Поддержка Национальной революции и внешней политики режима начиная с весны постепенно ослабевала, и процесс этот ускорился летом, особенно после казней десятков заложников. С этого времени стал падать и престиж самого маршала Петена, в донесениях отмечалось, что люди реже упоминали о его авторитете как главы государства, уделяя больше внимания мифу о нем как о чудесном спасителе.

Однако из этого не следует заключать, что массы, относящиеся все более скептически к режиму Виши и враждебно – к оккупантам и коллаборационизму, обращались к Сопротивлению. Общественное мнение по-прежнему было настроено выжидательно: «в выжидании замыкались, находили прибежище, дистанцировались от происходящего», оно пока не переросло в «сочувствие к деятельности Сопротивления» (Пьер Лабори). Многие французы испытывали к событиям амбивалентное отношение, что позволяло примирить разочарование в политике Французского государства и эмоциональную преданность «спасителю». В целом, как отмечает Пьер Лабори, «скромное течение, которое в масштабах общественного мнения пока трудно назвать Сопротивлением… занималось миссионерством» в отсутствие «реального сочувствия среди различных слоев населения».

Хорошо осведомленный об эволюции умонастроений, все более враждебных к его политике, адмирал Дарлан с лета 1941 года предпочел прибегнуть к усилению гонений и репрессий, в частности против евреев (второй «статус евреев» был утвержден 2 июня) и франкмасонов (закон 11 августа требовал публиковать в правительственной газете «Журналь оффисьель» имена обладателей высших степеней). Репрессии против коммунистов не прекращались никогда, но значительно усилились после их первых боевых операций. Для борьбы с ними создавались специальные структуры. В августе была возрождена Особая бригада префектуры полиции. Тогда же, в августе, вишистский режим учредил при военных трибуналах (в южной зоне) и апелляционных судах (в оккупированной) «особые отделы», призванные бороться с деятельностью «коммунистов и анархистов». Следствие велось в спешке, приговоры обжалованию не подлежали и приводились в исполнение немедленно: режим намеревался жестко реагировать на изменение политики коммунистов. 27 августа пятеро судей особого отдела апелляционного суда Парижа приговорили к смерти трех человек, еврея (Авраама Тржебуцкого) и двух коммунистов (Андре Бреше и Эмиля Бастара), арестованных за мелкие правонарушения. На следующий день их гильотинировали. 7 сентября был создан Государственный трибунал с широкими полномочиями, подчиненный исполнительной власти и лишивший подсудимых всех гарантий. 24 сентября по приговору этого Трибунала погибли на гильотине трое коммунистов – Жан Катла, Жак Воог и Адольф Гюйо.

Эта эскалация государственных репрессий была направлена не только против противников режима и тех, кого он объявил «козлами отпущения», но и против части его сторонников. Когда правительство стало на путь откровенного сотрудничества с оккупантами, те, кто еще считал возможным сочетать ненависть к Германии с поддержкой дела «национального возрождения» под эгидой маршала, оказались в затруднительном положении. Дарлан не желал терпеть ни отдельных лиц, ни групп, которые, полагая, будто на них возложена определенная миссия, «объявляют себя верными служителями маршала», но действуют без ведома правительства. Так адмирал стремился утвердить не только авторитет государства, но и свою личную власть. Он жаловался Петену на то, что ему плохо повинуются, обличал «беспорядок в умах» среди правящей верхушки и требовал положить этому конец. Маршал отреагировал, произнеся 12 августа речь, в которой заявил об изменении своей позиции. Отныне он выступал уже не благодушным патриархом, а грозным авторитарным вождем:

Французы, мне предстоит сказать вам важные вещи. Уже несколько недель я чувствую, как во многих районах Франции поднимается дурное поветрие. <…> Слишком часто обращались к моему покровительству, даже вопреки воле властей, чтобы оправдать якобы спасительные затеи, которые на деле представляли собой лишь призывы к нарушению дисциплины.

Два дня спустя от военных и судей потребовали принести клятву верности маршалу лично, наравне с членами правительства и высокопоставленными сановниками, на которых такая обязанность возлагалась еще с января.

Но Дарлан взялся за дело, не дожидаясь выступления Петена. 11 августа он возглавил Министерство национальной обороны и взял под непосредственный контроль армейские разведывательные службы, которым приказал прекратить все контакты с британцами и голлистами. 21 июня по его распоряжению был арестован генерал Коше, а в мае и затем повторно 18 июля – Жорж Лустано-Лако (Наварра), основатель разведывательной сети «Альянс», которая поддерживала все более тесные связи с Англией. Полковника Груссара, одного из руководителей секретных служб, взяли под стражу 15 июля, по возвращении из поездки в Лондон, которую он, однако, совершил с согласия некоторых правительственных чиновников.

Пример генерала Коше наглядно показывает, как репрессии повлияли на воззрения «вишистов-реваншистов» (Джоанна Барас). Недовольный эволюцией внешней политики Виши, которую позволял себе завуалированно критиковать, генерал утратил безоговорочное доверие к Петену и больше не воспринимал всякое его слово как приказ. Вишистские спецслужбы немедленно доложили об этом Дарлану, который счел, что деятельность Коше становится опасной для правительства, и заключил его в тюрьму в Валь-ле-Бене. Коше с негодованием осознал, что отныне оказался вне закона. В той же тюрьме утратил последние иллюзии насчет маршала и Груссар. Разумеется, нарастающие репрессии не обязательно толкали людей к Сопротивлению. Но, продемонстрировав, что реваншисты в Виши пришлись не ко двору, преследования способствовали прояснению их позиций: те, кто, подобно Коше или Груссару, решил продолжать свою деятельность, на собственном опыте узнали, что законные власти теперь не только порицают, но и преследуют за нее. А потому она вполне вписывается в рамки Сопротивления.

Несмотря на огромные трудности и неудачи, летом 1941 года подпольщики добились и определенных успехов, внушавших надежды. На самом деле эти несколько месяцев оказались решающими: развивалась нелегальная пресса, подпольные организации налаживали связи не только друг с другом, но и с Лондоном.

Новое поколение нелегальных газет

Подпольная пресса возникла задолго до лета 1941 года. Мы уже рассказывали о таких изданиях, как «Пантагрюэль», «Вальми» и «Резистанс» в оккупированной зоне. Но к этому первому поколению добавилось – или сменило его – второе: летом, после многомесячной подготовки, появились новые газеты, которым суждена была более долгая жизнь. Так, «Дефанс де ла Франс», издававшаяся в оккупированной зоне, с гордостью указывала под заголовком: «Газета, основанная 14 июля 1941 года». Ее первый номер хоть и был датирован 15 августа, однако выходил дважды: ротапринтный выпуск появился в середине июля, а второй, отпечатанный в типографии, – в середине августа.

В июне появилась «Франс континю». Полиция пребывала в затруднении, называть ли ее «листовкой» или «листком». Но это был именно листок, иными словами, подпольная газета на четырех страницах. Ее издатель, дипломат Поль Пети, в 1940 году уже выпустил несколько листовок. Теперь же он заручился содействием парижского типографа Роже Лескаре и наладил выпуск настоящей газеты. Первый номер планировалось издать еще в феврале, но он увидел свет только в июне. Затем вышло еще одиннадцать номеров, почти все статьи в которых были написаны самим дипломатом. Значение газеты состояло в том, что в ней нашло отражение растущее недовольство французов оккупацией, коллаборационизмом, режимом Виши и маршалом Петеном. «Всякий честный человек должен осознать, – писал Поль Пети в первом номере, – что по отношению к предателям неповиновение является его самой священной обязанностью». И еще одно важное значение «Франс континю»: она стала плодом сотрудничества самых разных людей и тем самым открыла перед ними новые перспективы. В своей типографии в Латинском квартале Роже Лескаре с лета 1941 года выпускал также газету «Пантагрюэль» своего друга Раймона Дейсса, а Раймон Бюргар, основатель и главный редактор подпольного листка «Вальми», писал статьи для издания Поля Пети. «Франс континю» стала не первой подпольной газетой, выходившей под оккупацией, но выпуск подобных изданий говорил о том, что, несмотря на отдельные неудачи, Сопротивление не только продолжается, но и набирает силу.

В неоккупированной зоне на смену «бюллетеням», издаваемым Анри Френе, пришла настоящая газета «Птитз эль де Франс», сначала печатавшаяся на машинке, а затем типографским способом. В августе вместо нее стала выходить «Верите» (Правда). Маленькая группа Эммануэля д’Астье после провала масштабной акции, организованной «Последней колонной» в феврале, также решила издавать газету и отныне сосредоточила на этом все усилия. Первый номер «Либерасьон» датирован июлем 1941 года. За ним в августе последовал второй и в сентябре – октябре третий. Издание газеты принесло известность маленькой группе и знаменовало собой избрание новой стратегии. «Либерасьон» сыграла решающую роль в возникновении, а затем в развитии движения, стоявшего на четких позициях. Не только название издания, но и его подзаголовок, «Руководящий орган сил французского освобождения», подчеркивал, несмотря на толику блефа, стремление вовлечь читателей в свою деятельность:

«Эта газета, – говорилось в начале первого номера, – будет говорить вам правду, которую наше правительство по приказу немцев вынуждено скрывать от вас. Газета укажет вам задачи, возложенные на тех французов, кто не отрекся. А значит, это не просто листок бумаги, а поступок».

Мы видели, до какой степени в первый год после поражения Франции подавленность, изоляция, осторожность и страх удерживали людей от того, чтобы открыться другим. С этой точки зрения издание газеты вызвало глубокие перемены: оно укрепляло уверенность членов первых ячеек, делало их смелее и побуждало выйти за пределы своего узкого круга. Такая открытость вовне проявлялась в стремлении привлекать новых людей, вступать в контакты с другими группами и с теми, чьи голоса протеста звучали на волнах Би-би-си.

Новые горизонты

Даже если точную хронологию установить невозможно, именно к лету 1941 года следует отнести первые контакты между основными группами Сопротивления в неоккупированной зоне. Анри Френе по своей инициативе связался с Франсуа де Мантоном, основателем движения «Свобода», а к середине июля последнему стало известно о существовании Эммануэля д’Астье и «Освобождения». Вскоре все трое встретились. Д’Астье вспоминал, что «первое совещание руководителей трех групп» состоялось в августе или сентябре. На нем было принято решение создать «федерацию групп Сопротивления» с общими центральными органами и «программой-минимум пропаганды и деятельности». Уже 9 августа агент польской разведки сообщал, что организации Сопротивления в неоккупированной зоне установили между собой связь и планируют объединение – залог «последовательной и эффективной деятельности». Однако он уточнял, что «каждое движение желало бы сохранить определенную независимость в том, что касается политических доктрин, и в этой области объединение должно основываться только на программе-минимум, включающей несколько основных пунктов, с которыми согласны все».

В тот же период Эммануэль д’Астье установил полезные контакты с Комитетом социалистического действия (КСД) в лице Даниэля Майера. До войны журналист газеты «Попюлер» (Народная)[46], близкий к Леону Блюму, Майер в марте 1941 года решил объединить своих товарищей-социалистов в южной зоне, чтобы возродить партию в подполье. Д’Астье также нашел общий язык с профсоюзами через Леона Жуо, бессменного генерального секретаря ВКТ с 1909 года и живую легенду рабочего движения, которого вишистский режим поместил под домашний арест.

По мере роста организованности внутри страны перед подпольщиками открывались новые горизонты, и не только на территории Франции. Впоследствии участники этой эпопеи по обе стороны Ла-Манша порой критически вспоминали о своих товарищах за проливом. Каждого заботили прежде всего собственные трудности, и людям непросто было понять чужие проблемы. А потому они охотно порицали других за бездействие, безразличие и некомпетентность. Слишком быстро оказались позабыты надежды, которые сулило установление связи между ними в 1941 году. Но нужно признать, что наладить ее было непросто, что вызвало разочарование и взаимное непонимание, которое сохранялось долгое время.

Во Франции подпольщики искренне хотели связаться с Лондоном. Уже весной 1941 года руководители группы «Свобода» отправили в Британию документы через польские службы, желая продемонстрировать свою серьезность и стремление наладить прямые контакты. В августе те же поляки сообщали, что семь организаций, которые они обнаружили во Франции, в том числе «Свобода», выражают «единодушное желание… установить связь непосредственно с эмиссаром СФС».

В Лондоне идея установления контактов с Францией уже с лета 1940 года неотступно занимала умы тех, кто работал на Би-би-си и в секретных службах. Пасси полагал тогда, будто его организации предстоит координировать действия отдельных людей доброй воли во Франции, чтобы «создать подпольные очаги сопротивления». Лишь через несколько месяцев он осознал, что те, кто стремился активно бороться с оккупантами, не стали дожидаться его указаний и организовались сами, а теперь надеялись получать из Лондона задания и оружие. В феврале 1941 года Пасси уверял британцев, что в оккупированной зоне действуют многочисленные группы, занимающиеся «ненасильственным сопротивлением, саботажем и созданием революционной обстановки». Его служба на расстоянии наблюдала за появлением и развитием новых организаций, в частности «Свободы», заслуги которой подчеркивали в конце августа Жан Форман и Жоэль Ле-Так, два агента, возвратившиеся в Лондон после успешной диверсии на электростанции в Пессаке под Бордо, которую они устроили в июне.

Эмиссары, сумевшие установить первые контакты, выступали за то, чтобы упрочить их и наладить долговременное сотрудничество. В начале сентября «Свободе» удалось отправить своего представителя в Барселону: Самюэль Столяр связался с юристом Рене Кассеном, одним из основателей «Свободной Франции», чтобы проинформировать его о ситуации и попросить поддержки у СФС или британцев. «Нам срочно нужно оружие и взрывчатка, а также радиопередатчики», – подчеркивал Столяр. Но Интеллидженс сервис не посчитала нужным переправить его в Лондон, и он возвратился во Францию, не добившись конкретных результатов. Другим эмиссарам повезло больше. Так, в июле через Танжер и Лиссабон в Лондон прибыл капитан Семидеи (Серве), 50-летний промышленник из Парижа. Он представился посланцем двух подпольных организаций из Северной Африки и уверял, что подобные им действуют «по всей Франции». Он признал также, что ему первому из своих товарищей удалось добраться до Лондона, несколько предыдущих попыток потерпело провал. И попросил срочно направить «агентов-голлистов во Францию и Северную Африку», чтобы быстрее наладить связь. В августе сержант Жан-Пьер Рейнак, внучатый племянник Альфреда Дрейфуса, в конце июля покинувший Марокко, приехал в Нью-Йорк, где вступил в СФС. В своем отчете он писал:

Во Франции есть немало людей, которые на деле хотят бороться с Германией, и ими создано несколько объединений. <…> Однако эти организации действуют словно в безвоздушном пространстве, поскольку, с одной стороны, у них нет никаких контактов с де Голлем, а с другой – никаких возможностей установить их. <…> Необходимо организовать постоянный подпольный пункт поддержки связи и регулярный обмен эмиссарами между силами де Голля и Францией. <…> Сегодня подпольные организации переживают все бо́льшие трудности, и отсутствие взаимодействия с де Голлем вызывает глубокую досаду. Создается впечатление, будто де Голлю не интересно то, что происходит во Франции.

В том же контексте можно рассматривать и поездку Жана Мулена в Лондон через Лиссабон 9 сентября 1941 года. Однако, в отличие от других, этот человек имел немалый политический опыт. Он был не просто префектом, которого вишистский режим сместил в ноябре 1940 года, но и бывшим начальником аппарата Пьера Кота, министра авиации в правительстве Народного фронта. Прежде чем покинуть Францию, Мулен тщательно изучил подполье, прежде всего в неоккупированной зоне. И лично встретился с некоторыми его влиятельными участниками, в частности с Анри Френе, Франсуа де Мантоном и лидерами группы «Освобождение». По прибытии в Лондон Мулен составил подробный доклад, в котором показал политический и боевой потенциал трех основных организаций южной зоны. Кроме того, Жан Мулен, упреждая события, представился их эмиссаром и попросил организовать его возвращение во Францию для того, чтобы как можно быстрее установить прочные связи между «Свободной Францией» и движениями Сопротивления.

Первые миссии

На самом деле голлистскую РС не требовалось убеждать в необходимости этого. В июне – июле 1941 года она заключила соглашение с Управлением специальных операций (УСО), секретной службой, созданной Черчиллем специально для того, чтобы установить контакты с теми людьми на континенте, кто готов был бороться с оккупантами. С тех пор обе службы постарались наладить каналы связи с подпольными группами, чтобы устраивать диверсии и готовить более широкомасштабную операцию в момент будущей высадки во Франции. Эти чисто военные проекты вызвали большой энтузиазм. Их начали проводить в жизнь тем же летом, но первые результаты оказались весьма скромными. Было решено, что с каждой группой вступят в контакт два агента РС с радиопередатчиком, которые будут передавать ей указания и сообщать в Лондон по радио о ее возможностях и потребностях. Во Францию направилось несколько миссий: миссия «Торчер» (Анри Лаби и Жан-Луи Картиньи) в начале июля была десантирована под Каном, чтобы обеспечить связь с неким зажиточным фермером, который дал понять, что возглавляет активную организацию Сопротивления; миссия «Дэстард» (Раймон Лаверде и Андре Алленма) высадилась два месяца спустя в районе Монтро (департамент Луаре), чтобы организовать саботаж вместе с бывшими членами Рабоче-крестьянской социалистической партии парижского региона; миссию «Бартер» (Роже Доннадьё и Этьен Лоран) 10 сентября забросили в район Бордо в целью вступить в контакт с местной организацией Сопротивления. Неудача этих миссий, с которыми РС вскоре утратила связь, не обескуражила ее, и в сентябре она стала готовить новые, организованные по тому же принципу. Однако перед ними уже ставились более амбициозные задачи: Форману и Ле-Таку предстояло возобновить контакты с группами, которые они выявили во время своего первого пребывания во Франции, причем Ле-Таку было поручено работать в Бретани, а Форману – связаться прежде всего со «Свободой», а затем с другими организациями в обеих зонах.

УСО работало не только вместе с голлистской РС, чем занимался ее отдел RF, но и осуществляло собственные проекты силами отдела F. Весной и летом ему удалось внедрить своих агентов во Францию, в первую очередь в неоккупированной зоне. Первым из них стал французский инженер Жорж Беге, который в ночь с 5 на 6 мая высадился с парашютом вместе с рацией в 30 км от Шатору. Ему дали координаты Макса Имана, депутата от департамента Эндр, который стал его главным связным. До конца лета во Францию было десантировано еще два десятка агентов. Одной из их явочных квартир служило жилище Вирджинии Холл в Лионе. Эта 35-летняя американская журналистка, которая неплохо знала французский, немецкий и итальянский языки, обосновалась там в качестве корреспондентки газеты «Нью-Йорк пост». Агенты начали вербовать местных жителей. Радиосвязь с Лондоном была нестабильной, однако вскоре отдел F добился некоторых обнадеживающих успехов: в ночь с 12 на 13 июня Пьер де Вомекур, отправленный во Францию месяцем ранее, получил первую поставку оружия из Англии: два контейнера были сброшены с парашютом в имении его брата Филиппа под Лиможем. В ночь с 4 на 5 сентября Беге организовал первое тайное приземление британского самолета, который высадил агента Джерри Морела и забрал в Англию Жака де Гелиса, одного из руководителей отдела F, прибывшего месяцем ранее с целью рекогносцировки.

Для «Свободной Франции» связи с родиной не ограничивались военной сферой, которой занималась РС. Другие службы стремились установить политические контакты, но эти планы либо рассматривались как второстепенные, либо оказывались нереалистичными из-за нехватки средств. Генри Хок, которому было поручено работать со «Свободной Францией», выступал за налаживание регулярных отношений с организациями Сопротивления в среде рабочих. С этой целью весной он привлек к работе Ивона Моранда́. Этот 27-летний активист христианских профсоюзов был одним из немногих его товарищей, присоединившихся к «Свободной Франции», что открывало перед ним широкие перспективы. Он предложил отправить его на родину, чтобы организовать там сеть подпольных ячеек, призванных «пропагандировать борьбу за свободу». Но столкнулся с прохладным отношением со стороны военных и Политического управления движения: профсоюзы прочно ассоциировались у них с III Республикой, от которой они предпочли бы отмежеваться. Все лето Моранда с нетерпением ждал возвращения во Францию, но его желание осуществилось лишь в ноябре 1941 года.

Политическое управление было образовано в декабре 1940 года с целью создать в стране «организацию „Свободной Франции“, объединяющую прежние или новые политические, общественные, религиозные, экономические, профессиональные, интеллектуальные ассоциации», однако долгое время ему не удавалось осуществить свои планы. Сведения, добытые РС, как будто указывали на то, что возникшие во Франции группы Сопротивления отвергают всякие формы политической деятельности. Это побудило обоих руководителей Политического управления, Гастона Палевского и сменившего его в марте Мориса Дежана, отказаться от опоры на уже действующие во Франции группы и попытаться создать с нуля иерархически выстроенную организацию, которая имела бы делегатов в каждом кантоне и сосредоточилась бы на пропагандистской работе. На практике Управление занималось в основном ведением агитации по радио и распространением листовок. Британские службы не оказывали ему технической поддержки, как РС, однако де Голль запретил обеим службам работать совместно, стремясь провести различие между политической и военной деятельностью. Летом, когда генерал уехал из Англии, это препятствие как будто удалось преодолеть: Серве, прибывший в Лондон в июле, при поддержке Пасси и несмотря на противодействие Хока, добился, чтобы ему поручили Службу деятельности во Франции, которая подчинялась главе генерального штаба и начальнику Политического управления и призвана была координировать работу в стране в сотрудничестве с РС. Серве сразу же взялся за дело, однако генерал де Голль, возвратившийся в сентябре в Англию, положил этому конец, настояв на четком распределении сфер деятельности. Фактически же Политическое управление вновь лишилось возможности работать во Франции – вплоть до июня 1942 года.

Хотя Сопротивление весь первый год своего существования оставалось довольно скромным по своим масштабам, летом 1941 года оно переживало заметный подъем. Конечно, оно оставалось уязвимым перед лицом множества угроз, и следует признать, что такая ситуация сохранялась до самого конца. Разумеется, нельзя сбрасывать со счетов и изоляцию движения, однако растущее разочарование общественного мнения в режиме Виши пусть и не привело пока к более широкой поддержке Сопротивления, все же подтолкнуло многих к борьбе. В то же время движение добилось успехов, побуждавших смотреть в будущее с надеждой: развитие подпольной прессы означало преодоление важного этапа в деле организации и открывало возможности для привлечения новых активистов; контакты между различными группами говорили о стремлении заявить о себе в масштабах всей страны; наконец, несмотря на все трудности, возникла тенденция к объединению усилий групп внутри страны и «Свободной Франции» – те, кто стремился продолжать борьбу, рассматривали инициативы, возникавшие в Лондоне и во Франции, как две ипостаси общего сопротивления врагу.

В поисках легитимности (осень 1941-го – осень 1942-го)

Движение организуется

Своим солидным оформлением этот 11-й номер газеты «Комба» (Борьба), вышедший в июне 1942 года, разительно отличается от размноженных на ротаторе листков, которые распространялись годом ранее. Посвятив всю первую страницу заявлению генерала де Голля, подпольное издание продемонстрировало, что перед ним за полгода открылись гораздо более широкие перспективы. Технический и политический прогресс был налицо. Но еще предстояло совершенствоваться, о чем говорит досадная опечатка в дате издания… А в целом подпольные листки так и не перешли от ремесленного производства (оставаясь рукописными, машинописными, отпечатанными на ротаторе) к промышленному (типографской технике). И те и другие продолжали сосуществовать, и доля кустарных публикаций до самого конца оставалась немалой.

Газета «Комба», № 11, июнь 1942 г.

В период между летом 1941-го и осенью 1942 года, на фоне мирового конфликта, ход которого изменился после вступления в войну СССР, а затем, в декабре 1941 года, США, Сопротивление вышло из состояния неопределенности. В школьных учебниках говорится, что именно тогда оно создало свои структуры. Это верно, но не вполне. Действительно, его организация стала более продуманной и четкой. Но при этом в Сопротивлении, из-за условий борьбы и его собственного характера, всегда присутствовала толика импровизации.

По обе стороны демаркационной линии

На второй год существования движения условия подпольной борьбы в обеих зонах, оккупированной и неоккупированной, оставались различными и их по-прежнему многое разделяло. В северной зоне свирепствовали беспощадные репрессии; суды, нередко организованные оккупантами, следовали один за другим и завершались многочисленными смертными приговорами: десять на процессе Музея человека в феврале 1942 года, семь на суде над коммунистами в Бурбонском дворце в марте[47] и двадцать пять на процессе в Доме химии в апреле[48]. В южной зоне репрессии были не столь жестоки, и в начале 1942 года Френе даже напрямую вел с вишистским министром внутренних дел Пьером Пюшё переговоры об освобождении членов своей группы, арестованных в январе[49]. Отличие было столь разительным, что южная зона сделалась прибежищем для тех, кто «спалился» в северной. Так, Жак д’Андюрен, 26-летний активист коммунистической Организации особого назначения, то есть маленькой команды, которая первой стала совершать покушения на немецких солдат в оккупированной зоне, осенью 1941 года перебрался на юг, спасаясь от полицейских преследований. Там он встретил Пьера и Анни Эрве, также бежавших с севера, которые направили его к д’Астье. Д’Андюрен занялся распространением газеты «Либерасьон». Схожий путь проделал Жак Робер, член «Братства Богоматери». Из Лондона, где в апреле 1942 года вступил в СФС, он был 3 июня заброшен с парашютом в департамент Сона-и-Луара. Лондонская РС, переименованная в Центральное бюро разведки и операций (ЦБРО), видя трудности, с которыми столкнулось «Братство Богоматери», поручило Жаку Роберу спасти сохранившиеся региональные отделения организации и создать в южной зоне их новый центр. На деле это задание привело к образованию отдельной разведывательной сети, мощной, но действовавшей в основном на юге и получившей название «Фратрия». Весьма примечательно, что большинство агентов УСО, засланных во Францию, собрались в южной зоне, хотя должны были работать под оккупацией.

Участники Сопротивления в обеих зонах склонялись к тому, чтобы действовать независимо друг от друга. Активисты из оккупированной зоны сознавали, что их сопротивление более активно, менее политизировано и сопряжено с бо́льшим риском. Жак Леконт-Буане, 34-летний служащий парижского муниципалитета, активно налаживавший связи, откровенно высказал эту мысль после войны, описывая свои чувства по возвращении из южной зоны в сентябре 1942 года:

У меня накопилось немало обид и создалось впечатление, что Лион и Париж разделяет не только демаркационная линия, но и нравственная пропасть, заполнить которую будет непросто. <…> Все здесь легко. <…> Все им по плечу! <…> Решительно, мне следовало возвратиться: я воспринимал в штыки самые безобидные слова; в этой ужасной южной зоне я чувствовал себя не в своей тарелке и со злорадством представлял себе тот день, когда она в свой черед узнает тяжелую поступь оккупантов.

Становится понятно, почему попытки наладить мосты заканчивались ничем.

Мы видели, что Анри Френе удалось распространить свое движение на оккупированную зону благодаря товарищу, капитану Роберу Гедону. В сентябре 1941 года этот последний связался с Жаком Леконтом-Буане. Образованный ими филиал, объединивший несколько различных групп, был разгромлен в феврале 1942 года из-за предательства двойного агента, работавшего на абвер, Анри Девиллера. Сотрудник службы распространения издательства «Ашет», получивший аусвайс для перехода демаркационной линии, Девиллер благодаря столь редкой свободе передвижения занял в организации важное положение. После постигшего группу тяжелого удара Леконт-Буане решил разорвать все связи с движением Френе. Секретариат северного филиала уцелел, и от него отпочковались две многообещающие группы: движение «Борцы Сопротивления», сведения о котором ограничиваются началом 1943 года, и разведывательная сеть, получившая название «Манипула».

С той же невозможностью наладить связь между собой столкнулись движения «Освобождение» в северной и южной зонах. В декабре 1941 года в Лионе состоялось несколько встреч, посвященных обсуждению этой проблемы. Активисты собирались в доме Люси и Раймона Самюэль, позднее известных под фамилией Обрак. В мае у молодой семьи родился малыш, что делало эту пару, добропорядочную во всех отношениях – он инженер, она учительница в старшей школе, – хорошим прикрытием. В январе – феврале 1942 года дискуссия завершилась формальным заявлением о выпуске обоими движениями общей газеты. На деле этого не произошло. Вплоть до оккупации немцами всей территории Франции[50] ситуация в обеих зонах оставалась слишком различной, чтобы единство действий могло иметь место и смысл. Существовали две отдельные подпольные вселенные.

Контрпропаганда

Структурирование, совершенствование, улучшение – эти слова подразумевают, что движение достигло зрелости. Правильнее было бы сказать, что Сопротивление постоянно приспосабливалось к меняющейся ситуации, восстанавливало свои кадры, страдавшие от репрессий, по возможности налаживало пути сообщения и укрепляло связи с Лондоном. Группы, возникавшие на протяжении этих месяцев, преобразовывались и готовились к бою. В докладе, который Жан Мулен составил в сентябре 1941 года, используются понятия «группы» и «движения». Но постепенно второе стало употребляться все чаще, ибо оно подразумевает одновременно и саму организацию, и динамику ее развития.

Движения старались привлечь и обучить как можно больше новых активистов, чтобы иметь возможность влиять на общественное мнение. Между летом 1941-го и осенью 1942 года самые заметные изменения произошли в сфере пропаганды-распространения: она усовершенствовалась, придала движениям вес, которого им так недоставало, чтобы вовлекать людей в свою орбиту, – одним словом, стала их становым хребтом. В том, что касалось повседневной активности, подпольные газеты, распространение которых требовало распределения задач, способствовали структурированию организаций.

Подчас движение возникало вокруг газеты, как в случае «Освобождения-Север». Одноименный нелегальный листок, издаваемый одним человеком, Кристианом Пино, начал выходить в декабре 1940 года тиражом всего семь экземпляров, а группа широко развернула свою деятельность лишь с ноября 1941 года, опираясь на социалистов и профсоюзных активистов из ВКТ и ФКХТ.

Некоторые движения, в частности в северной зоне, представляли собой исключение из общего правила, поскольку не сосредоточивали свою деятельность на контрпропаганде. Например, Военная и гражданская организация, возникшая в Париже в декабре 1940 года в результате объединения Французской бригады борьбы за возрождение Жака Артюи и группы под руководством Максима Блок-Маскара, связанной с Конфедерацией работников умственного труда. Действуя в основном в среде буржуазии и офицеров запаса, движение объединяло главным образом патриотов, германофобов и – по крайней мере\, поначалу – сторонников маршала. Оно не издавало своей газеты, однако в июне и сентябре 1942 года выпустило «Наказы – Исследования за французскую революцию», по аналогии с наказами 1789 года[51]. Группа «Борцы за освобождение», созданная летом 1940 года инженером Морисом Рипошем, бывшим летчиком-истребителем Первой мировой, придерживалась еще более правых взглядов и также не имела своего печатного органа. Что касается организации «Борцы Сопротивления», возникшей, как отмечалось выше, зимой 1942 года на обломках разгромленного северного филиала движения «Борьба», то она сосредоточилась главным образом на военизированной и разведывательной деятельности.

Появление новых нелегальных изданий на протяжении лета 1941 года свидетельствовало о подъеме движения.

«Дефанс де ла Франс», чей первый номер вышел в августе 1941 года по инициативе студентов Сорбонны Филиппа Вианне, Робера Сальмона и Элен Мордкович, способствовала привлечению в группу новых людей, занимавшихся изданием и распространением этой нелегальной газеты. К июню 1942 года ее тираж достиг десяти тысяч экземпляров. Благодаря финансовой помощи промышленника Марселя Лебона группа смогла приобрести печатное оборудование и наладить работу нескольких независимых подпольных типографий. Первые номера газеты печатались на ротапринте, установленном в подвале Сорбонны. Располагая гораздо более скромными средствами, «Вуа дю Нор» к сентябрю 1942 года достигла тиража 2500 экземпляров.

В южной зоне через несколько месяцев после «Либерасьон», в декабре 1941 года, начали выходить газеты «Франтирёр» и «Комба». Публикаторы этих новых изданий, чьи названия говорили сами за себя, стремились выпускать их по возможности регулярно и распространять как можно шире. В этой связи пример «Франтирёра» весьма показателен. Возникшая в Лионе осенью 1940 года маленькая команда «Франция-Свобода» получила существенную поддержку со стороны Жан-Пьера Леви, менеджера из Эльзаса, бежавшего от оккупантов в этот город. Группа активно занималась контрпропагандой и в декабре 1941 года основала газету «Франтирёр». Издание объявило себя «ежемесячным по мере возможности и милостью полиции маршала», как с юмором возвещала его шапка. Неоценимую помощь в его публикации оказывал профессиональный печатник Эжен Понс, а весной 1942 года удалось привлечь к сотрудничеству Жоржа Альтмана, журналиста газеты «Прогре де Лион» (Лионский прогресс), который вскоре сделался главным редактором «Франтирёра». О значении газеты говорит то обстоятельство, что она дала имя целому движению. Тогда же, в декабре 1941 года, стал выходить и «Комба», печатный орган движения «Национальное освобождение», возникший в результате объединения редакций подпольных листков «Верите» и «Либерте».

Издание нелегальной газеты всегда начиналось кустарным способом. Первый номер «Либерасьон» в южной зоне удалось выпустить в количестве пять тысяч экземпляров благодаря содействию сотрудников клермон-ферранской газеты «Монтань» (Гора). К ноябрю 1942 года тираж вырос до 20 тысяч. Из шести тысяч экземпляров первого номера «Франтирёра» около тысячи оказались такого плохого качества, что их пришлось выбросить. Между январем и апрелем 1942 года тираж листка колебался от 15 до 20 тысяч, а в ноябре достиг 30 тысяч. Этим цифрам можно доверять, поскольку издание газеты становилось делом профессионалов и требовало настоящей бухгалтерской отчетности. Подпольные типографии множились благодаря содействию издателей и печатников. Так, за выпуск «Либерасьон» вплоть до своего ареста в сентябре 1942 года отвечал Эдуард Эни, секретарь профсоюза издательских работников, входящего в ВКТ, который привлек к работе своих товарищей-типографов.

Тиражи возросли еще больше благодаря хитроумному приему, который независимо друг от друга придумали Жюль Мерийон из «Либерасьон» и Андре Болье из «Комба». Переправлять газеты в чемоданах по южной зоне становилось все опаснее, и идея заключалась в том, чтобы с помощью техники фотогравюры перенести изначальную матрицу верстки на цинковые доски, которые затем передавать в подпольные типографии на местах. Кроме того, такой метод позволял менять формат издания и при необходимости уменьшать его. Отныне с тем же количеством бумаги, но с меньшим риском можно было печатать и распространять больше газет. Издательские мощности выросли, пусть относительно, но теперь требовалось найти распространителей.

Распространение нелегальной прессы – обращение ко всему обществу, и шаг этот требовал не только решимости, но и осторожности. До какой степени можно было открыться другим? Однозначного ответа нет. Не подлежит сомнению лишь то, что контрпропаганда ширилась месяц за месяцем, словно масляное пятно на промокательной бумаге. Находки, сделанные во время обысков оккупантами и французской полицией, подтверждают это: подпольные листки обнаруживались все дальше и дальше от крупных городов.

Издания довоенных политических партий развивались своим, особым путем. У ФКП такой метод борьбы, как контрпропаганда, всегда занимал центральное место в политической стратегии. Коммунисты, готовые к любой неожиданности, использовали все технические возможности одновременно: ротатор служил потребностям момента, а типографии большими тиражами печатали тексты общей значимости. «Юманите», нелегально выходившая с 1939 года[52], выпускалась типографским способом лишь от случая к случаю; большинство ее номеров печатались на машинке и переносились на ротапленки, которые затем рассылались подпольным «центрам», занимавшимся тиражированием. Подобная организация обеспечивала публикацию до 200 тысяч экземпляров. Различные версии «Авангарда», молодежной партийной газеты, также печатались на ротаторе. Зато журнал «Кайе дю большевисм» (Тетради большевизма), предназначенный для идеологической подготовки партийных кадров, выходил в типографии. Издания Национального фронта[53], созданного для вовлечения в коммунистическое движение отдельных категорий людей (молодежи, рабочих, крестьян, юристов, медиков и др.), публиковались различными способами. На ротаторе размножались преимущественно местные листки, а также издания, адресованные работникам науки и искусства. Таким был «Юниверсите либр» (Свободный университет), основанный философом Жоржем Политцером, германистом Жаком Декуром и физиком Жаком Соломоном; с ноября 1940-го до конца 1942 года вышло 78 номеров. Или журнал «Летр франсез» (Французская словесность), первый номер которого появился в сентябре 1942 года; в его издании также участвовал Жак Декур, на этот раз вместе с Жаном Поланом[54].

Социалистам не просто было оправиться от катастрофы 1940 года, которая до основания потрясла партию[55]. Комитет социалистического действия в оккупированной зоне (КСД-Север) стал выпускать свои нелегальные листки уже в конце 1940 года, но на юге подготовительная работа потребовала больше времени. Газета КСД-Север «Сосьялисм э либерте» (Социализм и свобода) выходила с декабря 1941 года. В южной зоне 15 мая 1942 года возобновился выпуск «Попюлер» на двух листах, отпечатанных на ротаторе; газета символически приняла прежнее название и нумерацию: «26-й год издания, № 6329, центральный орган Социалистической партии СФИО[56]». Издание выходило ежемесячно и – до конца 1942 года – небольшим тиражом.

Время «служб»

Одновременно с развитием того, что в движении называлось пропагандой-распространением, возникали и другие «службы» – понятие утвердившееся, но обманчивое. Ибо речь шла не об администрации, а о структурах, которые создавались по мере возможности, подручными средствами. Необходимость диктовала свои правила, и возникавшие «службы» отвечали насущным потребностям момента, за исключением военизированных групп, которые формировались специально как резерв для подготовки будущих акций. Каждое подразделение с нуля, шаг за шагом искало, изобретало необходимые ему средства.

Так, изготовление поддельных документов началось с имитации печатей, ставившихся на чистые удостоверения личности, которые можно было купить в писчебумажных магазинах. Со временем удалось наладить производство бумаг, способных выдержать проверку в полиции. Удивительным образом основной трудностью, с которой столкнулось это предприятие, стала сама мысль о фальсификации. В обычные времена те, кто занимался подобными подделками, не только преследовались по закону, но и вызывали единодушное осуждение всего общества. Активист движения «Освобождение-Юг» Жан Жансен, умелый гравер, поначалу копировал немецкие документы, которые позволяли военнопленным покидать лагеря. Затем он перешел к изготовлению поддельных удостоверений личности, но для этого ему пришлось преодолеть сомнения морального порядка: заниматься «фальсификациями» ему было неловко. Выход за рамки закона для многих стал поистине непростым делом…

Социальная служба, названная так, поскольку оказывала помощь участникам Сопротивления, подвергавшимся преследованиям, и их семьям, подразумевала деятельность (навещать узников и их родных, относить передачи и пр.), которая требовала хладнокровия и организованности. Эту работу чаще всего брали на себя женщины: подпольное общество так и не освободилось от традиционных гендерных стереотипов.

Хладнокровие и организованность требовались и боевым группам – маленьким командам, которые сосредоточились на организации покушений и диверсий. Помимо коммунистического сопротивления, отдельные участники которого, как мы видели, перешли к вооруженной борьбе летом – осенью 1941 года, одним из зачинателей создания боевых групп стал 35-летний адвокат, активист «Аксьон франсез» Жан Ренувен. В Монпелье[57] этот участник группы «Свобода» срывал коллаборационистские плакаты и громил газетные киоски. Когда возникло движение «Борьба», Ренувен предложил Анри Френе создать боевые группы. Назначенный в 1942 году руководителем всех военизированных структур движения, он колесил по южной зоне, вербуя, организуя и лично инструктируя добровольцев, которым предстояло совершать показательные акции. Его «боевым крещением» стал в июле подрыв штаб-квартир коллаборационистов в нескольких городах одновременно.

Все эти действия позволили первым группам Сопротивления преодолеть изоляцию и установить более тесные связи друг с другом.

Объединение

Выпуск подпольной прессы позволил ее издателям осознать, что они не одиноки в своей борьбе. Из газет группы узнавали о существовании друг друга. В Лионе, как мы видели, летом 1941 года состоялась первая встреча руководителей «Освобождения», «Франтирёра», «Национального освобождения» и «Свободы». В результате переговоров две последние группы решили объединиться в движение «Французское освобождение», вскоре принявшее название своей газеты «Комба» – «Борьба». «Франтирёр» и «Освобождение» воздержались от слияния, отчасти из-за того, что их руководители дорожили своей автономией, отчасти по причине сомнений, которые вызывала у них идеологическая направленность «Свободы» и тем более «Национального освобождения».

Таким образом, осенью 1941-го и в начале 1942 года начались объединительные процессы. Но первое время они шли непросто. Продолжали возникать новые группы. Наиболее заметной было «Христианское свидетельство», созданное отцом Шайе, Анри де Любаком, пастором Роланом де Пюри и интеллектуалами-христианами Робером д’Аркуром, Жозефом Уром и Андре Мандузом. Группа заявила о себе в ноябре 1941 года, нелегально издав 17-страничную брошюру «Франция, берегись утратить свою душу!». До ноября 1942 года вышло шесть ее выпусков. Появились и другие группы, получившие не столь громкую известность, например «Повстанец», основанная в Лионе в конце 1941 года Мари-Габриэлем Фюжером, генеральным секретарем Ронского отделения Рабоче-крестьянской социалистической партии, которая с марта 1942 года издавала одноименную газету «Энсюрже»[58]; «Освобождать и объединять», созданная в Тулузе в конце 1941 года социалистами и католиками под влиянием итальянского беженца-антифашиста Сильвио Трентина; сеть Фромана и группы Вени, руководимые социалистами и действовавшие преимущественно в Марселе и Тулузе. Все эти организации, оказавшиеся в тени более известных движений, а также Коммунистической и Социалистической партий, позволили Сопротивлению, с одной стороны, распространить свое влияние, а с другой – получить более широкую поддержку.

Как мы увидим далее, начиная с 1942 года помощь со стороны «Свободной Франции» укрепляла позиции движений Сопротивления, прежде всего в южной зоне («Борьбы», «Франтирёра» и «Освобождения»). Таким образом, в подпольном мире в более выгодном положении оказались те организации, которые возникли раньше. Они постепенно присоединяли к себе более скромные группы, которым было непросто развиваться. Так, «Реконкиста», созданная Альбаном Вистелем в департаменте Вьенна, влилась в движение «Освобождение-Юг» в сентябре 1941 года, когда ее лидер по здравом рассуждении осознал, что сфера деятельности его весьма ограниченна. Военная и гражданская организация поглотила такие группы, как «Армия добровольцев» и «Батальоны смерти». Движение, получившее впоследствии название «Борьба», возникло, как мы видели, в результате слияния «Национального освобождения» и «Свободы». Иными словами, логика развития Сопротивления требовала объединения входивших в него групп.

Центр и периферия

Чтобы структурировать свои «службы», ведущим движениям пришлось выстроить определенную иерархию. В каждом из них образовался Центр, объединявший людей, которые им руководили, и их добровольных соратников. В движении «Освобождение-Юг» на протяжении всей его деятельности численность Центра, включавшего в себя руководителей служб и лидера в национальном масштабе, их помощников, связных и тех, кто служили «почтовыми ящиками», никогда не превышала 100 человек; его структура постоянно менялась.

Перед центральным ядром, возникшим в каждом движении, стояла задача организовать деятельность на местах – так возникли региональные секции. В южной зоне «Борьба» скопировала административное деление Французского государства на шесть регионов: Р1 (Лион), Р2 (Марсель), Р3 (Монпелье), Р4 (Тулуза), Р5 (Лимож[59]) и Р6 (Клермон-Ферран). Аналогичную структуру избрали «Освобождение» и «Франтирёр», впоследствии создавшие и департаментские секции. Северная зона также разделилась на шесть регионов: А (север Франции), Б (юго-запад), Ц и Д (восток), М (запад) и П (Париж и окрестности).

Подобное пирамидальное устройство не должно вводить в заблуждение. Движения не подчинялись строгой иерархии и не действовали административными методами, как можно было бы предположить. Это обстоятельство подчеркивает Паскаль Копо, влиятельный лидер Сопротивления:

В нашем распоряжении имеется <…> гораздо больше свидетельств руководителей, чем рассказов о работе на местах. Мы, лидеры, более или менее представляли, чего хотим, в каком духе и какими методами следовало осуществлять общее руководство. Но гораздо меньше нам было известно о том, до какой степени оно влияло на конкретные события и в какой мере действительность отвечала нашим организационным схемам. Лишь историк сможет выявить все тонкости того, что в целом представляло собой одну из важнейших проблем подполья – взаимосвязи между стихийностью и руководством.

На региональном и департаментском уровнях оставалось поле для маневра, однако личность руководителей во многом определяла характер низовых организаций. Например, Арман Дютрекс (Вернёй), 41-летний лиможский предприниматель в сфере электроснабжения, на которого работало четыре сотрудника, был активистом СФИО и франкмасоном: вплоть до своего ареста 17 апреля 1943 года он формировал сектор Р5 движения «Освобождение-Юг» по своему образу и подобию, привлекая в организацию преимущественно социалистов, профсоюзников и масонов. В итоге в феврале 1943 года офицер связи ЦБРО Поль Шмидт так охарактеризовал активистов из Лиможа:

Им свойственна избирательность весьма любопытного свойства: все они франкмасоны. Руководитель этого региона заявлял <…> что его интересуют лишь франкмасоны, а всех остальных он направляет в другие движения.

Со своей стороны, сообщая д’Астье о ситуации на местах в начале июня 1943 года, Паскаль Копо заявлял: «Арест Вернёя даст по крайней мере то преимущество, что позволит превратить его сектор из междусобойчика в более широкую организацию». Столь резкое высказывание свидетельствует о конфликте между волей Центра и властью местного руководителя, который определял деятельность и состав активистов по своему усмотрению. «Коллега» Дютрекса, глава сектора Р5 движения «Борьба» Эдмон Мишле, воинствующий католик, живший не в Лиможе, а в Бриве[60], расставлял свои сети в других угодьях…

И все же Центр обладал определенной властью, поскольку отвечал за пропаганду-распространение и распоряжался финансами. Однако формировавшаяся иерархия основывалась не только на повиновении, как бывает в государственной или военной структуре. Впрочем, нередко люди одновременно с участием в движении работали в партии или профсоюзе, которые поддерживали Сопротивление, например в СФИО и профцентрах ВКТ и ФКХТ. Иначе обстояло дело с коммунистами. Структура их партии была строго иерархической. Центральным аппаратом руководил Жак Дюкло, освобожденный партийный работник с 1924 года, который поддерживал постоянный контакт с Коминтерном и Москвой. Череда провалов в первые месяцы 1942 года нанесла большой ущерб организации. Летом того же года ее секретарем стал Огюст Лекёр, бывший боец интербригад в Испании и руководитель забастовки шахтеров в департаментах Нор и Па-де-Кале в мае – июне 1941 года. Он установил суровую дисциплину, разделив членов партии на всех уровнях на «тройки», каждая из которых знала лишь одного вышестоящего руководителя; такая структура представляла собой четкую иерархическую пирамиду. Лекёр поддерживал контакты с ответственными за регионы, каждый из которых обеспечивал связь с департаментами. Территориальное разграничение сопровождалось разделением задач: на каждом уровне, от деревни и завода до региона, коммунистическое руководство состояло из трех человек: политического руководителя, технического уполномоченного (обеспечивавшего издательскую деятельность, фальшивые документы, оружие и пр.) и ответственного за кадры, который наблюдал за активистами и выяснял причины арестов. По аналогичной схеме строилась деятельность по различным секторам: подпольные профсоюзы, Франтирёры и партизаны (ФТП), Национальный фронт, женские и студенческие объединения, трудящиеся-иммигранты и др. Только ФКП располагала централизованной организацией, действовавшей на всей территории страны, что позволяло переправлять в другие места активистов, которым угрожал арест. Но не все покорно следовали руководящим указаниям. Вопреки мнению партии, Шарль Дебарж отказался покидать Па-де-Кале. Он предпочел продолжать работу вместе с товарищами, которых знал, пока в сентябре 1942 года не был убит немцами.

Хотя организации Сопротивления по мере развития создавали собственные структуры и выстраивали внутреннюю иерархию, они продолжали сталкиваться с серьезными трудностями.

Из подручных средств

Летом 1942 года движения Сопротивления все еще оставались немногочисленными и, по крайней мере в южной зоне, им приходилось прикладывать огромные усилия, чтобы привлечь на свою сторону общественное мнение. Но они располагали слишком малыми средствами – Сопротивление было небогато. Об этой важной стороне деятельности сведений сохранилось немного. Известно лишь, что группы со своими скудными возможностями выкручивались как могли, не ведя бухгалтерской отчетности. То, что можно с некоторой натяжкой назвать их бюджетом, формировалось благодаря щедрости бескорыстных друзей, у которых «брали взаймы», а если повезло, находили обеспеченных спонсоров. Промышленник Марсель Лебон и бизнесмен Альбер Коан (обоим шел шестой десяток) безвозмездно финансировали благое дело: первый – газету «Дефанс де ла Франс», второй – «Либерасьон», выходившую в южной зоне. Альбер Коан был не только меценатом, но и принимал непосредственное участие в борьбе, создав ячейку «Освобождения» на Лазурном берегу. Однако ему пришлось покинуть ее из-за стесненных обстоятельств. В июне 1943 года в Лондоне он рассказал представителям голлистских секретных служб: «Последнее время мой регион обходился мне в 30, 40, 50 тысяч каждый месяц».

Отчет, составленный Жаном Муленом для «Свободной Франции» 21 октября 1941 года, также свидетельствует о денежных затруднениях, с которыми сталкивались известные ему организации. Мулен делал пессимистичный вывод об их положении: «Ни одна из этих организаций не располагает сколько-нибудь серьезными финансовыми возможностями. Самые богатые, редакции „Либерте“ и „Птитз эль“, едва обеспечивают регулярный выпуск своих газет. Сегодня нехватка денег является основным препятствием на пути развития этих движений». От их имени бывший префект просил оказать им помощь: «Для начала три миллиона в месяц для трех движений; к концу года эту сумму следует удвоить».

Жан-Пьер Леви, руководитель «Франтирёра», рассказывал, что зимой 1940/1941 года постоянно страдал от голода и за год похудел на 11 килограммов. Что до Эммануэля д’Астье, то в мае 1942 года он с горечью констатировал:

Вопреки тому, что мы думали поначалу, деньги для подпольной работы не только нужны, но и насущно необходимы. На протяжении полутора лет организация вынуждена была побираться и влачила самое жалкое существование.

Крайняя бедность Сопротивления на его раннем этапе позволяет лучше понять жизнь этого странного мира. Сегодня, в начале XXI века, когда золотым правилом публичной политики является определение имеющихся экономических возможностей, трудно представить себе сообщество, которое, несмотря на скудость средств, необходимость импровизировать, дилетантизм, пренебрежение отчетностью, чаще всего успешно добивалось своих целей. Размышляя после войны о развитии движения «Борьба», Клод Бурде справедливо отмечал: «Чтобы преуспеть в подобном деле, требовался почти фантастический оптимизм и способность абстрагироваться от действительности».

Креативность стала не просто особенностью участников Сопротивления, а насущной необходимостью, позволявшей избегать торных дорог и расхожих примеров. Оно могло существовать лишь как творческая, обновляющая сила: «Каждый участник подпольной организации во Франции должен был придумывать пути ее развития, чаще всего эмпирическим путем, в неведомых прежде обстоятельствах» (Паскаль Копо).

Склонность руководителей движения описывать в максимально подробных и убедительных отчетах в Лондон его хорошо смазанные механизмы и службы со строго разграниченными полномочиями не отражала в полной мере реальности на местах. В целом Сопротивление постоянно пребывало в состоянии неустойчивого равновесия. В подобных условиях контакты с теми, кто продолжал борьбу в Англии, имели определяющее значение для упрочения движения внутри страны.

Сближение

За последние 25 лет изучение истории Сопротивления существенно обогатилось в результате новых находок и рассекречивания архивов времен войны, и это позволило подвергнуть сомнению некоторые факты, ранее считавшиеся твердо установленными. Документ, воспроизведенный здесь, был опубликован в 1954 году в приложении к первому тому «Военных мемуаров» генерала де Голля[61]. Он представляет огромную важность, поскольку удостоверяет, что 24 декабря 1941 года лидер «Свободной Франции» назначил Жана Мулена своим «делегатом» в неоккупированной зоне и поручил ему обеспечить «единство действий всех тех, кто сопротивляется врагу и его пособникам»[62]. В общем, этот документ лучше всего свидетельствует о той важности, которую генерал в начале зимы 1941 года придавал отношениям с участниками Сопротивления во Франции.

Рукописный текст, представленный здесь, хранится в фонде де Голля в Национальном архиве Франции среди документов, преимущественно отпечатанных на машинке, в которые генерал вносил правки от руки, готовя их последующую публикацию. Однако все указывает на то, что этот мандат не был написан в 1941 году: маленький формат (21 × 13,5 см), наличие бланка, использование настоящего имени Жана Мулена, отсутствие пометки о секретности, необходимой для такого рода бумаг, и подписи. Кроме того, в отличие от всех прочих документов, которые имеют отношение к описываемым в настоящей главе событиям, ни одной копии или другой версии этого мандата во французских и английских архивах не обнаружено.

Служебное предписание Жана Мулена, Лондон, 24 декабря 1941 г.

Генерал де Голль, вспомнив впоследствии, что перед отъездом Жана Мулена во Францию дал ему письменные полномочия, в феврале 1954 года попросил секретные службы отыскать следы этого документа. Вероятнее всего, оригинал не нашелся, а генерал спутал его с теми, которые подписывал в ноябре 1941-го или в феврале 1943 года, и решил восстановить его по памяти. Но память, как известно, может быть обманчива, и на деле все происходило несколько иначе, чем позволяет предположить публикация этого мандата.

Необходимая связь

Идея о срочном установлении контактов между теми, кто по обе стороны Ла-Манша не желал смириться с поражением, к концу лета 1941 года разделялась многими. Но пришлось ждать еще несколько месяцев, чтобы она обрела конкретное воплощение.

Для участников Сопротивления во Франции, которые напрягали все силы ради развития своих подпольных организаций, это во многом было вопросом выживания: каждый мечтал получить из Англии деньги и оружие, которые помогли бы расширить поле деятельности. Те, кто вынужден был изготовлять самодельные бомбы или искать заржавевшие пистолеты в сточных канавах, прекрасно сознавали, что вооружения made in UK[63] позволили бы им действовать гораздо эффективнее. Однако в отношении «Свободной Франции» еще сохранялась определенная сдержанность. Так, в декабре 1941 года издатели газеты «Комба», не вполне освободившиеся от вишистского дискурса, заявляли в ее первом номере: «Мы заранее предвидим упреки, которые адресуют нам дураки и предатели. Нас обвинят в голлизме, коммунизме, иудаизме и англофилии». Другие, более приверженные наследию Республики, сохраняли недоверие к генералу, чей политический проект расценивали неоднозначно. И тем не менее намечалась четкая тенденция: большинство не смирившихся с поражением стремились установить контакты с Лондоном, а многие из них – со «Свободной Францией». «Пусть будет разумный голлизм, – заметил д’Астье в мае 1942 года, – раз уж без голлизма не обойтись». Де Голль произвел сильное впечатление своим откровенным призывом 18 июня 1940 года. Голоса французских радиодикторов Би-би-си, даже если во Франции никто и не догадывался, что некоторые из них не во всем согласны с генералом, поддерживали в людях надежду. Среди тех, кто вступил в Сопротивление, многие мечтали и даже пытались присоединиться к СФС. Во Франции активисты, стремившиеся привлечь на свою сторону людей доброй воли, прекрасно понимали, что будут внушать больше доверия, если заявят о своих связях с Лондоном. «Мы лжем, потому что так надо, – признавал Альбан Вистель, руководивший группой «Реконкиста» в департаменте Вьенна, – иначе все бесповоротно впали бы в отчаяние». В конечном итоге участники Сопротивления стали пытаться наладить связь с Лондоном. Те, кто наиболее враждебно относился к проекту генерала, предоставляли себя непосредственно в распоряжение британцев. Однако ярый антиголлизм такого человека, как генерал де Ла-Лоранси, который хотел объединить Сопротивление под своим руководством и ни в грош не ставил «человека 18 июня», вынудил лидеров ведущих движений порвать с ним.

Связь с борцами внутри страны представляла жизненную важность и для «Свободной Франции». В военной сфере РС рассчитывала упрочить связи, которые установила летом. В сфере политической де Голль, который стремился утвердить себя как лидера Франции в войне, был заинтересован в том, чтобы группы внутри страны, не желавшие смириться с поражением и пропагандировавшие в подпольной печати свои взгляды, признали его авторитет. Осенью 1941 года настало время вместо туманных проектов предложить настоящий план деятельности. Об этом лидер «Свободной Франции» без обиняков заявил англичанам 8 октября:

Генерал де Голль и Французский национальный комитет[64] считают, что им надлежит осуществлять действенное руководство Сопротивлением на территории Франции, оккупированной врагом или находящейся под его контролем.

Покушения на немецких солдат, ответные репрессии оккупантов и вызванное ими негодование заставляли опасаться преждевременного выступления, которое было бы потоплено в крови. Де Голль считал необходимым сохранять контроль над ситуацией. 23 октября он заявил на волнах Би-би-си:

Существует военная тактика. <…> Все бойцы, как внутри страны, так и за ее пределами, должны неукоснительно следовать приказам. А сегодня мой приказ для оккупированной территории – не убивать немцев в открытую. <…> Как только мы окажемся способны перейти в атаку, вы получите необходимые указания. До тех пор – терпение, подготовка, решимость.

Кроме того, де Голль осознавал свое шаткое положение на международной арене. Британское правительство отказывалось видеть в нем лидера Франции в войне, а президент США, вступивших в конфликт в декабре 1941 года, не признавал его демократическую легитимность. А потому генералу было крайне важно показать, что французы, участвующие в подпольной борьбе, поддерживают его.

Создание Центрального бюро разведки и операций

Не все в «Свободной Франции» придавали одинаковое значение подпольному фронту внутри страны. Большинство свободных французов хотело сражаться в войсках, и для самого де Голля, вынужденного выступать в роли арбитра, первоочередной задачей было сформировать максимальное число воинских частей, располагая весьма ограниченными силами. Разумеется, больше всех за развитие деятельности во Франции ратовали секретные службы. Поскольку целью являлось возвратить Францию к участию в мировой войне[65], а «Свободная Франция» не располагала достаточными ресурсами для создания крупных соединений, которые имели бы решающее значение для ведения регулярных боевых действий, руководители разведки полагали, что именно в подпольной борьбе на территории Франции действия СФС могут оказаться наиболее эффективными.

Службы, которым поручалась связь с участниками Сопротивления во Франции, в начале осени 1941 года были реорганизованы. В конце сентября де Голль учредил Французский национальный комитет – новый шаг к созданию правительства военного времени с целью противопоставить его вишистским властям и со временем заменить их в качестве легитимного руководства страны. Отныне за военизированные акции отвечала РС, в январе 1942 года переименованная в Центральное бюро разведки и боевых операций (ЦБРБО), которое было непосредственно связано с личным штабом генерала де Голля. Политической деятельностью стал заведовать Комиссариат внутренних дел (КВД), который возглавил Андре Дительм, 45-летний инспектор финансов, в 1938–1940 годах служивший начальником аппарата министра колоний Жоржа Манделя, а в августе 1941 года присоединившийся к «Свободной Франции». По возвращении из Африки де Голль решил четко разграничить полномочия обоих ведомств. Но когда КВД не удалось развернуть во Франции широкомасштабную работу, возникла необходимость пересмотреть это решение и подчинить политику нуждам войны. Англичане не хотели помогать де Голлю вести политическую деятельность во Франции, а Дительм не обладал необходимыми для этого качествами. Участники Сопротивления внутри страны страдали от отсутствия координации между КВД и ЦБРБО, и у них создавалось впечатление, что «Свободной Франции» не хватает последовательности. Так, на связь с депутатом-социалистом из департамента Рона Андре Филипом, членом Лионского отделения «Освобождения-Юг», одновременно вышли агенты КВД и ЦБРБО, причем каждый представился «специальным посланником генерала де Голля». В итоге этот последний, осознав, что решение о разделении полномочий оказалось неудачным, в июне 1942 года поручил Пасси организацию всех тайных операций во Франции. Тогда же ЦБРБО получило название ЦБРО (Центральное бюро разведки и операций). Отныне часть военных ресурсов, предоставляемых в его распоряжение британскими службами, выделялась на политическую деятельность. В конце июля эта реорганизация завершилась назначением Андре Филипа, незадолго до того вывезенного из Франции, руководителем КВД. В отличие от своего предшественника он при организации деятельности на территории страны предпочитал опираться на техническую экспертизу, предоставляемую ЦБРО. Теоретически ведомство Пасси являлось органом, исполнявшим приказы личного штаба де Голля в военной сфере и предписания КВД в сфере политической. На практике именно Пасси, его заместитель Андре Манюэль, а затем и Пьер Броссолет, с которым мы познакомимся далее, в значительной мере руководили обоими этими направлениями работы во Франции.

Движения и сети

Характер отношений с Лондоном возникших во Франции сетей и движений различался. Поначалу безоговорочное предпочтение отдавалось первым. Сеть, малочисленная, строго структурированная и подчиненная иерархии наподобие армейской, представляла собой тип организации, ставившей перед собой четкие цели, чей штаб находился за пределами страны, чаше всего в Лондоне. Так действовали группы, собиравшие разведывательные данные и организовывавшие побеги, которые работали непосредственно на британцев («Альянс») или на «Свободную Францию» («Братство Богоматери»). В отношениях этих сетей со своими штабами иногда возникало непонимание или напряженность, но вопрос о субординации даже не ставился.

В 1941 году подобный принцип по идее должен был распространиться и на другие сферы деятельности. Планы, составленные в Лондоне, исходили из того, что связанные с британцами группы Сопротивления по другую сторону Ла-Манша преобразуются в сети. Отдел F УСО, которому требовалась военное, а не политическое содействие, остался верным этому принципу работы с сетями под жестким руководством его агентов на местах. Их назвали сетями Бакмейстера, по имени офицера, который возглавлял отдел F в Лондоне с сентября 1941-го до 1945 года. Первые контакты нередко устанавливались в ходе случайных встреч. Кроме того, выбор в пользу работы непосредственно на британцев обусловливался убеждением (которое агенты отдела F всячески поддерживали), что они лучше всех обеспечены и наиболее эффективны, поскольку сосредоточены прежде всего на выполнении чисто военных задач. Участники Сопротивления – антиголлисты, и не только они, – охотно сотрудничали с офицерами отдела F. В 1942 году свои основные надежды Бакмейстер возлагал на сеть «Карта», созданную художником из Антиба Андре Жираром, который пользовался поддержкой офицеров штаба Армии перемирия и питал непреодолимую враждебность к де Голлю. Следует иметь в виду, что лидер «Свободной Франции» рассматривал всякие действия внутри страны британских агентов, неподвластных его контролю, как недопустимое посягательство на национальный суверенитет, даже если они, как и его собственные посланцы, готовили освобождение его родины. Генерал никак не мог помешать деятельности, которую расценивал как двуличие со стороны британцев по отношению к нему, а оттого не скрывал обид и проявлял свое недоверие при всяком удобном случае.

В отличие от отдела F, ЦБРО с осени 1941 года пришлось отказаться от ориентации исключительно на сети, которой оно следовало до тех пор. Бюро было вынуждено признать, что именно движения, а не сети могут оказать «Свободной Франции» политическую и военную поддержку, в которой она нуждалась. Движения росли, поскольку ставили целью привлечь на свою сторону и организовать как можно более широкие слои населения; они обретали политическую идентичность, которая побуждала их выступать не просто исполнителями приказов, но полноправными партнерами лондонских структур.

Через пролив

Хотя и участники Сопротивления во Франции, и борцы из Лондона стремились установить связь друг с другом, техническими возможностями для этого располагали только последние. Все эти средства, достигшие определенного развития в 1942 году, тщательно контролировались британцами, использовались ли они ими самими или свободными французами.

Вещание Би-би-си поддерживало в людях надежду и порой направляло их действия. Осенью 1941 года возникла наконец и обратная связь: появились подпольные передатчики, позволявшие участникам Сопротивления во Франции установить контакты с Лондоном. Между сентябрем 1941-го и сентябрем 1942 года разведывательные сети отправляли ЦБРО в среднем по две-три радиограммы в день. В тот же период в страну было десантировано около десятка радистов, которым поручалось установить контакты с движениями. Но радиосвязь функционировала плохо, в частности из-за хрупкости передатчиков, которые нередко разбивались при забросе с парашютом. На протяжении первых пяти месяцев своего пребывания во Франции Мулен смог отправить всего пятнадцать радиограмм. Такая ситуация вызывала глубокое разочарование по обе стороны Ла-Манша у тех, кто стремился установить друг с другом регулярную связь.

Отправка техники и особенно агентов во Францию оставалась делом трудным и рискованным, но попытки сделать это по воздуху или по морю предпринимались все чаще. Если до лета 1941 года РС организовала всего шесть тайных вылетов, то к сентябрю 1942 года их число достигло сорока пяти. Подобные операции зависели от множества факторов, технических и метеорологических. Так, Жану Мулену пришлось ждать в Лондоне два месяца, пока его смогли наконец отправить на родину. Встречать его и двух его товарищей на месте было некому, и в итоге их десантировали практически вслепую (blind[66]). Едва прибыв во Францию, разведчики принимались искать пустынные пляжи и другие площадки, на которые можно было сбрасывать технику и высаживать агентов. Бо́льшую часть своих радиограмм они посвящали организации подобных операций и создавали команды на местах, которым предстояло обозначать световыми сигналами места высадки, принимать технику и людей и обеспечивать эвакуацию. С сентября 1941-го до сентября 1942 года ЦБРО отправило таким образом во Францию 51 агента с конкретными заданиями: одним поручалось устраивать диверсии, другим – обеспечивать связь с Сопротивлением. Эти операции были сопряжены с большим риском: в конце мая младший лейтенант Рейнак, перед которым стояла задача организации связи в Северной Африке, разбился, прыгнув с парашютом. Два месяца спустя та же участь постигла радиста, заброшенного на Корсику: при приземлении передатчик размозжил ему голову.

Успешнее всего удалось наладить эвакуацию людей и доставку корреспонденции путями более быстрыми и надежными, чем через Испанию. Чаще всего местом проведения таких операций становилось побережье: в январе 1942 года из Бретани быстроходным катером эвакуировалось несколько агентов ЦБРО; в мае в Средиземном море поблизости от берега Эммануэля д’Астье забрала подлодка, а два месяца спустя Андре Филип покинул Францию на фелюге. Но подлинным новшеством стала организация тайных аэродромов. И здесь настоящей удачей оказалось то обстоятельство, что на вооружении Royal Air Force[67] находился самолет «Лайсендер». Слишком маленький (менее 10 м в длину) и тихоходный (максимальная скорость 340 км/ч) для современной войны, он идеально подходил для подобных операций. Надежный, способный под управлением умелого пилота приземляться на совсем небольшие площадки и взлетать с них, он позволял ночами при полной луне доставлять из Англии во Францию и обратно мешки с корреспонденцией или двух-трех человек, помещавшихся в нем с немалым трудом. Этот самолетик, одним из первых совершивший тайное приземление во Франции в начале сентября 1941 года, стал символом установившегося тогда же контакта между британскими властями и французским Сопротивлением.

После нескольких бесплодных попыток ЦБРО в конце февраля 1942 года также добилось успехов. В Лондон вместе с голлистскими агентами, возвращавшимися с заданий, прибыли первые представители организаций Сопротивления. Некоторые чудом уцелели после разгрома своих групп, как Полен Бертран, бывший главный редактор подпольной газеты «Вальми», которого вывезли из Франции морем. Другие, наоборот, представляли организации, которые продолжали борьбу, и возвращались на родину, заручившись поддержкой Лондона, например профсоюзный активист Кристиан Пино, основатель движения «Освобождение» в северной зоне (апрель 1942 года), Эммануэль д’Астье (май – июль) или капитан Анри Фраже, начальник штаба подпольной сети «Карта». Некоторые решили обосноваться в британской столице, чтобы изнутри оказывать влияние на «Свободную Францию», как депутаты-социалисты Феликс Гуэн, который в итоге остался в стороне от голлистского движения, и Андре Филип, сразу же по прибытии в Англию назначенный ответственным за отношения с Сопротивлением, действующим на территории Франции.

Для лидеров подполья поездки в Лондон представляли огромную важность, которую сегодня трудно себе представить. Они позволяли им упрочить свои позиции и лучше оценить ожидания руководителей «Свободной Франции», с которыми познакомились лично. Так, осознав значение, которое лондонские службы придавали боевым операциям, Эммануэль д’Астье по возвращении на родину решил сделать их основным направлением деятельности движения «Освобождение». Кроме того, как и все участники Сопротивления, которые определенное время провели в Лондоне, он заметил крайнюю зависимость служб «Свободной Франции» от их британских партнеров и вытекавшую из этого напряженность в отношениях между ними. Становилось понятным, почему ЦБРО предпочитало завязывать контакты непосредственно на французской территории. Впрочем, в мае 1942 года Пасси, приложив немало усилий, добился разрешения лично отправиться в северную зону, но после ареста ряда действовавших там активистов от этого плана пришлось отказаться.

Таким образом, начиная с осени 1941 года отношения между участниками Сопротивления по обе стороны пролива получили значительное развитие. И все же радиосвязь работала плохо и позволяла обмениваться лишь краткими радиограммами. Указания находившимся во Франции агентам и их отчеты отправлялись нерегулярно, что приводило к ужасающей путанице. В общем, если диалог и происходил, то чаще всего был диалогом глухих, что вызывало обиды и недоразумения.

Жан Мулен в южной зоне

Хотя технические средства, необходимые для установления связи через Ла-Манш, находились под контролем Лондона, с осени 1941 года именно ситуация во Франции диктовала программу действий. Вначале контакты удалось наладить с организациями в неоккупированной зоне, притом что основные разрабатывавшиеся в то время проекты касались территории, находившейся под оккупацией. Такое положение отчасти было вызвано условиями, в которых действовало Сопротивление: репрессии, более жестокие к северу от демаркационной линии, почти не оставляли местным группам возможности развиваться и даже существовать хоть сколько-нибудь длительное время. Когда префект Мулен решил составить обзор деятельности Сопротивления, на юге ему удалось собрать гораздо больше информации, чем на севере. Кроме того, многое здесь зависело и от человеческого фактора, в том числе от личной инициативы Жана Мулена.

До осени 1941 года контакты с организациями южной зоны обеспечивал главным образом Жан Форман, 26-летний сержант «Свободной Франции», которого изначально приняли на службу за его опыт прыжков с парашютом и умелое проведение диверсий. Возвратившись в Лондон в августе 1941 года, он рассказал о разветвленных организациях Сопротивления на юге страны, в частности о движении «Свобода». 13 октября Форман вновь отправился во Францию вместе с радистом, чтобы возобновить контакты с этими организациями и подготовить высадку еще шести команд, призванных связаться с другими группами. Но его постигла неудача: руководители «Свободы» сочли, что Форман «чокнутый», во всяком случае, не способен выполнять порученную ему задачу переговорщика; даже ЦБРО позднее упрекало его за то, что он слишком много возомнил о себе и превысил свои полномочия. Череда арестов в итоге вынудила Формана перебраться на оккупированную территорию, а затем возвратиться в Лондон, где из-за его поведения во Франции у него возникли серьезные неприятности.

Жан Мулен, приехавший в Лондон через неделю после того, как Форман отправился с поручением к движению «Свобода», был человеком совсем иного склада. В свои 42 года он имел большой управленческий и политический опыт, которым мало кто в Лондоне мог похвастаться. Он не только сообщил о существовании трех больших организаций в неоккупированной зоне – «Освобождение», «Свобода» и «Национальное освобождение», но и счел за благо представиться их эмиссаром. Он действительно встречался с Френе и д’Астье, но на самом деле не получил от них никаких полномочий. Мулен просил де Голля связаться с ними как можно скорее, подчеркивая, что эти движения ширятся и могут в конце концов объединиться друг с другом без участия «Свободной Франции», а влияние Коммунистической партии растет.

Мулен высадился с парашютом в Провансе в ночь с 1 на 2 января 1942 года. Данные ему 5 ноября политические директивы заключались в ориентации трех движений на усиление пропагандистской работы, привлечение новых активистов и сбор разведданных, а также подготовку к исполнению общих указаний из Лондона. Пытаясь сопоставить этот документ с тем, который де Голль опубликовал в 1954 году, обыкновенно утверждают, будто лидер «Свободной Франции» выписал ему 24 декабря второй мандат, с более широкими полномочиями, поскольку Мулен объявлялся «делегатом» генерала в неоккупированной зоне. Но, как мы уже отмечали, оригинал этого документа не был обнаружен, а его содержание противоречит тому, что известно нам из других источников.

Итак, КВД не только не рассматривал Мулена как своего главного представителя на юге страны, но и продолжал засылать туда других агентов, перед которыми ставились политические задачи: следом за Ивоном Моранда, молодым профсоюзным активистом, заброшенным в начале ноября 1941 года с парашютом с целью рекогносцировки, в конце марта 1942 года во Францию прибыл Жак Сулас, которому поручалось установить контакт с политиками и административными служащими; в мае за пролив отправился Роже Ларди, призванный связаться с видными церковными иерархами, а в июле – Филипп Рок с заданием привлечь к работе парламентариев. В Лондоне господствовала идея, что образование во Франции любой централизованной организации чревато серьезным риском: она могла выйти из-под контроля главного штаба, а арест ее руководителя стал бы настоящей катастрофой. Таким образом, в декабре Мулен не был назначен координатором всей работы «Свободной Франции» в южной зоне, однако по своему почину взялся за выполнение этой задачи сразу по прибытии в страну, и столь эффективно, что голлистское руководство – к великому неудовольствию британских служб – утвердило его полномочия.

Во Франции Мулен вновь встретился с д’Астье и Френе, а также с Жан-Пьером Леви (Ленуаром), лидером движения «Франтирёр», не столь политизированным, как два других руководителя Сопротивления. Леви предстояло незаметно сыграть роль противовеса в отношениях между Муленом и вождями движений. Френе незадолго до этого возглавил «Борьбу», возникшую в результате объединения «Свободы» и «Национального освобождения». Мулен сумел использовать соперничество между своими партнерами по переговорам и материальные средства, которые имелись в его распоряжении, чтобы утвердить свой авторитет. К тому же выполнение политической части его миссии не встретило особых трудностей: движения признали де Голля символом Сопротивления (в январе «Освобождение», а в марте «Франтирёр» и «Борьба») и отмежевались от генерала де Ла-Лоранси. Мулен сдержал желание Френе объединиться с другими и даже отверг план создания Координационного комитета движений, предложенный Лондоном. Но создал две структуры, общие для всех организаций Сопротивления на юге: Бюро информации и печати под руководством Жоржа Бидо, призванное способствовать обмену сведениями между «Свободной Францией» и движениями внутри страны, и Экспертный совет, включавший четырех человек, для разработки мер, которые надлежало принять после освобождения страны и окончания войны.

Патриотические демонстрации, состоявшиеся в «свободной зоне» 1 мая и 14 июля[68] 1942 года в ответ на призыв «Свободной Франции», распространенный по Би-би-си и в подпольной прессе, стали ярким символом единства действий Сопротивления внутри страны и за ее пределами. 14 июля де Голль провозгласил создание «Сражающейся Франции», призванной объединить обе составляющих Сопротивления.

Летом 1942 года генерал и его соратники признали руководящую роль Мулена на французской территории. В июле ему поручили координировать все операции в неоккупированной зоне, а в августе он получил письменные полномочия как «делегат „Сражающейся Франции“».

«Несколько недель назад, – писали ему из Лондона в ноябре, – мы поставили и впредь будем ставить под Ваше непосредственное руководство всех агентов, отправляемых из Лондона с целью установления контактов и изучения политической обстановки».

Подобная тенденция наблюдалась и в военной области. В октябре 1941 года Мулен заверял своих лондонских визави, что эта проблема представляет для движений первостепенную важность. Что вполне отвечало намерениям РС, которая уже с лета настаивала на разработке плана операций и установлении дисциплины с целью подготовки «долговременных коллективных действий», которые она считала более эффективными, чем акты, совершаемые одиночками. Потому неудивительно, что тогда же, 5 ноября, Мулену была поручена и военная миссия, которая предусматривала объединение наиболее активных участников различных движений в особую организацию. Речь пока еще не шла о создании тайной армии, хотя ее идея уже носилась в воздухе; план заключался в том, что общее руководство децентрализованными группами на местах должно осуществляться из Лондона, а не во Франции. Это было вызвано вполне понятными соображениями безопасности, но также и беспокойством генерала де Голля, как бы войско под французским командованием не вышло из-под его контроля. Что свидетельствовало о глубоком непонимании значимости огромной организационной работы, проводимой движениями, поскольку из них намеревались вывести наиболее деятельных активистов, переподчинив их Лондону, и ограничить функции этих структур в военной сфере ролью вербовщиков.

В январе 1942 года Мулен отправился во Францию с командой агентов ЦБРО, которым поручалось прежде всего наладить связь со «Свободой», преобразованной в «Борьбу». К Раймону Фассену (Сифу) и его радисту Эрве Монжаре (Сифу У, позднее Фриту) в начале июня присоединились Поль Шмидт (Ким) и Жерар Бро (Ким У), ответственные за контакты с «Освобождением». Затем Монжаре был прикомандирован к «Франтирёру», а в конце июля во Францию прибыли Жан Эраль (Паль) и Франсуа Бриан (Паль У), чтобы наладить связь с «Освобождением» в оккупированной зоне. Этих агентов, молодых и неопытных, Мулен быстро поставил под свой контроль. Их роль, прежде всего технического порядка, состояла в том, чтобы обучать участников Сопротивления проведению диверсий, искать возможности для будущих операций, а также прояснить вопрос, который больше всего интересовал ЦБРО: каков боевой потенциал движений?

Бюро долгое время не могло получить на него внятного ответа, не имея постоянной связи со своими агентами. В конце июля оно запрашивало Мулена, «может ли он действительно рассчитывать на военизированные организации». Но только в сентябре службе удалось ознакомиться с первыми отчетами: Поль Шмидт выказывал оптимизм, однако сожалел, что «Освобождение» все еще отделывалось обещаниями. До лета ЦБРО пришлось довольствоваться донесениями, которые еще в начале года доставили в Лондон несколько его агентов: Жан Форман, Жоэль и Ив Ле-Так, Анри Лаби, Фред Скамарони и Станислав Манжен. Однако эти отчеты, во многом совпадающие друг с другом, представляли собой настоящий обвинительный акт против движений Сопротивления, отрицая какую-либо пользу от них в военной области: якобы организации во Франции были слишком политизированы, не склонны к проведению боевых операций и не вполне надежны, поскольку излишне доверяли вишистским властям, а кроме того, из-за своей неупорядоченности наверняка кишели вражеской агентурой. Эти донесения произвели сильное впечатление на лондонское руководство. Его огромные надежды сменились глубоким разочарованием. В такой ситуации понятно значение деятельности Мулена, которого поддержали и лидеры движений, добравшиеся до Лондона. Им удалось убедить руководство «Свободной Франции», что как в военном, так и в политическом плане без сотрудничества с Сопротивлением внутри страны ему не обойтись. В частности, бывшему префекту удалось преодолеть недоверие, которое вызывал Френе, – некоторые сомневались, что он окончательно порвал с Виши.

Сам Френе выступал за то, чтобы различные движения создали общую тайную армию, но столкнулся с решительным противодействием всех остальных лидеров подпольных организаций. Мулен рассуждал более прагматично.

«Следует признать, – писал он в начале августа, – что в области вооруженной борьбы мы переживаем острый кризис. Почти повсюду активисты, в том числе низовые, требуют объединения».

В итоге в августе все пришли к согласию с принципом «единой военизированной организации» и Шарль Делестрен, 63-летний генерал, после поражения Франции удалившийся в Бург-ан-Бресс, заявил, что готов возглавить ее именем генерала де Голля. Отныне все зависело от поездки Мулена, д’Астье, Френе и Леви в Лондон, где предстояло определить конкретные пути объединения.

Северная зона: звездный час Реми

До конца лета 1942 года отношения Лондона с группами в оккупированной зоне развивались гораздо труднее, чем на юге. Но не только участники Сопротивления под оккупацией нуждались в поддержке из-за пролива – сами лондонские службы склонны были отдавать деятельности на севере приоритет. В особенности в военной сфере, ибо представлялось очевидным, что высадка союзников произойдет на Атлантическом побережье[69] и участники Сопротивления должны готовиться поддержать их. Кроме того, по мере развития взаимодействия с южными движениями нежелание мириться с расчленением Франции по условиям перемирия побуждало активнее искать контакты на севере страны.

Следует признать, что в оккупированной зоне у «Свободной Франции» не было представителя, по своим личным качествам подобного Жану Мулену. Всякий согласился бы с этим, кроме Жильбера Рено (Реми). Успехи его разведывательной сети, его энергия и способность повсюду завязывать контакты обеспечили главе «Братства Богоматери» всеобщее уважение. Авторитет, которым он пользовался, позволил ему дважды, в конце февраля и в июне, побывать в Лондоне. Но люди, хорошо знавшие его, видели и оборотную сторону медали: Реми отличался несдержанностью и импульсивностью; веря в свою счастливую звезду, он взял за правило поступать как ему заблагорассудится; кроме того, этот убежденный роялист не отличался политическим здравомыслием, и это самое меньшее, что можно сказать. Но охота пуще неволи, и именно на него положилось ЦБРО, чтобы наладить связи с участниками Сопротивления в северной зоне.

В конце февраля Реми сообщил о своих переговорах с социалистом Кристианом Пино, а в марте на том же самолете, который доставил его во Францию, в Лондон отправился лидер движения «Освобождение-Север». Пино попросил де Голля обратиться к движениям Сопротивления с изложением своих политических позиций. Эту идею с энтузиазмом восприняли Генри Хок и Адриен Тексье, которые с 1940 года неустанно убеждали генерала пойти на сближение с профсоюзами и заверить участников Сопротивления внутри страны в своей приверженности республиканской традиции. Вся информация, поступающая из Франции, свидетельствовала о возрождении профсоюзного движения и влиянии Сопротивления в среде рабочих. В ноябре де Голль уже сделал первый шаг в этом направлении, заявив о стремлении свободных французов сохранить верность демократическим принципам и девизу Республики[70], но отказался выступить с политической программой. На этот раз он согласился пойти дальше и отказаться от изначальной аполитичности «Свободной Франции», чего ждали от него и участники Сопротивления, и союзные державы. Де Голль призвал к революции, одновременно политической – безоговорочно осудив как III Республику, так и вишистский режим, экономической – выступив за управляемую экономику, где частные интересы будут подчинены национальным, и социальной – связав социальную стабильность с национальной безопасностью. В ночь с 27 на 28 апреля, после ожесточенных дискуссий с генералом, Пино возвратился во Францию с манифестом[71], который 3 июня был напечатан в подпольной «Либерасьон» в южной зоне, за три недели до публикации в Лондоне. Так было преодолено главное препятствие, мешавшее значительной части Сопротивления поддержать лидера «Свободной Франции».

Реми также сыграл главную роль в установлении первых контактов между «Свободной Францией» и коммунистами. К последним в Лондоне было амбивалентное отношение: если призывам к дисциплине, все чаще звучащим на волнах Би-би-си, следовало умерить их не знавшую удержу активность, то их боевой дух не мог не вызывать восхищения. Реми не скрывал своего уважения к упорству и самоотверженности отрядов партии. ЦБРО, которое приписывало им всю подрывную деятельность в северной зоне, высоко ценило их мужество. И в феврале 1942 года заместитель Реми в руководстве «Братства Богоматери» Франсуа Фор встретился с Жаном Жеромом, который отвечал за внешние сношения компартии. В конце марта Фор приехал в Лондон, где рассказал о результатах этих переговоров: его визави заявил, что в его распоряжении находятся 500 тысяч человек, из них сотня тысяч бойцов, готовых действовать, как только им предоставят оружие и директивы. Цифры были преувеличены, но ЦБРО не могло упустить такую возможность в тот момент, когда, как отмечалось выше, у него возникли серьезные сомнения в боевом потенциале движений Сопротивления, а британцы настаивали на расширении деятельности в оккупированной зоне. Бюро пережило тогда настоящее увлечение коммунистами. Оно уверилось, что они помогут ему за три месяца создать массовую организацию, готовую выступить, если армии союзников летом высадятся на Атлантическом побережье Франции. Все зависело от установления прямого, тесного и постоянного контакта с коммунистами. Связные ЦБРО должны были отправиться во Францию, а коммунисты, по замыслу Бюро, послали бы в Лондон своих специалистов по диверсионной работе, чтобы обучиться британским методам. В качестве залога доброй воли в северной зоне было сброшено несколько контейнеров с оружием, но в результате череды арестов планы рухнули. Рене-Жорж Вейль (Кент, Рене Жорж), связник, десантированный во Францию в конце мая, был вскоре схвачен и покончил с собой. Репрессии обрушились и на «Братство Богоматери», и контакты с коммунистами прервались. Позже их восстановили Мулен и Броссолет.

Однако стало очевидно, что партия не стремилась развивать отношения со «Свободной Францией». В частности, она оставила без ответа настоятельные просьбы прислать в Лондон своих эмиссаров. Жерома сменил Жорж Бофис (Жозеф), который исправно передавал просьбы ФТП о военном сотрудничестве, но отправиться за пролив не спешил. К концу лета энтузиазм ЦБРО охладел. Оно упрекало Реми за то, что он предложил ввести представителя компартии в руководство «Свободной Франции», а коммунистов – за желание сохранить самостоятельность как в политической, так и в военной области. «Они намерены образовать особый блок, ни перед кем не отчитываясь», – сетовал начальник политического отдела ЦБРО. И все же решено было продолжить попытки наладить связь с коммунистами, чтобы в перспективе использовать их боевой потенциал. Летом Реми, за неимением иного выбора, поручили вновь выступить посредником.

Среди других контактов, о которых лидер «Братства Богоматери» рассказал в Лондоне, был полковник Туни, руководитель Военной и гражданской организации; Реми подчеркивал его серьезность и потенциальные возможности. Летом ЦБРО попыталось создать единый штаб оккупированной зоны, который руководил бы разведкой, вооруженной борьбой и пропагандой. Это решение, которое противоречило всем прежним установкам Бюро – но совпало по времени с объединением различных движений в южной зоне вокруг Мулена, – свидетельствовало о нетерпении руководителей «Свободной Франции». Спеша как можно быстрее добиться результатов, в частности ввиду возможной высадки союзников во Франции в 1942-м, затем в 1943 году, они пренебрегли осторожностью. Та же поспешность привела к тому, что штаб предложили возглавить генералу, имя которого упомянул Туни, некоему Бассу, с которым Реми виделся всего два раза и ничего о нем не знал.

Хотя все попытки наладить отношения с Сопротивлением в северной зоне предпринимались через Реми, весной 1942 года у лидера «Братства Богоматери» появился грозный соперник в лице Пьера Броссолета. Когда в конце апреля этот блестящий интеллектуал – выпускник Высшей педагогической школы, адъюнкт-профессор истории, журналист – прибыл в Лондон, ему не исполнилось еще 40 лет. Но к тому времени Броссолет, активист СФИО, уже мог считать себя ветераном Сопротивления: он был тесно связан сначала с группой Музея человека, затем с КСД и «Освобождением-Север» и на протяжении шести месяцев руководил службой печати и пропаганды «Братства Богоматери». К тому же, основываясь на своем политическом опыте, он предложил готовый план противодействия тройной угрозе, которая, по его мнению, могла возникнуть после войны: возвращению к довоенному положению, сохранению вишистского режима и приходу к власти коммунистов. Убежденный, что только де Голль может привести страну к обновлению, Броссолет считал, что на протяжении нескольких месяцев генерал должен будет руководить «переходным правительством», пока не завершится разработка новой конституции. Для этого де Голлю потребуется поддержка сил Сопротивления. Поскольку «Свободная Франция» уже установила отношения с профсоюзами, Броссолет предложил наладить связи и с некоторыми политическими партиями, которые уцелели после разгрома страны или находились в процессе восстановления, в частности со СФИО и Французской социальной партией[72].

Броссолет быстро завоевал расположение руководителей ЦБРО и лично Пасси. В начале июня он отправился во Францию уже в новом статусе, не просто как член «Братства Богоматери». Уладив свои дела, он должен был возвратиться в Лондон и войти в состав ЦБРО. В его отсутствие Бюро продолжило реализовывать все свои проекты во Франции через Реми.

Трудный путь к согласию

Недостаточно встречаться и разговаривать, чтобы действительно понять друг друга. Участники Сопротивления в Лондоне и во Франции устремляли свои взоры за пролив, хотели установить связи, но им было очень нелегко договориться между собой. Люди, которые стали выдвигаться с осени 1941 года, уже имели за плечами богатый опыт, свою историю, на этой основе формировалась их идентичность и выстраивалась легитимность. Нередко их жизненные пути слишком сильно различались, что не могло не вызвать недопонимания. Свободные французы делали упор на основополагающий акт 18 июня и связанный с ним национальный проект и не воспринимали стремления к самостоятельности у тех, кто по собственной инициативе начал вести подпольную работу во Франции. На свободных французов накладывали отпечаток напряженные отношения с британскими союзниками, от которых они зависели, но лидеры движений не стали участвовать в ссорах между ними и не отказались, как их просили, от всякого прямого контакта с союзными державами во имя национальных интересов.

Отправленные во Францию агенты пользовались уважением как посланцы штаба – активисты на местах считали, что они запросто общаются с де Голлем. Особенно велик был их престиж среди низовых участников движения, но оказал он влияние и на его руководителей. И все же последние вскоре сочли, что лондонские агенты мешают им работать как заведено; лидеры организаций предпочли бы, чтобы те довольствовались поставкой необходимых им средств и не вмешивались в их деятельность. Так, Раймон Фассен и Поль Шмидт, убежденные в важности своей миссии и полагавшие, что им как делегатам генштаба все должны повиноваться, оказались в затруднительном положении, поскольку участвовали в деятельности местных движений, однако руководители последних не давали им и шагу ступить самостоятельно.

Последние недели лета 1942 года знаменовали собой важный этап в установлении связей между участниками Сопротивления внутри страны и за ее пределами. 15 сентября Пьер Броссолет вернулся в Англию с намерением играть в оккупированной зоне ту же роль, что Жан Мулен в южной, в ущерб Реми, чья звезда начала закатываться. Десять дней спустя с Ближнего Востока возвратился в Лондон генерал де Голль. Еще через четыре дня к ним присоединились Анри Френе и Эммануэль д’Астье. В британской столице недоставало лишь Жана Мулена и Жан-Пьера Леви, которых задержали во Франции превратности подпольной борьбы. Но тем не менее встреча руководителей, о которой все ее участники несколько месяцев назад могли только мечтать, наконец должна была состояться. Оставалось всего лишь преодолеть недопонимание, найти общий язык и прийти к соглашению. Что определенно представлялось делом нелегким.

Повлиять на общественное мнение

23 августа 1942 года Жюль Сальеж, в 1928 году возведенный в сан архиепископа Тулузского, повелел читать в храмах своей епархии пасторское послание, озаглавленное «El clamor Jerusalem ascendit»[73], которое составил сам. В нем он решительно осудил облавы на евреев, которые начали проводить в обеих зонах немецкие оккупационные власти и правительство Виши. Во имя «христианской морали» прелат возмущался тем, что «с детьми, женщинами, мужчинами, отцами, матерями… обращаются как со скотом». Его заявление, читавшееся с амвона во многих церквах, и не только в Тулузской епархии, опубликованное в журнале «Смен католик» (Католическая неделя), активно перепечатывавшееся в подпольной прессе, наконец, 31 августа зачитанное по радио Би-би-си, являло собой, благодаря своему содержанию, личности автора и широкому отклику, важное политическое событие, которое оказало глубокое воздействие на общественное мнение. Этот короткий, всего 20 строк, текст отвечал смутным чувствам населения, которые его автор сумел выразить в слове, придать им значимость и вес. Генерал де Голль считал послание настолько важным, что в 1945 году наградил Жюля Сальежа орденом Освобождения.

Архиепископ Жюль Сальеж (1870–1956)

Облавы летом 1942 года и реакция, которую они вызвали, стали одним из ключевых моментов, позволивших изменить соотношение сил в обществе. Таких моментов в период с лета 1941-го до осени 1942 года было немало, и они усиливали назревавшее недовольство во Франции. За год с небольшим череда решающих событий привела к серьезным переменам в умонастроениях. Желая упрочить свое влияние, участники Сопротивления внимательно отслеживали их малейшие проявления, ибо понимали, насколько необходима общественная поддержка.

Найти нужные слова

Чтобы завоевать общественное мнение, газеты Сопротивления поставили себе первоочередной задачей вывести из состояния апатии, мобилизовать и привлечь на свою сторону широкие слои населения.

Обращения и лозунги, размещавшиеся обыкновенно в конце страницы, призывали читателей к гражданскому неповиновению и к участию в распространении подпольной прессы. В первом номере издававшейся в южной зоне «Либерасьон», вышедшем в июле 1941 года, врезка на четвертой, и последней, странице гласила:

N. B. Мы обращаемся к каждому из наших 15 тысяч читателей с настоятельной просьбой распространять эту газету. Пусть они возьмут за правило знакомить с «Либерасьон» десять человек из числа своих близких. Так они вместе с нами помогут приблизить наше общее освобождение.

Впоследствии подобные призывы обыкновенно печатались на «ленте» внизу газетных полос: «Читатель, передай газету другому, „Либерасьон“ должна проторить себе путь» (№ 10 от 5 апреля 1942 года). В других лозунгах намечались предстоящие акции, даже в отдаленной и неясной перспективе. В том же номере от 5 апреля содержался призыв: «Объединяйтесь: „Либерасьон“ начеку. У нас есть командиры и оружие». Или такое обращение в № 13 от 3 июня 1942 года: «Читатель, не забывай, что пропаганда – первый шаг к действию».

Влияние на общественное мнение требовало времени. Все первое поколение подпольных газет, как говорилось выше, было разгромлено. Изданиям следующих поколений удалось успешнее противостоять репрессиям и выходить более долгое время, что позволило им приспосабливаться к переменам в умонастроениях по мере того, как они происходили.

Ярким примером здесь служит «Франтирёр». Газета бросала вызов как оккупантам, так и режиму Виши, Петену и «его клике» коллаборационистов. Вспоминая на своих страницах войну 1870 года[74] и республиканских бойцов-добровольцев, издание открыто заявляло о своих политических позициях: оно видело себя наследником революционных принципов – патриотических, республиканских и демократических.

Иной путь предпочла редакция газеты «Дефанс де ла Франс», издававшейся в Париже с августа 1941 года маленькой группой студентов во главе с Филиппом Вианне и Робером Сальмоном. Она отстаивала на своих страницах христианские и патриотические ценности, не приемля ни немецкую оккупацию, ни нацизм, ни коллаборационизм. Издание отдавало предпочтение моральному и духовному сопротивлению и отвергало вооруженную борьбу. Газета долгое время никак не высказывала своего отношения к генералу де Голлю и заявляла о своей аполитичности. На самом деле позиция ее была неоднозначна, поскольку на протяжении полутора лет она видела в маршале Петене настоящего поборника сопротивления. Так, в номере от 13 января 1942 года Филипп Вианне писал: «Маршал лишь продолжает делать то, что делал всегда: сопротивляться и отстаивать французские интересы».

Галактика коммунистических изданий представляет собой особый случай: пропаганда всегда оставалась в центре внимания ФКП. В подполье, как и до войны, стратегия коммунистов заключалась в прицельном воздействии на определенные группы населения, что, несомненно, было более эффективно, чем широкие обращения к читателям движений Сопротивления. Национальный фронт выпускал целый ряд изданий, в том числе «Юниверсите либр», «Пансе либр» (Свободная мысль), а с сентября 1942 года «Летр франсез», адресованные интеллигенции. Для других сообществ предназначались такие газеты, как, например, «Шемино резистан» (Железнодорожник – борец Сопротивления) или «Менажер паризьенн» (Парижская хозяюшка), в то время как «Ви увриер» (Рабочая жизнь) с августа 1940 года несла послания к рабочему классу в целом[75]. Все они следовали партийной линии: борьба за национальное освобождение, призывы к сопротивлению, объединение как можно более широких кругов населения… Постепенно в этих газетах отсылки к коммунистической доктрине отходили на второй план, а главное внимание стало уделяться событиям на фронтах Великой Отечественной войны и борьбе союзников против Гитлера.

Воздействию подпольных листков на общественное мнение способствовал не только широкий спектр отстаиваемых ими позиций, но и рост тиражей благодаря участию в их выпуске типографских и издательских работников. Налаживалась периодичность изданий, ширились сети распространения. А главное, набор разнородной информации, характерный для ранних публикаций, сменился более ясным и обстоятельным изложением, газеты подразделялись на постоянные рубрики, в которых читатель без труда мог ориентироваться. Основное место в подпольной прессе стали занимать передовые статьи и аналитические материалы – признак растущей способности ясно формулировать свои идеи.

Продолжительность существования способствовала и прояснению позиций. В этой связи весьма показательно, как менялась политическая линия газеты «Комба», основанной в декабре 1941 года. Тогда Анри Френе объявил себя «противником коллаборационизма» и режима, который «слишком сильно скомпрометировал интересы и честь Франции», но все еще щадил Петена: «Мы выступаем не против человека, а против предательской политики, которая нередко проводится без его ведома и наперекор ему» (№ 2, декабрь 1941 года). Но в мае 1942 года Френе решительно порвал с прежними иллюзиями в «Письме маршалу Петену»:

С февраля 1941 года, от капитуляции к капитуляции Вы покровительствовали самой подлой политике. <…> Вам следовало бы удалиться и предоставить другим предавать нашу страну. <…> Теперь все ясно: миф о Петене отжил свое. Ваша звезда померкла.

Точно так же, хотя и позднее, к осени 1942 года, неоднозначное отношение издателей «Дефанс де ла Франс» к вишистскому режиму и его вождю постепенно сменилось откровенным осуждением.

Организации подполья обращались к населению не только в газетах, но также в листовках и прокламациях. Их было проще печатать и распространять, содержащиеся в них краткие призывы и лозунги быстрее оказывали воздействие на людей, а аудитория была несравненно шире, чем у газет, и включала, по сути, все население. Листовки нередко приурочивались к конкретным событиям, например призывы выйти на демонстрации 1 мая и 14 июля, с указанием мест и времени сбора и советами участникам акций.

Вскоре многообразная подпольная пресса пополнилась журналами, которые выходили реже и печатались с бо́льшим тщанием, предлагая теоретические и аналитические материалы избранной публике. В «Наказах – Исследованиях за французскую революцию», которые составили пять выпусков по 200 страниц каждый, Военная и гражданская организация излагала свои взгляды на послевоенное устройство Франции и реформы, предполагаемые в сфере государственных институтов, образования и экономики. Первый номер этих «Наказов», вышедший в июне 1942 года, был, в частности, посвящен вопросам «национальных меньшинств» и вызвал бурную критику в среде самих подпольщиков. Авторы выпуска не только использовали терминологию, сходную с вишистской, для характеристики того, что именовали «еврейской проблемой», но и выступали за выработку «статуса меньшинств» с целью облегчить ассимиляцию народов колониальной империи. Другой журнал, «Тетради Христианского свидетельства», также задавался вопросом о том, что ожидает Францию после освобождения. В его редакцию входили христианские интеллектуалы, как представители духовенства, так и миряне, объединенные деятельным неприятием национал-социализма, который воплощал в себе отрицание христианской веры и прав человека. В 1941–1942 годах вышло шесть сдвоенных номеров «Тетрадей», тираж которых увеличился с 5 до 30 тысяч экземпляров. Журнал решительно заявил о непреодолимой идейной пропасти между двумя мировоззрениями.

Война в эфире

Радио, вошедшее в повседневную жизнь французских семей, стало еще одним важнейшим оружием битвы за общественное мнение, даже если его реальное воздействие на умы оценить непросто. Устойчивое выражение «война в эфире» не кажется преувеличенным, когда речь идет о противостоянии, участники которого хорошо известны. С одной стороны, радиостанции, контролируемые оккупантами через Propaganda-Abteilung Frankreich[76] («Радио Париж») и вишистами («Радио Виши»), транслировали через радиосеть по всей территории Франции программы чисто пропагандистского содержания. С другой – передачи из Лондона на волнах Би-би-си и из колоний, поддержавших «Свободную Францию» (например, «Радио Браззавиль» с осени 1940 года), поймать в метрополии было гораздо труднее.

Для французов – противников оккупантов и политики коллаборационизма – передачи Би-би-си имели огромное значение. Английское радио оставалось последней связью Франции с ее недавним союзником, Великобританией. Прислушиваясь сквозь помехи к звукам родной речи, французы ошибочно полагали, будто любые передачи на их языке исходят от генерала де Голля. Но это было не так. Начиная с лета 1941 года вся английская пропаганда на Би-би-си подчинялась Political Warfare Executive[77] при Форин оффисе[78]. Этот британский контроль вызывал серьезные трения между «Свободной Францией» и ее союзником. Так, в сентябре 1941 года Черчилль, возмущенный англофобскими высказываниями де Голля, о которых сообщила американская пресса, лишил «Свободную Францию» доступа к микрофонам Би-би-си. Обыкновенно ей ежедневно выделялось две пятиминутки, в полдень и в 20:25, для передачи «Честь и Родина», которую вел журналист Морис Шуманн, ставший глашатаем генерала. Зачитывавшиеся в это время тексты и речи перед передачами систематически проверялись англичанами, включая обращения де Голля, который в 1940–1944 годах выступил в этой программе шестьдесят семь раз.

Другим важным моментом была передача «Французы обращаются к французам», которая начиная с 6 сентября 1940 года выходила ежедневно с 20:30 до 21:00. Вдохновитель этой программы, театральный режиссер Жак Дюшен, эвакуировался в Англию из Дюнкерка[79]. Он собрал талантливую команду, в которую вошли журналисты Пьер Бурдан, Жан Оберле и Жан Марен, художник Морис Ван Моппес, поэт Жак Борель и Пьер Дак, основавший в 1938 году юмористический еженедельник «Оз а муаль» (Мозговая косточка). Программа была совершенно независимой от служб «Свободной Франции», но также подлежала британской цензуре. Маленькая команда взяла себе за правило всегда говорить правду, даже если речь шла о дурных известиях. Каждый вечер Жак Дюшен начинал программу словами: «Сегодня такой-то день сопротивления французского народа угнетению»; с ноября 1941 года формулировка изменилась: «Сегодня такой-то день борьбы французского народа за освобождение». В передаче чередовались репортажи, свидетельства, беседы, скетчи, песни и юмористические куплеты, самым знаменитым из которых был «„Радио Париж“ лжет, „Радио Париж“ лжет, немцам служит без забот» на мотив популярной мексиканской песенки «Кукарача». Одной из наиболее волнующих была рубрика, в которой зачитывались письма из Франции.

Следует упомянуть и другие иностранные радиостанции, такие как франкоязычные швейцарские («Радио Лозанна» и «Радио Женева»), а также «Радио Москва». Первые, поскольку в альпийской республике цензура не так свирепствовала, как в оккупированных странах, передавали политические и военные сводки, которые можно было ловить в Восточной Франции и Бельгии. В частности, популярностью пользовалась еженедельная хроника «Международное положение», которую вел хорошо информированный Рене Пайо. Многие подпольные газеты перепечатывали сведения, почерпнутые из швейцарских радиопередач. На «Радио Москва» работали французские журналисты-коммунисты, например Жан-Ришар Блок, бывший директор газеты «Сё суар» (Сегодня вечером)[80]. В пятнадцатиминутных передачах, выходивших дважды в неделю, он комментировал текущие события, строго следуя партийной линии, и прославлял деятельность французского Сопротивления.

Возможности радио разнообразны, что отличает его от газет. Все перечисленные выше радиостанции поддерживали моральный дух своей аудитории, неколебимую веру в победу. Би-би-си очень серьезно относилась к своей обязанности информировать слушателей и распространяла только проверенные новости о ходе войны, что не исключало свободы выбора тональности и освежающего юмора. Но радио также мобилизовывало людей на борьбу. Би-би-си нередко использовалась и как канал передачи обращений к французам, например призывов выходить на демонстрации в определенные дни (Новый год, праздник Жанны д’Арк 11 мая, 14 июля, 11 ноября). Наконец, радио овеяло легендой Сопротивление. Позывные передач, обращения, так хорошо знакомые голоса Мориса Шуманна, Пьера Броссолета и генерала де Голля неустанно подчеркивали значение борьбы, патриотизма и чести. В хронике, свидетельствах и выступлениях говорилось о подвигах и самоотверженности свободных французов и борцов-подпольщиков. На другой день после сражения при Бир-Хакейме в июне 1942 года[81] лидер «Свободной Франции» обратился к соотечественникам со следующими словами: «Нация затрепетала от гордости, узнав о том, что совершили наши бойцы в Бир-Хакейме». 22 сентября 1942 года Пьер Броссолет воздал пламенную хвалу «людям, в подполье борющимся за освобождение», «чернорабочим славы», которые «сражаются и умирают» в «беспроглядном мраке подземелья». С самого начала 1941 года радиоведущие Би-би-си высказывали идею о том, что у Франции есть два фронта, внешний и «внутренний фронт», «фронт сопротивления». В апреле 1941 года Андре Лабарт говорил о «двух типах бойцов», составляющих «единую армию»: «солдатах в униформе» и «солдатах без униформы». Эту мысль повторяли столь часто, что она стала самоочевидной. В начале 1942 года Морис Шуманн развивал ее так:

Когда вы говорите «французский фронт», вы думаете прежде всего о матросах, солдатах, летчиках, которые стали под знамя с лотарингским крестом[82]. <…> Но мы, когда говорим о «французском фронте», думаем прежде всего о вас; о борцах и мучениках сопротивления угнетению во имя освобождения; о вас, кто первыми принимают на себя основные тяготы и кому первым воздастся почет.

Английское радио не только поддерживало надежду, распространяло информацию и влияло на общественное мнение. Его передачи стали для многих людей в обеих зонах разделенной Франции ежедневной социальной практикой, которая вызывала чувство принадлежности к единой общности. Оно сплачивало инакомыслящих, собиравшихся у радиоприемника, и вскоре его прозвали «радио де Голля» – человека, ставшего живым символом Сопротивления.

Сопротивление в мире

Битва за общественное мнение не ограничивалась только территорией Франции и ее населением. Она разворачивалась во всех частях света благодаря комитетам «Свободной Франции», которые с лета 1940 года объединяли сторонников генерала де Голля. У этих комитетов поддержки были одни и те же цели: повсюду вести пропаганду, чтобы вызвать симпатию к свободным французам, собирать средства, организовывать отправку добровольцев в Англию. Летом 1942 года в 39 странах действовало около 500 подобных организаций. Такого успеха удалось добиться непросто, ибо все приходилось начинать с нуля. Грандиозная задача, поскольку «Свободная Франция» не имела статуса законного правительства и за границей ей приходилось противостоять жесткой конкуренции со стороны представителей Виши.

Первый Национальный комитет «Свободной Франции» был основан в 1940 году под влиянием генерала Катру в Каире Луи де Бенуа, директором местного филиала Компании Суэцкого канала, к которому вскоре присоединился выпускник Высшей педагогической школы Жорж Горс. Благодаря газете «Марсейез» (Марсельеза), журналу «Франс тужур» (Франция навсегда), радиопередачам и работе в школах через два года влияние Виши в Египте сошло на нет. Столь же зримых успехов удалось добиться и в Латинской Америке. Этнолог Жак Сустель, специалист по доколумбовой Мексике и бывший заместитель директора Музея человека, в свои 30 с небольшим лет стал основной движущей силой этой кампании. Зимой 1941 года он был назначен личным представителем генерала де Голля в Мексике, деятельно создавал местные комитеты поддержки и объездил всю Центральную Америку и страны Карибского бассейна. Издаваемый им еженедельник «Франс либр» (Свободная Франция) стал примером эффективной пропагандистской работы. Комитеты, возникавшие по всей Латинской Америке, вели и культурно-просветительскую деятельность. В них активно участвовали бежавшие из Франции писатели Жорж Бернанос (в Бразилии) и Роже Кайуа (в Буэнос-Айресе).

Однако в Канаде и США распространение голлистского влияния сталкивалось с серьезными трудностями. Несмотря на все усилия Элизабет де Мирибель, 25-летней девушки, одной из первых присоединившихся к де Голлю[83], жители Квебека охотнее внимали сладкоголосым сиренам Виши, а правительство в Оттаве не желало портить отношения с Французским государством. Ситуация изменилась только после оккупации всей территории Франции в ноябре 1942 года. В США делегации «Свободной Франции» приходилось преодолевать огромные препятствия, чтобы добиться признания. Что касается комитета France Forever[84], созданного в Филадельфии в августе 1940 года под эгидой франко-американского промышленника Эжена Удри, он объединял некоторое количество американцев-франкофилов, но с трудом находил общий язык с французским землячеством, особенно многочисленным в Нью-Йорке. В этом городе нашли убежище известные люди, покинувшие родину, в том числе политики Анри де Кериллис[85] и Пьер Кот[86], писатели Андре Моруа, Жюль Ромен и Антуан де Сент-Экзюпери, ученые Жак Маритен[87] и Клод Леви-Стросс[88], бывший генеральный секретарь Ке д’Орсе[89] Алексис Леже (поэт Сен-Жон Перс)[90]. Этот кружок изгнанников, за редкими исключениями – в частности, Жака Маритена, – относился к де Голлю с нескрываемой враждебностью, критиковал его за склонность к авторитарности, национализм и антиамериканизм. Таким образом, Нью-Йорк сделался основным очагом антиголлизма, что только усилило недоверие администрации Рузвельта к «Свободной Франции» и ее лидеру. Однако, несмотря на враждебность некоторых эмигрантов, американское общественное мнение проявляло все большее сочувствие к «so-called Free French» (так называемым свободным французам), как в насмешку охарактеризовал их госсекретарь США Корделл Халл в конце 1941 года. Эта симпатия со стороны американцев проявилась в декабре 1941 года, когда голлистские войска без предупреждения заняли Сен-Пьер и Микелон[91], маленький архипелаг близ Ньюфаундленда, к великому неудовольствию американской администрации. В первые месяцы 1942 года популярность «Свободной Франции» росла, а France Forever упрочила свое влияние стараниями Анри Ложье, до войны профессора физиологии в Сорбонне. К лету 1942 года эта ассоциация насчитывала 13,5 тысячи членов. 14 июля 1942 года она организовала собрание в нью-йоркском Манхэттен-центре в честь Bastille Day[92], в котором приняло участие пять тысяч человек. Американская пресса широко освещала его. Тогда же из Лондона в США отправился Эммануэль д’Астье де Ла-Вижери, чтобы рассказать американцам о французском Сопротивлении. За ним в ноябре последовал Андре Филип, который встретился с президентом Рузвельтом, не снискав, однако, его расположения.

Такая же битва за общественное мнение разворачивалась и в Англии. Для «Свободной Франции», французского анклава в чужой стране, она представляла наибольшую важность. К подобной долгосрочной работе, которой приходилось постоянно обучаться на ходу, голлистские службы привлекали прежде всего участников Сопротивления внутри страны, которым удавалось добраться до Лондона. В декабре 1941 года, после трех месяцев пути через Испанию и Бразилию в британскую столицу приехала Мадлен Жекс-Леверье. В январе 1942 года к ней присоединился Полен Бертран, основатель группы «Вальми», сумевший с помощью братьев Ле-Так покинуть Францию накануне разгрома своей организации. Их обоих попросили выступать в школах, университетах и на заводах по всей стране, участвовать в радиопередачах и писать статьи. Важно было использовать любые возможности, чтобы рассказать британскому народу о повседневной реальности порабощенной Франции, такой близкой и одновременно такой далекой. В своей книге «Француженка в бурные времена», написанной в Англии весной 1942 года и опубликованной летом того же года, Мадлен Жекс-Леверье подробно описала свой опыт – опыт женщины, которая никогда не отказывалась от борьбы. И нарисовала портрет сопротивляющейся Франции. В предисловии к ее воспоминаниям Андре Филип подчеркнул, что они адресованы не только французам за границей:

Пусть эта книга поможет всем нашим зарубежным друзьям понять, что подлинная Франция, не Франция Виши, а Франция Бир-Хакейма и Сен-Назера[93], жива, верна своим традициям чести и мужества, готова вновь вступить в войну, чтобы возвратить с помощью союзников свою национальную независимость и утраченные свободы.

Полен Бертран также написал книгу, которую издал в сентябре 1942 года под псевдонимом Поль Симон с предисловиями генерала де Голля и Мориса Шуманна. Ее названием стал девиз французов в сражении при Вальми[94]: «Враг один – захватчик». В книге подробно рассказывалось о деятельности одной из первых организаций Сопротивления в оккупированной зоне, причем автор не скрывал трудностей, с которыми сталкивались ее участники, в том числе при выпуске газеты кустарным способом. Эта пропаганда принесла свои плоды: свободные французы вызывали живую симпатию у рядовых британцев.

Газеты, журналы, листовки, радио, комитеты поддержки за рубежом, а теперь и книги… Сопротивление как внутри страны, так и за ее пределами использовало множество способов, чтобы его голос был услышан. Между летом 1941-го и осенью 1942 года произошел целый ряд знаменательных событий, способных побудить население подняться на борьбу.

Казни заложников

Вооруженная борьба, начатая по решению руководства компартии летом 1941 года, преследовала тройную стратегическую цель: поддержать Советский Союз, открыть новый фронт и пробудить французское общественное мнение, пребывавшее в состоянии пассивности. И действительно, убийства немецких захватчиков повлекли за собой жестокие ответные репрессии, которые еще больше разожгли ненависть населения к оккупантам.

Хотя первое такое покушение было совершено одиночкой в Париже 21 августа на станции метро «Барбес», массовые репрессии последовали за другой акцией, в Нанте. 20 октября 1941 года Feldkommandant[95] Нижней Луары Карл Хотц был убит в центре города тремя молодыми бойцами коммунистической Организации особого назначения, прибывшими с этой целью из Парижа, – Жильбером Брюстленом, Спартако Гиско и Жильбером Бурдариа. Оккупанты отобрали 48 заложников, которых сочли связанными с теми, кто совершил нападение. 22 октября было расстреляно 16 узников нантской тюрьмы (из них пять коммунистов) – местных жителей, часть из которых арестовали за участие в Сопротивлении. Та же судьба постигла 27 заключенных концлагеря, расположенного в Шатобриане в окрестностях города, 25 из которых были коммунистами, руководителями партии и профсоюзов из парижского региона. В тот же день в Мон-Валерьене под Парижем казнили еще пять заложников – участников Сопротивления родом из Нанта.

Правительство Виши не только не отмежевалось от этой эскалации репрессий, но и активно участвовало в них. Желая спасти 50 наугад отобранных заложников, министр внутренних дел Пьер Пюшё сделался прямым пособником оккупантов, предложив взамен свой список, в котором фигурировало значительное число коммунистов. В выступлении по радио 22 октября Петен осудил покушения на немцев, но для казненных заложников у него не нашлось ни слова.

Масштабы немецких репрессий подействовали на общественное мнение подобно электрошоку, вызвав бурю эмоций, в которой смешались ужас, негодование и тревога (Пьер Лабори). Показательна первая реакция этнолога Жермены Тийон:

Теперь все прояснилось, все четко и понятно, сомнений не остается: если немцы – не враги, то как могли они казнить людей безо всякой вины? А раз они враги, как можно сотрудничать с ними?

Для широких слоев общества гибель заложников стала поворотным моментом. Это трагическое событие многим раскрыло глаза: отныне на Виши лежала вина в пособничестве все более ненавистным поработителям-оккупантам.

Сопротивление в своей пропаганде постаралось еще сильнее разжечь эту ненависть. В 5-м номере «Либерасьон» южной зоны, вышедшем в январе 1942 года, на первой странице была опубликована статья «Четыреста тысяч французов арестовано… А сколько погибло?», в которой рассказывалось о расстреле заложников в Шатобриане и депортации в Польшу 800 человек «из тюрем, лагерей, Дранси[96] и других мест». «Юманите», со своей стороны, поспешила подчеркнуть тяжкие потери, которые понесли коммунисты, но при этом партия все же не стала брать на себя ответственность за покушения. Чествуя коммунистов, ставших символами борьбы – Ги Моке[97], Жан-Пьера Тембо[98], – ФКП уже тогда закладывала основы собственного мартиролога и исторической памяти. «Свободная Франция» широко освещала эти события на волнах Би-би-си. Де Голль, хотя и был решительным противником стратегии прямого действия, избранной коммунистами, обратился к французам по радио 31 октября 1941 года. Чтобы показать «французскую солидарность», он призвал их выразить свой протест, собравшись и почтив память павших «грандиозной минутой молчания».

Летом – осенью 1942 года общественное мнение все решительнее становилось на сторону Сопротивления. Несколько важных событий знаменовали собой вехи этой эволюции.

Лето 1942 года

Возвращение Пьера Лаваля на пост главы правительства в апреле 1942 года после отстранения адмирала Дарлана немедленно было воспринято большинством французов как еще один шаг по пути сотрудничества с оккупантами. Премьер-министр подтвердил это, когда публично заявил в июне, что желает победы Германии, чтобы преградить большевизму путь в Европу. Общественное мнение, насколько можно судить о нем по отчетам вишистских префектов, безоговорочно осудило такую позицию. Это неприятие нашло отражение и в подпольной печати, которая все чаще стала обрушиваться на Лаваля ad hominem[99]. Так, 25 апреля 1942 года «Либерасьон» южной зоны писала в статье «Хозяева и слуги»:

Черная банда и человек с белым галстуком попытаются обмануть нас. <…> Чтобы замаскировать предательство нашего флота, нашей Империи, нашей Родины. Так хочет Гитлер. Французы! Внимание, удвоим бдительность. Овернскому барышнику[100], которого покрывает дряхлый маршал, нас не одолеть!

Другим явным признаком общественного недовольства стали масштабы манифестаций 14 июля 1942 года. После успешных акций 1 мая движения южной зоны призвали народ выйти на улицы в день национального праздника. Листовки и газеты распространяли призыв, который поддержали на Би-би-си Морис Шуманн и лично де Голль. 13 июля генерал заявил по радио: «Нам нужно то, что остается с нами: гордость, надежда, гнев. Завтра мы увидим это». Французам предлагалось вывесить на своих домах трехцветные знамена[101], массово выходить на главные улицы городов и украшать их, используя национальные цвета, собираться по возможности перед памятниками, имеющими символическое значение, и петь «Марсельезу». Эта инициатива получила широкий отклик. В большинстве крупных городов неоккупированной зоны: в Марселе, Лионе, Тулузе, Сент-Этьене, Гренобле и Клермон-Ферране – состоялись массовые митинги и демонстрации, участники которых кричали: «Да здравствует де Голль!» В городах поменьше, как Каркассон или Шамбери, многие также вышли на улицы. Почти повсюду полиция разгоняла и задерживала протестующих. В некоторых местах происходили яростные стычки между демонстрантами и активистами коллаборационистских организаций. В Лионе на манифестантов напали члены Легионерской службы порядка[102]. В Марселе активисты Французской народной партии Жака Дорио[103] убили двух женщин. Несколько дней спустя их похороны вылились в безмолвную патриотическую демонстрацию в центре средиземноморского города.

Но более всего решающей перемене в умонастроениях способствовали преследования евреев, которые усилились с весны 1942 года. Оккупационные власти, желая распространить на Францию «окончательное решение еврейского вопроса», о котором договорились на Ванзейской конференции в январе 1942 года, стали требовать ареста 100 тысяч евреев, чтобы депортировать их на восток Европы. Вишистское правительство приняло в этом активное участие и непосредственно договаривалось с оккупантами об организации массовых облав в обеих зонах. 2 июля 1942 года соответствующее соглашение было заключено между генеральным секретарем французской полиции Рене Буске и главарем СС во Франции Карлом Обергом. Таким образом, Французское государство деятельно сотрудничало с гитлеровцами в проведении антиеврейской политики.

Усиление преследования евреев привело к массовым облавам летом 1942 года. В Париже в ходе операции «Весенний ветер» (16 и 17 июля) более 13 тысяч евреев, апатридов и иностранцев, мужчин, женщин, но также и детей – по решению Пьера Лаваля – было арестовано французскими полицейскими и жандармами, которые врывались в дома, свозили задержанных на Зимний велодром, а затем в ужасающих условиях отправляли во французские концлагеря, откуда людей ожидал путь под конвоем в лагеря смерти на территории Польши. В те же дни подобные события происходили во многих городах северной зоны. 26–28 августа облавы состоялись и в неоккупированной зоне – вишистское руководство выполняло свое обещание выдать немцам иностранцев-евреев. Тогда было арестовано более семи тысяч человек.

По всей стране облавы на евреев и их выдача оккупантам сопровождались душераздирающими сценами – на глазах народа, охваченного бессильным гневом. Разлучение семей, аресты детей, жестокость полиции и неизвестность, которая ожидала их, – все это вызвало настоящее потрясение. О нем единодушно свидетельствуют отчеты вишистских префектов. Широкие слои населения как будто внезапно осознали всю тяжесть ситуации.

Смешанные чувства сострадания, негодования, а нередко и возмущения впервые нашли выражение в публичных заявлениях некоторых видных религиозных деятелей, как протестантских, так и католических. За громким протестом монсеньора Сальежа, архиепископа Тулузского, которым открывается эта глава, последовали высказывания монсеньора Теаса, епископа Монтобанского[104], и кардинала-архиепископа Лионского монсеньора Жерлие, несмотря на то что он пылко поддерживал маршала. Пастор Бёгнер, деятель Реформатской церкви, обращался с официальными протестами к Пьеру Лавалю и Рене Буске. В воскресенье, 6 сентября, после традиционного собрания верующих под открытым небом в Миале (департамент Гар) он созвал присутствующих пасторов в надежде убедить их, что правительство Виши полностью покорилось оккупантам и их идеологии.

Такая позиция, которую разделяло большинство протестантов, но лишь немногие католические прелаты, получила широкий отклик в обществе, поскольку подобные слова уже давно ожидали услышать значительные слои населения. Тему подхватила и подпольная пресса, которая решительно выступала против облав, активно перепечатывала заявления религиозных деятелей, призывала к солидарности с евреями.

Но еще до этих трагических событий первые участники Сопротивления осуждали антисемитскую политику режима Виши и оккупантов в своих изданиях «Пантагрюэль», «Арк», «Либерасьон» (южной зоны), «Франтирёр», а также в «Тетрадях Христианского свидетельства». Долгое время их публикации были подобны гласу вопиющего в пустыне. Однако летом 1942 года многие участники Сопротивления наконец осознали значение расовых гонений, причем не ограничились простым осуждением. 8 августа в передаче Би-би-си Андре Лабарт призвал французов «образовать цепочку отважных людей», чтобы защитить евреев:

Так, значит, Франция становится землей погромов, землей позора? Во Франции мучают евреев, разрушают семьи, ссылают, избивают, уничтожают невинных людей… Неужели Франция станет могилой для евреев? Французы! Вы не допустите этого… Отныне евреи Франции находятся под вашей защитой.

В тот же день в статье, озаглавленной «Евреи – наши братья», газета «Комба» решительно заявила о солидарности Сопротивления с теми, кто подвергается преследованиям. Всегда обличавшая антисемитизм южная «Либерасьон» клеймила «самое бесчеловечное варварство». 18-й номер газеты от 15 сентября 1942 года вышел под шапкой, в которой цитировались слова архиепископа Сальежа: «Евреи? Это мужчины, это женщины! Помогите им!» В своем дневнике – знаменитой «Черной тетради», опубликованной в 1943 году подпольным издательством «Минюи» (Полночь), – Франсуа Мориак писал: «В какую еще эпоху детей отрывали от матерей, бросали в вагоны для скота, как происходило на моих глазах хмурым утром на Аустерлицком вокзале?»

Эти перемены в общественном мнении, вызванные сочувствием к преследуемым евреям, открыли для подполья новые возможности действовать. На периферии организованного Сопротивления и его движений, но порой в тесной связи с ними – в частности, в деле изготовления фальшивых документов и подготовки побегов – по всей стране ширились связи взаимопомощи и поддержки. Такие формы «несогласия» (Пьер Лабори) или «общественной реакции» (Жан Семлен) находили проявление в организации сетей, занимавшихся спасением людей. Эти сети пользовались неоценимой поддержкой населения, которое все более возмущали творившиеся жестокости. Многие семьи, а порой и целые общины прятали еврейских детей. Такие деревни, как Ла-Шамбон-сюр-Линьон в департаменте Верхняя Луара[105] или Дьелефи на границе Альп и Прованса, стали с конца лета 1942 года местом убежища, возобновив таким образом историческую традицию, связанную с памятью о религиозных войнах. Алиса Ферьер, учительница математики из Мюра, маленького села в Кантале[106], из семьи севеннских протестантов[107], неустанно оказывала жертвам гонений материальную и моральную помощь: письма поддержки, посылки для заключенных-евреев, обращения к властям, сбор средств и пр.

В подобных инициативах участвовали некоторые религиозные и благотворительные организации. В числе последних, например, была «Симад»[108], созданная в 1939 году протестантскими молодежными движениями, которая по инициативе своего генерального секретаря Мадлен Барро вела как легальную деятельность по взаимопомощи, так и подпольную работу, включая изготовление поддельных документов и переправку людей в Швейцарию. Другие благотворительные ассоциации, специально занимавшиеся помощью евреям и чаще всего возникшие еще до войны, создавали и развивали собственные нелегальные структуры для спасения людей, например Комитет Амло, объединявший ряд организаций[109], или «Помощь детям» под руководством Жоржа Гареля, которая с осени 1942 года прятала еврейских детей в деревнях и горных районах. С весны 1942 года в обеих зонах действовало Национальное движение против расизма, связанное с компартией и еврейской секцией трудящихся-иммигрантов. Оно ставило перед собой тройную цель: привлекать общественное внимание к опасности антисемитизма, укреплять солидарность между евреями и остальным населением, наконец, поддерживать сопротивление тех, кто подвергается преследованиям. В двух своих подпольных газетах, «Ж’аккюз» (Я обвиняю)[110] в северной зоне и «Фратерните» (Братство) в южной, которые начали выходить с октября 1942 года, движение обличало депортации, призывало к взаимопомощи и первым сообщило о массовом истреблении евреев немцами в Восточной Европе. Личные или коллективные, стихийные или организованные, эти проявления солидарности сыграли решающую роль в защите и спасении евреев Франции.

На социальном фронте

Еще одним признаком радикализации общественного мнения и растущего недовольства политикой коллаборационизма и режимом Виши стал подъем социальных выступлений. Протестные настроения уже не ограничивались малочисленными передовыми кругами и затронули широкие массы населения. Мало того, в определенных обстоятельствах эти массы, долгое время пассивные, не колеблясь переходили к действиям. Типичным примером стали события 31 октября 1941 года на заводе «Пежо» в Сошо. Под влиянием передач Би-би-си и местных коммунистов рабочие на несколько минут остановили станки в знак протеста против казни заложников в Шатобриане. После этого сотни работников собрались на митинг на территории предприятия.

Другой формой «гражданского» Сопротивления стали демонстрации домохозяек, инициаторами которых выступали почти исключительно женщины. Они возобновили давнюю традицию народных волнений и продовольственных бунтов при Старом порядке[111]. Демонстрации устраивались там, где нехватка продуктов ощущалась особенно остро и где пользовались большим влиянием коммунисты. Происходило все примерно по одной схеме: перед пустыми прилавками несколько десятков и даже сотен женщин, нередко под охраной активистов компартии, начинали возмущаться дефицитом продуктов и требовать хлеба. Зачастую такие акции сопровождались речами, скандированием лозунгов, пением «Марсельезы» и заканчивались стычками с полицией. Самая известная из подобных демонстраций состоялась 1 августа 1942 года на улице Дагера в Париже по инициативе Лизы Риколь, подруги одного из руководителей ФКП Артюра Лондона, но наиболее массовые выступления произошли на Средиземноморском побережье в начале того же года.

Еще более впечатляла своими масштабами и политическим значением забастовка железнодорожных рабочих в мастерских Национального общества железных дорог в Уллене близ Лиона. 13 октября они стихийно прекратили работу в ответ на принятие 4 сентября 1942 года закона «О порядке использования рабочей силы», который вводил трудовую повинность для всех мужчин от 18 до 50 лет и одиноких женщин от 21 до 35 лет: их привлекали к обязательным работам, которые правительство считало необходимыми «в высших интересах нации». В последующие дни забастовка охватила Лион и его окрестности, от пролетарских бастионов Вениссё и Жерлан до рабочих кварталов на холмах Круа-Рус и Калюир. Стачка продолжалась до 18 октября. Она была жестоко подавлена, но 343 арестованных забастовщика вскоре вышли на свободу. Другим примером массовых народных выступлений против мер, принятых вишистским режимом для отправки работников в Германию, стали демонстрации горняков в угольном бассейне Гар 24 и 25 ноября 1942 года.

Вообще после возвращения Лаваля к власти в апреле 1942 года и развития сотрудничества Французского государства с Германией социальная база Сопротивления упрочилась. Забастовки, демонстрации и другие формы массовых протестных выступлений свидетельствовали о том, что все более широкие слои общества стали открыто выражать свое недовольство оккупантами. Хотя осенью 1942 года Сопротивление еще оставалось делом меньшинства, битва за общественное мнение, решающая со всех точек зрения, уже разгорелась. Мятежные настроения и сочувствие к актам неповиновения все шире распространялись в обществе.

Шарль Валлен (1903–1948) и Пьер Броссолет (1903–1944), Лондон, сентябрь 1942 г.

Светотени осени 1942 года

На фото слева – Шарль Валлен, видный представитель националистов, бывший второй человек во Французской социальной партии, член директории Французского легиона добровольцев и Национального совета Виши, который 14 сентября 1942 года приехал в Лондон вместе с Пьером Броссолетом (справа), чтобы присоединиться к «Свободной Франции». Это совместное путешествие в Англию двух бывших политических противников было призвано продемонстрировать широкий спектр сил, поддерживающих «Сражающуюся Францию», которая возникла тремя месяцами ранее, объединив под одним знаменем борцов «Свободной Франции» и Сопротивления внутри страны.

Встречу в Лондоне посчитали столь важной, что запечатлели ее на кинопленку. Два участника движения продемонстрировали свое примирение, позируя перед штаб-квартирой «Свободной Франции» в Карлтон-Гарденс. Они по-английски выступили на камеру, стремясь показать союзникам, что преодолели свои довоенные политические распри. Несмотря на такую рекламу, подлинного согласия достигнуть не удалось. Вскоре Шарль Валлен отошел на второй план и оказался в голлистском движении в изоляции, в то время как Пьер Броссолет стал ключевой фигурой в отношениях между британскими властями и участниками Сопротивления во Франции.

Определенно, осенью 1942 года одной политической воли было недостаточно. Во Франции, как и в Лондоне, события развивались стремительно и самым непредсказуемым образом.

Объединение усилий в южной зоне

Сопротивление внутри страны следовало собственной динамике, которая приводила движения, созданные ex nihilo[112] после разгрома 1940 года, и Социалистическую и Коммунистическую партии, постепенно восстанавливавшие свои силы, к мысли об объединении усилий. Такое сближение произошло еще до высадки союзников в Северной Африке[113].

Движения Сопротивления, пораженные размахом стихийных стачек октября 1942 года в Лионе и окрестностях, сразу же постарались извлечь из этого пользу. 16 октября появилась первая прокламация в поддержку бастующих рабочих. Подписанная тремя ведущими объединениями южной зоны – «Борьбой», «Освобождением» и «Франтирёром», а также Национальным фронтом и ФКП, – она обличала политику «Смены», согласно которой за трех квалифицированных рабочих, отправляемых в Германию, немцы освобождали («сменяли») одного военнопленного из работавших на производстве, и расценивалась как настоящее предательство со стороны Виши. Вскоре вышла вторая листовка, которую подписало также Французское рабочее движение – некоммунистическая фракция в профсоюзах, организованная Ивоном Моранда. Присутствие ФКП среди подписавших воззвания вызвало недовольство и обиду у КСД, который тоже хотел бы участвовать в этой кампании. Несмотря на возникшие трения, сам выпуск подобных листовок знаменовал собой начало организационного сотрудничества между движениями Сопротивления и участвующими в нем политическими партиями.

Инициатива, по всей видимости, исходила снизу. Она свидетельствовала об общности позиций по отношению к стихийным выступлениям. Мобилизация немцами французских рабочих, которой содействовали вишисты, была в штыки воспринята общественным мнением и побуждала людей к действию. Разделяя эти настроения, Сопротивление упрочило свое влияние в обществе. В подпольной прессе, как и в передачах Би-би-си, борьба против «Смены» стала основной темой контрпропаганды. 25 августа 17-й номер «Либерасьон» вышел под лозунгом: «Настоящая Смена – с оружием в руках!» А в 18-м номере от 15 сентября газета призывала читателей: «Ни одного часа работы, ни одного человека для Гитлера!» В конце 1942 года молодые люди, скрывавшиеся от угона в Германию, стали объединяться – позднее их группы получили название маки́[114].

В это время Сопротивление добилось больших организационных успехов: движения южной зоны согласились объединить свои силы. До Лондона удалось добраться только Френе и д’Астье, превратности подполья вынудили Мулена и Леви остаться во Франции. Но четыре лидера Сопротивления летом во время своих многочисленных встреч уже подготовили почву. Соглашение между ними было заключено 2 октября 1942 года и знаменовало собой важный этап. Впервые ведущие группы южной зоны объединили усилия. Разумеется, руководители движений слишком дорожили созданными ими организациями, чтобы согласиться на их полное и безоговорочное слияние. Поэтому решили образовать Координационный совет для выработки общей политики. В Совет вошли д’Астье, Френе и Леви, председателем стал Мулен. Это был важный шаг вперед, установивший новые отношения между организациями южной зоны. «Борьба», «Освобождение» и «Франтирёр» согласились стать под руководство генерала де Голля и признали его представителя в качестве арбитра. Взамен они добились того, что стали единственными правомочными партнерами Французского национального комитета, что сразу же упрочило их влияние. Создание Координационного совета сопровождалось объединением военизированных групп в Тайную армию (ТА), командовать которой де Голль с согласия трех движений поставил генерала Делестрена. 17 ноября Френе и д’Астье возвратились во Францию на самолете, который высадил их неподалеку от Лонса-ле-Сонье[115]. 27 ноября они приняли участие в первом заседании Координационного совета южной зоны, который собрался в пригороде Лиона Коллонж-о-Мон-д’Ор, на квартире активистов «Освобождения» Луи и Симоны Мартен-Шофье.

Преждевременное объединение?

Отношения между движениями южной зоны с их товарищами по борьбе на севере страны оставались непростыми. Исключение, по-видимому, составляли только оба «Освобождения». В августе 1942 года они опубликовали в своих изданиях совместную редакционную статью, в которой заверили читателей, что «в обеих зонах, оккупированной и неоккупированной, благодаря тесной координации „Освобождение“ представляет собой мощное движение Сопротивления». В отчете, составленном в Лондоне в октябре, д’Астье упоминает Межзональный координационный совет, созданный в августе обоими движениями. Однако совет этот, как представляется, на самом деле так и не приступил к работе. Как бы то ни было, издававшаяся в северной зоне газета «Либерасьон» в феврале 1943 года вновь объявила: «Объединение движений „Освобождение“ в обеих зонах достигнуто». В действительности это осталось лишь громким заявлением, но, за отсутствием архивов, не представляется возможным установить почему.

Осенью 1942 года по-прежнему существовало два Сопротивления: в южной зоне оно стремилось играть руководящую политическую роль, а в северной не желало подчиняться движениям юга, которые, с одной стороны, считало недостаточно закаленными в борьбе, учитывая относительно безопасные условия их работы, с другой – слишком авторитарными, а в общем – много о себе мнящими.

Фактически в северной зоне сложилась особая ситуация. Как и на юге до лета 1941 года, каждый полностью сосредоточился на собственной деятельности и не считал, что объединение стоит на повестке дня. Тот факт, что Жан Мулен вел свою работу по координации только на юге, также усугубил разницу между обеими зонами. Осенью Сопротивление на севере было представлено несколькими отдельными группами, и объединительную работу предстояло начать с нуля.

Группы эти по-разному определяли свои приоритеты. «Борцы Сопротивления» под руководством Леконта-Буане сосредоточились на вооруженной борьбе и разведывательной деятельности, не имели своего подпольного печатного органа, придерживались скорее правых воззрений и вообще испытывали откровенное недоверие ко всему, что было связано с политикой. То же самое относилось и к группе «Борцы за освобождение», возглавляемой Морисом Рипошем. «Защита Франции» добилась определенных успехов в издании своей газеты и изготовлении поддельных документов. «Освобождение-Север», связанное преимущественно с социалистами и профсоюзами, переживало трудности, как и КСД северной зоны. Наиболее динамично развивалась, как представляется, Военная и гражданская организация, которой руководил полковник Туни, а в деятельности, не касавшейся напрямую вооруженной борьбы, ему помогал Блок-Маскар. Организация получала помощь, в том числе финансовую, через Реми, главного агента ЦБРО в оккупированной зоне. Во многих местах, в том числе в администрации, у нее были свои люди, а также имелись группы экспертов по экономике и политике, которые издавали «Тетради Военной и гражданской организации» и журнал «Авенир» (Будущее). Поэтому организация надеялась стать во главе Сопротивления на севере. Что касается Национального фронта, массового движения, созданного ФКП, он развивался благодаря тактике прицельного обращения к различным группам населения (рабочим, врачам, юристам, женщинам и др.) и демонстрируемой широте взглядов, отступив от коммунистического сектантства. Только это движение действовало в обеих зонах, однако на севере пользовалось гораздо большим влиянием, чем на юге. Его тесная связь на местах с партийным подпольным аппаратом, открытость для людей различных взглядов и собственные вооруженные отряды (ФТП) делали его работу весьма эффективной. Но нельзя сводить Сопротивление в северной зоне к Военной и гражданской организации и коммунистам, соперничавшим между собой, поскольку в действительности оно отличалось больши́м многообразием. При этом не вызывает сомнений, что оно было гораздо менее политизированным, чем в южной зоне, возможно, потому, что ему не приходилось учитывать при выработке своих позиций отношение к режиму Виши, который представлялся достаточно далеким, а с оккупантами приходилось сталкиваться каждый день.

Совершенствование организации

Различие между обеими зонами еще больше усилилось из-за того, что осенью Мулену удалось рационально организовать работу десятка человек, составлявших его маленькую команду помощников. Он сосредоточил усилия по двум направлениям. Во-первых, требовалось создать центральную службу радиосвязи – WT, сокращенно от Wireless Transmission[116], в надежде наладить постоянную связь с Лондоном. Поначалу дело шло трудно. Эрве Монжаре (Сиф У), радист Раймона Фассена (Сиф) – агента ЦБРО, обеспечивавшего связь с «Борьбой», сам сделался связником «Франтирёра». Даниэль Кордье, прибывший летом в качестве нового радиста, в итоге стал секретарем Мулена. Поэтому обеспечение радиосвязи было целиком возложено на Жерара Бро (Ким У) – радиста Поля Шмидта (Ким), представителя ЦБРО при «Освобождении». Но 15 октября Бро арестовали в тот момент, когда он передавал свои сообщения. Эстафету принял Морис де Шевенье (Сальм У), радист, которого забросили во Францию с целью помогать агенту КВД, однако в итоге он стал работать с Муленом.

Мулен намеревался также улучшить связь с Англией по воздуху и по морю и с этой целью создал центральную Службу воздушных и морских операций (СВМО), порученную Фассену, Шмидту и Монжаре, которых создание ТА освободило от необходимости работать с движениями. Эта инициатива имела огромное значение в долгосрочной перспективе, но наладить регулярную связь с Лондоном удалось не сразу.

В области политики Мулен также поддерживал предложения по организации согласованной работы. Заработал Экспертный совет, образованный в июле 1942 года. Не будучи четко оформленным органом, он часто собирался то в Эвиане, то в Тононе, пока в октябре 1942 года не избрал своим местопребыванием Лион, где стал проводить заседания по несколько раз в неделю. Совет, делавший осенью первые шаги, означал, что Сопротивление, поначалу робко, задумалось о своей институционализации в будущем, обратившись за содействием к экспертам по политическим, юридическим и конституционным проблемам.

Еще одна служба возникла осенью 1942 года не по инициативе Мулена и носила совершенно иной характер, чем Экспертный совет. В сентябре ведущий активист «Борьбы» в Лионе, столяр-эбенист Андре Плезантен убедился, что его высокопоставленные друзья в различных органах управления оказывают ему неоценимую помощь, делясь, в частности, конфиденциальной информацией. Тогда у него возникла идея как-то формализовать эти отношения. Он поделился ею с Марселем Пеком, руководителем регионального отделения «Борьбы», который предложил план Клоду Бурде, ближайшему помощнику Френе. Тот сразу же осознал потенциальные возможности подобного содействия. Так новая служба, получившая название «Внедрение в государственную администрацию» (ВГА), возникла благодаря неожиданному союзу между двумя людьми различного круга и темперамента – в истории Сопротивления было много примеров такого невиданного прежде товарищества:

Плезантен все делал инстинктивно, наудачу, постоянно экспериментируя; Пек был олицетворением логики, планирования, расчета. Порою нас порядочно раздражала диалектика одного и эмпиризм другого, но нужно признать, что они превосходно дополняли друг друга (Клод Бурде).

Отметим, что Марсель Пек был арестован в Париже осенью 1943 года и сгинул навсегда. 5 декабря 1943 года схватили и Андре Плезантена – его жена в это время ждала шестого ребенка. Он оказался в тюрьме Монлюк, 6 марта 1944 года вышел на свободу, скрылся и вернулся в Лион только после освобождения страны.

Возникшее на основе практического опыта, ВГА закинуло свои сети в префектуры, мэрии и другие административные органы, а также в Национальное общество железных дорог, сотрудник которого Рене Арди организовал ВГА-Желдор, и на почту, где возникло ВГА-Связь. Не желая отставать от «Борьбы», «Освобождение» южной зоны не замедлило создать аналогичную службу, наладившую контакты в высших эшелонах власти и получившую название Супер-ВГА, руководство которой было поручено Бернару де Шальврону и Морису Негру.

Все эти инициативы помогали Сопротивлению постепенно преодолевать изоляцию как от населения страны, так и от Лондона. Структура в целом еще была далека от завершения, несмотря на обилие аббревиатур (WT, СВМО, ВГА). Но дело двигалось. Оставалось лишь наладить работу этих служб и тем самым способствовать развитию Сопротивления.

По другую сторону Ла-Манша к концу лета – началу осени 1942 года после двухлетних усилий «Сражающаяся Франция», казалось, находилась на подъеме и в ее рядах господствовал оптимизм: создание Координационного совета южной зоны и ТА рассматривалось как решающие шаги вперед.

Благодаря объединению самых различных людей вокруг де Голля выстраивался широкий фронт. Весной генерал отказался от изначальной аполитичности «Свободной Франции» и наметил политическую, экономическую и социальную программу. Она основывалась на верности республиканским традициям и провозглашала приоритет общего интереса над частными. Летом такому повороту еще более способствовали видные социалисты, приехавшие в Лондон: Андре Филип, назначенный комиссаром внутренних дел, официальный делегат партии Феликс Гуэн, Пьер Броссолет, депутат от департамента Эна Жан Пьер-Блок и выпускник Политехнической школы Луи Валлон. Но путь предстоял долгий и трудный. Привлечение к работе известных деятелей, призванных олицетворять единство различных сил, было воспринято весьма сдержанно, как показывает пример националиста Шарля Валлена. И хотя традиционное деление на правых и левых уже не имело прежнего значения, былые разногласия забывались с трудом.

Пьер Броссолет сразу же стал играть роль, которая вполне соответствовала его деятельной натуре. Уже в свой второй приезд в Лондон он не только привлек к работе Валлена, но и сделался глашатаем «Свободной Франции». Блестящий и пылкий оратор, он также прекрасно владел пером[117]. Выступая на Би-би-си 22 сентября, Броссолет подвел итоги первого этапа деятельности Сопротивления. Он подчеркнул, что события, произошедшие после июня 1940 года, и возникновение групп Сопротивления совершенно изменили политический и идейный пейзаж Франции. И выразил убеждение, что генерал де Голль как человек и политик находится на высоте взятой им на себя задачи. Но Броссолет выдвинулся не только благодаря своему красноречию. Его звезда взошла и потому, что он сумел произвести впечатление на Пасси, начальника ЦБРО, и даже стал оказывать существенное влияние на него и все руководство Бюро. А также, не без определенных трений, потеснил Реми с пьедестала лучшего знатока Сопротивления в северной зоне.

Инициативы лидера «Братства Богоматери» сыграли важнейшую роль в установлении контактов с коммунистами. Однако прибытие в британскую столицу социалистов Андре Филипа, Луи Валлона и Пьера Броссолета, хорошо знавших, что собой представляет компартия, способствовало охлаждению энтузиазма ЦБРО по отношению к ней. 15 октября Реми отправился во Францию, в том числе с целью облегчить взаимодействие с коммунистами. Но и на этот раз вышел далеко за пределы полученного задания. 20 ноября он встретился с Жоржем Бофисом (Жозефом), а 28-го с Фернаном Гренье, уполномоченным руководством компартии, и провел с ними переговоры, которые завершились заключением соглашения. Не обладая политическим опытом, Реми не понял, что ФКП не собиралась ставить все на одну карту и, заявив о своей поддержке «Сражающейся Франции», намеревалась сохранять полную независимость. Самым неожиданным результатом его деятельности вразрез с полученными инструкциями стало прибытие в Англию 11 января 1943 года Фернана Гренье с известием, что его партия присоединяется к «Сражающейся Франции».

Но в этой картине, в целом благоприятной для «Сражающейся Франции», оставалось несколько темных пятен. Главным стало то, что американцы и британцы не позволяли ей действовать в Северной Африке. Вмешался и несчастливый случай: офицер, которого ЦБРО отправило туда с поручением поддерживать с союзниками постоянную связь, Луи Даньелу (Кламорган), погиб в авиакатастрофе у берегов Испании в конце сентября 1942 года.

Высадка союзников в Африке: ситуация меняется

Именно там, где позиции «Сражающейся Франции» были наиболее слабы, произошли самые важные события осени 1942 года. Англо-американская высадка в Алжире и Марокко поставила организацию в затруднительное положение.

В Северной Африке также существовали группы Сопротивления. Однако ситуация там заметно отличалась от метрополии. Эти группы пребывали в большей изоляции и не поддерживали тесных связей между собой. Единственным «голлистским» движением в Алжире была «Борьба», руководимая Рене Капитаном, профессором права в местном университете. Но в конечном итоге самой решительной оказалась группа, которая с конца 1940-го до весны 1942 года неуклонно наращивала свои ряды, привлекая без разбора военных и гражданских, голлистов, монархистов и сторонников Национальной революции, ни для кого не делая исключения. Наиболее видными участниками ее были промышленник Роже Каркассонн из Орана, профессор медицины Анри Абулькер и его сын Жозе из города Алжир и монархист Анри д’Астье де Ла-Вижери, брат Эммануэля. Анри д’Астье с 1940 года руководил «Франко-бельгийским каналом», военной разведывательной сетью, действовавшей в Париже и на севере Франции, и в начале 1941 года был арестован немцами. Ему удалось бежать, добраться до «свободной» зоны и поступить на службу во 2-е бюро французского штаба в Оране. В конце того же года он демобилизовался и поселился в Алжире. В эту группу входили также крайне правый активист Жак Лемегр-Дюбрёй, директор маслобойного завода Лесьёр, его помощник Жан Риго и дипломат Жак Тарбе де Сент-Ардуэн. Вскоре к ним присоединились военные, в том числе полковник французского штаба в Алжире Жус, с начала 1941 года установивший контакт с американцами, и полковник Альфонс Ван Экк, региональный комиссар «молодежных строек». Часто это широкое объединение сводят к «группе пяти» (Лемегр-Дюбрёй, Риго, Тарбе де Сент-Ардуэн, Ван Экк, Анри д’Астье). Но такое название, отдающее тайной и заговором, неверно: организация отличалась широтой идеологического диапазона и не имела ни структуры, ни иерархии. Как и в метрополии, подобный союз представлялся совершенно немыслимым в условиях мирного времени, о чем позднее Жозе Абулькер вспоминал так:

[Анри д’Астье] был роялистом и антисемитом 44 лет. Мне, еврею и антифашисту, исполнилось 22. Но патриотизм, присущий нам обоим, обладал такой силой, что все остальное становилось несущественным.

Алжирская группа поддерживала связь с американцами. Жозе Абулькер, который вместе со своими друзьями с конца 1940 года неустанно вел работу среди молодежи, весной 1941 года установил контакт с консулом США. Группа передавала американцам ценную информацию. Узнав о готовящейся высадке союзников за неделю до ее начала, Жозе Абулькер в ночь на 8 ноября собрал четыре сотни молодых людей: они блокировали военный штаб, комиссариаты, почту, телефонные станции, «Радио Алжир» и помогли американцам занять город, хотя не обошлось без ожесточенных боев. Адмиралу Дарлану, случайно оказавшемуся в Алжире[118], и генералу Жюэну[119] не осталось иного выбора, кроме как заключить перемирие.

Генерала де Голля не предупредили заранее об этой ключевой операции. Еще более утвердившийся в своем недоверии к союзникам и разгневанный тем, что с ним не пожелали считаться, он тем не менее призвал всех французов в Северной Африке подняться на борьбу:

Вперед! Настал великий момент! Пробил час здравого смысла и мужества. Повсюду враг дрогнул и отступает. Французы Северной Африки! С вами мы вернемся в строй от края до края Средиземного моря, и победа в войне будет одержана благодаря Франции!

11 ноября перед лихорадочно возбужденным собранием «Сражающейся Франции» в Альберт-Холле генерал чеканил слова:

Французский народ объединяется на основе трех необходимых условий: враг – всегда враг; спасение страны – только в победе; вся Франция должна сплотиться в рядах «Сражающейся Франции».

Лицо удалось сохранить, но в действительности неожиданное развитие событий серьезно ослабило положение де Голля. Еще большей неожиданностью стало официальное назначение Дарлана – человека, который все-таки был правой рукой Петена с февраля 1941-го до апреля 1942 года и вел переговоры о военном сотрудничестве с Германией, – верховным комиссаром Франции в Африке; на таком решении настояли американцы. Еще одним из немногих военных, известных широкой публике, был генерал Жиро, слывший героем после своего побега в апреле 1942 года из крепости Кёнигштайн[120]. Возвратившись во Францию, он с похвалой отозвался о Петене и его деятельности и обязался не предпринимать ничего, что могло бы навредить маршалу. И тем не менее в ночь с 5 на 6 ноября близ Лаванду генерал поднялся на борт британской подлодки «Сераф» и отправился в Гибралтар. Жиро надеялся занять лидирующее положение в Северной Африке. И в итоге был назначен главнокомандующим вооруженными силами. Таким образом, ее освобождение показало всему миру: союзники, вступая на французские территории, не рассчитывали на де Голля. А бойцы Сопротивления внутри страны внезапно узнали, что лидер «Сражающейся Франции» не участвует в борьбе плечом к плечу с британцами и американцами.

Союзники тщательно обдумали свое решение отстранить де Голля от операции, которая касалась Франции непосредственно. Энтони Иден понимал, что одного приглашения генерала в США, о котором в свое время подумывал Рузвельт, будет недостаточно, чтобы успокоить лидера «Свободной Франции»:

Как только начнется «Факел», нам придется столкнуться с серьезным кризисом в отношениях между обоими нашими правительствами и де Голлем. Все движение свободных французов будет горько упрекать нас в том, что мы отстранили его от проведения операции и последующего управления страной.

Иден уповал лишь на то, что американцы сумеют привлечь местные французские силы и высокопоставленных руководителей на свою сторону. «Таким образом, – писал он в заключение, – значение „Свободной Франции“ уменьшится, и де Голль, возможно, сочтет необходимым присоединиться к новому широкому коллективу инакомыслящих французов».

Британские опасения проявлялись на всех уровнях. Так, в начале ноября УСО запросило д’Астье и Френе, что они думают о Жиро. Хотя Френе полностью исключил возможность того, что генерал когда-нибудь сможет возглавить Сопротивление во Франции, он все же предложил устроить их личную встречу, чтобы уговорить его примириться с де Голлем. Д’Астье, настроенный по отношению к Жиро не менее критически, чем Френе, высказался неоднозначно, посоветовав британцам оказать давление на де Голля с целью убедить его объединиться с военными руководителями Северной Африки. Как бы то ни было, после освобождения Алжира и Марокко д’Астье и Френе, признавая сильные стороны генерала Жиро, без околичностей заявили, что де Голль обладает политическими преимуществами и легитимностью, на которые Жиро претендовать не может.

По существу, операция «Факел» дала англосаксонским руководителям возможность одним выстрелом убить двух зайцев. Стратегически она представляла собой решающее наступление. Политически давала возможность приуменьшить значение и роль генерала де Голля, а в идеале – и вовсе избавиться от неудобного партнера, которого они охотно порицали за несговорчивость, англофобию и чрезмерные амбиции. 10 декабря на закрытом заседании палаты общин Черчилль откровенно высказал то, что думал:

Я бы не советовал вам возлагать надежды и упования на этого человека и тем более полагать, будто бы мы обязаны вверить ему судьбу Франции, насколько это в нашей власти.

Контратака «Свободной Франции»

Именно осознание ослабления своих позиций побудило де Голля и его соратников стремительно перейти в политическую контратаку, которая разворачивалась в два этапа. Прежде всего, ЦБРО по своим каналам поспешило довести точку зрения генерала до сведения Мулена и своих агентов во Франции, поручив им ознакомить с ней их окружение. Затем последовал ряд публикаций с разоблачением алжирских интриг. В статье, напечатанной 6 декабря в «Марсейез», Пьер Броссолет, не скрывая своего отвращения, осудил политический спектакль, разыгранный в Алжире:

И вот в тот самый момент, когда известие о трех событиях: британских успехах в Ливии, подвигах русских под Сталинградом и англосаксонской высадке в Северной Африке – засияло первым лучом надежды среди туч невзгод и тоски над Францией, страна вновь оказалась ввергнута в сомнения при виде того, как на пьедестал возводят человека, которого она уже два года с полным основанием считала самым презренным негодяем среди тех, кто наживался на поражении и прислуживал победителю.

На самом деле репутация Дарлана в глазах общественного мнения давно была уничтожена. Он стал излюбленной мишенью радиопередач «Свободной Франции»:

Дарлан-адмирал

Немцам родину продал.

Или другой куплет, на мотив народной песенки «Братец Жак»:

Кто предатель? Кто предатель?

Адмирал, адмирал!

Нелегальные издания тоже не молчали, в замешательстве пребывали не только подпольщики, но и гораздо более широкие массы населения. Каким образом человек, который служил Петену, утвердил второй «статус евреев» и олицетворял собой все дурное, что принес стране режим Виши, начиная с политики коллаборационизма, стал полноправным партнером американцев и англичан? Дело еще более осложнялось тем, что Дарлан, будучи совершенно свободен в своих действиях, оставил в силе вишистские законы на территории, которой отныне управлял. 15 ноября де Голль писал американскому адмиралу Старку:

Я понимаю, что США покупают преданность предателей, если им это выгодно, но – не ценою чести Франции.

Прилетев в Лондон несколько дней спустя вместе со своим братом и Френе, генерал Франсуа д’Астье высказался откровенно:

Все во Франции единодушно сходятся относительно двух вещей: Дарлан – изменник и должен быть ликвидирован; генерал Жиро обязан присоединиться к «Сражающейся Франции».

И добавил, что только де Голль олицетворяет собой идеал Сопротивления. Все сведения о настроениях общества во Франции, собранные ЦБРО и немедленно переданные его британским коллегам, свидетельствовали о том, что участники Сопротивления внутри страны безоговорочно поддерживают «Сражающуюся Францию» и ее лидера, а не Жиро.

Руководители УСО соглашались со свободными французами, что само существование Сопротивления как мощной силы, которая поддерживает союзников во Франции и вообще в Европе, может быть поставлено под вопрос событиями в Северной Африке. И открыто информировали об этом Форин оффис и членов Военного совета:

«Я уверен, – писал генерал Габбинс[121] министру экономической войны 18 ноября, – что Вы согласитесь: с точки зрения сопротивления во Франции и поддержания боевого духа французского народа развитие событий оказалось катастрофическим. На мой взгляд, вполне правомерно считать УСО организацией, наиболее тесно взаимодействующей с общественным мнением во Франции, и не будет преувеличением сказать, что правительство Виши, в частности Лаваль и Дарлан, бесповоротно навлекли на себя ненависть и осуждение 80 % французского народа».

Рузвельт быстро осознал, что его протеже вызывает такое неприятие, что оно способно нанести ущерб перспективе достижения целей войны. 17 ноября на пресс-конференции президент США заявил, что сотрудничество с Дарланом – лишь «временная мера».

Что до Черчилля, не желавшего раздражать своих союзников-американцев, он подверг цензуре радиопередачи «Свободной Франции». Вечером 16 ноября Морис Шуманн все же смог зачитать, выделяя каждое слово, заявление о том, что Национальный комитет де Голля «не принимает никакого участия в переговорах в Северной Африке с делегатами Виши и не несет за эти переговоры ни малейшей ответственности». Больше подобных заявлений Черчилль допускать не собирался. Генералу де Голлю дважды, 21 ноября и 3 декабря, не позволили выступить по радио, так как британцы посчитали недружественными слова, которые он намеревался произнести. Таким образом, произошло то, чего опасался в сентябре Иден. Отношения до крайности обострились не только между США и «Сражающейся Францией», но и между Черчиллем и де Голлем.

В конце концов политическое поражение, которым стало для де Голля возвышение переметнувшегося на сторону союзников Дарлана, оказалось значительно смягчено тем, что такой поворот осудили не только свободные французы и участники Сопротивления, но и общественное мнение в Англии, невзирая на осторожность Форин оффиса и британских парламентариев.

Ноябрь 1942 года стал переломным моментом, подобно июню 1940 года, – в том смысле, что каждому пришлось сделать решительный выбор, чью сторону принять. Правда, перед Дарланом эта проблема уже не стояла: 24 декабря 1942 года он был убит Фернаном Бонье де Ла-Шапелем, членом группы Анри д’Астье и одним из заговорщиков 8 ноября. Неизвестно, кто на самом деле стоял за этим покушением. Бонье де Ла-Шапель был спешно осужден и расстрелян утром 26 декабря. Но исчезновение серьезной помехи в лице адмирала не поправило положения де Голля, так как с благословения американцев место Дарлана сразу же занял Жиро.

Затруднения секретных служб во Франции

Пока происходили эти перемены, секретные службы, чья напряженная, терпеливая и упорная работа не всегда оказывалась совместима с политическими потрясениями, шли своим путем, и путь этот мог измениться самым неожиданным образом. В ночь с 22 на 23 ноября Андре Манюэль – не кто иной, как непосредственный заместитель начальника ЦБРО Пасси, – был заброшен с парашютом во Францию; ему было поручено организовать и взять под контроль разведывательные сети в южной зоне. Разумеется, эта операция, получившая кодовое название «Паллас», преследовала вполне определенные цели. Но как всегда происходило, когда сотрудники ЦБРО оказывались во Франции, они не ограничивались чисто техническими задачами. Они хотели участвовать в нелегальной работе, несмотря на всю опасность для себя лично и для своей службы, поскольку обладали важной информацией. Столкнувшись с реалиями подполья, согласившись пойти на любой риск, они стремились избежать репутации бюрократов от Сопротивления, утвердить свой авторитет и активизировать организационную работу на местах. Так Манюэль убедился, что некоторые упреки, которые участники Сопротивления адресовали лондонским службам (в медлительности, отсутствии обратной связи, незнании реального положения в подполье), не были лишены оснований. Добавим, что ничто не могло заменить эффективного опыта работы на местах, a fortiori[122] осенью 1942 года, когда связь с Лондоном оставалась еще эпизодической. Отправиться во Францию значило преодолеть дистанцию, которую неизбежно создавало отсутствие регулярных контактов. Не довольствуясь своей чисто технической ролью разведчика, Манюэль несколько раз повидался с Муленом и сумел оценить то волнение, которое вызвала высадка союзников в Северной Африке. Он также убедился, что руководители КСД, с которыми он вместе с Муленом встретился 11 декабря, очень недовольны созданием Координационного совета южной зоны, расцененного ими как попытка отстранить их от работы. История с листовками, выпущенными в октябре, во время лионских стачек, и подписанными движениями Сопротивления совместно с ФКП и Национальным фронтом, не осталась без последствий. В результате Манюэль вместе с Муленом разработал проект создания Совета Сопротивления, который был включен в отчет, составленный Муленом 14 декабря. Это означало согласие с точкой зрения социалиста Даниэля Майера, основателя КСД, который добивался того, чтобы роль и деятельность его товарищей оценили должным образом.

Андре Манюэль возвратился в Лондон в конце января 1943 года, преображенный опытом подполья. Поездка убедила его, что Сопротивление в южной зоне обладает огромным потенциалом. На эмиссара ЦБРО произвел сильное впечатление Мулен. Манюэль считал, что уполномоченный де Голля находится на высоте порученного ему дела, и выражал сожаление, что д’Астье и Френе преследуют свои частные интересы.

Однако личное знакомство с подпольем во Франции не всегда приводило к верному пониманию ситуации. УСО убедилось в этом на собственном горьком опыте. В ночь с 29 на 30 июля фелюга «Сидог» доставила в Гольф-Жуан[123] агента Управления Николаса Бодингтона, которому поручалось выяснить, представляет ли для отдела F интерес сотрудничество с сетью «Карта», организованной Андре Жираром, чьи заслуги другие британские эмиссары превозносили на протяжении нескольких месяцев. По возвращении в Англию 12 сентября Бодингтон составил восторженный отчет. УСО решило предоставить сети оружие и деньги в надежде, что сможет таким путем контролировать часть Армии перемирия. Кроме того, «Радио Родина», основанное в Лондоне УСО и членами «Карты», начало с 11 октября регулярное вещание на Францию. Но большие надежды сменились глубоким разочарованием, когда в ноябре 1942 года Андре Марсак (Энд) потерял в поезде Марсель – Париж папку с документами, в том числе список двухсот участников сети. Руководство УСО отказалось работать с Жираром, проявившим вопиющее легкомыслие. В ночь с 20 на 21 февраля 1943 года под Арлем его забрал на борт самолет «Хадсон» и доставил в Англию, где ему пришлось остаться, так как британцы возражали против его возвращения во Францию.

Из армии – в Сопротивление

Во Франции события ноября 1942 года также углубили раскол в общественном мнении. В ответ на операцию «Факел» немецкая армия 11 ноября заняла южную зону, причем никакой реакции, ни политической, ни военной, от Французского государства не последовало. Армия перемирия не попыталась оказать сопротивление. Вера в то, что Петен до сих пор вел двойную игру, утратила всякие основания. Единственный генерал Армии перемирия, который отказался выполнять приказ не противиться оккупантам, де Латр де Тассиньи, был арестован и приговорен к десяти годам заключения. Потопление французского флота в Тулоне 27 ноября[124] похоронило все надежды на сопротивление со стороны военных. Ситуация прояснилась. Подпольщики, предположив, что захват немцами южной зоны может побудить командование Армии перемирия передать Сопротивлению припрятанное вооружение, вступили с вишистскими генералами в переговоры. XIV военный округ со штаб-квартирой в Лионе пообещал поставить ТА стрелковое оружие и пулеметы. Но участников Сопротивления ждало разочарование. Переговоры, начатые Раймоном Обраком, затягивались. 19 декабря он встретился с генералом Ревером, который сказал, что отправил своего посланца к Дарлану и будет ждать решения адмирала. 25-го, после убийства Дарлана, Обрак повторил свою просьбу. На этот раз Ревер, прежде чем дать ответ, решил посоветоваться с генералом Фрером. 26-го оба военачальника встретились с Обраком. Безрезультатно. Несколько поставок оружия все же состоялось, но руководители подполья были глубоко раздосадованы. Командующие Армией перемирия не хотели помогать организациям, о которых ничего не знали, кроме того, что их эмиссар был очень молод: действительно, Обрак по возрасту годился им в сыновья. Они предпочли создать собственную нелегальную структуру, Организацию армии метрополии, командование над которой принял генерал Фрер. В отличие от движений, Организация армии метрополии строилась на основе традиционных принципов французских вооруженных сил, вплоть до воинской иерархии. Генерал армии Фрер, командующий ею как самый старший по званию, в августе 1940 года был председателем военного трибунала в Клермон-Ферране, который заочно вынес смертный приговор бригадному генералу де Голлю. Двадцать семь месяцев спустя он перешел на сторону Сопротивления. Этот выбор предопределил его судьбу: 13 июня 1943 года Фрер был арестован, затем депортирован и убит в лагере Нацвейлер-Штрутгоф в Эльзасе. Генералу Реверу повезло больше, и он командовал Организацией армии метрополии, ставшей Армейской организацией Сопротивления, с октября 1943 года до освобождения. Эволюция, проделанная этими двумя военачальниками, свидетельствует о важности переломного момента двух последних месяцев 1942 года.

В конце осени 1942 года Сопротивление, лучше организованное и закаленное в нелегких условиях подполья, столкнулось с вызовом, к которому оказалось не подготовлено. К надеждам, связанным с эволюцией общественного мнения, лучшей координацией работы и растущим стремлением к единству, примешивалась мучительная тревога: что будет со «Сражающейся Францией», легитимность которой ставило под сомнение возвышение генерала Жиро? Как противостоять усилению беспощадных репрессий?

По лезвию бритвы (осень 1942-го – лето 1943-го)

На путях к единству

Эта фотография, сделанная зимой 1939 года в Монпелье другом детства, неразрывно связана с представлением о герое и символе Сопротивления, которым признан сегодня Жан Мулен. Тень на стене, залитой лучами зимнего солнца, фетровая шляпа, темное пальто и шарф, под которым еще нет шрама после неудачной попытки самоубийства 17 июня 1940 года, выглядят превосходной иллюстрацией манеры одеваться и даже самой жизни подпольщиков. Сила этого образа во многом связана и с тем, что фигура «вождя народа ночи» (Мальро) значительно выросла в глазах общества благодаря захоронению его останков в Пантеоне в 1964 году и историческим исследованиям, раскрывшим ключевую роль, которую Рекс[125] сыграл в объединении Сопротивления. Награжденный орденом Освобождения наряду со многими другими, Жан Мулен отныне предстает лидером объединенного Сопротивления внутри страны.

Создание ДОС в южной зоне

Хотя в октябре 1942 года движения «Борьба», «Франтирёр» и «Освобождение-Юг» не пошли дальше признания необходимости координации, три месяца спустя они объявили о своем решении войти в Объединение движений Сопротивления (ОДС), вскоре переименованное в Движения объединенного Сопротивления (ДОС), несомненно потому, что ДОС (MUR) легче произнести, чем ОДС (MRU). В составленном ими совместном циркуляре для внутреннего пользования говорилось о новых рисках для их деятельности, вызванных оккупацией южной зоны немцами и итальянцами:

Настал решающий момент борьбы. Враг хочет уничтожить наши организации, потому что они выражают стремление нации к независимости. Кроме того, новое определение границ оккупированных зон и драконовские ограничения свободы передвижения могут в любой момент привести к изоляции целых районов и затруднить сообщение между ними.

Жан Мулен на променаде Пейру (Монпелье, квартал Арсо), зима 1939 г.

Объединение движений объяснялось необходимостью приспособиться к новому положению:

Чтобы действовать в сложившейся ситуации, нужно удвоить бдительность и активность, стремиться к большему рассредоточению работы и при этом полностью объединить все силы Сопротивления. Исходя из этого, руководящие комитеты «Борьбы», «Франтирёра» и «Освобождения» решили незамедлительно обеспечить единство командования движений французского Сопротивления.

Хотя заявление о рассредоточении не лишено было внутренней противоречивости, реальное руководство оставалось в руках центра ДОС:

Единое командование будет осуществлять руководящий комитет Движений объединенного Сопротивления. В регионах по получении этого циркуляра главы подразделений создадут свои руководящие комитеты. На всех уровнях трех организаций на местах, вплоть до самого низового, эти комитеты обеспечат связь между ответственными за политическую деятельность, а затем, когда станет возможным, с общего согласия определят единого руководителя.

Даже если составители документа представляли эту процедуру довольно несложной, основная трудность, без сомнения, заключалась в выборе региональных руководителей:

К этому следует идти постепенно, проявляя гибкость и неизменно заботясь о повышении эффективности. На каждом уровне новый единый руководитель получит заместителей, готовых заменить его, из числа руководителей двух других движений. <…> Новые руководители регионов будут назначены в течение месяца руководящим комитетом Движений объединенного Сопротивления с согласия их самих и двух их заместителей. Каждый руководитель региона получит двух заместителей в лице бывших региональных руководителей двух других движений. Во всех случаях назначения будут временными, поскольку в основе их должно лежать стремление не к компромиссу, а к выбору наиболее достойного. <…> Примечание: Пропаганда-распространение сохраняет свои прежние, совершенно автономные формы.

Образование ДОС – завершение долгого процесса, начавшегося летом 1941 года, – знаменовало собой решительный шаг вперед, объяснить который непросто. В частности, трудно понять, каким образом объединение послужило бы более надежной защитой от оккупантов. Разве автономия каждого движения, в том числе на региональных уровнях, в рамках заявленного рассредоточения не обеспечила бы безопасность гораздо лучше?

Безусловно истоки подобного решения следует искать как в потрясениях, произошедших в Северной Африке, так и в восстановлении политических партий в подполье. Действительно, объединение могло показаться политизированным движениям южной зоны единственным средством повлиять на исход противостояния между генералами де Голлем и Жиро, а также подавить партийные разногласия. Несомненно, следует принимать в расчет и воздействие стремящихся к единению низовых активистов, но для подтверждения этого предположения не имеется достаточно данных.

Бесспорно то, что Сопротивление вступило в новый, важнейший этап своего развития. Три движения объединили все свои службы, за исключением – примечательным – пропаганды-распространения. Иными словами, каждое продолжало выпускать собственные издания, начиная с нелегальных листков: роспуск их редакций привел бы к снижению влияния на общественное мнение, которого за долгие месяцы работы удалось добиться газетам «Комба», «Франтирёр» и «Либерасьон». Но, даже сохранив то, что сегодня мы назвали бы собственными пресс-службами, три движения выступали единым фронтом. Отныне они стали выпускать общие заявления и прокламации от имени ДОС, призывая, например, к демонстрациям 1 мая, 14 июля и 11 ноября. Подобная линия наметилась в листовках, которые распространялись в Лионе в октябре 1942 года в поддержку забастовок против насильственной отправки рабочих в Германию. Отныне это становилось общим правилом. Понятие ДОС было быстро воспринято борцами подполья. Однако от провозглашения принципов на бумаге до их практического осуществления предстоял долгий путь. Потребовалось шесть месяцев, чтобы руководящие комитеты, вскоре окрещенные «управлениями», сформировались в регионах и обрели своих руководителей. Порой не без борьбы, в которой противостояли друг другу региональные лидеры каждого из движений и их соратники.

Объединение произошло лишь в южной зоне. Коммунистическая и Социалистическая партии, а также профсоюзы остались в стороне от начала этого процесса институционализации.

Эмиссары Лондона за работой

На самом деле ситуацию в момент образования ДОС невозможно понять, не учитывая влияние руководителей и служб «Сражающейся Франции» на развитие Сопротивления внутри страны. В конце 1942-го – начале 1943 года в его деятельности стали принимать активное участие высокопоставленные лондонские эмиссары. Прежде всего следует упомянуть операцию «Паллас» – поездку в южную зону в декабре – январе Андре Манюэля, второго человека в ЦБРО. Собрав информацию, он пришел к выводу, что политическое Сопротивление невозможно свести исключительно к движениям, в нем должны быть представлены партии и профсоюзы. В середине декабря Жан Мулен сделал аналогичное заключение, заявив о необходимости создания в южной зоне «объединительного органа», стоящего выше Координационного совета.

В январе приехавшие в Лондон Кристиан Пино, Андре Буайе и Борис Фурко выступили в том же духе. В тот же месяц в британскую столицу пришло программное письмо Леона Блюма, брошенного вишистами в тюрьму Буррасоль, в котором лидер социалистов подчеркивал, что «нет демократического государства без партий. Их следует преобразовать, вернуть к жизни, а не искоренять». Вопрос тем более назрел, что 11 января в Лондон в качестве полномочного представителя ЦК Коммунистической партии прибыл Фернан Гренье, избранный в 1937 году депутатом от Сен-Дени, арестованный в октябре 1940-го и бежавший из Шатобриана в июне 1941 года. Его приезд, который застал врасплох всех руководителей «Свободной Франции», состоялся по инициативе Реми. Тем не менее де Голль не мог с пренебрежением отнестись к такому союзнику. Однако столь нежданная подмога еще более усилила опасения социалистов насчет представительности руководящих органов Сопротивления, в которые они не вошли. Таким образом, все шло к созданию структуры, способной объединить самые разные составляющие Сопротивления.

Андре Манюэль, вернувшийся в Англию 27 января, увлекся этой идеей, которую, как он знал, разделял и Жан Мулен. В результате Жак Бинген, заместитель начальника «не военного», то есть политического отдела ЦБРО, составил для эмиссаров «Свободной Франции», отправленных с поручениями за пролив, инструкции, которые 10 февраля подписал генерал де Голль. Они предусматривали создание Координационного совета движений в северной зоне по образцу того, который действовал на юге, и Национального руководящего комитета, в который вошли бы два представителя движений, а кроме них – еще двое от профсоюзов и четверо от партий. Жан Мулен, прибывший в Лондон 15 февраля вместе с генералом Делестреном, немедленно поломал эту конструкцию. Он обладал для этого достаточным авторитетом. Действительно, ловкость, с которой он успешно выполнял все данные ему за последний год поручения, обеспечила ему всеобщее уважение. Генерал де Голль был тем более склонен считаться с мнением своего делегата, поскольку вступил в беспощадную борьбу с генералом Жиро. То обстоятельство, что де Голль лично вручил эмиссару орден Освобождения на своей вилле в Хэмпстеде, свидетельствует о том, как глубоко он его уважал. Приказ о награждении Жана Мулена и Пьера Броссолета был подписан 17 октября 1942 года. В то время орден вручался обычно в присутствии почетного караула, Капрал Мерсье[126], находившийся в Лондоне инкогнито, получил его на церемонии, состоявшейся в узком кругу, вдали от взоров любопытствующих.

Мулен смотрел на проблему шире, чем предусматривали инструкции 10 февраля. Он выступал за создание единого Совета, объединяющего движения, профсоюзы и партии, которые участвовали в Сопротивлении. По его мысли, координационные советы зон должны были отойти на второй план, а руководство подпольем следовало поручить особому органу из пяти человек, избранных единым Советом. Генерал де Голль согласился с этими предложениями и 21 февраля подписал новые инструкции, аннулирующие предыдущие. В них четко намечался курс: создать единый Совет Сопротивления на всей территории Франции под руководством Рекса.

В тот момент, когда принималось это решение, Пьер Броссолет (Брюмер) находился в оккупированной зоне, куда вечером 27 января его доставил «Лайсендер», а 12 февраля прибыл в Париж. Вскоре к нему присоединился полковник Пасси (Аркебуза), десантировавшийся в ночь на 26 февраля. От УСО им помогал Wing Commander[127] Форест Йеу-Томас. Эта группа проделала в северной зоне ту же работу, что и Жан Мулен в южной в 1942 году: провела разграничение сфер деятельности между «Братством Богоматери» и Военной и гражданской организацией, составила перечень разведывательных сетей и объединила основные из них вокруг двух «центров», получивших названия «Прометей» и «Колиньи» и призванных передавать информацию в Англию. Броссолет и Пасси также оценили боевой потенциал движений и 1 апреля добились от их руководителей согласия координировать между собой свою деятельность. В области политики основную работу Броссолет взял на себя. Знание ситуации в Сопротивлении в северной зоне и политический опыт побудили его, вопреки полученным из Лондона инструкциям, ускорить формирование Координационного совета северной зоны. Фактически оно произошло 26 марта. Хотя Броссолет получил инструкции от 21 февраля, он предпочел действовать по своему усмотрению, поскольку не разделял идеи о создании Совета Сопротивления с участием партий. Со своей стороны, Мулен, возвратившись во Францию 20 марта, рассказал руководству движений южной зоны о своей поездке в Лондон и 30-го приехал в Париж. Его встреча с Броссолетом вылилась в ожесточенный спор. Это «столкновение» между двумя эмиссарами генерала де Голля нередко сводят к борьбе самолюбий. Но, если личные амбиции и сыграли определенную роль, дискуссия носила прежде всего политический характер. 3 апреля Мулен как ни в чем не бывало председательствовал на заседании Координационного совета северной зоны. В итоге возобладала позиция, изложенная в инструкции 21 февраля. Когда операция Аркебуза – Брюмер завершилась и оба ее участника 16 апреля возвратились в Лондон, Мулен, прочно став у руля, осуществил свой маневр.

Совет Сопротивления

В результате напряженных и энергичных переговоров Совет Сопротивления собрался в Париже 27 мая в доме 47 по улице Фур. В нем участвовало восемь представителей движений (Национальный фронт, «Борцы за освобождение», «Борцы Сопротивления», «Освобождение-Север», «Освобождение-Юг», Военная и гражданская организация, «Борьба», «Франтирёр»), шесть от политических партий (ФКП, социалисты, радикалы[128], христианские демократы, Демократический альянс[129], Республиканская федерация[130]) и двое от профсоюзов (ВКТ и ФКХТ).

Событие имело важное символическое значение. Оно служило де Голлю сильным козырем в его противоборстве с генералом Жиро: действительно, постановление, принятое единогласно этим учредительным собранием нового органа объединенного Сопротивления, гласило, что подлинное временное правительство, «отвергающее раз и навсегда, официально и на деле, диктатуру Виши, ее деятелей, ее символы, ее производные», должен возглавить генерал де Голль, тогда как генералу Жиро отводилась роль «командующего возрожденной французской армией». Единственными, кто посчитал нецелесообразным занимать определенную позицию в споре двух генералов, оказались коммунисты, что не помешало in fine[131] единогласно одобрить заявление. Это небольшое осложнение, о котором Мулен в своем отчете о собрании не упомянул, подчеркнуло особое положение компартии, которая намеревалась сохранить независимость и тем самым расширить сферу своего влияния.

С политической точки зрения создание Совета Сопротивления – вскоре получившего название Национальный совет Сопротивления (НСС) – означало, что партии отныне становились его полноправными участниками и, как следствие, роль движений приуменьшалась. Паскаль Копо, представлявший на собрании 27 мая «Освобождение-Юг», 4 июня трезво и без иллюзий обрисовал положение в письме д’Астье, находившемуся в тот момент в Лондоне:

Это объединение, более широкое, чем движения Сопротивления, произойдет в любом случае и обернется против нас, если у нас недостанет скромности согласиться с нашей истинной ролью, впрочем, самой прекрасной – быть бойцами авангарда, которыми иногда жертвуют.

В этих словах выразились чувства гордости и ностальгии, которые испытывали участники движений, но также и понимание необходимости проанализировать ситуацию с точки зрения политики и признать, что, хотя они и в самом деле были первопроходцами, не они одни представляют Сопротивление. Конечно, такое осознание не могло произойти без внутреннего разлада и попыток преодолеть вызванную им обиду.

Читатель заметит, что не все движения Сопротивления были представлены в НСС, в частности, отсутствовала «Лотарингия» (основанная в Нанси в мае 1942 года учителем Марселем Леруа), а главное – «Защита Франции». Последняя определенно расплачивалась за то, что далеко не сразу поддержала де Голля. Однако их отсутствие не ставит под сомнение представительность НСС. Что касается политических партий, дело обстояло сложнее. Коммунисты, социалисты и христианские демократы представляли в подполье силы, которые по степени влиятельности никак нельзя равнять с радикалами Марка Рюкара, Демократическим альянсом Жозефа Ланьеля и Республиканской федерацией Жака Дебю-Бриделя. Но включение в объединение умеренно правых, как нерелигиозных, так и католиков, позволило расширить политический спектр Сопротивления, и именно из тактических соображений их пригласили на совещание его основных участников. На самом деле влияние правых оставалось ничтожным.

Одновременно разрабатывались проекты обустройства страны после освобождения. Эта работа по конструированию будущего особенно активно велась с начала 1943 года. В феврале Экспертный совет, созданный в июле 1942 года, был преобразован в Главный исследовательский совет и расширил свой состав: к четырем основателям – Франсуа де Мантону, Полю Бастиду, Роберу Лакосту и Александру Пароди – присоединились профессор экономики Рене Куртен, государственный советник[132] Мишель Дебре, профессор права Пьер-Анри Тетжен, председатель коллегии адвокатов Жак Шарпантье и промышленник Пьер Лефошё. Начиная с лета эти «девять мудрецов» (Диана де Бельсиз), собиравшиеся поначалу в Лионе, стали проводить свои заседания в Париже. Их труды, размышления о будущем, о новой Франции, которая возникнет после войны, охватывали все области человеческой деятельности, начиная от политической жизни и учреждений вплоть до социальной и экономической организации страны, включая образование, прессу и строительство мирной Европы.

Значительную часть этой работы на будущее взял на себя НСС. Он занялся составлением программы совместных действий, которую предстояло провести в жизнь после освобождения. Особенно активно участвовал в ее разработке, с одобрения Леона Блюма, КСД. В Лондоне национальный комиссар внутренних дел Андре Филип, бывший депутат-социалист[133] от Лиона, предложил членам НСС первый вариант текста, во многом опирающийся на наработки КСД и более прогрессивный, чем «Доклад об экономической политике после войны», составленный Главным исследовательским советом. Летом 1943 года в НСС начались дискуссии об общей программе, с которой согласились бы все представленные в нем организации.

Что означало появление этих проектов, в которых вырисовывались очертания Франции завтрашнего дня? Участники Сопротивления, закладывая основы будущего, искренне ощущали себя представителями французского народа, принужденного к молчанию, и считали себя вправе говорить и действовать от его имени. Они не только выступали его глашатаями, но и дерзновенно задумывались о большем. Речь шла ни много ни мало о том, чтобы обеспечить гражданам не только восстановление основных политических и гражданских прав, но и новые экономические и социальные завоевания.

За внешним фасадом

Провозглашение с созданием НСС широкого союза, который охватывал весь политический спектр, от левых до правых, и признавал ведущую роль генерала де Голля, предоставило Сопротивлению оптимальную возможность предстать в глазах общества как единый и нерушимый фронт. В действительности все обстояло сложнее. Единение – это борьба, и зимой – весной 1943 года бурлило все подполье, от руководства до низовых организаций.

Кризис разразился в феврале – марте, когда издание закона от 16 февраля о введении обязательной трудовой повинности вызвало массовое недовольство и многие уклонялись от ее выполнения. Большинство подобных отказников искало скорее укрытия, чем возможности бороться, и ipso facto[134] не могло считаться участниками Сопротивления. Однако очень быстро они стали уходить в леса, положив начало тому, что вскоре получило название «маки́». В отсутствие Жана Мулена, находившегося в то время в Лондоне, руководители движений констатировали, что выделяемые им средства не увеличиваются и не позволяют организовать, защитить и подчинить дисциплине этих молодых людей, находящихся в бегах.

Но проблема заключалась не только в средствах. Она имела и политический аспект, важность которого со временем только возрастала: речь шла о том, чтобы выяснить, кто в конечном итоге полномочен принимать решения. Подпольщики внутри страны, начиная с лидеров движений, опасались, что последнее слово будет принадлежать не им. Они создавали свои организации, не дожидаясь прибытия Жана Мулена, и особенно ревниво оберегали свои прерогативы, видя, что приходится делиться ими сначала с Лондоном, а теперь еще и с политическими партиями. Чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать письма Анри Френе генералу Делестрену или Жану Мулену. Так, 8 апреля лидер «Борьбы» упрекал главного делегата в непонимании глубинной сущности Сопротивления во Франции:

Позвольте мне дружески, но твердо сказать Вам, что Вам известна лишь одна сторона Сопротивления. Вы смотрели в подзорную трубу, и у Вас не было времени заглянуть в микроскоп. Тогда Вы поняли бы, насколько различной видится картина.

Френе выявил противоречие между двумя взглядами на подполье, сверху и снизу, что выходило далеко за рамки личного соперничества. На самом деле он считал, что обе позиции можно и до́лжно примирить на основе взаимопонимания и сотрудничества, а это немыслимо без взаимоуважения и понимания их специфики.

Сейчас, отчасти из-за действий посланцев из Лондона, мы наблюдаем попытку бюрократизировать Сопротивление, в то время как наши организации возникли добровольно и развивались с учетом внутренних факторов, которые известны нам лучше других. А Вы и некоторые Ваши коллеги склонны превратить нас в покорных исполнителей предписаний Национального совета. Когда мы высказываем по тому или иному вопросу свое мнение, которое не копирует слепо точку зрения Лондона, Вы негодуете и, чего доброго, обвините нас в вероломстве. Вы как будто не осознаете, что мы на самом деле собой представляем, а именно боевую силу и проявление революционной политики.

Д’Астье и Жан-Пьер Леви каждый по-своему высказывались в том же духе, недовольные тем, что Мулен и Главная делегация[135] взяли в свои руки организацию Сопротивления. Д’Астье, в частности, открыто призывал не слушать «одну сторону, гражданского функционера (или его эмиссаров), единственная цель которого – уничтожить Управление или Исполком движений, чтобы включить их в свою систему и тем самым утвердить собственную власть».

Эта суровая критика, звучавшая в основном в апреле – мае, свидетельствовала о том, что кризис, который особенно усилился с массовым уходом молодежи в маки, продолжал углубляться. Его можно назвать кризисом роста и доверия одновременно. Необходимо учитывать его, дабы избежать искушения представить развитие Сопротивления как безоблачный путь к объединению.

Два примера в числе прочих демонстрировали неустойчивость объединительного процесса. Первый известен как «швейцарское дело». Прибытие Мулена в южную зону коренным образом изменило финансовое положение движений, с которыми он наладил связь. Лондонское руководство выделяло все бо́льшие суммы подпольным организациям. Так, в январе 1942 года «Борьба» получила 250 тысяч франков, а в феврале 1943-го – уже 5 миллионов. Эта поддержка – именно в южной зоне, поскольку Мулен стал выделять субсидии, причем гораздо более скромные, движениям северной зоны лишь с осени 1942 года, – для задыхавшихся без средств групп была подобна спасительному глотку воздуха. Мулен быстро понял, какую выгоду может извлечь из подобной ситуации. 8 марта 1942 года он доверительно сообщил агенту ЦБРО Станиславу Манжену, что финансовый вопрос служит ему мощным рычагом управления и он рассчитывает держать движения «в ежовых рукавицах». Однако ситуация изменилась с появлением маки, поскольку потребности в деньгах внезапно возросли настолько, что представители Лондона оказались не в состоянии их удовлетворить. Тогда, чтобы раздобыть средства, движения во главе с «Борьбой» решили связаться непосредственно со службами союзников в Швейцарии. Американская разведка воспользовалась случаем и предложила выделить ДОС 10 миллионов франков в обмен на то, что информация военного характера, которую передавали в Лондон движения южной зоны, сначала будет сообщаться им. Когда 25 апреля до Мулена дошли слухи об этом, он заявил о предательстве: движениям было известно, что сведения, поступающие из Франции, представляют собой важный источник влияния для служб генерала де Голля, особенно в тот момент, когда американцы своей поддержкой генерала Жиро поколебали легитимность и авторитет лидера «Сражающейся Франции». В итоге сделка не состоялась. Однако руководители движений, начиная с Френе, затаили обиду на «Сражающуюся Францию», ее главного делегата и ЦБРО, которые мало-помалу лишали их всякой самостоятельности. В 1948 году лидер «Борьбы» с горечью вспоминал:

Совершенно понятно, что если бы приоритет отдавался подполью, то к чему свелась бы роль ЦБРО? Оно сделалось бы чем-то вроде большого продуктового магазина, этакого универсама «Феликс Потен»[136], созданного волей обстоятельств, которому мы бы говорили: «Отправьте нам столько-то раций, столько-то тонн оборудования, столько-то специалистов, такую-то сумму денег». И по мере подъема Сопротивления значение ЦБРО становилось бы все более скромным.

Второй пример связан с борьбой за контроль над ТА между Анри Френе и генералом Делестреном (Видалем). Лидер «Борьбы», первый создавший у себя единую военизированную структуру, был недоволен тем, что ТА возглавил Делестрен. В октябре 1942 года в Лондоне Френе пришлось смириться с этим, поскольку д’Астье, Леви и де Голль и помыслить не могли о том, чтобы назначить его командовать ею. Но Френе не собирался сдаваться и вообразил, будто сумеет поставить ТА под свой контроль, а Делестрен довольствуется номинальной властью. 27 ноября на первом заседании Координационного совета в Лионе лидер «Борьбы» добился своего назначения представителем совета по формированию ТА при Делестрене, упирая на «очевидное, пусть и временное отсутствие у Видаля соответствующего опыта» и «незнание им региональных кадров и работы в подполье». В результате Френе очень быстро вступил в прямое столкновение с генералом и потребовал сместить его. Но тот воспользовался поездкой лидера «Борьбы» в Лондон в феврале – марте 1943 года, чтобы усилить свои позиции: в итоге де Голль не только распространил его полномочия на всю страну, но и избавил ТА от контроля со стороны Руководящего комитета ДОС. С этого момента Делестрен счел, что подчиняется лишь генералу де Голлю и его представителю во Франции Мулену. Но Френе не отступил и продолжал яростно обрушиваться на командующего ТА. 8 апреля он написал ему:

В разговоре, который состоялся у нас в прошлый раз, были высказаны вещи, которые говорить не следовало, а другие, которые надлежало бы обсудить, остались незатронутыми. Я пишу Вам это письмо с целью уточнить свою мысль (которую на нашей последней встрече выразил не вполне корректно), чтобы Вы могли спокойно подумать над ней и не истолковали произнесенные мною в запальчивости слова неверно, а это повредило бы взаимопониманию между нами.

По этому письму мы можем судить о ярости личных споров, но, несомненно, следует принимать во внимание, что участники их были людьми железного закала. 13 мая Копо поделился с д’Астье:

…Характер Жерве [Френе] и особенно его методы ведения дискуссии, в которых, как он полагает, проявляется его энергия, на самом деле неизбежно заводят в тупик. <…> Даже когда он прав и выражает общее мнение РК[137], он излагает вещи в столь агрессивном и ультимативном тоне, что это само собою вызывает у собеседника желание столь же решительно ему возразить. В итоге, слово за слово – что совершенно нетерпимо – все и всегда заканчивается переходом на личности: «Видаль или я, Макс[138] или я!»

В конечном счете выпады против Делестрена и в то же время против ЦБРО, а также попытка установить непосредственный контакт со службами союзников через Швейцарию служили проявлениями недовольства, вызванного огромным влиянием, которое обрел Мулен, что означало для движений сужение простора для деятельности. Но такое особое место Мулен обеспечил себе не только своим положением в Сопротивлении – он одновременно был председателем Руководящего комитета ДОС, а затем НСС, главным делегатом и комиссаром с определенной миссией, – но и тем авторитетом, который он завоевал, с января 1942 года разделяя со своими товарищами все опасности подполья.

Напряженные отношения лидеров движений с гражданским и военным представителями генерала де Голля во Франции еще более осложнились, когда нелегальные политические партии заняли важное положение в подполье, получив представительство в НСС, что дополнительно ущемляло прерогативы движений. Хотя ФКП согласилась участвовать в совете, она не собиралась отказываться от собственной стратегии. Компартия держала яйца в двух корзинах и даже в трех, если учесть, что коммунисты работали внутри широких движений Сопротивления: Марсель Дельям-Фуше, до войны профсоюзный активист, – в «Борьбе», Пьер Эрве, Морис Крижель и Альфред Мальре – в «Освобождении-Юг». Хотя не имеется никаких данных о том, что при этом они следовали указаниям партийного аппарата, у лидеров движений, начиная с «Борьбы», опасение энтризма со стороны компартии стало навязчивой идеей.

Сегодня мы знаем, что некоторые из этих коммунистов, которых считали «засланными казачками» ФКП, поддерживали связь с серым кардиналом партии в южной зоне Жоржем Марраном, ответственным за отношения с движениями; им приходилось писать автобиографии для кадровой комиссии ФКП и реже – насколько можно судить – составлять отчеты о своей деятельности. Но отсюда далеко до вывода о том, что партия передвигала их как пешки на шахматной доске подполья, и по двум причинам. Во-первых, эти люди в большинстве своем вступили в движения, когда утратили связи с ФКП, в мрачное время 1940–1941 годов. И та свобода, с которой они сделали этот выбор и включились в подпольную работу, делала их ненадежными в глазах известного своей подозрительностью партийного аппарата. Например, Пьер Эрве, арестованный 11 июня 1941 года, 8 июля бежал из «малой кутузки» Дворца правосудия в Париже с помощью своей жены Анни Ноэль, не дожидаясь разрешения партии, что не могло не вызвать серьезных сомнений в его коммунистической лояльности и безоговорочном подчинении партийному руководству. Вторая причина тесно связана с первой: в движениях эти люди могли испробовать вкус свободы, сталкивались с активистами различных убеждений и участвовали в общем обсуждении и принятии решений, когда взаимное доверие было жизненно необходимым. Хотели ли они после этого возвратиться под железное ярмо ФКП? И могла ли она отныне полагаться на их партийную правоверность?

Клод Бурде, которого в 1943 году тоже преследовала навязчивая идея о подрывной работе коммунистов в движениях, 30 лет спустя признал ее неосновательность, приведя довольно веский довод:

Нужно было жить жизнью организации Сопротивления изо дня в день, чтобы иметь возможность в любой момент принимать необходимые решения; представлялось практически немыслимым выполнять предписания другой организации, руководители которой жили иной жизнью, со своими проблемами. Именно это обстоятельство крайне затрудняло работу делегатов из Лондона, и именно оно во многом способствовало ликвидации прежних руководящих комитетов «Борьбы», «Освобождения» и «Франтирёра» после их объединения в ДОС. Меня бы удивило, если бы то же самое не относилось и к коммунистам.

Но в то время разговоры о внедрении коммунистов в движения все же отравляли атмосферу в подполье. Это объяснялось особыми условиями нелегальной работы, «когда все постоянно были на нервах, когда малейшее замечание обрастало слухами, а малейшая тревога повергала в смятение» (Клод Бурде).

На низовых уровнях

Как все эти проблемы сказывались на работе на местах? Теоретически объединенное, обладавшее пирамидальной структурой, на деле Сопротивление сделалось ареной противоборства: между подпольщиками и представителями Лондона; между различными движениями с одной стороны и движениями и партиями с другой; но также и между сотоварищами по единой организации.

На региональном уровне дело обстояло гораздо сложнее и не было таким однозначным, как обыкновенно представляют. Принято считать «Борьбу» сторонницей порядка, даже консервативной организацией; «Освобождение-Юг» относят к левым из-за того, что оно очень рано заручилось поддержкой профсоюзов и социалистов; наконец, «Франтирёр», как полагают, занимал промежуточную позицию между ними. В действительности настроения в этих движениях на региональном уровне плохо вписывались в подобную классификацию. Например, в регионе Р3 (Монпелье) активная молодежь, скорее, поддерживала «Борьбу». Руководителем регионального управления ДОС стал Жильбер де Шамбрен из «Борьбы», его заместителем – Франсис Мисса из «Освобождения-Юг». Вот как Шамбрен описывал совещание, устроенное с целью ускорить объединение на местном уровне:

В Вильфранш-де-Руэрге[139] я обнаружил, что мы обращаемся к различной аудитории. Мисса пришел вместе со старым седобородым профессором и довольно дородным торговцем, которому перевалило за пятьдесят; а моими сопровождающими были директор кинотеатра, не достигший 40 лет, и молодой рабочий атлетического телосложения. Наши движения, как мне показалось, работали в различных сферах. Первое сосредоточилось в основном на политической борьбе с режимом Виши, а второе уже перешло к диверсиям против немецких войск. Делегаты как будто говорили на разных языках. И все же нам удалось сблизиться и образовать общее руководство ДОС нашего региона.

Напряженные отношения между активистами движений объяснялись неизбежным расхождением между заявленными намерениями и тем, чего удавалось достигнуть на деле. В процитированном выше циркуляре от 27 января 1943 года процесс слияния рисовался несложным и основанным на четких принципах. На практике оно вызвало ожесточенную борьбу на местах, о чем свидетельствуют подробные отчеты, отправленные Паскалем Копо Эммануэлю д’Астье в Лондон. Оно разожгло амбиции, и согласие объединить усилия приходилось чуть ли не вытягивать клещами. Особенно жаркие сражения развернулись за контроль над ключевыми регионами. Известно, что даже в мае движения «Борьба» и «Освобождение-Юг» продолжали отстаивать каждое своего кандидата на должность единого руководителя в Лионе и Тулузе. Так проявилось давнее соперничество между двумя организациями. В итоге руководителем Р1 стал Альфред Мальре из «Освобождения», в то время как тулузское управление возглавил Жак Дон из «Борьбы» – уступка за уступку. Впрочем, переговоры и компромиссы, которыми сопровождалось выстраивание новой иерархии, к началу июня утратили свою актуальность. В это время гестапо за короткое время нанесло ДОС серьезный урон. Потребовавшие огромных усилий договоренности оказались сметены в одночасье, и пришлось спешно искать новых руководителей. Но управления Лиона и Тулузы репрессии не затронули, о примирении и согласии речи не шло, и Копо писал о «поединке, в котором, хотим мы того или нет, непременно сходятся в процессе объединения „Освобождение“ и „Борьба“».

Демократия под угрозой

Впрочем, почему следует полагать, будто разногласия в подпольной организации, подобной ДОС, должны были оказаться менее глубокими или обоснованными, чем в политических партиях и профсоюзах в мирное время? Столкновения между отдельными участниками Сопротивления служили проявлением как личного соперничества, так и политического противостояния, шла ли речь о столкновении принципов или о расхождении по вопросам стратегии и тактики. Но это не вызывало сомнений в целесообразности той борьбы, которую они вели сообща. Споры на всех уровнях Сопротивления в процессе его объединения ни в коем случае нельзя сводить к разногласиям между личностями или группами, которые отстаивали свои прерогативы. Люди, которые обдумывали этот союз и осуществляли его на практике, мыслили в политических категориях. Движения были политическими организациями, то есть заведомо стояли перед необходимостью разрешить важнейшие политические проблемы: как действовать, чтобы ускорить освобождение страны? Каких людей выдвигать с этой целью? На какой основе? Какие структуры создавать? На эти вопросы каждое движение пыталось ответить по-своему. И потому ответы неизбежно различались. Глухая ожесточенная борьба, отзвуки которой дошли до нас, вписывается в подобную общую картину. И если это соперничество предстает лишь как совокупность конфликтов между отдельными людьми, то причина заключается в самом характере подпольной деятельности, когда сталкивалось ограниченное число ее участников, носителей определенных принципов, которые ставились ими превыше личных интересов, но без возможности провозглашать и отстаивать их открыто, у всех на виду.

Верно, однако, и то, что совместная работа в одной подпольной организации рождала чувство солидарности, сохранявшееся и после объединения. Бурде писал в этой связи об «удивительном групповом братстве». На уровне узких кругов активистов, участвовавших в процессе объединения, шла ли речь о ДОС или НСС, коллективная солидарность, необходимая в борьбе с общим врагом, вне всякого сомнения, сочеталась с верностью тем организациям, которые они представляли, глубину которой сложно измерить, но ее ни в коем случае нельзя недооценивать. Трудности возрастали и из-за того, что важнейшие решения – зачастую сопряженные с риском для жизни, – которые требовалось принимать, не могли обсуждаться в спокойной обстановке, в дружеской компании, собравшейся по случаю в определенном месте.

«На протяжении четырех лет оккупации, – подчеркивает Даниэль Кордье, – не состоялось ни одного пленарного заседания в Лондоне, Алжире или Париже, на котором смогли бы присутствовать все руководители служб «Свободной Франции» и движений. Общее число участников таких совещаний никогда не превышало двух десятков человек. Легко представить себе недоразумения, непонимание, недоверие, которые вызывали постоянные перешептывания между двумя, тремя или пятью их участниками, когда им приходилось докладывать о результатах собраний и принятых решениях тем, кто не смог в них участвовать, хотя вопросы эти касались всех».

В подобном контексте удивительнее всего то, что разнородные элементы, составлявшие Сопротивление, вообще сумели согласовать между собой свою деятельность, а затем – объединиться.

Сопротивление обретает почву

10 марта 1943 года в Роман-сюр-Изере (департамент Дром[140]) несколько сотен демонстрантов попытались помешать отправлению поезда с мобилизованными на обязательную трудовую повинность – на глазах курсантов жандармского училища, которым поручалось охранять станцию, однако они не стали активно препятствовать протестующим. Снимок был сделан с крыши соседнего дома Полем Дювалем, корреспондентом местной газеты «Пти дофинуа» (Маленький дофинезец). Он спрятал негативы, и они были опубликованы лишь после освобождения. Эти фотографии получили тем большую известность, что в 1943 году крайне редко удавалось запечатлеть на пленку протестные выступления.

Манифестация 10 марта 1943 г. на станции Роман-сюр-Изер против отправки в Германию молодежи, мобилизованной в порядке обязательной трудовой повинности. Жандармы освобождают пути от опрокинутого демонстрантами грузовика. Люди бросают камни в стрелочный перевод, чтобы помешать отправлению поезда

Все началось несколькими днями ранее, когда начальник станции Жан Шапю сообщил ДОС о том, что через нее должен пройти поезд из Гренобля с французскими рабочими, которых отправляют в Германию. Местное Сопротивление обратилось к молодым коммунистам, активистам Христианской рабочей молодежи и подпольной ВКТ, которые выпустили листовки с призывом рабочих на борьбу. Первая демонстрация, сопровождавшаяся стычками с полицией, состоялась 9 марта перед биржей труда и на площади Маршала Петена, в ней приняло участие три тысячи человек. На следующее утро на станции Роман и у переезда в Бур-де-Пеаж, на другом берегу реки Изер, произошли более серьезные инциденты: несколько сотен человек вышли на пути, забаррикадировали их строительными материалами и на несколько часов заблокировали движение четырех поездов, которые отправлялись в Германию.

Масштабы акции – 3 тысячи демонстрантов при населении городка 23 тысячи человек, – ее организованный и при этом во многом стихийный характер, активное противостояние карательным органам свидетельствовали о растущем недовольстве населения. А также показали все более тесные связи между Сопротивлением и обществом и растущую способность первого поднять на борьбу второе.

От сочувствия к соучастию

С осени 1942 года к Сопротивлению начали переходить люди и общественные круги, прежде в нем не участвовавшие. Важным проявлением этого стал рост числа тех, кто бежал из страны через Испанию. Действительно, пик подобной эмиграции пришелся на первые три месяца 1943 года. Поток людей, тайно переходящих через Пиренеи, оказался столь велик, что французская полиция не могла сдержать его, и немецкие власти решили создать вдоль границы запретную зону, где не разрешалось передвигаться без пропуска. В операции было задействовано не менее 3170 солдат. Но, несмотря на эти драконовские меры, с ноября 1942 года до освобождения Франции в Испанию смогло бежать около 23 тысяч человек, хотя каждый месяц примерно шесть сотен задерживалось полицией (Робер Бело). Так что речь шла о массовом общественном явлении. Несколько тысяч беглецов сразу же влились в ряды бойцов «Сражающейся Франции». Впрочем, среди них были разные люди: к подпольщикам, стремящимся добраться до Лондона, добавились военные из Армии перемирия, которые хотели продолжить борьбу в Северной Африке, а также молодежь, бежавшая от обязательной трудовой повинности. Примером второй категории служит полковник Поль Пайоль: кадровый офицер, служивший до войны во 2-м бюро, он перешел после поражения в армию Виши. Он был тогда сторонником Национальной революции и при этом верил, что Петен ведет двойную игру, поэтому продолжил работать в контрразведке, используя в качестве прикрытия сельскохозяйственное предприятие. Его основной мишенью стали агенты абвера, но следил он и за голлистами и коммунистами, сотрудничая с Бюро по борьбе с антинациональной подрывной деятельностью. Когда эту службу распустили под давлением оккупантов, Пайоль разочаровался в Виши. В ноябре 1942 года его стали активно разыскивать немцы, и в следующем месяце он бежал через Испанию в Алжир, где вскоре возглавил контрразведку генерала Жиро.

Немало других признаков с конца 1942 года свидетельствовали о размывании границ между подпольем и обществом в целом. Например, антигерманские манифестации, в которые выливались похороны сбитых английских летчиков или казненных подпольщиков, были явлением, конечно, не новым, но они ширились по всей Франции, несмотря на слежку и запреты. В октябре 1942 года в письме, адресованном Би-би-си и перехваченном цензурой, Люсьенна Клоарек рассказывала о трагедии, постигшей ее семью. Ее старший брат Робер, 29-летний железнодорожник, арестованный немецкой полицией в мае 1942 года, через четыре месяца был расстрелян за участие в Сопротивлении. Описывая заупокойную службу, проведенную 11 сентября в Руане, Люсьенна упоминала о «толпе» незнакомых ей людей: «Многим из них пришлось остаться на улице, так как здание церкви не могло вместить всех». Церемония превратилась в «настоящую безмолвную манифестацию», патриотический настрой которой не оставлял сомнений: гроб был покрыт трехцветным знаменем, а «многие пришли с сине-бело-красными значками». 1 ноября того же года писатель Леон Верт, нашедший убежище на границе департаментов Юра и Эн[141], описывал в своем дневнике похороны девяти членов экипажа британского бомбардировщика, сбитого немецкой ПВО, в Луане (департамент Сона и Луара[142]). Он рассказывает о «воодушевленной толпе», «от двух до трех тысяч человек… явившихся отовсюду», гробах, усыпанных цветами, словах «Пали за свободу всего мира», начертанных на могиле, «Марсельезе», которую собравшиеся подхватили хором, британском гимне, исполненном школьницами… Подобные народные собрания выражали вполне определенный настрой, хотя их участники вовсе не обязательно были активными подпольщиками. Выходить на такие акции значило открыто выражать свое неприятие оккупации, приверженность делу союзников, а также солидарность с Сопротивлением и его мучениками.

«Вгадрение»

После высадки союзников в Северной Африке, оккупации южной зоны и победы Советской армии под Сталинградом в феврале 1943 года в обществе нарастало недовольство немецкими захватчиками и режимом Виши. Миновал первый этап деятельности Сопротивления, когда главным представлялось выживание, и теперь подпольные организации воспользовались этими настроениями, чтобы расширить свою базу.

Движения южной зоны укрепляли связи со специалистами, занятыми в различных отраслях, что привело летом 1942 года к созданию ВГА. Прекрасным примером действенности такой стратегии служит ВГА-Желдор, организованное Рене Арди, бывшим диспетчером поездов дальнего следования на парижском вокзале Монпарнас и активистом «Борьбы». Именно Арди разработал масштабный план саботажа на железной дороге ввиду высадки союзников во Франции. В мае 1943 года он был арестован при обстоятельствах, о которых мы расскажем далее, и его место занял другой представитель «Борьбы», инженер Жан-Ги Бернар. Под влиянием этого последнего и с одобрения Лондона летом 1943 года план создания единой подпольной организации железнодорожников начал обретать конкретные очертания. В этой связи ВГА-Желдор сблизилось с отделом «Желдор», созданным движением «Борцы за освобождение» в северной зоне, а также с подпольной группой Луи Армана, который служил главным инженером Службы тяги юго-востока страны, то есть был одним из руководителей этого предприятия. Слияния в итоге не произошло, но ВГА-Желдор расширило таким образом сферу своей деятельности, обрело определенную самостоятельность, а с осени 1943 года стало настоящей разведывательной сетью и одной из важнейших технических служб Сопротивления.

Однако при более подробном рассмотрении ВГА и его подразделения – ВГА-Связь, ВГА-Желдор, Супер-ВГА – свидетельствуют не столько о выстраивании новых социальных связей, сколько об использовании прежних контактов, которые отныне движения могли обратить себе на пользу. Понятие «вгадрение», вскоре получившее широкое хождение в среде подполья, обозначало всякую попытку задействовать разного рода специалистов. В самом деле, Сопротивление использовало любую возможность упрочить связи между подпольем и обществом в целом.

Движения внимательно отслеживали события, которые могли представлять для них важность, в частности в рабочей среде. Ведущий активист «Борьбы» Марсель Дельям-Фуше, до войны рабочий-коммунист и профсоюзный деятель, летом 1942 года стал создавать на предприятиях первые группы, занимавшиеся саботажем производства продукции для Германии. К концу года по его инициативе возникла служба «Рабочее действие», призванная координировать подпольную работу в промышленности. Одновременно «Освобождение-Юг», с самого своего возникновения получившее поддержку бывшего генерального секретаря ВКТ Леона Жуо, создавало свои отраслевые ячейки в организации «Французское рабочее движение». В июле 1943 года, с возникновением ДОС, «Рабочее действие» объединило оба эти направления работы, а в октябре 1943-го выпустило первый номер собственной подпольной газеты «Аксьон» (Действие). Компартия, со своей стороны, опиралась на накопленный ею богатый практический опыт, ведя систематическую работу во всех социальных и профессиональных сферах. Эта стратегия, избранная Национальным фронтом борьбы за освобождение и независимость Франции, стала настоящей политической доктриной.

Обращение к гражданскому обществу, однако, сопряжено было с определенными сложностями. Привлекая новых активистов, Сопротивление сталкивалось с риском размывания и даже искажения своей изначальной идентичности. Эта проблема остро встала, в частности, в связи с образованием в ноябре 1942 года Армейской организации Сопротивления, которая состояла из старых кадров Армии перемирия, имела строго иерархическую структуру, ревностно пеклась о своей автономии. Армейская организация Сопротивления встала под знамя генерала Жиро и сотрудничала не со службами «Свободной Франции», а непосредственно с британским УСО. Специфический характер этой организации, на который наложили свой отпечаток вишистское прошлое и поддержка Жиро, затруднил ее признание другими движениями как полноправной составляющей Сопротивления. С другой стороны, в деятельности ВГА не следовало пренебрегать угрозой прихода в подполье приспособленцев или, хуже того, людей, ведущих двойную игру. Организации Сопротивления прекрасно сознавали потенциальную опасность всего этого, но такую цену приходилось платить за их развитие.

Однако решающий поворот произошел на другом фронте – фронте борьбы против принудительного труда.

Рождение маки

Столкнувшись с провалом политики так называемой «Смены», провозглашенной в июне 1942 года и основанной на принципе добровольности, вишистский режим решил прибегнуть к методам принуждения, чтобы поставлять работников для германской промышленности. «Закон о целенаправленном использовании рабочей силы», принятый 4 сентября 1942 года, сыграл в этой связи решающую роль, поскольку позволил Виши оправдывать «высшими интересами нации» отправку в Германию более 300 тысяч работников за несколько месяцев. На новые притеснения трудящиеся ответили забастовками (на предприятиях «Сен-При» в департаменте Рона и «Пежо» в Монбельяре, департамент Ду[143]) и демонстрациями (в угольном бассейне Гар и Монлюсоне, департамент Алье[144]).

Начиная с декабря в департаментах Канталь, Луара, Восточные Пиренеи, Ардеш, Ньевр[145] и других, на удаленных заброшенных фермах стали находить укрытие первые «отказники». Так возник маки. 10 ноября 1942 года жандармерия Савойи писала о рабочих, которым угрожал сентябрьский закон: «по их выражению, они „уйдут в маки“» (Рафаэль Спина). В декабре рабочие из Клюза (Савойя) начали скрываться на заброшенных фермах на склонах Альп. Эти первые стихийные порывы не всегда выдерживали испытание суровой зимы, но начало было положено.

В Веркоре[146] активисты «Франтирёра» из Гренобля обустроили «хозяйство-убежище» на ферме Амбель близ ущелья Батай на юге плато, на высоте 1200 м над уровнем моря: с января 1943 года несколько десятков рабочих трудились там на лесопилке и размещались в ригах, переделанных в общежития. Месяцем ранее Пьер Даллоз, активист «Франтирёра» и архитектор по профессии, составил «Заметку о возможности использования Веркора (департаменты Изер и Дром) в военных целях». Обширное плато, по его мнению, представляло собой «естественное укрепление», подступы к которому защищают «крутые известняковые откосы в несколько сотен метров высотой». Документ передал Жану Мулену Ив Фарж, журналист лионской газеты «Прогре», который вместе со своим коллегой Жоржем Альтманом был одним из ведущих организаторов Сопротивления в этом городе. После встречи Даллоза и Фаржа с генералом Делестреном 10 февраля на основе «Заметки» был разработан проект «Горцы». Службы генерала де Голля одобрили этот «первый набросок» плана создания «укрепрайона», который обрел тем самым стратегическое значение, «хотя [проект] оставался еще скромным по своим масштабам и до конца не проработанным» (Жиль Верньон). Для его осуществления Главной делегации были выделены средства. Прибыв в Лондон ранним воскресным утром 14 февраля вместе с Жаном Муленом, Делестрен представил план штабу генерала де Голля и ЦБРО. Все осознали стратегический потенциал идеи и решили проводить ее в жизнь в любом случае, даже если судьба ее зависела от намерений союзников. 25 февраля в 20:45 Би-би-си распространила послание: «Горцы должны продолжать взбираться на вершины». Выполнение плана решили не откладывать в долгий ящик, хотя арест Делестрена и Мулена разорвал «живую связь между этим проектом и структурами „Свободной Франции“» (Жиль Верньон).

Закон от 16 февраля 1943 года, вводивший обязательную трудовую повинность на всей территории страны, стал важным этапом, поскольку в соответствии с ним все молодые французы, достигшие призывного возраста в 1940–1942 годах, должны были отправиться на работу в Германию. Мера вызвала недовольство в обществе, которое подпольная пресса постаралась использовать по максимуму. Так, учащиеся школы часовщиков из Клюза отказались ехать в Германию и нашли убежище в деревнях. В то же время по всей Франции происходили волнения, подобные случившемуся в Роман-сюр-Изере. Однако лишь треть мобилизованных в порядке трудовой повинности, от 200 до 350 тысяч человек, уклонилась от отправки в Германию; до лета 1944 года на немецких предприятиях трудились 650 тысяч французских работников. Большинство отказников скрывались в деревнях и у родственников, только около 20 % из них предпочло «уйти в горы» (Франсуа Марко).

Подпольные организации, поначалу застигнутые врасплох, быстро сориентировались. 1 марта 1943 года газета «Либерасьон» южной зоны вышла под гневной шапкой: «Французская молодежь отвечает: Черта с два! Саботируйте набор рабов на службу Гитлеру!» Но за этим призывом к неповиновению крылось глубокое беспокойство. О нем свидетельствует поток радиограмм, полученных в марте службами «Свободной Франции» от Руководящего комитета ДОС и лидеров движений, а также послания, адресованные Даниэлем Кордье своему шефу Жану Мулену, находившемуся тогда в Англии. Все требовали у Лондона активной и немедленной помощи.

На самом деле подобный прилив новой крови представлял собой серьезный вызов для организаций Сопротивления. Действительно, что делать с этими молодыми отказниками, которые прежде всего искали укрытия? Как вовлекать их в работу движений? Нужно ли выдавать им оружие? В руководстве подполья шли бурные споры. Лондонские службы, которые поначалу противились немедленному переходу к вооруженной борьбе и отдавали приоритет организации ТА, некоторое время относились к нарождающемуся маки более чем сдержанно… в отличие от движений, которые сразу же осознали, какие перспективы открываются перед ними. С января 1943 года Анри Френе, комиссар по военным делам Руководящего комитета ДОС, выступал за создание «редутов» в горных районах, которые служили бы не только убежищами для отказников, но и базами для небольших вооруженных отрядов. Через несколько месяцев, в апреле 1943 года, он создал Национальную службу маки, руководителем которой стал Мишель Бро (Жером), бывший участник сети F2, возглавлявший затем разведку ДОС. Летом заработала Школа командиров маки.

Навстречу сельской Франции

Возникновение маки-убежищ и их превращение, пусть отчасти, в базы партизанских отрядов вовлекло в орбиту Сопротивления от 30 до 40 тысяч человек. Цифра может показаться скромной и сама по себе таковой и была. Но для движений с теми ограниченными силами, которыми они располагали в начале 1943 года, эти люди служили значительным подспорьем. В одном только департаменте Верхняя Савойя насчитывалось пять тысяч отказников.

Чтобы укрывать, кормить и защищать этих начинающих партизан, организациям Сопротивления катастрофически не хватало ресурсов. Поэтому приходилось обращаться за помощью к местным жителям, прежде всего к крестьянам, без которых, как быстро выяснилось, невозможно было обеспечить новобранцев кровом и пропитанием. Солидарность и взаимопомощь становились делом всей сельской Франции: к служащим муниципалитетов – мэрам, муниципальным советникам, секретарям – обращались за фальшивыми документами и продуктовыми карточками, к врачам и фельдшерам – за лекарствами и поддельными справками. Деревенские священники и учителя нередко помогали разместить отказников у надежных людей. Порой удавалось даже заручиться содействием местных жандармов, которые предупреждали лесных жителей о предстоящих полицейских операциях.

Постепенно вокруг маки складывался целый круг сочувствующих и добровольных помощников. В июне 1943 года два инспектора Общей разведки составили доклад о маки в Бассюреле, в горном массиве Эгуаль (Севенны), и сделали вывод:

Мы можем заключить, что почти все население региона решительно настроено против обязательной трудовой повинности и готово всеми силами помогать молодым уклонистам, которые ищут убежища в этом краю. <…> Молодых людей подкармливают на фермах и обеспечивают работой. Почти все население – на их стороне.

Село нередко становилось «местом убежища и защиты» (Жан-Мари Гийон), и потому понятно стремление руководителей Национальной службы маки сохранять и поддерживать связи с ним. 25 мая 1943 года в двух первых циркулярах, адресованных командирам маки, она настоятельно подчеркивала необходимость проявлять уважение к местным жителям «не только потому, что существование маки зависит от его хороших отношений с населением, но и потому, что участники маки – лучшие люди края». От этих взаимоотношений зависело само выживание отказников в окружении враждебной природы, как подчеркивал Мишель Бро после войны: «Маки могут уцелеть, только если их никогда не застигнут врасплох».

Подведем итог: помимо весомого подспорья, которое представляли собою отказники, главное заключалось в том, что Сопротивление вышло за свои изначальные рамки и стало распространяться на сельскую Францию. Для крестьян, до сих пор равнодушно, если не враждебно относившихся к его деятельности, оно переставало быть отвлеченным понятием и становилось зримой реальностью. Конечно, это «окрестьянивание Сопротивления» (Жан-Мари Гийон) не везде происходило одинаково. Неудивительно, что первые маки-убежища возникли в наиболее труднодоступных районах, расположенных, как правило, в горах центра и юга страны: в Центральном массиве, Юре, Альпах и их предгорьях, Маврских горах[147], на горе Ванту[148], в Лангедоке-Руссильоне и Пиренеях, а также в местах, поросших густыми лесами, например в Арденнах. В других регионах – Нормандии, Бретани, Парижском регионе, на равнинах Пикардии или Артуа[149] – из-за особенностей рельефа местности, преобладания крупного землевладения и присутствия большего количества немецких войск маки в первые месяцы 1943 года практически не существовало.

Лимузенский опыт

К концу весны 1943 года новая реальность, маки, утвердилась в некоторых краях и в умах людей. Это произошло стремительно: за несколько месяцев слово, пришедшее с Корсики и изначально означавшее густые средиземноморские кустарники, заняло особое место в языке Сопротивления: «В январе 1943 года термина еще не существовало; в июне его употребляли повсюду» (Гарри Родерик Кедуорд). Но маки стало не просто расхожим понятием. Нелегальное, подвижное и неуловимое явление создавало для оккупантов и Французского государства ощущение постоянной угрозы. К этому добавлялись и овеявшие его легенды. Они родились уже при оккупации, когда любая акция партизан представала в глазах общества как подвиг, подпитывались недовольством и слухами, которые вызывали каждая диверсия, каждое нападение на немецкий конвой или вишистские службы. Подобные преувеличенные представления, весьма далекие от действительности, учитывая незначительные силы первых партизан, еще плохо вооруженных летом 1943 года, вызваны были тем, что последние очень рано стали олицетворять собой грядущее освобождение. Отказываясь подчиняться законам, навязанным оккупантами и Французским государством, партизаны стали свободными людьми, которые все чаще «давали врагам отпор» (Гарри Родерик Кедуорд). В самом деле, они открыли «охоту на охотников», нападая не только на немцев, но и на коллаборационистов, членов милиции[150] и доносчиков. Тем самым они воспринимались как гаранты подлинного порядка и обретали политическую легитимность.

Пример Лимузена служит иллюстрацией трех неразделимых аспектов деятельности маки как нового типа организации, чье выживание напрямую зависело от ее окружения, а свершения воодушевляли и порождали легенды. События в этом краю стали первым опытом, который затем повторился и в других местах.

Зачинателем здесь выступил Жорж Генгуэн, учитель-коммунист, отстраненный от работы осенью 1940 года. Быстрота и решительность, с которыми он перешел к Сопротивлению, как и его отвага, роднили его с основателями первых движений. Как и они, Генгуэн вступил в борьбу, которая казалась безнадежной. Сначала он на протяжении нескольких месяцев работал над восстановлением коммунистической организации города Эмутье в департаменте Верхняя Вьенна, а в феврале 1941 года окончательно ушел в подполье.

Генгуэн жил отшельником на фермах и в хижинах, затерянных в лесу. Тяжелейшие условия голода, холода и изоляции еще более усугублялись преследованием со стороны полиции, которое вынуждало его не задерживаться на одном месте подолгу. Несколько друзей помогали ему держаться и даже печатать на ротаторе листовки и газеты. Но в июле 1941 года Генгуэну вместе со своим товарищем Жоржем Сёем пришлось покинуть окрестности Эмутье и перебраться в соседний департамент Коррез. Больной, лишившийся осенью 1941 года своих помощников, которые попали в руки полиции, утративший связь с руководством ФКП, подпольщик чудом избежал ареста. В конце лета 1942 года, вопреки предписаниям коммунистического руководства, он возвратился в район Эмутье.

Как ни тяжела была жизнь в лесу, которую Генгуэн вел с февраля 1941 года, она многому его научила; на тот же путь вскоре встали и партизаны, которых бывший учитель начал собирать вокруг себя в апреле 1943 года. Благодаря своему опыту и давно налаженным связям с местным населением ему удалось организовать в окрестностях Эмутье несколько небольших мобильных групп, которые стали устраивать диверсии. Солидарность между партизанами и крестьянами только крепла. Местные жители помогали бойцам продовольствием, прятали и защищали их. Несмотря на рейды вишистской полиции, существование маки никогда не подвергалось серьезной угрозе. Со своей стороны Генгуэн и его люди – в сентябре 1943 года их не насчитывалось и 150 – боролись против изъятия зерна (при необходимости уничтожая молотилки) и реквизиций (возвращая скот владельцам), устанавливали твердые цены на сельскохозяйственную продукцию, противодействовали черному рынку – короче, наводили порядок. Таким образом, вскоре маки стали восприниматься крестьянами как законная власть. В народном воображении Генгуэн представал легендарным героем, неуловимым командиром, который вызывал восхищение и трепет. То, как со временем менялись прозвища, которые давали ему крестьяне: сначала Полоумный из леса, затем Волчище и, наконец, Префект маки, – говорило о росте его авторитета и связей в местном сообществе. Летом 1943 года отчаянный план Генгуэна создать партизанский отряд в горах Лимузена воплотился в жизнь.

Со временем и с учетом местных особенностей подобные отряды стали возникать во многих местах. В департаменте Эн, в центре региона Р1 (Рона – Альпы), первые группы партизан появились в самом конце 1942 года. В июне капитан запаса ВВС Анри Пети (Роман) возглавил департаментский отряд ТА и быстро наладил его организацию. Обожаемый своими бойцами, он создал несколько самостоятельных лагерей, которые пользовались поддержкой местного населения, имели свою разведку и способны были проводить стремительные рейды и затем скрываться в горах. В департаменте Пюи-де-Дом[151] выдвинулся другой лидер – Эмиль Кулодон, генеральный директор предприятия «Филипс» в Клермон-Ферране, с февраля 1943 года возглавивший местное отделение ДОС; вскоре под псевдонимом Гаспар он стал командовать всеми партизанами Оверни. В районе Тулузы, в Черных горах, в конце 1942 года группы бойцов объединил под своим руководством кадровый офицер, бывший разведчик Андре Помьес. В феврале 1943 года он возглавил Армейскую организацию Сопротивления региона Р4 и стремился сохранить самостоятельность своих отрядов, решительно противясь их вхождению в ТА.

Мы видим, что точно так же, как выдвигались руководители движений Сопротивления, другие выдающиеся личности становились во главе партизанских отрядов. Их влиянию способствовала не только харизма, но и то обстоятельство, что они рано встали на путь борьбы, с которого уже не сворачивали. Но, за исключением нескольких ярких примеров, рассмотренных выше, поначалу, весной и летом 1943 года, возникало множество маленьких групп отказников и партизанские отряды находились еще в зачаточном состоянии.

Франция несогласных

В действительности маки представляли собой лишь малую часть Франции несогласных, которая неуклонно ширилась и развивалась. Протест радикализировался и одновременно переставал быть маргинальным. Формы поведения, характерные для Сопротивления, постепенно распространялись в обществе, что наблюдалось почти повсеместно. Это не означает, что Сопротивление стало заметнее. Чем сильнее влияло оно на общество, тем труднее становилось выявить его.

Под понятиями «дух Сопротивления», «пассивное гражданское Сопротивление» (Жак Семлен), «практики несогласия» (Пьер Лабори) или даже «инфраполитика» имеется в виду множество способов сопротивляться «украдкой» (Джеймс Скотт), то есть исподволь, не вступая в прямое столкновение с властями. В городах, а с некоторых пор и на селе люди находили тысячу и один способ противодействия оккупантам и Виши. Эта вселенная несогласия проявляла себя в самой разнообразной деятельности, от активной помощи партизанам и коллективного отказа выдавать их до хитростей, к которым прибегали люди в условиях нехватки продовольствия (черный рынок, обман при реквизициях продуктов, браконьерство и даже тайный убой скота), не говоря уже о слушании передач английского радио или участии в тайных танцевальных вечерах.

Подобное поведение тесно связано с крестьянской хитростью и сметкой и подпитывалось глубоко укоренившимся чувством принадлежности к одной общине. Насмешки над оккупантами – немцами и итальянцами, грубые шутки и обидные куплеты в их адрес возрождали давние формы «кошачьих концертов» и карнавалов. Эти и еще многие выходящие за рамки дозволенного практики помогали людям восстановить самоуважение, которому нанесли урон поражение и оккупация.

Другие формы протеста легче поддаются исследованию, поскольку носили открытый характер и имели очевидный политический подтекст. Как, например, события, случившиеся в понедельник после Пасхи в маленькой провансальской деревушке Вилькроз. В этот день туда приехали на грузовике члены милиции с намерением демонтировать бюст Марианны[152], который украшал фонтан на главной площади. Но незваным гостям пришлось убраться восвояси, столкнувшись с решительным протестом местных мужчин, которые собрались на площади поиграть в петанк. Не позволив посягнуть на свой фонтан и образ Марианны, деревенские жители грудью встали на защиту республиканского символа. Этот коллективный отпор стал проявлением неприятия вмешательства извне, расцененного как агрессия, но свидетельствовал и о приверженности свергнутому режиму, и о недоверии к Виши.

Глубину несогласия в обществе можно оценить на примере доктора Фредерика Дюгужона из лионского пригорода Калюир. Он не был активным участником Сопротивления, а потому не мог привлечь внимание гестапо. Кроме того, к нему на прием приходило множество пациентов. Именно по этим причинам его кабинет, находящийся к тому же в отдельно стоящем здании на площади Кастеллан, выбрали для проведения 21 июня 1943 года решающего заседания, посвященного реорганизации командования ТА, о котором мы далее расскажем подробнее. В своей книге «Армия теней», опубликованной в Алжире осенью 1943 года, Жозеф Кессель показывает французское общество, в массе своей содействующее Сопротивлению. Рядом с главными героями-подпольщиками писатель рисует целую галерею второстепенных персонажей – Огюстину Вьейя, старых дев, учителя из Лиона, «красного» железнодорожника, барона де В., священника, парикмахера, жандарма и таможенника, – которые, не будучи участниками подполья, оказывают ему действенную помощь.

Поддержка и связь были необходимы и агентам, засылаемым из Англии. Определяющим критерием при вербовке сотрудника ЦБРО и его отправке на задание во Францию стала широта его социальных связей и помощь, которую он мог получить, оказавшись на месте. Молодой Даниэль Кордье (Бип У) высадился с парашютом в окрестностях Монлюсона 24 июля 1942 года. Как мы видели, вскоре он стал секретарем Жана Мулена, руководителя Главной делегации. В книге воспоминаний «Позывной Каракалла» Кордье, рассказывая о своем боевом пути и работе с Рексом (Жаном Муленом), нередко сурово порицает летаргическое состояние, в котором пребывали его соотечественники, и подчеркивает изоляцию подпольщиков от окружающих. Однако внимательное чтение этих мемуаров позволяет слегка смягчить общее мрачное впечатление. Кордье, правда не вдаваясь в детали, рассказывает и о помощи со стороны своих сограждан, которые неоднократно давали ему приют сначала в Лионе, а затем в Париже. Помогали они и секретариату Главной делегации. Именно это во многом обусловило успех его работы. В отличие от Кордье Денис Рейк, агент УСО во Франции, не скрывал своей признательности незнакомым французам. В 1969 году в фильме Марселя Офюльса «Печаль и жалость» он, в частности, рассказал:

Самую большую поддержку оказали мне железнодорожники и – теперь об этом говорить непросто – коммунисты. Французские рабочие были замечательными; они делали что угодно, делились последним сантимом, если вы оставались без гроша. Я находил приют у разных людей… – ночевал на кухне в Жювизи, парижском пригороде. <…> Одалживали спецовку, когда мне надо было пойти составить схему движения электропоездов. <…> Прекрасный народ! Официанты в кафе, продавщицы из «Призюник»…[153] В магазинах я всегда находил «почтовые ящики», но не знаю, действительно ли эти люди вполне отдавали себе отчет в том, что делали, им ведь не объясняли, насколько это опасно.

Здесь возникает вопрос, который ставился уже не раз. Как расценивать поступки безвестных людей, которые укрывали, поддерживали, защищали беглецов и подпольщиков? Иными словами, где пролегали границы Сопротивления? Демонстранты, которые в мае 1943 года попытались помешать отправке поездов со станции Роман-сюр-Изер, крестьяне, снабжавшие продовольствием маки, или игроки в петанк из провансальской деревушки Вилькроз – конечно, не все участвовали в Сопротивлении, но, открыто проявляя свое несогласие или тайно, незаметно оказывая помощь подпольщикам, они способствовали распространению практик неповиновения. Все эти примеры показывают, насколько размытыми были границы между Сопротивлением и несогласием. Влияние подполья на общество и на страну не ограничивалось больше одним только притоком новых активистов.

В феврале 1943 года, когда немецкая армия капитулировала в окружении под Сталинградом, оккупационные войска стали все более явственно ощущать растущую враждебность французов. Об этом говорят письма солдат вермахта своим родным. Так, 7 декабря 1942 года Генрих Бёлль писал жене:

Я часто чувствую себя одиноким и покинутым, когда смотрю на здешние улицы и вижу лица людей, порой враждебные или насмешливые, во всяком случае, безразличные; все они явно считают, что мы проигрываем войну, и нередко кажется, что и сами мы больше не верим в победу.

Несколько недель спустя, в конце января 1943 года, писатель снова делился с женой:

Французы придумали новую пакость, которая, когда я столкнулся с ней в первый раз, подействовала на меня словно удар обухом по голове! Впечатление действительно ошеломляющее – они пишут на стенах дату 1918[154], просто цифры безо всякого пояснения, и это угнетает.

В конце 1942-го – первые месяцы 1943 года во Франции вырисовывались контуры Сопротивления, которое, хотя и оставалось делом меньшинства, уже не было маргинальным. Все более широкие слои населения, не участвуя в нем, стали относиться к нему благожелательно. Успех массовых акций 14 июля 1943 года позволяет судить о достигнутом прогрессе. Призыв устраивать патриотические демонстрации, переданный по Би-би-си 13 июля Андре Филипом, впервые был подхвачен движениями в обеих зонах. Акция удалась: на следующий день по стране прокатились массовые манифестации. Они прошли во всех городах, не только крупных и не только в южной зоне, как в предыдущем году. В Париже движение «Защита Франции» воспользовалось этим событием, чтобы организовать массовое распространение своей газеты в метро: удалось раздать более пяти тысяч экземпляров. В Марселе 50 тысяч человек прошли по улицам с пением «Марсельезы» и трехцветными знаменами. Впервые манифестации состоялись и в деревнях, даже маленьких, как в департаменте Юра, где на сельские улицы также вышли демонстранты с национальными флагами. Отныне битва за общественное мнение практически была выиграна. Виши перестало олицетворять собой закон, будущее и национальное единство, теперь их воплощением стало Сопротивление. Начинался решающий «поворот» (Франсуа Марко) – легитимность переходила к борцам за освобождение страны.

Последняя фотография Берти Альбрехт (1893–1943), сделанная за две недели до гибели, в конце мая 1943 г. в Клюни (Бургундия) ее дочерью Мирей

Преследования

Это последний известный снимок Берти Альбрехт, одной из зачинательниц подпольной борьбы вместе с Анри Френе, чьей подругой и alter ego она была. Фотография сделана ее дочерью в конце апреля 1943 года. После первого ареста в январе 1942 года Берти Альбрехт вновь была схвачена в мае 1943-го.

В том же году Френе рассказал в передаче Би-би-си, как она бросила вызов полицейским, явившимся ее арестовывать. Им пришлось ломать дверь, а она в это время сжигала компрометирующие бумаги: «Господа, вы делаете свою работу, а я – свою, и мое дело я предпочитаю вашему!» Сначала ее заключили в тюрьму Валь-ле-Бен, где она объявила голодовку, а после вынесения приговора симулировала помешательство и в результате оказалась в лечебнице Брон. Подпольщики из «Борьбы» устроили ей побег в рождественскую ночь 1942 года[155].

Фотография, сделанная четыре месяца спустя, подтверждает слова Френе о том, что испытания изменили его подругу. Ее прежняя жизнерадостность исчезла без следа, и отныне ею двигала лишь «холодная решимость». «Я не хочу снова пережить то, что мне пришлось вынести, – сказала ему Берти. – Если за мной придут, я покончу с собой». 28 мая 1943 года ее схватили в Маконе[156]. Товарищи долгое время не знали, при каких обстоятельствах она погибла. Сегодня известно, что она повесилась в своей камере в тюрьме Френ, предпочтя смерть мучениям, которые ожидали участников Сопротивления в застенках репрессивной системы. Об этой системе и пойдет наш рассказ.

Между гнетом и репрессиями

Во Франции начиная с лета 1940 года каждый француз и a fortiori[157] иностранец подвергался гнету вне зависимости от того, как он себя вел. Действительно, режим Виши систематически преследовал иммигрантов, евреев, коммунистов и вообще тех, кто не разделял его стремления к подавлению свобод и коллаборационизму. Что до немцев, они устраивали гонения на евреев, разграбляли страну, а вскоре перешли к насильственной мобилизации рабочей силы. Повсюду оккупанты и режим маршала объединяли усилия, чтобы осуществлять контроль над информацией и пресекать всякую попытку протестовать.

Гнет, тяготевший над Францией – и, шире, над Европой, – усиливался crescendo[158], вне зависимости от степени противодействия ему. Так, в 1943 году насильственная отправка людей в Германию стала не столько ответом на подъем Сопротивления, сколько результатом сознательного намерения в контексте тотальной войны обеспечить концлагеря покорной рабочей силой. Вплоть до осени 1943 года подпольщиков среди депортированных было значительно меньше, чем уклонявшихся от трудовой повинности или тех, кто пытался покинуть страну через Пиренеи.

К гнету прибавлялись репрессии, направленные специально против участников Сопротивления. Постепенное открытие архивов оккупационных инстанций, полиции, судов и секретных служб позволяет сегодня лучше понять различные аспекты этих репрессий, их общую логику, используемые средства и достигнутые результаты. Парадокс заключается в том, что в полицейских архивах порою можно обнаружить единственные следы, по крайней мере достаточно документированные, деятельности некоторых борцов подполья, так как репрессивные органы определенно стремились получить о ней достаточное представление, чтобы пресечь наверняка. Подобные документы служат иллюстрацией того, что историки называют «властью источника»: они рисуют мрачную картину Сопротивления, подчеркивают его слабости и освещают провалы, но отнюдь не создают целостного представления о феномене.

Здесь мы намерены показать, как Сопротивление отражалось в зеркале репрессий. Мы попытаемся понять, что́ их изучение, в общих чертах, привносит в наше знание о подпольщиках и об их деятельности. С этой точки зрения время с осени 1942-го до конца весны 1943 года представляет собой ключевой период.

Немецкий репрессивный аппарат

Уже летом 1940 года к северу от демаркационной линии оккупанты создали под эгидой военного командования (Militär Befehlshaber in Frankreich – МБФ) свой аппарат, отвечавший за поддержание порядка, контрразведку и военно-полевые суды. Он сразу же начал действовать беспощадно, чтобы предотвратить любые проявления протеста. Режим террора поэтапно ужесточался, причем особенно этот процесс ускорился в 1941 году, с началом вооруженного сопротивления оккупантам.

В борьбе с подпольем участвовали две организации. Главную роль играл абвер, разведывательная служба вермахта; его подотдел III-F под руководством подполковника Оскара Райле, 50-летнего профессионального полицейского, специально занимался противодействием неприятельской разведке, ее агентам и сетям во Франции. Полиция – Фельджандармерия и Тайная полевая полиция (Geheime Feldpolizei) – обеспечивала поддержание порядка и вела следствие в отношении участников Сопротивления.

В том, что касалось репрессий, МБФ приняло два основополагающих решения. Во-первых, из прагматических соображений оно взяло на себя задачу «надзора»: основная работа в оккупированной зоне поручалась французской полиции, которая располагала бо́льшими кадровыми возможностями и лучше знала ситуацию на местах, однако немцы поставили ее под свой строгий контроль. Во-вторых, немецкое командование отдало предпочтение «соблюдению видимости законности» (Гаэль Эйсманн), используя главным образом военно-полевые суды. Однако начало вооруженной борьбы против оккупантов вызвало резкий рост внесудебных расправ, осуществлявшихся в соответствии с нацистской идеологией: так, с сентября 1941-го по май 1942 года было расстреляно 480 заложников, в большинстве своем евреев и коммунистов.

Процедура «Ночь и туман» (Nacht und Nebel), введенная в действие в декабре 1941 года[159], способствовала дальнейшему ужесточению репрессий. Она предписывала судьям военных трибуналов выносить смертные приговоры за ряд деяний в течение недели после ареста тех, кто в них подозревался, либо передавать их дела в ведение военной или гражданской юстиции рейха. Таким образом, она автоматически вызвала рост числа казней. Кроме того, в целях дальнейшего устрашения процедура предусматривала похищения и исчезновения «в ночи и тумане» людей, отправленных в Германию, об участи которых родным никогда не сообщалось. Массовые депортации заменили собой казни: их жертвами за первые пять месяцев 1942 года стали 8500 человек, опять же в основном евреи и коммунисты.

В 1942 году немецкий репрессивный аппарат во Франции претерпел изменения. В Германии в 1939 году основные структуры полиции и служба безопасности нацистской партии (СД – Sicherheitsdienst) были объединены в ЗиПо-СД (Sicherheitspolizei und Sicherheitsdienst), подчиненное, в свою очередь, Главному управлению имперской безопасности под руководством Гиммлера. До лета 1942 года участие ЗиПо-СД в борьбе с французским Сопротивлением было довольно ограниченным. Но в марте 1942 года Гитлер решил назначить в МБФ непосредственного представителя Гиммлера, отвечавшего за все вопросы полиции, репрессий и «сохранения арийской расы». Этот пост занял генерал СС Карл Оберг, ставший Höherer SS-und Polizeiführer[160]. Таким образом, 1 июня 1942 года МБФ уступило полицейские функции ЗиПо-СД, в состав которого вошли основные кадры Тайной полевой полиции. Отныне абвер стал бороться с Сопротивлением совместно с ЗиПо-СД, нарастившим свою численность до 2400 человек. Сотрудничество этих служб сделало репрессии более эффективными.

Подобные изменения потребовали времени, переходный период продолжался как минимум до осени 1942 года. А пока военно-полевые суды МБФ, еще не передавшие свои полномочия военным трибуналам СС, продолжали беспощадную борьбу с подпольем: каждый месяц вплоть до января 1942 года перед ними представали до ста человек по обвинению в хранении оружия, сношениях с неприятелем и – все чаще – в шпионаже и вооруженной борьбе, за которые по немецким законам предусматривалась лишь смертная казнь. Число приговоров к высшей мере наказания продолжало расти и в период с июня 1942-го до января 1943 года достигло 57 % от общего числа.

Оберг, хотя и отдал 11 августа и 21 сентября 1942 года распоряжения о массовых казнях заложников, предпочитал полицейскую работу, стремясь выявить и схватить тех, кто на самом деле устраивал акции против оккупантов. Продолжал он осуществлять и надзорные функции, все более активно вмешиваясь в деятельность французского репрессивного аппарата.

Виши: репрессии по-французски

Вишистский режим, со своей стороны, неизменно настаивал на том, чтобы репрессии не только ужесточались, но и проводились самими французами. Он тем более охотно служил интересам оккупантов, что разделял большинство их идеологических установок (антикоммунизм, антисемитизм, ненависть к демократии и др.). Кроме того, он стремился одновременно упрочить свою власть и доказать, что Франция заслуживает привилегированного места в новой Европе под господством Германии. Таким образом, репрессивный аппарат, подвергшийся усовершенствованиям, стал одной из опор режима.

В 1941 году службы охраны порядка во всех городах с населением свыше 10 тысяч жителей были подчинены Генеральному управлению Национальной полиции и число сотрудников последней существенно возросло. В 1942 году Рене Буске, назначенный Лавалем на пост генерального секретаря полиции, сосредоточил в своих руках все параллельные полицейские структуры, которые расцветали пышным цветом с 1940 года, и создал в региональных мобильных бригадах судебной полиции[161] (печально известных бригадах «Тигр») отделы, занимавшиеся борьбой с так называемыми антинациональными происками и терроризмом. В Парижском регионе против Сопротивления объединили усилия три отделения столичной префектуры полиции: муниципальная полиция, судебная полиция и политический сыск. В составе последнего две специальные бригады, состоявшие из 250 опытных полицейских, сосредоточились на борьбе с коммунистами. Этим полицейским службам оказывали поддержку Мобильные резервные группы, хорошо вооруженные и располагавшие собственным транспортом. Жандармерии поручался надзор над сельской местностью. При этом управления по борьбе с антинациональными происками, которые с 1940 года официально следили за положением в стране и политической активностью, к концу 1942-го прекратили существование одновременно с Армией перемирия. 30 января 1943 года был сделан новый шаг по пути ужесточения репрессий: возникла милиция, призванная стать опорой режиму и «содействовать поддержанию порядка внутри страны». Этот орган, имевший правовой статус общественного объединения, подчинялся главе правительства, который назначил его генерального секретаря, и обретал все большее влияние в государстве.

Одновременно для проведения репрессивной политики режим использовал чрезвычайные суды. В августе 1941 года возникли специальные судебные секции, решения которых не подлежали обжалованию; отсрочка исполнения приговоров не допускалась, а смягчающие обстоятельства не принимались во внимание. В дальнейшем режим предоставил этим секциям дополнительные полномочия, основываясь на расширительной трактовке понятия терроризма. До декабря 1942 года лионская специальная секция осудила по меньшей мере 200 человек, в основном коммунистов.

По прибытии в Париж Карл Оберг вступил в переговоры с Рене Буске с целью повысить эффективность полицейских репрессий, результатом которых стали подписанные в начале августа 1942 года «соглашения Оберга – Буске» – двусмысленный текст, который узаконивал тесное сотрудничество двух полиций и упрощал германское вмешательство в эту деликатную сферу.

Полностью порабощенная страна

Вплоть до осени 1942 года в неоккупированной зоне, несмотря на репрессии, у подпольщиков еще оставались определенные возможности для деятельности, а аресты не всегда влекли за собой такие трагические и необратимые последствия, как в северной зоне. Ситуация резко изменилась 11 ноября, когда Германия оккупировала всю оставшуюся территорию страны, а Италия – ее юго-восток и Корсику.

Однако различия были не столь значительны, как может показаться. Спецслужбы захватчиков не стали дожидаться этой даты, чтобы начать орудовать в так называемой «свободной зоне». Уже летом 1942 года им стало известно, что британцы и голлисты располагают на юге страны подпольными радиопередатчиками и организуют воздушные операции по поддержке своих организаций, действующих под оккупацией. Тогда германские службы добились от Лаваля согласия направить в южную зону 200 немцев, переодетых в форму французских полицейских, которые получили свободу действий (операция «Делож» или «Донар»). 21 сентября четыре немецких отряда приступили к поискам подпольных радиопередатчиков в Лионе, Марселе, Монпелье и Бордо. Они задействовали 16 грузовиков, оснащенных пеленгаторами, а также портативные аппараты. В ноябре – декабре им удалось обнаружить десять передатчиков, из них половину в районе Лиона. Было схвачено несколько радистов и еще пять десятков человек. 6 ноября немцы арестовали руководителей сети «Альянс», собравшихся в загородном доме в окрестностях Марселя, однако французские полицейские вскоре устроили им побег. Невзирая на заключенные соглашения, некоторых схваченных подпольщиков выдавали немцам, но не всех: так, радист Жерар Бро (Ким У), арестованный во время радиопередачи в Калюире 15 октября 1942 года, а затем допрошенный немецкими и французскими полицейскими, был заключен во французскую тюрьму в Кастре, откуда бежал в июне 1943-го.

Оккупация южной зоны не положила конец условной независимости Виши, поскольку занятые территории рассматривались как зона операций, а следовательно, не относились к сфере деятельности МБФ. Немецкие репрессивные органы лишь постепенно утвердились на этих территориях. В апреле 1943 года было подписано новое соглашение о полицейском сотрудничестве в недавно оккупированной зоне. На этот раз Буске добился, чтобы «внутреннюю безопасность Франции обеспечивала» французская полиция, которая должна была действовать «совершенно независимо, по собственной инициативе и под свою ответственность», а немецкая полиция ограничилась защитой «германской армии и ее структур». Однако вишисты обязались выдавать немцам «всякое лицо, вне зависимости от гражданства, которое будет уличено в действиях, направленных против бойцов немецкой армии, немецкого военного оборудования, или в подготовке таковых». Полномочия немецких военных трибуналов лишь со временем распространились на южную зону, и там они никогда не играли такой значительной роли, как на севере страны.

Южную зону оккупировали не только немцы: итальянцы заняли одиннадцать департаментов юго-востока страны, где действовали их репрессивные органы, в частности ОВРА (Орган надзора и борьбы с антифашизмом)[162] и военные трибуналы. Первые партизаны, схваченные в Альпах весной 1943 года, были осуждены и депортированы в Италию. 19 марта ОВРА арестовал Фреда Скамарони, агента ЦБРО, двумя месяцами ранее доставленного подводной лодкой в Аяччо. Его пытали до тех пор, пока он не покончил с собой в камере, перерезав себе горло колючей проволокой. Граница между германской и итальянской зонами оккупации не была непроницаемой, итальянцы нередко разрешали своим союзникам действовать на занятой ими территории. Так, 20 января 1943 года совместная операция ОВРА и лионского отделения немецкой полиции привела к аресту в Анси двух агентов ЦБРО, Жана Олле и Жана Лонкля, в тот момент, когда они передавали по радио свои донесения. Три месяца спустя два агента УСО, Питер Черчилль[163] и Одетта Самсон, были схвачены ОВРА в Анмасе и немедленно выданы сотрудникам абвера.

Угроза Сопротивления в оценке оккупантов

Несмотря на усиление активности подполья, до конца весны 1943 года оккупанты рассматривали Сопротивление скорее как фактор беспокойства, нежели проблему военной безопасности. И, соответственно, полагали, что борьбу с ним следует вести полицейскими мерами. Однако немцы считали проблему достаточно серьезной и придавали подавлению Сопротивления первостепенное значение.

Исходя из идеологических соображений, оккупанты и французская полиция отдавали приоритет борьбе с коммунистическим подпольем. Зимой 1942/1943 года жестокие репрессии обрушились на парижское руководство ФТП, включая его технические службы и специальные группы. Однако сотне подпольщиков удалось избежать ареста, и столичный район продолжал оставаться оплотом коммунистов в северной зоне. В целом оккупанты больше полагались на французскую полицию, когда речь шла о борьбе с компартией, а не с так называемым национальным, голлистским и даже шовинистическим Сопротивлением. Противодействие последнему они предпочли сосредоточить в своих руках, так же как дела о шпионаже, саботаже, диверсиях, помощи бежавшим из лагерей или попытках перебраться в Англию.

Однако вскоре растущая ТА очевидным образом стала представляться оккупантам главной угрозой, избавиться от которой следовало в первую очередь. 14 марта 1943 года французская полиция схватила связного ДОС. На следующий день в Лионе были выслежены и арестованы несколько руководителей ТА, в том числе Франсуа Морен (Форестье) – начальник штаба генерала Делестрена (Видаля), Морис Крижель (Вальримон), Раймон Самюэль (Обрак) и Серж Ашер (Раванель). Их личности в тот момент установить не удалось, так как при них были фальшивые документы, и в последующие недели они вышли на свободу или смогли бежать. Однако дело представлялось весьма серьезным. В результате этой операции немцам досталась богатая добыча, о чем свидетельствует полицейский отчет 21 марта:

Был захвачен большой чемодан с документами, имеющими отношение к новой организации «Боевых французских сил» в так называемой неоккупированной зоне. Среди этих бумаг находились 15 досье, содержащие от 10 до 100 документов каждое и посвященные военной, политической, экономической и финансовой организации, инструкции по ведению пропаганды, подготовке актов сопротивления (саботаж, списки врагов и другие материалы) и восстанию [во время] будущей высадки англо-американцев (оружие, боеприпасы, запасы топлива, грузовики, кадры и пр.). По указанию интенданта полиции все бумаги были в тот же вечер переданы германской полиции.

Таким образом, эта богатая документация оказалась в руках СД, которая направила часть ее в Берлин главе Главного управления имперской безопасности Эрнсту Кальтенбруннеру. На ее основе был составлен обширный доклад о деятельности ТА с многочисленными схемами, датированный 27 мая и представленный Гитлеру 4 июня 1943 года. Многие из захваченных документов исходили от «Борьбы», лидер которой любил использовать схемы и диаграммы. Значительная часть их предназначалась для Лондона, на который движения хотели произвести впечатление, выдавая желаемое за действительное при характеристике своих организаций и их состава. Как бы то ни было, доклад Кальтенбруннера показывал, что оккупанты восприняли захваченные документы всерьез, вплоть до того, что поверили содержавшимся в них оптимистическим данным и оценили численность ТА в 80 тысяч человек в южной зоне и 25 тысяч в северной. Особенно обеспокоили немцев сведения о контактах между ТА и офицерами Армии перемирия. Оккупанты не стали дожидаться подтверждения ее связей с Алжиром, Лондоном и Армией перемирия и арестовали сотню офицеров, в частности служивших во 2-м бюро, которых затем депортировали в Германию.

В южной зоне, как и повсюду, захватчики сразу же стали наносить удары по всем направлениям. Немецкие спецслужбы в Париже, Виши и Страсбурге[164] совместными усилиями попытались разгромить сеть «Альянс», действовавшую на всей территории Франции. В январе 1943 года они арестовали Мориса Грапена, руководителя марсельского отделения сети, и сумели его перевербовать. Последствия оказались катастрофическими. К апрелю отделения «Альянса» были почти полностью уничтожены не только в Марселе, но и в Тулузе и Лионе. К многочисленным арестам добавилось и то обстоятельство, что полиция установила личности руководителей сети – Леона Фэ, Мари-Мадлен Фуркад и Эдуарда Кофманна – и принялась активно разыскивать их.

Профессиональные полицейские против подпольщиков

Борьба репрессивных органов с подпольщиками была заведомо неравной. Участников Сопротивления преследовали опытные профессионалы, использовавшие проверенные технические средства.

Остановимся подробнее на двух методах, которые нанесли подполью наибольший урон: слежке и внедрении агентов-провокаторов. Слежка – «наружка» на полицейском сленге – была излюбленным занятием французской полиции, в которой она достигла совершенства. Она сыграла большую роль в операции, которую в январе 1943 года организовали специальные бригады префектуры полиции против коммунистов из ФТП-ТИ (Франтирёры и партизаны – трудящиеся-иммигранты) Парижского региона. Сначала полицейские установили наблюдение за несколькими активистами молодежных групп еврейской секции организации, которых выявили благодаря женщине-информатору. Детективы отслеживали каждый контакт лиц, за которыми велось наблюдение, составляли их «профиль», а главное, устанавливали «адреса», то есть те места, где могли в нужный момент их найти. 18 февраля операция вступила в решающую фазу. Три дня спустя полиции удалось выследить Анри Красуцкого, в свои 18 лет руководившего всеми молодежными организациями еврейской секции Парижского региона, и обнаружить его явочную квартиру на улице Станислава Менье в XX округе столицы. В последующие две недели было установлено наблюдение еще за 26 активистами. На этом этапе предпочтение отдавалось именно слежке, полицейские получили приказ не вмешиваться, даже если им станет известно о готовящемся покушении, в том числе на оккупантов. Наблюдение следовало продолжать до тех пор, пока его жертвы не заподозрят неладное и не попытаются сменить привычки и явки. Первая волна арестов началась 23 мая с самого Красуцкого. Всего было схвачено 57 активистов еврейской секции, в большинстве своем молодежных лидеров. Однако некоторых из них оставили на свободе в расчете на то, что они возобновят прежние связи, что послужит отправной точкой для новой операции.

Немцы, со своей стороны, активно использовали агентов-провокаторов. Абвер и ЗиПо-СД засылали в организации Сопротивления своих лазутчиков на содержании, которых называли V-Männer (Vertrauen Männer), то есть «доверенными людьми». Чем дольше эти последние действовали в подполье – а некоторые присоединились к нему еще в 1940 году, – тем бо́льшим доверием пользовались в организациях. Показателен пример Анри Дюпре, профессионала двойной игры. Уже во время Гражданской войны в Испании этот ветеран Первой мировой и подрядчик общественных работ шпионил за республиканцами на итальянцев и националистов[165]. В октябре 1940 года в Париже он поступил на службу в отдел абвера III-F в качестве V-Mann под псевдонимом Визе и ему был присвоен кодовый номер F 7102. Весной 1943 года он проник в движение «Борцы за освобождение», в котором обзавелся информаторами; эти люди были искренними борцами Сопротивления и не подозревали о том, что полученные от них сведения поступают немцам. Практика внедрения агентов во многом пересекалась с «перевербовкой» арестованных подпольщиков, которых заставляли перейти на службу оккупантам. Например, Жан Мюльтон, 30-летний страховой агент, вступил в одну из ранних организаций Сопротивления, разгромленную в 1942 году. Возможно, именно тогда его впервые арестовали. Как бы то ни было, он отправился в южную зону, присоединился к движению «Борьба», стал помощником Мориса Шеванса, руководителя марсельского региона, и общался со многими лидерами некоммунистического Сопротивления на юго-востоке страны. Когда 28 апреля 1943 года гестапо схватило Мюльтона, он перешел на сторону врага. И выдал своего шефа – которому удалось бежать, когда пришли его арестовывать, – а затем многих других подпольщиков, в том числе Берти Альбрехт. В 1946 году Мюльтон был казнен по приговору суда.

Ужасающая эффективность этих полицейских методов ставила подпольщиков, особенно когда их деятельность достигала значительного размаха, перед поистине нелегким выбором между необходимостью принимать меры безопасности и пренебрежением теми предосторожностями, которые могли бы помешать их работе. Им приходилось действовать по обстоятельствам: участники Сопротивления не были ни наивными, ни самоубийцами. Они понимали всю важность проверки прошлого тех, кто хотел вступить в их организации, но обыкновенно проводили ее довольно поверхностно. В этом отношении коммунисты действовали эффективнее: у них был большой опыт контроля над своими кадрами, тем более что они привлекали новых людей из круга более узкого, чем некоммунистические движения. В процессе развития организации Сопротивления создавали собственные службы безопасности и стремились заручиться поддержкой сочувствующих им полицейских. Так, сеть «Али», связанная с ЦБРО, в 1942 году привлекла на свою сторону комиссара сыскной полиции Ашиля Перетти. Вскоре он был смещен вишистами со своего поста, но сохранил связи в правоохранительных органах, что позволило летом 1943 года создать сеть «Аякс», которая вела разведывательную работу в полиции.

Несмотря на все предосторожности, подпольщики постоянно подвергались риску. В 1942 году печатник Луи Мойсбургер (Бернар) был арестован в сент-этьенской типографии, хозяин которой сотрудничал с «Освобождением». Выйдя из тюрьмы год спустя, Бернар возобновил контакты с движением. Жюль Мерийон, руководитель службы пропаганды-распространения «Освобождения», не доверял ему и поручил за ним следить, но в итоге сделал вывод, что Мойсбургер чист как стеклышко, и устроил его в типографию Эжена Грулье в Монтелимаре[166]. Несколько дней спустя Бернар выдал печатника абверу.

Боязнь внедренных двойных агентов привела к тому, что в умах бойцов армии теней пустила ростки паранойя, которая расцветала пышным цветом при всяком случае, не находившем объяснения. Она порождала недоверие, порой спасительное, но нередко и преувеличенное, по отношению к тем, кто был арестован, но затем освобожден или сумел бежать. Выработать линию поведения в общении с такими людьми оказывалось непросто; это вызывало нескончаемые расспросы не только среди подпольщиков, но и в их окружении. Особую непримиримость к освободившимся из заключения проявляла ФКП. Сотни ее активистов были таким образом отстранены от работы, некоторые на время, иные – навсегда. Подобная участь постигла, например, Пьера Эрве, бежавшего в 1941 году из «малой кутузки» парижского Дворца правосудия без согласия партии; тогда он по собственному почину перебрался в южную зону, где стал вместе с женой работать в «Освобождении».

В этой связи перед подпольщиками вставал вопрос, как поступить с двойным агентом в случае его разоблачения. У Сопротивления не было тюрем. В редких случаях люди, над которыми тяготели серьезные подозрения, вывозились в Англию, где их интернировали. Например, Матильда Карре по прозвищу Кошка, неоднократно уличенная в предательстве, в конце февраля 1942 года была доставлена за пролив, арестована четыре месяца спустя и содержалась в заключении до конца войны. Но во многих случаях не оставалось иного выхода, кроме ликвидации. Нелегкое решение. Когда Мойсбургера в декабре 1943 года уличили как виновника арестов печатников «Освобождения» в Монтелимаре и Оше, организация постановила убить его. Выполнение операции взял на себя Жюль Мерийон. Он заманил Бернара в гараж, но не хотел стрелять в него, опасаясь, как бы шум не привлек внимание.

Я ударил его рукояткой пистолета по голове, потом еще раз. Он принялся визжать как недорезанный поросенок, вырвался и бросился бежать. Тогда я решил стрелять: первая пуля его не задела. Я кинулся было за ним, но заметил, что во время схватки из пистолета выпала обойма. Тогда я вернулся в гараж, вставил обойму и вновь пустился в погоню. Он скрылся на аллее Лафайета. <…> Больше мы не слышали о Мойсбургере, лишь после освобождения узнали, что он был схвачен и приговорен к смерти 19 ноября 1948 года.

Но, несмотря на аресты и гибель многих подпольщиков, Сопротивление не было сломлено. Оно не только выстояло, но и ширилось. В своем выступлении памяти Берти Альбрехт на Би-би-си 6 октября 1943 года Френе воскликнул: «Я не могу сказать обо всем, чем обязана ей Франция: Берти Альбрехт погибла, но Сопротивление живет!» Полицию не следовало недооценивать. Однако Анри Френе и Эммануэль д’Астье остались на свободе, хотя их активно разыскивали. Возникает вопрос о соразмерности репрессивных мер тому явлению, против которого они были направлены. Профессионалы от полиции не могли уничтожить Сопротивление, оно постоянно ускользало от них, меняло обличье, прибегая к выдумке и импровизации, которые стали его отличительными чертами, пускало глубокие корни в обществе, от которого в итоге стало неотделимо. Сами руководители движений имели лишь отрывочное представление о бессчетных связях Сопротивления, пронизывающих всю страну.

Крестный путь

После ареста подпольщики словно вступали в длинный темный туннель, выбраться из которого было почти невозможно. Они лишались возможности действовать, даже если «Сопротивление не заканчивалось у ворот тюрем и лагерей» (Мари-Клод Вайян-Кутюрье).

Поначалу они попадали в руки полиции. Непосредственно после ареста люди наиболее уязвимы. Шоковое состояние усугублялось тем, что допрашивающие, казалось, уже все о них знали. Почти не один франтирёр и партизан Парижского региона не мог в момент поимки отрицать своего участия в Сопротивлении: в среднем из каждых 100 арестованных за 16 следили, 13 попали в ловушку и 30 были схвачены во время конспиративных встреч; кроме того, три четверти личных досмотров во время ареста и две трети обысков, проводимых после него, оказывались урожайными для полиции, которая находила оружие, поддельные документы, листовки и прочее (Франк Лиэгр).

Допросы с пристрастием являлись обычной практикой для полиции, как французской, так и немецкой. И она еще больше расширилась в контексте войны по идеологическим причинам, в частности из-за антикоммунизма, ненависти, которая после покушений на стражей порядка побуждала полицейских видеть в арестованных не людей, а прежде всего врагов, а также в силу извращенного соперничества между французской полицией и ЗиПо-СД. Особую известность из-за своих зверств получили специальные бригады префектуры полиции. Пытки, хоть и не были систематической практикой, применялись часто и становились обыденностью по мере усиления Сопротивления.

От своих арестованных товарищей подпольщики ожидали, что они сумеют продержаться 48 часов – за это время сведения, которые те могут выдать, устареют, а организация перестроит свою работу. Коммунисты требовали от своих соратников, чтобы те вообще молчали под пыткой. Тех, кто не выдерживал, объявляли «стукачами». И наоборот, тех, кто шел на смерть, не сказав ни слова, чествовали как героев. В любом случае каждый участник Сопротивления по возможности готовился к тому, чтобы выдержать истязания и преодолеть страх. Прочные узы солидарности, связывавшие подпольщиков, также помогали им превозмочь боязнь провала.

В исключительных случаях Сопротивлению удавалось вызволять своих активистов. Эти редкие успехи производили глубокое впечатление на подполье. Побег мог планироваться заранее, как в случае Берти Альбрехт, которую незаметно вывели из темницы в декабре 1942 года, или Раймона Обрака, освобожденного боевой группой 21 октября 1943 года, когда его перевозили из штаб-квартиры гестапо в Лионе в тюрьму Монлюк[167]. Иногда узникам удавалось воспользоваться случайной возможностью, чтобы бежать. 19 октября 1943 года Серж Раванель, чтобы ускользнуть от немецкой полиции, выпрыгнул в окно гостиницы в Вильё-Луа[168] и вплавь перебрался через реку Эн, несмотря на вывихнутую лодыжку и засевшую в руке пулю. Андре Постель-Вине, с самого начала активно участвовавший в Сопротивлении и арестованный 14 декабря 1941 года, попытался покончить с собой, после чего его здоровье сильно пошатнулось. Тогда он симулировал сумасшествие и в сентябре 1942 года, улучив момент, когда охранники отвлеклись, с невинным видом покинул лечебницу Св. Анны через главный вход. Рассказы о подобных случаях, передававшиеся подпольщиками из уст в уста, придавали им мужества в час ареста.

После того как следствие заканчивалось, отследить путь участников Сопротивления в неволе становилось труднее, для этого немцы с ноября 1942 года начали использовать новые процедуры, такие как «Ночь и туман». Суды и депортации в соответствии с ней стали их обычной практикой, при этом с февраля 1943 года резко сократилось число людей, представавших перед трибуналами МБФ. Военная юстиция продолжала рассматривать дела участников Сопротивления, занимавшихся разведывательной деятельностью или вооруженной борьбой, в чем оккупанты видели наиболее серьезную угрозу. Так, активистов ФТП почти всегда судили во Франции; они составляли половину приговоренных к смерти – почти вдвое больше, чем подпольщики-некоммунисты. Продолжали немцы организовывать и массовые процессы: 14 ноября 1942 года в Париже трибунал осудил на смерть 31 участника некоммунистического Сопротивления, 22 декабря в Ренне – 25 активистов ФТП, а месяц спустя в Нанте – и это печальный рекорд за все время оккупации – 37 членов коммунистических боевых групп, 9 апреля 1943 года в Ангулеме – 12 членов «Братства Богоматери», а 1 июня в Кемпере[169] – 6 участников сети «Пэт О’Лири», занимавшейся организацией побегов.

Очевидно, нелегко понять, что чувствовали и о чем думали приговоренные к смерти участники Сопротивления. Последние письма, отправленные ими родным, свидетельствуют о том, что тяготы подпольной борьбы закалили их. 8 февраля 1943 года Люсьен Легро, 19-летний парижский школьник, увлекавшийся поэзией, живописью и музыкой, писал родителям и брату:

В одиннадцать часов меня расстреляют вместе с моими товарищами. Мы умрем с улыбкой на устах, ибо отдаем жизнь за самый прекрасный из идеалов. В этот час я чувствую, что прожил прекрасную жизнь. Вы обеспечили мне золотую юность: я умираю за Францию, а значит, ни о чем не жалею. <…> В четверг я получил роскошную посылку от вас и устроил королевскую трапезу. За эти четыре месяца мне о многом пришлось передумать; совесть моя чиста, и это меня утешает. Привет всем друзьям и родным. В последний раз прижимаю вас к сердцу.

Каждый месяц, помимо приговоров, вынесенных военными трибуналами, не менее 30 участников Сопротивления депортировали в порядке процедуры «Ночь и туман», поскольку нельзя было полностью ручаться за их осуждение во Франции.

Сокращение числа приговоров и депортаций в рамках процедуры «Ночь и туман» объяснялось все более широким применением начиная с октября 1942 года еще одной меры в связи с тем, что проведение репрессий постепенно прибирала к рукам ЗиПо-СД, – «превентивного заключения под стражу» (Schutzhaft[170]). Эта новая форма административного ареста без какого бы то ни было суда – ни во Франции, ни в Германии – позволяла массово депортировать людей, которые обрекались на рабский труд в концлагерях рейха. В соответствии с ней с января по июнь 1943 года в лагеря шестью этапами было отправлено около семи тысяч человек. Четвертую часть их, примерно 1700 человек, составляли участники Сопротивления: одни входили в подпольные организации, другие устраивали акции против оккупантов, третьи помогали тем, кого разыскивала полиция… Эта мера нанесла подполью наибольший урон.

Одновременно ЗиПо-СД пятью небольшими этапами тайно отправила в Германию еще около 200 участников Сопротивления, которых сочла наиболее опасными; их тем более не собирались судить. Эта процедура позволяла утаить их арест (люди просто исчезали) и продолжить операции по внедрению агентов-двойников в подпольные организации с целью их последующего разгрома (Тома Фонтен).

Риск ареста дамокловым мечом постоянно нависал над головами подпольщиков. Он вынудил Берти Альбрехт оставить двух своих детей и вести скитальческую жизнь, к которой ничто прежде ее не готовило. Ни два первых заточения в тюрьму, ни аресты товарищей не сломили ее решимости бороться за освобождение родины. Только смерть положила конец боевому пути подпольщицы. И тогда начался посмертный путь к славе героини Сопротивления, о которой Анри Френе сказал по радио Би-би-си:

Такими во всей своей простоте и величии были жизнь и гибель мадам Альбрехт. Пусть имя ее останется в нашей памяти. Задумаемся о том примере, который явила она и все наши мученики. В мрачные дни, в минуты тоски они придадут нам мужество, чтобы быть достойными их. Мысль о них сегодня и завтра должна вдохновлять все наши поступки, все наши помыслы. Они – наши путеводные звезды в борьбе, которую мы ведем сегодня, и в мщении, которое мы завтра обрушим на наших врагов.

Награжденная в августе 1943 года орденом Освобождения, ставшая его «соратником» – термин «соратница» не использовался никогда, – Берти Альбрехт – одна из шести женщин, получившей этот знак высшего отличия.

Трагическое лето 1943 года

Эта антропометрическая фотография была сделана в штаб-квартире ЗиПо-СД на улице Соссе в Париже в сентябре – октябре 1943 года. Узник в гражданском костюме – корпусной генерал[171] Шарль Делестрен (Видаль). В среду 9 июня 1943 года в начале десятого утра командующий ТА был схвачен на парижской станции метро «Ла-Мюэт» немцами, прекрасно осведомленными о его настоящем имени и его роли в Сопротивлении. К его аресту привело обнаружение 27 мая незашифрованного послания в «почтовом ящике» в Лионе, в доме 14 по улице Бутей у подножия холма Круа-Рус, по доносу Жана Мюльтона (Люнеля). Анри Обри, один из руководителей «Борьбы» и член генерального штаба ТА, сразу узнал об этом, но не предупредил генерала Делестрена. Таким образом, ТА лишилась командующего не только из-за предательства, но и из-за вопиющей небрежности. После девятимесячного заключения в тюрьме Френ Шарль Делестрен был отправлен в концлагерь Нацвейлер-Штрутгоф в Эльзасе, куда прибыл 10 марта 1944 года, за два дня до того, как ему исполнилось 65 лет. В сентябре его перевели в Дахау. 19 апреля 1945 года по приказу Кальтенбруннера, главы службы безопасности рейха, генерал был убит выстрелом в затылок. Награжденный орденом Освобождения в ноябре 1945 года, Шарль Делестрен, как и Жан Мулен, стал самой известной жертвой мрачного лета 1943 года.

Антропометрическая фотография Шарля Делестрена (1879–1945)

Власть воображения

Тем летом рождался героический эпос Сопротивления. 18 июня в лондонском Альберт-Холле Пьер Броссолет, отдавая дань памяти павшим бойцам «Сражающейся Франции», говорил о смысле борьбы, которая велась уже три года. Ее он рассматривал в контексте всей истории Франции (от Жанны д’Арк до «солдат II года»[172] и «героев Марны[173] и Вердена»), решительно подчеркивая особый характер борцов подполья, ибо все они вступили в битву добровольно, не смирившись с поражением страны. Броссолет описывал Сопротивление как эпопею, черпая сравнения в мифологии:

История скажет, через какую «Одиссею» пришлось им пройти, чтобы обессмертить себя в своей «Илиаде».

В его устах павшие бойцы «Сражающейся Франции» представали героями в античном понимании слова:

И вот теперь в ясных небесах своей славы они говорят друг с другом, как вершины над облаками, они призывают друг друга словно звезды.

Говоря о Мурзуке[174], Бир-Хакейме, Эль-Аламейне[175], солдатах Леклера и Кёнига, моряках, подводниках, летчиках, он выстраивал иерархию, на вершине которой находились бойцы подполья:

И оттуда, из мрака мучений и неволи, им отвечает взволнованный голос – голос павших в подпольной борьбе во Франции, лучших из лучших, тех, кто смерти вопреки возрождал работу наших сетей и движений, голос заложников, казненных в Париже и Шатобриане, расстрелянных, что молчали под пыткой и лишь единожды разомкнули уста, чтобы воскликнуть в час своей казни: «Да здравствует Франция!»

В этих патетических словах выразилась зрелость Сопротивления летом 1943 года. Но также подчеркивалось, что «Сражающаяся Франция» была делом меньшинства, элиты. Хотя она благодаря солидарности населения постепенно становилась общественным движением, она оставалась явлением таинственным, овеянным легендой, вездесущим, которое под ударами репрессий лишь делалось сильнее. 29 августа на Би-би-си Морис Шуманн почтил память Оноре д’Эстьена д’Орва, именем которого были названы корабль «Свободной Франции» и партизанский отряд: «Д’Эстьен д’Орв по-прежнему с нами, он продолжает борьбу как французский моряк и как „боец-доброволец, солдат без униформы“».

Генерал де Голль, со своей стороны, стремился символически объединить Сопротивление внутри страны и за ее пределами, учредив в феврале 1943 года медаль Сопротивления как «награду за выдающиеся акты веры и мужества, которые во Франции, в Империи и за рубежом внесли вклад в сопротивление французского народа врагу и его пособникам начиная с 18 июня 1940 года».

Подпольная пресса также постоянно писала о репрессиях, проводимых правительством Виши и оккупантами; в 1941–1944 годах «Либерасьон» южной зоны посвятила этой теме 53 статьи. Размах преследований вынудил подпольщиков ужесточить свои позиции и высказывания. В редакционной статье, озаглавленной «„Терроризм“ и национальное восстание», опубликованной в № 38 от 30 октября 1943 года, газета с гордостью заявляла: «„Терроризм“ означает террор, страх – тот, что внушаем мы». И уточняла: «Мы не боимся брать на себя ответственность за все боевые акции, проводимые нами».

Коммунистическая партия тоже славила своих мучеников, фигуры которых выдвигала как символы борьбы. Так она формировала память о них, видя в ней мобилизующую силу движения. Их легендарные образы служили созданию, а затем утверждению собственной героической истории ФКП. 20 июня Фернан Гренье, представитель партии в Лондоне, обращаясь по Би-би-си к слушателям из французской столицы, составил мартиролог – коммунистический, – вспоминая о своих соратниках-парижанах:

Мой товарищ по заключению в Клерво[176] Шарль Мишель, депутат XV округа; муниципальные советники Морис Гардет, Леон Фро, Рене Ле-Галь, Раймон Лоссеран. И наш Тембо, металлист, и наш Пьер Семар, железнодорожник, и наш 17-летний Ги Моке! И наши героини, девушки-связные Симона Лефевр и Мари Шлосс, 18 и 22 лет! И наши студенты, сраженные немецкими пулями на площади Звезды 11 ноября 40-го, и наш Габриэль Пери, расстрелянный в Мон-Валерьене, и наш Жан Катла, обезглавленный по приказанию вишистского трибунала! Их слишком много, увы, чтобы перечислить всех!

С октября 1942 года партия свято чтила память заложников, казненных в Шатобриане. Как и ученых Жоржа Политцера и Жака Соломона, профсоюзного активиста металлиста Жан-Пьера Тембо и железнодорожника Пьера Семара.

Несмотря на эпический пафос Броссолета, несмотря на легенду, которая уже овеяла деяния подпольщиков и память об их павших борцах, Сопротивление переживало черный период летом 1943 года, в тот самый момент, когда, казалось, его неустанная деятельность на протяжении трех напряженных, изматывающих лет начала приносить первые плоды.

Убийственное лето

В истории Сопротивления, переживавшего взлеты и падения, лето 1943 года на самом деле было критическим моментом. Репрессии выкашивали ряды его бойцов повсюду и на всех уровнях.

В северной зоне агент-француз на службе немцев, внедренный в «Защиту Франции», помог устроить ловушку, которая привела к аресту 20 июля 48 человек, среди которых были Женевьева де Голль[177], Юбер Вианне и Жак Люссеран, входившие в руководство движения. Незадолго до этого, 14 июля, вышел номер его газеты, где рассказывалось о пытках, которым подвергали арестованных подпольщиков; возобновить ее выпуск удалось лишь через шесть недель. Но, как нередко случалось, последствия преследований оказались неожиданными: «Защита Франции» реорганизовалась, нашла типографии в южной зоне и к октябрю тираж ее издания удвоился, достигнув 200 тысяч экземпляров.

Но и на юге свирепствовали репрессии. В апреле – октябре движение «Освобождение» понесло ужасающие потери. Один за другим были арестованы руководитель марсельского региона, инженер Морис Вервье 32 лет и главы департаментских отделений: докер, активист ВКТ Пьер Ферри-Пизани 42 лет в Устьях Роны, доктор Эли Леви 48 лет в Приморских Альпах, железнодорожник, член ФКХТ, инвалид Первой мировой Виктор Моризо 47 лет в Савойе, промышленник Робер Кан 34 лет в Луаре, предприниматель-социалист Пьер Пьери 40 лет в Ардеше, торговец автомобилями Альбен Давен 55 лет в Дроме, хозяин стекольной лавки Поль Пиода 36 лет в Эне, бельгиец-подпольщик Андре Бье 39 лет в Шере, виноторговец Валантен Лемуан 47 лет в Верхней Вьенне.

Эта лавина арестов обрушилась на региональных и департаментских руководителей, зачастую с самого начала участвовавших в движении и игравших в нем важную роль. На основе личного опыта руководства подпольем Клод Бурде обращал на это особое внимание:

Могут подумать… будто руководители региона или департамента ничего не делали, поскольку все задания поручались специалистам. Однако верно обратное. Кто-то мог внести технический вклад в работу, но именно руководители вдыхали в нее жизнь, они знали своих людей, отбирали их или утверждали их предложения. Можно сказать, они ковали оружие. Если они плохо делали свою работу, то оставались безоружными, и руководителям служб не к кому было обращаться.

Значит, следовало переосмыслить организацию подполья, основы которого зашатались в тот самый момент, когда в южной зоне шло нелегкое обсуждение вопроса о том, кого делегировать в руководство Движений объединенного Сопротивления.

И именно тогда на руководящие органы подполья обрушилась беда. И прежде всего на Главную делегацию – службу, призванную содействовать Жану Мулену. Название наводит на мысль о полноценной администрации. Но это было не так. Даниэль Кордье, на котором держалась вся работа секретариата Мулена, приводит имена лишь девяти его сотрудников: Лоры Дибольд, Юга Лимонти, Сюзетты Оливье-Лебон, Жозефа Ван Диворта, Жоржа Аршембо, Лорана Жирара, Луи Раппа, Элен Верне, Тони де Граафа. Конечно, секретариат – это еще не вся Главная делегация. Но даже если добавить к нему маленькую группу офицеров, прибывших из Лондона для организации связи и воздушных операций, членов Бюро информации и печати под руководством Жоржа Бидо и Главного исследовательского совета, численность структуры не превышала сорока человек. Поэтому следует подчеркнуть одно важное обстоятельство: Делегация по необходимости находилась в непосредственной связи с живыми силами движений и грань между ними, которая могла бы показаться четкой, на самом деле провести нелегко.

Об этом свидетельствует, например, письмо Анны-Мари Бауэр, которая участвовала в движении «Освобождение-Юг», а затем перешла в Службу воздушных и морских операций в качестве связного Поля Шмидта (Кима), офицера ЦБРО. 24 июля 1943 года Бауэр была арестована, подвергнута пыткам и отправлена в Равенсбрюк. В 1958 году, вспоминая о характере своей работы с Кимом, она писала:

Ким упрекал людей из «Осво»[178] (особенно д’Астье) в том, что они больше занимаются политикой, чем вооруженной борьбой, и преувеличивают число своих активистов, стремясь придать вес собственному движению. В разговорах со мной он сетовал на трудности с организацией надежных явочных квартир и «почтовых ящиков» (если в Лионе действительно насчитывалось так много подпольщиков…). Когда он просил добровольцев для операций (направленных, в частности, против машин с пеленгаторами, которые появились в южной зоне уже в 1942 году), никто не откликался на его призыв (то есть главное внимание уделялось газете и пропаганде, в ущерб всему остальному). Меня поразила справедливость его упреков. Однако Ким как будто позабыл, что именно группа из «Осво» встретила его во Франции и работа его была бы совершенно невозможна без контактов с движением. <…> Я старалась сгладить острые углы с обеих сторон. Но для агента, который не знал, как начинали движения, какого труда им стоила каждая явка, каждый «почтовый ящик», создание каждой группы, – недостатки казались важнее успехов. Сколько секретарей, связных, организаторов встреч десантов… также в свой черед затаивших обиды на движения, были предоставлены агентам этими самыми движениями?

Подобные категоричные суждения свидетельствуют о непонимании трудностей, с которыми приходилось сталкиваться каждому. На них наложила отпечаток пристрастность, которая была наиболее характерна для всех участников этих полных превратностей событий.

И тем не менее, несмотря на все разногласия, имевшие место весной, летом 1943 года между руководящими центрами движений южной зоны и Главной делегацией установилась тесная связь. И именно тогда, 21 июня, на это хрупкое и уязвимое подпольное сообщество обрушился удар.

В тот день руководители подполья собрались в Калюире близ Лиона, в доме доктора Дюгужона. Жан Мулен созвал их, чтобы обсудить реорганизацию командования ТА после ареста в Париже генерала Делестрена. В собрании участвовало восемь человек: сам Жан Мулен, Андре Лассань, заместитель Делестрена по южной зоне Бруно Лара, руководивший всеми операциями снабжения по воздуху и десантирования во Франции, Альбер Лаказ, незадолго до того ставший членом штаба ТА, Анри Обри, начальник аппарата генерала Делестрена, Эмиль Шварцфельд, лидер движения «Франция прежде всего», Раймон Обрак, прикомандированный к штабу ТА, и Рене Арди, активист «Борьбы» и руководитель ВГА-Желдор, которого Пьер Бенувиль уполномочил участвовать в совещании вместе него.

Шварцфельд, Обрак и Мулен опоздали, и секретарша врача отвела их в приемную. Несколько минут спустя Клаус Барбье и его подручные, гестаповцы из Лиона, ворвались в дом доктора и схватили всех присутствующих. Подпольщиков собрали на втором этаже, а пациентов на первом. Рене Арди единственному удалось бежать, несмотря на то что в него стреляли и ранили. Он сразу же навлек на себя подозрения: немцы явно заранее знали о собрании, на которое Арди изначально не пригласили, и его побег вызывал вопросы. Подозрения усугубило то, что вскоре он был арестован французской полицией и передан СД, которая поместила его в немецкий госпиталь в квартале Круа-Рус, откуда он 3 августа вновь бежал с невероятными приключениями. После войны Арди дважды предстал перед судом, в 1947 и 1950 годах: в первый раз его оправдали, истолковав сомнения в его пользу, во второй – не удалось набрать большинства голосов судей, необходимого для вынесения обвинительного приговора.

Это дело, о котором немало писали, остается загадочным, поскольку доступные архивы не позволяют однозначно ответить на связанные с ним вопросы. Ранее, 28 апреля, в Марселе был схвачен и переметнулся на сторону врага Жан Мюльтон, секретарь Мориса Шеванса (Бертена), руководителя ДОС департамента Устьев Роны. Мюльтон стал работать на Эрнста Дункера (Делажа), начальника марсельской СД. Прикомандированный к IV отделу СД в Лионе, именно он указал на Арди, которого арестовали в ночь с 7 на 8 июня в вагоне поезда близ Шалон-сюр-Сона[179]. Неожиданно объявившись несколько дней спустя[180], Арди не был отстранен от работы и продолжал свою деятельность как ни в чем не бывало. Анри Обри не только не предупредил Шарля Делестрена о том, что 28 мая немцы перехватили незашифрованное письмо, где говорилось о встрече с Арди, назначенной на 9 июня, но и передал этому последнему, вероятно, по поручению Бенувиля, приглашение на важное совещание 21 июня. Встретившись с Муленом утром того же дня, Обри не сообщил ему о том, что на собрании будет Арди. Есть все основания полагать, что Бенувиль, желая повлиять на назначение нового командующего ТА, посчитал, будто поддержка Арди окажется полезной для Обри, если у того возникнет спор с Муленом. Не вызывает никаких сомнений, что приглашение Арди на совещание шло вразрез с элементарными правилами безопасности. Тем более – а это весьма вероятно – Бенувиль знал, что того арестовали в ночь с 7 на 8 июня, а затем выпустили на свободу. При чтении докладов Кальтенбруннера 27 мая и 29 июня, а также отчета «Флора» 19 июля, подписанного Эрнстом Дункером, невозможно не питать серьезных подозрений в отношении Рене Арди[181].

Нередко приходится читать, что собрание в Калюире не сопровождалось достаточными предосторожностями. Но это представление, составленное задним числом и не учитывающее реалий подполья июня 1943 года. Даже Мулен, который сегодня видится нам влиятельным вождем армии теней, постоянно сталкивался с трагической нехваткой средств. В своем последнем письме генералу де Голлю 15 июня он делился «дурными предчувствиями». Арест Делестрена Мулен объяснял тем, что лондонские службы оставались глухи к его постоянным просьбам о помощи. И писал в заключение: «Неужели должно произойти что-то худшее, чтобы меры наконец были приняты?» Так или иначе, никакие предосторожности не могли бы предотвратить жестокого удара, когда враг располагал точными сведениями, полученными в результате предательства одного из подпольщиков.

При аресте у Мулена нашли фальшивые документы на имя Жака Мартеля, декоратора, а также письмо некоего врача, просившего о консультации доктора Дюгужона. Вероятно, личность лидера подполья удалось установить 23 июня. Барбье долго пытал его, а затем, около 28 июня, отправил в парижский пригород Нейи, в руки главаря столичного гестапо Карла Бёмельбурга. По официальным данным, Мулен умер 8 июля на вокзале в Меце, когда его везли в Берлин. То, что такого ценного пленника замучили до смерти, означало: палачи относились к подпольщикам как к террористам, которым не полагалась никакая правовая защита. Не подлежит сомнению одно: Мулен никого не выдал. Ему была известна вся структура Сопротивления. Он пожертвовал жизнью, чтобы уберечь его от разгрома.

Гибель человека, который совмещал руководство ДОС и Советом Сопротивления, возглавляя одновременно Главную делегацию, приостановила развитие движения, которому, казалось, ничто не могло помешать.

Ответные меры подполья

Во Франции у Мулена не было преемника. Никто не мог немедленно подхватить все нити, которые он держал в руках. Не имел он и заместителя. Клод Бушине-Серрёль (Софи), прибывший 16 июня в район Макона, встречался с ним 18-го и 19-го, а затем вновь коротко пересекся 21-го, но лишь в общих чертах представлял себе внутреннюю жизнь подполья. Он приехал во Францию без четко поставленных задач, чтобы помочь Мулену, и неожиданно оказался один на передовом посту. Однако на протяжении двух месяцев из Лондона не поступило никаких точных указаний, касавшихся насущных проблем Делегации и руководства НСС. Это удивительное молчание объяснялось тем, что партия, которая разыгрывалась в Алжире между генералами де Голлем и Жиро летом 1943 года, поглощала все внимание служб «Сражающейся Франции». Так что Бушине-Серрёль оказался предоставлен сам себе в тот момент, когда движения попытались отвоевать себе определенную самостоятельность. Вынужденный действовать по обстоятельствам, он сосредоточился на работе Главной делегации, не поняв, что решающую роль в восстановлении баланса сил, который нарушила гибель Мулена, играл НСС. 30 августа председателем этого органа был избран Жорж Бидо, который, не посчитавшись с мнением движений, не довольствовался чисто представительскими функциями и утвердился в качестве высшей инстанции. Правда, движения попытались противопоставить ему собственную руководящую структуру. 12 июля они образовали Центральный совет движений, в который вошли пятеро представителей от Координационного совета северной зоны и трое от ДОС. Целью этой инициативы было оттеснить на задний план подпольные партии и профсоюзы, однако авторитет НСС позволил ему удушить этот проект еще в зародыше. Центральный совет кое-как прозябал, пока в феврале 1944 года окончательно не прекратил существование.

Что касается Делегации, то Бушине-Серрёль получил наконец весомое подкрепление с приездом 16 августа во Францию своего друга Жака Бингена. Тому пришлось немало побороться, чтобы убедить ЦБРО поручить ему эту миссию. И это при том, что он не добивался «места в аппарате генерала или поста посла в Вашингтоне», с горечью отмечал Бинген. Бушине-Серрёль временно исполнял обязанности делегата в северной зоне, в то время как Бинген взял на себя южную. На самом деле неопределенность сохранялась до сентября. 2-го числа вместо Мулена главным делегатом был назначен Эмиль Боллар, с 1934 года занимавший пост префекта департамента Рона и в 1940 году смещенный вишистами с должности. Выбор на него пал как на бывшего высокопоставленного государственного чиновника. Броссолет, недовольный тем, что его обошли при назначении, добился, чтобы ему поручили ввести нового главного делегата в курс дела. Обладая богатым опытом, он был уверен, что на месте сможет утвердить свой авторитет. Со своей стороны, Бушине-Серрёль, прибыв в Париж 19 сентября, быстро понял, что на самом деле исполняет обязанности серого кардинала при Болларе, который прекрасно сознавал свою неопытность в подпольной работе. В результате очень быстро возникло соперничество между Броссолетом и тандемом Бингена и Бушине-Серрёля. В начале ноября было решено отозвать этого последнего в Лондон; хотя он смог уехать лишь в марте 1944 года, он перестал быть заметной фигурой на шахматной доске Сопротивления внутри страны.

Даже если не углубляться в перипетии этой междоусобной борьбы, становится понятно, что гибель Мулена изменила соотношение сил, достигнутое в период с января 1942-го по июнь 1943 года. В особенности перемены затронули ТА. На юге движения, решительно ставшие на путь объединения, назначили руководить ее штабом, которому подчинялись шесть регионов, генерала Пьера Дежюсьё (Понкарраля), кадрового военного и выходца из «Борьбы». На севере же организационная работа застопорилась. Создание региональных штабов, решение о котором было принято еще весной, фактически приостановилось. В июне возник Военный совет, призванный координировать деятельность всех движений северной зоны, но региональные лидеры не признавали авторитета полковника Туни, возглавившего новый орган. Это различие между двумя зонами имело серьезные последствия.

Одновременно, летом 1943 года, высшее руководство объединенного Сопротивления переместилось из Лиона в Париж. В своих воспоминаниях Бушине-Серрёль отмечал, что «все предрасполагало к этому: столица со своими обширными предместьями и разветвленной системой метро представляла собой самый большой маки Франции. Наши друзья с юга прежде не бывали там, а значит, их не могли опознать, кроме того, в городе сходились все железнодорожные пути страны».

В Лондоне сотрудники УСО пришли к убеждению: многочисленные аресты руководителей Сопротивления свидетельствуют о том, что немцы глубоко внедрили своих агентов в голлистские организации. Из этого британцы заключили, что врагу известно все о движениях и он лишь ожидает благоприятного момента, чтобы захлопнуть ловушку. В этих условиях, хотя в последующие месяцы Сопротивление продемонстрировало свою способность держать удар, а британских агентов также постигла череда провалов, – летние аресты усилили недоверие УСО к «Сражающейся Франции», которую оно давно критиковало за излишнюю централизацию. И Управление все больше склонялось к тому, чтобы отдавать приоритет своим собственным сетям в деле проведения диверсий, призванных содействовать высадке союзников во Франции.

Со своей стороны, ЦБРО в августе решило пересмотреть свою работу и, с одобрения УСО, вернулось к изначальной идее децентрализованной организации, с тем чтобы лучше обеспечить ее безопасность. Каждая зона тогда делилась на шесть регионов. Принцип новой системы заключался в том, чтобы назначить в них региональных военных делегатов. Дабы подпольщики внутри страны не почувствовали себя ущемленными, такой делегат должен был выступать в качестве не командующего, а «посла», то есть связного со «Сражающейся Францией». Каждому региональному военному делегату придавались оперативный помощник и ответственный за радиосвязь, которые обеспечивали ему непосредственный контакт с лондонским штабом, а значит, фактическую независимость от созданных во Франции штабов. В сентябре одновременно с Броссолетом во Францию отправились несколько региональных военных делегатов: Раймон Фассен, один из старых кадров ЦБРО, на север (регион А), Андре Булош в Париж (П), Валантен Абей и Жан Каммерер на запад (М), Поль Лейстеншнейдер на юго-восток (Р2), а Морис Буржес-Монури и Шарль Гайяр в район Лиона (Р1). Их задачи сильно различались в южной зоне, где они могли опереться на хорошо организованные к тому времени региональные штабы, и в северной, где им пришлось начинать почти с нуля.

Несмотря на недовольство УСО, ЦБРО также отправило во Францию в сентябре двух военных делегатов зон, которым поручалась координация деятельности региональных военных делегатов: полковника Пьера Маршаля, выпускника Политехнической школы, известного в Лондоне под именем Морино, – на север страны под псевдонимом Гусар, а майора Луи Манжена – на юг с позывным Ворчун. Британцы категорически возражали против того, чтобы деятельность на территории всей страны координировал один агент. Судьба, однако, распорядилась иначе: десантированный во Францию 13 сентября Гусар был арестован десять дней спустя и покончил с собой, что вынудило Манжена немедленно взять на себя обязанности национального военного делегата.

Произошло и другое важное изменение, не связанное с гибелью Мулена, но также имевшее серьезные последствия: в движениях южной зоны и некоммунистическом Сопротивлении сменилось руководство. С отъездом в июне в Лондон, а затем в Алжир Анри Френе, за которым в октябре последовал Эммануэль д’Астье, и заменой их у руля движений Клодом Бурде и Паскалем Копо открылась новая страница в истории Сопротивления. Жан-Пьер Леви, лидер «Франтирёра», также подолгу отсутствовал: с середины апреля до 25 июля 1943 года ему пришлось оставаться в Лондоне из-за ранения, полученного во время тренировки с парашютом. После возвращения во Францию он был арестован в Париже 16 октября и восемь месяцев провел в заключении, пока его не освободила группа бойцов ДОС.

«Свободная Франция»: последний звонок

Летом 1943 года в Алжире завершился процесс, начавшийся в Лондоне 18 июня 1940 года. Тогда же закончился и семимесячный период двоевластия, когда друг другу противостояли два французских руководства – одно в Лондоне, другое в Алжире – и каждое претендовало на то, что представляет Францию в войне на стороне союзников. 30 мая генерал де Голль прибыл в Северную Африку, а 3 июня был создан Французский комитет национального освобождения (ФКНО), который он возглавил вместе с генералом Жиро. Борьба между двумя военачальниками была неравной: «Де Голль обладал престижем, обусловленным легендарностью его личности, его талантами, ясной доктриной, а также поддержкой своей команды, и Жиро ничего не мог этому противопоставить» (Жан-Луи Кремьё-Брийяк). Хотя настало время объединения на всех уровнях, путь его оказался тернист из-за былых различий между сторонниками обоих генералов, накопившихся взаимных обид и представлявшихся непримиримыми воззрений. Между двумя сопредседателями сохранялись крайне напряженные отношения до тех пор, пока Жиро постепенно не был отстранен от решения политических вопросов (начало августа 1943 года), а затем и вовсе выведен из состава ФКНО (7 апреля 1944 года). Слишком долго сохраняя в силе репрессивные и антисемитские законы Виши в Северной Африке, он сильно повредил движению, лицом которого призван был выступать.

Итак, генерал де Голль в итоге одержал верх над своим соперником. И тем не менее «Свободная Франция» прекратила существование как де-факто, так и в душе тех, кто ее создавал. 31 июля 1943 года официально завершился прием в СФС. В целом число вступивших в них за три года составило около 70 тысяч человек: добровольцы из Лондона и из Африки, солдаты колониальных войск (в большинстве своем мобилизованные), члены сетей, занимавшиеся разведкой, организацией побегов и проводившие другие акции во Франции, участники комитетов «Свободной Франции» во всем мире. Цифра определенно скромная на фоне амбиций генерала де Голля: представлять Францию в войне и участвовать в борьбе антигитлеровской коалиции против держав «оси»[182]. Летом 1943 года войска генерала де Голля влились в Силы «Сражающейся Франции», которые отныне объединяли добровольцев «Свободной Франции» и бойцов Сопротивления внутри страны (последние еще в июле 1942 года стали частью «Сражающейся Франции»), а также отряды генерала Жиро в Северной Африке.

Объединение рождалось в муках. Свободных французов еще с лета 1940 года отличал особый мятежный дух, личная преданность генералу де Голлю, убежденность в том, что призыв 18 июня открыл единственный путь сохранить честь нации в час бедствий, и гордость из-за принадлежности к немногочисленной когорте тех, кто сделал правильный выбор. На каждом последующем этапе своей истории они с предубеждением относились к новобранцам, порицали их за то, что те не сразу присоединились к ним. Поэтому события лета 1943 года стали для свободных французов серьезным испытанием. Хотя де Голль утвердился во главе ФКНО, его рядовые сторонники видели ситуацию под иным углом: отныне они со всем своим престижем и мужеством оказались в меньшинстве, растворились, отошли на задний план в новой военной структуре, состав которой изменился. Конечно, некоторое число добровольцев, вступивших в Силы «Сражающейся Франции» начиная с лета 1943 года, были проникнуты тем же духом, что и они. Но многие другие пришли с иным настроем, и части, изначально сформированные де Голлем – как, например, 2-я бронетанковая дивизия Леклера, – постепенно принимали в свой состав не только сдержанно относившихся к генералу, но даже его противников.

Отныне голлистам пришлось работать вместе с людьми, которые долгое время поддерживали Виши, а не «Свободную Францию». При этом не обошлось без столкновений и взаимных обид. Кадровые работники ЦБРО гнушались сотрудничать с руководителями секретных служб Виши, которые в Северной Африке последовали за Дарланом, а затем поддержали Жиро. Сторонники последнего, упирая на свой опыт, профессионализм и дисциплинированность, претендовали на руководство подпольной деятельностью во Франции. Со своей стороны, Пасси и его люди с гордостью подчеркивали, что вступили в борьбу с самого начала и только их молодость и творческий подход позволили понять и организовать Сопротивление – феномен, не имеющий прецедентов в истории. Проблема объединения людей, жизненный путь и воззрения которых столь сильно различались, остро стояла летом 1943 года, и потребовалось несколько месяцев, чтобы добиться его. А ужесточение подпольной борьбы и репрессии требовали такого единства все настоятельнее.

Коммунисты – сторонники немедленных действий

С 1942 года начался спор, который разделил участников Сопротивления на сторонников немедленных действий против оккупантов и тех, кто предпочитал вести организационную работу в ожидании высадки союзников. Коммунисты, которые могли похвалиться тем, что перешли к вооруженной борьбе с врагом уже летом 1941 года, не находили достаточно суровых слов для тех, кто придерживался выжидательной позиции, и именовали их «аттантистами»[183].

Все источники сходятся в том, что непосредственное противодействие противнику обрело летом 1943 года новый масштаб, в частности, резко возросло число актов саботажа и диверсий. Так, служба материально-технического обеспечения Национального общества железных дорог отмечала, что в апреле и мае было повреждено 24 локомотива, столько же за один июнь, 62 в июле и 130 в августе. Если подрывы железнодорожных путей случались в 1942-м очень редко, то в первой половине 1943 года их произошло 86, а во второй – уже 441. Диверсии происходили не только на железной дороге: с лета 1943 года партизаны Генгуэна начали уничтожать молотилки в деревнях Лимузена. Подобные акты совершались повсюду, и в этом отношении южная зона на равных соперничала с северной.

Значительная часть некоммунистического сопротивления и лондонские агенты также склонялись к немедленным действиям, чтобы поддержать боевой дух и мотивировать своих бойцов.

В середине сентября 1943 года движение «Освобождение-Юг» выпустило два специальных номера своей газеты: один был посвящен фронтам мировой войны, другой – «внутреннему фронту». Во втором на двух полосах перечислялись покушения и диверсии, проиллюстрированные двумя фотографиями поезда, пущенного под откос на линии Макон – Шалон. Операция, проведенная партизанами из ФТП совместно с прибывшими из Лондона агентами, обыкновенно приписывается боевым отрядам ДОС. Как бы то ни было, публикация этих снимков была призвана провести параллель между сражениями на фронтах войны, которые активно освещались в печати, и на внутреннем фронте, о которых по понятным причинам сообщалось гораздо реже.

Несмотря на потери, понесенные в результате жестоких целенаправленных репрессий, маленькие группы ФТП-ТИ проводили операции все активнее: в Тулузе, Лионе, а особенно в районе Парижа, под руководством бывшего бойца интербригад в Испании, 32-летнего поляка Юзефа Эпштейна. ФТП-ТИ, немногочисленные, но деятельные, по праву считались элитными отрядами подполья. Эпштейн, непосредственный руководитель военного комиссара организации Мисака Манушяна, выступал за усиление вооруженной борьбы. Стратегия крайне рискованная, учитывая малочисленность бойцов – всего около сорока в Парижском регионе в августе – октябре 1943 года. 28 сентября в XVI округе столицы группа из трех человек (Марсель Райман, Лео Кнелер и Селестино Альфонсо) застрелила на улице штандартенфюрера СС Юлиуса Риттера, распорядителя обязательной трудовой повинностью во Франции. Но все чаще мишенями становились сотрудники вишистского репрессивного аппарата. Так, 10 октября был убит прокурор Леспинас, который нес непосредственную ответственность за осуждение и казнь 23 июля Марселя Лангера, руководителя ФТП-ТИ в Тулузе.

Летом 1943 года задачи вооруженной борьбы изменились. Прежде она рассматривалась как способ досадить врагу, но отныне стала считаться подготовкой к национальному восстанию, в котором Коммунистическая партия видела первый шаг к освобождению страны. Соответствующее решение было принято руководством партии, то есть Жаком Дюкло, профсоюзным деятелем Бенуа Фрашоном и лидером ФТП Шарлем Тийоном. Чтобы достигнуть намеченных целей, партия опиралась на вооруженные группы ФТП, в которые входили трудящиеся-иммигранты, и на массовую политическую организацию – Национальный фронт, численность которого летом 1943 года значительно возросла.

Этот подъем влияния ФКП вызывал беспокойство в рядах некоммунистического Сопротивления. Весной и летом 1943 года узкий круг его лидеров полнился слухами о том, что ДОС кишит «засланными казачками» компартии.

Нетерпение

Во Франции то лето 1943 года было исполнено надежд на скорую высадку союзников на побережье страны. Об этом свидетельствуют личные дневники современников. Так, Жан Геенно[184] 1 июня задавался вопросом о причинах странного затишья, воцарившегося с середины мая: «Почти никаких новостей. RAF ни разу не бомбили Германию. Неужели они сосредоточивают силы перед решающим моментом? У них получится? Порой меня охватывает ужасная тревога». Леон Верт, нашедший убежище в Юрских горах, 3 июля писал в свой черед: «Не знаю, правда ли, что Черчилль заявил, будто Европа будет отвоевана еще до листопада. Но вся деревня полнится этим шорохом облетающей листвы. Люди уже видят, словно на экране кинематографа, как кружатся листья, а вместе с ними – солдаты, спускающиеся с парашютами».

Но последующие записи говорят о том, что надежды, расцветшие летом, увяли с наступлением осени. В итоге Верт 15 ноября разочарованно констатировал: «Мы верили, что высадка союзников сметет, очистит все. Она представлялась ангелом мщения. А война все затягивается». В Лондоне британские власти и французские службы прекрасно понимали, каким воздухом надежды, смешанной с нетерпением, дышат не только активисты Сопротивления, но и все более широкие слои общества. И в радиопередачах Би-би-си пытались сдержать этот настрой, как, например, Пьер Броссолет 24 июня:

Июнь подходит к концу. А вы, изо дня в день высматривающие предвестья готовящегося наступления, должны в очередной раз запастись терпением. Терпение! Мне прекрасно известно, что вам очень не нравится, когда вас к нему призывают. Об этом уже говорилось не раз. Каждый, кто изо дня в день ведет борьбу во Франции, знает, как трудно дается терпение.

Оратор не стал целиком пересказывать ходивший во Франции анекдот, «действие которого происходит в 1975 или в 1980 году, и хотя он начинается по-разному, неизменно заканчивается утверждением, что и тогда нам придется лишний раз говорить себе: „Терпение! Доверие! Уже скоро“».

В это время власти союзников неустанно призывали к спокойствию и терпению на волнах Би-би-си. Так, 23 июня сообщение № 12 верховного командования союзников убеждало французов готовиться, но не рисковать собой до поры до времени: «Мы дадим вам указания, как только потребуется ваше активное содействие». В сообщении № 14, переданном 18 августа, уточнялось:

Предлагаем вам завершить всю подготовку в кратчайшие сроки, но действовать следует осмотрительно: ничто не должно заставить вас преждевременно раскрыть себя, дать врагу предлог или повод лишить вас возможности действовать.

И сообщение № 17 от 6 сентября:

Берегитесь вражеских провокаций. <…> Дисциплина – сдержанность – терпение: таков приказ. Мы выполним свое обещание и предупредим вас, когда потребуется ваше активное содействие.

Лето 1943-го с его смертной тоскою репрессий и муками нетерпения все же началось с обнадеживающих известий: 27 июня на Мартинике произошло восстание, которое вынудило представителя Виши адмирала Робера уступить место полномочному посланнику «Свободной Франции» Анри Опно, прибывшему на остров 14 июля, чтобы обеспечить передачу власти. И завершилось событием, внушающим оптимизм. 8 сентября Италия капитулировала, и новость об этом, в тот же день достигшая Корсики, положила начало освобождению острова. Там с ноября 1942 года размещались не только итальянские оккупационные войска, но и немецкая моторизованная пехота – 90-я панцергренадерская дивизия[185]. Национальный фронт, объединявший большинство уцелевших после репрессий участников подпольных движений и сетей, решил помешать немцам соединиться с итальянцами, часть из которых предпочла примкнуть к Сопротивлению. Начиная с 9 сентября организация стала проводить демонстрации по всему острову и призвала к восстанию. ФКНО в Алжире отдал приказ дождаться вторжения союзников на Корсику. Генерал Жиро решил отправить туда 1-й ударный батальон под командованием Фернана Гамбье, который высадился 10–13 сентября. 17-го за ним последовали другие части. 4 октября немцам пришлось покинуть остров. Корсика стала первой французской территорией, освобожденной от двойного итало-немецкого гнета французскими силами, как участниками Сопротивлениями, так и бойцами из Северной Африки.

Из тени в свет (осень 1943-го – сентябрь 1944-го)

Подпольное государство (осень 1943-го – весна 1944-го)

Эта брошюра в скромной обложке до освобождения оставалась единственным изданием полной программы НСС, единодушно одобренной 15 марта 1944 года. Газета «Либерасьон» южной зоны также напечатала документ in extenso[186] в специальном двухстраничном выпуске в мае 1944 года, но руководители движения посчитали его заслуживающим отдельной публикации и выпустили в июне в виде брошюры на восьми страницах под заглавием «Счастливые дни, издание НСС». Документ взялся напечатать руководитель службы пропаганды-распространения «Освобождения» Жюль Мерийон. Смущенный отсутствием заголовка, он, ни с кем не посоветовавшись, позаимствовал название фильма, который вышел тогда на экраны.

Тулонская типография «Льон & Адзаро» напечатала не менее 200 тысяч экземпляров. Чтобы придать изданию солидности, печатник Голье из Парижа выпустил 100 нумерованных экземпляров в обложке из плотного картона. На фото – № 37, взятый из личного архива Жюля Мерийона. Руководители движения сразу же обрушились на него с упреками за излишне сентиментальный заголовок. Потомство рассудило иначе, и название «Счастливые дни» осталось в его памяти неразрывно связанным с программой НСС.

В этой программе, важной по своему значению и намеченным перспективам, отразилась политическая зрелость объединенного Сопротивления, которое вело смертельно опасную борьбу, но одновременно думало о будущем, о грядущем восстановлении страны и проблемах, которые предстояло преодолеть, и потому решило открыто провозгласить свои принципы. С этой точки зрения дата 15 марта 1944 года знаменательна. Программа НСС определяла идентичность и проекты Сопротивления, которое выходило на новый уровень и считало, что наконец располагает достаточными силами для достижения своих целей.

«Счастливые дни»

В период с лета 1943-го до весны 1944 года Сопротивление переживало важные перемены. Оно перестраивалось, готовясь к бою за грядущее освобождение страны, и каждый чувствовал, что оно близится.

Механизмы власти в Алжире

В Алжире руководство ФКНО после отстранения генерала Жиро в начале октября 1943 года взял в свои руки генерал де Голль. 9 ноября состав Комитета претерпел значительные изменения. Отныне в него входило пять представителей Сопротивления внутри страны (в том числе Эммануэль д’Астье в качестве комиссара внутренних дел и Анри Френе, возглавивший Комиссариат по делам военнопленных, депортированных и беженцев), пять бывших парламентариев (среди которых Анри Кёй и Пьер Мендес-Франс) и бывшие члены лондонского Национального совета (генерал Катру, Рене Плевен, Рене Массильи, Андре Дительм). В марте 1944 года к ним присоединились коммунисты Франсуа Бийу и Фернан Гренье. Был создан генеральный секретариат под руководством Луи Жокса, и Комитет обрел все черты правительства, хотя официально так не назывался.

Наибольшую важность для ФКНО представляла деятельность во Франции, и он решил поставить ее под свой контроль через специальные комитеты, созданные осенью 1943 года: Комитет национальной обороны и Комитет действий во Франции, в который вошли генерал де Голль, главнокомандующий вооруженными силами и комиссар внутренних дел. Назначение на этот последний пост Эммануэля д’Астье свидетельствовало о стремлении установить строгий контроль политических властей над деятельностью спецслужб, которые обнаружили тенденцию к тому, чтобы превратиться в «государство в государстве».

Для поддержки ФКНО постановлением от 17 сентября 1943 года была созвана Временная консультативная ассамблея. На ее первое заседание 3 ноября собралось 47 делегатов, но уже 9 ноября их насчитывалось 61. Они представляли Сопротивление внутри страны и за ее пределами, Сенат и Палату депутатов 1940 года и генеральные советы[187]. В новую Ассамблею вошли депутаты и сенаторы из числа тех 80, которые 10 июля 1940 года проголосовали против предоставления маршалу Петену чрезвычайных полномочий[188]. Участники Сопротивления представляли весь его спектр: от активиста «Свободной Франции» Антуана Биссанье – который позднее погиб в боях за Нормандию – до инспектора финансов Андре Постеля-Вине и Раймона Обрака. Они не были обычными парламентариями. Четверо делегатов, Бреншвиг-Бордье («Освобождение-Север»), Леконт-Буане («Борцы Сопротивления»), Медерик («Борцы за освобождение») и Моранда (СФС), вскоре вновь отправились во Францию. Бреншвиг-Бордье и Медерик были арестованы, первый – отправлен в концлагерь, второй покончил с собой, чтобы не заговорить под пыткой.

В числе делегатов Ассамблеи, консультативной и временной, пока не состоялись свободные выборы, была Марта Симар, основательница Комитета «Свободной Франции» в Квебеке, которая приехала в Алжир в апреле 1944 года. Люси Обрак, призванная представлять Сопротивление внутри страны, не смогла добраться до Алжира, и Марта Симар оказалась единственной женщиной в Ассамблее – в то время, когда женщины еще не получили права голоса[189].

Созыв Временной консультативной ассамблеи упрочил шаткие дипломатические позиции ФКНО. Рузвельт, поддержанный Черчиллем, воспринимал Комитет только как колониальное и военное руководство. Лишь 26 августа 1943 года скрепя сердце США «признали его власть как органа, управляющего заморскими территориями» Франции. Решение тем более важное, что в то же время международное поле деятельности режима Виши сокращалось «как дипломатическая шагреневая кожа» (Жан-Батист Дюрозель).

Эта Ассамблея также олицетворяла собой «консолидацию демократических сил» (Жан-Луи Кремьё-Брийяк). Хотя принятие всех основных решений оставалось за ФКНО, она одобрила такие важные меры, как предоставление женщинам права голоса после бурных дискуссий 24 марта 1944 года, и участвовала в выработке важнейших документов, в частности постановления от 9 августа 1944 года о восстановлении республиканской законности[190].

Готовить кадры для освобождения

Альбан Вистель, один из руководителей Сопротивления в районе Лиона, назвал одну из глав своих воспоминаний «Подпольное государство». Использовав этот оксюморон и перечислив многообразные направления деятельности движений и сетей, автор хотел показать, что возникло целое нелегальное общество. Как бы ни различались образ жизни и характер деятельности подпольщиков, о чем пойдет речь в последующих главах, общество это создало свой аппарат, призванный обеспечить его максимальную эффективность в настоящем и строить проекты на будущее.

Эта зрелость подполья принесла свои плоды осенью 1943-го – весной 1944 года. В политическом и военном плане тайный мир Сопротивления готовился к бою, время и формы которого оставались неизвестны. Именно тогда стала постепенно выстраиваться иерархическая структура, включавшая множество более или менее специализированных инстанций, комиссий и руководств, которые утверждали свою политическую и военную руководящую роль. Необходимо обрисовать их картину, хотя при этом следует учитывать определенный риск: придать слишком административный характер и недооценить политическую составляющую деятельности, гораздо более независимой и разнообразной, чем представляется, а также постоянное переустройство, к которому вынуждала необходимость восстановления после потерь, понесенных в результате репрессий.

В оккупированной Франции с лета 1943 года высшим руководством подполья служил НСС. Он был сформирован Сопротивлением внутри страны – движениями, партиями и профсоюзами. Общее собрание всех 16 его членов сопряжено было с таким риском, что, кроме 27 мая 1943 года и периода освобождения страны в августе 1944-го, они заседали в полном составе лишь один раз, 26 ноября 1943 года – чтобы единодушно одобрить создание постоянного бюро из пяти человек, фактически действовавшего с сентября и призванного обеспечить работу совета, не созывая всех его участников, дабы не подвергать их опасности. Этими пятерыми были Паскаль Копо (ДОС), Максим Блок-Маскар (Военная и гражданская организация, «Борцы Сопротивления», «Борцы за освобождение»), Луи Сайян (ВКТ, Социалистическая партия, «Освобождение-Север», ФКХТ), Пьер Вийон (Национальный фронт, ФКП и Республиканская федерация) и Жорж Бидо (христианские демократы, партия радикалов и радикал-социалистов, Демократический альянс). Каждый отчитывался перед организациями, уполномочившими его, и выражал позиции, выработанные с их общего согласия. В декабре – январе это бюро собиралось сначала один, а затем два раза в неделю.

Во Франции ФКНО представляла Главная делегация, которая рассчитывала исполнять обязанности правительства в момент освобождения. Ей удалось более или менее оправиться после гибели Жана Мулена. В начале сентября 1943 года на его место был назначен Эмиль Боллар. Вызванный в Алжир на встречу с генералом де Голлем, 2 февраля 1944 года он вместе с Броссолетом отплыл с мыса Пенмарк в департаменте Финистер. Корабль потерпел крушение, и им пришлось возвратиться на берег. Немцы схватили обоих подпольщиков на Одиернской дороге. Боллара депортировали в Бухенвальд, затем в Дору и Берген-Бельзен; он выжил. В марте 1944 года в соответствии с инструкциями, доставленными из Алжира Лазарем Рахлином (Сократом), обязанности главного делегата были возложены на опытного подпольщика Александра Пароди (Квартуса). Чтобы обеспечить согласованность действий, генеральный делегат присутствовал на заседаниях НСС.

В это время Главная делегация вышла на новый уровень и почти обрела значение правительства. В подполье возник целый административный аппарат. При каждом координационном совете действовал гражданский делегат: Ролан Пре в северной зоне и Жак Бинген в южной. Сотрудники Делегации Эмиль Лаффон и Мишель Дебре в преддверии освобождения страны руководили отбором ответственных лиц, региональных комиссаров и префектов. Франсис Клозон возглавил комиссию, которой поручалось создание департаментских комитетов освобождения для координации действий Сопротивления и подготовки восстания.

Одновременно Делегация продолжала работу по централизации органов Сопротивления, которые в принципе входили в ведение НСС, что несколько осложняло ситуацию. При этом делегация опиралась на Главный исследовательский совет, упрочивший свои позиции после перемещения в Париж, и Совет по социальной работе организаций Сопротивления, руководимый о. Пьером Шайе (Тестисом). К ним добавились Медицинский совет Сопротивления во главе с Луи Пастером Валери-Радо, Комитет противодействия депортациям, созданный в июле 1943 года для борьбы против обязательной трудовой повинности, под руководством Ива Фаржа, ВГА, который до своего ареста в марте 1944 года курировал Клод Бурде, Супер-ВГА, работавший с высокопоставленными государственными служащими (за него отвечал журналист Морис Негр), Национальная служба маки, которую последовательно возглавляли адвокат по гражданским делам Мишель Бро и Жорж-Луи Ребатте, и другие органы.

Подобно тому как НСС и Главная делегация одновременно обладали политической легитимностью, первый внутри страны, а вторая – исходящей из Алжира, в военной сфере также установилась двойная иерархия.

В декабре 1943-го – феврале 1944 года было принято решение о создании Французских внутренних сил (ФФИ, от фр. Forces françaises de l’intérieur/FFI), чтобы объединить военизированное крыло Сопротивления, а именно ТА, боевые группы некоммунистических движений, коммунистические ФТП и Армейскую организацию Сопротивления. Возник Национальный штаб ФФИ, который был поставлен под начало Комитета военных действий, созданного НСС. Вооруженные силы подполья организовывались по регионам, департаментам и секторам. Фактически же до весны 1944 года ФФИ как таковые существовали лишь на бумаге, и бойцы подполья еще редко отождествляли себя с ними. Объединение сил с различным бэкграундом и воззрениями представлялось делом нелегким. Кроме того, не хватало оружия. Основные его поставки шли из Англии, но до сих пор были незначительны. В конце января 1944 года Черчилль решил предпринять серьезные усилия в этом направлении, но лишь в преддверии высадки союзников и особенно во время последовавших за ней боев самолеты стали доставлять во Францию больше оружия, предназначенного прежде всего партизанским отрядам. Рост численности последних, наблюдавшийся на протяжении 1943 года, следующей зимой приостановился. Суровые условия жизни и неуверенность в скорой высадке союзников привели к оттоку бойцов, и лишь в конце зимы и весной 1944 года наметился обратный процесс.

Одновременно алжирские власти выстраивали собственные командные структуры. Их спецслужбы претерпели глубокую реорганизацию. Постановлением от 20 ноября 1943 года ЦБРО объединялось со службами, созданными вишистскими агентами, которые перешли на сторону генерала Жиро. Новое Главное управление специальных служб (ГУСС) возглавил Жак Сустель, бывший комиссар по делам информации и убежденный голлист, которому помогал полковник Пасси. Совместная работа людей со столь различным прошлым вызывала серьезные трения между ними, но к моменту высадки в Нормандии объединение стало свершившимся фактом. Штаб-квартира Главного управления специальных служб находилась в Алжире, где располагала штатом сотрудников – ЦБРО-А, которой поручалось действовать в департаментах Средиземноморского побережья Франции. Но основная работа в стране велась из Лондона – ЦБРО-Л. Именно там его специальный отдел, получивший название Bloc Planning[191], продолжал работу, начатую в 1942 году, и разрабатывал планы саботажа и диверсий совместно со службами союзников: зеленый план (остановка железнодорожного сообщения); фиолетовый план (приведение в негодность междугородных немецких телефонных кабелей); план «Черепаха», позднее переименованный в «Бибендум»[192] (партизанская война на дорогах).

В апреле 1944 года генерал де Голль поручил генералу Кёнигу обеспечить «эффективное командование французскими силами, которые на территории Франции» поддержат высадку союзников. Кёниг сформировал в Лондоне штаб ФФИ, в который вошла значительная часть лондонских сотрудников Главного управления специальных служб (бывшего ЦБРО). Чтобы лучше координировать подрывную деятельность, после высадки союзников в этот штаб должны были войти французские отделы британского УСО и американского Управления стратегических служб. Во Франции Кёнига представлял национальный военный делегат, входящий в Главную делегацию, – сначала этот пост занимал Луи Манжен, затем Морис Буржес-Манури и Жак Шабан-Дельма. Ему подчинялись два военных делегата в обеих зонах, которые работали соответственно со штабами на юге и севере страны. Летом 1943 года ЦБРО разработало децентрализованную систему, в соответствии с которой военный делегат в каждом из 12 регионов подчинялся и военным делегатам зон, и национальному делегату, будучи одновременно связанным со штабом ФФИ в Лондоне через собственные контакты: таким образом, он продолжал бы получать приказы после высадки союзников даже в случае нарушения коммуникаций между различными регионами Франции. Региональным военным делегатам предписывалось знакомить подпольщиков с разработанными в британской столице планами саботажа. На практике многочисленные аресты и нехватка в Лондоне и Алжире достойных кандидатов, призванных заменить плененных офицеров, постоянно создавали помехи в работе этой тщательно продуманной военной организации.

С 1943 года союзники, рассчитывая задержать передвижение немецких составов и обеспечить успех высадки на Атлантическом побережье, больше полагались на действия авиации, чем на планы саботажа ЦБРО и УСО. В декабре 1943 года генерал Эйзенхауэр возглавил Верховное командование союзных экспедиционных сил – грандиозного механизма по подготовке высадки в Нормандии. Весной 1944 года службы союзников пришли к выводу, что «действия Сопротивления будут своего рода бонусом, на который нельзя полагаться с уверенностью и который не следует принимать в расчет при оперативном планировании». Они надеялись лишь на некоторую задержку вражеских подкреплений, а тем, кто находил подобный результат несопоставимым с теми жертвами, на которые готовы были пойти подпольщики, отвечали, что задержка эта произойдет «в критический момент операции „Оверлорд“[193], когда каждый час окажется жизненно важным».

30 мая 1944 года Эйзенхауэр признал Кёнига в качестве главнокомандующего ФФИ, придав таким образом этим силам статус «регулярной армии» под французским командованием, входящей в военную группировку союзников. Но накануне высадки так и не был решен щекотливый вопрос о том, за кем останется последнее слово – за лондонским штабом ФФИ или за Комитетом военных действий, действовавшим в подполье в Париже.

На эту боевую организацию возлагались важные политические задачи. Генерал де Голль стремился избежать того, чтобы Францией управляло Союзное военное правительство оккупированных территорий, как произошло с Сицилией летом 1943 года. Форин Оффис выступал против такого управления в освобожденных дружественных странах с признанными им правительствами, и представлялось совершенно неочевидным, что Франция относится к этой категории. Французская сторона опасалась установления на освобожденных территориях власти союзного главнокомандующего. В конце июня 1944 года ситуация по-прежнему оставалась неясной, так как ФКНО еще не получил никакого официального уточнения позиции союзников.

Это объясняет значение, которое руководство французского Сопротивления как в Алжире, так и в самой Франции придавало замене своими представителями правительства Виши. Согласно приказу, подписанному 10 января 1944 года генералом де Голлем и Эммануэлем д’Астье, территория страны разделялась на регионы, подчинявшиеся комиссариатам Республики. В документе уточнялось: «Мы, как и Сопротивление, полагаем, что в конечном счете следует оказать широкое доверие людям, которые единственные окажутся способны на местах и в нужное время на практике принимать необходимые решения». В действительности большую роль в проведении этого решения в жизнь сыграл опыт освобождения Корсики, куда новый префект прибыл сразу после победы восстания. Новым комиссарам предстояло обеспечить максимально эффективное управление в переходный период между освобождением и восстановлением государственной власти, способной утвердиться на всей территории страны. Составление списка региональных комиссаров Республики потребовало тщательной подготовки, которая началась в феврале 1944 года и продолжалась до самых боев за освобождение. Например, Раймон Обрак отправился во Францию из Алжира через Неаполь и Корсику, 17 августа высадился на пляже Сен-Тропеза и в разгар сражения принял на себя обязанности регионального комиссара в Марселе. Комиссары Республики, занявшие свои посты в ходе освобождения, были прежде людьми свободных профессий (8), чиновниками (6) и парламентариями (3). Среди них лишь один ранее служил префектом. Одновременно в результате сложных переговоров и после многочисленных перипетий составлялись списки префектов департаментов и других государственных служащих, главным образом из числа активистов Сопротивления внутри страны. Чтобы утвердить свою власть и действовать эффективно, этим кадрам нужны были нормативные акты, исходящие от ФКНО и утвержденные Временной консультативной ассамблеей. В период с сентября 1943-го до августа 1944 года в Алжире было издано около 400 постановлений, из них 163 непосредственно касались освобождения страны.

Эту огромную организационную работу, которая велась с осени 1943-го до весны 1944 года, невозможно свести к простой подготовке предстоящих событий. На самом деле развитие их для современников оставалось неясным. А потому подпольщики старались по возможности методично готовиться к ним как в военном, так и в политическом плане, о чем, в частности, свидетельствует разработка и принятие программы НСС.

Шестьсот слов, чтобы наметить будущее

Даже беглый анализ программы НСС позволяет выявить политические позиции, занятые подпольщиками в процессе борьбы. Эта политическая платформа стала результатом ряда инициатив и переговоров, начатых в середине 1942 года как в руководстве Сопротивления во Франции, так и в Лондоне. Текст очень краток: всего 631 слово.

Он состоял из двух разделов. Первый представлял собой «план немедленных действий» по подготовке национального восстания, к которому призывал НСС, и касался важнейших мер, которые необходимо было осуществить для освобождения страны и которые утратили бы смысл после него. Во второй части, которая осталась в истории, говорилось о том, что необходимо «предпринять после освобождения» Франции. В документе провозглашался ряд твердых принципов, призванных радикально изменить политическую, экономическую и социальную ситуацию после войны. В разделе, посвященном «мерам, которые следует предпринять после освобождения», заявлялось о необходимости сильного государства, в руки которого следует передать все экономические и финансовые рычаги. Самым обездоленным во имя солидарности предполагалось оказывать поддержку и помощь. Программа считала необходимым восстановление свободных выборов и вообще всех свобод, при этом подчеркивалось полное равенство граждан перед законом. В хозяйственной сфере ставилась задача организации планирования и национализации, одновременно с отстранением крупных финансовых и экономических объединений от руководства экономикой. При этом частные интересы следовало подчинять общественным. В социальной сфере НСС признавал право на труд и на отдых, достойные зарплаты и пенсии для всех, широкие полномочия для профсоюзов, «разработку плана социального обеспечения», защиту труда, в том числе определялись условия найма и увольнения. Программа, без уточнения, предусматривала «расширение политических, социальных и экономических прав жителей колоний, в том числе коренных». При этом в сфере образования ставились конкретные задачи с целью выдвижения «подлинной элиты, не по рождению, а по заслугам, постоянно обновляемой притоком новых людей из народа».

Программа представляла собой наибольший общий знаменатель всех составляющих НСС, и тем не менее в ней закладывались вполне прогрессивные основы обновленной Франции. Господство общественного интереса над частными, недопущение экономического произвола крупного капитала, провозглашение необходимости социальной солидарности – все это диктовалось не конъюнктурой, а ценностями и принципами, имевшими основополагающее значение. Конечно, программа оставалась весьма уклончивой и сдержанной в том, что касалось щекотливой проблемы статуса колоний, а также не предусматривала предоставления женщинам права голоса. И если по последнему вопросу ее составители не пришли к единому мнению, он фактически уже был разрешен благодаря активному участию женщин в Сопротивлении. Через девять дней после принятия программы НСС Временная консультативная ассамблея в Алжире, как мы видели, положила спору конец, предоставив им избирательные права.

Сегодня в этой программе поражает то, что она определяла общий курс, но не указывала, каким образом достигнуть намеченных целей. Таким образом, она оставляла значительное поле для маневра участникам и участницам освобождения страны, и ее проведение в жизнь должно было во многом зависеть от соотношения сил в этот ключевой момент. Но одно только провозглашение основных принципов само по себе говорит о политической ориентации Сопротивления в марте 1944 года: правые силы, составлявшие в НСС незначительное меньшинство, признали необходимость слишком смелых, с их точки зрения, мер и тем самым подтвердили, что центр тяжести в Сопротивлении в целом за время оккупации сместился влево.

Программа, обобщив предложения, прежде выдвигавшиеся в основном рабочим движением, свидетельствовала также об удивительной способности обсуждать и разрешать спорные вопросы. Поистине поразительно, что удалось достигнуть соглашения на основе левых принципов, не прибегая к процедурам – выборам, резолюциям, конгрессам… – обыкновенно используемым в мирные демократические времена. Ведь в гораздо менее драматической ситуации во Франции первой половины XXI века ведется беспощадная борьба вокруг проблем и вовсе малозначимых.

В тот момент, когда участники Сопротивления закладывали основы политического будущего освобожденной страны, о котором мечтали, трагические события, произошедшие на французской земле, напомнили им, что путь к победе предстоит еще долгий и кровопролитный.

Глиер (31 января – 26 марта 1944 года)

На протяжении почти двух месяцев около 450 партизан, которыми командовали офицеры и сержанты 27-го батальона альпийских стрелков, удерживали и обороняли плато Глиер в двадцати километрах к востоку от Анси[194], которое простиралось примерно на двенадцать километров в длину и пять в ширину на высоте 1400 м над уровнем моря, хотя некоторые горные вершины возвышались на два километра. Здесь, как и на Корсике, впервые после 1940 года произошли масштабные бои французских отрядов с немцами на территории страны.

В 1942–1943 годах Верхняя Савойя стала очагом активного Сопротивления, что беспокоило даже вишистских префектов. В сентябре 1943 года Лондон отправил туда для сбора сведений британского подполковника Ричарда Хеслопа (Ксавье), которому помогал капитан французской армии Жан Розенталь (Маркитант) из ЦБРО. На них произвели большое впечатление численность и боевой дух партизан Эна[195] и двух савойских департаментов, о чем они доложили по возвращении в Лондон. Вскоре их вновь отправили в Савойю, прикомандировав к Анри Пети (Роману), 46-летнему офицеру ВВС в запасе, который давно вступил в Сопротивление и стал региональным командиром ТА. В конце января 1944 года Хеслопу сообщили о предстоящей поставке оружия по воздуху. Вишистские власти, узнав об этом, несколькими поездами отправили в Верхнюю Савойю полицейские подкрепления. Руководство карательными операциями было поручено полковнику Жоржу Лелону, интенданту полиции, который объявил в департаменте военное положение.

Для встречи и охраны груза 30 января на плато выдвинулась сотня партизан под командованием лейтенанта Теодоза Мореля (Тома). В ночь с 13 на 14 февраля было сброшено с парашютом 54 контейнера с оружием и боеприпасами, но из-за непогоды основные поставки перенесли на март. В ожидании их отряд остался на плато, и Том Морель стал устраивать боевые вылазки в окрестностях. Розенталь, у которого имелся передатчик и радист, известил об этом штаб союзников. Би-би-си широко освещало операции партизан в Верхней Савойе. Один из вожаков милиции Филипп Анрио, незадолго до этого назначенный вишистским правительством на пост замминистра информации, занялся пропагандистским обеспечением карательной операции. С 7 февраля по 3 апреля он не менее 24 раз выступал по радио с обличениями партизан, которых изображал безродными террористами и убийцами на службе компартии. Их поединки в эфире с Морисом Шуманном, глашатаем «Свободной Франции», имели иную цель, нежели поддержание порядка в Верхней Савойе или спасение альпийских партизан; ораторы обращались к массе французского населения, которому предстояло занять какую-либо позицию в ходе битвы за освобождение страны. По этой причине то, что получило название «боев на плато Глиер», стало легендой. Их военное значение было невелико, но они стали символом борьбы.

Встревоженные ситуацией, вмешались немцы. Начиная с 12 марта их авиация бомбила позиции партизан. 26 марта после яростной артподготовки немецкие штурмовые отряды вступили на плато. Том Морель больше не командовал его защитниками: в ночь с 9 на 10 марта он был убит во время операции против сил вишистов. Сменивший его капитан Морис Анжо (Баярд) приказал партизанам выйти из боя и рассредоточиться. 27 марта противник занял плато. Филипп Анрио, прибыв на место, злорадствовал: «Легенда мертва». Вечером 29 марта он сказал о плененных бойцах: «Я хотел бы увидеть людей. Но обнаружил отрепья…» В тот день в Торансе и Анси они были расстреляны по приговору военно-полевых судов, а члены милиции замучили до смерти молодых офицеров 27-го батальона альпийских стрелков.

В устах Шуманна бои за Глиер обрели эпическое значение. И все же, хотя Розенталь сообщал в Лондон, что немецкая 157-я резервная дивизия потеряла 400 человек убитыми и 300 ранеными, в действительности среди немцев насчитывалось только четверо убитых и пятеро раненых, из них часть в результате несчастного случая. Однако Глиер стал сокрушительным поражением для Виши, силы которого не смогли самостоятельно справиться с партизанами. Именно немецкие части, с помощью вишистов, уничтожили маки в Глиере.

На самом деле партизанская борьба включала в себя и множество других аспектов и проявлений. Не все маки возникли после введения обязательной трудовой повинности. Некоторые, например в Бретани, принадлежали ко «второму поколению» и сформировались весной – летом 1944 года. Одни отряды обладали четко выраженной политической идентичностью, подобно ФТП, которые предлагали убежище преследуемым активистам ФКП и отражали стремление компартии распространить партизанскую борьбу за пределы городов. В других случаях военное руководство отрядами, которым не хватало боевых знаний и опыта, брали на себя офицеры – выходцы из Армейской организации Сопротивления. Но, какие бы силы они ни представляли, маки прославили Сопротивление.

Легенда, овеявшая маки, – не вымысел и не проявление послевоенной ностальгии. Она возникла одновременно с ним, в разгар событий, и упрочивалась с каждой партизанской операцией (Гарри Родерик Кедуорд).

Несмотря на то что этот эпический образ Сопротивления сразу же укоренился в сознании людей, случалось и так, что память о некоторых активистах стиралась, не оставив следа. Анри Сонье, родившийся в 1899 году, франкмасон и социалист, был одним из зачинателей движения в Лионе, где уже с 1940 года вел подпольную деятельность вместе с депутатом-социалистом Андре Филипом. Работая в префектуре департамента Рона, он активно содействовал развитию ВГА. В начале 1944 года, преследуемый гестапо, он скрылся в соседнем Дроме. Весной того же года Сонье заболел бруцеллезом и умер. Хотя его кандидатура предлагалась на пост префекта Роны после освобождения, отыскать его не смогли. Лишь в случайно обнаруженном рассказе одного из франкмасонов удалось найти упоминания о «брате С.». Память о нем буквально стерлась. О работе, которую он вел вместе с несколькими товарищами, никаких сведений не сохранилось. Так можно было умереть естественной смертью в 1944 году и исчезнуть из истории Сопротивления, которая писалась уже тогда.

Порою невыносимое напряжение жизни в подполье побуждало людей поделиться с кем-нибудь тем, что лежало у них на сердце, и это позволяло прорвать завесу забвения. 14 апреля 1944 года Жак Бинген, сознавая, что над ним нависла «реальная угроза», написал письмо, которое, как он и предчувствовал, стало его завещанием; арестованный 12 мая в Клермон-Ферране, он предпочел покончить с собой, раскусив ампулу с цианидом. Бинген думал о предстоящем освобождении страны, которое «станет для всех и, конечно, для нас великим, кровопролитным и, надеюсь, прекрасным свершением». Выбор прилагательных, заведомо противоречивых, вероятно, отражал умонастроения в Сопротивлении в нетерпеливом ожидании победы, до которой, казалось, рукой подать, но опыт подсказывал, что борьба предстоит нелегкая. Значит, освобождение представлялось великим, прекрасным и кровопролитным: так думали те, кого объединяло Сопротивление, когда заветная цель уже виделась на горизонте.

Организация жизни в подполье

15 августа 1943 года Альбер Клебер, 55-летний инженер из Канн, тайно высадился во Франции с британского самолета. При себе у него было два поддельных документа, изготовленных голлистскими секретными службами, в том числе удостоверение личности (на фото) и продовольственные карточки. Двумя месяцами ранее, по прибытии в Англию, он звался Альбером Берто. ЦБРО поручило ему развивать одну из разведывательных сетей. В ночь с 16 на 17 декабря 1943 года он вновь занял место в «Лайсендере», чтобы отправиться в Лондон с отчетом о выполнении задания. Но маленький самолет потерпел катастрофу при приземлении, и Берто, тяжелораненый, умер через несколько часов. И сегодня любопытные, гуляющие по кладбищу в Бруквуде на юго-западе Лондона, могут увидеть крест, на котором написано:

Подполковник Альбер Берто. Кавалер ордена Освобождения. Погиб при исполнении обязанностей 17.12.1943.

Удостоверение личности на имя Клебера; Могила Альбера Коана, он же Альбер Берто, захороненного по ошибке под псевдонимом в Бруквуде (Великобритания), на участке Свободных французских сил

На самом деле Берто звали Альбером Коаном. Об этом кратко упоминается в указе от 4 мая 1944 года о награждении орденом Освобождения «лейтенанта Альфреда Берто (н. ф. [настоящая фамилия] Каан)». Но только в 1951 году его подлинное имя было включено в список награжденных: «Коан, Альбер (он же Берто)».

Так этот зачинатель Сопротивления, член руководства движения «Освобождение», а затем глава разведывательной сети долгое время значился под своим боевым псевдонимом. Потребовалось несколько лет, чтобы по просьбе его семьи было восстановлено настоящее имя подпольщика, получившего самую престижную награду «Свободной Франции».

В процессе борьбы возникла подлинная подпольная вселенная. Для нее были характерны особые практики, которые мы рассмотрим в этой главе. Она не только выработала специфические приемы нелегальной работы, но и породила своего рода потаенное общество, обладавшее четко выраженной идентичностью, сама непрозрачность которого надежно скрывала его от общества в целом. В этот особый мир мы и попытаемся заглянуть.

Под разными масками

Подпольный мир имел ту особенность, что обитатели его скрывались под псевдонимами, нередко связанными с «прикрытием», то есть с вымышленными биографиями, которые позволяли действовать в легальном поле.

В мае 1943 года в Лондоне Андре Филип выступил с лекцией, имевшей успех, в которой рассказал о своих многочисленных перевоплощениях. Как вспоминала одна из слушательниц:

У него имелось три разных удостоверения личности, и все это представлялось очень запутанным. Прежде всего, «полностью поддельные документы», потом «подлинные поддельные документы», а еще «поддельные подлинные документы» и, наконец, его «настоящее фото». Надо было слышать его рассказ, чтобы разобраться!!!

Поначалу составленные в спешке и кое-как, «прикрытия» со временем стали разрабатываться все более тщательно. По крайней мере для тех, кто выполнял ответственную работу, поскольку они должны были выдержать элементарную проверку в полиции. Старательно подготовленные, эти документы представляли собой серьезную защиту; в удостоверении личности указывался адрес квартиры, снятой на имя его обладателя.

Кроме того, подпольщики использовали псевдонимы, обыкновенно состоявшие из одного слова или имени; их использовали для соблюдения секретности, но также они предназначались для товарищей по борьбе, которые только одни и должны были узнавать друг друга.

Выбор позывного не всегда был делом случая. Если Жан Мулен назвался Рексом[196], то можно предположить, что этот псевдоним подчеркивал важность его миссии. Придумать себе подпольную кличку также означало проявить свободу воли, нередко со скрытым смыслом. Так, Жак Бинген, шурин Андре Ситроена, откликался на позывные Тальбот[197] или Кадиллак, а Копо был Кортоном по названию марочного бургундского вина из Бона, которое производилось поблизости от его родного дома в Перно-Вержелесе. Андре Болье, отвечавший за печать в движении «Борьба», выбрал себе подпольные клички Картон и Велень[198]. С осени 1943 года ЦБРО присваивало своим агентам псевдонимы в соответствии с их заданиями. Диверсантам нередко давались прозвища по названию плавучих средств (Баркас, Куттер[199], Лодка, Трирема и др.), инструментов (Резец, Заступ, Нож и др.) и из области коннозаводства (Седло, Галоп, Узда и др.). В некоторых случаях псевдоним практически не играл защитной роли: в замкнутом кругу подпольщиков редко кто не знал в 1943 году, что под позывным Неф скрывается Анри Френе, а Бернар – не кто иной, как Эммануэль д’Астье. Последний признавал, что настолько отождествил себя со своим псевдонимом, что вряд ли бы откликнулся сразу же, если бы кто-то назвал его настоящим именем. Другие скрывали свою личность до конца. Даниэль Кордье, секретарь Жана Мулена, утверждал, что лишь после освобождения узнал, как в действительности звали его шефа.

Для людей, далеких от мира подполья, различие между именем в поддельных документах и псевдонимом не вполне понятно. Об этом пишет Роже Вайян в своем документальном романе «Странная игра» (1945):

Марату [самому Вайяну] всегда хотелось рассмеяться, когда он слышал: «Месье Марат», «Месье Родриге» [Жак-Франсис Роллан], – поскольку Марат и Родриге, разумеется, были псевдонимами, подпольными кличками. Он выбрал имя Марата, чтобы поддеть своего «шефа» – Каракаллу [Даниэля Кордье]; тот, хоть и восхищался Красной армией, отнюдь не был революционером, даже рассказывал, что перед войной вступил в «Аксьон франсез».

Так, в 1942 году лондонские службы в своих отчетах могли назвать Эммануэля д’Астье месье Бернаром, что воспринималось несколько сюрреалистично.

Уход в подполье воспринимался его участниками по-разному, в зависимости от их прежней биографии и уклада жизни. Пьер Жорж, ставший активистом компартии в 14 лет и прошедший Гражданскую войну в Испании, имел большой опыт нелегальной работы. Префект Жан Мулен или генерал Шарль Делестрен были, безусловно, гораздо менее приспособлены к тому, чтобы проявить неповиновение властям и вступить в борьбу с ними, чем кадровые коммунисты.

Впрочем, не все участники Сопротивления уходили в подполье. Те из них, кто признавал законность правительства Виши, не думали скрываться, разве что от оккупантов. Такая позиция, как мы видели, не выдержала проверки временем: рано или поздно каждому пришлось нарушить порядки, установленные Французским государством и немецкими захватчиками. Таким образом, участие в Сопротивлении по сути своей подразумевало неповиновение.

Некоторые подпольщики полностью переходили на нелегальное положение. Это происходило в разное время и при различных обстоятельствах. Такой прыжок в неизвестность вполне мог совмещаться с «видимостью законопослушности», и тогда участник Сопротивления вращался одновременно в двух сферах: легальной, где должен был вводить окружающих в заблуждение, и подпольной.

По большому счету, невозможно представить, что чувствовали люди, отважившиеся сделать решающий шаг. Публикации, отчеты, телеграммы и прочие циркуляры, обнаруженные в архивах, не содержат об этом практически никакой информации. Лишь в чрезвычайной ситуации подпольщик мог приоткрыть забрало. Так что тексты, в которых раскрывается состояние души участников Сопротивления во время войны, можно пересчитать по пальцам одной руки. Причем эти редкие следы оставили в основном представители руководства движения, а о чувствах и представлениях рядовых борцов, следовательно, почти ничего не известно.

Формы участия

25 июля 1942 года, после двух лет подпольной работы, «Свободная Франция» задумалась о том, чтобы определить формальные критерии участия различных людей в деятельности разведывательных сетей. Руководители последних получили тайный приказ № 366. Составленный в военном и административном духе, он ставил целью уточнить обязанности и права – в частности, в том, что касалось материального обеспечения, – тех, кто вступил на путь борьбы. Подразумевалось, что каждый доброволец должен ответить на 25 вопросов, что вызвало у подпольщиков закономерный сарказм. Годы спустя Раймон Мок, которому сеть «Брут» поручила провести подобный опрос, вспоминал об этом с изумлением:

Приказ, который не принимал в расчет реалии подполья, был невыполним. <…> Такие досье, даже анонимные и частично зашифрованные, содержали сведения, которые позволили бы врагу, если бы он захотел, установить личности людей. Возникал вопрос, какому бюрократу из ЦБРО пришло в голову составлять личные дела, которые весьма заинтересовали бы гестапо!

Как бы то ни было, подобная классификация, задуманная для сетей, в приложении к широким движениям Сопротивления могла бы послужить инструментом, показывающим, что участие в подполье принимало разные формы. Для них предусматривалось три категории. Люди, помогавшие разведчикам от случая к случаю, обозначились буквой «О» (а не «П.0», как нередко встречается в литературе). Речь, например, могла идти о фермере, чье поле время от времени служило тайным аэродромом, а дом – укрытием. С точки зрения Лондона, подобные эпизодические помощники не несли никаких особенных обязательств. Если приложить эту категорию ко всему Сопротивлению, в нее можно было бы включить множество тех, кто порой помогал организациям, не вступая в них, а значит, не был подпольщиком в строгом смысле слова. Например, такие люди в случае необходимости становились распространителями газет и листовок. Границу между ними и населением в целом провести непросто, именно потому, что Сопротивление представляло собой одновременно разновидность деятельности и общественное движение.

Следующей категорией были постоянные агенты, легальным прикрытием которым служила профессиональная деятельность (П1): они подписывали заявление о вступлении в СФС, но не связывали себя никаким договором, то есть добровольно подчинялись дисциплине, отдавая борьбе часть своего времени. Эта категория включала в себя тех участников Сопротивления, кто совмещал профессиональную деятельность с работой в подполье, то есть большинство активистов. Так, Жан-Пьер Леви был торговым служащим в компании «Сак-Юньон, Вейль и К°», пока в декабре 1942 года полиция не пришла к его матери, что вынудило его перейти на нелегальное положение. Люси Обрак преподавала в старшей школе для девочек в Лионе до октября 1943 года, хотя в тот год не выходила на работу, беря больничные.

Наконец, «Свободная Франция» выделяла третью категорию (П2) – «профессиональных» агентов, которые посвящали службе все свое время. Они подписывали – лично или по доверенности – безусловное обязательство служить в СФС. Им присваивалось воинское звание, если прежде они его не имели, и такие агенты подчинялись строгой военной дисциплине. Только они, оставаясь во Франции, рассматривались как полноправные бойцы СФС. Несмотря на такое административное разграничение, все арестованные агенты впоследствии стали считаться П2. Эту категорию трудно распространить на Сопротивление в целом, для участников которого добровольный характер деятельности всегда превалировал над воинской дисциплиной. Однако агентов П2 можно условно соотнести с активистами движений, которые полностью ушли в подполье, получали довольствие от организаций и в этом отношении целиком зависели от них. Примером служит группа молодых людей родом из Рубе, которые в 1942 году обосновались в Лионе и работали связными «Освобождения-Юг», посвящая этому все свое время: Бернар Вольф, рабочий 20 лет, и его жена Рене 22 лет, Эдуард Дюбремфо, трамвайщик 20 лет, Морис Лепутр, рабочий 22 лет, и его жена Жоржетта, работница 23 лет, Раймон Эго, рабочий 23 лет, Пьер Эспель, подмастерье каменщика 17 лет, Андре Лао, квалифицированный рабочий ткацкого производства 20 лет, и Жерар Повель, рабочий 23 лет. К этой категории, очевидно, можно отнести и руководителей движений, которых быстро стала разыскивать полиция, и они скрывались в убежищах, известных лишь самым близким соратникам. Так, Эммануэль д’Астье и Анри Френе жили на конспиративных квартирах, не имея никакого легального прикрытия. Но и здесь ситуация могла различаться: Раймону Самюэлю и Жану Мулену долго удавалось вести двойную жизнь. Первый был одновременно Раймоном Самюэлем, инженером на стройке в Броне, и Франсуа Валле, проживавшим в доме 16 по улице Сент-Клотильд в лионском районе Круа-Рус, в маленькой квартирке, где хранились его личные вещи (пижама, зубная щетка и др.), чтобы ввести в заблуждение полицию. В Сопротивлении его знали как Обрака. Префект Жан Мулен исчез, как только первый раз покинул Францию. По возвращении он стал одновременно Жаном Муленом, владельцем галереи живописи в Ницце, Жозефом Мерсье, с фальшивыми документами на имя которого он ездил по стране, и Рексом, эмиссаром генерала де Голля.

Наконец, возникновение маки вызвало к жизни особую форму подпольной деятельности в сельской местности. Скрываться в деревне совсем не то, что в городе. Подпольщику уже не приходилось обманывать местное общество, жить по правилам которого он отказывался; он формировал собственное окружение, со своими правилами, за пределами легального поля, с которым, однако, оставался связан тысячью нитей, необходимых для выживания. Речь шла о том, чтобы избежать внимания извне – вишистов и оккупантов – и стать неуловимым.

Учитывая опасности жестокой игры в кошки-мышки, которую подпольщики вынуждены были вести с преследующей их полицией, им следовало быть осмотрительными. Использовали ли они псевдонимы или поддельные документы, возникла целая система предосторожностей, которые в разных группах несколько различались. Пароли позволяли убедиться, что незнакомому человеку можно доверять. Например, если кто-нибудь стучался в дверь и говорил открывшему ее: «Под мост Мирабо уплывает Сена…», а в ответ слышал: «…И наша любовь»[200], – значит, он обратился по адресу.

Поддерживать связь между подпольщиками помогала и система «почтовых ящиков»: в них связные оставляли послания и забирали ответы. Иногда это были настоящие почтовые ящики, установленные в подъездах на первом этаже. Порой их роль играли люди, например продавщицы магазинов, которые передавали письма. Вся эта организация предполагала постоянные перемещения, пешком или на велосипеде, если повезло его раздобыть и уберечь от воров.

Независимо от формы участия в Сопротивлении, жизнь в подполье, нередко однообразная, если речь шла о «почтовых ящиках», но при этом исполненная непреходящей тревоги, истощала физические и нервные силы. Рассказывая после освобождения о последней встрече с Жаном Кавайесом в августе 1943 года, д’Астье описывал его как человека, находившегося в постоянном напряжении, на грани срыва. Элен Терре, командовавшая женским отрядом «Свободной Франции», вспоминала, как начиная с 1942 года в Лондон стали прибывать из Франции девушки и женщины, совершенно «измотанные»:

Работа в подполье вывела их из равновесия. Они не желали взять передышку, но мы понимали, что иначе им грозит нервный срыв и депрессия. Нелегко нам с ними пришлось.

Правила подполья

Так подпольное сообщество постепенно обретало формы, но при этом никаких четко определенных предписаний для его участников заведомо не существовало. Хотя не все здесь находились в одинаковой ситуации, поскольку некоторые группы позаботились о выработке правил подполья. Коммунистическая партия, находившаяся на нелегальном положении с сентября 1939 года, уже давно размышляла над этим вопросом и предписала своим активистам некоторые принципы поведения.

Члены «троек» теоретически должны были знать друг друга только по псевдонимам и встречаться по предварительной договоренности. Замкнутость требовалась безусловно, связи между группами одного уровня запрещались. Даже если подобные принципы, за которыми пристально следили партийные кадровые службы, на деле соблюдались не всегда, эти строгие правила составляли исключение в подполье, кроме разве что разведывательных сетей. Активисты компартии подчинялись дисциплине не только на свободе, но и в заключении, что производило сильное впечатление на других участников Сопротивления. Это способствовало престижу Коммунистической партии, который заставил позабыть о ее сектантстве и колебаниях 1940–1941 годов.

И все же строгим правилам следовали не всегда, либо по небрежению, либо из-за того, что подпольная работа порой требовала идти на риск. Лондонские или алжирские секретные службы, действовавшие во Франции, составляли инструкции для агентов, засылаемых в страну. УСО при их подготовке уделяло немало внимания проблеме поведения нелегалов. После ряда неудач с весны 1943 года к вербовке новых агентов стали привлекать психологов и психиатров, чтобы, по словам Пасси, «отстранить некоторых добровольцев, которых сочтут неспособными к подпольной работе». После технической подготовки, на заключительном этапе обучения, именовавшемся «Группой Б», людей учили приспосабливаться к жизни вне легального поля, обеспечивать свою безопасность, организовывать связь, вербовать других агентов и руководить ими, а также распознавать врагов. Этот этап обучения завершался упражнениями «в полевых условиях», которые длились девяносто шесть часов. Не было исключением и ЦБРО. В конце 1941 года его разведывательный отдел составил свод правил для агентов. В нем подчеркивалась необходимость обеспечить себе прикрытие и «вести по возможности незаметный образ жизни, соответствующий официальной „легенде“». Значительные суммы, выдававшиеся агентам для выполнения заданий, а также определенный неудачный опыт объясняли требование службы избегать чрезмерных расходов.

Движения также постепенно вырабатывали правила поведения для своих активистов. Весной 1942 года Морис Шеванс взялся составить свод предписаний на нескольких страницах, который в своих воспоминаниях в шутку назвал «Учебником идеального подпольщика». Этот документ не получил распространения, но имелись и другие. Так, руководство региона Р1 движения «Освобождение-Юг» в конце 1942 года обратилось к «местным активистам» с четырехстраничным циркуляром, в котором подчеркивались угрозы для организации со стороны гестапо и излагалось несколько «элементарных правил безопасности»:

…а) вступать в разговоры лишь с теми, чье непосредственное сотрудничество нужно для дела… б) говорить только о том, что касается выполнения вашей конкретной задачи; в) задуматься о каждом из тех, с кем вы общаетесь, включая друзей и приятелей, с целью выявить, не происходит ли через них утечка информации. <…> Помните, что наши враги умеют работать и что один незначительный факт при сопоставлении с сотней других, столь же незначительных, может подвести их к выводу, который окажется для нас роковым. <…> Если вас схватили, упорно молчите. Тот, кто выдаст хоть какие-то сведения, – трус и предатель. Постарайтесь бежать.

ДОС в своем циркуляре от 25 февраля 1943 года напоминало об этом «законе молчания». Требование продержаться 48 часов, о котором говорилось выше, следует интерпретировать и как предупреждение об осторожности для организации, участника которой арестовали. В этом отношении коммунисты были непримиримы, требуя полного молчания от своих схваченных товарищей даже под пыткой. Партия рассматривала коммуниста как железного человека и безоговорочно осуждала тех, кто не выдержал мучений и заговорил: активистам, которые пытались оправдать это невыносимыми страданиями, партийное руководство отвечало, что «в партии не место подобным проявлениям гнилого либерализма». Движения также твердо требовали молчать, но все-таки допускали возможность выдачи некоторых сведений по истечении двух суток – за это время можно было сменить псевдонимы, явки, пароли и «почтовые ящики». В Лондоне ЦБРО с начала 1944 года заставляло будущих агентов подписать документ, в котором отмечалось, что некоторые из их арестованных товарищей выдали сведения, приведшие к другим арестам. Служба предостерегала:

Мы считаем нужным предупредить агентов, отправляющихся на задание, что лишь исключительная жестокость полиции по отношению к ним может послужить их оправданием. В случае ареста агент обязан сделать все возможное, чтобы позволить связанным с ним товарищам скрыться вместе с компрометирующими документами. Он обязан молчать 48 часов. Если арестованный агент будет уличен в том, что заговорил до истечения указанного срока, ему может быть предъявлено обвинение по статье 79 декрета от 29 июля 1939 года о преступлениях против безопасности государства.

Во всяком случае, не следует преувеличивать влияния этих правил, разработанных штабами, на деятельность мужчин и женщин на местах. Приходится констатировать, что в конечном итоге каждый обретал в борьбе свой собственный опыт. Теоретическое осмысление нередко происходило задним числом. Правила вырабатывались на ходу, и здесь также не последнюю роль играло различие в характерах и темпераменте.

Порою поражаешься неопытности, неловкости, даже ошибкам подпольщиков. На самом деле такая неопытность и обусловленный ею творческий подход были отличительной чертой Сопротивления. Никакое обучение, никакие инструкции, никакой жизненный опыт не могли в полной мере уберечь от совместных действий французских, немецких и итальянских карательных органов. Перед лицом такой мощной полицейской машины каждому поневоле приходилось действовать на свой страх и риск. Поначалу подпольщики были новичками, которым приходилось расплачиваться за свою неопытность дорогой ценой, но в итоге они сумели построить свой подземный мир, который так или иначе дал свои плоды. «Развитие подпольной организации во Франции, – писал Паскаль Копо через много лет после войны, – для каждого из ее участников было изобретательством, нередко эмпирическим путем, в невиданных прежде условиях». Этот вывод верен и для свободных французов: в 1943 году, когда им пришлось соперничать с секретными службами Жиро, которые выдвигали на передний план свой опыт и профессионализм, Пасси и его сотрудники, напротив, подчеркивали, что были «любителями». В этом они видели залог гибкости, приспособляемости, необходимых в особых обстоятельствах того времени, а своих противников объявляли косными профессионалами, использующими устарелые довоенные методы. В целом после трех лет работы сотрудники ЦБРО стали считать себя экспертами в области подпольной работы, но неизменно подчеркивали, что она не имела прецедентов в истории и постоянно перестраивалась. Уже в январе 1941 года Пасси выступал против любых форм «конформизма» и писал: «Решения встающих перед нами проблем мы не найдем ни в каких справочниках. Нужно опираться на здравый смысл». Таким образом, подполье оставалось крайне уязвимым в борьбе со специалистами по репрессиям. И все же влияние его распространялось, так что противник, несмотря на все усилия, не смог полностью уничтожить его. Карательные операции опустошали его ряды, но при этом оно постоянно перестраивалось, приспосабливалось к новой ситуации, а посеянные им семена давали ростки.

Перед лицом опасности

Участнику подполья приходилось противостоять особого рода опасностям. Наиболее очевидной из них, как и для всех бойцов, был риск погибнуть. Но к нему добавлялись слежка, предательство, пытки, угрозы, нависавшие над близкими людьми. Те, кто отказался мириться с новыми порядками, установленными в 1940 году, очень быстро осознали, что в завязавшейся борьбе дозволены любые средства. Каждый понимал ее отличие от боевых действий регулярной армии. Большинство из тех, кто стремился покинуть территорию страны, чтобы присоединиться к «Свободной Франции», хотели участвовать в открытых сражениях с врагом, в Африке или на море. Для многих военных конспирация, которой требовала тайная война, вступала в противоречие с давно и глубоко усвоенным кодексом чести. Поначалу голлистские службы испытывали большие трудности с набором добровольцев, готовых отправиться на задания во Францию. «Генерал звал их в бой, – заметил Андре Манюэль в 1941 году, – а РС предлагала вести тайную, опасную, бесславную работу во Франции в одиночестве». Но постепенно подпольная борьба получила признание у добровольцев. В июле 1942 года Жак Бинген сравнивал мужество солдат, сражавшихся при Мурзуке и Бир-Хакейме, и бойцов армии теней, а в июле 1943-го эту мысль развивал Пьер Броссолет.

Изоляция была еще одной особенностью, которая отличала подпольщика от солдата регулярной армии. Однако это распространенное представление нуждается в некоторых коррективах. Одиночество, отказ от обычного образа жизни, короче говоря, аскетизм провозглашались коммунистами и некоторыми штабами основополагающими добродетелями, но в действительности они плохо согласовались с обширными социальными связями, отличающими движения. Многие их активисты пытались совместить подпольную работу с семейной жизнью, дружескими отношениями, любовными связями, и все это накладывалось одно на другое. Возможно, участники сетей, занимавшихся разведкой, диверсиями, организацией побегов, больше склонялись к тому, чтобы замкнуться в узком кругу. Лидер «Освобождения-Север» Кристиан Пино в докладе, составленном в январе 1943 года, подчеркивал различие между теми, кто избрал боевую и политическую работу в подполье:

Обращаю ваше внимание на отличия в характере и методах работы между военизированными и политическими организациями Сопротивления. Первые состоят главным образом из людей, связанных дисциплиной, субординацией и тайной. Вторые, напротив, объединяют множество народа, и их участники занимаются индивидуальной и общественной работой в рамках своей повседневной жизни. <…> Сопротивление с оружием в руках требует субординации, дисциплины и осторожности, что несовместимо с самим понятием массового движения. Участники боевых групп должны быть способны быстро перемещаться, сражаться, идти на довольно большой риск. Таких немного. Наоборот, политическое Сопротивление не требует субординации и объединяет очень широкие слои населения. Оно оставляет каждому большое поле для личной инициативы. Пропаганда не требует секретности.

Жан Кавайес и его помощник Жан Госсе, активисты «Освобождения-Север», в какой-то момент предпочли вооруженную борьбу – разведку и боевые операции. Тогда им пришлось изменить и свой образ жизни: их выход из движения и вступление в сеть «Когорта» сопровождались разрывом прежних социальных связей. В начале 1942 года Жан Госсе покинул свой дом в Со[201] и переехал в комнату в Париже под предлогом необходимости работы над диссертацией. Он пустил слух, что в семье у него не все ладно… как и было в действительности. Но истинная причина того, что он предпочел скитаться с явки на явку, заключалась в невозможности совместить семейную жизнь с подпольной работой:

«Выбирая „профессию“ подпольщика, – писал Госсе в 1943 году, – невозможно представить, насколько немыслимо заниматься ею как любитель. Постепенно ей приходится посвящать себя целиком, от чего страдает постоянная работа, а для свободного творчества времени не остается».

В Лондоне бойцы подполья вызывали все большее восхищение. В 1943 году Жозеф Кессель написал книгу «Армия теней», дань уважения тайной Франции, которая предпочла жить по правилам подполья. «Национальный герой, – писал он в предисловии, – это подпольщик, нелегал». Жена Рене Плевена Аннета, приехав в Лондон весной 1942 года, была зачарована рассказами встреченных ею участников Сопротивления. В августе она писала дочери о тех, кто с риском для жизни вел работу во Франции:

Все они герои, более великие, чем те, которыми мы привыкли восхищаться в истории, ибо борьба ведется во мраке и они не могут опереться на плечо товарища, чтобы придать себе мужества, как бывает в открытом бою. Постоянная схватка во тьме – и ни минуты передышки, ни часа, когда можно почувствовать себя в безопасности. И их может ждать что угодно: от мелких неприятностей до концлагерей и смерти.

Шесть месяцев спустя, после гибели Фреда Скамарони, отправленного ЦБРО на Корсику, который, вынеся ужасные пытки, перерезал себе горло в камере крепости Аяччо, Пасси иными словами выразил ту же самую мысль:

«Умереть в секретной миссии, – писал он британскому коллеге, – как мне кажется, гораздо тяжелее, чем на поле боя; это смерть в одиночестве, в безвестности, которую принимаешь по своей воле».

22 сентября 1944 года Глеб Сивирин, командовавший маки на севере Вара[202], писал в заключительных строках своего дневника:

…Наверняка огромное большинство людей не поймет, что было самым трудным в нашей партизанской жизни. Холод, отсутствие удобств, тяжелые переходы – ничто по сравнению с постоянным ощущением угрозы, когда чувствуешь себя затравленным зверем. <…> Опасности войны – ничто на фоне этого постоянного напряжения, без передышки, без минуты покоя, в то время как солдат может расслабиться и почувствовать себя в безопасности в расположении своих войск. Именно это было самым тяжким и мучительным в нашей жизни.

Как свидетельствует трагический пример Скамарони, подпольщик оставался одинок не только в борьбе, но и в страданиях, которые ожидали его после ареста. Участники Сопротивления не любили говорить о снедавшей их неотступной тревоге. Она могла быть связана с лежавшей на них ответственностью. Но также – со страхом перед пытками, а еще больше – с опасением не оправдать доверия своих товарищей по борьбе. В «Армии теней» Жозеф Кессель вкладывает эти мысли в уста Жербье:

Боязнь не выдержать пыток, страх выдать явки и имена стал у многих болезненным наваждением. Люди боятся не столько мучений и пыток, сколько собственной слабости. Никто не знает заранее, что он способен выдержать. И люди дрожат при мысли, что обрекли товарищей на смерть, провалили организацию, предали дело, которое для них дороже жизни. У иных это опасение превратилось в навязчивую идею. С нею они ложатся, с нею встают. По сто раз в день проверяют, при них ли ампула с ядом. И кончают с собой до того, как исчерпаны все шансы. Ибо шанс выжить таит для них опасность заговорить и предать[203].

Писатель знал, о чем говорил, поскольку его книга написана на документальных источниках, рассказах подпольщиков, прибывавших из Франции, и обрывках информации, которые предоставили ему секретные службы. Другие также сообщали о подобных навязчивых мыслях. Андре Постель-Вине, арестованный немцами в Париже 14 декабря 1941 года и заключенный в тюрьму Санте, писал в своей книге «Отчаянный побег: Воспоминания 1941–1942 годов»: «Я боялся не за себя. Я боялся выдать имена». Именно это толкнуло его на попытку самоубийства, когда он бросился в лестничный пролет перед первым допросом. Весной 1943 года Поль Блан, один из основателей Военной и гражданской организации, объяснял ЦБРО в Лондоне, почему он решил возвести «непроницаемые перегородки» между различными группами своей организации:

Я говорил, что нельзя доверять даже самим себе. Я не знаю, сколько смогу продержаться, предполагая, что нас арестуют и будут пытать, какая боль заставит меня заговорить.

Жан Эраль, агент ЦБРО, отправленный во Францию в июне 1942 года, по возвращении в Лондон более года спустя, после ареста и побега, вспоминал:

Мысль о предстоящих пытках неотвязно преследовала меня, мне казалось, что я не выдержу… Я заговорю, расскажу все… Все! И всех схватят… и тоже будут мучить… и тоже расстреляют… Мне заранее было стыдно… Товарищи погибнут из-за меня… И я погибну тоже!.. Мысли неслись по замкнутому кругу, я сходил с ума… сходил с ума…

Не у всех подпольщиков был при себе яд, который позволил бы им избежать пыток. Этой «привилегией» обладали только те агенты, которым британские спецслужбы выдавали ампулу с цианидом, вызывавшим смерть через несколько секунд. В конце 1941 года Андре Манюэль советовал своим людям использовать ее в случае ареста. Некоторые отказались. В феврале 1944 года Пьер Броссолет писал жене из тюрьмы:

Когда нас [схватили], я сразу подумал о том, чтобы прибегнуть к крайнему средству, которое у меня оставалось. Но решил, что ipso facto[204] усугублю положение всех чернорабочих[205], и избрал другую линию поведения.

Через месяц, вынеся ужасные пытки, он все же покончил с собой, выбросившись из окна шестого этажа штаб-квартиры гестапо на проспекте Фоша в Париже. Анри Лаби, Рене-Жорж Вейль, Пьер Маршаль и Жак Бинген предпочли принять яд.

Тайный мир подполья

Жак Копо, создатель театра «Вьё-Коломбье» и один из основателей журнала «Нувель ревю франсез»[206], видный деятель искусства, в 1925 году обосновался в Перно-Вержелесе в Бургундии. Там в 1929 году он сфотографировался вместе со своим сыном Паскалем, которому тогда исполнился 21 год. Во время оккупации режиссер жил в своем бургундском имении. Дневник, который он вел с начала XX века, полон записей о прочитанных книгах и философских размышлений и свидетельствует о том, что его автора мало интересовало то, что происходило за пределами мира искусства. И все же порой за строками, написанными этим 65-летним человеком, проглядывает иная вселенная. Так, 8 апреля 1944 года он писал о визите сына Паскаля вместе с двумя друзьями:

Жак (1879–1949) и Паскаль Копо (1908–1982) в своем имении в Перно-Вержелесе (департамент Кот-д’Ор) летом 1929 г.

Накануне Воскресения Господня сын приехал домой с двумя товарищами. Один из них – типичный еврей, которому присущи все характерные моральные и интеллектуальные черты его расы, в частности особенная бесцеремонность. Выходец из буржуазной среды. Другой – простой крестьянин из Нижней Бургундии, сын земледельца, из многодетной семьи, оставил школу в 11 лет, некоторое время торговал рубашками, потом служба в батальоне альпийских стрелков, война, Норвегия, дважды бывал в Англии, один раз в Алжире, теперь в Париже. Когда началась война, он работал секретарем христианских профсоюзов. Умный, очень располагающий к себе. На фоне этих двух ребят мой сын выглядит чистосердечным, искренним до прямоты. Говорит: «Я стал политиком…» Неизменно милый, преданный, ласковый. Но миссия, которую он взял на себя, наложила на него глубокий отпечаток, в нем ощущается внутренняя борьба, а черты лица порой искажает тревога. Чувствуется, что он составил себе целый план на будущее. Товарищи подтрунивают над его «амбициями». Он для меня загадка! Порой он приоткрывается передо мной, но украдкой, не до конца.

Эти строки – редкое свидетельство о схождении двух миров, один из которых непроницаем для посторонних. Жак Копо догадывался о его существовании, поскольку его сын иногда «приоткрывался перед ним»; но, очевидно, деятель искусства не понимал, что́ действительно стоит на кону, иначе никогда не стал бы доверять бумаге свои замечания, потенциально опасные для его гостей. И, возможно, посмотрел бы на друзей своего сына другими глазами… «Бесцеремонный» еврей «из буржуазной среды» – не кто иной, как Жак Бинген, в то время представитель де Голля в южной зоне. Что до «простого крестьянина из Нижней Бургундии», речь шла об Ивоне Моранда, одном из ближайших помощников Александра Пароди, сменившего Жана Мулена. Паскаль был одним из пяти членов постоянного бюро НСС. Таким образом, Жак Копо, сам того не подозревая, приютил в своем доме трех руководителей Сопротивления внутри страны. Решительно, мир подполья был непроницаем для тех, кто не участвовал в нем.

22 сентября 1942 года Пьер Броссолет, обращаясь к французам по Би-би-си, напомнил им об этом сосуществовании двух параллельных миров:

Рядом с вами, среди вас, хотя вы не всегда знаете об этом, сражаются и умирают люди – мои братья по оружию, – участники подпольной борьбы за освобождение. Я хотел бы, чтобы мы все вместе послали им сегодня вечером свой привет. Убитые, раненые, расстрелянные, арестованные, замученные, покинувшие родной кров, нередко в разлуке с семьями – бойцы эти тем более трогают сердце, что сражаются без мундиров и стягов; отряд без знамени, чьи битвы и понесенные жертвы не будут начертаны золотыми буквами на трепещущем шелке; они останутся лишь в горькой памяти своих братьев, которые переживут их; пошлите им свой привет. Слава подобна кораблям, где гибель настигает не только под открытым небом, но и в непроглядном мраке трюмов. Так же сражаются и умирают бойцы подполья во Франции. Приветствуйте их, французы! Они – чернорабочие славы.

Жак Копо и Пьер Броссолет, каждый по-своему, делали вывод: обычный мир существовал бок о бок, порой даже не подозревая об этом, с миром подполья с его образом жизни, правилами, иерархией – одним словом, с настоящей потаенной вселенной.

Жизнь вне закона

Участие в Сопротивлении требовало преступить закон. То есть неизбежно несло в себе риск. Жак Госсе, который был схвачен в апреле 1944 года, несмотря на все предосторожности, и восемь месяцев спустя умер в концлагере Нойенгамме, в 1943 году написал рассказ «Белая ночь», лирический герой которого сознательно пошел на риск, совершенно неведомый ему в прежней жизни, где все было продумано, чтобы избежать малейших неприятностей:

Теперь он лучше знал, что значит испытывать судьбу, при необходимости бросать ей вызов, даже ставя на кон свою жизнь. Он научился этому, несмотря на причитания бабушки, которая постоянно повторяла, когда ему было два года: «Вы упадете! Вы упадете!» – несмотря на мать, которая так настойчиво твердила ему, восьмилетнему, что «надо быть внимательным, переходя дорогу», чтобы не «попасть под машину» или велосипед; вопреки себе самому, ибо он слишком долго слушал старших, впервые взбунтовался в восемнадцать и проявил инициативу в двадцать три; вопреки себе самому, ведь он так долго боялся коров и собак; вопреки пронизывающим жизнь расслабленности и малодушию, уверенности в завтрашнем дне, мирному семейному очагу, упорядоченной и однообразной работе в конторе, двум су, не больше, подаяния по воскресеньям, чтобы обеспечить себе вечную жизнь на небесах, боязни простуды, или обмана, или увольнения, или отказа в продвижении по службе, или смерти, или адского огня за гробом, или жизни без любви, или нежеланного ребенка – несмотря на все эти страхи, которые следовало преодолевать с терпеливым и яростным упорством.

Подпольщики прекрасно сознавали грозящие им опасности, но считали, что эффективность работы важнее. Если они и помнили о правилах предосторожности, те не являлись безусловным приоритетом. Как писала Жермена Тийон в 1958 году: «В той ситуации, как она представлялась, надо было или вообще не делать ничего, или смириться с требованиями подпольной борьбы».

«Это извечная проблема подпольной деятельности, – поясняет Филипп Жербье, второй человек в группе Сопротивления, выведенный Жозефом Кесселем в «Армии теней». – Невозможно работать, невозможно вовлекать новых бойцов, если отказывать людям в доверии, а доверие – это неосторожность. Единственное средство – разделить людей на обособленные группы, чтобы ограничить потери»[207].

В 1942 году ЦБРО, потерявшее несколько источников информации, опасалось полного разгрома сети Реми «Братство Богоматери». А потому предписало ему соблюдать «крайнюю осторожность». Как и многие тайные агенты, Реми в штыки воспринял это предостережение, которое, однако, свидетельствовало о том, как высоко ценили его работу:

Вы, видимо, не подозреваете, что иногда мне приходится раскрывать себя, чтобы добывать информацию, единственный вопрос – оправдывают ли сведения, поступающие вам уже пятнадцать месяцев, тот риск, на который приходится идти?

ЦБРО предпочло дать задний ход и довериться своему агенту, не «призывая его больше к благоразумию». Происходили постоянные трения между теми, кто, находясь в подполье, считал, что лучше знает, какие меры безопасности принимать, и лондонскими службами, которые, по их мнению, яснее видели общую картину и тем самым могли успешнее противостоять угрозам. Клод Бушине-Серрёль, «коллега» Жака Бингена по северной зоне, 31 декабря 1943 года заявил без обиняков:

Следует считать аксиомой, что ЦБРО не вправе судить на расстоянии о безопасности или небезопасности своего агента во Франции. Если оно утверждает обратное, то блефует, и нужно поставить его на место. Никто не может лучше оценить угрозы, чем сам агент или его близкие. Принимать решения об этом по ту сторону Ла-Манша – заблуждение.

В конечном итоге нарушение правил безопасности случалось часто и было неизбежным. Во многих отношениях любой контакт между подпольным и внешним миром шел с ними вразрез. Раймон Фассен (Сиф), офицер ЦБРО, отвечавший за операции по воздуху, убедился в этом на собственном горьком опыте, когда в конце 1942 года ему поручили переправить в Лондон генерала Франсуа д’Астье и молодого профсоюзного активиста Ивона Моранда (Лео). Выбор псевдонима, присвоенного генералу, – Стар[208] – свидетельствовал о важности, которое придавали операции, и он действительно «засветился», так что с его отправкой за пролив возникли трудности.

«Он, – сообщал Фассен, – заявил Сифу, что не подпольщик, а значит, не обязан вести себя соответственно. <…> Через несколько дней… Стару пришлось искать другое местожительство. <…> Не предупредив Сифа, он заселился в отель в Лонсе-ле-Сонье под своим настоящим именем. Дважды ему передавали послание. В 22 ч. Стар выехал из гостиницы с багажом на такси, и, поскольку операция не состоялась, в 5 утра он возвратился в Лонс-ле-Сонье, где устроился в другом отеле. Полагаю, излишне говорить об опасности, связанной со столь неразумным поведением».

И в самом подполье считалось, что некоторые правила слишком мешают работе, например то, что предписывало избегать встреч в людных и находящихся под наблюдением местах – в метро или на вокзалах, да и вообще в Париже. Стефан Эссель, отправившийся с заданием во Францию по поручению ЦБРО, разведывательным отделом которого руководил два года, заметил, что некоторые его боевые товарищи «жертвуют безопасностью ради темпа операций». Но добавил, что и сам «с трудом удерживался от того, чтобы лично отвезти посылку или передатчик, дабы выиграть время». Офицер, заменивший его в Лондоне и сам прежде работавший во Франции, в радиограмме призвал его к осторожности. И Эссель не без иронии ответил: «Тем хуже, главное – результат. Не страшно, если вы время от времени будете делать мне выговоры. В конце концов, это ваша работа». Годом ранее полковник Пасси, находясь на задании во Франции, также пренебрегал правилами, которые сам же установил, и создал структуру, «мало соответствующую обычным требованиям РС». Действительно, он сосредоточил радиосвязь в северной зоне в двух центрах («Колиньи» и «Прометей») и утвердил аналогичную схему для разведывательных операций, в то время как ЦБРО выступало за «неукоснительную автономию сетей». В своих воспоминаниях он оправдывал это решение так: «Я рассудил, что настало время пожертвовать безопасностью ради результата».

Впрочем, соблюдать некоторые правила представлялось невозможным. В частности, те, которые требовали полной закрытости групп: хотя они позволяли избежать эффекта домино в случае ареста, они запрещали подпольщикам помогать друг другу, даже когда речь шла о жизни и смерти. Или недопустимость записывать что-либо на бумаге: вопреки распространенному представлению, организации подполья и их лидеры нередко вели заметки, не полагаясь на свою память, по административной необходимости, для передачи информации и, наконец, ради действенного контроля над подчиненными.

Однако к неосторожности могло привести и обманчивое чувство безопасности, которое возникало со временем.

«Не подлежит сомнению, – писал Эссель после высадки союзников 6 июня, – что на отдельные предписания, все более и более подробные, никто чаще всего не обращал внимания. <…> Некоторые стеснялись „прикрывать себя“».

К такому же выводу пришел и Лазарь Рахлин (Сократ, Люсьен Раше), которому ФКНО поручил весной 1944 года важное задание по налаживанию связи, когда он встретился в Париже с Жаком Бингеном, работавшим на территории Франции уже девять месяцев. Сократ попытался уговорить его возвратиться в Лондон: «Положение опасно для тебя, – вспоминал он свой разговор с Бингеном в 1950 году, – тебя знают и разыскивают, а ты недостаточно осторожен. Недопустимо разгуливать так, как ты, с кучей документов». В тот день месье Раше пришел на встречу с двумя телохранителями. Это очень удивило Бингена. Месье Раше объяснил ему, что нужно делать максимум работы, сведя риск к минимуму. «Хочешь, чтобы лондонские баре не тревожились», – по его словам, холодно ответил ему Бинген перед отъездом в Клермон-Ферран, где несколько недель спустя он примет яд, чтобы избежать ареста и его неизбежных последствий.

В замкнутом и полнящемся слухами мире подполья осторожность, а особенно неосторожность нередко служили грозным оружием, чтобы дискредитировать товарища, с которым возникли разногласия.

Ярким примером этого стало так называемое «дело улицы Помп». 25 сентября 1943 года гестаповцы проникли в штаб-квартиру секретариата Делегации в северной зоне на улице Помп в Париже и устроили там засаду. Впоследствии Бушине-Серрёль объяснял, что, придя туда, сумел отговориться и спокойно уйти; немцы даже извинились перед ним. Некоторые офицеры ЦБРО и УСО утверждали, что враг захватил три чемодана незашифрованных документов и в результате этого провала последовали аресты. Они обвинили Бушине-Серрёля и Бингена, которые подчинялись КВД, а не разведке, в том, что те недооценили серьезность ситуации. Оба подпольщика возражали, что за Бушине-Серрёлем не установили слежку и даже самые придирчивые товарищи не стали их упрекать, поскольку они принимали все меры предосторожности. Они настаивали, что, налаживая работу секретариата, действовали так же, как все лидеры движений и агенты ЦБРО, а их критики возражали, будто снять две квартиры на улице Помп было «безумием». В итоге Бушине-Серрёль и Бинген заподозрили ЦБРО в том, что оно играет на руку политическим амбициям Броссолета, использовав инцидент на улице Помп как предлог для дискредитации агентов КВД, которые якобы подвергли других опасности. Бушине-Серрёль написал де Голлю и Эммануэлю д’Астье[209]:

Чтобы завуалированно и безнаказанно вмешиваться в принятие политических решений, ЦБРО располагает превосходным оружием, которым беззастенчиво пользуется, – мы имеем в виду «проблему безопасности». В принципе, ЦБРО не вправе отзывать с задания ни одного агента, назначенного любым комиссариатом. Задача Бюро – лишь обеспечить транспорт и материальную поддержку для выполнения задания. Но как только агент перестает устраивать ЦБРО, оно сразу же, ссылаясь на соображения безопасности, заявляет, что он находится под угрозой, ТРЕБУЕТ и ДОБИВАЕТСЯ его отзыва[210]. Таким образом оно может по своему усмотрению и под благовидным предлогом влиять на работу политических служб.

Хотя безопасность была предметом постоянного и растущего беспокойства для ЦБРО, ее обеспечение в данном случае послужило удобным прикрытием для преследования политических целей; служба ставила в упрек Бушине-Серрёлю и Бингену недостаточную твердость в переговорах с Сопротивлением внутри страны. Броссолет стал относиться к Бушине-Серрёлю как к зачумленному за то, что тот несколько минут разговаривал с немцами, однако в других случаях он соглашался работать с агентами, которые, как ему было известно, провели сутки в руках врага. Броссолет подчеркивал риск, которому подвергались отправленные в страну агенты, поддерживая связь друг с другом, но сам участвовал весной в совместной операции с Пасси.

От неосторожности не была застрахована ни одна составляющая Сопротивления. Ничто не подтверждает тезис о том, что подпольные организации, созданные профессиональными разведчиками, например связанные со спецслужбами генерала Жиро или британской «Интеллидженс сервис», действовали более эффективно и были менее уязвимы, чем те, кого охотно порицали за «любительщину». Как свидетельствуют полицейские архивы, исключение не составляли и коммунисты, считавшие себя примером в этой области, и партийные вожди своими распоряжениями не могли изменить ситуацию. Так, руководство Молодых коммунистов считало, что от 80 до 90 % их арестованных активистов попали в руки врага «по собственной неосторожности». ФТП нередко пренебрегали правилами безопасности. Они часто назначали встречи в ресторанах и кафе или на вокзалах и поблизости. «Их молодость не предрасполагала к тому, чтобы вести аскетическую жизнь в подполье. Дружбу они предпочитали одиночеству» (Франк Лиегр).

Подпольная иерархия

В сентябре 1944 года Жан-Поль Сартр превосходно описал одну характерную особенность «Республики молчания», к которой, однако, на самом деле никогда не имел отношения[211]:

Нет ни одной армии в мире, где солдат и генералиссимус подвергались бы столь равному риску. Вот почему Сопротивление представляло собой подлинную демократию: для бойца и командира – одна опасность, одна ответственность, одна абсолютная свобода в подчинении дисциплине. Так, во тьме и крови, возникла самая прочная из Республик.

После войны Жан-Пьер Вернан также писал об особой связи, объединявшей подпольщиков, которую он сравнивал с семейными узами:

Члены семьи ссорятся, наносят друг другу жестокие удары, но одновременно их связывает какая-то глубинная солидарность. Я часто говорил, что нечто подобное существовало и в Сопротивлении. Когда я вижу кого-то незнакомого, но знаю, что он активно участвовал в подполье, – даже если он мой политический противник, я испытываю к нему особое родственное чувство, как будто встретил троюродного брата: «Он один из наших…»

И все же подпольный мир отнюдь не был идеальным. Как мы не раз отмечали, разногласия в нем нередко обострялись до крайности и могли выливаться в настоящие столкновения. Но, несмотря на личное соперничество и политические расхождения, участники Сопротивления и особенно борцы подполья образовывали очень сплоченную социальную группу. Как отмечал Вернан:

Поскольку общество в целом, его институты, полиция, суды находились на одной стороне, те, кто противостоял им и хотел победить, вынуждены были объединиться в тайные общества. Можно было бы сказать о своеобразной «мафии». Но это понятие подразумевает сообщничество, которое выводит вас за пределы общепринятой этики; кроме того, в мафии стремятся к выгодам, в то время как Сопротивление отличалось подлинным бескорыстием. В некотором роде мы напоминали гангстеров, но гангстеров-идеалистов, не думавших об обогащении… В банде наверняка происходят вещи, которые мне за неимением опыта трудно представить, но думаю, что и там есть место дружбе.

Эта дружба, настоящее боевое братство вовсе не означали, что в подпольном мире не существовало иерархии. Наоборот: «Ничто не было так иерархично, как Сопротивление. Ни одно общество не разделялось на столько слоев, как то, половина которого скрывалась в подполье» (Шарль д’Арагон). Сопротивление выдвигало своих вождей и ценило их. В «Армии теней» Кессель говорит устами Жербье: «Люди у нас в своем большинстве восторженные. Любят превозносить до небес и восхвалять своих товарищей, а уж руководителей – особенно»[212]. Во главе сетей, движений, а позднее партизанских отрядов всегда стояли харизматичные личности, внушавшие к себе уважение, – вспомним Бориса Вильде, Реми, Мари-Мадлен Фуркад, Анри Френе, Эммануэля д’Астье, Жан-Пьера Леви, Шарля Тийона, Жоржа Генгуэна или Андре Помьеса.

Однако иерархия подполья была особого свойства. Добровольное участие в нелегальной борьбе породило своеобразную «демократию без голосования», оригинальную политическую систему, которая позволяла сочетать признаваемую всеми иерархию с равенством перед лицом опасности. Обеспокоенный растущим влиянием в Сопротивлении Мулена и Делестрена, Анри Френе в мае 1943 года написал в Лондон pro domo[213], подчеркнув:

Нелегальный характер нашей деятельности и организации не подразумевает слепого повиновения каким угодно вождям. Дисциплина у нас основывается на дружбе и доверии. Субординации в военном смысле не существует. Опыт неоднократно показывал, что невозможно навязать руководителя на любом уровне нашей иерархии. То, что возможно в полку или в префектуре, у нас неприменимо. Лидера Сопротивления должны охотно признать те, кем он будет руководить. Доверие придет не сразу, и сомнения будут тем большими, чем позднее он присоединился к движению. В частности, боевых офицеров сильно дискредитировало поражение и «демобилизация» Армии перемирия. Не будем забывать, даже если это коробит наши представления о воинской дисциплине и командовании, что революционная армия сама назначает своих командиров, ей их не навязывают. Так что разумно принять ситуацию как она есть, ибо невозможно за несколько дней изменить умонастроения, которые я, со своей стороны, не могу порицать.

Впрочем, новые правила подполья не могли полностью и в одночасье искоренить социальную иерархию, существовавшую в мирное время. Однако руководство снимало эту проблему благодаря негласным соглашениям, заключаемым ради достижения общей цели. В некоторых движениях порой подумывали о принесении присяги, как, например, в «Национальном освобождении» осенью 1941 года:

На этом знамени я клянусь в верности движению «Освобождение», с манифестом которого ознакомлен. Я торжественно обязуюсь повиноваться приказам моих командиров всегда и везде, даже с риском для жизни…

От идеи быстро отказались безо всякого обсуждения: унаследованная от классических представлений о командовании, широко распространенных в армейской среде, выходцем из которой был сам Френе, она со всей очевидностью вступала в противоречие с иерархией, принятой по свободному согласию. Правила, применимые, если власть зиждется на мерах принуждения, не имели смысла для тех особых отношений, основанных на доброй воле, которые на всех уровнях выработало Сопротивление.

И все же иерархические структуры Сопротивления были сложны и неоднозначны. Сети, непосредственно подчинявшиеся лондонским службам, воспроизводили у себя более традиционные властные отношения. То же самое относится к коммунистическим группам или Армейской организации Сопротивления. Но в любом случае принцип добровольного выбора и свободного согласия, краеугольный камень участия в Сопротивлении, изменял иерархические отношения. Авторитет и престиж руководителя сети были, по сути, такими же, как у лидера движения.

Еще более усложняло дело то обстоятельство, что иерархия не устанавливалась раз и навсегда. Репрессии, невозможность продолжать работу из-за угроз, переутомление и, реже, разногласия приводили к тому, что одни руководители прекращали работу и их место занимали другие.

Даже среди бойцов СФС, армии мятежников в униформе, где по доброй воле избранная дисциплина временами бывала не слишком суровой, «постепенно установилась двойная иерархия. К традиционной, в соответствии с воинскими званиями, неуловимо добавилась другая, основанная на давности участия в борьбе (Жан-Франсуа Мураччоле).

Посланцы из Лондона занимали в подпольном мире особое место, что было связано с представлениями об Англии у тех, кто вел работу во Франции: страна свободы, где борьба не прекращалась, источник всего, чего так не хватало участникам Сопротивления, – оружия, боеприпасов или денежных средств, но также место, где находится высшее руководство – союзников или генерала де Голля, – которое незримо присутствовало в радиоэфире и с которым каждый, даже тот, кто оспаривал его решения, не мог не считаться. Посланец из Лондона – а позднее и реже, из Алжира – представлялся связью с этим почти мифическим миром и одновременно человеком, который, хотя мог сражаться в военном мундире на другом фронте, предпочел разделить опасность, ежечасно угрожавшую бойцам подполья во Франции. Его приезд всегда был событием, о чем позднее с улыбкой вспоминали его участники. Робер Эбрар, руководитель разведывательного центра, писал в отчете в июле 1943 года, что все прибывающие из Лондона обладали в глазах подпольщиков «неизмеримым престижем из-за того, что они ходили по Уигмор-стрит». Лионский подпольщик Альбан Вистель после войны так описывал приезд во Францию Ивона Моранда:

Так, значит, он был здесь, во плоти – тот самый контакт с Лондоном, столь долгожданный вестник. Он как будто не подозревал о том восхищении, которое вызывал у нас, не замечал ни крыльев за спиной, ни нимба над головой – мы были ему за это признательны.

Не все были так простодушны, как Моранда. Некоторые руководители ЦБРО прекрасно сознавали, каким уважением пользуются у подпольщиков. Они знали, что репутация людей из Лондона обеспечивала им широкое поле для маневра, а опасности, которым они подвергались во Франции, еще более укрепляли их авторитет и славу по возвращении в Англию.

Точно с таким же почетом, как к посланцам Лондона, относились к бойцам подполья, мужчинам и женщинам, стоило им ступить на британскую землю. Когда в феврале 1944 года в Лондон приехала Люси Обрак, там уже ходили легенды о ее подвигах. На тех, кто, побывав за Ла-Маншем, возвращались во Францию, товарищи тоже смотрели другими глазами. Это нашло отражение в рассказе Жербье, персонажа книги Жозефа Кесселя «Армия теней»:

Вот и мне, поскольку я был в Лондоне, грозит опасность стать предметом религиозного поклонения. Я сужу по тому, как отнесся ко мне архитектор. Это человек весьма уравновешенный. Но на меня он глядел так, будто я необыкновенное существо. Его удивляло даже не то, что я вернулся. Но я провел несколько дней в Лондоне, я дышал лондонским воздухом – вот что его потрясло. <…> А там взгляд на вещи – диаметрально противоположный. Там кажется чудом другое – жить во Франции[214].

В духе своего времени

Действительно, подполье создало свой параллельный мир с собственными правилами, но некоторые прежние социальные привычки, глубоко укоренившиеся, так и не исчезли. В подполье сохранялись особенности поведения, принятые в довоенном обществе и во время оккупации. Так, мужчинам и женщинам, как правило, отводились их классические роли, и Сопротивление – на практике и в представлениях о нем – оставалось мужским делом. В силу традиционных гендерных стереотипов многим женщинам поручалась социальная работа. Редко кто из них занимал руководящие посты. Несмотря на свое влияние в «Освобождении-Юг», Люси Обрак не входила в руководство движения. Чтобы не подорвать доверие к себе, Мари-Мадлен Фуркад пришлось скрывать свой пол, когда она возглавила сеть «Альянс»[215]. Исключение составляла и «Защита Франции», так как в ее руководство входило четыре женщины – Элен Вианне, Женя Гемалинг, Шарлотта Надель и Жаклин Пардон, – отвечавшие за определенные направления работы. Но, несмотря на это, никому и в голову не пришло попросить их написать хоть строчку для газеты движения. Такое двойственное отношение, когда смешение традиционных ролей вступало в противоречие с утвердившимися гендерными стереотипами, наблюдалось и в «Свободной Франции». Среди женщин, десантированных ЦБРО во Францию, было больше всего радисток или связных и ни одного организатора. Особый случай представляла собой Жанна Боэк, заброшенная с парашютом в ночь с 29 февраля на 1 марта 1944 года в качестве инструктора по диверсиям. Один из ее британских преподавателей так писал о ней:

Необычная девушка. Думаю, что ростом она не больше метра пятидесяти, но это поистине несостоявшийся парень. Она как будто счастлива, что находится в мужской среде. Стоит ей зайти в комнату, как она весело заговаривает то с одним, то с другим. Мне кажется, это славная пигалица, решительная и способная управляться одна. У нее острый и очень живой ум.

В качестве «несостоявшегося парня» Жанна Боэк провела пять десятков инструктажей в Бретани. Но гендерные стереотипы в конце концов взяли верх: во время боев за освобождение ей поручили классическую роль связной.

Между мужчинами и женщинами в подполье нередко возникали романы, но Сопротивление не избежало своего рода табу на упоминания о любовных или тем более сексуальных отношениях, отнесенных к сфере личной жизни, которая не нашла отражения ни в документах эпохи, ни в воспоминаниях. Флирт, приключения, любовь, ревность, свадьбы, разрывы, разводы, пары, которые сходились и иногда распадались, беременности, молодые матери, которых порою бросали… Все эти чувства и ситуации были прекрасно знакомы подпольщикам. Им случалось упоминать о них в частных разговорах или письмах, но почти никогда – в свидетельствах после войны или рассказах, предназначенных для широкой публики.

При этом нелегальная работа потрясала давно укоренившиеся устои. Не только такие знаковые фигуры, как Берти Альбрехт, Люси Обрак, Мари-Мадлен Фуркад, но и многие другие женщины оказывали значительное влияние на Сопротивление. Его нельзя сводить к разбросу цифр, установленному историками на основании материалов проверки, проведенной службами подполья после войны: от 10 до 25 % женщин в составе сетей и движений.

Многие, как говорилось выше, обеспечивали необходимую взаимосвязь между подпольным миром и обществом в целом. Эту реальность, которую не отражали организационные схемы, Временная консультативная ассамблея в Алжире наконец признала 24 марта 1944 года, когда предоставила женщинам право голоса – после бурных дебатов и отнюдь не единодушно: 51 депутат проголосовал за, 16 против, 5 отсутствовали и 10, в том числе председательствующий на заседании Феликс Гуэн, воздержались.

Влияние женщин в Сопротивлении также связано и с тем, что они действовали вместе со своими мужьями или партнерами. Лучше было работать в паре с человеком, которого хорошо знаешь и доверяешь ему, чем в одиночестве, которое делает уязвимым. Подпольная борьба в сети F2 соединила в неожиданный, но прочный союз морского офицера, католика Жака Тролле де Прево и его жену Шарлотту (Лотку), польскую еврейку семнадцатью годами моложе него. Несмотря на все опасности, в июне 1943 года у них родилась дочь. Маленькой Од было девять месяцев, когда 29 марта 1944 года ее родителей арестовали; их казнили в Броне под Лионом в августе, за несколько дней до того, как немцы оставили город.

Столь же глубокие чувства связывали Эстер Зильберберг (Эстушу), студентку-медика, и ее мужа Муни, инженера-химика. Оба они были польскими евреями, бежавшими в Бельгию, которые затем нашли приют на севере Франции. Коммунисты, они вступили в Сопротивление и стали профессиональными подпольщиками. Муни арестовали в сентябре 1942 года и расстреляли 15 декабря. 6 февраля 1943 года настал черед Эстуши. Ее долго пытали, она провела 297 дней в одиночке и выдержала 26 допросов, ей пробили барабанные перепонки и вывихнули тазобедренный сустав. В декабре 1943 года начался ее крестный путь по немецким тюрьмам, затем последовали Равенсбрюк и Маутхаузен. Освобожденная в апреле 1945 года, молодая вдова с трудом возвратилась к нормальной жизни. В октябре 1946 года ей удалось окончить медицинский факультет в Бельгии. Со своим сыном Жоржем, родившимся 30 апреля 1941 года, она смогла воссоединиться лишь в 1948 году.

Об их судьбах стало известно лишь благодаря тяжелым во всех отношениях изысканиям, которые провели дети трагически погибших участников Сопротивления. Эти исследования ценны тем, что придают человеческое измерение борьбе, которая нередко воспринимается слишком отвлеченно, они вдыхают жизнь в историю подполья. Люди сражались и любили друг друга, давали начало новой жизни, когда их собственная висела на волоске. Люси Обрак родила сына Жан-Пьера в мае 1941 года, когда вместе со своим мужем Раймоном уже активно участвовала в подпольной борьбе. В феврале 1944 года на свет появилась их дочь Катрин – уже в Лондоне, куда молодая семья приехала через некоторое время после того, как в октябре 1943-го Раймона удалось с оружием в руках отбить у гестаповского конвоя.

И вообще подпольная и обычная жизнь тесно пересекались и смешивались между собой. Сопротивление не сглаживало личные особенности, не кроило своих активистов по одной мерке. Люди, совершенно различные по своему происхождению, вере, убеждениям и жизненному пути, жили и работали вместе. Например, два члена руководства «Освобождения-Юг» Морис Кювийон и Жюль Мерийон делили одну квартиру. Трудно представить себе личностей, более несхожих между собой. Первый, неисправимый ловелас, нередко приводил домой новую подружку, в то время как второй все силы и время посвящал службе пропаганды-распространения, которую возглавлял, и вел жизнь монаха. И все же оба они прекрасно уживались вместе и их связывала крепкая дружба.

Не избежало подполье и влияния господствующих в обществе представлений и норм поведения. Так, Паскаль Копо тщательно скрывал свою гомосексуальность даже от самых близких товарищей, вплоть до того, что создал себе имидж истинного мачо, неравнодушного к женским чарам и любящего скабрезные шутки. Насколько известно, вступив в Сопротивление, он отказался от всех любовных и сексуальных связей, чтобы не рисковать лишний раз и не оказаться в уязвимом положении. Случившееся с ним после войны говорит о том, что такая осторожность была оправданна: баллотируясь в депутаты после освобождения, он стал жертвой грязной кампании очернения из-за своей сексуальной ориентации, причем в травле участвовали и его бывшие товарищи по Сопротивлению, что положило конец политической карьере этого богато одаренного человека.

Жить свободными – и умереть [216]

Вокруг подполья сложилось немало романтических представлений, и рассказы его участников во многом способствовали тому, что Сопротивление отчасти воспринималось как захватывающее приключение. Но и в разгар борьбы его бойцами владело пьянящее чувство риска и полной свободы, ведь им приходилось все начинать с чистого листа. Известно парадоксальное изречение Жан-Поля Сартра: «Никогда мы не были так свободны, как при немецкой оккупации». Вообще под вражеским гнетом каждое проявление несогласия с ним, даже в мыслях, было знаком освобождения. Просто подпольщики шли по этому пути до конца, и в их мире дисциплина и ограничения удивительным образом сочетались со свободой и счастьем. Разрыв связей с привычной жизнью сам по себе служил формой освобождения.

«Отныне, – писал Жан Госсе в 1943 году, – воля его была свободна, благодаря войне, да, и благодаря подпольной борьбе, лишениям, отчаянному безразличию ко всему, кроме очень немногих вещей, но и о них он запрещал себе думать. Наконец он сделал свой свободный выбор, приняв то, что могло с ним произойти».

Подпольщики, жившие в своем, параллельном мире, освободились от некоторых тягот нормальной жизни. «Франция – это тюрьма, – говорит Филипп Жербье в «Армии теней», – но подполье – это побег из тюрьмы. Документы? Их фабрикуют. Продуктовые карточки? Их похищают в мэриях»[217]. В марте 1943 года Жан Мулен с некоторым изумлением констатировал, что лондонские офицеры могли бы позавидовать жизни агентов во Франции. В июне 1944 года Стефан Эссель писал в отчете о «свободе в подполье». Под этим можно понимать поле для маневра, порой широкое, которое имелось у отправленных с заданиями из Лондона. Именно с таким настроем Броссолет возвратился во Францию осенью 1943 года. Хотя он, вопреки его ожиданиям, не стал преемником Жана Мулена, он был убежден, что данные ему предписания не слишком важны и он сможет действовать по своему усмотрению, втайне, если потребуется, как только окажется на месте. Но Стефан Эссель имел в виду лишь чувство освобождения от общественных условностей и привычек, которое давала подпольная работа.

Это ощущение свободы не менее парадоксальным образом делало людей счастливыми. Лучше всего эту мысль выразили Веркор и Жан Кассу. Первый опубликовал в сентябре 1944 года в журнале «Летр франсез» (Французская словесность) статью, озаглавленную «Мы были счастливы», в которой писал:

Скорбь, лишения, жизнь в подземелье, слезы, гнев, неотступная тревога… и все же счастье. Да. Нужно ли стыдиться признавать это, заявлять открыто. Мы были счастливы. <…> Наши разговоры были мрачны, пронизаны недовольством и яростью, а порою отчаянием, постоянно переходили от горечи к гневу… И все же в глубине наших сердец таилось нечто странное и безбрежное, живое и крылатое, и это нечто я не могу назвать иначе, чем счастьем. Откуда возникло оно? Из нашего общего негодования и решимости – мы горели одним огнем. Да, чувствовать в каждом из нас этот мятежный пыл, ощущать его в себе, знать, что он чист и бескорыстен, – я утверждаю, мы были счастливы. Ибо в мире есть лишь одно подлинное счастье, единственное: видеть благородство в тех, кого любишь. Остальное тщета.

В 1953 году Жан Кассу выразил то же чувство:

Если каждый из тех, кто пережил подобный опыт, захочет определить его для себя, он назовет его словом, неприменимым к обычным представлениям о жизни, которое несомненно вызовет удивление. Да и произнесет он его тихо, про себя. Иные скажут: приключение. Но я этот момент своей жизни определяю для себя как счастье. <…> Как не назвать мне счастливым <…> время, когда, где бы мы ни находились, в тюрьме или в подполье, человек уважал человека? Нас окружали лишь те, кого могло ожидать только худшее. Никого нельзя было заподозрить в тайных корыстных расчетах. Если люди шли на риск, то по своей воле, и лишь она одна двигала ими. Счастливый, блаженный момент, неповторимый просвет в тумане повседневной рутины, когда человеческие отношения были замечательно простыми, а дружба – искренней и светлой.

Если бы Жак Бинген смог прочитать эти слова, он узнал бы в них себя. 14 апреля 1944 года, чувствуя, что «впервые» над ним нависла «реальная угроза», он написал письмо, ставшее для него последним, свое завещание:

Я желаю всей душой, чтобы моя Мать, моя Сестра, мои племянники и племянница – ей уже известно это, и она подтвердит, – а также мои самые дорогие друзья, мужчины и женщины, знали, как необыкновенно счастлив я был последние восемь месяцев. Едва ли один человек из тысячи в своей жизни мог восемь дней испытывать такое невероятное счастье, какое переполняло меня постоянно на протяжении восьми месяцев. Никакие страдания никогда не отнимут у меня эту обретенную радость жить, которая пребывала со мною так долго. <…> Пусть Софи [Клод Бушине-Серрёль] также знает, что его дружба, его личные качества человека дела, которые раскрылись мне, – дружба неизменная и надежная на протяжении шести месяцев – во многом способствовала тому, каким счастливым виделось мне это райское время в аду.

Экзальтация, о которой свидетельствуют строки, написанные Бингеном в критической ситуации, не должна скрывать от нас сомнений, обуревавших подпольщиков. Они не были фанатиками, жаждавшими умереть. Они хотели жить, а следовательно, думали о том, какую цену придется заплатить за свое участие в Сопротивлении: стоит ли их деятельность тех жертв, на которые приходится идти? Одновременно с легендой, которая рождалась и развивалась из опыта подпольной борьбы, всегда находилось место беспощадному самоанализу. Ясно, что личные свидетельства об этом очень редки. Главным было дело, а осторожность не позволяла раскрыть душу.

Но в произведениях писателей, участвовавших в нелегальной борьбе, порою находили отражение подобные думы подпольщиков. Например, в статье «Пчела», опубликованной в № 3 журнала «Кайе де ла Либерасьон» (Тетради Освобождения) в феврале 1944 года. Ее автор Жан Полан под псевдонимом Праведный размышлял о поведении французов и позиции борцов Сопротивления. О первом он отзывался довольно критически:

Порой говорят, что мы видели их [немцев] насквозь, поскольку сохраняли достоинство. Хотелось бы в это верить. Я читаю в книгах (лучших издательств), как честная француженка может полгода жить под одной крышей с благородным оккупантом (и даже испытывать к нему смутные любовные чувства), ни разу не обменявшись с ним ни словом. Но речь, несомненно, идет о француженке исключительной. Лично я не считаю себя настолько достойным (и не способен вот так сразу влюбиться). И вообще французы в целом подобным достоинством не обладали.

Не соглашаясь с посылом «Молчания моря» Веркора, первой книгой, опубликованной нелегально издательством «Минюи» (Полночь) двумя годами ранее, Полан не считает достоверным образ Франции, которая окружила захватчиков стеной ледяного безразличия. И далее отмечает:

Не нужно забывать, что Франция в принципе не сражается. Это страна нейтральная, со столицей в Виши. И мы, к счастью, не стесняемся говорить правду о вишистах: они – сволочи. И все же мы как-то неопределенно сочувствуем им; в чем-то каждый из нас – к сожалению – их понимает. Разве кто-то считает их просто-напросто тупыми? Разве кто-нибудь порой не задается вопросом, не стал ли этот режим уловкой, чтобы спасти Алжир, а Петен ужас как хитер? (И тут же кается, что подумал такое.) Кто, наконец, не вынужден принимать их в расчет? Ибо тех из нас, кто предпочел сражаться, никто к этому не понуждал.

После таких рассуждений, в которых нашел отражение критический взгляд некоторых подпольщиков, Полан возвращается к «горькому времени, когда каждый день приносит известие о смерти одного из друзей». Смерть, как он описывает ее, – не та «прекрасная смерть», которой восхищался Пьер Броссолет в своей речи 18 июня 1943 года, нет, это смерть во всей своей неприглядности:

Один ушел в партизаны, его тело нашли в полях, уже распухшее. Другой печатал листовки, третий передавал донесения: их изрешетили пулями, оборвав их последнюю песню. Иные перед смертью пережили такие пытки, перед которыми меркнут страдания от рака и столбняка.

Полан прекрасно понимает сомнения, которые могут вызвать такие истории:

И я знаю, что иные скажут: они погибли ни за что. Этого не стоили простые сведения (не всегда точные), листовка, подпольная газета (порой плохо сделанная).

Интересно, что на подобные сомнения писатель дает совершенно простой ответ: только невозможность смириться способна оправдать борьбу:

Таким следует ответить: эти люди были на стороне жизни. Они любили даже незначительные вещи, песню, хруст пальцев, улыбку. Ты можешь сжимать в руке пчелу, пока не раздавишь ее. Но, прежде чем умереть, она непременно ужалит. Мелочь, скажешь ты. Да, мелочь. Но, если бы она не жалилась, пчел бы давно уже не существовало.

Освобождение Франции (июнь 1944-го – май 1945-го)

Эта фотография, сделанная 14 июня 1944 года, запечатлела первые шаги генерала де Голля во Франции, освобождение которой только начиналось. Через четыре года после того, как он покинул страну, чтобы продолжить борьбу в Англии, всего через восемь дней после высадки союзников на нормандском побережье мятежный генерал вновь ступил на родную землю в Байё, первом французском городе, освобожденном после Корсики. На оживленных улицах он наконец встретился с французами. С 1940 года он утверждал, что олицетворяет Францию в войне, и соотечественники слышали лишь его голос на волнах Би-би-си, – теперь он был здесь, во плоти и крови. Пестрая толпа радостно приветствовала его. На протяжении всего его шествия по Байё мальчишки в коротких штанишках следовали за ним словно стайка воробушков. Это первое погружение в толпу стало для де Голля посвящением в рыцари. Его сопровождали генерал Бетуар (на снимке позади него) и Пьер Вьено, его посол в Лондоне (слева, в гражданском костюме и в шляпе). Де Голль сознавал политическое значение своего приезда в Нормандию, где продолжались бои. Союзники по-прежнему не доверяли французскому Сопротивлению и его вождю. Они еще не определились. Должны ли они передать власть временному правительству, созданному Сопротивлением, как требовал де Голль? Или, наоборот, установить свое правление, как в Италии?

Генерал де Голль в Байё, 14 июня 1944 г.

В этом контексте встреча в Байё была не простым визитом. Туда прибыл Франсуа Куле – начальник аппарата де Голля в 1941–1942 годах, а с сентября 1943 года генеральный секретарь полиции на Корсике – в качестве комиссара Республики в регионе Руана. Таким образом генерал одним выстрелом убил двух зайцев: энтузиазм жителей маленького городка означал народное одобрение и значительно упрочивал легитимность де Голля, даже в глазах американцев. В меморандуме для президента Рузвельта 6 июля 1944 года заместитель министра обороны Маккей писал:

Все слои населения хотят иметь французское правительство после того, как четыре года жили под властью немцев. Французских офицеров в мундирах и с трехцветным знаменем повсюду приветствуют с энтузиазмом. Признание генерала де Голля во многом основано на том, что он француз, и никто, ни один человек и ни одна группа, не может в этом усомниться. Еще один фактор одобрения – общее мнение о том, что он работал в согласии с союзниками. <…> Во время своего визита в Нормандию генерал де Голль оставил на месте г-на Куле в качестве «регионального комиссара», которому поручено гражданское управление. Полномочия г-на Куле безоговорочно признали власти и население, в том числе заместитель префекта Байё, которого он отрешил от должности.

Вновь отправившись в Лондон 14 июня вечером, де Голль возвратился во Францию лишь во время освобождения Парижа, в конце августа.

В целом освобождение страны продолжалось с момента высадки союзников летом 1944 года до капитуляции Германии 8 мая 1945 года. На этом крайне напряженном этапе Франции, обескровленной четырьмя годами оккупации, предстояло преодолеть множество военных, политических и социальных трудностей: изгнать захватчиков и продолжить войну на стороне союзников, восстановить республиканскую законность и правовое государство, осудить виновных и приступить к восстановлению страны.

Обыкновенно эти месяцы освобождения ассоциируются в памяти со всеобщим ликованием. Действительно, повсюду избавление от угнетения и обретение свободы встречали радостными манифестациями. Но к счастью примешивались усталость, тревога и скорбь: продолжение войны, разруха, ожидание возвращения депортированных в Германию и ужас от осознания того, что произошло с ними.

Сражаться в открытом бою

6 июня 1944 года величайшая армада в истории доставила к нормандским берегам пять дивизий. Накануне ночью были десантированы еще три. Началась операция «Оверлорд» и с ней – освобождение Франции. Введенные в заблуждение секретными службами союзников, которым удалось убедить немцев, что речь идет лишь об отвлекающем маневре с целью скрыть истинное место высадки (операция «Фортитьюд»[218]), оккупанты не успели задействовать все свои силы. После ожесточенных боев и ценой тяжелых потерь союзные войска сумели создать хорошо укрепленный плацдарм – отправную точку для постепенного освобождения Франции.

Какую роль играло Сопротивление в этой операции и последующих событиях? Тех, кто поддерживал связь с Лондоном, предупредили о ней лишь накануне при помощи закодированных посланий, переданных Би-би-си. Одно из них, представлявшее собой строки из стихотворения Поля Верлена «Осенняя песня», впрочем, с ошибкой, допущенной лондонскими службами («щемит» вместо «болит» в оригинале), осталось в памяти, хотя на самом деле было адресовано одной из сетей УСО с весьма конкретными целями:

Осень в надрывах

Скрипок тоскливых

Плачет навзрыд,

Так монотонны

Всхлипы и стоны —

Сердце щемит[219].

Послания, предписывающие ввести в действие различные планы саботажа и диверсий («Зеленый» на железнодорожных путях, «Фиолетовый» для средств коммуникации, «Черепаха» на автострадах), изначально намеревались передавать по мере развития ситуации после высадки. Но Эйзенхауэр в последний момент решил распространить их сразу, чтобы обеспечить операции максимальные шансы на успех. Результат последовал незамедлительно. По всей Франции подпольщики взялись за дело. Некоторые акты саботажа соответствовали планам, разработанным в Лондоне, другие – нет. Первоочередной целью стала транспортная инфраструктура и средства связи, начиная с железных дорог. Масштабные акции, такие как нападение партизан на депо Национального общества железных дорог в Амберьё в департаменте Эн, в ходе которого были повреждены ремонтное оборудование, поворотный круг и 47 локомотивов, все же были довольно редки. Большинство носило более скромный характер. Но тем не менее они достигли своей цели. В лионском регионе (Р1) «Зеленый план» был выполнен на 90 %. За одну ночь в радиусе 30 км от вокзала Лион-Перраш произошло около 70 разрывов железнодорожных путей. По данным союзного командования, «значительная часть» планов реализовалась и в северо-западной части страны. Согласно тем же источникам, подпольщики своими действиями сумели дезорганизовать немецкие коммуникации и на 48 часов задержали прибытие подкреплений к нормандскому плацдарму.

Развертывание широкомасштабных боевых действий изменило диспозицию и еще больше разделило и без того расколотую территорию страны. В зависимости от близости к месту сражений ситуация сильно различалась. В Нормандии, где действовали лишь разрозненные группы сопротивления, ФФИ помогали союзникам, служа им проводниками. Но в других местах, вдали от фронта вооруженные группы объединялись и вели партизанскую борьбу, не дожидаясь прихода армий-освободительниц. Поблизости от Сен-Марселя в Морбигане[220] местом сбора уже 5 июня стала ферма Нуэт: к сотне бойцов ФФИ присоединились английские и французские десантники из Special Air Service (SAS, британского спецназа ВДВ). И в других местах партизаны получили десантное подкрепление. В середине июня их численность достигла 2500 человек.

Сен-Марсель не был исключением. По всей стране, порой вдали от зоны боевых действий, росли партизанские отряды и возникали новые. На юго-западе от Гренобля, на плато Веркор по-прежнему действовал план «Горцы», задуманный зимой 1942/1943 года. В этом получил возможность убедиться Эжен Шаван, бывший хозяин кафе и активист соцпартии, возглавивший партизан, когда утром 7 июня прибыл в Веркор. Под его влиянием было принято решение мобилизовать бойцов и перекрыть подступы к плато. В атмосфере эйфории и массового подъема, сопровождавшего высадку союзников в Нормандии, от добровольцев не было отбоя. В результате Веркор превратился в маленькую свободную республику посреди еще оккупированной территории. Предвосхищая будущее, партизаны создавали свои органы власти и даже начали издавать газету «Свободный Веркор».

С начала мая общей стратегией стало сосредоточение бойцов и оружия в тылу противника. Так, 2500 партизан из ДОС собрались на горе Муше в центре горного массива Маржерид в Оверни. Этим отрядом, вторым по численности после Веркора, командовал полковник Гаспар (Эмиль Кулодон). Он получил по воздуху большое количество оружия и подкрепление в виде группы союзных десантников.

В Сен-Марселе, Веркоре и на горе Муше было много общего: удаленность от городов, лихорадочное ожидание высадки союзников, искаженные известия о боях в Нормандии, нетерпеливое желание изгнать наконец врага, вступив с ним в открытый бой. Все это вызывало огромный энтузиазм.

Трагическое лето

Но медаль имела свою оборотную сторону. Начав действовать открыто, Сопротивление рисковало столкнуться с еще более жестокими репрессиями. Хотя близилось неизбежное освобождение, летом 1944 года повсюду и на всех уровнях армия теней продолжала нести ужасающие потери. Аресты почти всегда означали пытки и бессудную казнь. Социалист Андре Фуркад (Верньо), региональный руководитель ДОС, назначенный в марте 1944 года ФКНО комиссаром Республики в регионе Р5, 6 июня был арестован в поезде между Тулузой и Лиможем. Брошенный в тулузскую тюрьму Сен-Мишель, он стал одним из 54 узников, которых нацисты отобрали 17 августа, за два дня до того, как оставили город, чтобы расстрелять в Бюзе-сюр-Тарне, на опушке леса, а затем сожгли их тела. Там же, в Тулузе, Жан Кассу, бывший активист группы Музея человека, нашедший убежище в «розовом городе»[221], сменил на посту комиссара Франсуа Вердье (Балаганщика), которого арестовали 13 декабря 1943 года и расстреляли в лесу Буконн 27 января 1944-го. Накануне освобождения города, в ночь с 19 на 20 августа, Кассу ехал на машине с тайного собрания и наткнулся на немецкий конвой, покидавший Тулузу. В завязавшейся перестрелке подпольщика тяжело ранили. Так он оказался выведен из строя, когда заветная цель была уже совсем близка.

Военное крыло Сопротивления также понесло тяжкие потери. Робер Дюкас (Вергавиль), 31 года, региональный командир ФФИ в Бордо, был схвачен 24 июля 1944 года и через пять дней расстрелян в Сузе. Жака Ренара (Куанье), 30 лет, командира ФФИ региона Р2, арестованного 28 июля 1944 года в Ницце, 15 августа постигла та же участь. Робер Росси (Леваллуа), 31 года, региональный командир ФФИ в Марселе, попал в руки врага 16 июля 1944 года и через два дня был казнен в Сине (департамент Вар).

Репрессии ширились, и их мишенью уже стало не только Сопротивление. Отныне им подвергались и мирные жители, которых считали его пособниками. Несколько недель до и после высадки союзников стали временем беспрецедентного разгула насилия и террора со стороны вермахта и милиции. Отныне истребление населения откровенно признавалось немецким командованием оправданным средством борьбы против Сопротивления – соответствующие постановления были приняты в начале 1944 года. Так, после нападения партизан на военный конвой в Аске на севере страны близ этой железнодорожной станции в ночь с 1 на 2 апреля немцы расстреляли без суда 86 мирных жителей.

После высадки союзников зверства только усилились. Особенной жестокостью отличилась 2-я бронетанковая дивизия СС «Дас Райх», которой было поручено ликвидировать «банды террористов» в Центральном массиве, между Коррезом и Лимузеном. К трагедии привело нетерпение в ожидании скорого освобождения. Отряды ФТП поспешили занять город Тюль, однако немецкие войска отбили его и 9 июня зверски расправились с его жителями: 99 человек были повешены группами по десять, чтобы устрашить население, еще 20 расстреляли, 360 арестовали и две сотни из них отправили в Германию. На следующий день, 10 июня, одна из частей той же дивизии окружила деревню Орадур-сюр-Глан в 20 км от Лиможа (департамент Верхняя Вьенна). Немцы уничтожили всех ее жителей, не пощадив ни женщин, ни детей, – бойня, беспрецедентная по своим масштабам и жестокости на всей территории оккупированной Западной Европы. Погибло 642 человека. Эта трагедия произошла в самый разгар боев за освобождение Франции и потрясла ее население, ибо каждый отныне знал, что враг не остановится ни перед чем.

Но основной мишенью этой эскалации насилия стал маки. Трагические события в Глиере повторились и в других местах. 10 и 11 июня несколько тысяч немцев атаковало гору Муше. За два дня напряженных боев погибло 125 партизан и пять десятков мирных жителей. 18 июня настал черед Сен-Марселя в Бретани. 30 партизан было убито в бою. В последующие дни немцы вернулись, чтобы добить раненых, и обрушились на гражданское население, заподозренное в помощи маки. В середине июня немецкие войска предприняли первое наступление на освобожденный Веркор, но атака была отбита. 21 июля они вновь пошли на штурм, получив подкрепления – в Васьё-ан-Веркор на юге массива высадился немецкий десант. Маки был разгромлен. Эжен Шаван, не получивший обещанную Алжиром помощь, дал волю гневу в радиограмме, отправленной в ночь с 20 на 21 июля: «Если подмога не придет, население и мы будем считать Алжир преступниками и трусами. Повторяю: преступниками и трусами». Охваченный холодной яростью партизанский командир не принимал в расчет то обстоятельство, что Кёниг и союзники еще 10 июня призвали повстанцев к сдержанности, и это отражало всю напряженность момента. Потери были огромны: погибло не только 326 партизан, включая раненых, которых добили в пещере Люир, но и 130 мирных жителей, уничтоженных в отместку в горных деревнях.

Тюль, гора Муше, Сан-Марсель, Веркор… Список далеко не исчерпывающий, это всего лишь четыре примера трагических последствий слишком раннего выхода из подполья, вдали от фронта и без должной подготовки.

Август 1944-го

Пришлось ждать до 15 августа, чтобы состоялась вторая высадка союзников, на этот раз в Провансе. В ней участвовали американские войска, а также 250 тысяч бойцов 1-й французской армии, полностью экипированной американцами в Северной Африке. Событие имело решающее значение. Сначала предстояло освободить большие города юга страны (Тулон, Марсель, Тулузу…), а затем двигаться на север долиной Роны, чтобы ударить по немцам с тыла и соединиться с войсками, высадившимися в Нормандии. Как и двумя месяцами ранее, во время операции «Оверлорд», Сопротивление, усиленное многочисленными группами десантников, приняло участие в операции, уже 14 августа развернув массовую кампанию диверсий и саботажа. Но на этот раз речь шла не столько об акциях, проводимых подпольем, сколько о непосредственных боестолкновениях с врагом. Отныне отряды Сопротивления перешли к настоящей партизанской войне.

Высадка в Провансе увенчалась ошеломительным успехом. Немцы оказывали на юго-востоке страны более слабое сопротивление, чем ожидалось, и союзники стремительно продвигались вперед. Операция решающим образом ускорила освобождение территории Франции. Действительно, чтобы избежать неминуемого окружения, 16 августа немецкое командование отдало приказ об общем отступлении. Начиная с этого дня на юго-востоке и юго-западе страны подпольщики открыто вступали в бой. Жестокости и бесчинства, творимые оккупантами и милицией, не остановили отряды ФФИ, которые повсюду переходили к действиям и преследовали отступающего врага. Мало того, они непосредственно участвовали в сражениях и освобождали некоторые города и регионы. Рано утром 20 августа бойцы местного Сопротивления и партизаны ФФИ региона Р4 вступили в Тулузу в тот самый момент, когда оккупанты покидали город. В Лимузене Жорж Генгуэн мобилизовал своих партизан и освободил почти весь департамент. Но, наученный горьким опытом Тюля, категорически отказался, несмотря на приказ руководства ФКП, вступать в Лимож. Только 21 августа город был полностью освобожден.

В последние дни августа произошло событие, не слишком важное со стратегической точки зрения, но имевшее огромное символическое и политическое значение, – освобождение Парижа. Оно произошло в результате восстания 19–25 августа, в котором были задействованы все имеющиеся силы: подпольщики, давно действовавшие в городе и отныне ставшие под знамена ФФИ, и добровольцы, откликнувшиеся на их призыв. 18 августа Анри Роль-Танги, командир ФФИ Парижского региона, при поддержке Комитета военных действий, НСС и с одобрения генерального делегата Александра Пароди, призвал к мобилизации. Хотя всех тревожила еще неясная судьба Варшавского восстания, начавшегося 1 августа, которое могло завершиться трагически, Париж поднялся, не дожидаясь подхода союзных войск. А между тем освобождение столицы Франции отнюдь не входило в число приоритетов союзного командования. Но с началом восстания ситуация изменилась. Генерал де Голль настаивал на немедленной переброске союзных войск к Парижу. Требовалось не только избежать излишнего кровопролития, но и помочь местному Сопротивлению, поддержанному народом. В итоге к столице выдвинулась 2-я бронетанковая дивизия генерала Леклера при поддержке 4-й пехотной дивизии генерала Бартона. Вплоть до вечера 24 августа, когда передовые части Леклера вступили в город через Орлеанскую заставу, в восстании участвовали лишь ФФИ, ФТП-ТИ и множество людей, охваченных всеобщим энтузиазмом. 25 августа 2-я бронетанковая дивизия положила конец сопротивлению немцев. В 15:30 на вокзале Монпарнас Леклер принял капитуляцию у генерала фон Хольтица, военного губернатора Парижа. В знак признания решающего вклада ФФИ в освобождение столицы командир дивизии согласился, чтобы свою подпись под документом поставил и полковник Роль-Танги. По примеру Парижа восстали Тулон и Марсель; они были окончательно освобождены бойцами 1-й армии 26 и 28 августа. Наконец, 3 сентября силы местных ФФИ заняли Лион.

А в Париже все взоры устремились на де Голля. Прекрасно сознавая значение символов, он прежде всего прибыл на вокзал Монпарнас, чтобы принять акт о капитуляции через час после его подписания. Затем он отправился в особняк Бриенн на улице Сен-Доминик, где находилось военное министерство. В своих воспоминаниях он объяснил, почему неожиданно заехал туда, хотя НСС ожидал его в ратуше:

Франция чуть не погибла. Но в военном министерстве внешне все оставалось неизменным. <…> Ни один стул, ни один ковер, ни одна портьера не тронуты. <…> Вот сейчас мне скажут, что так обстоит дело и в других зданиях, куда победоносно вступает Республика. Все на месте – не хватает только Государства. И мне надлежит водворить его сюда. Потому-то я и здесь[222].

Оттуда он отправился в префектуру полиции. И только потом, пешком, сквозь огромную толпу – в ратушу. Там, на крыльце его встретили председатели НСС и парижского Комитета освобождения Жорж Бидо и Андре Толле. После кратких приветствий, стоя в окне ратуши, практически без подготовки де Голль произнес речь, столь знаменательную, что все помнят его сильные слова:

К чему нам скрывать чувства, охватившие всех нас, мужчин и женщин, всех тех, кто находится здесь, у себя дома, в своем Париже, который поднялся на борьбу за свое освобождение и сумел добиться его собственной рукой. Нет, мы не собираемся скрывать этих глубоких и священных чувств! Эти минуты никогда не изгладятся из нашей памяти.

Париж! Поруганный, израненный, многострадальный, но свободный Париж! Париж! Париж, сам завоевавший свою свободу, Париж, освобожденный своим собственным народом при поддержке французских армий, при поддержке всей Франции, которая борется, Франции единственной, подлинной и вечной[223].

Почти двумя годами ранее, 22 сентября 1942 года, выступая по Би-би-си, Пьер Броссолет, стремясь развеять все сомнения относительно личности генерала де Голля, еще незнакомого большинству французов, нарисовал воображаемую картину его торжественного возвращения в освобожденный Париж:

Я говорю всем, всем вам, тем, кого единым порывом воодушевил его поступок 18 июня 1940 года: «Французы, ничего не бойтесь, этот человек отвечает за свои дела, и он не обманет ваше доверие, когда во главе танков армии освобождения в волнующий день победы он проедет вдоль Елисейских полей, среди приглушенных рыданий плачущих от радости женщин, среди нескончаемого шквала ваших приветствий».

Парад, организованный 26 августа на Елисейских полях, не вполне соответствовал предвидению Броссолета. Де Голль не возглавлял танковую колонну. Он шел пешком в окружении внушительного кортежа, в первых рядах которого выступали генералы, старшие офицеры и руководители Сопротивления. Но охваченная воодушевлением толпа, о которой мечтал Броссолет, была здесь. Генерал де Голль, идущий на шаг впереди остальных, принимал признательность народа, как двумя месяцами ранее в Байё. Поприветствовав солдат и офицеров Чадского полка, он вновь зажег вечный огонь под Триумфальной аркой и вышел на площадь. В 1956 году во втором томе своих «Военных мемуаров» он так описал эту сцену:

Передо мной – Елисейские поля! Но это не поля, а море! Огромные толпы стоят по обе стороны проспекта. Пожалуй, здесь собралось два миллиона. На крышах тоже черно от народа. <…> Насколько хватает глаз, повсюду вокруг живое море, колышущееся под солнцем, осененное трехцветными знаменами.

Я иду пешком. Сегодня предстоит не смотр войскам, когда сверкает оружие и звучат фанфары. Сегодня надо, чтобы народ, видя собственную радость и сознавая свою свободу, вновь обрел себя, – народ, который вчера был раздавлен поражением и разобщен рабством. Поскольку каждый из тех, кто находится здесь, в сердце своем избрал Шарля де Голля прибежищем от бед и символом надежды, надо, чтобы все эти люди увидели его, такого знакомого и родного, и национальное единство воссияет тогда во всем блеске[224].

25 и 26 августа де Голль сделал свой выбор в пользу утверждения верховенства государства и возвращения к порядку. Иными словами, НСС и Сопротивлению в целом отводилась лишь представительская роль, а реальная власть должна была отныне принадлежать правительству и государственному аппарату. Именно так следовало понимать восстановление республиканской законности.

Но не следует забывать и о тех, кто не смог разделить с другими радость в эти дни, ибо не дожил до них, отдав жизнь за освобождение родины. И о тех, кто тогда томился в концлагерях или лежал на больничной койке, как Жан Кассу или Франсуа Жакоб. Студент-медик в 1940 году, он уже 1 июля вступил в СФС и в качестве военного врача участвовал во всех кампаниях «Свободной Франции» в Африке, от экспедиции в Дакар до боев в Габоне, Феццане и Тунисе. 1 августа 1944 года он в составе 2-й бронетанковой дивизии высадился на пляже «Юта» в Нормандии и неделю спустя был ранен в руку и в ногу. В морском госпитале в Шербуре Жакоб услышал по радио, что его дивизия вступила в Париж.

Я заплакал. Но к слезам радости примешивалось разочарование. Какое же невезение – оказаться в такой день прикованным к постели, одному в маленькой палате с крашеными стенами!

Время эйфории и ностальгии

К 15 сентября бо́льшая часть территории Франции была освобождена союзными войсками с помощью Сопротивления. После этого фронт на время стабилизировался по линии Вогезов. Так, Бельфор был освобожден лишь 22 ноября. На следующий день 2-я бронетанковая дивизия вступила в Страсбург, город, который Германия издавна оспаривала у Франции. Генерал Леклер стоял на площади перед главным храмом города – он сдержал клятву, данную в ливийских песках Куфры 1 марта 1941 года, «не складывать оружия до тех пор, пока наше дорогое трехцветное знамя не будет реять над шпилем страсбургского собора». Но до самого мая 1945 года немцы удерживали плацдармы на Атлантическом побережье, в Лорьяне, Сен-Назере, Бресте и Ла-Рошели.

В конечном итоге лето 1944 года, такое короткое и напряженное, чем-то напоминало лето 1940-го: те же яростные бои по всей стране, та же хаотическая и неустойчивая ситуация, тот же раскол, когда множество автономных анклавов не имело никаких связей с центральной властью. Но, в отличие от лета разгрома, лето 1944-го стало для большинства французов неповторимым моментом радости и общности, надежды на рождение из руин нового мира. В 1948 году их чувства прекрасно выразил Владимир Янкелевич в журнале «Тан модерн» (Наше время):

В те удивительные дни все казалось возможным; тогда мы пообещали себе, что это радостное утро освобождения станет нашим вторым рождением и зеленая трава прорастет на могилах прошлого.

Надежда была неотделима от мощного стремления к единению. Этой идеей полнились колонки подпольных газет, ставших наконец свободными: важнее всего представлялось сохранить единство и солидарность, возникшие в кровопролитном бою с врагом, после победы и освобождения страны.

Трудно понять и передать особую атмосферу того времени. Политолог Стенли Хоффман, тогда 16-летний, ставший ее свидетелем, хорошо обрисовал ее позднее:

Многое из прежнего можно было простить: мелочные капитуляции, мелочный эгоизм, мелочные хитрости, но не жестокости и призывы к убийствам – из-за той цены, которую пришлось заплатить; глаза медленно открывались, а затем реванш стал искуплением.

Неповторимая атмосфера лета 1944 года нашла выражение и в танцевальных вечерах, которые устраивались по всей стране; режим Виши запрещал проводить их. Но невозможно свести все к радости, беззаботности и мечтам о будущем. Наряду с ними имели место насилие, смерть, страдание, порой сведение счетов.

С долгожданным освобождением участники Сопротивления достигли цели, к которой так стремились. И все же их обуревали противоречивые чувства. Подпольщики вышли из тени, участвовали в боях, испытывали сознание исполненного долга и радовались, что чудом уцелели. Но, думая о своих погибших товарищах, они погружались в печаль, даже в меланхолию. Горький привкус имела для них победа. Некоторые высказывали эти мысли вслух. Жозеф Мартине, печатник из лионского пригорода Виллюрбанн, в небольшом рассказе «Сражения в тени», опубликованном в 1945 году, описывал смятение чувств, которое охватило его в радостные минуты после освобождения Лиона:

Я шел как автомат. Я думал о борьбе, которую мы вели в одиночестве, противостоя кровавой своре, подстерегавшей нас повсюду, о моих товарищах, которых спасло бы одно массовое выступление толпы.

В мае 1945 года, среди народного ликования из-за капитуляции Германии, он вспоминал «лица наших павших, настоящих бойцов ночи, которые умерли в одиночестве, совсем рядом с этой толпой, которая сегодня празднует, смеется и поет». Еще раньше об этом заявил Веркор. В статье «Мы были счастливы», написанной в сентябре 1944 года, автор «Молчания моря» говорит, конечно, об осознании подпольщиками выполненного долга, но также и о странном смешении чувств чистого счастья и скорби после освобождения. И к его опасениям непоправимой утраты себя уже добавляется ностальгия:

Это счастье стало нашей наградой. И все прочее покажется нам бесцветным и пресным. Успехи, почести? Мы знаем, чего они стоят. И еще мне известно, что они – прежде всего ловушка, в которую может попасть благородство. Друзья мои, посмею ли я сказать вам? Это счастье я сегодня боюсь потерять.

Возродить и восстановить государство

Подобные тревоги, очевидно, были весьма далеки от государственных забот, которые предполагало освобождение Парижа. Даже победа, в которую подпольщики внесли свой вклад, означала возвращение государства со своими исключительными прерогативами, и в первую очередь – восстановление и поддержание республиканского правопорядка. Все знали, что этот этап представляет опасность, хотя уже долгие месяцы подготовка к нему велась в Лондоне, Алжире и в самой Франции. ФКНО вместе со своими эмиссарами в стране и Сопротивлением составил списки чиновников, которым предстояло приступать к своим обязанностям по мере освобождения территории.

Наряду с префектами постановлением, принятым в январе 1944 года и официально опубликованным 6 июля, назначались региональные комиссары Республики для руководства территориями, прежде подчинявшимися региональным префектурам Виши. В разделенной стране комиссарам предоставили огромные полномочия – право помилования и чеканки монет, – обыкновенно принадлежащие главе исполнительной власти. На уровне департаментов также действовали Департаментские комитеты освобождения, подчинявшиеся НСС. Их полномочия определялись соотношением сил между местными участниками Сопротивления. Поначалу широкие, они постепенно переходили к региональным комиссарам Республики.

В целом подобная структура, которая не допускала никакого отсутствия власти и разгула насилия, функционировала тем более успешно, что местные вишистские власти, от которых ожидали серьезного противодействия, рассыпались как карточный домик. 27 августа 1944 года Шарль Рист, влиятельный банкир, которого трудно заподозрить в чрезмерных симпатиях к Сопротивлению, верно заметил в своем дневнике: «Что поражает, так это полное и бесследное исчезновение всего, что имело отношение к Виши».

Новое алжирское правительство должно было договариваться с Департаментскими комитетами освобождения, состав которых часто менялся, и с коммунистическим патриотическим ополчением, чьи ряды неуклонно росли. Ему, наконец, требовалось приспосабливаться к различным ситуациям в разных местах страны. Все эти политические шаги предпринимались на фоне беспрецедентного расцвета прессы, рожденной Сопротивлением, – газеты, официально выходившие при оккупации, отныне были запрещены. Подпольные издания стали легальными, и их ряды пополнились новыми: «Комба», «Либерасьон», «Дефанс де ла Франс», «Паризьен либере» (Освобожденный парижанин).

Весь процесс возрождения сопровождался насилием. Чистка началась еще до окончания боев за освобождение страны. В целом из 10 800 казней, совершенных противниками режима Виши, 2500 состоялись еще до высадки в Нормандии. Сопротивление, само пострадавшее от жестоких репрессий, расправлялось с членами милиции и коллаборационистами, которых считало предателями. Так, 28 июня группой бойцов был убит в своем доме Филипп Анрио; летом 1944 года его судьбу разделили еще 5000 человек; наконец, в недели, последовавшие за освобождением, различные «народные суды» и импровизированные военные трибуналы вынесли еще 1600 смертных приговоров; на самом деле речь шла о «внесудебной чистке», поскольку она выходила за законные рамки правосудия. Народные расправы постепенно прекратились только в начале осени 1944 года с официальным учреждением гражданских и военных судов. Последние вынесли 7055 смертных приговоров, из которых лишь 1700 были приведены в исполнение. Эта мрачная статистика свидетельствует о том, что до и во время освобождения жертв было гораздо больше, чем после него, что вносит существенные поправки в картину «кровавой чистки», омытой кровью страны, о которой напоминают ностальгирующие по Виши. Судебная чистка продлилась до 1948 года и затронула около 1 % населения Франции. В итоге 44 тысячи человек было приговорено к тюремному заключению, а еще 50 тысяч «люстрировано», то есть лишено гражданских прав.

Но этим чистка не ограничилась. Она нашла проявление в таких коллективных актах, как бритье наголо женщин, заподозренных в коллаборационизме. Число женщин, подвергшихся такому прилюдному издевательству, оценивается в 20 тысяч. Это наказание за «сексуальное сотрудничество» – как тогда говорили, «горизонтальное» – на самом деле было «сексуализированным наказанием за коллаборационизм» (Фабрис Виржили). Весьма примечательно, что проституток не трогали, в отличие от домохозяек. Чаще всего такие события происходили сразу после освобождения местности. Никаких письменных указаний не давалось. Стихийно, не раздумывая, обрушивались на женщин, чтобы искупить позор оккупации и компромиссы, к которым она вынуждала. Подобная практика вызывала отторжение у некоторых участников Сопротивления. В конце лета 1944 года в стихотворении «Кто захочет, поймет» Поль Элюар выразил сочувствие женщинам – искупительным жертвам. Эти стихи, напечатанные в декабре 1944 года в «Летр франсез», сопровождались простым пояснением: «В то время, чтобы не наказывать виновных, злость вымещали на девушках. Дошли до того, что брили их наголо».

Временное правительство Французской республики, сменившее 3 июня ФКНО и переехавшее в Париж 2 сентября, не замедлило прочно взять власть в свои руки. 12 сентября в своей речи в Шайо де Голль приветствовал НСС, но совет утратил реальные полномочия. То же относилось и к ФФИ, членам которых предложили вступить в регулярную армию. Патриотическое ополчение было распущено 28 сентября. В сентябре де Голль совершил турне по городам Франции, и парижская церемония повторилась в Лионе, Марселе, Тулузе, Бордо. Повсюду доносилось одно и то же послание: порядок должен быть восстановлен исключительно государством. Так и происходило повсюду, порой не без трений с местными участниками Сопротивления. По сути, союзники, признав Временное правительство Французской республики 23 октября, приняли свершившийся факт.

Но картина сильного государства, сменившего стушевавшееся Сопротивление, была бы однобокой, если не учесть ту роль, которую играли в то время участники последнего. Не всегда заметно они вносили свой вклад в восстановление республиканской законности, вдохновляясь теми ценностями, которые прежде вели их в бой. Ярким примером здесь служит деятельность Эмиля Терруана.

В Лионе Ив Фарж, вступив в должность регионального комиссара Республики 3 сентября в соответствии с постановлением Временного правительства Французской республики от 9 августа о восстановлении республиканской законности, сразу же принял решение об отмене антисемитских мер, действовавших с 1940 года. Оставалось определить конкретные шаги по выполнению этого решения. Уже 6 сентября Фарж назначил Эмиля Терруана управляющим имуществом Генерального комиссариата по еврейским вопросам региона Роны. Этот профессор общей физиологии медицинского факультета сразу же взялся за дело, приступив к изучению досье Комиссариата. Легальное присвоение собственности еврейских семей – именовавшееся при Виши «арианизацией» – достигало огромных масштабов.

Досье, составленные организацией, которой почивший в Бозе режим поручил искоренение «еврейской заразы», должны были помочь профессору Терруану возвратить евреям украденное у них имущество. Поскольку «арианизация» на деле означала ограбление, приобретатели чужого добра объявлялись просто «держателями», а не «собственниками». Проявив непреклонность, Терруан добился замечательных результатов: к декабрю 1944 года возвращение непроданной недвижимости и предприятий их прежним владельцам временной администрацией в регионе Рона – Альпы практически завершилось. По итогам этой деятельности в феврале 1945 года профессору было поручено возглавить Службу реституции имущества пострадавших от грабительских законов и мер при Министерстве финансов. Отныне, основываясь на своем лионском опыте, Эмиль Терруан руководил возвращением похищенного в национальном масштабе.

Почему же Ив Фарж возложил столь сложное дело на университетского преподавателя, не имевшего опыта в подобной области? Возможно, потому, что целиком ему доверял. При оккупации Терруан был активистом Национального движения против расизма и сотрудничал с его подпольным изданием «Фратерните» (Братство). Арестованный немцами в июне 1944-го и заключенный в тюрьму Монлюк, он вышел на свободу 24 августа, когда Лион был освобожден. Ив Фарж определенно хотел поручить трудную задачу восстановления законности испытанному участнику Сопротивления. Возвращение имущества, отнятого у евреев, должно было стать делом не чиновников, искушенных в финансах, а людей доброй воли, которыми двигала верность республиканским ценностям.

В № 35 от 14 июля 1944 года газета «Франтирёр» так обосновывала подобный взгляд:

Франция… тем более не допустит, чтобы задачу переустройства страны поручили «порядочным людям», то есть «именитым», крупным буржуа, членам Государственного совета, финансовым инспекторам, сотрудникам Счетной палаты и Академии моральных наук, дипломированным политологам… Мы предпочитаем людей, окончивших не факультет политологии, а школу маки. Мы не допустим, чтобы Сопротивление в последний момент скромно ушло в тень, страдая комплексом неполноценности. Мы не допустим, чтобы оно уступило командные рычаги этим «порядочным людям», которые, вчера еще будучи вишистами, сочли за благо заделаться голлистами, как только англичане вступили в Кан[225].

В целом восторги освобождения быстро уступили место трудностям момента. Необходимость продолжения войны, восстановление государственности, начало чистки, суровая зима 1944/1945 года, продолжение и усугубление нехватки продовольствия вскоре охладили энтузиазм лета 1944-го. К этой мрачной картине добавился шок при встрече с возвращавшимися из концлагерей, при осознании всей жестокости лагерной вселенной. Разумеется, для их приема были созданы специальные организации, но они с трудом справлялись с огромным людским потоком: военнопленными, работниками, угнанными в Германию или уехавшими туда добровольно, узниками лагерей. Возвращение последних оказалось сопряжено с бо́льшими трудностями, чем ожидалось, из-за их крайней слабости, а порой невозможности отыскать их родных. Совет по социальной работе организаций Сопротивления реквизировал для них гостиницу «Лютеция» в Париже. В зависимости от состояния здоровья, вернувшиеся из депортации проводили там несколько часов или дней. Самых ослабленных госпитализировали, а затем отправляли в дома отдыха и санатории.

Им, как и всей стране, предстояло долгое выздоровление. Целая пропасть разделяла крах 1940 года и воскрешение после освобождения и возвращения Франции в ряды держав-победительниц. И генерал де Голль, и все участники Сопротивления способствовали этому возрождению. Оно разрешает вопрос о значении упорной борьбы, которую неустанно вело подполье.

Невозможная память?

Эта почтовая марка, выпущенная в октябре 2015 года, посвящена Лоре Дибольд, в девичестве Мучлер. Ни ее имя, ни даты жизни, ни вроде бы форменный жакет не дают никакой подсказки, чтобы понять причину, почему эта неизвестная была увековечена по случаю пятидесятой годовщины со дня смерти. Единственное указание – орден Освобождения, размещенный на погрудном портрете явно выше, чем полагается. Чтобы догадаться, кто изображен на марке, нужно еще суметь разобраться, чем наградили эту женщину… Что не так просто. Ромен Гари, сам кавалер ордена Освобождения, уже в 1960 году писал в «Обещании на рассвете»:

Часто, судя по вопросам, я без удивления замечаю, как редки те, кто знает, что такое крест «За Освобождение» и что означает этот бант. Это даже и хорошо. В наше время, когда почти все забыто и опошлено, пусть уж лучше невежество сохранит и оградит память, верность и дружбу[226].

Почтовая марка с портретом Лоры Дибольд-Мучлер, гравированная миниатюра Луи Бурсье, сделанная по фотографии из досье награжденных орденом Освобождения. Марка выпущена 16 октября 2015 г.

Кто же такая Лора Дибольд? Сотрудница Жана Мулена, работавшая с ним постоянно с августа 1942 года и получавшая 1200 франков в месяц, печатая на машинке его письма и доклады. В сентябре 1943 года ее арестовали и отправили сначала в Шмирек, затем в Берлин, Равенсбрюк и Бухенвальд. Ее наградили орденом Освобождения в ноябре 1944 года, когда она считалась без вести пропавшей в Германии. Оттуда Лора Дибольд возвратилась крайне истощенной и затем вела скромную жизнь, работая одно время в спецслужбах, а затем в Лионе в качестве секретаря и библиотекаря. Она умерла в 1965 году, через 20 лет после освобождения.

Эта памятная марка, предназначенная для письма весом до 20 г и выпущенная тиражом более миллиона экземпляров, еще ярче подчеркивает странный факт: помимо серий, посвященных «героям Сопротивления» и выходивших в 1957–1961 годах, почта весьма сдержанно чтила память мужчин и женщин подполья. На самом деле это отражает явление гораздо более значительное: вопреки тому, что нередко думают, говорят и пишут, память о Сопротивлении с трудом находит место во Франции после освобождения.

Миф о «сопротивленчестве»

Действительно, вроде бы незначительный пример единичной марки, посвященной Лоре Дибольд, вступает в явное противоречие с господствующими в общественном мнении представлениями, которые попытался объяснить Анри Руссо в книге «Синдром Виши», вышедшей в 1987 году. В ней историк выдвигает понятие «сопротивленчества», которое определяет следующим образом:

Во-первых, маргинализация всего, что связано с режимом Виши, и систематическое преуменьшение его влияния на французское общество, в том числе его самых негативных аспектов; во-вторых, конструирование некого объекта памяти, «Сопротивления», далеко превосходящего алгебраическую сумму деятельности активного меньшинства, которое представляло собой подполье, – объекта, связанного с почитанием определенных мест, а главное, прочно укоренившегося в сознании идеологических групп, таких как голлисты и коммунисты; в-третьих, отождествление такого «Сопротивления» со всей нацией, что, в частности, характерно для голлистского сопротивленчества.

Из этого следует, что одним из способов преуменьшить значение вишистского режима и его влияния на французское общество стало возвеличивание Сопротивления, представляемого в той или иной мере как дело всех и каждого. Но если о Виши действительно долгое время предпочитали по возможности не вспоминать, относились к режиму со снисхождением и даже приукрашивали его реалии, то место Сопротивления в памяти общества о годах оккупации отнюдь не столь однозначно, как предполагает использование всеобъемлющего понятия «сопротивленчества». На самом деле память о Сопротивлении с трудом прокладывала себе путь в послевоенной Франции.

Не то чтобы ему не оказывали честь: при IV и V Республиках[227] власти официально славили его, а основные политические силы – прежде всего голлисты, коммунисты и социалисты – поднимали на щит, тогда как другим идейным течениям было труднее объявлять себя его наследниками. Начиная с первой серии марок в честь «героев Сопротивления», выпущенной в 1957 году, и до перезахоронения в Пантеоне[228] в мае 2015 года Пьера Броссолета, Женевьевы де Голль, Жермены Тийон и Жана Зея, Сопротивлению эпизодически воздавали громкие почести. Но из этого отнюдь не следует, что власти неизменно чтят его память.

Впрочем, Сопротивление нередко выдвигалось в качестве морально-этического образца. Но повсеместное вроде бы распространение такого понимания вовсе не означает, что в коллективной памяти оно когда-либо воспринималось как общее дело. Никогда французы не верили в то, что все население страны и даже его большинство участвовало в Сопротивлении: хотя невозможно заглянуть людям в сердца и души, ряд признаков – в частности, нашедших отражение в литературе и кинематографе, – напротив, указывает на то, что вопрос о личном и коллективном поведении во время оккупации до сих пор беспокоит их. Сопротивление вызывает интерес и завораживает потому, что за всеми размышлениями о нем подспудно, но неотступно кроется вопрос, на который, не имея подобного опыта, невозможно ответить: «А как бы поступил я?» Именно об этом рассуждал Пьер Байяр в своем эссе «Кем бы я стал: подпольщиком или палачом?», вышедшем в издательстве «Минюи» в 2013 году. Если бы все так или иначе участвовали в Сопротивлении в 1940–1944 годах, вопрос оказался бы беспредметен. Каждый интуитивно сознает, что оно было делом отважного меньшинства, и именно поэтому проблема эта до сих пор так сильно волнует людей.

Кроме того, то, что можно назвать наследием Сопротивления, по крайней мере в политическом плане, было быстро промотано или разрушено, хотя на протяжении многих лет его ставили в пример самые различные деятели и движения. Достаточно вспомнить войну в Алжире, которая вызвала острый конфликт между бывшими товарищами по подполью или братьями по оружию из «Свободной Франции». Приведем лишь два примера. В Алжире генерал Массю, командовавший 1-й парашютно-десантной дивизией, использовал в борьбе с Фронтом национального освобождения любые средства, в том числе пытки и бессудные казни. Против этого выступил его непосредственный подчиненный, генерал Пари де Боллардьер. 8 марта 1957 года между военачальниками состоялось бурное объяснение, которому Пари положил конец, заявив: «Я презираю то, что ты делаешь!» Так произошел разрыв между двумя кавалерами ордена Освобождения, награжденными им в 1941 году. Такая же пропасть разделила Жоржа Бидо и генерала де Голля. Бидо был представлен к высшей награде Сопротивления 27 августа 1944 года, но в итоге получил орден из рук генерала лишь 12 сентября 1959-го, что было знаком высокого уважения. Четыре дня спустя, 16 сентября, де Голль решил изменить свою политику в отношении Алжира, выступив за самоопределение бывшей колонии Франции. 19-го Бидо оказался в числе основателей Объединения за французский Алжир. Он перешел в решительную оппозицию президенту Республики и даже участвовал в Секретной вооруженной организации[229]. Круг замкнулся в 1962 году, когда Бидо стал председателем Национального совета сопротивления[230], призванного бороться против независимости Алжира. Очевидно, что память о совместной борьбе за освобождение не смогла примирить ее бывших участников.

Подпольщики не только могли не соглашаться друг с другом по текущим вопросам, но и с трудом интегрировались в послевоенное общество, и это имело глубинную причину: память о Сопротивлении оказалась крайне неудобной. По сути, его участники столкнулись с неразрешимым противоречием: либо, подчеркивая то, что отличало их от большинства, они маргинализировались бы, служа живым укором тем, кто в массе своей вел себя иначе, либо стали бы подыгрывать идее о всеобщем и единодушном Сопротивлении и утратили собственную идентичность.

Живучее представление о том, что в коллективной памяти Сопротивление отождествляется со всей нацией, поддерживается тремя основными факторами: официальными чествованиями и политическим дискурсом, кинематографом и историческими трудами. Рассмотрим подробнее каждый из этих векторов мемориализации, а затем обратимся к другим, что, возможно, позволит нам лучше осмыслить неоднозначность и многослойность памяти о Сопротивлении.

Со стороны государства

На официальных памятных мероприятиях Сопротивление представало делом элиты, в том смысле, который имел в виду писавший о нем историк Морис Агюлон:

Подпольщиков было немного. Это закономерно, и нельзя сравнивать незначительное меньшинство бойцов 40-х с массой солдат 1914–1918 годов, что выглядело бы нелепо и несправедливо. Во время Первой мировой войны, в которую страна вступила официально и боевые действия велись регулярной армией, для взрослого мужчины было нормальным отправиться на фронт, а дезертирство являло собой исключение и, с определенной точки зрения, требовало мужества. Во Второй мировой войне, наоборот, участие в борьбе воспринималось необычным и предосудительным, то есть представляло собой добровольный акт, мятежный и опасный.

То обстоятельство, что Сопротивление было делом меньшинства, элиты, возможно, объясняет его включение в более широкий контекст, на фоне которого оно оказывалось не столь заметным. Уже в 1945 году на холме Валерьен в Сюрене[231] генерал де Голль решил воздвигнуть памятник всем бойцам, погибшим во Второй мировой. 11 ноября во временной крипте были захоронены останки 15 человек, участвовавших в войне в различном качестве и на разных ее этапах. При IV Республике проект не получил завершения: генерал де Голль перешел из власти в оппозицию и критиковал политику правительств, которые, со своей стороны, всячески старались как можно меньше подчеркивать его прежние заслуги. Возвратившись во власть в 1958 году[232], он довел дело до конца и 18 июня 1960 года торжественно открыл мемориал «Сражающейся Франции». На самом деле это был памятник всем павшим в 1939–1945 годах: из 16 человек, захороненных под ним (шестнадцатый – в 1952 году), 4 были подпольщиками (из них 2 женщины), а 12 – солдатами различных родов войск (североафриканского батальона, полков марокканских, тунисских, сенегальских стрелков, индокитайской гвардии, эскадрильи истребителей и др.). Таким образом, почтив память бойцов Сопротивления, ее растворили в памяти обо всех павших в войне.

Ибо вспоминать о подполье открыто и всем было непросто. Самые громкие памятные торжества происходили исключительно в узком кругу. Что парадоксальным образом продемонстрировало перенесение праха Жана Мулена в Пантеон 19 декабря 1964 года. Эту церемонию всегда представляют апогеем сопротивленчества в деголлевской Франции, притом что телевидение, находившееся под строгим контролем властей, вело ее прямую трансляцию. Использование определенного прочтения истории в политических целях не подлежит сомнению; создавалось впечатление мероприятия для своих, которое могло видеть огромное число людей как на месте, так и по телевизору. Иными словами, оборотной стороной декора стало послание, внятное лишь меньшинству, объединенному общим опытом. Это нашло проявление и в организации торжеств: прибыв на площадь Пантеона, де Голль, единственный Великий магистр ордена Освобождения, салютовал катафалку; его сопровождали министры Пьер Месмер, Жан Сентени и Андре Мальро, также при орденах. Единственное исключение составлял Жорж Помпиду, присутствовавший на церемонии в качестве премьер-министра. На трибуне были расставлены кресла, но все слушали речи стоя, по примеру главы государства: представителям конституционных властей, которые собрались в полном составе, оставалось лишь ему последовать. Так правящая элита демонстрировала уважение элите иной, незначительному меньшинству, участвовавшему в Сопротивлении внутри страны и за ее пределами. Удивительно и содержание надгробной речи Мальро: из всей биографии Мулена оратор рассказал лишь о периоде после 1 января 1942 года и до смерти героя под пыткой. Мальро ограничился главным. А главным для него был «народ теней, который этот человек вдохновлял, олицетворял собой и который теперь тоже здесь – безмолвный почетный караул у его мертвого тела».

Речь эта была по сути глубоко правдива, притом что какие-то подробности в ней не всегда отличались точностью, а порой и вовсе представляли собой поучительные истории, подобные тем, что в средневековых житиях ставили целью подчеркнуть исключительность облика их героев (Жан Мулен, перерезающий горло бритвой или рисующий карикатуру на своего мучителя). Разумеется, прозвучали в выступлении и похвалы вождю «Сражающейся Франции», ставшему президентом Республики. Но также – высшее утверждение легендарного характера Сопротивления. Лишь сами подпольщики могли действительно понять ее глубинный посыл. И недаром, как и в других своих речах, посвященных Сопротивлению, Мальро говорил о «16 миллионах детей», родившихся после 1942 года, которые, не будь этой церемонии, и не узнали бы имени Жана Мулена. Красной нитью речь Мальро пронизывает отчаянное желание передать невозможное, по крайней мере попытаться. Отсюда эпический тон, избранный оратором, и стремление приветствовать в лице «вождя Сопротивления» окружающий его народ теней.

Многие участники подполья писали о том, что было близко и понятно лишь им. Так, Владимир Янкелевич в 1964 году вспоминал о Сопротивлении в университетской среде, и к его словам примешивались гнев и горечь из-за того, как, по его мнению, обращались с памятью о подполье: «В тот день, когда Петена перезахоронят в Дуомоне[233], останется лишь сбросить в общую могилу останки студентов и преподавателей, покоящихся в крипте Сорбонны». Забвение и неблагодарность, проявленная, по мнению Янкелевича, к участникам Сопротивления, особенно погибшим, заставили философа, прекрасно владевшего словом, прийти к печальному выводу: «Завтра Сопротивлению придется оправдываться за то, что оно сопротивлялось».

Политический дискурс, нередко связанный с официальными чествованиями, также был далеко не однозначным. Компартия благодаря своему эффективному пропагандистскому аппарату сразу стала выдвигать на передний план коммунистическое сопротивление, превознося собственных героев и героинь. Генерал де Голль, со своей стороны, воздавал должное подпольщикам и свободным французам, подчеркивая малочисленность этой героической когорты. Об этом свидетельствует его речь, произнесенная 14 октября 1944 года, которая приводится в школьном учебнике под заголовком «Де Голль – вождь нации подпольщиков», в то время как генерал утверждал в ней прямо противоположное:

Но, кроме горстки тех жалких и недостойных, над которыми государство вершит и будет вершить правосудие, подавляющее большинство из нас было и остается честными французами. Правда, многие могли ошибаться. <…> Правда, некоторые могли поддаться иллюзиям и унынию, когда беда и ложь захлестнули нашу страну. Правда и то, что даже среди тех, кто храбро пошел против врага, были разные степени заслуг, и нация должна признать лучших из своих детей, поставив их руководить собой и взяв их за образец[234].

В том же духе генерал де Голль высказался в своем письме 9 мая 1948 года, опубликованном в факсимильном воспроизведении в ежегоднике награжденных участников французского Сопротивления за 1953 год: «Победа была одержана. Франция была спасена. И пусть теперь уходит время, наступает забвение, бушуют страсти! Мы выполнили свой долг».

Таким образом, у каждого идейного течения имелись свои знаковые фигуры, которые не допускалось ставить на одну доску. Вплоть до вступления на пост президента страны Николя Саркози, который решил признать их всех без различий, разные силы чтили прежде всего собственных героев: одни – полковника Фабьена, другие – Жана Мулена, третьи – д’Эстьена д’Орва и пр. Их памяти не пересекались, даже если Луи Арагон в своем стихотворении «Роза и резеда», опубликованном в 1943 году, утверждал обратное, говоря, что «и тот, кто верил в небо, и тот, который в него не верил»[235] соединены общим уделом.

К тому же дискурс политических лидеров был вовсе не так прост, как может показаться. В знаменитом выступлении генерала де Голля 25 августа 1944 года в парижской ратуше («Париж! Поруганный, израненный, многострадальный, но свободный Париж! Париж! Париж, сам завоевавший свою свободу…») нередко видят заложение основ сопротивленческого мифа. Но при этом не учитывается то, что де Голль говорил о неделе парижского восстания, имевшего решающее стратегическое значение для легитимности Временного правительства; его слова неприменимы к годам оккупации. Речь следует рассматривать в контексте особой атмосферы освобождения. В 1973 году политолог Стенли Хоффман, который вынужден был вместе со своей матерью скрываться все время оккупации, внес существенные коррективы в широко распространенное упрощенное прочтение этой речи:

Величественная деголлевская метафора нации, которая преодолевает изначальную слабость, изгоняет своих демонов, подымается и вносит вклад в окончательную победу, бесспорно, льстит многим французам, преуменьшая сомнения и колебания первых лет, оппортунизм и жестокости, запятнавшие этот подъем. Но по сути она верна. Тот, кто не жил в одном из городов или сел Франции в недели, непосредственно предшествующие освобождению и последовавшие за ним, не знает, какое это счастье – остаться в живых после невыразимых испытаний, разделить радость с теми, кто также прошел через них, гордиться своими товарищами.

В остальном же в политической жизни тех лет нашлось место не всем, кто вышел из подполья: НСС тихо прекратил существование в 1945 году. Впрочем, решения де Голля исходили из весьма элитаристского видения Сопротивления. Список награжденных орденом Освобождения был закрыт 21 января 1946 года и включал всего 1036 человек. Что до медали Сопротивления, ее вручили примерно 60 тысячам.

Утаенная память

Почтовые марки тем более не подтверждают представление о том, что мемориализации Сопротивления неизменно придавалось большое значение. Однако они – важный инструмент, с помощью которого власть формирует память, выпуская массовую продукцию, доступную каждому. Наряду со стандартными марками, на которых изображены символы существующих режимов (республик, империи, вишистского Французского государства[236]), печатаются и коммеморативные, при помощи которых государство проводит свою символическую политику. Они посвящаются знаменитым мужчинам и женщинам, историческим событиям, населенным пунктам и территориям, техническим достижениям, произведениям искусства и пр.

Хотя в 1945 году вышло пять почтовых марок на тему «освобождений», первая марка, посвященная Сопротивлению, увидела свет лишь в ноябре 1947 года: на ней изображен одинокий мужчина, босой, в разорванной одежде, которому один солдат вермахта связывает руки, а другой приставил к груди штык. И ничего больше до 1957 года, когда была выпущена первая серия «героев Сопротивления». На этих марках изображены кавалеры ордена Освобождения Пьер Броссолет, Оноре д’Эстьен д’Орв, Жан Мулен, инженер связи Робер Келлер, погибший в Берген-Бельзене 14 апреля 1945 года, и Жан-Батист Леба, министр Народного фронта, издававший в 1940 году газету «Омм либр» и умерший в лагере Зонненбург в марте 1944-го.

Эжен Тома, социалист, занимавший пост министра связи с февраля 1956-го до января 1959 года, инициировал выпуск этой серии, поскольку его глубоко огорчало то, что о Сопротивлении начали забывать. Он принял решение безотносительно к голлистскому и коммунистическому дискурсу, к которому нередко сводятся публичные проявления памяти о Сопротивлении. В первом выпуске не было ни одного коммуниста – Эжен Тома принципиально решил посвятить ее только подпольщикам, вступившим в борьбу в 1940 году… Серия продолжила выходить в 1958–1961 годах, но коммунисты по-прежнему не фигурировали среди «героев». Отметим, что выпуск ее прекратился в 1961 году, когда голлистское сопротивленчество достигло апогея.

Эжен Тома, став председателем Национального союза ассоциаций депортированных и семей пропавших без вести (UNADIF), настаивал на продолжении выпуска серии. Но министр Морис-Бокановский, бывший боец СФС и кавалер ордена Освобождения, ответил, что члены консультативной комиссии по почтовым маркам встали перед слишком сложным выбором, когда им пришлось решать, кого еще увековечить в серии. Министр предложил выпустить марки, посвященные местам, связанным с Сопротивлением. Действительно, в 1962 году вышли три марки с изображением мемориала «Сражающейся Франции» на холме Валерьен, памятника «Свободной Франции» на северном берегу острова Сен и плато Веркор. К 20-й годовщине освобождения страны, 21 марта 1964 года, была выпущена марка, изображавшая статую, установленную в Люксембургском саду в «память о подполье». Она стала последней почтовой миниатюрой, вышедшей в десятилетие правления де Голля[237], на которой фигурировало слово «Сопротивление». Таким образом, память о подпольной борьбе приживалась плохо, несмотря на усилия не только государства, но и множества других людей.

Отголоски в памяти

В кинематографе героизация Сопротивления продолжалась недолго. В 1946 году Рене Клеман снял два фильма, полностью укладывавшихся в сопротивленческую парадигму первых послевоенных лет. «Битва на рельсах», посвященная борьбе железнодорожников, имела большой успех и стала лауреатом первого Каннского фестиваля. В «Благонадежном папаше» рассказывается история простого француза, который как будто хорошо устраивается при оккупации, но в финале оказывается руководителем подпольной организации: в картине проводится мысль о том, что каждый француз может втайне участвовать в подполье. В действительности эта лента предвещала «конец патетики – свидетельство того, что воодушевление первых месяцев начинало опадать словно воздушный пирог» (Сильвия Лендеперг). С 1946-го до 1958 года художественное кино больше не показывало массового героического Сопротивления и стало подчеркивать, что оно было уделом немногих. Так, в фильме «Мари-Октябрь» режиссера Жюльена Дювивье рассказывается о встрече участников сети, руководитель которой был арестован и убит в результате предательства; они пытаются найти изменника – им оказывается один из них. Все действие, вплоть до развязки, происходит в узком кругу: расследование, разоблачение и, наконец, наказание предателя – дело не властей, а немногих членов организации. Таким образом, в картине Сопротивление показано как опыт, по существу, личный. То же самое верно и в отношении фильма «Приговоренный к смерти бежал», снятого Робером Брессоном в 1956 году. Используя минимум изобразительных средств, «Мессу до минор» Моцарта в качестве саундтрека, аскетические декорации, закадровый голос, режиссер раскрывает Сопротивление как внутренний духовный выбор, который человек делает сам, как нравственный опыт, одинокий, особый путь. Фильм чужд патетики, в нем нет и намека на широко распространенные представления о массовом характере движения. В той же тональности снята и «Армия теней» Жан-Пьера Мельвиля, вышедшая на экраны в 1969 году, когда, казалось бы, голлистсткое сопротивленчество переживало расцвет. В ленте, как и в книге Жозефа Кесселя, опубликованной двадцатью шестью годами ранее, показана жизнь и деятельность маленькой группы подпольщиков. В целом фильмов, посвященных Сопротивлению stricto sensu[238], совсем немного, и их, за исключением самых ранних, нельзя отнести к героическим эпопеям. Впоследствии, с обращением к пародийной тональности в картине «Папочка вступил в Сопротивление» (1983) или к образу лжеца, придумавшего себе биографию подпольщика, в «Очень скромном герое» (1996), кинематограф еще больше отдалился от представлений о Сопротивлении как о великом всенародном деле.

А какова ситуация с историческими исследованиями? Необходимо напомнить, что в 1944-м и в последующие годы участники подпольной борьбы опасались, как бы пережитый ими опыт не остался втуне, ибо им нелегко было найти верные слова, чтобы сделать его понятным другим. Об этом писал Альбер Камю в редакционной статье в «Комба» 27 октября 1944 года:

Вчера нам непросто было писать о Рене Лейно. Те, кто прочтет в углу газетной полосы заметку о том, что журналист-подпольщик, носивший это имя, был расстрелян немцами, не придадут особого значения тому, что стало для нас ужасным, жестоким известием. И все же мы должны говорить о нем. Мы должны говорить о нем, чтобы память о Сопротивлении сохранилась, не у нации, которая может оказаться забывчивой, а в отдельных сердцах, чутких к человечности.

Те из подпольщиков, кто решил взять на себя задачу историков, быстро осознали, как трудно найти необходимые источники. Это обусловило создание в 1944–1945 годах связанных с исполнительной властью комиссий по исследованию времен оккупации, массовый сбор устных свидетельств, который велся в основном в 1945–1947 годах, и учреждение в 1951 году Комитета по истории Второй мировой войны[239] во главе с Люсьеном Февром, профессором Коллеж де Франс, основавшим в 1929 году журнал «Анналы» вместе с Марком Блоком. Фактически же Комитетом руководил Анри Мишель, профессиональный историк и бывший участник Сопротивления в департаменте Вар. Комитет готовил публикацию исторических исследований в издательстве «Университетская пресса Франции» (PUF) в серии «Дух Сопротивления», редакторами которой выступали Анри Мишель и Даниэль Майер, один из лидеров социалистического подполья и видный политический деятель IV Республики. Все вышедшие в ней работы, написанные бывшими участниками Сопротивления, серьезны и достойны доверия, учитывая закрытость архивов в то время и глубокий раскол во мнениях, вызванный холодной войной. Из них отнюдь не следует, что французы единодушно или даже массово участвовали в Сопротивлении.

На самом деле, и это следует подчеркнуть, память о Сопротивлении всегда находилась в поиске верной тональности и боролась за то, чтобы его голос был услышан, как свидетельствуют воспоминания самих его участников. Уже в 1945 году они описывали Сопротивление как особый мир, подпольное сообщество внутри общества в целом. Так, Филипп Вианне, лидер движения северной зоны «Защита Франции», опубликовал в начале 1945 года под своим боевым псевдонимом Индомитус[240] небольшую книжку «Мы – мятежники», которая начиналась такими словами:

Кто вы? – спрашивает Нация у людей Сопротивления. <…> Кто мы? Мы – мятежники. Но, французы, мы хотим, чтобы вы поняли этих мятежников, полюбили их и последовали за ними. Из этой книги вы узнаете, кем мы были и кем стремились стать. Французы, судить вам. Это не только ваше право, но и обязанность. И хотелось бы, чтобы здесь вы нашли то, что поможет вам составить свое мнение. Французы, выслушайте мятежников.

В последующие годы все большее распространение получало представление о том, что о Сопротивлении не только забывают, но даже глумятся над ним и отрицают его. После первых многочисленных публикаций в 1945–1947 годах работы о нем стали выходить все реже. Даниэль Бенедит был помощником Вариана Фрая, руководителя организации, действовавшей в Марселе и помогавшей эмигрировать людям, которым угрожала опасность. Оба они отказались издавать написанные ими воспоминания[241]. 30 апреля 1946 года Бенедит писал Фраю:

Сразу после освобождения вышло множество книг о Сопротивлении, маки, войне, концлагерях и пр. Поначалу они разлетались как горячие пирожки, но со временем интерес публики угас. Она «наелась» всех этих историй и теперь предпочитает вновь погрузиться в любовные романы и детективы.

Об угасании интереса к Сопротивлению писал и Жан Кассу в своей книге 1953 года «Короткая память», проникнутой гневом и разочарованием – как и работы Жоржа Кангийема о его товарище Жане Кавайесе или Владимира Янкелевича. В этих трудах нашло выражение чувство непонимания и негодования при столкновении с недооценкой и даже отрицанием Сопротивления. Спустя десять лет после войны Кассу и Янкелевич признавали: «Что-то произошло».

Не всегда обращают внимание на тот факт, что многие подпольщики замкнулись в молчании, не желая рассказывать о своем боевом опыте. Об этом свидетельствует письмо, написанное в 1950 году Анри Френе, лидером движения «Борьба», полковнику Пасси, который, собираясь опубликовать продолжение своих воспоминаний, передал ему рукопись с просьбой внести замечания, которые тот посчитает нужным сделать. Отклонив предложение, Френе обосновал это тем, что речь для него идет о вещах глубоко личных:

И потом, Сопротивление, подлинное, первых лет, которое знали немногие, для меня словно потаенный сад, куда порой я захожу в одиночестве. Пусть на меня не будут в обиде за нежелание впускать туда праздную толпу. Мне не хочется, чтобы его оскверняли.

Молчали многие подпольщики, хотя не всегда объясняли причины. Так, Эдуард Перруа, известный историк-медиевист, профессор Лилльского университета, награжденный медалью Сопротивления, придавал этой истории такое значение, что на время взял паузу в своей университетской карьере, чтобы работать в Комиссии по истории оккупации и освобождения Франции. Она была создана в октябре 1944 года с целью сохранить следы подпольной деятельности и собрать свидетельства ее участников. Однако единственное краткое указание на его работу в Сопротивлении и то, насколько она была важна для него, можно обнаружить лишь в предисловии к его «Столетней войне», вышедшей в 1945 году:

Бо́льшая часть этой книги написана на одном дыхании зимой 1943/1944 года, в редкие часы досуга, которые оставляла автору захватывающая игра в прятки с гестапо. То была бесприютная, но прекрасная жизнь, о которой уже сожалеют те, кто жил и действовал в подполье. Внезапно оказавшись вне закона, вырванным из привычного окружения студентов и книг, при столкновении с суровой действительностью как будто лучше понимаешь прошлое, которому, однако, посвящены лучшие годы жизни.

Книге предпослано посвящение тем, кто только и мог разгадать его смысл:

Дядюшке Жоржу,

Сиру,

Кристине,

в память о временах подполья.

Если эту последнюю было трудно донести до других и порой она оберегала свои тайны, то официальное признание заслуг участников Сопротивления также нередко сталкивалось с серьезными препятствиями.

Подсчет и подтверждение: невыполнимая задача

После освобождения начался сложный административный процесс подтверждения участия людей в Сопротивлении, призванный официально удостоверить его. Реалии подполья с трудом вписывались в правовые рамки, и все же предпринимались немалые усилия по составлению списков подлинных участников Сопротивления, чтобы позволить выжившим или их наследникам добиться признания заслуг (своих или заслуг родственников), дающих право на пенсии, награды и почетные звания. После освобождения было учреждено пять различных категорий: члены сетей, которых отнесли к СФС; активисты движений (Сопротивление на территории Франции); собственно бойцы СФС; бойцы ФФИ; сосланные и интернированные подпольщики.

Каждой из этих категорий занималась особая Национальная комиссия. Вначале был установлен крайний срок для подачи документов – 7 декабря 1949 года. Но быстро выяснилось, что этого времени недостаточно ввиду многообразия различных дел и сложностей с получением достоверной информации. Объединения бывших подпольщиков, со своей стороны, постоянно требовали от государства продлить этот срок. В конце концов процесс подтверждения не ограничился первыми послевоенными годами, как предусматривалось изначально, а продлился несколько десятилетий. В итоге было документально зафиксировано существование 268 сетей и 44 движений. Собранные 608 275 личных дел сегодня доступны для исследователей в Исторической службе обороны[242]. Но эта превосходно классифицированная документация на самом деле оставляет больше вопросов, чем предлагает ответов.

Так, можно было бы предположить, что методы, использованные при инвентаризации (поименные списки, личные дела и пр.), позволят точно определить численность организаций. Разве для того, чтобы подтвердить, признать и наградить, не следует прежде произвести подсчет?

Однако такой чисто счетоводческий подход, даже если предположить, что он действительно помогает понять масштабы Сопротивления, вызывает вопрос по существу. Как сделать видимым то, что по определению было тайным? Признание достоверным того или иного события и его официальная оценка должны опираться на подробные доказательства и точную датировку. Но Сопротивление не документировало свою деятельность, и установить точные даты, связанные с его историей, не всегда возможно. Так что эти досье, полные ценной информации, представляют собой не вполне достоверный корпус источников, которые следует использовать с осторожностью.

Читая личные дела, подтверждающие участие в Сопротивлении, можно оценить несоответствие между реально пережитым и административной терминологией. Яркой иллюстрацией здесь служит справка об участии в СФС Аньес Эмбер, выданная в апреле 1956 года:

Мадам Аньес Эмбер, р. 12.10.1894 г., подписала договор о вступлении в организацию в соответствии с постановлением № 366 от 25 июля 1942 г. Сеть: Музей человека. Арестована 15.4.1941 г. Освобождена 12.6.1945 г. Служила в качестве агента П2 начиная с 1.8.1940 по 12.6.1945 в качестве ответственного за поручения 2-го разряда. Соответствующее звание, присвоенное Национальной комиссией: лейтенант (на срок исполнения обязанностей).

Бесспорная участница Сопротивления с самого его зарождения, Аньес Эмбер определенно не подписывала никакого «договора», тем более «в соответствии» с каким-либо постановлением. Да и как бы она сумела сделать это в 1940-м, если постановление было принято в 1942 году? С другой стороны, категория «агента П2» (постоянный агент на жалованье) не имела никакого смысла в оккупированной зоне в 1940–1941 годах: до самого своего ареста в апреле 1941 года Аньес Эмбер не получила ни гроша за свою подпольную деятельность. Наконец, выражение «ответственный за поручения» также ни о чем не говорит, поскольку она вступила в группу добровольно и никогда не подчинялась указаниям извне.

На самом деле военные, занятые подтверждением участия в Сопротивлении, столкнулись с невыполнимой задачей. Административные рамки, необходимые для признания заслуг, оказались совершенно несовместимыми с реалиями подполья, которые подразумевали многообразную работу, зачастую кратковременную, неофициальную и остающуюся в тайне.

Не углубляясь далее в область мемориализации, приходится признать, что пути и перепутья памяти о Сопротивлении оказались довольно хаотичны и сложны. По большому счету, она не стала преобладающей в послевоенной Франции. Разобраться в причинах этого попытался Жан Кассу в своей книге «Короткая память», поэтому предоставим ему слово, отметив то, как он использует местоимение «мы», применяя его исключительно к участникам Сопротивления:

И все же большинство испытывает некое неуловимое тягостное чувство; в коллективном сознании, совести французов остается рана; ощущение, что они вместе пережили нечто достойное сожаления, вместе пошли на пагубные жертвы, тяготеет над ними. Но эта ноющая рана – не наша. Мы были – не вместе с ними. И сегодня мы остаемся теми, кем были тогда.

Эпилог

Читатель поймет, что найти подходы к Сопротивлению непросто. Его постоянное стремление запутать следы, когда главным было действовать, а тайна становилась условием выживания, после победы привело к тому, что оно вновь отошло в мир теней. К подобной непрозрачности, обусловленной самой его природой, добавилось то обстоятельство, что обобщенное название «Сопротивление» объединяет совершенно различные явления. Работа в подполье при оккупации в Эльзасе или Мозеле подразумевала совсем иные реалии, чем деятельность в неоккупированной зоне. Начиная с лета 1942 года все участники Сопротивления теоретически встали под знамена «Сражающейся Франции». Но опыт подпольщиков, действовавших на территории страны, имел мало общего с борьбой свободных французов, открыто сражавшихся в составе воинских частей на отдаленных театрах военных действий. И те и другие прекрасно сознавали свое положение и имели основания гордиться собой.

Через 80 лет после завершения борьбы рассказы о ней опираются на отрывочные сведения, не отражающие всю палитру Сопротивления. Приходится признать, что речь идет об ускользающей реальности, которую невозможно постигнуть во всей полноте: работа историка состоит не в том, чтобы исчерпывающе осветить окутанное тайной прошлое, а в попытке предложить систему координат для его понимания, при этом неизбежно останутся белые пятна, возможно, навсегда. Как и при делении простых чисел, в историописании обязательно образуется «остаток», придающий нездешнюю, непостижимую красоту реалиям, которые ученый пытается осмыслить. По сути, именно об этом писал Карло Гинзбург: «Estraniamento[243], как мне представляется, может служить эффективным средством избежать риска, который подстерегает каждого из нас: считать факты установленными раз и навсегда».

Признание доли непостижимости в этой истории вовсе не означает отказа от попыток составить о ней представление. И под конец нашего рассказа нужно возвратиться к непростому вопросу, едва намеченному во Введении, – об определении понятия «Сопротивление». Мы сознательно решили рассмотреть его в заключении, а не в начале нашего труда. Как нам представляется, систематически излагая известные нам факты, мы предлагали те или иные элементы такого определения, которые, не заключая удивительно текучее явление в жесткие рамки, позволят представить его общую картину. И хотя мы сознательно избрали подобный импрессионистский подход, в том смысле, в каком это понятие используется в живописи, нужно признать, что после освобождения было выработано немало определений Сопротивления. Нам ближе всего то, которое предложил Пьер Лабори, несомненно, наиболее завершенное. Оно опирается на три основных постулата:

– добровольное участие: вовлечение в подрывную деятельность становится личным выбором того, кто вступает в борьбу, желая всеми силами и средствами нанести ущерб конкретному врагу – нацистской Германии, фашистской Италии, режиму Виши;

– осознание необходимости сопротивляться: оно невозможно без чувства служения общему делу, без трезвой оценки опасности и, как следствие, солидарности;

– необходимость выйти за рамки закона, поскольку подпольная борьба подразумевает разрыв с легальностью.

Сопротивление, определяемое таким образом, обретает этическое и практическое измерение и предъявляет его участникам высочайшие требования. В этом смысле, хотя оно немыслимо в сколько-нибудь долговременной перспективе без поддержки окружающего общества, оно является делом элиты, небольшого числа мужчин и женщин. Это обстоятельство зачастую подчеркивают, как будто оно может вызывать удивление, однако и в мирные времена, когда демократическая борьба ведется в легальном поле, доля участников общественных движений редко превышает 5 % населения. Сопротивление не представляло собой исключение.

Возможно, именно этим объясняется тот факт, что, едва лишь беда оккупации миновала, Сопротивление оказалось отодвинуто на задний план общей картины того периода. О чем говорит и использование специфических понятий для обозначения и, как следствие, характеристики периода 1940–1944 годов. После освобождения и вплоть до 1970-х годов обыкновенно употребляли термин «оккупация». Однако еще в 1947 году Жан Геенно в некотором роде застолбил другое название, озаглавив дневниковые записи 1940–1944 годов «Дневник темных лет». Но выражение «темные годы» тогда не получило хождения и в публикациях послевоенного времени встречается лишь эпизодически. В использовании понятия «оккупация» можно увидеть стремление подчеркнуть деятельность немецких захватчиков и тем самым преуменьшить роль французов в событиях. Возможно, для современников то обстоятельство, что Франция была оккупирована, оставалось основной характерной чертой этого периода.

Начиная с 1970-х годов, с обращением к памяти о Французском государстве и прежде всего его репрессивной, направленной на подавление свободы политике[244], утвердилось новое наименование – «Франция Виши» или просто «Виши». Начиная с 1990-х годов, хотя этот термин используется по-прежнему, получило распространение понятие «темные годы», в частности после выхода в 1995 году коллективной монографии «Франция в темные годы» под редакцией Жан-Пьера Азема и Франсуа Бедарида. Примечательно, что британский историк Джулиан Джексон в 2001 году озаглавил свой обзорный труд, посвященный этому периоду, «France: The Dark Years, 1940–1944» («Франция: Темные годы, 1940–1944»). Однако его французский перевод вышел под заголовком «Франция при оккупации» – возможно, потому, что книга со схожим названием уже существовала; но интересно отметить, что понятие «оккупация» воспринималось как альтернативное и всякому было понятно, о чем идет речь.

Постепенно для характеристики этого периода стали подчеркивать его самые мрачные аспекты. В 1947 году Геенно, однако, употреблял выражение «темные годы» с осторожностью:

Этот дневник при чтении кажется мрачным, слишком мрачным. <…> Особенно же омрачает общее впечатление, и нужно предупредить об этом читателя, то, что я не мог высказать все. Такое было время, такой гнет тяготел над нами: мы даже не вправе были иметь свои тайны. Но, как ни осмотрительно я вел этот дневник, мне приходилось прятать целые его страницы, едва они были написаны. <…> Подобная осмотрительность искажает его тональность. В нем не найти того, что среди позора и невзгод придавало нам силы жить. Франция не была так печальна. Она не погрузилась в собственные беды. Мы терпели, но держались. Мне хотелось бы, чтобы читатель ощутил на этих страницах дуновение надежды, такое, какое порою украдкой освежало улицы Парижа. <…> Безмолвное, потаенное, сдерживаемое и все же жаркое дыхание жизни Франции в эти годы проявлялось с замечательным лукавством. Этот дневник дает слишком слабое представление о той смекалке, которая нас спасла.

Когда в 1990-е годы понятие «темные годы» обрело «право гражданства», оно стало обозначать не столько общую атмосферу периода житейских трудностей, сколько черную пору коллаборационизма. В этом общем представлении Сопротивление свелось к своей истинной роли. Оно никогда не объединяло массы французов, и потому его скромное место само по себе не удивительно. И все же его значение важнее: когда прошлое рисуют в серых тонах, утверждают, что Сопротивление на самом деле представляло собой лишь незначительное меньшинство без социальной базы, подробно описывают будничные проявления малодушия, из которых соткана была жизнь в стране в 1940–1944 годах, – все это словно в зеркале отражает сомнения и разочарования, терзающие наше современное общество.

И все-таки наряду с тем, что обыкновенно обозначают понятием «Виши», вопреки ему были и «счастливые дни» программы НСС, словно видение желанного будущего в просвете среди туч; было и то, что Жак Бинген после восьми месяцев изматывающей, смертельно опасной работы описал как «райское время в аду».

По сути, Сопротивление сделало главное – то, что в 1980 году Пьер Лабори в заключение своего подробного исследования эволюции общественного мнения подчеркивал с настойчивостью, не утратившей своей актуальности и поныне:

В мрачной атмосфере замкнутости и отчаяния, в которую погружалась Франция Виши, участники Сопротивления спасли нацию от гибели. Помимо борьбы за свободу и жертв, принесенных во имя ее, которые нельзя приуменьшать, в истории, как нам представляется, должна остаться исключительная нравственная доблесть тех, кто, столкнувшись с извечной альтернативой покорности и отказа, выбрал отказ. Сопротивление положило конец круговой поруке страха и неумолимой логике отречения, оно провозгласило верховенство разума в пустыне посредственности и молчания, оно позволило униженным гражданам обрести утраченное достоинство. Будучи актом отказа, который поставил французов лицом к лицу со своей совестью, оно означает и будет значить гораздо больше, чем просто момент нашей истории. Отныне наша задача – не поддаваться лжи и забвению, ибо без памяти о прошлом невозможна свобода.

Сквозь Францию Виши прокладывало себе путь «подпольное сообщество сохранивших честь», по выражению Паскаля Копо. Славная и трагическая, вызывающая в памяти горькие поражения и нежданные победы, необыкновенная судьба Сопротивления по-прежнему завораживает и волнует. Его хулители тщатся развенчать овеявшие его «благостные легенды». Мы, со своей стороны, не стремились приукрасить реалии прошлого просто потому, что оно не нуждается в этом. Игнорировать слабости, сомнения, разногласия в Сопротивлении – значит приуменьшать то, чего оно сумело добиться в крайне трудных условиях. Из этой истории сложно извлечь четкие и ясные уроки применительно к настоящему времени, но она по-прежнему ставит перед нами вопросы и служит источником вдохновения.

Трудность заключается в том, что для понимания истории Сопротивления нужно уметь разгадать его смысл. Даже сразу после освобождения Альбер Камю сомневался, что это возможно. Вот что писал он об Андре Болье, который 17 июня 1944 года, когда гестапо и милиция осадили его подпольную типографию в Лионе, был ранен и пустил себе пулю в сердце, чтобы не даться врагу живым:

…Если Болье погиб, а мы остались в живых, то лишь потому, что сделали меньше, чем он, а он в тот момент поступил как должно. Знаю, что об этом можно сказать много прекрасных слов. И некоторые порой уступают искушению, говоря, что наши павшие товарищи учат нас, в чем состоит наш долг, сегодня и всегда. Но мы, конечно, знаем, что это не так. И что мертвые ничего не могут сделать для нас, как и мы ничего не можем для них. Это безвозвратная потеря.

Последние слова подпольщиков перед тем, как предстать перед расстрельной командой, звучали не столь пессимистично. Недаром агностик Жак Декур в своем письме, написанном в тюрьме Санте перед казнью 30 мая 1942 года, находил утешение в мысли о том, что его жертва, возможно, не будет напрасной:

Вы знаете, я уже два месяца ждал того, что произойдет сегодня утром, и у меня было время подготовиться к этому; но, поскольку я не религиозен, я не стал погружаться в размышления о смерти; я думаю о себе как о листке, который падает с дерева, чтобы превратиться в перегной. Качество перегноя зависит от опавших листьев. Я говорю о французской молодежи, в которой – вся моя надежда.

О том же думал и верующий Борис Вильде, когда в тюрьме Френ в ожидании казни вспоминал образ из Евангелия от Иоанна: «Если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода»[245]. И, еще более откровенно:

Чтобы подлинная Франция однажды смогла возродиться, нужны жертвы. Поверь мне, напрасных жертв не бывает.

Приложение. Стихи французских поэтов – участников Сопротивления

Поль Элюар. Победа Герники

I

Хижины, ночь, поля.

Мир прекрасен.

II

Лица в свете огня, светлые лица.

Им не нравится тьма, оскорбленья, удары.

III

Лица такие разные,

Поглощенные пустотой.

Ваша смерть послужит примером.

IV

Смерть не вмещает сердце.

V

Они заставили вас поплатиться за хлеб,

За небо, за землю, за воду, за сон,

За вашу бедную жизнь.

VI

Они говорили, что хотят понимания и согласия.

Они сковывали сильных, судили отчаянных,

Бросали подачки, делили копейку надвое,

Салютовали трупам

И друг друга подбадривали.

VII

Они упорствуют, они идут до конца.

Они не такие, как мы, не из нашего мира.

VIII

У женщин, у детей одно и то же сокровище —

Листва, распускающаяся весной, теплое молоко

И жажда жизни в ясных глазах.

IX

У женщин, у детей в глазах

Одно и то же сокровище —

Мужчины защищают его как могут.

Х

У женщин, у детей одни и те же красные розы

Застыли в глазах,

У каждого кровь красна.

XI

Страх и мужество для жизни и смерти.

Умирать так трудно, умереть так легко.

XII

Мужчины, которым это сокровище дарило счастье.

Мужчины, которые лишились его в одночасье.

XIII

Мужчины, у которых из пепла отчаяния

Разгорается всесокрушающее пламя надежды.

Яркой точкой в ночи это будущее грядет.

XIV

Смерть, земля и уродство наших врагов

Беспроглядно черны.

Отверженные,

Мы победим.

Жан Амио (Пьер Эмманюэль). Стиснув зубы

Я ненавижу. Но не спрашивайте что.

Между людьми стеной молчанье встало.

Над бездною бесцветны небеса, и мрак

Забвения скрыл мертвых. Лишь пустые

Слова слышны, звучащие из губ, без лиц.

Их обещанья – ложь, их клятвы – преступленье.

Их голоса чернят все, что есть светлого в душе,

Зовут предать себя, твердя, что это доблесть.

Но в сердце им не угасить кровавого огня,

Нас миллионы, тех, кто в гневе стиснул зубы,

Кто задыхается в кромешном мраке без свободы.

И раз она живет в душе – надежда есть.

Д. Т. (Жан Тардьё). Безмолвие

Поскольку мертвые не вернулись,

Что еще нужно знать живым?

Поскольку мертвые не могут жаловаться,

На кого, на что жаловаться живым?

Поскольку мертвые не могут больше молчать,

Разве должны молчать живые?

Даниэль Терезен (Жан Тардьё). Наше время

Лишь ветер стенает над голой равниной,

Ни жизни, ни тени, поземка и мрак,

И все же в развалинах тлеет очаг.

Дверь корчится в муках цветком раскаленным,

Удары прикладов, и призраки входят

В глухих маскхалатах, и тяжек их шаг

По жаркому пеплу, по хрустким осколкам,

Ломают очаг, засыпают источник,

На времени нашем оставив свой знак.

Анна (Эдит Тома). В саду

Какая в саду тишина.

Птицы смолкли, увяли цветы.

А в конце аллеи война,

Никуда от нее не уйти.

Эти стебли засохших цветов

Словно вехи в моей судьбе.

Под июньским солнцем без слов

Мои мысли летят к тебе.

Где мой милый, в каком краю?

Боль моя, мой безмолвный стон…

Вдруг томится в неволе он

Или в вольный вступил батальон,

Чтоб свободу добыть в бою.

Анна (Эдит Тома). Степь

Тихо, тихо падает снег,

Нежный шорох, белая мгла.

Легкий пух на черной земле

Одеялом укроет тела

Тех, кто больше не будет страдать

Ни от боли, ни от холодов,

Пусть снаряды рвутся опять

И дымятся руины домов.

Кем бы раньше ни были вы,

Что все это значит сейчас?

Ваши лица теперь немы,

Степь и снег приняли вас.

Вы простите нам зло войны,

Снег и ветер среди зимы,

Вы простите, что вы мертвы,

Вы простите, что живы мы.

Амбруаз Майяр [246]. Празднество

В мертвой стране задавали пышные празднества,

Не из леса приносили гирлянды,

Не в садах собирали цветы,

Блестящими цепями украсили стены,

И кровь расцветала на них,

Нескончаемых цепей перезвон.

Нашелся и тот, кто прославлял их стальную крепость.

Нашлись и пары, танцевавшие под свист пуль,

И довольный устроитель этого торжества.

Следы от пуль на стене неостывшие чем не ноты

Вальсов, которые нельзя танцевать, потому что

На кровавом ковре поскользнуться легко?

Кто-то убедил себя, что можно внимать с легким сердцем

Музыке умолкших сердец.

Тени Людей омрачают парадный блеск.

Взору куда приятней лучезарный обман,

Но стены отбрасывают на нас тени мертвых,

Тени стыда, от которого нам не скрыться.

Танцуйте в моей стране, где умолкли птицы.

Танцуйте, забыв себя, среди паутины лжи.

Поднимется ветер, что освежит ваши лица,

Иную музыку он принесет с собой.

Предвестием бури во тьме полыхают зарницы.

Робер Деснос. Настанет завтра

Постарев на века, я найду в себе силы

Ждать сияние утра надежды моей.

Время медлит, но ночи уходят в могилу,

Много будет еще впереди новых дней.

Слишком долго уже мы живем накануне,

Мы не спим, мы огонь бережем на земле.

С замиранием сердца мы слушаем втуне

Каждый шорох, что вновь угасает во мгле.

Мрак сгустился над миром, но в нем не угаснет

Пламя в наших речах, в глубине наших глаз.

В эту черную ночь мы живем не напрасно,

Приближая рассвет, что настанет для нас.

Рене Шар. Здесь и везде

I

Светоч, как ты поздно приходишь!

Деревья казнили свои листья один за другим.

Волчья пасть земли поглотила доверчивую улыбку.

Я слушал, как ты на рассвете поднимаешься к перекрестью путей,

Где распадается в пыль над равнодушьем собачьим

Пробный и чистый образ преступления, готового в твердь обратиться,

Что желанью добра придает ожесточение

И опрометчивого наделяет судьбою мятежника.

Бесчеловечное не всегда продается по сходной цене

На прилавке зачарованных слов.

Неразличимое, бродит оно по канавам и лужам,

Правит по крови своей и стережет

Разум, любовь, цель, забвение, веру и возмущение.

Звездная крепь,

Неужели они так заворожены собственной смертью,

Что не могут при жизни

Уклониться от ее всеохватности…

II

Ты спешишь писать,

Как будто не поспеваешь за жизнью.

Если так, то последуй за своими истоками,

Поторопись,

Поторопись передать

Всё, что есть в тебе лучшего, мятежного и стремящегося к добру.

Ты действительно не поспеваешь за жизнью.

Невыразимая жизнь,

Единственная в конечном итоге, которую ты принимаешь,

В ней тебе постоянно отказывают и люди, и обстоятельства,

Ее бесплотные крохи достаются тебе урывками, с огромным трудом,

В беспощадной борьбе,

Но без нее всё – лишь агония перед ужасным концом.

Если тебя за работой застигнет смерть,

Прими ее как благое прикосновение сухого платка к влажному лбу,

Склонись перед ней

С усмешкой, если захочешь,

Отрешись,

Но не отрекайся.

Ты был создан не для всякого времени,

Измени себя и исчезни без сожаления

В силу пленительной неумолимости.

Квартал за кварталом продолжается уничтожение мира,

Безостановочно,

Безвозвратно.

Да рассыплется прах,

Никто не узнает о нашем обете.

Рене Шар. Свобода

Она пришла той светлой полосой между землей и небом, что может

значить и рождение зари, и угасанье сумерек.

Она прошла по стылым берегам, по развороченным холмам.

И сгинула трусливая личина отреченья, и святость лжи,

и опьяненье палача.

И слово ее было не слепым тараном, а парусом, который раздувал

и я своим дыханьем.

Шагом верным, какой бывает лишь после разлуки, она сошла,

словно лебяжий пух на рану, той светлой полосой.

Благодарности

Мы выражаем горячую благодарность Катрин Дасте, Фредерику Кегинеру, Ксавье Леваллуа, Францу Маласси, Морису Олендеру, Софи Тарно, Владимиру Труплену и Сесиль Васт.

Авторы многим обязаны всем тем, кто исследовал эту историю. Без них настоящая книга была бы невозможна.

Источники и литература

Мы посчитали нужным предварить приведенный авторами перечень зарубежных изданий списком литературы на русском языке. Небольшой по объему, он отнюдь не является исчерпывающим, однако позволит российскому читателю составить дополнительное представление о французском антифашистском Сопротивлении. Учитывались только самостоятельные издания, специально посвященные Сопротивлению; общие работы по истории Франции, Второй мировой войны и др. выходят за рамки данной темы, к тому же интересующемуся читателю не составит труда их найти. Больше половины списка составляет художественная литература. Немногочисленные научные и научно-популярные издания, вышедшие в советское время, написаны на ограниченном круге источников, при этом основное внимание уделялось деятельности компартии. Современных работ по истории Сопротивления с привлечением недавно открытых архивов и с учетом новейших зарубежных исследований на русском языке до сих пор не издавалось, и настоящая книга призвана восполнить этот пробел.

Источники

Гренье Ф. Вот как это было: Воспоминания. М., 1960.

Д’Астье Э. Боги и люди, 1943–1944. М., 1962.

Д’Астье Э. Семь раз по семь дней. М., 1961.

Де Голль Ш. Военные мемуары: В 3 т. М., 2003–2004.

С Францией в сердце: Французские писатели и антифашистское Сопротивление, 1939–1945. М., 1973.

Тийон Ш. Французские франтиреры и партизаны в борьбе против немецко-фашистских оккупантов. М., 1963.

Узульяс А. Победить и жить. М., 1970.

Черчилль П. Дуэль умов. М., 1961.

Научные и научно-популярные работы

Басс И. Секретная миссия в Марселе: Один год из жизни Вариана Фрая. СПб., 2011.

Гренье Ф. Герои Шатобриана. М., 1962.

Евнина Е. М. Литература французского Сопротивления, 1940–1944. М., 1951.

Колосков И. А., Цырульников Н. Г. Народ Франции в борьбе против фашизма (Из истории освободительного движения во Франции в 1939–1944 гг.). М., 1960.

Королев Л. А. Один из «партии расстрелянных»: Габриэль Пери. М., 1965.

Смирнов В. П. Движение Сопротивления во Франции в годы Второй мировой войны. М., 1974.

Художественная литература

Арагон Л. Коммунисты: роман: В 2 т. М., 1953.

Борин А. Как это было (Из рассказов участника французского Сопротивления… узника ГУЛАГа). М., 2011.

Брускова Е. С. Спасенное знамя: документальная повесть. М., 1976.

Веркор. Молчание моря и другие рассказы. М., 1959.

Зубакин В. А. Жестяной пожарный: роман. М., 2020.

Кессель Ж. Армия теней. М., 1971.

Леви М. Дети свободы: роман. М., 2008.

Микулина Е. Н. Мать Мария: роман. М., 1988.

Райт-Ковалева Р. Человек из Музея человека: Повесть о Борисе Вильде. М., 1982.

Серж В. Крушение: роман. Оренбург, 2023.

Тери С. Сердце, полное солнца: Повесть о замечательной жизни Даниэль Казанова. М., 1958.

Фейхтвангер Л. Симона: повесть. М., 1946.

Эренбург И. Буря: роман. М., 1957.

Я пишу твое имя, Свобода: Французская поэзия эпохи Сопротивления. М., 1968.

Издания на французском и английском языках

Приведенная библиография – не исчерпывающая. Ее задача – позволить читателю обратиться к авторам, которых мы цитировали, и к работам, которые использовали при написании нашей книги[247]. Таким образом, она поможет каждому углубить свои знания. В этом отношении особого внимания заслуживает «Исторический справочник Сопротивления» под редакцией Франсуа Марко, опубликованный в 2006-м в издательстве «Робер Лаффон» (серия «Большие книги»).

Введение

Agulhon M. La République: de Jules Ferry à François Mitterand, 1880 à nos jours. 2e éd., augmentée. Paris, 1997. Vol. 5.

Bloch M. L’étrange défaite: Témoignage écrit en 1940. Paris, 1990. [Русский перевод: Блок М. Странное поражение. М., 2009].

Chercheurs en Résistance: Pistes et outils à l’usage des historiens / Dir. J. Blanc, C. Vast. Rennes, 2014.

Dictionnaire de la France libre / Dir. F. Broche, G. Caïtucoli, J.-F. Muracciole. Paris, 2010.

Dictionnaire historique de la Résistance / Dir. F. Marcot. Paris, 2006. (Bouquins.)

Douzou L. Enquêteur, enquêté: quelle quête et pour qui? // Interrogations? Revue pluridisciplinaire des sciences de l’homme et de la société. 2011. No. 13. P. 51–69. [Открытый доступ онлайн].

Fink C. Marc Bloch: Une vie au service de l’histoire. Lyon, 1997.

Gildea R. Comment sont-ils devenus résistants? Paris, 2017.

Jackson J. La France sous l’Occupation, 1940–1944. Paris, 2004.

Marc Bloch aujourd’hui: Histoire comparée des sciences sociales / Publ. par. H. Atsma, A. Burguière. Paris, 1990. [См., в частности, свидетельство Мориса Песси, который привел Марка Блока в движение «Франтирёр»].

Michel H. Bibliographie critique de la Résistance. Paris, 1964.

Noguères H., Degliame-Fouché M., Vigier J.-L. Histoire de la Résistance en France: de 1940 à 1945. 5 vol. Paris, 1967–1981.

Wieviorka O. Histoire de la Résistance, 1940–1945. Paris, 2013.

Когда разверзлась бездна

Azéma J.-P. 1940, l’année terrible. Paris, 1990.

Blanc J. Au commencement de la Résistance: De côté du Musée de l’Homme, 1940–1941. Paris, 2010.

Bloch M. L’étrange défaite. Op. cit.

Cordier D. Jean Moulin, l’inconnu du Panthéon. Paris, 1989. Vol. 2.

Crémieux-Brillac J.-L. Les Français de l’an quarante. 2 vol. Paris, 1990.

Crémieux-Brillac J.-L. La France libre: De l’appel du 19 juin à la Libération. Paris, 1996.

Gaulle Ch. de. Mémoires de guerre. 3 vol. Paris, 1954–1959. [Русский перевод: Де Голль Ш. Военные мемуары: В 3 т. М., 2003–2004].

Hoffmann S. Le trauma de 1940 // La France des années noires / Dir. J.-P. Azéma, F. Bédarida. Paris, 1993. Vol. 1.

Laborie P. L’opinion française sous Vichy: Les Français et la crise d’identité nationale, 1936–1944. Paris, 2001.

Michel H. Histoire de la Résistance en France (1940–1944). Paris, 1950. (Que sais-je?)

Michelet E. Rue de la Liberté. Paris, 1955.

Moulin J. Premier combat. Paris, 1947.

Tillion G. Combats de guerre et de paix. Paris, 2007.

Первые шаги

Aglan A. La Résistance sacrifiée: Le mouvement Libération-Nord (1940–1947). Paris, 1999.

Aragon Ch. d’. La Résistance sans héroïsme. Paris, 1977.

Aveline C. Le temps mort. Paris, 1963.

Barasz J. De Vichy à la Résistance: Les vichysto-résistants, 1940–1944. Thèse de doctorat, 2010.

Belot R. Henri Frenay, de la Résistance à l’Europe. Paris, 2003.

Blanc J. Au commencement de la Résistance. Op. cit.

Bourdet C. L’aventure incertaine: De la Résistance à la Restauration. Paris, 1998.

Cassin R. Les hommes partis de rien. Paris, 1974.

Cassou J. La mémoire courte. Paris, 2017.

Les Communistes français de Munich à Châteaubriant, 1938–1941 / Dir. J.-P. Rioux, A. Prost, J.-P. Azéma. Paris, 1987.

Crémieux-Brillac J.-L. La France libre. Op. cit.

Dejonghe E., Le Maner Y. Le Nord-Pas-de-Calais dans la main allemande. Lille, 1999.

Douzou L. La désobeïssance: Histoire d’un mouvement et d’un journal clandestins, Libération-Sud, 1940–1944. Paris, 1995.

Douzou L., Peschanski D. La Résistance française face à l’hypothèque Vichy // La France de Vichy, Archives inédites d’Angelo Tasca / Dir. D. Bidussa, D. Peschanski. Milano, 1996. P. 3–42.

Frenay H. La nuit finira: Mémoires de Résistance, 1940–1945. Paris, 1973.

Grenard F. Une légende du maquis: Georges Guingouin, du mythe à l’histoire. Paris, 2014.

Humbert A. Notre guerre. Paris, 2004.

Ici Londres: Les voix de la liberté, 1940–1944 / Dir. J.-L. Crémieux-Brillac. 5 vol. Paris, 1975–1976.

Kedward H. R. Resistance in Vichy France. Oxford, 1978.

Leduc V. Les tribulations d’un idéologue, Paris, 2006.

Martin-Chauffier S. À bientôt quand même. Paris, 1976.

Missika D. Berty Albrecht. Paris, 2005.

Teitgen P.-H. «Faites entrer le témoin suivant». 1940–1958: De la Résistance à la Ve République. Rennes, 1988.

Tillion G. Combats de guerre et de paix. Op. cit.

Vernant J.-P. Entre mythe et politique. Paris, 1996.

Viannay P. Du bon usage de la France. Paris, 1988.

Vildé B. Journal et lettres de prison, 1941–1942. Paris, 1997.

Vistel A. La nuit sans ombre: Histoire des Mouvements unis de Résistance, leur rôle dans la libération du Sud-Est. Paris, 1970.

Первые неудачи

Albertelli S., Barasz J. Un résistant atypique: Le général Cochet, entre vichysme et gaullisme // Histoire@Politique. 2008. No. 5. P. 9.

Barasz J. Un vichyste en Résistance, le général de La Lorancie, 1940–1942 // Vingtième Siècle: Revue d’histoire. 2007. No. 94. P. 167–181.

Blanc J. Au commencement de la Résistance. Op. cit.

Bouchinet-Serreulles C. Nous étions faits pour être libres: La Résistance avec de Gaulle et Jean Moulin. Paris, 2000.

Bourdet C. Op. cit.

Camus à Combat, éditoriaux et articles (1944–1947) / Publ. par J. Lévi-Valensi. Paris, 2002. (Cahiers Albert Camus, No. 8.)

Copeau P. Une vie en cinq ans [неизданные воспоминания].

Courrière Y. Joseph Kessel ou Sur la piste du lion. Paris, 1985.

Crémieux-Brillac J.-L. La France libre. Op. cit.

Dejonghe E., Le Maner Y. Op. cit.

Douzou L. La désobeïssance. Op. cit.

Gaulle Ch. de. Mémoires de guerre. Op. cit.

Honoré d’Estienne d’Orves R., Honoré d’Estienne d’Orves P. Honoré d’Estienne d’Orves, pionnier de la Résistance: papiers, carnets et lettres. Paris, 1985.

Humbert A. Op. cit.

Ici Londres. Op. cit.

Montety É. de. Honoré d’Estienne d’Orves: un héro français. Paris, 2001.

Notes de prison de Bertrande d’Astier de La Vigerie (15 mars – 4 avril 1941) / Publ. par L. Douzou // Cahiers de l’IHTP. 1993. No. 25.

Ravanel S. L’esprit de résistance. Paris, 1995.

Tillion G. Op. cit.

Tracts et papillons clandestins de la Résistance: Papiers de l’urgence. Paris, 2015.

Vilde B. Op. cit.

Лето 1941 года: позиции проясняются

Albertelli S. Histoire du sabotage, de la CGT à la Résistance. Paris, 2016.

Albertelli S. Les services secrets du général de Gaulle: Le BCRA, 1940–1944. Paris, 2009.

Barasz J. De Vichy à la Résistance. Op. cit.

Berlière J.-M., Liaigre F. Le sang des communistes: Les Bataillons de la jeunesse dans la lutte armée, automne 1941. Paris, 2004.

Blanc J. Au commencement de la Résistance. Op. cit.

Bourderon R. La négociation. Été 1940: crise au PCF. Paris, 2001.

Le carnet de Charles Debarge / Publ. par B. Ghienne // Gauhéria. 2001. No. 47. P. 30–70.

Les communistes français de Munich à Châteaubriant. Op. cit.

Cordier D. Jean Moulin: La république des catacombes. Paris, 1999.

Crémieux-Brillac J.-L. La France libre. Op. cit.

Daix P. Les combattants de l’impossible: La tragédie occultée des premiers résistants communistes. Paris, 2013.

Dictionnaire biographique: Mouvement ouvrier, mouvement social / Dir. C. Pennetier. Ivry-sur-Seine, 2009.

Douzou L. La désobeïssance. Op. cit.

Eismann G. Hôtel Majestic: Ordre et sécurité en France occupée (1940–1944).

Fontaine T. Déporter: Politiques de déportation et répression en France occupée 1940–1944. Thèse de doctorat. 2013.

Foot M. R. D. SOE in France: An Account of the Work of the British Special Operations Executive in France, 1940–1944. London, 2004.

Guéhenno J. Journal des années noires: 1940–1944. Paris, 1947.

Laborie P. Op. cit.

Pétain P. Discours aux Français, 17 juin 1940 – 20 août 1944 / Publ. par J.-C. Barbas. Paris, 1989.

Pradoux M. Daniel Mayer: Un socialiste dans la Résistance. Ivry-sur-Seine, 2002.

La presse clandestine, 1940–1944: Colloque d’Avignon, 20–21 juin 1985. Avignon, 1986.

Sansico V. La justice déshonorée, 1940–1944. Paris, 2015.

Souvenirs inédits d’Yvon Morandat / Publ. par L. Douzou // Cahiers de l’IHTP. 1994. No. 29.

Thiery L. La répression allemande dans le nord de la France, 1940–1944. Villeneuve-d’Ascq, 2013.

Wieviorka O. Une certaine idée de la Résistance: Défense de la France, 1940–1949. Paris, 1995.

Движение организуется

Aglan A. Op. cit.

Alary É. Un procès sous l’Occupation au Palais-Bourbon, mars 1942. Paris, 2000.

Albertelli S. Les services secrets du général de Gaulle. Op. cit.

Archives nationales (AN). 450 AP, f. 1–5. Lecompte-Boinet J. Journal 1939–1948.

Bédarida R. Les armes de l’Esprit: «Témoignage chrétien» (1941–1944). Paris, 1977.

Binot J.-M., Boyer B. L’argent de la Résistance. Paris, 2010.

Bouju M.-C. Lire en communiste: Les maisons d’édition du Parti communiste français (1920–1968). Rennes, 2010.

Bourdet C. Op. cit.

Calmette A. l’O. C. M., Organisation civile et militaire: Histoire d’un mouvement de Résistance de 1940 à 1946. Paris, 1961.

Le carnet de Charles Debarge. Op. cit.

Cordier D. Jean Moulin, l’inconnu au Panthéon. Op. cit. Vol. 2.

Courtois S. Le PCF dans la guerre: De Gaulle, la Résistance, Staline. Paris, 1980.

Crémieux-Brillac J.-L. De Gaulle, la République et la France libre, 1940–1945. Paris, 2014.

Dictionnaire de la France libre. Op. cit.

Douzou L. La désobeïssance. Op. cit.

Favre P. Jacques Decour: L’oublié des Lettres françaises, 1910–1942. Tours, 2002.

Les Français libres et le monde / Dir. S. Cornil-Frerrot, P. Oulmont. Paris, 2015.

Granet M. Ceux de la Résistance. Paris, 1964.

Laborie P. Le Chagrin et le Vénin: La France sous l’Occupation, mémoires et idées reçues. 2e éd., revue et augmentée. Paris, 2014.

Laborie P. Les Français des années troubles: De la guerre d’Espagne à la Libération. Paris, 2003.

Laborie P. L’opinion française sous Vichy. Op. cit.

Leduc V. Op. cit.

Levy J.-P., Veillon D. Mémoires d’un franc-tireur: Itinéraire d’un résistant (1940–1944). Bruxelles, 1998.

La Libération de la France. Paris, 1976. [См. выступление Паскаля Копо на с. 952].

Meurillon J. Julien Léonard, un résistant ordinaire, éditeur clandestin de Libération (1940–1945). Morlaix, 2000.

Michel H., Granet M. Combat, histoire d’un mouvement de Résistance, de juillet 1940 à juillet 1943. Paris, 1957.

La presse clandestine, 1940–1944, Colloque d’Avignon. Op. cit.

Rude F. Libération de Lyon et de sa région. Paris, 1974.

Sadoun M. Les socialistes sous l’Occupation: Résistance et collaboration. Paris, 1982.

Tillion G. La traversée du mal. Paris, 1997.

Veillon D. Le Franc-Tireur: Un journal clandestin, un mouvement de Résistance, 1940–1944. Paris, 1977.

Wieviorka O. Une certaine idée de la Résistance. Op. cit.

Сближение

Aglan A. Op. cit.

Albertelli S. Les services secrets du général de Gaulle. Op. cit.

André Philip: socialiste, patriote, chrétien / Dir. C. Chevandier, G. Morin. Paris, 2005.

Bellescize D. de. Les Neufs Sages de la Résistance: Le Comité général d’études dans la clandestinité. Paris, 1979.

Bidault G. D’une Résistance à l’autre. Paris, 1965.

Cantier J. L’Algérie sous le régime de Vichy. Paris, 2002.

Colonel Rémy. Mémoires d’un agent secret de la France libre. Paris, 1998.

Cordier D. Jean Moulin: La république des catacombes. Op. cit.

Crémieux-Brillac J.-L. La France libre. Op. cit.

Dictionnaire de la France libre. Op. cit.

Foot M. R. D. Op. cit.

Gaulle Ch. de. Op. cit.

Guillin F.-Y. Le général Delestraint: Le premier chef de l’Armée secrète. Paris, 1995.

Piketty G. Pierre Brossolette: Un héros de la Résistance. Paris, 1998.

Rabino T. Le réseau Carte: Histoire d’un réseau de la Résistance antiallemand, antigaulliste, anticommuniste et anticollaborationniste. Paris, 2008.

Vistel A. Op. cit.

Повлиять на общественное мнение

Bédarida R. Op. cit.

Belot R. Op. cit.

Brossolette P. Résistance (1927–1943) / Publ. par G. Piketty. Paris, 1998.

Cabanel P. Histoire des Justes en France. Paris, 2012.

Calmette A. Op. cit.

Crémieux-Brillac J.-L. De Gaulle, la République et la France libre. Op. cit.

Dictionnaire historique de la Résistance. Op. cit.

Douzou L. La désobeïssance. Op. cit.

Ferrières A. Chère mademoiselle: Alice Ferrières et les enfants de Murat, 1941–1944 / Publ. par P. Cabanel. Paris, 2010.

Gex-Le Verrier M. Une Française dans la tourmente. Paris, 1945.

Guillon J.-M. Les ménagères du combat quotidien à la Résistance // L’engagement et l’emancipation: Ouvrage offert à Jacqueline Sainclivier / Dir. P. Harismendy, L. Capdevila. Rennes, 2015.

Guillon J.-M. La Résistance dans le Var: Essai d’histoire politique. Thèse de doctorat. 1989. [Открытый доступ онлайн].

Ici Londres. Op. cit.

Laborie P. Les Français des années troubles. Op. cit.

Laborie P. L’opinion française sous Vichy. Op. cit.

Lacour-Astol C. Le genre de la Résistance: La Résistance féminine dans le nord de la France. Paris, 2015.

London L. La Mégère de la rue Daguerre: Souvenirs de Résistance. Paris, 1995.

Loyer E. Paris à New York: Intellectuels et artistes français en exil, 1940–1947. Paris, 2005.

Luneau A. Radio Londres, les voix de la liberté, 1940–1944. Paris, 2005.

Michel H., Granet M. Op. cit.

La Résistance spirituelle, 1941–1944: Les Cahiers clandestins du Témoignage chrétien / Publ. par F. et R. Bedarida. Paris, 2001.

Sanclivier J. La Résistance en Ille-et-Vilaine, 1940–1944. Rennes, 1993.

Semelin J. Sans armes face à Hitler: 1939–1945, la résistance civile en Europe. Paris, 2013.

Simon P. [Paulin Bertrand] Un seul ennemi: l’envahisseur. London, 1942.

Soustelle J. Envers et contre tout: Souvenirs et documents de la France libre. 2 vol. Paris, 1947–1950.

Tartakowski D. Les manifestations de rue en France, 1918–1968. Paris, 1997.

Tillion G. Combats de guerre et de paix. Op. cit.

Veillon D. Le Franc-Tireur. Op. cit.

Wieviorka O. Une certaine idée de la Résistance. Op. cit.

Светотени осени 1942 года

Aboulker J. La Victoire du 8 novembre 1942: La Résistance et le débarquement des Alliés en Algérie. Paris, 2012.

Albertelli S. Les services secrets du général de Gaulle. Op. cit.

Aubrac R. Où la mémoire s’attarde. Paris, 1996.

Bellescize D. de. Op. cit.

Bourdet C. Op. cit.

Calmette A. Op. cit.

Cordier D. Jean Moulin: la république des catacombes. Op. cit.

Crémieux-Brillac J.-L. La France libre. Op. cit.

Dainville A. de. L’ORA: La résistance de l’Armée, guerre 1939–1945. Paris, 1974.

Foot M. R. D. Op. cit.

Frenay H. Op. cit.

Granet M. Op. cit.

Mayer D. Les socialistes dans la Résistance, souvenirs et documents. Paris, 1968.

Piketty G. Pierre Brossolette. Op. cit.

Plaisantin B. André Plaisantin. On a cru en Dieu, on a cru en l’Homme. Lyon, 2013.

Rabino T. Op. cit.

Souvenirs inédits d’Yvon Morandat. Op. cit.

Virieux D. Le Front national de lutte pour la liberté et l’indépendance de la France. Un mouvement de Résistance. Période clandestine (mai 1941 – août 1944). Thèse de doctorat. 1996.

На путях к единству

Albertelli S. Les services secrets du général de Gaulle. Op. cit.

Andrieu C. Le Programme commun de la Résistance: Des idées dans la guerre. Paris, 1984.

Arnaud P. Les STO: Histoire des Français requis en Allemagne nazie, 1942–1945. Paris, 2014.

Bellescize D. de. Op. cit.

Bourdet C. Op. cit.

Chambrun G. de. Journal d’un militaire d’occasion. Avignon, 1982.

Cordier D. Jean Moulin: la république des catacombes. Op. cit.

Crémieux-Brillac J.-L. La France libre. Op. cit.

Douzou L. Le mouvement de Résistance Libération de zone Sud de 1940 à 1944. Thèse de doctorat. 1993.

Frenay H. Op. cit.

Guillin F.-Y. Op. cit.

Hostache R. Le Conseil national de Résistance: Les institutions de la clandestinité. Paris, 1958.

Malraux A. Oraisons funèbres // Idem. Œuvres complètes. Paris, 1996. Vol. 3. (Bibliothèque de la Pléiade.)

Mayer D. Op. cit.

Passy, colonel. Memoires du chef des services secrets de la France libre. Paris, 2000.

Piketty G. Op. cit.

Spina R. Histoire du STO. Paris, 2017.

Vast C. L’identité de la Résistance: Être résistant, de l’Occupation à l’après-guerre. Paris, 2010.

Wieviorka O. Une certaine idée de la Résistance. Op. cit.

Сопротивление обретает почву

Andrieu C. Op. cit.

Arnaud P. Op. cit.

Belot R. Aux frontières de la liberté: S’évader de France sous l’Occupation. Vichy, Madrid, Londres, Alger. Paris, 1998.

Cordier D. Alias Caracalla. Paris, 2009.

Dainville A. de. Op. cit.

Grenard F. Op. cit.

Guillon J.-M. Op. cit.

Kedward H. R. À la recherche du maquis: La Résistance dans la France du Sud, 1942–1944. Paris, 1999.

Kessel J. L’Armée des ombres. Paris, 2001. [Русский перевод: Кессель Ж. Армия теней. М., 1971].

Laborie P. Les Français des années troubles. Op. cit.

Luneau A., Guérout J., Martens S. Comme un Allemand en France: Lettres inédites sous l’Occupation, 1940–1944. Paris, 2016.

Le Mouvement social. 1997. No. 180: Pour une histoire sociale de la Résistance. (См., в частности, статьи Клер Андриё, Кристиана Шевандье, Даниэля Вирьё.)

Ophüls M. Le Chagrin et la Pitié. Paris, 1980.

La Résistance et les Français: Enjeux stratégiques et environnement social. Actes du colloque de Rennes, 21 septembre – 1er octobre 1994 / Dir. J. Sainclivier, C. Bougeard. Rennes, 1995. (См., в частности, статьи Патрика Кабанеля, Жана-Мари Гийона, Франсуа Марко, Жана Кельена.)

La Résistance et les Français: Lutte armée et maquis. Actes du colloque international de Besançon, 15–17 juin 1995 / Dir. F. Marcot. Besançon, 1996.

Scott J. C. La Domination et les Arts de la Résistance: Fragments d’un discours subalterne. Paris, 2009.

Spina R. Op. cit.

Sweets J. F. Clermont-Ferrand à l’heure allemande. Paris, 1996.

Verdet A. La logique de non-consentement. Rennes, 2014.

Vergnon G. Le Vercor: Histoire et mémoire d’un maquis. Ivry-sur-Seine, 2002.

Vistel A. Op. cit.

Werth L. Déposition: Journal 1940–1944. Paris, 2007.

Преследования

Albertelli S. Les services secrets du général de Gaulle. Op. cit.

Albrecht M. Berty. Paris, 1986.

Berlière J.-M. Les «polices» de l’État français: Génèse et construction d’un appareil répressif // La Répression en France, 1940–1945. Actes du colloque des 8, 9 et 10 décembre 2005 au Mémorial de Caen / Publ. par. B. Garnier, J.-L. Leleu, J. Quellien. Caen, 2007. P. 107–127.

Chevance-Bertin M. Vingt Mille Heures d’angoisse. Paris, 1990.

Copeau P. Préface // Rude F. Op. cit.

Cordier D. Jean Moulin: la république des catacombes. Op. cit.

Courtois S., Peschanski D., Rayski A. Le Sang de l’étranger: Les immigrés de la MOI dans la Résistance. Paris, 1989.

Eismann G. Op. cit.

Les Femmes dans la Résistance. Monaco, 1977.

Fontaine T. Op. cit.

Foot M. R. D. Op. cit.

Fourcade M.-M. L’Arche de Noé: Réseau Alliance, 1940–1945. Paris, 1982.

Frenay H. Op. cit.

Froment P. René Bousquet. Paris, 2001.

Liaigre F. Les FTP: Nouvelle histoire d’une Résistance. Paris, 2015.

Meurillon J. Op. cit.

Missika D. Op. cit.

Postel-Vinay A. Un fou s’évade: Souvenirs de 1941–1942. Paris, 1997.

Ravanel S. Op. cit.

Sansico V. Op. cit.

Scamaroni M.-C. Fred Scamaroni, 1914–1943. Paris, 1999.

La Vie à en mourir: Lettres de fusillés, 1940–1944 / Publ. par G. Krivopissko. Paris, 2003.

Трагическое лето 1943 года

Albertelli S. Histoire du sabotage. Op. cit.

Albertelli S. Les services secrets du général de Gaulle. Op. cit.

AN. 72 AJ 60. Dossier Libération-Sud. Bauer A.-M. Lettre de juin 1958.

André P. La Résistance confisquée? Les délégués militaires du général de Gaulle, de Londres à la Libération. Paris, 2013.

Azéma J.-P. Jean Moulin, le rebelle, le politique, le résistant. Paris, 2003.

Azéma J.-P., Veillon D. Le point sur Caluire // Cahiers de l’IHTP. 1994. No. 27: Jean Moulin et la Résistance en 1943.

Bouchinet-Serreulles C. Op. cit.

Bourdet C. Op. cit.

Brossolette P. Op. cit.

Chaubin H. La Corse à l’epreuve de la guerre, 1939–1943. Paris, 2015.

Chevance-Bertin M. Op. cit.

Cordier D. Jean Moulin: la république des catacombes. Op. cit.

Courtois S., Peschanski D., Rayski A. Op. cit.

Crémieux-Brillac J.-L. La France libre. Op. cit.

Deux savants morts pour la France: Fernand Holweck, 1890–1941, Jacques Salomon, 1908–1942 / Comités de l’université de Paris du Front national de lutte pour l’indépendance de la France. Paris, 1943.

Douzou L. Le mouvement de résistance Libération de zone Sud. Op. cit.

Espoir: Revue de l’Institut Charles de Gaulle. 1984. No. 48: Cahier Jacques Bingen.

Foot M. R. D. Op. cit.

Gregori S. «Forti saremu se saremu uniti»: Entre continuité et rupture, résistance(s) et société corse (juillet 1940 – septembre 1943). Thèse de doctorat. 2008.

Guillin F.-Y. Op. cit.

Ici Londres. Op. cit.

Jacob F. La Statue intérieure. Paris, 1987.

Jankélévitch V. L’Esprit de résistance: Textes inédits, 1943–1983. Paris, 2015.

Levy J.-P., Veillon D. Op. cit.

Muracciole J.-F. Les Français libres, l’autre Résistance. Paris, 2009.

Tillon C. Les F. T. P.: La guérilla en France. Genève, 1972. [Русский перевод: Тийон Ш. Французские франтиреры и партизаны в борьбе против немецко-фашистских оккупантов. М., 1963].

Tracts et papillons clandestins de la Résistance. Op. cit.

Werth L. Op. cit.

Wieviorka O. Une certaine idée de la Résistance. Op. cit.

Подпольное государство (осень 1943-го – весна 1944-го)

Albertelli S. Histoire du sabotage. Op. cit.

Albertelli S. Les services secrets du général de Gaulle. Op. cit.

André P. Op. cit.

Andrieu C. Op. cit.

Aubrac R. Op. cit.

Azéma J.-P., Veillon D. Op. cit.

Bédarida R. Pierre Chaillet: témoin de la résistance spirituelle. Paris, 1988.

Bouchinet-Serreulles C. Op. cit.

Bourdet C. Op. cit.

Brossolette P. Op. cit.

Chevance-Bertin M. Op. cit.

Cointet M. Histoire des 16: Les premières femmes parlementaires en France. Paris, 2017.

Cordier D. Jean Moulin: la république des catacombes. Op. cit.

Courtois S., Peschanski D., Rayski A. Op. cit.

Crémieux-Brillac J.-L. La France libre. Op. cit.

Danan Y.-M. La vie politique à Alger de 1940 à 1944. Paris, 1963.

Delporte C. Philippe Henriot: La résistible ascension d’un provocateur. Paris, 2018.

L’Empire colonial sous Vichy / Dir. J. Cantier, É. Jennings. Paris, 2004.

Espoir: Revue de l’Institut Charles de Gaulle. Op. cit.

Grenard F. Op. cit.

Guehenno J. Op. cit.

Guillin F.-Y. Op. cit.

Hostache R. Op. cit.

Kedward H. R. Op. cit.

Le Mer R. Francs-maçons résistants, Lyon 1940–1944. Lyon, 2011.

Meurillon J. Op. cit.

Vistel A. Op. cit.

Vivre libre ou mourir: Plateau de Glières, Haute-Savoie, 1944. Annecy, 2014.

Werth L. Op. cit.

Организация жизни в подполье

Albertelli S. Les services secrets du général de Gaulle. Op. cit.

Astier de La Vigerie E. de. Avant que le rideau ne tombe. Paris, 1945.

Aubrac L. «Ils partiront dans l’ivresse»: Lyon (mai 1943) – Londres (février 1944). Paris, 1986.

Chevance-Bertin M. Op. cit.

Copeau P. Préface. Op. cit.

Cordier D. Jean Moulin: la république des catacombes. Op. cit.

Courtois S., Lazar M. Histoire du Parti communiste français. Paris, 1995.

Crémieux-Brillac J.-L. De Gaulle, la République et la France libre. Op. cit.

Douzou L. La désobeïssance. Op. cit.

Douzou L. Lucie Aubrac. Paris, 2009.

Foot M. R. D. Op. cit.

Foulon C.-L. Le pouvoir en province à la Libération: Les commissaires de la République, 1943–1946. Paris, 1975.

Guillin F.-Y. Op. cit.

Kessel J. Op. cit.

Levy J.-P., Veillon D. Op. cit.

La Libération de la France. Actes du colloque international à Paris du 28 au 31 octobre 1974. Paris, 1976.

Meurillon J. Op. cit.

Piketty G. Op. cit.

Postel-Vinay A. Op. cit.

Prendre le maquis: Traces, histoires, mémoires / Publ. par P. Hanus, R. Korman, Réseau Memorha. Lyon, 2016.

La presse clandestine. Op. cit.

Rioul-Gosset D. Sur les traces de Jean Gosset (1912–1944). Jouaville, 2013.

Scamaroni M.-C. Op. cit.

Sivirine G. Le Cahier rouge du maquis: Journal de résistance. Artignosc-sur-Verdon, 2007.

Vailland R. Drôle de jeu. Paris, 2009.

Vistel A. Op. cit.

Тайный мир подполья

Albertelli S. Les services secrets du général de Gaulle. Op. cit.

Andrieu C. Les résistantes, perspectives de recherche // Le Mouvement social. 1997. No. spéc.: Peut-il exister une histoire sociale de la Résistance? P. 69–96.

Aragon C. de. Op. cit.

Aubrac L. Op. cit.

Bohec J. La plastiqueuse à bicyclette. Paris, 1999.

Brossolette P. Op. cit.

Cassou J. Op. cit.

Chevance-Bertin M. Op. cit.

Clio: Histoire, Femmes et Société. 1995. No. 1: Résistance et Libérations. France, 1940–1945.

Copeau J. Journal / Publ. par C. Sicard. Paris, 1991. Vol. 1, 2.

Cordier D. Jean Moulin: la république des catacombes. Op. cit.

Douzou L. La démocratie sans le vote. La question de la décision dans la Résistance // Actes de la recherche en sciences sociales. 2001. No. 140: Vote. P. 57–67.

Espoir: Revue de l’Institut Charles de Gaulle. Op. cit.

Français en Résistance: carnets de guerre, correspondances, journaux personnels / Publ. par G. Piketty. Paris, 2009.

Juste [Jean Paulhan]. L’abeille // Cahiers de Libération. 1944. No. 3. [Открытый доступ онлайн].

Kessel J. Op. cit.

Lacour-Astol C. Op. cit.

Leenhardt P. Pascal Copeau (1908–1982): L’histoire préfère les vainqueurs. Paris, 1994.

Levy J.-P., Veillon D. Op. cit.

Liaigre F. Op. cit.

Rachline F. L. R.: les silences d’un résistant. Paris, 2015.

Rioul-Gosset D. Op. cit.

Sartre J.-P. Situations III. Paris, 1949.

Vercors. Nous avons été heureux // Les Lettres françaises. 1944. No. 23.

Vernant J.-P. Entre mythe et politique. Op. cit.

Vernant J.-P. La traversée des frontières. Paris, 2004.

Viannay P. Op. cit.

Vistel A. Op. cit.

Waysand G. Estoucha. Paris, 2007.

Yung de Prévaux A. Un amour dans la tempête de l’Histoire: Jacques et Lotka de Prévaux. Paris, 1999.

Освобождение Франции (июнь 1944-го – май 1945-го)

Albertelli S. Histoire du sabotage. Op. cit.

Aubrac R. Op. cit.

Bourderon R. Rol-Tanguy: Un héros clandestin de la Seconde Guerre mondiale. Paris, 2004.

Douzou L. L’invention d’une politique de restitution en France en 1944–1945 et l’action décisive du professeur Émile Terroine // YOD: Revue des tudes hébraïques et juives. 2018. No. 21: À propos des reparations. Histoires transgénérationnelles & Varia.

Douzou L., Veillon D. Les déplacements du général de Gaulle à travers la France (septembre-novembre 1944) // Le rétablissement de la légalité républicaine (1944) / Dir. S. Berstein, L. Favoreu, O. Rudelle. Bruxelles, 1996.

Dupont [Joseph Martinet]. Combats dans l’ombre. Lyon, 1945.

Farge Y. Rebelles, soldats et citoyens: Carnet d’un commissaire de la République. Paris, 1946.

Gaulle Ch. de. Op. cit.

Jacob F. Op. cit.

Foulon C.-L. Op. cit.

Grenard F. Op. cit.

Guillon J.-M. «Restaurer la France dans son intégrité territoriale», «Restaurer l’état de droit», «Restaurer la démocratie et la République» // Enseigner la Résistance / Dir. L. Douzou, T. Lecoq. Paris, 2016.

Hoffmann S. Essais sur la France: déclin ou renouveau? Paris, 1974.

Jankélévitch V. l’Imprescriptible. Pardonner? Dans l’honneur et la dignité. Paris, 1986.

Lacouture J. De Gaulle. Paris, 1985. Vol. 1.

La Lettre de la Fondation de la Résistance. 2015. No. 83: Sortir de la guerre. [Открытый доступ онлайн].

Levisse-Touzé C. Paris libéré, Paris retrouvé. Paris, 1994.

Rist C. Une saison gâtée: Journal de la guerre et de l’Occupation, 1939–1945 / Publ. par J.-M. Janneney. Paris, 1983.

Rouquet F., Virgili F. Les Françaises, les Français et l’épuration. Paris, 2018.

Vercors. Nous avons été heureux. Op. cit.

Vergnon G. Op. cit.

Virgili F. La France virile. Paris, 2000.

Невозможная память?

Agulhon M. Op. cit.

Bayard P. Aurais-je été résistant ou bourreau? Paris, 2013.

Bénédite D. Un chemin vers la liberté sous l’Occupation: Du comité Varian Fry au débarquement de Méditerranée, Marseille-Province, 1940–1944 / Publ. par J.-M. Guillon, J.-M. Guiraud. Paris, 2017.

Bidault G. Op. cit.

Blanc J. Op. cit.

Camus à Combat. Op. cit.

Canguilhem G. Vie et mort de Jean Cavaillès. Paris, 2004.

Cassou J. Op. cit.

Cordier D. Jean Moulin: la république des catacombes. Op. cit.

Douzou L. La Résistance française. Op. cit.

Douzou L. La Résistance française en quête d’un héros éponyme (1942–1996) // La France démocratique. Mélanges offerts à Maurice Agulhon / Dir. C. Charle, J. Lalouette, M. Pigenet et al. Paris, 1998. P. 431–440.

Douzou L. Les silences d’un résistant // Le Genre humain. 2013. No. 53: Jean-Pierre Vernant, dedans dehors. P. 21–27.

Douzou L. «Tout commença par un mystère de légende». Une relecture de l’oraison funèbre du 19 décembre 1964 // Signés Malraux. André Malraux et la question biographique / Dir M. Boyer-Weinmann, J.-L. Jeannelle. Paris, 2016. P. 253–267.

Douzou L., Novosseloff J. La résistance oblitérée: Sa mémoire gravée par les timbres. Paris, 2017.

Frank R. La mémoire empoisonnée // La France des années noires. Op. cit. 1995. Vol. 2.

Gary R. La promesse de l’aube. Paris, 2010. [Русский перевод: Гари Р. Обещание на заре. СПб., 2007].

Hoffmann S. Essais sur la France. Op. cit.

Ginzburg C. À distance: Neuf essais sur le point de vue en histoire. Paris, 2001. [Русский перевод: Гинзбург К. Деревянные глаза: десять статей о дистанции. М., 2021].

Indomitus [Philippe Viannay]. Nous sommes les rebelles. Dormelles, 1945.

Jankélévitch V. L’Imprescriptible. Op. cit.

Laborie P. Le Chagrin et le Vénin. Op. cit.

Lindeperg S. Les écrans de l’ombre: La Seconde Guerre mondiale dans le cinéma français (1944–1969). Paris, 1997.

Malraux A. Oraisons funèbres. Op. cit.

Pâris de Bollardière J. Bataille d’Alger, bataille de l’homme. Paris, 1972.

Passy, colonel. Op. cit.

Perroy É. La Guerre de Cent Ans. Paris, 1945.

Rousso H. Le Syndrome de Vichy de 1944 à nos jours. Paris, 1987.

Wimmer A.-M. Code, Mado, Enquête. Mais qui donc est Laure Diebold-Mutschler? Enquête, photos et documents inédits. Strasbourg, 2011.

Эпилог

Camus à Combat. Op. cit.

La France des années noires. Op. cit.

Ginzburg C. Op. cit.

Guéhenno J. Op. cit.

Jackson J. Op. cit.

Laborie F. Les Français des années troubles. Op. cit.

Laborie P. Résistants, Vichyssois et autres: L’évolution de l’opinion et des comportements dans le Lot de 1939 à 1944. Paris, 1980.

La Libération de France. Op. cit.

Rousso H. Histoire et mémoire des années noires. Mémoire pour l’habilitation à diriger les recherches. 2000.

La Vie à en mourir. Op. cit.

Vildé B. Op. cit.

Сокращения

ВГА – Внедрение в государственную администрацию

ВКТ – Всеобщая конфедерация труда

ДОС – Движения объединенного Сопротивления

ЗиПо-СД – Sicherheitspolizei und Sicherheitsdienst / Полиция безопасности и Служба безопасности

КВД – Комиссариат внутренних дел

КСД – Комитет социалистического действия

МБФ – Militär Befehlshaber in Frankreich (Военное командование во Франции)

НСС – Национальный совет Сопротивления

ОВРА – Орган надзора и борьбы с антифашизмом

РС – Разведывательная служба

СД – Sicherheitsdienst (Служба безопасности Третьего рейха)

СФИО – Социалистическая партия (Французская секция Рабочего интернационала / Section Française de l’Internationale Ouvrière)

СФС – Свободные французские силы

ТА – Тайная армия

УСО – Управление специальных операций

ФКНО – Французский комитет национального освобождения

ФКП – Французская коммунистическая партия

ФКХТ – Французская конфедерация христианских трудящихся

ФТП – Франтирёры и партизаны

ФТП-ТИ – Франтирёры и партизаны – трудящиеся-иммигранты

ФФИ – Французские внутренние силы

ЦБРБО – Центральное бюро разведки и боевых операций

ЦБРО – Центральное бюро разведки и операций

Список иллюстраций

c. 11 Марк Блок (1886–1944) © Albert Harlingue / Roger-Viollet

c. 11 Пьер Эспель (1925–2003) © Частная коллекция Лорана Дузу

c. 15 Беженцы. Женщина, ведущая по сельской дороге запряженную лошадью телегу со своими пожитками; слева припаркованная машина, нагруженная багажом. Франция, окрестности Жьена, 19 июня 1940 г. © Федеральный архив Германии, изображение 146–1971-083–01, фото Тричлера

c. 33 Сотрудники Музея этнографии в Трокадеро, 1936–1937 гг.; слева направо и снизу вверх: Анатолий Левицкий, Ивонна Оддон, Роже Фальк, Дебора Лифшиц, Дениза Алегр, Мари-Луиза Жубье (Жубинетта), Луи Дюмон © Музей Бранли – Жак Ширак / Henri Lehmann (D. R.), Dist. RMN – Grand Palais

c. 54 Французская подпольная листовка «Последней колонны», воспроизведенная в газете «Нью-Йорк таймс» © Национальная библиотека Франции, RES-G-1476 (1, 4)

c. 73 Пьер Жорж (1919–1944) © Архив департамента Сена-и-Марна, SC51235/23

c. 91 Газета «Комба», № 11, июнь 1942 г. © Национальная библиотека Франции, RES-G-1470 (68)

c. 111 Служебное предписание Жана Мулена, Лондон, 24 декабря 1941 г. © Национальный архив Франции (AG/3 (1)/370)

c. 136 Архиепископ Жюль Сальеж (1870–1956) © Музей ордена Освобождения

c. 161 Шарль Валлен (1903–1948) и Пьер Броссолет (1903–1944), Лондон, сентябрь 1942 г. © Архив семьи Пьера Броссолета – www.pierrebrossolette.com

c. 185 Жан Мулен на променаде Пейру (Монпелье, квартал Арсо), зима 1939 г. Фото Марселя Бернара © Коллекция Антуанетты Сас / Музей освобождения Парижа – Музей генерала Леклера – Музей Жана Мулена

c. 207 Манифестация 10 марта 1943 г. на станции Роман-сюр-Изер против отправки в Германию молодежи, мобилизованной в порядке обязательной трудовой повинности. Жандармы освобождают пути от опрокинутого демонстрантами грузовика. Люди бросают камни в стрелочный перевод, чтобы помешать отправлению поезда © Историческая служба обороны, Венсен

c. 227 Последняя фотография Берти Альбрехт (1893–1943), сделанная за две недели до гибели, в конце мая 1943 г. в Клюни (Бургундия) ее дочерью Мирей © Музей ордена Освобождения

c. 249 Антропометрическая фотография Шарля Делестрена (1879–1945) © Историческая служба обороны, Венсен, GR P 831020

c. 273 «Счастливые дни» © Частная коллекция Лорана Дузу

c. 291 Удостоверение личности на имя Клебера © D. R.

c. 291 Могила Альбера Коана, он же Альбер Берто, захороненного по ошибке под псевдонимом в Бруквуде (Великобритания), на участке Свободных французских сил © Жан-Клод Аугст – www.jean-maridor.com

c. 310 Жак (1879–1949) и Паскаль Копо (1908–1982) в своем имении в Перно-Вержелесе (департамент Кот-д’Ор) летом 1929 г. © Муниципальный архив Бона – 63Z 4

c. 335 Генерал де Голль в Байё, 14 июня 1944 г. © Музей ордена Освобождения

c. 357 Почтовая марка с портретом Лоры Дибольд-Мучлер, гравированная миниатюра Луи Бурсье, сделанная по фотографии из досье награжденных орденом Освобождения. Марка выпущена 16 октября 2015 г. © D. R.

Об авторах

Себастьен Альбертелли – доктор исторических наук, автор ряда работ по истории французского Сопротивления.

Жюльен Блан – доктор исторических наук, приват-доцент Высшей школы общественных наук в Париже (EHESS).

Лоран Дузу – доктор исторических наук, почетный профессор Университета Люмьера и Института политических исследований Лиона, председатель научного совета Музея Сопротивления и депортации в Безансоне.

Примечания

1

Город на севере Франции. (Здесь и далее, если не указано иное, – примеч. пер.)

2

Согласно условиям перемирия, заключенного потерпевшей военное поражение Францией с нацистской Германией 22 июня 1940 года, страна разделялась на несколько зон. Так называемая Южная зона, занимавшая 2/5 территории страны, находилась до ноября 1942 года под властью марионеточного правительства маршала Ф. Петена.

3

«Вольный стрелок» – движение Сопротивления, основанное в Южной зоне в 1940 году.

4

Книга М. Блока, посвященная поражению Франции в 1940 году и написанная им в подполье. Русский перевод вышел в 2009 году.

5

Близкий друг, второе я (лат.).

6

Библиографическая информация о работах, которые цитируют авторы, дана в конце книги к каждому разделу. (Примеч. ред.)

7

Имеется в виду поражение Франции во Франко-прусской войне 1870–1871 годов.

8

В узком смысле слова (лат.).

9

Де Голль Ш. Военные мемуары. Призыв. 1940–1942. М., 2003. С. 60.

10

Рейно Поль (1878–1966) – французский политический и государственный деятель, центрист, премьер-министр Франции с марта до 16 июня 1940 года, выступал за продолжение сопротивления захватчикам, несмотря на военное поражение.

11

9–10 июня ввиду приближения немцев к столице правительство первоначально эвакуировалось в район Луары; для размещения министерств и ведомств было выделено несколько замков, достаточно далеко отстоящих друг от друга, что затрудняло связь между ними.

12

12 июня французское верховное командование объявило столицу открытым городом, чтобы избежать жертв и разрушений.

13

Речь шла о сухопутных войсках, флот и авиацию планировалось перебросить во французские колонии в Северной Африке.

14

Город-курорт в Центральной Франции (историческая провинция Овернь).

15

9–10 июля 1940 года на территории, оставшейся под властью правительства Петена, был совершен конституционный переворот, приведший к установлению авторитарного режима фашистского типа. Следует отметить, что 80 парламентариев проголосовали против этого решения; многие из них затем приняли участие в движении Сопротивления и, по мнению генерала де Голля, были его зачинателями на территории Франции.

16

Сражение при Вердене продолжалось на протяжении почти всего 1916 года, привело к огромным жертвам и в действительности завершилось вничью, хотя каждая сторона заявила о своей победе. Петен командовал французскими войсками в этой битве всего два месяца и затем, после ряда неудач, был переведен на другой пост, но сумел использовать свое положение для создания имиджа «победителя при Вердене».

17

В нем давалось определение евреев по происхождению, а не только по вероисповеданию, для них вводился ряд запретов на профессии. Впоследствии эти меры получили дальнейшее развитие.

18

Эклектичная крайне правая идеология вишистского режима, в основе которой лежали консервативные ценности, почвенничество, ксенофобия, отрицание республики и демократии.

19

Вейган Максим (1866–1965) – французский генерал и вишистский государственный деятель, с 19 мая по 16 июня 1940 года занимал пост главнокомандующего французской армией. Активный сторонник заключения перемирия с захватчиками. Впоследствии министр обороны в правительстве Виши, один из идеологов петеновской Национальной революции.

20

Город в Центральной Франции.

21

Пеги Шарль (1873–1914) – французский поэт и писатель, погиб в бою в начале Первой мировой войны.

22

Манжен Шарль (1866–1925) – французский генерал, командовал рядом соединений во время Первой мировой войны, в том числе в сражении под Верденом.

23

Фашистская Италия вступила в войну с Францией 10 июня 1940 года, когда исход битвы был уже предрешен. Несмотря на то что французские войска нанесли Италии поражение, по условиям перемирия она также оккупировала небольшую территорию на юго-востоке страны.

24

В литературе также используется другой вариант транслитерации его псевдонима – Леклерк.

25

10 апреля 1940 года, после того как гитлеровские войска вступили в Норвегию, союзные франко-английские силы предприняли несколько попыток высадить десант, чтобы освободить эту страну, но не смогли удержать захваченные плацдармы и вынуждены были возвратиться в Великобританию.

26

Традиционное название военной разведки и контрразведки во Франции.

27

Движение, созданное генералом де Голлем в июне 1940 года в Лондоне с целью освобождения страны от оккупантов и их вишистских пособников.

28

Всеобщая конфедерация труда, крупнейший французский профцентр, созданный в 1895 году.

29

Народный фронт во Франции (1935–1938) – объединение левых политических партий, от коммунистов до радикал-социалистов, правозащитных и других общественных организаций антифашистской направленности. В апреле – мае 1936 года одержал победу на парламентских выборах на волне массовых оккупационных стачек. Правительство Народного фронта под руководством Л. Блюма провело ряд прогрессивных реформ (40-часовая рабочая неделя, оплачиваемые отпуска, создание производственных советов на предприятиях, обязательное образование детей до 14 лет, частичная национализация промышленности, прежде всего военной, и банковской сферы). Ж.-Б. Леба занимал пост министра труда в первом правительстве Народного фронта (1936–1937) и министра почт и телеграфа во втором (1937–1938).

30

Полувоенные формирования крайне правой, нередко фашистской направленности. Запрещены во Франции в январе 1936 года, однако продолжили свою деятельность в других формах.

31

Во французском политическом дискурсе 1930–1940-х годов сложные слова с корнями «фоб» и «фил» имели более широкое толкование, чем просто ненависть или любовь к той или иной нации. Под ними понималось также желание сотрудничать с определенными странами или ориентация на них во внешней политике либо, наоборот, неприятие подобных отношений.

32

Жоффр Жозеф (1852–1931) – маршал Франции, в 1914–1915 годах главнокомандующий французской армией.

33

После этой встречи Петен открыто провозгласил курс на сотрудничество с нацистскими оккупантами.

34

Так назывались воинские части, которые после заключения перемирия с Германией и Италией оставались в распоряжении побежденной Франции с целью поддержания порядка на территории, подконтрольной правительству Петена. Их численность ограничивалась 100 тысячами человек, им, в частности, запрещалось иметь танки, противотанковое и зенитное вооружение, а также гаубицы и другие крупнокалиберные орудия.

35

Первая буква французского слова «victoire» и английского «victory» – победа. По некоторым данным, символ стал использоваться с легкой руки У. Черчилля, показавшего этот знак журналистам.

36

Перевод текста объявления: «Послание для французских патриотов: гестапо находится в Виши – улица Шемель, д. 6. Нашлись французы, которым оно платит за доносительство. Их постигнет кара. Последняя колонна».

37

Отличительным знаком бригадного генерала французской армии (младшее генеральское звание, не вполне соответствующее генерал-майору) была нашивка в виде двух звезд на рукаве.

38

Де Голль Ш. Военные мемуары. Призыв. 1940–1942. М., 2003. С. 151.

39

Временный договор / соглашение (лат.). Здесь: временное устройство.

40

Этот отель в Виши стал резиденцией маршала Петена и некоторых правительственных служб Французского государства.

41

«Молодежные стройки» (1940–1943) при вишистском режиме заменили обязательную военную службу. Все молодые люди, в первую очередь демобилизованные из армии после заключения перемирия, обязаны были сначала шесть, а затем восемь месяцев бесплатно трудиться, проживая в специально организованных лагерях. Кроме того, они проходили физическую подготовку и идеологическую обработку в духе петеновской «Национальной революции».

42

Нашивка на рукаве в виде трех звезд была отличительным знаком дивизионного генерала французской армии (звание, приблизительно соответствующее генерал-лейтенанту).

43

Дарлан Франсуа (1881–1942) – французский адмирал и вишистский государственный деятель, во время Битвы за Францию командовал ВМФ страны и поддержал заключение перемирия. С февраля 1941-го по апрель 1942 года возглавлял вишистское правительство, активно проводя коллаборационистскую политику.

44

Тюрьма в южном пригороде Парижа.

45

Северный пригород Парижа.

46

Газета, основанная в 1916 году и выходившая до 1970-го, с 1920 года была центральным органом Социалистической партии.

47

Этот первый открытый процесс, организованный немцами над коммунистами из «молодежных батальонов», состоялся в бывшем зале заседаний Палаты депутатов, который мог вместить большое количество публики, с целью произвести впечатление на общественное мнение.

48

Второй открытый процесс над активистами той же организации, также обвиненными в «терроризме».

49

Неофициальные переговоры начались по инициативе властей и продолжались в течение месяца. Френе удалось добиться не только освобождения своих товарищей, но и временного ослабления полицейских репрессий против своей организации. Однако, как признавал полковник Пасси, «эти переговоры, которые многим показались предложением перемирия… нанесли тяжелый удар единству Сопротивления», поскольку взамен министр потребовал от «Борьбы» прекращения попыток объединиться с другими движениями, которые возобновились только через два месяца. См.: Wieviorka O. Histoire de la Résistance, 1940–1945. 2e ed. Paris, 2018. P. 227–228.

50

11 ноября 1942 года.

51

Так традиционно назывались обращения и просьбы к депутатам Генеральных штатов (сословно-представительного органа) при монархии во Франции. В 1789 году, накануне Великой французской революции, в них были включены и революционные требования.

52

Газета была запрещена 26 августа 1939 года после того, как ФКП поддержала советско-германский пакт о ненападении, поскольку, с точки зрения французского правительства, деятельность партии в условиях приближения войны с Германией представляла угрозу национальной безопасности. Сама ФКП подверглась запрету через месяц, первый подпольный номер ее центрального органа «Юманите» вышел в октябре 1939 года.

53

Его создание было провозглашено компартией 15 мая 1941 года, еще до нападения нацистской Германии на СССР.

54

Полан Жан (1884–1968) – французский писатель и издатель, член Академии (1963).

55

Часть социалистов, преимущественно пацифистски настроенных, поддержала перемирие с оккупантами (их представители даже вошли в заключившее его первое правительство Петена), а затем конституционный переворот 10 июля 1940 года. Другие, во главе с лидером партии Леоном Блюмом, в тот день проголосовали против предоставления Петену диктаторских полномочий и, несмотря на арест Блюма и других видных партийных деятелей, перешли к сопротивлению.

56

Социалистическая партия, созданная в 1905 году в результате слияниях трех партий. До 1969 года называлась Французская секция Рабочего интернационала (СФИО; Section Française de l’Internationale Ouvrière). (Примеч. ред.)

57

Город на юге Франции.

58

Insurgé – повстанец (фр.).

59

Город в Центральной Франции, столица исторической провинции Лимузен.

60

Имеется в виду Брив-ла-Гайярд – город в Центральной Франции в сотне километров к югу от Лиможа.

61

В русском переводе см.: Де Голль Ш. Военные мемуары. Призыв. 1940–1942. М., 2003. С. 757.

62

Перевод сверен с оригиналом и исправлен.

63

Сделанные в Соединенном Королевстве (англ.).

64

Был создан 24 сентября 1941 года генералом де Голлем в качестве руководящего органа «Свободной Франции» и претендовал на роль французского правительства в изгнании. Просуществовал до 3 июня 1943 года, когда был преобразован во Французский комитет национального освобождения (ФКНО).

65

Заключив перемирие с Германией и Италией 22–24 июня 1940 года, правительство Петена вышло из войны и объявило о своем нейтралитете на международной арене.

66

Blind (landing) – здесь (спец.): (посадка) по приборам, «вслепую» (англ.).

67

RAF – королевские военно-воздушные силы.

68

Национальный праздник Франции, День взятия Бастилии, положившего начало Великой французской революции.

69

В соответствии с соглашением о перемирии 1940 года немецкие войска оккупировали все Атлантическое побережье Франции до испанской границы, поэтому название «северная зона» является довольно условным.

70

«Свобода, Равенство, Братство» – девиз всех пяти Республик во Франции.

71

В первоначальном варианте манифеста де Голль действительно осудил республику наравне с вишистским режимом. Социалист Пино не мог согласиться с этим: «Ставить на одну доску III Республику и Виши несправедливо; это жестоко обидит людей, которых нынешний режим преследует за то, что они отказались поддержать новые порядки», – вспоминал он впоследствии о своих спорах с генералом. Однако де Голль продолжал стоять на своем до самого отъезда Пино. Только в последний момент курьер доставил для него в аэропорт новый вариант манифеста, в котором критика республики была существенно смягчена, а вишистского режима – усилена. Именно этот текст и стал окончательным. См.: Wieviorka O. Op. cit. P. 239–240.

72

Крайне правая партия, созданная в 1936 году полковником Франсуа де Ла Роком на основе распущенной военизированной лиги ветеранов Первой мировой войны «Огненные кресты». В 1941 году часть ее активистов во главе с де Ла Роком перешла к Сопротивлению.

73

И поднялся вопль в Иерусалиме (лат.). Цитата из Библии: Иер. 14:2.

74

Имеется в виду Франко-прусская война 1870–1871 годов, которая была отмечена такими событиями, как провозглашение III Республики 4 октября 1870 года и Парижской Коммуны 18 марта 1871 года.

75

Коммунисты издавали также местные газеты, например «Вуа дю Каторзьем» (Голос 14-го округа Парижа). Названия некоторых газет не без юмора отражали пути их распространения: «Вуа дю трамве» (Голос трамвая) или «Ревей дю трамве» (Пробуждение трамвая). Отдельные издания, такие как «Эпюрасьон» (Чистка), не позиционировали себя открыто как коммунистические, однако в целом проводили политику компартии. Для координации многочисленных изданий ФКП выпускалась специальная подпольная газета «Нотр пропаганд» (Наша пропаганда), предназначенная для активистов партии. См.: Гусев А. А. Советско-французские отношения в 1938–1941 гг. (по материалам французской прессы): Дис. … канд. ист. наук. М., 2020. С. 214, 223.

76

Отдел пропаганды во Франции (нем.) – нацистская пропагандистская служба, которая подчинялась военному командованию и действовала на оккупированной территории.

77

Отдел политического противоборства (англ.).

78

Министерство иностранных дел Великобритании.

79

26 мая – 4 июня 1940 года через Дюнкеркский плацдарм Англия организовала эвакуацию своих и французских войск, попавших в окружение на территории Бельгии и Северной Франции (операция «Динамо»).

80

Ежедневная бульварная газета, находившаяся под сильным влиянием Коммунистической партии. Была запрещена 26 августа 1939 года, после того как поддержала заключение советско-германского пакта о ненападении.

81

Состоялось в Северной Африке между войсками «Свободной Франции» и итало-германскими силами и завершилось победой французов.

82

Этот крест с двумя перекладинами, использовавшийся еще французскими крестоносцами, был принят в 1940 году в качестве эмблемы «Свободной Франции». Одной из причин стало то, что лотарингский крест был опознавательным знаком бронетанкового полка, которым де Голль командовал накануне войны. По другим данным, эмблему предложил адмирал Э. Мюзелье, лотарингец по происхождению.

83

Именно она 18 июня 1940 года отпечатала на машинке знаменитый Призыв генерала.

84

Франция навсегда (англ.).

85

Кериллис Анри де (1889–1858) – французский политический деятель и журналист, правый республиканец-антифашист, бывший главный редактор влиятельной газеты «Эпок» (Эпоха). Следует отметить, что он активно поддерживал де Голля до 1944 года, когда между ними возникли разногласия по причинам личного порядка.

86

Кот Пьер (1895–1977) – французский государственный деятель, левый радикал-социалист, министр авиации в правительствах Народного фронта в 1936–1938 годах.

87

Маритен Жак (1882–1973) – французский католический философ.

88

Леви-Стросс Клод (1908–2009) – французский этнограф и антрополог, один из основателей философии структурализма.

89

Министерство иностранных дел Франции. Расположено в Париже на набережной Орсе, чем объясняется его неформальное название.

90

Сен-Жон Перс (наст. имя Алексис Леже; 1887–1975) – французский поэт и дипломат, лауреат Нобелевской премии по литературе (1960).

91

Заморская территория Франции.

92

Дня взятия Бастилии (англ.).

93

В марте 1942 года британскому отряду удалось вывести из строя сухой док Кригсмарине (германского ВМФ) в этом порту на Атлантическом побережье. В операции участвовал и корабль «Свободной Франции» «Ураган».

94

Состоялось 21 сентября 1792 года, когда войска революционной Франции одержали победу над превосходящими силами вторгшихся в страну пруссаков и преградили им путь на Париж.

95

Здесь: комендант департамента (нем.).

96

Концлагерь под Парижем, получивший печальную известность как пересыльный пункт для евреев, которых отправляли из Франции в нацистские лагеря уничтожения.

97

17-летний школьник, коммунист, расстрелянный в Шатобриане.

98

Профсоюзный активист, участник Сопротивления, также погибший в Шатобриане.

99

Лично, персонально (лат.).

100

Прозвище Лаваля, родившегося в Оверни; белый галстук стал его визитной карточкой.

101

То есть флаги Французской республики. Вишистский режим также использовал традиционное знамя, однако на белой полосе помещалось изображение «франциски галлики», топора с двумя лезвиями, напоминающего фасцию итальянских фашистов, который был личным символом Петена.

102

Полувоенное формирование, созданное в 1941 году при Легионе ветеранов и добровольцев Национальной революции, который фактически играл роль правящей партии при вишистском режиме.

103

Нацистская партия, основанная бывшим коммунистом Ж. Дорио в 1936 году. Активно поддерживала немецких оккупантов, ее активисты воевали на Восточном фронте против СССР.

104

Монтобан – город на юге Франции.

105

В восточной части Франции.

106

Департамент в Центральной Франции (на территории исторической провинции Овернь).

107

Севенны – горная цепь на юге Франции, оплот протестантизма в XVII–XVIII веках.

108

От аббревиатуры французского названия CIMADE – «Совместный комитет поддержки эвакуированных», протестантская организация помощи беженцам и вынужденным переселенцам, действующая и поныне.

109

Был создан в Париже 15 июня 1940 года, на следующий день после вступления немцев во французскую столицу, рядом организаций евреев-эмигрантов и собирался на улице Амло на востоке Парижа, откуда возникло его название.

110

Название газеты отсылает к статье Эмиля Золя, в которой он заявил о невиновности французского офицера еврейского происхождения Альфреда Дрейфуса, несправедливо осужденного за шпионаж. Статья положила начало массовой правозащитной кампании, в результате которой Дрейфус был освобожден.

111

То есть до Великой французской революции 1789 года.

112

Из ничего (лат.).

113

Союзные силы США, Великобритании и «Сражающейся Франции» высадились на территории французских колоний, контролируемых вишистами, 8 ноября 1942 года; эта операция получила название «Факел».

114

От французского слова «maquis» – чаща. Так называли во Франции партизанские отряды, боровшиеся против оккупантов и коллаборационистов.

115

Город на востоке Франции в исторической провинции Франш-Конте.

116

Беспроводная связь (англ.).

117

До войны он работал политическим обозревателем центрального органа СФИО «Попюлер» и печатался в другой социалистической прессе.

118

Он приехал навестить своего заболевшего сына.

119

Жюэн Альфонс (1888–1967) – французский военачальник, впоследствии маршал Франции. В описываемое время командовал французским контингентом в Северной Африке.

120

Жиро Анри (1879–1949) – французский генерал и политический деятель. Командовавший 7-й, а затем 9-й армиями во время Битвы за Францию, он в мае 1940 года был взят немцами в плен. Из заключения в крепости-тюрьме ему удалось бежать, спустившись по веревке с высоты в несколько десятков метров.

121

Габбинс Колин (1896–1976) – британский генерал-майор, один из основателей УСО.

122

Особенно (лат.).

123

Город на Лазурном берегу.

124

В этот день экипажи французских судов затопили свои корабли, чтобы те не достались немцам.

125

Подпольный псевдоним Ж. Мулена.

126

Один из подпольных псевдонимов Жана Мулена.

127

Воинское звание в британских ВВС: командир эскадрильи, подполковник авиации.

128

Партия радикалов и радикал-социалистов – леволиберальная политическая партия. В 1935–1938 годах входила в Народный фронт.

129

Либеральная центристская партия.

130

Правая республиканская партия националистической ориентации.

131

В конечном итоге (лат.).

132

То есть член Государственного совета – высшего надзорного органа Франции, призванного следить за соблюдением законов в ходе судопроизводства.

133

Полномочия французского парламента, избранного в 1936 году, формально закончились в 1942-м, хотя после конституционного переворота 10 июля 1940 года он де-факто прекратил свою деятельность.

134

Тем самым (лат.).

135

То есть сам Ж. Мулен, его секретариат и организованные им службы, WT, Служба воздушных и морских операций и Экспертный совет (впоследствии Главный исследовательский совет), о которых рассказывалось во 2-й части книги.

136

В середине XIX века этот предприниматель открыл в Париже сеть недорогих продовольственных магазинов, названных его именем. Существовала до 1995 года.

137

Имеется в виду Руководящий комитет ДОС.

138

Еще один подпольный псевдоним Ж. Мулена.

139

Город на юге Франции в департаменте Аверон, где состоялось совещание.

140

Находится на юго-востоке страны.

141

На востоке и юго-востоке Франции.

142

В восточной части страны.

143

На востоке Франции (историческая провинция Франш-Конте).

144

В Центральной Франции; на территории этого департамента находится город Виши.

145

Два последних департамента расположены в Центральной Франции (исторические провинции Овернь и Ниверне).

146

Горный массив на юго-востоке Франции.

147

Находятся в Провансе, на территории департамента Вар.

148

Гора в Провансе.

149

Исторические провинции на севере Франции, территория которых представляет собой холмистую или плоскую равнину.

150

Французская милиция – созданные в 1943 году на базе службы порядка Легиона ветеранов и добровольцев Национальной революции полувоенные формирования, получившие печальную известность расправами над противниками режима.

151

В Центральной Франции, на территории исторической провинции Овернь.

152

Символ Республики во Франции, девушка во фригийском колпаке.

153

Сеть недорогих универсальных магазинов.

154

Год окончания Первой мировой войны, в которой Германия потерпела поражение.

155

Католическое рождество отмечается 25 декабря.

156

Город в Центральной Франции (историческая провинция Бургундия).

157

Тем более (лат.).

158

По нарастающей (итал.).

159

Имеется в виду директива Гитлера от 7 декабря 1941 года, которая разрешала похищение антифашистов на всех оккупированных нацистами территориях. По некоторым данным, название заимствовано из оперы Р. Вагнера «Золото Рейна». Точное число похищенных до сих пор не установлено, однако составило не менее 6500 человек.

160

Главным начальником СС и полиции (нем.).

161

Ей поручалось ведение следствия и задержание подозреваемых.

162

OVRA, итал. Organo di Vigilanza dei Reati Antistatali.

163

Однофамилец британского премьер-министра.

164

После перемирия 1940 года Эльзас с административным центром в Страсбурге был аннексирован Германией.

165

То есть сторонников генерала Франко.

166

Город на юге Франции.

167

Операцию организовала и непосредственно участвовала в ней жена Р. Обрака Люси, которая в это время ждала ребенка.

168

Городок на востоке Франции.

169

Город в Бретани, на западе Франции.

170

Дословно: охранный арест (нем.). Аналогичный закон о бессрочном аресте без суда и следствия был принят режимом Виши еще 3 сентября 1940 года и применялся главным образом против противников режима; идея была заимствована из террористического законодательства Французской революции (Закон о подозрительных 17 сентября 1793 года).

171

В некоторых частях французской армии – промежуточное звание между дивизионным генералом и генералом армии, примерно соответствует генерал-полковнику.

172

Имеются в виду армии Великой французской революции, которые во II году I Республики (1793–1794) освободили территорию страны от иноземных интервентов.

173

В битве на Марне в сентябре 1914 года французские войска одержали победу над подступившими к Парижу немецкими армиями и вынудили их отойти от столицы.

174

В январе 1941 года Свободные французские силы с боями заняли этот город на территории Ливии.

175

В этом сражении, состоявшемся в октябре 1942 года, объединенные силы союзников одержали решающую победу над немецкими и итальянскими войсками под командованием генерал-фельдмаршала Э. Роммеля.

176

Тюрьма в Шампани, к востоку от Парижа. Ныне не существует.

177

Племянница генерала де Голля.

178

Сокращенное название движения «Освобождение-Юг».

179

В соседнем купе ехали Мюльтон и немецкий агент, которые узнали его. Арди все же удалось предупредить об этом товарища-подпольщика, случайно встреченного на перроне.

180

Он был отпущен после допроса Клаусом Барбье; причины этого остались неизвестны.

181

По другим сведениям, место проведения собрания выдала гестаповцам двойной агент Эдме Делетраз. Полковник Ж. Груссар, бывший кагуляр и «вишист-реваншист», возглавлявший вишистские разведслужбы в 1940 году, после увольнения стал работать на британцев и завербовал ее, чтобы иметь своего человека в гестапо, в результате чего многие подпольщики продолжали ей доверять. Но полковник обманулся в своих расчетах. Барбье поручил Делетраз следить за Арди, который об этом не подозревал, и таким образом гестаповцам удалось выйти на собрание в Калюире. Следует отметить, что Груссар был знаком с Бенувилем, делегировавшим Арди на собрание, еще с довоенных времен (оба принадлежали к крайне правым кругам) – и одновременно приходился свояком Мулену (их гражданские жены были родными сестрами). См.: Belot R. La Résistance sans de Gaulle: politique et gaullisme de guerre. Paris, 2006. P. 214–217.

182

Страны «оси» (по термину «ось Берлин – Рим», позже «ось Берлин – Рим – Токио») – то же, что германская/гитлеровская коалиция, или нацистский блок. (Примеч. ред.)

183

От французского слова attente – ожидание. Этот специфический термин возник, по некоторым данным, еще во время Первой мировой войны, однако стал широко использоваться со второй половины 1930-х и особенно в 1940-х годах для обозначения тех, кто предпочитал ничего не предпринимать, выжидая, как сложатся обстоятельства.

184

Геенно Жан (1890–1978) – французский писатель и литературный критик, член Академии (1962).

185

Так с 1942 года в Германии называлась не только мотопехота, но и пехотная часть бронетанковых войск.

186

Полностью (лат.).

187

В описываемое время: органы управления департаментами во Франции.

188

В действительности те, кто не проголосовал за; в Ассамблею вошли и бывшие парламентарии, которые отказались участвовать в голосовании или по различным причинам отсутствовали на заседании Национального собрания в Виши 10 июля 1940 года.

189

Право голоса было предоставлено француженкам постановлением генерала де Голля от 21 апреля 1944 года, впервые женщины приняли участие в муниципальных выборах весной 1945 года.

190

Этим постановлением объявлялись недействительными и ничтожными с правовой точки зрения все решения правительства Петена, принятые после 16 июня 1940 года; во Франции «сохранялась» республиканская форма правления, которая «юридически не прекращала существование» (ст. 1).

191

Объединенное планирование (англ.).

192

Бибендум – «надувной человечек» или «пухляш», символ компании «Мишлен», производящей шины. Так этого персонажа прозвали из-за слогана на одном из первых рекламных плакатов фирмы, в котором использовалось изречение Горация «Nunc est bibendum» (если пить – так сейчас).

193

Кодовое название операции по высадке союзников в Нормандии 6 июня 1944 года.

194

Город на востоке Франции, административный центр департамента Верхняя Савойя.

195

Департамент на востоке Франции (историческая провинция Дофине).

196

Rex – король, вождь (лат.).

197

Франко-британский производитель автомобилей.

198

Сорт бумаги.

199

Одномачтовое рыболовецкое судно.

200

Начальные строки стихотворения Гийома Аполлинера «Мост Мирабо» (пер. Э. М. Шапиро).

201

Южный пригород Парижа.

202

Департамент на юге Франции.

203

Кессель Ж. Армия теней. М., 1971. С. 139–140.

204

Тем самым (лат.).

205

В оригинале soutiers (редк.). В одном из своих выступлений Пьер Броссолет использовал это слово именно в таком малоупотребительном значении, назвав подпольщиков «чернорабочими славы», и, возможно, тем самым давал понять в этом письме, о ком идет речь.

206

NRF, «Новое французское обозрение» – влиятельный французский литературный журнал, выходит до настоящего времени.

207

Кессель Ж. Указ. соч. С. 101.

208

Star – звезда (англ.).

209

Незадолго до этого он сменил Андре Филипа на посту главы Комиссариата внутренних дел.

210

После «дела улицы Помп» 7 ноября 1943 года решено было отозвать в Лондон как Бушине-Серрёля и Бингена, так и Броссолета. Причиной разногласий между ними стало то, что первые двое тесно сотрудничали с НСС, в то время как Броссолет отдавал приоритет Центральному совету движений. Бинген все же остался во Франции. Для Броссолета эвакуация, как говорилось выше, закончилась трагически.

211

По некоторым данным, философ все же состоял в подпольной организации в Париже, которая быстро прекратила существование.

212

Кессель Ж. Указ. соч. С. 92.

213

В защиту своих дел (лат.).

214

Кессель Ж. Указ. соч. С. 92.

215

Она избрала мужской псевдоним Ёж (по-французски hérisson), и английские службы одно время считали, что сетью руководит «мистер Гериссон».

216

Парафраз известного лозунга Великой французской революции: «Жить свободными или умереть!»

217

Кессель Ж. Указ. соч. С. 98–99.

218

Стойкость (англ.).

219

Пер. А. Ревича.

220

Департамент на западе Франции (историческая провинция Бретань).

221

Так называют Тулузу, многие дома которой сложены из розового камня.

222

Де Голль Ш. Военные мемуары. Единство. 1942–1944. М., 2003. С. 336.

223

Де Голль Ш. Военные мемуары. Единство. 1942–1944. С. 801.

224

Там же. С. 340–341. Перевод сверен с оригиналом и исправлен.

225

Город в Нормандии.

226

Пер. Е. Погожевой.

227

IV Республика была установлена во Франции в 1946 году, во многом опираясь на наследие III, в частности, как и предшествующая, являлась парламентской и также сталкивалась с частыми политическими кризисами. Это побудило де Голля и его сторонников в 1958 году вынести на референдум новый проект конституции, изменявшей форму республики с парламентской на президентскую. После одобрения на референдуме новая конституция вступила в силу, что положило начало V Республике во Франции.

228

Храм в центре Парижа, усыпальница великих людей Франции.

229

Подпольная террористическая организация, созданная в 1961 году и выступавшая за сохранение Алжира в составе Франции. Организовала ряд терактов и покушений на французских политических деятелей, а затем попыталась совершить военный путч, который не был поддержан большинством армии.

230

Структура, созданная в 1962 году руководством Секретной вооруженной организации и позаимствовавшая название у руководящего органа Сопротивления.

231

Западный пригород Парижа.

232

Тогда де Голль был избран первым президентом V Республики.

233

Форт на подступах к Вердену, место ожесточенных боев во время Первой мировой войны и мемориального захоронения воинов, павших при защите города. Форт Дуомон был взят немцами 25 февраля 1916 года, в первый же день после вступления Петена в должность командующего обороной Вердена, и освобожден от захватчиков уже его преемниками в октябре 1916 года. Маршал, однако, завещал похоронить себя в Дуомоне, но его завещание выполнено не было.

234

Де Голль Ш. Военные мемуары. Спасение. 1944–1946. М., 2004. С. 444.

235

Стихотворение посвящено «Габриэлю Пери и д’Эстьену д’Орву, Ги Моке и Жильберу Дрю». Пер. М. Кудинова.

236

Если на стандартных почтовых марках Французских республик изображалась Марианна, а II Империи – чаще всего богиня Церера, то вишистский режим символизировал портрет маршала Петена.

237

То есть с конца 1958-го до 1969 года.

238

В узком смысле (лат.).

239

Речь идет о Комиссии по истории оккупации и освобождения Франции, созданной в 1944 году Министерством образования, и учрежденном на следующий год Комитете по истории войны при премьер-министре страны, в которые входили участники Сопротивления, историки и архивисты. Эти органы собирали как письменные документы, так и устные свидетельства, относящиеся к исследуемому периоду. В 1951 году оба они были объединены в Комитет по истории Второй мировой войны, который, помимо книжной серии «Дух Сопротивления» и других монографий и научных сборников, издавал также журнал «Обозрение истории Второй мировой войны» (Revue d’histoire de la Deuxième guerre mondiale, с 1987 года – Guerres mondiales et conflits contemporains (Мировые войны и современные конфликты)). Материалы этого Комитета, который в 1980 году был включен в Институт современной истории, частично не опубликованные, отложились в фонде 72 AJ Национального архива Франции.

240

Дикий (лат.).

241

Они были опубликованы лишь посмертно: книга В. Фрая «Опасная миссия» в 1968 году, а воспоминания Д. Бенедита «Марсельская сеть: Путь к свободе при оккупации» – в 1984 году.

242

Объединяет архивы вооруженных сил и спецслужб.

243

Отстраненность, отдаленность (итал.).

244

Этот поворот в историографии произошел во многом благодаря работе американского историка Роберта Пэкстона «Франция Виши», написанной с использованием немецких и американских архивов и вышедшей на английском языке в 1972 году, а на следующий год переведенной во Франции (переработанное и дополненное издание книги появилось в 1997 году). В ней исследователь убедительно доказывал, что вишистский режим не только не защитил страну от бедствий войны и оккупации, как утверждали историки, благожелательно настроенные по отношению к маршалу Петену, но и разделял с нацистскими оккупантами ответственность за их преступления во Франции, в частности за преследования евреев и другие репрессивные меры. См.: Paxton R. O. Vichy France: Old Guard and New Order, 1940–1944. New York, 1972; Paxton R. O. La France de Vichy. Paris, 1997.

245

Ин. 12:24.

246

Настоящее имя не установлено.

247

В список включены только последние по времени издания. Если книга выходила на английском языке, указывается именно это издание.

Content

Себастьен Альбертелли, Жюльен Блан, Лоран Дузу
История Сопротивления во Франции: 1940–1944

Введение

Рождение Сопротивления (июнь 1940-го – лето 1941-го)

Когда разверзлась бездна

Немыслимое поражение

Перемирие или отказ от Республики

Первые проявления несогласия

Делать что-нибудь

Уехать из страны

Первые шаги

Преодолеть изоляцию

Нехожеными тропами

Многомерность Сопротивления

Перейти к действию

На стороне «Свободной Франции»

Сопротивление в одиночестве

Первые неудачи

Затруднения «Свободной Франции»

Излишняя поспешность

Довоенные иллюзии

Политическая близорукость

Прерванные судьбы

Не сдаваться

Лето 1941 года: позиции проясняются

Компартия вступает в борьбу

Ожесточение Виши

Новое поколение нелегальных газет

Новые горизонты

Первые миссии

В поисках легитимности (осень 1941-го – осень 1942-го)

Движение организуется

По обе стороны демаркационной линии

Контрпропаганда

Время «служб»

Объединение

Центр и периферия

Из подручных средств

Сближение

Необходимая связь

Создание Центрального бюро разведки и операций

Движения и сети

Через пролив

Жан Мулен в южной зоне

Северная зона: звездный час Реми

Трудный путь к согласию

Повлиять на общественное мнение

Найти нужные слова

Война в эфире

Сопротивление в мире

Казни заложников

Лето 1942 года

На социальном фронте

Светотени осени 1942 года

Объединение усилий в южной зоне

Преждевременное объединение?

Совершенствование организации

Высадка союзников в Африке: ситуация меняется

Контратака «Свободной Франции»

Затруднения секретных служб во Франции

Из армии – в Сопротивление

По лезвию бритвы (осень 1942-го – лето 1943-го)

На путях к единству

Создание ДОС в южной зоне

Эмиссары Лондона за работой

Совет Сопротивления

За внешним фасадом

На низовых уровнях

Демократия под угрозой

Сопротивление обретает почву

От сочувствия к соучастию

«Вгадрение»

Рождение маки

Навстречу сельской Франции

Лимузенский опыт

Франция несогласных

Преследования

Между гнетом и репрессиями

Немецкий репрессивный аппарат

Виши: репрессии по-французски

Полностью порабощенная страна

Угроза Сопротивления в оценке оккупантов

Профессиональные полицейские против подпольщиков

Крестный путь

Трагическое лето 1943 года

Власть воображения

Убийственное лето

Ответные меры подполья

«Свободная Франция»: последний звонок

Коммунисты – сторонники немедленных действий

Нетерпение

Из тени в свет (осень 1943-го – сентябрь 1944-го)

Подпольное государство (осень 1943-го – весна 1944-го)

Механизмы власти в Алжире

Готовить кадры для освобождения

Шестьсот слов, чтобы наметить будущее

Глиер (31 января – 26 марта 1944 года)

Организация жизни в подполье

Под разными масками

Формы участия

Правила подполья

Перед лицом опасности

Тайный мир подполья

Жизнь вне закона

Подпольная иерархия

В духе своего времени

Жить свободными – и умереть

Освобождение Франции (июнь 1944-го – май 1945-го)

Сражаться в открытом бою

Трагическое лето

Август 1944-го

Время эйфории и ностальгии

Возродить и восстановить государство

Невозможная память?

Миф о «сопротивленчестве»

Со стороны государства

Утаенная память

Отголоски в памяти

Подсчет и подтверждение: невыполнимая задача

Эпилог

Приложение. Стихи французских поэтов – участников Сопротивления

Поль Элюар. Победа Герники

Жан Амио (Пьер Эмманюэль). Стиснув зубы

Д. Т. (Жан Тардьё). Безмолвие

Даниэль Терезен (Жан Тардьё). Наше время

Анна (Эдит Тома). В саду

Анна (Эдит Тома). Степь

Амбруаз Майяр . Празднество

Робер Деснос. Настанет завтра

Рене Шар. Здесь и везде

Рене Шар. Свобода

Благодарности

Источники и литература

Сокращения

Список иллюстраций

Об авторах

Примечания