Билл Крозье

Зов Гималаев. В поисках снежного барса

Bill Crozier

BEYOND THE SNOW LEOPARD

Перевод с английского Анны Тимофеевой

© Bill Crozier, 2024

This edition published by arrangement with Carlow Books, an imprint of SCHWARTZ BOOKS PTY LTD and Synopsis Literary Agency.

© Тимофеева А. Г., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Азбука», 2025 КоЛибри®

* * *

Секрет гор в том, что они просто существуют. Они есть, как и люди, но в отличие от людей в их существовании нет смысла, а только величие бытия.

Питер Маттисен «Снежный барс»

Пауле, Николе, Мэделин, Джорджу и Джейку посвящается

ГОРНЫЙ СОНЕТ

Меж воздухом и небом. Связь с землёй

Хрупка, пока кричат от боли мышцы,

И страх, из холода собравшийся, зовёт

Искать – как будто нет идеи выше.

Шаг. Вздох. И горло жжёт от пустоты,

Но в голове лишь жажда выше, дальше,

И мантра Джорджа «потому, что он

Там есть[1]» не объясняет нас, стоящих

Здесь на скале безжалостной. Огонь

Из сердца черпая для будущих свершений,

Когда желанный пик мы покорим,

Чтобы взглянуть на тихий свет вечерний

И с высоты судить о собственной судьбе,

О нашем месте в мире, на Земле.

Билл Крозье, 2010

2013. Ладакх[2]

1. Ладакх

Мою палатку шумно затрясло, и я очнулся – в полной темноте. Над головой раздался голос: «Чаю в постель, саиб?»

Ещё не рассвело. Мороз стоял −20 °C.

Шёл пятнадцатый день нашего зимнего похода в Ладакх, в индийские Гималаи, и тем самым утром мы планировали отыскать следы снежного барса.

Пока собирали инвентарь, согрелись; позавтракали в кухонной палатке – и вперёд. Взошло солнце, и небо над головой окрасилось в ярко-голубые тона, однако в тени высоких гор, обступавших нас, было по-прежнему зябко. Дорога по узкому, каменистому уступу привела нас обратно к замерзшей реке Занскар, и мы без колебаний ступили на лёд. За ночь выпало несколько сантиметров снега. Первым шёл наш проводник Лобсанг: он простукивал лёд палкой и проверял на слух, достаточно ли толстая и надёжная поверхность у нас под ногами.

Через полчаса Фил, двигавшийся впереди меня, остановился и начал что-то яростно фотографировать.

– Снежный барс! – крикнул он мне.

Я догнал Фила: на снегу у нас под ногами и правда виднелись чёткие, характерные отпечатки больших лап. Они вели в противоположном направлении, однако оставили их явно сегодня утром. То тут, то там мы замечали след внушительного хвоста, волочившегося по земле. Оглядевшись по сторонам, я вдруг осознал, что в этом тусклом утреннем свете легендарный гималайский кот вполне может подстерегать нас, прячась в тени, невидимый даже на расстоянии в несколько метров. Проследив глазами за цепочкой следов, я приметил место, где зверь пересёк собственную тропу. Вот здесь он определённо спустился откуда-то со скалы, а чуть дальше, очевидно, запрыгнул на тот далёкий, низко висящий утёс. Я снял солнечные очки и положил их на снег рядом со следами, чтобы показать масштаб. Отпечатки лап по ширине не уступали моему собственному лицу. Никаких сомнений: взрослый снежный барс.

Река Занскар, приток Инда, замерзает каждый год на полтора месяца и образует настоящее шоссе, соединяющее столицу Ладакха Лех с отдалёнными селениями в пору, когда прочие горные дороги завалены снегом. Местные прозвали этот ледяной маршрут «Чадар»[3], и вот уже которое столетие он служит единственным торговым путём в зимнее время.

Несколько месяцев назад я связался с моим другом Эйдом Саммерсом и сообщил ему, что хочу попробовать чего-нибудь новенького в свой следующий поход.

– А пойдём со мной на Чадар, – ответил Эйд.

Эйд – валлиец за пятьдесят, профессиональный альпинист и горный гид. Это приятный, спокойный человек с богатым опытом и острым чувством юмора. Он позвал меня в ледяное путешествие, которое собирался возглавить, и я сразу ухватился за эту возможность. Вскоре оказалось, что нас будет всего трое. С третьим нашим товарищем, Филом Мецгером, я познакомился в аэропорту Дели. Фил оказался высоким, грубоватого вида американцем, который прежде работал хирургом в клинике Мэйо в Джексонвилле, Флорида, и недавно вышел на пенсию. Ночным рейсом мы добрались до гор и примерно через час встретились с Эйдом в лехском терминале. Солнце только-только взошло, стояла бодрая температура в −15 °C.

Лех, древняя столица Ладакха, стоит на высоте 3500 метров. Здесь пересекаются старые торговые пути, ведущие на север и на восток, в Тибет, и на запад, и на юг, в Кашмир и Балтистан. Городок цивилизацией не испорчен, и над ним по-прежнему высится девятиэтажный Лехский дворец XVIII в. Над ним, намного выше дворцовых стен, на скалистой вершине в окружении цветастых молитвенных флагов красуется монастырь Намгьял-Цемо.

Высота сразу чувствовалась, стоило только подняться по ступенькам в отель или наклониться, чтобы завязать шнурки. Переход в два километра до города и обратно изрядно утомлял. Два дня мы потратили на акклиматизацию, прежде чем отправиться на джипе к нашей стартовой точке. Путь занял три часа. Миновав то место, где Занскар впадает в Инд, мы оказались глубоко в Занскарском ущелье. Последним поселением на нашем пути оказалась деревня с удачным названием Чиллинг («Холодрыга»). Мы встретились с носильщиками и их сирдаром, то есть главным проводником, могучим тибетцем по имени Лобсанг. Не меньшее впечатление, чем сам проводник, на нас произвела куртка из овчины, в которой он щеголял. Оказалось, ему её прислали родственники из Тибета: такую куртку положено носить мехом внутрь. Куртка была зелёного цвета, с пышной шёлковой оторочкой и обильной вышивкой. Как только машина остановилась, носильщики бросились разгружать снаряжение: вскоре наш багаж уже спускался по льду на импровизированных салазках, приближаясь к нашему первому лагерю и опережая нас метров на двадцать. Кое-как мы тоже спустились и неуклюже, с опаской пошли следом. С детства мы избегали замёрзших водоёмов, чтобы не оказаться на тонком льду. И хотя сначала нам казалось, что затея наша противоречит здравому смыслу, вскоре мы приспособились и научились шаркать по льду, не отрывая ног от поверхности: эта обязательная походка пристанет к нам на следующие три недели.

Лагерь, куда мы следовали, виднелся на противоположном берегу реки всего в километре от нас. Идти по льду было тяжело, так что мы не мёрзли, а в лагере нас ждал горячий чай. Бросив снаряжение в палатках, мы собрались на ужин. В ущелье солнца мало, и ночь наступает быстро. Мороз тут же пробирает до костей. Только пуховые спальные мешки и спасают от холода.

Медленно мы следовали по вьющейся реке, и каждый день перехода дарил потрясающие виды. Путь наш почти всегда пролегал по льду, но тот постоянно менялся. Попадались плотные и тонкие участки, из белоснежного он становился то серым, то голубым, а то и вовсе прозрачным, так что мы явственно видели воду, бегущую под ногами. Иногда попадались места, где лёд сломался и был непроходим, так что мы карабкались на скалистый берег и возвращались на лёд немного дальше. Там, где ущелье сужалось, лёд был особенно толст и крепок, и никакого течения под ним не было видно. Там же, где река становилась широкой, вода свободно бежала по ущелью, а лёд узким карнизом теснился к берегу. Шириной этот карниз бывал меньше метра, так что приходилось снимать рюкзаки и толкать их перед собой, осторожно передвигаясь ползком. Жизнерадостные носильщики часто опережали нас, спеша вперёд, чтобы разбить лагерь и встретить нас у костра с горячим чаем. Удивительно, что наши ладакхские друзья не использовали палаток: они предпочитали сгрудиться у открытого огня, разведённого в неглубоком гроте на берегу, и спать в армейских спальных мешках.

Ночами было очень темно и холодно, однако небо оставалось чистым, и поразительно ясно светил Млечный Путь. Мне было уютно лежать на надувном матрасе, в пуховом мешке, да ещё и накрывшись пуховой курткой. Время от времени в ночи раздавались громовой треск и грохот: это ломался лёд на реке, покорившись могучим силам природы. Мы с радостью приучились к утреннему «чаю в постель», а за завтраком старались накачаться углеводами: кашей с мёдом и сахаром, очень сладким кофе, яичницей и чапати[4]. Хлеб у нас на столе был разный: наан, чапати, а также вкуснейшие тибетские пирожные, удивительно похожие на английское печенье с изюмом. Мы удивились, какое всё свежее и как долго не кончается. Лобсанг объяснил нам, что каждую ночь замешивает тесто, запаковывает в пластиковый пакет и держит в спальном мешке до утра: к утру оно подходит – и можно печь.

На третий день треккинга на реку сошла большая снежная лавина, и дорога стала ещё более опасной. Во второй половине дня мы набрели на молитвенные флаги и на чортен[5], религиозное сооружение, примостившееся высоко на скале. Река сделала новый поворот, и перед нами открылся замёрзший водопад высотой метров тридцать. Лёд играл и переливался разными цветами: то синим, то кремовым, то бирюзовым, то серым, то голубым. Потом мы дошли до шаткого деревянного моста: по нему шёл трек в деревню Нерак в двух километрах от нас. В полной тишине мы стояли на льду, рядом со свидетельствами пребывания здесь человека: чортен, флаги, мост… Как же должно быть весной на этом самом месте, когда талая вода несётся по ущелью могучей белой струёй, грандиозной, оглушительной!

Шесть дней занял переход по Чадару: на шестой день мы вскарабкались на речной берег и пустились дальше в путь. В прошедшие пять суток нам удавалось делать по 10–14 километров за дневной переход, и теперь мы добрались до края ущелья, откуда начиналась широкая Занскарская долина. К деревушкам, лежащим впереди, вела узкая, скованная льдом дорога. Ослепительно-светлым, морозным днём мы одолели 17 километров и доплелись до Пидмо, крохотного поселения у самого подножия гор. В деревне нашлись чортен, гомпа[6], школа и около 20 домов. Там мы переночевали, устроившись в традиционном жилище: наверху жилые комнаты, внизу – яки и козы. У нас была комната на троих с дровяной печкой, которую кто-то смастерил из старой канистры: жестяной дымоход уходил в потолок. Мы расстелили каждый свой спальный мешок и устроились на чаепитие. Мне наконец удалось осмотреть пальцы на правой руке, на кончиках которых появились признаки обморожения. Пальцы стали твёрдыми, побелели и уже покрывались волдырями – но, к счастью, ничего непоправимого. Любые перчатки могут подвести! Между тем в комнату проникли хозяйские дети: не сдержав любопытства, они пришли посмотреть на нас. Самые смелые трогали наши рюкзаки и спальные мешки, словно то были экзотические артефакты.

На следующий день мы двинулись дальше, к поселению Зангла. Оно оказалось крупнее, занимало больше территории, на которой расположились и женский монастырь, и гомпа, и развалины старинной крепости, носящей название «Королевский дом». Здесь мы также остановились в традиционном тибетском доме. В день нашего прибытия было ясно и чертовски холодно, и нас, с сосульками на бородах, встретила хозяйка дома и заливавшаяся лаем собака на цепи. Хозяйке на вид было около восьмидесяти, но на самом деле ей могло быть и сорок, и девяносто. Из-под серой вязаной шапки из шерсти яка торчали чёрные засаленные волосы. Она носила традиционные тибетские украшения из серебра, бирюзы и коралла. Ей недоставало многих зубов, но улыбалась она широко. Комнату нам отвели очень светлую, с печью посередине и несколькими коврами на полу. Стены были грубо окрашены в зеленовато-голубой цвет, неказистые оконные рамы – в ярко-розовый. Этот уютный, гостеприимный дом приютил нас на последовавшие три ночи. Мы базировались в Зангле не только для того, чтобы отдохнуть и согреться, но и для того, чтобы запастись припасами в Падаме, главном селении Занскарской долины, в котором проживает около тысячи человек. Мы отправились туда на джипе следующим утром и купили там ногу яка, рис и другие продукты на обратную дорогу. Также мы провели чудесное утро в живописном монастыре Курча-Гомпа. Крепко стоя на краю утёса, он словно бы парил в морозной дымке над ледяной рекой. Духовный лидер монастыря – Тензин Чогял, младший брат далай-ламы. Дорога на автомобиле к этому интригующему месту была нам в радость – вплоть до того момента, пока наш джип неожиданно не встал на льду как вкопанный. Оказалось, дизель слишком охладился и загустел. Мы быстро решили эту проблему: запалили горелку, на которой кипятили чай, и оставили открытое шипящее пламя прямо под баком на 15 минут. Вскоре мы снова тронулись, но, добравшись до места, неосторожно въехали в стену. Впрочем, после этих автомобильных приключений мы благополучно поднялись к монастырским постройкам, вошли в главную гомпу и побеседовали с монахами. В комплексе находилась школа для совсем юных монахов, и ученики-подростки охотно позировали для фото, нацепив мои синие солнцезащитные очки Ray-Ban.

В Зангле у нас был свободный день, так что мы с Эйдом и Филом беспрепятственно гуляли по округе и знакомились с местными. В деревне было много чортенов, в изобилии ходили овцы, козы, собаки и яки, которым, похоже, не меньше людей хотелось фотографироваться. Взобравшись на высокие стены «Королевского дома», мы были вознаграждены небывалыми видами на долину. Эйд воспользовался случаем, чтобы поднять несколько молитвенных флагов в память о матери своего друга.

Ближе к вечеру мы вернулись на джипах обратно к пасти ущелья и провели ночь в хижинах рабочих, немея от холода.

Следующим утром мы вернулись на лёд – теперь уже не так сильно боясь провалиться. Шли с хорошей скоростью. Очевидно было, что дорога проторённая: нам встречались целые семейства ладакхцев, нагруженные товарами и путешествующие в ту и в другую сторону. Попадались и большие группы индийских туристов, обутых в дешёвую резиновую обувь, которую легко можно купить в Лехе.

В предпоследний день похода дорогу нам перегородил обширный участок ледяной каши. В некоторых местах пришлось полагаться на верёвки, иногда мы забирались на высокий скалистый берег и по нему брели до более надёжных участков ниже по течению. Той ночью над горным хребтом взошла великолепная полная луна, но любоваться ею дольше двух минут не позволял трескучий мороз.

В последний день на ледяном «шоссе» нам всем было грустно: приближался конец живописного трека. Эйд и я прошли последние километры медленным шагом и сделали множество снимков. За километр или около того до лагеря мы услышали гром отбойных молотков: там в скале вырубали новую дорогу. Через несколько лет она должна была соединить Пидмо с Лехом. В Занскаре наконец появится новая зимняя дорога, а значит, жизнь и культура долины разительно переменятся.

В Лехе мы провели несколько долгожданных дней отдыха, которыми воспользовались и для того, чтобы посетить Чоукханг-Гомпа в центре города, взобраться к крепости и ещё выше – к монастырю Намгьял-Цемо на самой вершине. Оттуда открылся потрясающий вид на средневековый Лех, с его древними чортенами и площадкой для поло. Над гомпой в центре города раздавались бой барабанов и песнопения. К югу тянулся Стокский горный хребет, покрытый снегом, с прекрасным пиком Сток-Кангри (6153 метра) ровно посередине. С трудом спустившись вниз по серпантину, мы зашли пообедать в тибетский ресторан на главной улице Леха, где нас гостеприимно встретили чаем и пельменями момо[7].

Через несколько дней мы с Эйдом вернулись в Дели, а Фил отправился в дальний путь домой, в США. Оставшись вдвоём, мы разделили в отеле прощальный карри и за бокалом недурного австралийского вина предались воспоминаниям о треке.

«Давай со мной в Долпо на следующий год», – предложил Эйд.

Дважды можно было не спрашивать. Долпо – земля снежного барса, которую обессмертил в своей книге американский писатель Питер Маттиссен[8]! Без колебаний я согласился. Я мечтал отправиться по стопам Маттиссена и лелеял робкую надежду увидеть снежного барса своими глазами.

2014. В Долпо

2. О снежных барсах и людях

Снежного барса я видел всего раз в жизни – в зоопарке «Таронга» в Сиднее. Большинство зоопарков мне не по душе, и в присутствии этого величественного горного животного, запертого в тропическую австралийскую клетку, мне было грустно и стыдно. И всё же одновременно я чувствовал, как повезло мне оказаться в непосредственной близости к этому гордому, необыкновенному существу.

Снежный барс, или ирбис, или Panthera uncia, подробно описан в зоологической литературе. Этот прекрасный хищник, относящийся к уязвимым видам, обитает в высокогорных районах Центральной Азии. Среди семейства кошачьих он считается средним по размеру, а весит от 25 до 50 килограммов. Тело снежного барса достигает в длину 130 сантиметров, а его толстый пушистый хвост удваивает эту цифру. Мех у ирбиса серого цвета, и по всему телу рассыпаны тёмные, угольно-серые розетки. Снежный барс прекрасно маскируется на фоне скал и редко попадается на глаза человеку, даже там, где делит с ним территорию.

По подсчётам «Фонда снежного барса», американской благотворительной организации, в дикой природе осталось от 3,5 до 6 тысяч особей. Ирбисы настолько неуловимы, что точного их количества не знает никто. Их ареал по площади сравним с Гренландией и покрывает по меньшей мере двенадцать азиатских государств.

В широко известной книге Питера Маттиссена «Снежный барс» рассказывается о путешествии автора в отдалённый непальский регион под названием Долпо. Несколько лет назад я уже читал эти путевые записки и обратился к ним ещё раз, как только вернулся из Ладакха в Австралию. Эта культовая книга – одновременно и травелог, и буддистские духовные искания. Она рисует чудесные картины далёкого, вольного уголка планеты, где благодаря труднодоступности долины Долпо сохраняются в неприкосновенности древние тибетские традиции.

Маттиссен родился 22 мая 1927 г. в Нью-Йорке. С детства он интересовался дикой природой и пронёс этот интерес через всю жизнь. Отслужив в 1940-х гг. в американском флоте, в 1950 г. он окончил факультет английского языка Йельского университета и твёрдо решил стать писателем. В 1951 г. он женился на Патси Саутгейт, и вскоре они переехали в Париж. Там в 1953 г. Маттиссен участвовал в создании литературного журнала The Paris Review. Впоследствии стало известно, что в тот период своей жизни он работал на ЦРУ. У них с Патси было двое детей: Люк, родившийся в Париже, и Сара, появившаяся на свет в 1954 г., уже после возвращения в Штаты. В 1958 г. Питер и Патси развелись. В 1963 г. он женился на писательнице Деборе Лав, и оба они увлеклись дзен-буддизмом. В 1965 г. Питер написал роман, где рассказывается о встрече американских миссионеров с коренным племенем в Южной Америке. Роман называется «Игры в полях Господних», и впоследствии он лёг в основу голливудского фильма. Отношения Питера и Деборы были сложные, но в конце концов они нашли подход друг к другу и семейная жизнь наладилась. В конце 1972 г. Дебора скончалась от рака. У них было двое детей: Питер удочерил дочь Деборы Ру, а в 1964 г. у них родился общий сын Алекс. В книге «Снежный барс» Маттиссен часто говорит о смерти жены и тоске по детям.

Питер всегда много путешествовал, и в 1969 г. в африканском Серенгети он познакомился с Джорджем Шаллером.

Джордж Билс Шаллер родился в 1933 г. в Берлине и подростком переехал в США. Он получил высшее образование в Университете Аляски, окончив его в 1955 г., и в 1962 г. защитил докторскую степень. В возрасте двадцати шести лет в 1959 г. он отправился в Центральную Африку изучать горных горилл[9]. В дальнейшем его работа вдохновила известного приматолога и защитницу дикой природы Дайан Фосси[10] на изучение крупных приматов.

В 1966 г. Джордж с женой Кей уехали в Танзанию, чтобы изучать популяцию львов. Встретившись в Серенгети в 1969 г., Маттиссен и Шаллер договорились о совместной поездке в Гималаи, куда Джорджа звали его дальнейшие исследования.

Питер понимал, что в научной экспедиции с Джорджем он сможет наконец познакомиться с тибетским буддизмом на месте.

Их совместное путешествие состоялось только в сентябре 1973 г., когда Питеру было уже сорок семь. Оно началось в Катманду и легло потом в основу его книги «Снежный барс». Травелогу было суждено выйти в свет в 1978 г. Маттиссен и Шаллер собирались наблюдать и документировать поведение голубых баранов, или бхаралов. С помощью нескольких групп носильщиков они добрались от Катманду до Покхары. Оттуда они двинулись на юг, к массиву Дхаулагири, повернули севернее у долины реки Бхери, вдоль реки Сулигад добрались до озера Пхоксундо и, наконец, попали в Ше-Гомпу. Скорее всего, для Маттиссена с его глубокими буддийскими убеждениями это путешествие стало поисками самого себя после недавней кончины жены. Дорожные тяготы, красоты внутреннего Долпо и добрые местные жители, описанные в книге, – всё это стало катарсисом для автора. Писал Маттиссен также и о своих спутниках, в том числе о ДШ, как он обозначал Шаллера. Путешественники наняли проводников – пастухов из долины Кхумбу к северо-востоку от Катманду. Возглавлял их шерпа Джанг-Бу, Пху-Черинг служил поваром, Гьялцен и Дава помогали в лагере – всем им было около тридцати лет. Их сопровождали ещё двое проводников постарше, Бимбахадур и Туктен, бывшие королевские гуркхские стрелки. Все они получали гроши за свою работу.

Перечитывая «Снежного барса», я убедился, что Джордж Шаллер хорошо изучил Долпо. В 1973 г. он провёл там полтора месяца, вдвое дольше Маттиссена. Шаллер написал много книг об изучении дикой природы по всему свету, в частности, в 1967 г. он выпустил труд под названием «Немые камни. Путешествие в Гималаи».

Я купил «Немые камни» онлайн, и оказалось, что это не менее увлекательная и познавательная книга, только более серьёзная и научная, чем «Снежный барс». В начале книги, в главе о Долпо, Шаллер так и пишет: «Хотя у нас и разные причины ехать в Гималаи (Питер ищет себя, а я – научные знания), пути наши пересекаются».

Именно из книги Шаллера я узнал о первых чужаках, которым удалось попасть в этот отдалённый участок Гималаев. До 1950 г. Непал был закрыт для иностранцев, а Долпо – ещё дольше. Шаллеру пришлось получать специальное разрешение, и его сопровождало постоянное беспокойство, что власти Покхары или Дунаи начнут чинить ему препятствия. Маттиссен почти ничего не пишет о путешественниках, которые бывали в Долпо до них с Шаллером. Лишь однажды он упоминает: «Выше когда-то стоял лагерем исследователь тибетского буддизма, который посетил Ше-Гомпу в 1956 г. (благодаря его превосходным книгам я могу рассуждать об иконографии региона с уверенностью, которая мне не принадлежит)». Сноска ведёт к примечаниям в конце книги, где указано просто: «Дэвид Снеллгроув. Гималайское паломничество».

Шаллер, напротив, по-настоящему отдал должное своим предшественникам: особенно хвалил он того самого англичанина по имени Дэвид Снеллгроув. Он высоко ценил исследования Долпо, которые Снеллгроув совершил раньше него.

Дэвид Снеллгроув был всего на семь лет старше Маттиссена: он родился 29 июня 1920 г. в английском Портсмуте. Ранние годы Снеллгроув провёл в сельском Гэмпшире, учился в интернате «Христов Госпиталь» в Сассексе. Изучал иностранные языки в Саутгемптонском университете. Когда началась Вторая мировая война, Снеллгроува призвали на службу и причислили к корпусу королевских инженеров. Он попал в новое подразделение радиоразведки и в 1943 г. отправился морем в Индию. Снеллгроув тяжело переносил тропическую жару, и начальство отправило его в госпиталь в долине Лебонг, за городом Дарджилингом. Там он впервые посетил буддийские монастыри и начал учиться тибетскому по классическому труду Чарльза Белла «Грамматика и словарь разговорного тибетского языка». Последующий отпуск он провёл под Дарджилингом и подружился там с молодым тибетцем по имени Пасанг, который помог англичанину освоить местный язык.

Позже Снеллгроува перевели в другое подразделение, и в марте 1944 г. какая-то специальная миссия привела его на остров Цейлон, где он посетил важнейшие буддийские центры. Остаток времени, проведённого в Индостане, позволил англичанину несколько раз съездить в Сикким и окрестности. Он постоянно практиковался в тибетском языке.

Демобилизовавшись, Снеллгроув три года посещал Кембридж, потом ещё год проучился в Риме у профессора Джузеппе Туччи, после чего поступил на восточное и африканское отделение Лондонского университета. После учёбы он смог вернуться, наконец, в Индию, отправиться в Гималаи, а после в Непал, только открывшийся для туристов. Первая экспедиция Снеллгроува продлилась с конца 1953 по 1954 г. и легла в основу двух книг: «Пристрастие к Азии. Странствия и искания на Индийском субконтиненте и в Юго-Восточной Азии» и «Буддийские Гималаи». Последняя мне очень понравилась: в ней понятно описывается развитие буддизма и его распространение вначале в Индии, а в дальнейшем и по всей Азии.

Вторая поездка Снеллгроува в Непал была во многом призвана продолжить и завершить первую – в первый раз он не продвинулся западнее Катманду. В январе – марте 1956 г. он описывал буддийские монастыри Патана, Катманду и Бхадгаона (Бхактапура). Потом с марта по октябрь, восемь месяцев подряд, исследовал Непал, отправной точкой избрав Непалгандж на индийской границе. Оттуда он отправился на север к Бхери, поднялся вверх по Сулигаду и достиг по-волшебному голубых вод озера Пхоксундо. По дороге он покорил перевал Канг-Ла, где через семнадцать лет побывают Маттиссен и Шаллер, и прошёл «Внутреннее Долпо». Он исследовал Ше, «Хрустальный монастырь», и прилегающие к нему долины, а потом отправился на восток, прошёл севернее Дхаулагири и ступил в долину реки Гандак у Кагбени. Оттуда он добрался до Катманду, пройдя севернее Аннапурны и Манаслу и проследовав притоком Гандака. Там он и закончил восьмимесячное путешествие.

О своём масштабном походе Снеллгроув написал книгу «Гималайское паломничество»[11]. Её я тоже сумел купить онлайн, правда, пришлось заказывать доставку из Штатов. Книга стала настоящим открытием: она была переполнена важными сведениями о маршруте, которым мы собирались путешествовать в Долпо. В ней подробно рассказывается о деревнях, монастырях и, что особо интересно, – о людях, их жизни и обычаях. Кроме того, Снеллгроув упоминает первого иностранца, который пересёк Долпо, – японского монаха по имени Кавагути Экай, который в июле 1900 г. путешествовал по восточной части долины, надеясь тайком проникнуть в Тибет. Его собственный рассказ об этих странствиях вышел в 1909 г. под названием «Три года в Тибете».

Итак, я избрал «Гималайское паломничество» Снеллгроува своим путеводителем. Перед отъездом я запаковал книгу в водонепроницаемый пакет, и каждый вечер в дороге я вынимал её, чтобы сверить с ней собственные дневниковые записи: мне хотелось знать, многое ли изменилось за пятьдесят девять лет.

Путешествие 1956 г., впрочем, не стало для Снеллгроува последним. Он горел идеей перезимовать в Долпо. В конце 1960 г., незадолго до холодов, он отправился в путь через Покхару и Гандак, взобрался на Сангду и вошёл в Долпо с востока. Остановившись у своего старого друга Ньимы Черинга, главы поселения Салданг, Снеллгроув обнаружил старые документы, содержащие биографии средневековых монахов, которые обитали когда-то в этом регионе. Биографии были полны интереснейших фактов о быте, жизни и смерти в XV–XVIII вв. Снеллгроув решил, что эти исторические документы необходимо перевести, и в 1967 г. выпустил книгу «Четверо лам из Долпо», в которую вошёл также подробный рассказ о его путешествии и о трудной трёхмесячной стоянке в долине Нангкхонг.

Во время путешествия 1960–1961 гг. Снеллгроув преследовал исключительно писательские цели. Поэтому он очень хотел пригласить с собой антрополога, который бы наблюдал за сезонной деятельностью и экономикой долпо-па, коренного населения Долпо. Желающий нашёлся в лице мсье Корнеля Жеста, сотрудника Музея человека в Париже. Жест родился в 1930 г. и имел богатый опыт работы в Гималаях. Он прожил в Долпо целый год и написал об этом несколько книг на французском. Одна из них попала в печать лишь в 1998 г., и впоследствии её перевели на английский язык. Она называется «Бирюзовые байки. Паломничество в Долпо» и описывает трёхнедельное путешествие, которое автор совершил в компании тибетца из окрестностей Дхо-Тарап. Этот человек по имени Карма славился талантом рассказчика, и путешествовать в его обществе было одно удовольствие. Жест записывал за ним разные байки и небылицы и включил их в свою книгу. Получился ценный культурный срез нравов и традиций тибетцев, населяющих Долпо.

Питер Маттиссен в «Снежном барсе» едва прошёлся по верхам многогранной культуры и быта региона Долпо – однако, добавив к его книге труды Шаллера, Снеллгроува и Жеста, да ещё прочитав и посмотрев более современные источники, я получил целую «команду виртуальных гидов». Теперь я был уверен, что путешествие в Долпо станет для меня глубоким и осознанным опытом, а не просто прогулкой по горам.

3. Лама

Впервые в Непал я отправился в 2004 г.

Самолёт «Сингапурских авиалиний» резко пошёл на посадку в долине Катманду. Горные вершины стремительно приближались. Их крутые склоны затейливо усеивали узкие полосы зелёного и жёлтого цвета – распаханные террасы, на которых толпились крохотные зданьица. Пейзаж захватывал дух – но тут самолёт совершил головокружительный поворот на 180°. Мой борт обратился к северу, и впервые предо мной предстали Гималаи. Гряда за грядой – ослепительно-белые снежные вершины, не уступавшие нам в высоте, ярко сияли на послеполуденном солнце.

Мы приближались к Катманду. Сверху этот город из кирпичных домов с торчащими печными трубами казался построенным из «Лего». Впервые я оказался в этом сказочном месте. Что, в сущности, я о нём знал?

«К северу от Катманду стоит одноглазый жёлтый идол», – гласит поэма, повествующая о крахе некоего Безумного Кару. Через гуркхов, непальских солдат-добровольцев, Катманду имеет историческую связь с британской армией. Кроме того, в 1960-х гг. город стал пунктом притяжения для множества хиппи. В 2001 г. здесь короновали нового короля, после того как его племянник расстрелял из винтовки большинство членов королевской семьи. Непал – страна индуистская, однако буддизм в ней тоже силён. И в «мирном» королевстве недавно погибли около 12 000 человек, став жертвами террористического акта боевиков-маоистов.

Разумеется, я заранее запасся путеводителями и часами их изучал. Мне не терпелось проникнуться этим чарующим местом, увидеть его своими глазами. И мои ожидания оправдались с лихвой.

Это был первый из моих многих последующих визитов в Катманду. Город полюбился мне, как мало какой другой. Это настоящий пир для органов чувств. Калейдоскопическая феерия, напоённая всеми запахами Востока, дурными и приятными. Бесконечная какофония уличного шума, колокольного звона, песнопений, криков торговцев и нищих. В 2007 г. «Непальские авиалинии» принесли в жертву двух коз, заколов их на взлётной полосе перед «Боингом 757–200», дабы умилостивить индуистского бога неба по имени Акаш Бхаираб и «разрешить некоторые трудности в починке авиалайнеров». К сожалению, знаменитого книжного магазина «Пилигримы» уже нет: он сгорел в 2013 г. На каждом углу – храм тому или иному индуистскому божеству, и сутки напролёт люди идут с песнопениями и подношениями. Не забыт и буддийский пантеон. Самое впечатляющее его проявление – Великая ступа в Боднатхе. Эта белая полусфера, увенчанная всевидящими очами, обращёнными во все четыре стороны, – настоящий оазис покоя в городском водовороте. Вокруг ступы принято гулять не торопясь, по часовой стрелке, и занимает это примерно двадцать минут, во время которых надо обязательно покрутить один из сотен молитвенных барабанов. Такое незамысловатое путешествие вокруг храма помогало мне изучать основы буддизма.

Мой отец Джордж Крозье, всю жизнь предпочитавший называться «Черри Крозье», почти два года прожил в Индии, в 1944–1946 гг. Он был сержантом в Королевском корпусе связи и почти всю войну проездил на мотоцикле, выполняя обязанности курьера. В Африке и Италии ему пришлось очень туго. В 1944 г. его отправили в Индию, откуда он должен был двинуться в Бирму на битву с японцами – но атомный взрыв положил конец войне. Об Индии он всегда рассказывал с особенным восторгом. Он любил поесть знатного карри и одним из самых важных моментов своей жизни называл тот день, когда увидел Ганди во главе процессии. Однажды, когда мы с братом ещё были детьми, отец рассказал нам потрясающую, практически невероятную историю. По приезде в Индию в его подразделении стали проводить учения по десантированию у подножия Гималаев – и однажды всё пошло насмарку. Самолёт «Дакота» уже подлетал к горам, когда разразился шторм. Самолёт жестоко болтало в воздухе, отнесло далеко от курса, и вскоре он начал терять высоту. Поступил приказ срочно прыгать, и солдаты разлетелись на своих парашютах кто куда. Пилот геройски погиб вместе с самолётом. Отец приземлился куда-то в снег, но увидел деревню неподалёку, на склоне горы. Местные приютили его и напоили горячим чаем. Отец едва успел согреться, как вдруг его подвели к постели, на которой дрожал в бреду больной молодой человек. По словам отца, у него при себе был аспирин и немного спиртового раствора из компаса. Он дал то и другое больному, и на следующее утро лихорадка спала: местные жители решили, что это настоящее чудо. Оказалось, что больной – тибетский лама, и в те несколько недель, что отец отдыхал в деревне, они крепко подружились. Лама был чрезвычайно благодарен своему спасителю и, прежде чем расстаться с ним, пообещал, что станет его духовным наставником и всегда придёт ему на помощь в трудную минуту. Отец утверждал, что они часто общаются мысленно! И хотя мы с братом не то чтобы поверили, благословение ламы давало о себе знать. Всякий раз, когда мы озорничали, отец точно знал, что мы плохо себя ведём. Он ясно видел, кто из нас развёл бардак или не выключил свет в доме. «Откуда ты узнал, что это я?» – спрашивал я у него, а он отвечал: «О-о, это мне лама сказал!» Подкреплял он свои россказни сюжетом фильма «Потерянный горизонт». Нам казалось, что раз похожую историю показывают в кино, значит, папа точно не врёт. Во всяком случае, теперь мы думали дважды, прежде чем озорничать. Разве могли мы тягаться со всезнающим ламой! Конечно, всё это был вымысел – зато мы перестали врать отцу о своих проделках ровно до того возраста, когда наконец не выудили из него всю правду. Он знатно посмеялся над нашим легковерием, которое продержалось так долго. Так или иначе, отцовская шутка стала моим первым знакомством с буддийскими ламами и с мистической духовностью, разительно отличающейся от сурового христианства, которое насаждали в школе в наши невинные головы.

В те времена школьников ещё собирали каждое утро на утреннюю молитву. Я увлекался наукой и с возрастом научился критиковать, даже презирать христианский нарратив, особенно ту его версию, которую исповедуют напыщенные и догматичные англиканская и католическая церковь. Получив естественно-научное образование, я отказался от концепции всемогущего божества. Однако, начав работать врачом, я научился понимать и принимать глубокую, более духовную веру, которую исповедуют многие люди. Пусть я и стал атеистом, однако чем больше я читал о буддизме и чем глубже открывал его для себя, тем больше я влюблялся в философию и образность Будды.

Впервые я задумался о Будде в конце 1990-х гг. Я прошел практику в больнице Гая в Лондоне и получил специальность анестезиолога. Вырвавшись из тисков британского здравоохранения, два года я преподавал в больнице Джонса Хопкинса в Балтиморе. После я переехал в Австралию, начал практиковать там и был всем доволен, а дети мои росли настоящими австралийцами. В 1999 г. меня пригласили съездить по работе во вьетнамский Хошимин от организации под названием «Интерпласт» – Международная ассоциация пластических хирургов. Две недели нам предстояло работать бок о бок с вьетнамскими врачами, делая восстановительные операции, учась и уча друг друга приемам реконструктивной хирургии. Я тут же принялся изучать историю Вьетнама и был весьма приятно удивлён, выяснив, что Вьетнамская война, здесь называемая Американской, ушла в прошлое, хотя и была страшной и кровавой. Оказалось, что Вьетнам – богатая, незнакомая мне культура, которой целых четыре тысячи лет. Приехав туда, я посетил несколько буддийских храмов, и меня поразила их атмосфера, их богатое разноцветие. То были места, где люди живут и занимаются своими повседневными делами. Это было совсем не похоже на массивные, давящие европейские соборы, битком набитые туристами. Я видел пагоду Нефритового императора, с черепашьим прудом и огромными стаями голубей, и гробницу Ле Ван Зуета, и пагоду Ха Лой, с её статуей Будды высотой с двухэтажный дом. В безмолвных думах остановился я в старом Сайгоне на том месте, где в 1963 г. поджёг себя Тхить Куанг Дык[12] и где сняли ту самую знаменитую фотографию, поднявшую антивоенные настроения в западном обществе. Я продолжал глотать книги – и глубоко влюбился в простой буддийский нарратив. Срединный путь, спокойствие, внимание к окружающим и идея о том, что источник счастья находится внутри человека, – всё это живо влекло меня. В 2004 г. «Интерпласт» отправила нас в поездку на Шри-Ланку, и там я познакомился с другой гранью буддизма, со школой Тхеравада[13]. Я посетил город Канди в центре острова, над которым возвышается холм с массивной статуей Будды, и увидел воочию, как много разных культур и систем ценностей принял в себя буддизм. Он адаптировался ко многим человеческим обществам – и эти же общества он трансформировал. В храме Зуба Будды хранится фрагмент челюсти с одним-двумя зубами, которые, по легенде, вынули из потухшего погребального костра последнего Будды, Сиддхартхи Гаутамы. Реликвия хранится в золотой ступе, и раз в году, во время парада, её помещают на спину первого из шестидесяти слонов и провозят по улицам города.

Команда наших врачей работала в неофициальной столице острова Коломбо, проводя разные хирургические операции под эгидой «Интерпласта». Чаще всего приходилось работать с расщеплением нёба у детей и с ожогами, но иногда попадались раны, полученные на гражданской войне. В конце каждой командировки мы обычно оставляли местным врачам неиспользованный инвентарь: перчатки, шприцы, эндотрахеальные трубки и кое-какие препараты. Так было проще, чем везти их обратно в Австралию, а тут они были нужны. Когда я отдал местному врачу кипу детских эндотрахеальных трубок, эта славная шриланкийка смешалась и сказала мне со слезами на глазах: «Спасибо, спасибо! Вы так приумножили свою добродетель». Пришла очередь мне смешаться. Я осознал, что подарить что-то кому-то – это важный жест, исполненный много большего культурного символизма, чем привыкли думать мы, западные люди, испорченные материализмом. Мне понравилось, что я, так сказать, «приумножил свою добродетель». Но также мне пришла мысль, что эта буддийская концепция не подразумевает некоего космического табло, на котором отображаются очки, заработанные мной в жизни, и что нет никакого нужного количества очков, которое обеспечило бы мне пропуск в жемчужные врата. Нет: концепция эта подразумевает, что несложные добрые дела наделяют человека покоем, удовлетворением и благоденствием.

Через несколько месяцев после командировки на Шри-Ланку я собрался ехать на треккинг в базовый лагерь Эвереста вместе с моим кузеном Филом Крозье. Мне не терпелось познакомиться с непальским буддизмом – школой Махаяна. Я уже читал о Сваямбунатхе, «Обезьяньем храме», и о Боднатхе, самой большой ступе в стране. И, конечно, я рвался в Тенгбоче, легендарную деревню из истории покорения Эвереста в 1950-х гг. Сумею ли я добраться до неё?

Первый мой непальский треккинг увенчался незаслуженным успехом. Мы добрались до базового лагеря и взошли на небольшую вершину Кала-Патхар: воздух там разрежен ровно наполовину по сравнению с уровнем моря, а губы приобретают синеватый оттенок. Но не менее ярко в моей памяти отложились другие эпизоды этой поездки: прогулка вокруг Великой ступы, Обезьяний храм, стены мани[14] и чортены, попадавшиеся вдоль трека, и монастыри в Пангбоче и Тенгбоче. Я познакомился с настоятелем Тенгбоче, пережившим реинкарнацию, и получил от него благословение. Я попал, во всех смыслах этого слова, в высшее измерение. И не только это запомнилось мне. Яркие краски, аромат ладана, улыбки монахов в красных одеяниях. Как вращались молитвенные барабаны. Как мы покупали молитвенные флаги на память. Как я приобрёл первую в моей жизни тхангку, сакральную буддийскую живопись. Философия, позиция, образность буддизма. Природа тех людей, что живут по-буддистски. Всё это полностью очаровало меня – и с тех пор я одержим родной землёй тибетского буддизма.

4. К началу

Долгий путь я прошёл, прежде чем оказаться в начале своих странствий в Долпо.

Родился я в городке под названием Уоллсенд на севере Англии. Там проходит древний римский вал Адриана. Рос я в Ньюкасл-апон-Тайне в 1960-е гг., и воспитывали меня далеко не так строго, как можно себе вообразить. Я учился в хороших школах, меня всегда манили привольная сельская Нортумбрия и Озёрный край, так что все выходные я проводил в походах, которые организовывал Клуб занятий на открытом воздухе средней школы имени Резерфорда. В шестнадцать лет меня даже отправили на программу активного обучения через приключения – Outward Bound[15] на Мори-Фёрт, в Шотландию, где я провёл целый месяц. Там я познакомился с простейшим альпинизмом, научился управлять байдаркой и ходить под парусом. Погода, конечно, стояла прескверная, но меня это не беспокоило. Главное – далеко от города и кругом простор. Я не просто хотел выбираться на природу время от времени – меня терзала жажда её естественной красоты и величия, и она до сих пор не утолена.

Средняя и старшая школа пролетели как день, и, сдав экзамены, в восемнадцать лет я отправился в Лондон учиться врачебному делу в больнице Гая. Лондон 1970-х гг. ещё «свинговал», и жить там было одно удовольствие, да и учиться медицине мне очень нравилось. Два года мы зубрили анатомию, психологию и биохимию, а после нас выпустили «в поля» набираться клинического опыта. Особенно мне понравился «период свободного выбора», трёхмесячный срок, когда можно было отправиться на учёбу в любую точку мира. Многие мои одногруппники поехали в Австралию или США, но мы с моим другом Йеном Николсоном выбрали Восточную Африку. В те годы Угандой правил Иди Амин, сопровождая своё правление жестокими расправами. Так что Йен остановился на Танзании, а я – на Кении. Меня распределили в окрестности города Ньери, примерно в 150 километрах от Найроби, и я начал работать в маленькой миссионерской больнице под названием Тумутуму. Там я видел случаи малярии, столбняка, бешенства, проказы и других жутких болезней, которые мне было бы не встретить в английской лечебнице. Я очень многому научился. Из Найроби в Тумутуму мне пришлось ехать на матату, местном такси, в компании девятерых человек из племени кикуйю и нескольких горластых куриц. Красная ухабистая грунтовка вела мимо экзотических жакаранд и «огненных деревьев», которых я прежде никогда не видел, и каждую минуту мне казалось, что вот-вот на дорогу выпрыгнет лев или антилопа гну. Ближе к вечеру, когда небо затянули тучи и стало душно, я прибыл в своё жилище на территории больницы. Мне отвели крохотную деревянную хижину, где нашлись кровать, ванна и маленький стол. Не прошло и нескольких минут, как раздался стук в дверь. Открыв, я с удивлением обнаружил на пороге молодую стройную блондинку, явно из Европы, которая говорила с очевидным шотландским акцентом. Это была Уна Мак-Аскилл, с которой мы станем хорошими друзьями. Она даже будет одалживать мне свой «пики-пики» – мотоцикл. В тот первый день она пришла пригласить меня на ужин и вместе со своей подругой Джойс Бурини накормила меня фасолью и местным маисом.

Ночью я спал плохо и почти не выспался: сказывалась и чуждая, незнакомая обстановка, и странные голоса животных за дверью. Утром, впрочем, мои тревоги рассеялись, стоило мне раздвинуть шторы. Меня встретила гора Кения, ясная и чёткая громадина, возвышавшаяся в 30 километрах к северо-востоку. Она как раз помещалась в моё окно, и над её широкими, покатыми, симметричными склонами торчали острые вершины, будто гигантские клыки. И там-то, наверху, к моему величайшему удивлению и восторгу, я увидел ослепительно-яркий, незамутнённо-белый снег: он венчал вторую по высоте гору в Африке, которая находится точно на экваторе.

За сорок пять лет до моей практики в Тумутуму на кофейной ферме неподалёку от Ньери жил легендарный английский альпинист Эрик Шиптон. Его ферма находилась на расстоянии тех же 30 километров от величественной горы в 5199 метров высотой. Впервые проснувшись в Ньери, он испытал до невероятности похожие на мои чувства, которые описал в книге «На той горе»: «С севера горизонт совершенно загородил собой гигантский конус, окутанный лиловой дымкой. На макушке у него сидел венец из облаков. Над этим венцом, словно паря над землёй, высилась пирамида изо льда и камня, прекрасных пропорций, ясная и чёткая на фоне неба. Солнце ещё не взошло, но его лучи уже коснулись пика, и по его ломаной каменистой поверхности бежали тенистые морщины, перемежаясь с ослепительно пылающим льдом».

В 1929 г., прожив год в Восточной Африке, Шиптон впервые взобрался на Нелион, один из пиков Кении, в сопровождении Перси Уин-Харриса. В 1930 г. он познакомился и подружился с ещё одним кофейным плантатором по пересеченному маршруту.

Время от времени я встречался с Йеном, и вместе мы ездили в Амбосели, Серенгети и даже в Занзибар. Когда наша практика уже подходила к концу, я провёл месяц в Дар-эс-Саламе, работая акушером. Оттуда на десятичасовом автобусе я отправился в Арушу, в Северную Танзанию, и мы с Йеном попытались взобраться на Килиманджаро. Нам было по двадцать одному году, мы были молодые, крепкие ребята. Шёл 1974 г., двадцать с лишним лет миновало с покорения Эвереста, и с тех пор на вершину мира ступили лишь тридцать семь человек. Процесс акклиматизации тогда понимали намного хуже, чем сейчас. Помню, что больше переживал, что замёрзну, чем боялся эффектов высоты. Естественно, мы, молодые люди, убеждённые в своей неуязвимости, поднимались по нижнему склону чуть ли не бегом.

Я был обут в простые кроссовки, не припася никакой крепкой обуви. Три дня спустя, страдая от лёгкой головной боли, мы очутились в хижине Кибо, на высоте 4730 метров. В последние сутки мы почти не пили, а вокруг нас, на пустынной седловине, не было ни родника. Утром мы покинули хижину и взобрались на пик Гилмана (5681 метр). Дорога по серпантину, поднявшая нас на 900 метров, заняла у нас около пяти часов. Нам уже было очень плохо, но мы ещё не понимали насколько. До кратера мы добрались, когда солнце стояло уже высоко, и пока мы там сидели, Йена постоянно тошнило. Я считал у себя пульс, не касаясь шеи: частого-частого стука крови в голове было достаточно. Двести ударов в минуту. Мы повернули назад, как только смогли. Минут через пятнадцать нам полегчало, и мы дошли до Аруши.

Таков был мой первый, очень неприятный опыт восхождения на большую высоту. Я получил медицинский диплом и поселился в Лондоне. Год я проработал в отделении неотложной помощи в больнице Гая, потом отработал своё в кардиологии. Я даже как-то служил корабельным врачом – несколько месяцев плавал в Арктике. Однако в конце концов я решил, что хочу быть анестезиологом, и проучился этому шесть лет.

Тогда же я женился, мы завели детей и переехали в Австралию. На горах я поставил крест, единственное, что могло случиться, – одна-другая поездка в Альпы. В то время мне казалось, что дело моей мечты – мореплавание. Однако мне всегда нравилось слушать рассказы альпинистов. Все эти истории о ранних экспедициях, о Мэллори и Ирвине, Шиптоне и Тилмане, и «Белый паук» Генриха Харрера, и «Эверест» Бонингтона, и «Трудным путём» Дженкинса… Вот это, я понимаю, приключения. Вот это настоящие люди – и они рассказывают о своих победах с одинаковой страстью, юмором и красноречием.

Идея отправиться в 2004 г. в Непал, в базовый лагерь Эвереста, родилась в индийском ресторанчике в Ланкастере, где мы сидели с моим кузеном Филом Крозье. В 2003 г. мы с моей женой Паулой приехали на лето (нашу зиму) в Англию повидать друзей и родственников. Мы с Филом вместе выросли в Ньюкасле, но я не видел его уже много лет, так что нам было о чём поговорить. Мы устроились в цветастом индийском ресторанчике, который никак не сочетался с видом из собственных окон – они выходили на подсвеченные ворота древнего Ланкастерского замка. Выпив сингапурского пива, мы стали обмениваться новостями.

– Ну что, как поживают твои Уэйнрайты? – спросил я.

– Почти закончил с ними – потом заново примусь, – отвечал Фил, имея в виду 214 холмов в Озёрном крае, которые описал в своём знаменитом «Живописном гиде по холмам Озёрного края» Альфред Уэйнрайт[16] (поэтому они так и называются). – Езжу на Озёра как к себе домой. Пару недель назад вот в «Регеде» был, – добавил он.

Я слыхал про «Регед» – выставочный центр в Камбрии, где в то время экспонировались артефакты, найденные на Эвересте вместе с трупом Джорджа Мэллори несколькими годами ранее.

– Вот бы съездить туда, – сказал я. – Жаль, в этот раз не сможем. А то я все книги про Мэллори прочёл – и про то, как его нашли. Удивительная история.

– У меня полно книг про Эверест. Некоторые – даже с автографами Криса Бонингтона и Дага Скотта: я был недавно на их лекции, – ответил Фил.

– Да ты что. Завидую! Я купил «На Эверест трудным путём», как только книга вышла, в 1976-м.

Я помнил дату, потому что как раз тогда получил диплом и начинал работать по специальности на южном берегу Англии. Я и не знал, что Фил так любит Гималаи.

– Вообще-то, – сказал он, – я тут думаю в следующем году поехать на Эверест.

Недолго думая, я ему ответил:

– Слушай, это же здорово! Я с тобой, – и обратился к Пауле: – Что думаешь? Не возражаешь, если я поеду?

– Конечно, нет. Я думаю, это отличная мысль, – сказала она.

Итак, игра началась. Я рассказал Филу, как нехорошо мне было на Килиманджаро, но к тому времени и он, и я уже больше понимали про акклиматизацию. Так что ничего нам не сделается, правда?

И правда – не сделалось.

Маршрут, который мы с энтузиазмом запланировали в тот вечер, положил начало моему роману с горами во всех их проявлениях. Мирные, предательские, до боли прекрасные, грозные, трудные, даже смертельно опасные, но неизменно манящие, зовущие меня – вот они, горы, мои роковые возлюбленные.

После первого моего треккинга в Гималаях я стал часто ездить в Непал, Тибет, Индию, Бутан, Пакистан, даже на Борнео и в Новую Зеландию. Я мечтал побить собственный рекорд высоты – но на самом деле много более полезно мне было знакомиться с новыми людьми и культурой. Особенно меня привлекал буддизм.

Буддийские идеалы стали мне очень близки и очень помогали. Однако путешествовать и посещать достопримечательности – едва ли достаточно для настоящего погружения. Невозможно интересоваться буддизмом, не видя при этом страданий тибетских народов, не видя угнетения, которому подвержены их культура и религия. Я твёрдо решил отправиться в Тибет и увидеть всё это своими глазами. В 2006 г. я организовал трек к северной стороне Эвереста, намереваясь взойти на Лхакпа-Ри, гору высотой в 7000 метров неподалёку.

До сих пор мне не верится, что я стоял на Тибетском нагорье там, где оно примыкает к Гималайским великанам. Что взобрался на крышу дворца Потала в Лхасе. Что в Джоканге видел статую Джово. Что в Шигадзе, в монастыре Ташилунпо, любовался позолоченной статуей Будды высотой в четыре этажа. Все эти места прекрасны и величественны – а всё же крепче в моей памяти засели личные, порой трагические сюжеты.

5. В Тибет

В 2006 г. Китай готовился к Олимпийским играм в Пекине, назначенным на август 2008 г. Прибыв в сентябре 2006 г. в северный базовый лагерь Эвереста, на высоте 6400 метров, я дышал разреженным воздухом и любовался неповторимыми пейзажами Северной стены и Северного седла, Второй ступени и самой Джомолунгмы. Мы прилетели в Лхасу на самолёте и вначале, как положено, провели там несколько дней для акклиматизации.

Лхаса стоит на высоте 3650 метров, так что подниматься по лестнице в отеле или наклоняться, чтобы завязать шнурки, – уже задача не из лёгких. В номере рядом с кроватью стоял кислородный концентратор с маской, который принимал монеты. Проводником нам служил тибетец слегка за тридцать по имени Сонам. Он прекрасно говорил по-английски. Вырос он в Дхарамсале, образование получил благодаря Tibetan Children’s Village, некоммерческой организации, обучающей детей-беженцев из Тибета. Он отчаянно желал отыскать родных в Тибете, и вот несколько лет назад тибетские власти сообщили ему, что нашлась его мать. Чтобы повидать её, нужно было всего-навсего приехать в Лхасу. А это, конечно, была ловушка. Как только парень приехал в Лхасу, его тут же арестовали. Никакая мать не ждала его. Четыре месяца он просидел в тюрьме. Его били, сломали ему правую ногу, пытаясь получить сведения о далай-ламе. Видел он его? Как далай-лама проводит дни? Конечно, парень не мог рассказать китайцам ничего нового. Его отпустили. Выйдя из тюрьмы, Сонам рассудил, что блестящий английский даёт ему отличную возможность работать проводником, и решил остаться в Тибете.

На второй день в Лхасе мы собирались посетить дворец Потала, и впечатления нам изрядно испортил тот факт, что нашего проводника внутрь не пустили. Этническим тибетцам запрещено входить в Поталу. Сонаму пришлось болтаться снаружи и после встречать нас у входа.

На следующий день мы отправились в большой монастырь Дрепунг, расположенный в долине к северо-западу от Лхасы. Раньше там жили более 7000 монахов, порой доходило и до 10 000. На момент нашего визита в монастыре оставалось всего пятьсот человек. И расположение, и архитектура его очень живописны. Повсюду – молитвенные барабаны, барельефы с мантрами, молитвенные флаги полощутся на ветру. Мы заходили в кухни, покрытые сажей, где в огромных котлах можно было сварить риса на тысячи человек. На сей раз нашего нового друга, проводника-тибетца, пустили вместе с нами, и он провёл нам хорошую экскурсию. В числе прочего он показал нам покои настоятеля.

Это было просторное помещение с алтарём. В самом центре стоял сосуд – масляная лампа, полная ячьего жира, из которой торчали с десяток постоянно горящих фитильков. Одна дверь вела в спальню, другая – в ванную. Отведя меня в уголок, Сонам тихо рассказал мне одну историю. Оказалось, Китай давно видит в Дрепунге рассадник беспорядков и инакомыслия. Примерно за восемь месяцев до нашего приезда власти решили, что монастырь ведёт себя уж слишком нагло в рамках дозволенного, и решили принять меры устрашения. Настоятеля заперли в ванной и не выпускали. Через полтора месяца он умер от голода. Я пришёл в ужас и не хотел верить, но Сонам утверждал, что это всё правда.

Через неделю, уже в базовом лагере, я поговорил с другим молодым проводником-тибетцем, которого мы наняли. Парень в прошлом был монах, пока его не выгнали из монастыря. Я спросил у него насчёт Дрепунга, и проводник без колебаний подтвердил, что история о кончине настоятеля – не вымысел.

По дороге из Лхасы в долину Ронгбук, которую мы преодолели на автомобиле, мы останавливались в Шигадзе и в Гьянгдзе, невероятно красивых религиозных центрах. Наш визит в монастырь Ташилунпо в Шигадзе, традиционный престол панчен-ламы, совпал с какой-то крупной церемонией. Монахи тянулись в главную гомпу, оставляя за дверью груды обуви из красного войлока. Вокруг собралась толпа зевак, и вскоре подъехало несколько блестящих чёрных лимузинов. К первому лимузину поднесли традиционный зонтик от солнца, и оттуда вышел кто-то явно очень важный – рослый юноша в традиционной высокой, конусообразной шляпе и в красных одеждах. Проводник подсказал нам, что это панчен-лама.

Десятый панчен-лама скончался в Шигадзе в январе 1989 г. в возрасте пятидесяти одного года, как считается, от сердечного приступа. Ещё молодым человеком он ездил в Пекин вместе с далай-ламой. В возрасте двадцати шести лет, после китайского вторжения, он пережил процедуру публичного унижения и был заключён в тюрьму. После «реабилитации», занявшей многие годы, он вышел на свободу, и в 1989 г. ему было позволено вернуться в Ташилунпо. Там он официально перезахоронил останки прежних панчен-лам, чьи могилы были разграблены в 1959 г., когда китайские силы разрушили монастырь. Через пять дней после церемонии, на которой он произнёс речь против китайского правительства, он умер при подозрительных обстоятельствах.

Согласно традиции, прежде чем панчен-лама переродится и будет узнан, должно пройти некоторое время. Час настал в 1995 г.: панчен-ламу признали в шестилетнем мальчике по имени Гедун Чокьи Ньима, который жил в уезде Лхари в так называемом Тибетском автономном районе КНР. 14 мая 1995 г. его подлинность подтвердил далай-лама. А 17 мая мальчика с родителями забрали китайские власти, и на двадцать с лишним лет они исчезли с лица земли. Что с ними стало, неизвестно до сих пор. Через полгода после похищения КНР заявила, что в Лхари нашли мальчика по имени Гьялцен Норбу и что с этого дня он официально становится одиннадцатым панчен-ламой. Ребёнка поселили в Пекине, и в юные годы он редко показывался на публике.

Далай-лама и панчен-лама – солнце и луна тибетского буддизма. По традиции они обязаны признавать реинкарнации друг друга – и когда нынешний далай-лама скончается, у китайских властей появится мощный инструмент контроля над следующим.

В тот день в 2006 г. в Ташилунпо я увидел Гьялцена Норбу – марионетку шестнадцати лет, который едва ли не первый раз вышел к публике в официальном качестве. Я волновался, как этого юношу примут: вдруг в толпе начнутся протесты, вдруг его освищут? Но вскоре я разглядел, что большинство вокруг меня – в тёмных европейских костюмах: агенты из китайской полиции.

– Но это же фальшивый панчен-лама! – говорю я проводнику.

– Да, – отвечает он. – Этот панчен-лама – китайский.

– Но что же думают люди? Не может быть, чтобы они его принимали!

– Он в трудном положении, – ответил Сонам. – Ему сочувствуют.

Это меня пристыдило. Мне преподали простейший урок буддизма. Конечно, этот молодой человек достоин жалости. Но у каждого поступка есть карма, и, может быть, в конечном итоге назначение фальшивого панчен-ламы пойдёт на благо тибетскому буддизму. Тибетцы никогда не примут фальшивого панчен-ламу за настоящего, что бы ни велели китайские власти, – однако они ни за что не пожелают ему зла.

Через несколько дней мы вошли в долину, ведущую к Северной стене Эвереста. Стоило завернуть за угол, как перед нами предстал монастырь Ронгбук. Основанный в 1902 г., он стоит на высоте 4980 метров. В 1920-х гг., когда первые альпинистские экспедиции из Европы достигли этих мест, монастырь был полностью действующим и альпинистов встречал главный лама. В 1974 г. китайцы разрушили монастырь, но в 1980-х его начали восстанавливать. Я обрадовался, увидев растянутые над землёй молитвенные флаги.

Монахи и монахини переносили в помещение скромный урожай. До базового лагеря оставалось всего пара часов пешком по долине. В лучах послеполуденного солнца сиял яркими красками Эверест: до него было ещё двадцать километров, но огромная гора уже притягивала взгляд. Не описать словами, какое счастье испытываешь, когда узнаёшь детали пейзажа, о которых только слышал. Жёлтая полоса, Первая, Вторая и Третья ступени, кулуар Нортона, кулуар Хорнбайна, Три жандарма, северо-восточный гребень!..

Мы стали лагерем на траве под конечной мореной, где в 1920-х гг. базировались Брюс, Нортон, Сомервелл, Финч, Мэллори и Ирвин.

За день до подъёма в наш лагерь явился монах из Ронгбука и провёл обряд пуджи – помолился и благословил нас на успешное и безопасное путешествие. Мы разложили снаряжение вокруг чортена, выстроенного из камней с ледника. На наспех устроенный алтарь возложили подношения: немного воды, риса и даже пива. Монах пел свои песнопения десять минут, а после велел нам трижды поклониться и подбросить в воздух горсть цампы, ячменной муки, в которой мы знатно измазались.

Несмотря на молитвы монаха и трек по Восточному Ронгбукскому леднику, план взобраться на Лхакпа-Ри не увенчался успехом из-за плохой погоды.

* * *

На следующий год, в сентябре 2007 г., я возвратился в Ронгбук, на сей раз в компании кузена Фила. Мы направились в продвинутый базовый лагерь, надеясь всё-таки взобраться на Лхакпа-Ри. Поскольку в следующем августе планировались Олимпийские игры, китайское правительство вовсю привечало туристов. Мы оплатили ещё одно посещение Дрепунга, а также собирались в Серу, Поталу и Джоканг. Власти привели в порядок туристический маршрут от Лхасы до базового лагеря Эвереста: Тибет должен предстать перед иностранцами «в лучшем виде».

Когда наша группа остановилась на ночь в Шегаре, рядом со знаменитой Шегар-Дзонг (по-тибетски – «Белая хрустальная гора»), мы с Филом отважились свернуть с проторённой дороги. Снимки крепостных стен и монастырских зданий, ползущих по крутому скалистому склону до самой вершины, – жемчужина в работе фотографов, сопровождавших экспедиции на Эверест 1922 и 1924 гг. На чёрно-белых фотографиях, иногда раскрашенных вручную, были запечатлены выбеленные монастырские стены, возведённые в 1266 г. В монастыре жили тогда около трёхсот монахов. В 1960-х гг., во время так называемой культурной революции, народно-освободительная армия Китая полностью разрушила монастырь.

Мы с Филом вышли из города и принялись карабкаться по склону среди руин. Нас встретил молодой монах, который посоветовал нам посмотреть остатки гомпы. Главный двор обрамляли сотни молитвенных флагов, но само здание казалось заброшенным. Все молитвенные барабаны грязные: после многих тысяч вращений краска с них слезла. Занавески, покрывавшие главный вход в гомпу, были до того засалены, что вышивку разглядеть не удалось. Левая занавеска, прибитая к двери верхними уголками, едва держалась. Внутри тускло горели две электрические лампы. Масляные светильники были пусты. На алтаре не нашлось ни обычных торм (фигурок из масла и муки), ни еды, ни питья, ни денег – никаких подношений. Крыша над правой стороной здания прохудилась, и в ней зияла дыра шириной в метр. Этот монастырь в олимпийскую программу не входил. Его бросили на произвол судьбы и обрекли на неотвратимое разрушение.

А вот дорогу к базовому лагерю знатно улучшили, и Ронгбук, кажется, процветал. Как и в прошлый раз, я видел монахов и монахинь, несущих с маленьких полей в окрестностях монастыря плоды урожая. Белый чортен, гордо стоящий на фоне Северной стены Эвереста, украшали молитвенные флаги. Однако приготовления к Олимпиаде подразумевали и строительство большого барака в базовом лагере, предназначенного для китайской полиции и военных, – прямо у поляны, где обычно встают лагерем альпинисты.

Подъём на Западный Ронгбукский ледник выдался таким же живописным, как в прошлый раз: мы любовались огромными ледяными шипами, которые называются «снега кающихся», и в любом пейзаже доминировала Северная стена. Между тем выпал свежий снег, и в продвинутом базовом лагере нас окутало облаком снежной крошки – то были остатки лавины, сошедшей на северном склоне Чангзе. Опять условия не позволяли нам подняться на Лхакпа-Ри. Проведя две ночи в продвинутом базовом лагере (6400 метров), мы спустились тем же путём вниз, в обычный базовый лагерь, и оттуда отправились в поход по новой дороге в Катманду.

Год спустя, прямо накануне Олимпиады, я прочёл шокирующую историю: всего через несколько недель после нашего визита в Дрепунг некоторые монахи начали протест. Они всего-навсего белили стены старой резиденции далай-ламы в Дрепунге – вот только занимались они этим в тот самый день, когда Его Святейшество получил Золотую медаль Конгресса в Вашингтоне. Ремонт восприняли как знак поддержки далай-ламы, и нескольких монахов арестовали. Через несколько месяцев, 10 марта 2008 г., была сорок девятая годовщина Тибетского восстания 1959 г. – далай-лама тогда бежал в Индию, вспыхнули народные волнения и тысячи жителей Лхасы погибли под пулями народно-освободительной армии. И вот, в годовщину этих событий, триста монахов из Дрепунга устроили мирный протест, отправившись маршем на Лхасу. Это сочли уж слишком очевидной провокацией, да ещё на виду у всего мира, накануне Олимпийских игр. Ситуация вышла из-под контроля. Считается, что тогда погибли двадцать два человека. Многих арестовали. Сорок два монаха получили от двух до пятнадцати лет тюрьмы, а монастырь Дрепунг несколько месяцев фактически не действовал.

6. Снова Тибет

2010 г. ознаменовался треккингом к озеру Тиличо, который предприняли мы с кузеном Филом и моим другом Джо Бонингтоном. Так мы решили отметить пятидесятую годовщину восхождения на Аннапурну II (7937 метров), которое совершил отец Джо, Крис. И Крис действительно отправился с нами – в бодром возрасте семидесяти пяти лет.

Отец Джо был превосходный рассказчик и обожал кормить нас байками о своих экспедициях. Он прекрасно помнил восхождение на Аннапурну II в 1960 г. В своём старом базовом лагере он рассказал нам, как прибыл на это самое место пятьдесят лет назад: «Когда мы пришли в Мананг, нам ясно дали понять, что носильщиков-гурунгов не потерпят: если те задержатся в деревне ещё на сутки, им несдобровать. Гурунги наши были бхотия. В Мананге, между прочим, было нигде не видать европейской одежды: люди все ходили в тибетских сапогах и покрывались шкурами. Почти не мылись. Ну женщины мылись, а мужчины – ни-ни. Мы тогда из Мананга отправились к подножию с новыми носильщиками. Подошли к тому берегу реки и пересекли её повыше, чем здесь: тогда был март и здесь была куча снега. А наши носильщицы прошли с нами до самого базового лагеря. У меня и фотокарточка есть: тибетские женщины, в этих своих сапогах, по колено в снегу, поднимаются вон по тому гребню, – он указал на место прямо над нами. – И вы тут говорили о чём-то, а я вспомнил, что у одной женщины ребёнок спал на руках: ей нужны были деньги, так что она тащила двойную ношу – наверное, килограмм пятьдесят!»

Мы пришли на место по так называемому Кольцу Аннапурны, треку, ведущему вокруг горы. Добравшись до Мананга, Фил и я отправились бродить по окрестностям. Оказалось, у Мананга есть старая половина и новая половина. В центре поселения стояла гомпа, и оттуда доносились песнопения. Подойдя к двери, мы увидели, что церемония в самом разгаре. Монахи в красных одеждах стояли в два ряда один напротив другого, и из разукрашенных дверей лилось сущее многоголосие: пение, бой барабанов, гром труб, посторонний шум… В воздухе стоял дым горящего ладана, распространявшего густой, едкий запах. Мы так и стояли заворожённые, пока один монах не улыбнулся и не позвал нас внутрь.

Он вышел для этого наружу и с широкой улыбкой на отличном английском объяснил: он – настоятель, а происходят сейчас похороны почтенного монаха, длящиеся уже второй день. Не желаем ли мы чашечку часуймы? Мы пробыли в гомпе почти час, погружаясь в захватывающую атмосферу, делая снимки и беседуя с монахами. Нам очень повезло присоединиться к этой красочной, таинственной церемонии, и мы были благодарны. В этой части Непала, как и в Мустанге и в Долпо, господствует тибетский буддизм и традиционные религиозные практики не меняются столетиями.

* * *

В 2011 г. я продолжил открывать для себя гималайский буддизм, отправившись на треккинг в Бутан. Я слышал, что в этой стране вместо валового внутреннего продукта измеряют валовое национальное счастье, а молодой пятый король Бутана стремится модернизировать страну.

Джо Бонингтон организовал маршрут и с радостью взял меня с собой, чтобы на всякий случай иметь в группе доктора. С нами отправился и Крис, и вечерами, ужиная далом, мы с радостью слушали байки этого талантливого рассказчика.

Наша группа добралась самолётом из Катманду до Паро и отправилась пешком на север, немного восточнее горы Джомолхари. Окрестности там очень живописные, а горы не так высоки и не так суровы, как дальше на западе, но не менее прекрасны и точно так же заснежены. И во время похода у меня было по-буддийски ясно на душе, особенно когда было трудно.

Утром четвёртого дня одна из наших спутниц, славная канадка по имени Мэри Томас, стала немного от нас отставать. На высоте около 3800 метров, в узкой долине чуть выше лесного пояса, мы остановились пообедать. Покончив с обедом, состоявшим из лёгкого перекуса и горячего напитка, который тащила наша дружелюбная «чайная лошадка», мы с Джо решили идти последними и присматривать за Мэри. С нами остались её подруга Кэролин Бриджман и носильщик Тензин. День был в самом разгаре, и мы преодолели только сотню-другую метров, когда стало ясно, что Мэри нехорошо.

– Ты там как, Мэри? – спросил её я.

– Ой, я так устала. Прямо глаза закрываются.

– Ничего, ты не торопись. Мы тут, рядом, – утешил её Джо.

В этот момент Мэри слегка пошатнулась, и Тензин подхватил её. Не успела она пройти и пары шагов, как её стошнило сегодняшним обедом. Дальше она идти не могла. Мы уложили её у тропы, устроив на снаряжении.

– Одни мы не справимся, Джо. Надо проводникам впереди сообщить, пусть принесут мне аптечку, – сказал я.

Джо и Тензин бегом бросились догонять остальных. Я проверил у Мэри пульс и давление, стал следить за дыханием и расширением зрачков. Постепенно я пришёл к выводу, что у неё смертельно опасный отёк мозга, образовавшийся от большой высоты. С её первого приступа дурноты прошло минут сорок пять, когда вернулся запыхавшийся Джо. Он сказал, что наш проводник Сонам уже спешит к нам с аптечкой.

Мэри была в глубоком обмороке.

– Джо, – сказал я. – У неё отёк мозга. Держи её за руку вот здесь. Будешь в качестве жгута.

Я нашёл вену и вколол Мэри дозу дексаметазона, мощного стероида. Также я дал ей противорвотное, чтобы не было больше тошноты.

Солнце спряталось за горные хребты, и стало резко холодать. На высоте в 4000 метров укрыться было негде, и я уже всерьёз опасался за жизнь Мэри. Вдруг, когда уже почти стемнело, словно по волшебству перед нами выросли мужчина и молодая девушка: они принесли нам флягу чая и печенья. У девушки за спиной был привязан младенец. Следом за ними пришли ещё несколько человек. Оказалось, что Сонам, наш проводник-бутанец, переговорил с главой ближайшего поселения, и нам отрядили помощь.

Местные жители, пастухи яков и кочевники, помогли нам перенести пациентку в ближайшую хижину, где мы смогли согреться. Несмотря на лекарство, Мэри снова стошнило – прямо на спину нашему спасителю. Я дал ей ещё порцию лекарства, и мы поместили её в надувную гипербарическую камеру, которую взяли с собой как раз на такой случай.

Всю ночь, сменяя друг друга, мы с Джо, Сонамом и Тензином работали ножным насосом, контролируя давление воздуха вокруг Мэри. Один трогательный момент запомнился мне из той долгой ночи: Кэролин села рядом со своей подругой в коме и стала с ней говорить, несмотря на то что Мэри была заперта в красный чехол из ПВХ. Надеясь, что подруга оценит чёрный юмор, Кэролин прочитала ей стихотворение «Кремация Сэма Мак-Ги». В стихотворении нашлись такие меткие строки:

«Как мороз достал! Я дрожать устал, – слышу Сэма

хрипящий стон, —

Смерть я ждал всегда, но склеп изо льда вызывает

ужасный страх.

Лучше уж в огне, поклянись же мне, что кремируешь

ты мой прах».

А ещё такие:

«Здесь сиянье небес повидало чудес,

Но чудней была ночь без пурги,

Когда на берегу, у Ле-Барж, весь в снегу

Я кремировал Сэма Мак-Ги[17]».

Однако строки Роберта У. Сервиса оказались совсем не пророческими: к утру Мэри очнулась, бледная и ослабевшая, но способная стоять. Рельеф в той местности был такой, что нести её мы бы не смогли. Мы связались по спутниковому телефону с индийскими военными, и на следующий день те забрали её на вертолёте и отвезли в больницу в Тхимпху.

Две ночи нас принимала у себя молодая бутанская семья, помогая нам всем, чем можно. Снова мне преподали урок смирения. Мы были бесконечно благодарны добрым хозяевам и, собираясь уходить, постарались щедро расплатиться с ними за помощь едой и деньгами. Однако лучшей благодарностью они сочли помощь от Мэри и Кэролин: те обеспечили молодой семье новую дровяную печь, которую поставила им организация под названием Himalayan Stove Project. Старая печь, которую хозяева привезли из Тибета, прохудилась, и в маленьком доме вечно стоял густой едкий дым, от которого начинался кашель и слезились глаза.

Мэри встретила нас в конце маршрута, в городке под Тхимпху, совершенно здоровая. Вместе мы прекрасно провели день, поднявшись к знаменитому Такцанг-лакхангу – «Гнезду тигрицы», которое висит высоко в горах над Паро: это заслуженно знаменитая буддийская достопримечательность.

В 2012 г. я снова приехал в Тибет. В третью по счёту поездку я хотел всё-таки подняться на Лхакпа-Ри, а вдобавок попробовать одолеть Северное седло Эвереста. На сей раз нас было три человека: я и ещё двое англичан, отец с сыном. Мы собирались добраться до базового лагеря на машине, а там прибиться к группе, которую вёл канадский альпинист Крис Шимец. В группе Криса были трое англичан и четверо молодых шведов, не старше тридцати, – все они собирались покорять Эверест.

Проведя пару дней в Катманду и заполнив нужные бумаги, мы приготовились стартовать. Мы с нашим гидом по имени Мингма Гьябу Шерпа отправились на микроавтобусе к китайской границе и к «мосту Дружбы».

Мингма был шерпа двадцати одного года чуть выше моего плеча – а во мне всего метр семьдесят. Однако Мингма уже успел подняться на Эверест и теперь хотел сделать это во второй раз. (Мингма, также известный как Мингма Дэвид Шерпа, впоследствии прославится как помощник Нирмала Пуржа по прозвищу Нимс Дай: они с командой шерп в рекордное время покорили все четырнадцать гор-восьмитысячников, и Мингма был моложе всех в группе.).

Позавтракав, мы выехали из отеля «Манаслу». Я радовался, что мы наконец тронулись в путь. Однако через пять минут мы остановились на пустыре напротив отеля «Малла». Там мы прождали минут сорок, прежде чем подъехала машина и в наш микроавтобус сели новые пассажиры. Двое были непальцы-проводники, ещё двое – их наниматели-альпинисты. Первый был крупный мужчина из Монголии, который ни слова не знал по-английски. Нам сообщили, что у себя на родине он – известный профессиональный борец. Второй был явно европеец, на вид около сорока лет. Как только мы тронулись, он сел рядом со мной и представился:

– Здравствуйте, меня зовут Кхвуан.

Мне это показалось маловероятным, так что я переспросил:

– Кхвуан?

– Нет, – отвечает. – Кху-ван.

– А как по буквам?

– J-U-A-N.

– А-а, Уан.

– Да, Куан.

Так и начался наш разговор. Хуан – Хуан Хосе Карбайо по прозвищу Поло – приехал из Испании и тоже был врачом. В последнее время он работал на Канарских островах и мечтал покорить Эверест. Хуан оказался очаровательным человеком. Он всегда был готов расплыться в улыбке и напоминал актёра Джорджа Клуни, особенно чёрными волосами с проседью. В последующие дни мы много беседовали и даже договорились вместе поехать в Новую Зеландию на альпинизм или треккинг.

Маршрут наш пролегал от точки на высоте 2300 метров на непальской границе, шёл по «мосту Дружбы», который стерегли бесстрастные китайские пограничники, и вёл в тибетский городок Чжанму. На границе суровые таможенники принялись копаться у нас в багаже.

Они решительно проигнорировали мою аптечку, с нешуточными лекарствами, иглами и шприцами, – зато внимательно осмотрели книги. Им не понравился путеводитель по Тибету от Lonely planet. Впрочем, внутри не было никаких «вызывающих» фотографий, так что чиновник попросту долистал до буквы «Д», увидел статью «Далай-лама», показал коллеге и выбросил книгу в урну. «Не положено», – объяснил он.

Нас пропустили, и мы доехали до городка под названием Ниалам, расположенного на высоте 3750 метров. На следующий день, посвящённый акклиматизации, у нас нашлось время отправиться на тренировочный треккинг и посмотреть на заснеженные Гималаи. Мы все держались молодцом, и Хуан со своим монгольским попутчиком определённо годились для Эвереста.

Следующей остановкой было поселение Тингри, где мы расположились в здании, похожем на караван-сарай. Оставалось недолго. Большинство довоенных экспедиций на Эверест останавливались здесь. Из городка открывался потрясающий вид на Чо-Ойю, а за холмом на краю поселения виднелся сам Эверест.

Последний участок дороги, который мы проделали на машине, привёл нас в начало долины Ронгбук. Стоял апрель 2012 г., и, когда автомобиль миновал узкое ущелье, ведущее в Ронгбук, в глаза мне бросились разительные перемены по сравнению с прошлым моим визитом. С пекинских Олимпийских игр минуло почти четыре года, и сейчас в монастыре стояла абсолютная тишина. Не полоскались на ветру флаги, не сновали туда-сюда монахи. Олимпийская показуха закончилась.

Мы остановились прямо у маленького палаточного городка, разбитого на ледяной морене и служившего сезонным базовым лагерем. Крис Шимец со своей группой сидели в кухонной палатке: они опережали нас на неделю. Они испытывали трудности с кислородными масками: дыхательные клапаны постоянно замерзали. Сирдаром – главным проводником экспедиции – у них был усатый, крепкий на вид шерпа по имени Дордже Кхатри. Дордже был родственником нашего Мингмы, и он тут же принялся хлопотать вокруг нас. Он нам очень понравился: хорошо говорил по-английски, охотно исполнял любую просьбу, никогда не сидел на месте и, казалось, обладал бесконечными запасами энергии. Всё время улыбался.

Хуан со своей небольшой группой расположился в другой части базового лагеря, но мы с ним встречались в кухонной палатке и вместе пили чай. За несколько дней мы акклиматизировались и стали постепенно двигаться наверх, в продвинутый базовый лагерь (ПБЛ), который находился на высоте 6400 метров.

На Восточном Ронгбукском леднике не было рыхлого снега: до самой Лхакпа-Ри тянулась непроходимая дорога из камня и чистого голубого льда. Туда лучше было не соваться. Зато поблизости оставалась вторая моя цель – Северное седло высотой в 7000 метров. Из ПБЛ Дордже повёл нас к его подножию, и переход занял у нас день.

Шли медленно, у местечка под названием «точка кошек» прикрепили их к ботинкам и пошли дальше, к массивной, трёхсотметровой ледяной стене, ведущей к Седлу. Шерпы-носильщики сновали по ослепительно-белой поверхности, точно муравьи. День стоял прекрасный. Дойдя до подножия ледяной стены и оказавшись на высоте 6700 метров, мы чувствовали себя отлично и запланировали восхождение на следующий день.

Но стоило нам вернуться к палаткам, как до нас дошла весть: надвигается штормовой ветер. Утром все уходят обратно в базовый лагерь. Вот вам и восхождение. Мингма вызвался остаться в ПБЛ, пока остальные уйдут.

Я успел помахать Хуану на прощание и вместе с Дордже Кхатри отправился в базовый лагерь.

От Эвереста домой надо было добираться через Лхасу, а оттуда самолётом до Катманду. Я уже дважды бывал в Лхасе: это место очаровало меня. И хотя китайцы упорно строят повсюду свои бетонные массивные чудовища – вид на дворец Потала несмотря ни на что продолжает парить над убогой современностью и проникает в самую душу. Храм Джоканг производит такое же сильное, но более духовное впечатление. Прогулка по кварталу Баркхор – это не только удовольствие и честь, но и невероятно весело. Люди со всего Тибета в национальных костюмах перемешиваются здесь с китайскими туристами, попадаются и редкие европейские путешественники, и все пялятся друг на друга, будто на инопланетян. Уверен, что дольше всего глазами провожают этих странных, чудно́ одетых европейцев.

На паломническом маршруте было, как всегда, людно, но меня встревожило, что там очень много встречалось полиции и военных. Незадолго до этого в регионе произошло около сотни самосожжений. Молодые тибетцы обливались бензином, поджигали себя в знак протеста против китайской власти – и гибли в огне. У храма Джоканг такого допускать было нельзя.

Все крыши были заполнены вооружёнными людьми с телескопами и фотокамерами. На улицах за Баркхором выстроились целые отряды военных. Кроме огнестрельного оружия и дубинок, патрульные были экипированы мётлами, одеялами и огнетушителями. Они ходили против часовой стрелки, против традиционного направления, которым тёк поток паломников, по пять-шесть человек, и разгоняли любую группу, в которой замечали больше трёх молодых людей. Я умудрился втихомолку сфотографировать этот произвол, надеясь поделиться снимками с внешним миром.

Вернувшись в Австралию, я ревностно следил за новостями с Эвереста. Обычно альпинисты добираются до вершины к двадцатому мая, и, конечно, мне не терпелось узнать, как успехи у моих друзей на главном восхождении. Интернет стал мне окном во внешний мир. Крис и двое его англичан достигли вершины. Из четвёрки моих друзей-шведов Йеспер, Томас и Ларс остановились на Второй ступени, а Алекс прошёл до конца. А вот дальше было указано, что на Эвересте кто-то погиб. Готовясь к худшему, я стал читать – и увидел имя Хуана: «Испанский альпинист по имени Хуан Хосе Поло Карбайо погиб в минувший выходной, покорив самую высокую точку мира и спускаясь с Эвереста с тибетской стороны. Скорее всего, причиной смерти стало крайнее истощение», – прокомментировал организатор экспедиции, представитель непальской организации «Гиды Гималаев» Хари Парджаули. Он добавил, что сорокатрёхлетний Карбайо погиб в субботу, ранее отстав от группы, с которой взошёл на вершину.

Тело Карбайо нашёл Крис Шимец, и ему выпала неизбежная задача собрать палатку товарища и отправить его личные вещи домой родным. Хуан остался на высоте 8300 метров – остался навсегда. Опечаленный, я всё вспоминал, как мы с ним собирались заняться альпинизмом в Новой Зеландии.

В зимнем путешествии в Ладакх 2013 г., когда мы и увидели следы снежного барса, мне выпало пройти около ста километров туда и столько же обратно по замёрзшей реке Занскару.

Как я уже говорил, зимой река служила местной главной дорогой, и по пути мы встречали целые семейства, путешествующие из Леха в Занскарский регион и обратно. Мы всегда обменивались улыбками и возгласами «джулей!» (ладакхское приветствие), «намасте!» и даже «таши делек!» Конечной точкой, у которой мы поворачивали обратно, был городок Падам, где мы посетили Курча-Гомпу.

Впервые мы увидели этот монастырь над рекой, когда долину окутал туман: казалось, что Курча-Гомпа мистически парит в воздухе. Монастырские строения поднимались выше и выше по заснеженному склону. Мы карабкались по крутым проулкам Курча-Гомпы, а из громкоговорителя оглушительно доносилась мантра: «Ом мани падме хум!» Как и всегда, монахи встретили нас очень приветливо и охотно заводили разговоры. Один монах постарше пояснил, что они будут декламировать «ом мани падме хум», пока не произнесут мантру миллион раз. Дело идёт уже шестую неделю, и они почти добрались до девятисот тысяч: появился свет в конце туннеля. Всех участников ожидала хорошая карма.

В Ладакхе люди жили спокойно и относительно безопасно. Ладакх относится к Индии – демократической стране с приемлемым доступом к здравоохранению и образованию. Здесь уважали их свободу вероисповедания. Совсем иначе дело обстояло за границей, в Тибете.

Несмотря на то, что сложная ситуация в так называемом Тибетском автономном районе и страдания его жителей давно известны, мне было страшно и жутко видеть это самому. Находясь на родной земле, тибетцы сталкиваются с жёсткими запретами на собственные обычаи и религию, даже на родной язык. Китайское правительство с восторгом сообщает миру, что «со времён мирного освобождения в 1951 г. в Тибете произошли глубокие социальные изменения, в том числе демократическая реформа; Тибет открыт миру и достиг замечательного социального и экономического прогресса» (так в 2007 г. выразилось китайское Министерство иностранных дел). Они утверждают, что освободили тибетцев от крепостного права, существовавшего при «далайской клике».

Мне же чётко видится, что в 1950-х гг. мир во всех смыслах был устроен много проще – и это справедливо для любой страны. В конце концов, с того времени минуло шестьдесят с лишним лет. За этот срок большинство народов претерпели значительное развитие, и для этого их не надо было ни завоёвывать, ни «освобождать». Молодой далай-лама был такой человек, который стремился к связям с внешним миром: он уже заявлял о планах привести Тибет в новое, более прогрессивное время. Начало этому положили связи с Индией, Великобританией и другими государствами. А потом Китай, откровенно говоря, вторгся на чужую территорию и уничтожил большую часть тибетской культуры и тибетского общества. В свете китайской оккупации некоторые стали спрашивать у далай-ламы, приемлемо ли теперь вообще западным туристам ездить в Тибет. А он ответил: «Езжайте в Тибет, посмотрите те места, которые сможете, – а потом всем расскажите!»

Я видел современный Тибет – китайский. Видел я и Непал, и Бутан, и Ладакх. Все эти места крепко укоренились в современном мире, мире коммуникаций и интернета, однако они не потеряли ни свободы вероисповедания, ни исторической идентичности и продолжают развиваться. Кто знает, если и Тибету позволили бы развиваться свободно – походил бы он теперь на эти анклавы тибетского буддизма?

Я уповал, что в Долпо увижу другой аспект этого неслучившегося будущего. Любое человеческое общество, где бы оно ни обитало, естественным образом тянется к прогрессу и переживает перемены. Для большинства из нас, людей западных, этот процесс вечно ускоряется. Живёт ли Долпо в прошлом, как стагнирующее захолустье, – или, быть может, местные монахи уже носятся там с айфонами, как их индийские собратья?

Были у меня и более эгоистические мечты. Увижу ли я снежного барса? На всякий случай я уложил с собой в чемодан плюшевого снежного барсика, которого купил в одноимённом благотворительном фонде. Так я хотя бы какого-то снежного барса сниму!

Пришла пора отправиться в Долпо.

7. Долпо

Согласно мифу, в начале времён Тибет покрывал великий океан. Потом боги ниспослали ветер и песок – и создали землю. По другой версии, они прорубили между горами каналы, и океан вытек, оставив после себя Тибетское нагорье.

Происхождение тибетского народа описывается в произведении «Мани-Камбум», авторство которого приписывают правителю Тибета Сонгцэну Гампо[18]. В тексте говорится о ракшаси – демонице. Мужчина-ракшаса – чудовищный, уродливый людоед, а женщина-ракшаси хороша и привлекательна и пользовалась этим, чтобы добиться своего. Как-то раз в Тибет пришёл самец обезьяны, и демоница уговорила его жениться на ней. По другой версии, эта обезьяна по имени Пха-Трелген (Старый Отец-Обезьяна) на самом деле была воплощением Авалокитешвары, или Ченрезига, божества сострадания. Демоница же была воплощением богини Тары, или Джетсун-Долмы. Их свадьба состоялась в Цеданге, в долине Яглунг, к юго-востоку от Лхасы. Там и по сей день находится пещера, которую считают местом рождения тибетского народа. У демоницы родились шестеро детей, которые стали основателями шести основных тибетских племён.

Подозреваю, что современные тибетцы как нельзя более довольны геологическими находками, свидетельствующими, что когда-то давно, в меловой период, Тибетское нагорье и правда находилось на дне океана Тетис: на Эвересте по сей день находят окаменелые раковины. И, вероятно, довольны они и тем, что с их мифами солидарен сам Дарвин, согласно учению которого люди произошли от обезьян.

Современная наука проделала огромный путь, исследуя истинное происхождение народов, населяющих Гималаи и Тибетское плато. Человеческий геном был полностью расшифрован в 2003 г., и с этого времени стало возможно изучать различия между отдельно взятыми людьми и группами людей на генетическом уровне.

По всей видимости, люди жили на Тибетском нагорье ещё 30 000 лет назад, и генетически они близки к современным шерпам. На средневзятой высоте нагорья парциальное давление кислорода[19] составляет всего 60 % от давления на уровне моря. За последние 3000–4000 лет на плато мигрировали люди из этнической группы хань, пришедшие с меньшей высоты, и в ходе их ассимиляции появились позитивные мутации, помогающие новым поколениям жить в высокогорье. Вскоре они распространились на всё тибетское население.

Этот процесс называется «селективное обогащение»: благодаря ему дети, рождающиеся на Тибетском нагорье, имеют больший шанс выжить; также у людей здесь наблюдается более позитивная метаболическая реакция на низкий уровень кислорода, и они не страдают от хронической высотной болезни. Выяснилось, что за последние 4000 лет в геноме тибетцев возникло около тридцати вариаций, полезных для жизни на большой высоте. Это произошло намного быстрее, чем прежде считалось возможным, и консервативные учёные как-то неловко пошутили, что тибетский народ, оказывается, «высокоразвитый».

Ранние исторические документы, найденные в Тибете, указывают на древнюю культуру, существовавшую в царстве Шангшунг (Джангджунг), которое занимало западную и северо-западную части плато. И действительно, на Чангтане археологи нашли артефакты эпохи неолита и железного века. Столица Шангшунга, по легенде, располагалась поблизости от горы Кайлас. Именно на этой территории, как считается, расцвела религия бон: в ней фигурирует древний мифический персонаж, напоминающий Будду, по имени Тонпа Шенраб Миво, который основал религию, спустившись на землю из мистической Шамбалы около 18 000 лет назад.

В тибетской долине Ярлунг, к югу от современной Лхасы, зародилась другая культура. Первым правителем здесь был легендарный Ньяти Цэнпо, живший около 127 г. до н. э. Земля этих правителей получила название Бод: так тибетцы и именуют Тибет.

Знаменитый Сонгцэн Гампо, родившийся в 617 г. н. э., был тридцать третьим правителем в династии. Он взошёл на престол в возрасте тринадцати лет и стал искать союза с Непалом и Китаем: чтобы достичь его, он женился на двух царевнах, по одной из каждого государства. Также он основал новую столицу Бод – Расу, которая впоследствии станет современным городом Лхасой. Крепость выстроили на красном холме – современном Потале.

Тот же Сонгцэн основал храмы Рамоче и Джоканг и поместил в них статуи Будды, которые привезли в Тибет его жёны. У Сонгцэна Гампо были наполеоновские планы. Он не только познакомил страну с буддизмом – он приказал учёным мужам разработать письменность. Также он тяготел к экспансии: вполне вероятно, это он завоевал западного соседа, Шангшунг.

Вот на этом историческом перепутье, в конце VII – начале VIII в., в западных Гималаях встретились бон и буддизм – и смешались между собой. Индийская версия буддизма, которой давным-давно нет в самой Индии, адаптировала для себя многие шаманские и анимистические аспекты бон[20], и результатом явился божественный пантеон, существующий ныне в тибетском махаяническом буддизме. Тантрическое же направление Ваджраяна проникло в Тибет около 760 г. н. э., когда тридцать восьмой царь Трисонг Децен призвал Гуру Ринпоче – Падмасамбхаву – культивировать в стране традицию под современным названием Ньингма[21].

Считается, что после завоевания Шангшунга, когда его население смешалось с остальными тибетцами, многие жители бежали на юг и скрылись в тайных гималайских долинах. Там они продолжили хранить свои традиции, став островками религии бон.

Именно благодаря им появились тибетские легенды о беюлах – секретных долинах-прибежищах, которые поддерживал Падмасамбхава: «В будущем, когда придёт война, раздор, трудности, добрые люди, последователи дхармы, должны будут отправиться в беюлы, потайные долины, расположенные к югу от тибетских Гималаев, и укрыться там».

Таким-то анклавом и является географически изолированное Долпо, и как раз к тому времени – VIII в. – относится первое его упоминание в тибетских источниках.

В 2004 г. Йен Бейкер выпустил книгу «Сердце мира. Путешествие в Тибет – потерянный рай». В ней он описал свои многочисленные путешествия 1980–1990-х гг. по далёким, малоизвестным регионам Восточного Тибета. Там река Ярлунг-Цангпо, берущая начало у горы Кайлас и текущая мимо Лхасы, делает крутой поворот к северу, а потом – к югу и мчится по неизведанному, нехоженому каньону. На 3300 метров ниже она снова выходит на свет, обернувшись ассамской рекой Брахмамутрой. Тибетская легенда гласит, что этот каньон ведёт в самый важный беюл под названием Пемако – в потаённую страну в форме лотоса. Падмасамбхава описывает её как величайший из всех тайных краёв: «небесный храм на земле».

Ярлунгская династия перестала существовать в 840-х гг. вместе с кончиной царя Лангдхармы, которого убил монах по имени Лхалунг Палгий Дордже. Лангдхарма был настроен против буддизма, придерживался бон и жестоко угнетал тех подданных, что исповедовали буддизм. По легенде, Палгий Дордже застрелил царя из лука, а потом вскочил на белого коня, натёртого углём до черноты. Переправившись через реку, он вывернул наизнанку свой чёрный плащ и предстал белым всадником на вымытой добела лошади. Таким образом он скрылся от погони.

Последовало междуцарствие, и в X в. на крайнем западе Тибета поднялось новое царство, Гуге. Оно растянулось от Кайласа на востоке до Занскара на юге. Почти не вызывает сомнений, что царству Гуге подчинялось и Долпо. В современной историографии Гуге начало фигурировать с 1930-х гг. благодаря труду итальянского профессора Джузеппе Туччи, который изучал руины и фрески в Восточном Тибете.

Туччи родился 5 июня 1894 г. в итальянском городе Мачерате. Способность к языкам он продемонстрировал в раннем детстве, а в возрасте двенадцати лет уже владел санскритом, ивритом и китайским. После Первой мировой войны он путешествовал по Индии, Тибету и Непалу. Особый научный интерес Туччи проявлял к тибетским буддийским текстам – переводам с оригинального санскрита.

Написаны они были около 650-х гг. н. э., когда Сонгцэн Гампо, повелев создать тибетскую письменность, отправил своего министра Тхонми Самботу в Индию – изучить искусство письма и развить собственный тибетский стиль. Это позволило тибетцам вести летопись на родном языке, а также переводить санскритские тексты.

Многие санскритские документы ныне утрачены, а сохранились только их переводы на тибетский язык: вот почему ими так интересовался Туччи. Снеллгроув пишет, что Туччи был одним из первых европейцев, ступивших на землю Долпо: профессор добрался до затерянного региона через Кали-Гандак, Чарку, Тарап, Сандул и Тибрикот.

Царству Гуге наступил конец, когда главенство над регионом завоевали ладакхцы. Потом, в 1679–1680 гг., и их потеснили армии пятого тибетского далай-ламы – но пока этого не произошло, в XIV в. Долпо обратилось к востоку и стало платить дань царству Ло – современному Мустангу.

Долпо прожило в подчинении Мустангу многие годы. В 1768 г. образовалось королевство Непал: в него вошло старое царство Мустанг, а значит, и его вассал Долпо. В Непал не пускали иностранцев, и две сотни лет никто за его пределами не слышал о Долпо.

Книга Снеллгроува «Буддийские Гималаи» с подзаголовком «Путешествия в поисках источника тибетской религии и изучение её природы» имеет в основе его походы по Непалу 1953 и 1954 гг. В основном он путешествовал к востоку от Катманду. Долгое исследование Западного Непала он начал из Непалганджа и двигался по длинному, окольному маршруту у тибетской границы, откуда вернулся в Катманду. Это путешествие он совершил в 1956 г. и описал в книге «Гималайское паломничество».

Он положил себе посещать каждый буддийский центр, который встретится на его пути, беседовать с ламами, рассматривать фрески и тхангки, читать священные тексты – и таким образом определять, к какому подразделению тибетского буддизма относится монастырь.

К началу I в. буддизм прочно укрепился в Индии, однако с его распространением религия разделилась на два подхода. В Шри-Ланке и других местах установилась школа Тхеравада, делающая упор на личное просвещение, которого можно достичь, учась и медитируя. В Центральной же Азии буддизм развил школу Махаяну, где большее значение придаётся пути Бодхисаттвы – представлению о постоянном перерождении и просвещении всех живых существ.

Махаяна – «Великая колесница» – пронеслась по Китаю и Японии, вобрала в себя элементы даосизма и конфуцианства и впоследствии породила дзен-буддизм. Около 500 г. н. э. начались новые перемены: северный индийский буддизм вобрал в себя элементы ритуальной практики тантры, призванной помочь достичь просвещения. Образовался вариант буддизма, который теперь называется Ваджраяна – «Колесница молний».

Когда Сонгцэн Гампо (прибл. 617–650 гг.) взял в жёны двух царевен, он стремился сделать буддизм всеобщей тибетской религией. Китайская царевна Вэньчэн привезла в подарок жениху статую Будды Шакьямуни: для неё в центре Лхасы и выстроили храм Джоканг. Непальская царевна Бхрикути Деви также привезла статую Будды, и её установили в храме Рамоче в Лхасе.

Буддизм закрепился в Тибете при более позднем царе Трисонге Децене (740–798), который основал ок. 779 г. монастырь Самье. При нём же начали переводить на тибетский санскритские тексты. Наконец, он пригласил в Тибет великого учителя, лотосорождённого Падмасамбхаву, чтобы тот угомонил тибетских демонов. До нас дошло много историй о битвах с ними в Гималаях. Ранняя школа тибетского буддизма, которая развивалась в те годы, называется Ньингма, а её последователи – ньингма-па.

Первые попытки насадить буддизм в Тибете пресёк Лангдхарма, и на полтораста лет наступило затишье. Но в 842 г. н. э. Ярлунгская династия пала. Второе распространение буддизма по Тибету началось, когда на эту землю вернулись монахи из Кхама, а в царство Гуге пригласили Атишу (982–1054), который возобновил традиции Ньингмы и основал школу Кадам.

В 1073 г. в Сакье заложили храм Горум, и название этого монастыря стало ассоциироваться с «Сакьяпой» – ещё одной школой, которая широко распространилась по Центральному и Восточному Тибету.

Через некоторое время великий учитель Марпа (1122–1193) из Лходрака близ Бутана и его ученик Миларепа (1040–1123) основали школу Кагью, центрами которой стали Дригунг, Талкунг и Пелпунг. Одно из крупнейших её ответвлений – школа Карма Кагью, а глава её называется Кармапа. Кагью, Сакьяпу и Ньингму иногда называют традициями «красных шапок». Школа Гелуг зародилась много позже, в связи с деятельностью учителя Цзонкхапы (1357–1409), и она вобрала в себя принципы и Сакьи, и Кадама. В 1416 г. Гелуг-па основали монастырь в Дрепунге, в 1419 г. – в Сере, в обоих случаях – неподалёку от Лхасы. А в 1578 г. монгольский правитель Алтан-хан провозгласил Сонама Гьяцо (1543–1588) далай-ламой – «Океаном мудрости». Гьяцо назвали третьей реинкарнацией далай-ламы, которой предшествовали Гендун Гьяцо (1475–1542) и Гендун Дуб (1391–1474).

Великий монастырь Ташилунпо в Шигадзе был основан в 1447 г., но лишь в XVII столетии пятый далай-лама назвал его настоятеля по имени Лобсанг Чокьи (1570–1662) панчен-ламой – то есть «великим учёным». Его объявили четвёртым в линии перерождений, и Ташилунпо стал его престолом. С тех пор узнавание далай-ламы и панчен-ламы взаимосвязаны: каждая новая инкарнация одного духовного лидера должна получить одобрение и благословение существующего другого. Далай-лама – глава школы Гелуг, и поэтому она часто называется традицией «жёлтых шапок»[22].

Снеллгроув рвался продолжить исследования буддизма в Гималаях. Он и прежде слышал о Ше-Гомпе, но не знал, какой буддийской традиции там придерживаются, и не был даже уверен, сможет ли добраться до этого отдалённого места через заснеженное высокогорье. Лишь отправившись в северную экспедицию в Бхери, он – а с ним весь современный мир – впервые услыхал слово «Долпо».

Путешествуя к северу из Непалганджа, у границы с Индией, Снеллгроув решил отправиться в Ше-Гомпу (SI – Сья-Гомпа), а оттуда забраться так далеко к северу, как получится, и лишь потом повернуть на восток, к Кали-Гандаку. Особенно он горел желанием посетить монастыри бон, о которых слышал, но никогда там не бывал.

Добравшись до Рингмо на берегу озера Пхоксундо, Снеллгроув со спутниками приготовились к тяжёлому переходу через перевал Канг-Ла, на высоте 5000 метров. Снеллгроув пишет, что его «всё больше интриговало, что за монастырь Ше-Гомпа. О Долпо как культурном явлении мы тогда не знали: в тот момент даже само название “Долпо” было нам незнакомо».

Через некоторое время, к северу от Ше, состоялась беседа, которая потрясла путешественника. Снеллгроув с командой встретили на своём пути главу деревни Салданг по имени Ньима Черинг, и тот пригласил их к себе. Черинг родился в тибетском Намдо. Женившись на местной уроженке, он пользовался большим влиянием в окрестностях, хотя и отрицал, что возглавляет поселение. Сначала он отказывался принимать всерьёз этих непонятных чужестранцев, но вскоре увидел, что Снеллгроув не только бегло говорит по-тибетски, но также глубоко интересуется буддизмом. Тогда Черинг расслабился и стал приветливее.

Прежде всего прочего Снеллгроув расспросил Ньиму Черинга о деревне Салданг, где тот жил.

«В этом-то разговоре и прозвучало для нас впервые слово “Долпо”: оказалось, так называется целый регион, на западе у которого большой водопад (мы переходили его выше Пхоксундо), а на юге – массив Дхаулагири. К северо-западу от него, за Пхопой, находятся деревни Мугу-Карнали, но чтобы добраться до них, требуется несколько дней тяжёлых переходов. На юго-востоке, за Чаркой (SI – Чхаркабхот), его также отделяют от внешнего мира голые скалы Кали-Гандака. На севере и северо-востоке Долпо заканчивается Тибетским плоскогорьем, которое местные называют просто “серег” (бьянг)».

Впервые в современной истории европеец услышал название «Долпо», которым местные жители издревле величали свою родную землю. Снеллгроув сгорал от любопытства:

«Мы настойчиво спрашивали о Долпо, и нам объяснили, что состоит оно из четырёх частей: Намгунг, Панзанг, Тарап и Чарбунг. Мы сказали Ньиме Черингу, что на наших картах эта территория носит название “Данбхансар” и “Чхаркабхот”. Он согласился со вторым названием, только говорит “Чхарка”, без суффикса “бхот”. С первым названием, впрочем, он нас поправил, заменив его на “Дастапла”, что означает “десять поселений”. Такие названия этой земле подарили “непальцы”. Я сидел, уставившись в карту, залитую тусклым светом: удивительный край, в который мы попали, потихоньку открывался мне».

Перед его глазами яснее складывалась картина чрезвычайно важного региона, который обладает собственной, уникальной историей и культурой, хоть и претерпел влияние родственных культур из внешнего Тибета. И по этим гималайским долинам, в горах, достигающих высоты 4000 метров, Снеллгроуву было суждено путешествовать.

Природа этого скалистого края, этих долин, соединённых высокогорными перевалами, такова, что, когда настал наш черёд пересечь Верхнее Долпо, нам пришлось очень близко следовать тому маршруту, которым когда-то шёл Снеллгроув.

Как и многих на Западе, меня очень впечатлил фильм «Гималаи» французского режиссёра Эрика Валли. Он вышел в 1999 г. и во многих странах известен под названием «Караван». Это зрелищное широкоформатное кино, повествующее о пастухах яков, которые живут в Долпо и вынуждены столкнуться со сменой культурных парадигм.

Снимали фильм долго, и в нём играют многие местные жители. Кадры сопровождает до боли выразительная музыка Бруно Куле. Фильм рассказывает о цикле жизни и смерти, о буднях пастухов, о выживании в суровых условиях, высоко-высоко в горных гималайских долинах. Одну сцену сняли на узкой тропинке возле озера Пхоксундо: камни шатаются, як валится с ног – страх, да и только. В 2000 г. фильм получил номинацию на «Оскар».

Долгие столетия на Западе ничего не слышали о Долпо, и вот оно ворвалось в общественное сознание. Однако надежды региона получить финансирование, привлечь инвесторов и туристов почти не оправдались. Я мечтал воочию поглядеть на захватывающие дух пейзажи, которые видел в фильме: очевидно, нет на свете более любопытного края, чем таинственное Долпо.

Ещё один источник информации об этом древнем регионе я открыл для себя лишь недавно. В 2004 г. американец Кеннет Бауэр выпустил книгу «Высокие фронтиры». В предисловии он пишет, что его книга – о переменах на отдельно взятой территории. Он несколько лет прожил в Непале и впервые попал в Долпо в 1995 г.

В конце 1996 г., получив грант по программе Фулбрайта, он отправился на зимовку в деревню Тиндже в долине Панзанг. Бауэр жил в доме Тензина Норбу Ламы, непальского художника, который рисовал фрески для некоторых интерьерных сцен в фильме «Гималаи». Художник с семьёй жил в монастыре Тхолунг, расположенном выше Тиндже.

Весной Бауэр отправился на юг и вернулся в Долпо вместе с некоторыми его жителями, которые покидали регион на зиму. Путешественник тщательно собирал данные с 1996 по 2001 г. и увидел в подробностях, как ухудшилась жизнь местных земледельцев и скотоводов с сезонными посадками, сбором урожая и переходом на пригодные пастбища с 1960 г., когда Китай закрыл границу. Кроме того, в тот период, когда Бауэр работал над своим исследованием, в Непале сложилась напряжённая обстановка из-за маоистского вооружённого восстания: затронуто было и Долпо.

Одна глава «Высоких фронтиров» называется «Тсампский вестерн»: автор намекает, что фильм «Гималаи» делит жанр со спагетти-вестернами, только что снят он на земле тсампы, а не пасты. В этой главе Бауэр пишет о том, как повлияли съёмки на жизнь местного населения и на их общую ситуацию. Создатели фильма надеялись прославить отдалённый регион и возлагали на него большие надежды – однако, за исключением нескольких отдельных случаев, местные жители не почувствовали никаких позитивных изменений.

Итак, я отправился, полный предвкушений, в своё собственное путешествие в Долпо – и прибыл в Гималаи на десятый день третьего месяца тибетского года Деревянной Лошади, или 9 мая 2014 г. по григорианскому календарю. «Что же я увижу? – гадал я. – На стороне ли победителей находится Долпо в войне с модернизацией – или на стороне проигравших? Попаду ли я в легендарный беюл Гуру Ринпоче?»

8. В Катманду

В международном аэропорту имени Трибхувана в Катманду меня должны были встретить представители «Горной компании». У терминала, как всегда, сгрудились носильщики, водители такси, а впереди выстроились люди с табличками в руках. Я быстро нашёл своё имя и вскоре уже пожимал руку высокому человеку, который на безукоризненном английском представился:

– Здравствуйте. Меня зовут Тутси.

– Тутси? – переспросил я недоверчиво.

– Тулси, – поправил он меня.

Вскоре я уже знал, что это – Тулси Гьявали, отличный парень, который станет «нашим человеком в Катманду». По дороге в отель «Тибет», как всегда, было на что поглазеть. Я радовался, что вернулся.

Не хватает слов, чтобы описать Катманду. Впечатляющее скопление людей, машин, цветов, запахов, товаров на продажу, ларьков с едой… И коровы – везде коровы, особенно посреди улицы! Катманду – индуистский город, выстроенный из местного ярко-красного кирпича. Аэропорт – последний островок спокойствия: дальше вас уносит человеческая круговерть, заполняющая узкие улички доверху.

Отель «Тибет» расположен в пригороде под названием Лазимпат. При первой же возможности я бросил сумки в номере и отправился пешком в Тхамель, в кафе «Нортфилд». Добрался до места я около часу дня, и там меня ждал приятный сюрприз – Эйд Саммерс, который уже устроился за столиком. Несмотря на всего два часа сна, я был бодр и, не раздумывая, заказал пива. С нами сидел Том, друг Эйда, с которым они вместе участвовали в Everest Rocks, благотворительном музыкальном фестивале, состоявшемся несколько лет назад.

Том только что вернулся из базового лагеря: там он работал над съёмками для нового голливудского фильма про Эверест. По задумке, должен был получиться мега-блокбастер про страшный шторм 1996 г., когда погибли восемь альпинистов, в том числе лидеры экспедиции Роб Холл и Скотт Фишер. В группе Фишера был мой коллега, Джон Таск, и он тоже едва не погиб.

Три недели назад, 18 апреля 2014 г., Тому пришлось свернуть съёмки и срочно уехать из лагеря: начался сильный ледопад, и шестнадцать шерп, прокладывавших путь к вершине на грядущий сезон, погибли.

На тот момент это стало самым жутким смертельным случаем на Эвересте. Я читал о нём в новостях и неотступно следил за спасательной операцией. С замиранием сердца я вгляделся в список погибших. Там действительно нашлось имя моего друга Дордже Кхатри, с которым я встретился в прошлую тибетскую поездку в 2012 г. Этот прекрасный человек погиб на месте, а с ним – пятнадцать его соотечественников. Поскольку сообщение с базовым лагерем Эвереста сегодня было прекрасно налажено, я видел, не веря своим глазам, как труп Дордже выкапывают из-под спрессованного снега. Тела погибших увезли на вертолёте в Катманду, и через несколько дней Дордже кремировали.

Нам с Эйдом было о чём поговорить, и, несмотря на недавнюю трагедию, я был счастлив снова оказаться в Катманду: болтать о горах, пить пиво и предвкушать скорый треккинг.

Примерно через час к нам присоединились моя дочь Никола с подругой Бек Морони. Они дружили ещё со школы, а сейчас, обе уже двадцатишестилетние, дипломированные медработники, жили в австралийском городе Брисбене. Никола и Бек прожили в Катманду уже двое суток и были в полном восторге. Обе собирались в базовый лагерь, на свой первый гималайский треккинг. За это нельзя было не выпить ещё пинту.

Пока Никола и Бек успели повидать только Тхамель и площадь Дурбар, так что во второй половине дня мы отправились на такси посмотреть Боднатх, с его Великой ступой. У меня были свои причины ехать: мне хотелось посетить художественную галерею Тензина Норбу Ламы. Прежде чем покинуть Австралию, я переписывался с ним по электронной почте, и он сообщил мне, что сейчас находится в Америке с выставкой. Я очень хотел увидеть его работы, так что понадеялся отыскать сына художника, который отвечал за галерею. Но встреча не сложилась, и мы, влившись в толпу, прогулялись несколько раз вокруг ступы по часовой стрелке и сфотографировались.

Николе и Бек там очень понравилось: Великая ступа и правда потрясающе красивый памятник архитектуры. Боднатх – это Тибет в миниатюре, там всегда царит оживлённое, гостеприимное настроение. Было довольно жарко, и мы зашли в ресторан на крыше угоститься ласси и момо. Почти на одном уровне с нами горели на солнце гигантские золотые глаза, два из четырёх пар, обращённых во все стороны света.

Вечером я собирался встретиться с Эйдом и другими альпинистами, которые пойдут с нами на треккинг, – теми, что успели добраться до города. Никола и Бек шли со мной.

Встречались мы в стейкхаусе «К-ту». Вместе с Эйдом явились «Три Амигос» – так прозвали компанию из двух мужчин и одной женщины, которые уже несколько раз ходили с Эйдом на треккинг. Все трое рано вышли на пенсию и теперь нередко вместе путешествовали. Остановились они, в отличие от остальных, не в «Тибете», который им не нравился, а неподалёку, в недавно отремонтированном «Шанкаре». Вместе мы хорошо провели вечер. С Дунканом и Сьюзен мне почти не удалось поговорить, зато Колин сидел прямо напротив. Этот невысокий человек в очках показался мне угрюмым, недоброжелательным.

Я спросил у него, читал ли он «Снежного барса», – и, похоже, тем задел за живое. «Кошмарная книга! – ответил он. – Дункан, Сьюзен! Ведь скажите, “Снежный барс” – кошмарная книга?» Те в ответ дружно закивали. Колин был твёрдо убеждён, что «Снежный барс» – никуда не годная писанина, зацикленная на личности автора, и жалел маленького сына, которого Маттиссен оставил в Штатах.

Дункан и Сьюзен показались Николе и Бек славной парой – хотя на самом деле они не были женаты, а Три Амигос действительно были всего-навсего друзья, не более. Колин родился в Австралии, прожил в Англии двадцать лет, работал в финансовой сфере. Дункан, прекрасно владевший речью, хоть и немного напыщенный, жил в центральном Лондоне и работал в издательской индустрии. Сьюзен до пенсии была психиатром – она, впрочем, никогда не практиковала, но всё равно сделала карьеру в здравоохранении (подробностей я так и не выяснил). Она была суровая дама с английского севера и в разговоре почти не участвовала. Когда я провожал девочек до отеля, Никола сказала мне: «Та пара – вроде нормальные люди, а вот Колин – не знаю. Помнишь, ты сказал, что на каждом треккинге обязательно да будет одна скотина? Что-то я подозреваю, что у вас скотиной будет Колин». И мне тут же стало тепло на душе оттого, что я воспитал такую проницательную, догадливую юную леди.

10 мая 2014 г.

Ни с того ни с сего я проснулся в полной темноте: было ещё рано, и я совершенно забыл, где нахожусь. Джетлаг сказывался!

В шесть утра я встал с постели, неторопливо позавтракал, а потом день по-настоящему начался, посыпались дела и время ускорилось. Нужно было прихватить кое-что в магазине в последний момент перед стартом. Я дошёл до отеля, где остановились девочки, чтобы повидать их перед тем, как они отправятся осматривать Катманду и долину. Вечером мы договорились встретиться. Я долго пил кофе в кафе «Нортфилд», ожидая, пока откроется книжный магазин «Пилигримы». Первый книжный с таким названием, по соседству с «Нортфилд», сгорел дотла в мае 2013 г., ровно год назад. Теперь его открыли заново в 200 метрах по той же самой улице. В «Пилигримах» я купил несколько книг: это настоящий кладезь редких книг и букинистики, и особенно много там об альпинизме, Гималаях и буддизме.

Вернувшись в «Тибет», который всё больше и больше мне нравился, мы с Эйдом сели на пятом этаже, в баре на крыше под названием «Бар и терраса Йети», и славно поболтали за чашкой кофе. Около полудня к нам присоединился Гарри Джонс, ещё один наш будущий спутник, только добравшийся до места. Гарри оказался очаровательным, совершенно лысым вежливым валлийцем с острова Англси. Он рассказал, что уже раз бывал в Непале – приезжал на несколько дней повидать родственников жены: его жена была непалка, и когда-то она работала в отеле «Шанкар». Оказалось, что мы с Гарри – соседи по номеру, а во время треккинга ещё и будем жить в одной палатке. Я был рад: Гарри сразу мне понравился.

Ранним вечером мы собрались на брифинг: перед треком всегда собираются и беседуют с лидером группы. Из «Шанкара» явились Три Амигос, и мы расселись в баре «Йети». На сей раз с ними был ещё один член группы, француз по имени Филипп Бек. У Филиппа в Париже был свой бизнес. Сам он был очень крупный мужчина, высокий и массивный, как Обеликс. По-английски он говорил неважно. Ну и не беда: зато я получил возможность помучить всех своим школьным французским. Нам раздали карты Долпо.

Увы, в половине седьмого мне пришлось откланяться: пора было бежать в Тхамель, где мы договорились встретиться с Николой и Бек. Они провели день как примерные туристы и явились в бар «Новый Орлеан» нагруженные покупками. Слушая живую музыку, мы позволили себе пару коктейлей под лёгкий ужин. После мы заскочили в бар «У Сэма», где махнули ещё по «Маргарите». «У Сэма» – культовый бар в Катманду, где встречаются многие альпинисты, которым посчастливилось вернуться в город целыми и невредимыми. Стены там разукрашены граффити и прочими закорючками: цитатами, афоризмами и непристойными словечками, которые оставили не слишком трезвые посетители. Один из наиболее удобоваримых шедевров, под названием «Мировые религии для чайников», гласит:

Даосизм: «Всякая хрень случается».

Конфуцианство: «Конфуций говорит, что всякая хрень случается».

Буддизм: «Если случается хрень, это ещё не хрень».

Дзен-буддизм: «Когда хрень случается, какой звук она издаёт?»

Индуизм: «Такая хрень и раньше случалась».

Ислам: «Если случается хрень, такова воля Аллаха».

Протестантство: «Пусть хрень случается с кем-нибудь другим».

Католичество: «Если случается хрень, значит, ты это заслужил».

Иудаизм: «Почему хрень вечно случается с нами?»

Растафарианство: «А давайте курить эту хрень!»

Нам эти граффити особенно приглянулись, и мы даже сфотографировали их, вот только они навели Бек на мысль спросить у меня: «А вы буддист?» И тут мой мозг, работающий на жидком топливе из «Маргарит», выдал лекцию «Буддизм за три минуты». Я объяснил, что не являюсь буддистом в религиозном смысле, но понимаю и люблю принципы и философию. Мне нравится, что буддизм проповедует самостоятельность, пацифизм и сострадание. Что все мы так или иначе стареем, болеем и в конце концов умираем – однако, приняв этот факт, можно свободно наслаждаться остатком жизни, при этом исповедуя сострадание к ближним и к их боли. Вдобавок Будда в точку попал, когда сказал: «Не верьте мне на слово – разбирайтесь сами». Представление о том, что ничто не вечно, требует от человека жить полной жизнью, наслаждаться «моментом». Я сказал так: «Очень важно не зацикливаться на прошлом и не переживать за будущее. Надо наслаждаться моментом: вот в чём счастье. Вот я сейчас в баре в Катманду, с вами, девчонки, пью очередную “Маргариту”. Ваше здоровье!»

Пили мы и за этот вечер в Катманду – ведь на следующее утро наши пути разойдутся: девочки отправятся в Луклу, потом на Кхумбу и на Эверест, а я – в Покхару, а затем и в Долпо.

Никола пообещала оставить для меня сообщение на стене в «У Сэма» – дать знать, что они благополучно вернулись в Катманду.

9. От Джупхала до Дунаи

11 мая

Мы вышли из «Тибета» в самое что ни на есть приличное время, в половине десятого утра, и отправились на рейс в Покхару, который отбывал в одиннадцать. Утро было ясное, и мы надеялись, что все рейсы в Луклу взлетели благополучно. Я желал Николе и Бек хорошего треккинга. Трудно не переживать, когда ты родитель.

Когда наш самолёт поднялся в воздух, сгустились облака, и, к нашему разочарованию, мы не увидели гор. Рядом со мной сидел немец сорока лет, который приехал из Штутгарта. Этот полный, донельзя усталый человек оказался на редкость говорливым. Он твердил, что в Покхару летит на «омолаживающую терапию». «Я уже один раз её проходил, – пояснил он. – Десять лет как рукой сняло». Теперь, решил он, настало время второго раунда. Терапия, если верить моему попутчику, длится семнадцать дней, и каждый день по шесть часов кряду ему будут делать массаж с аюрведическими маслами. Когда мы приземлились, он тут же бросился курить на углу терминала.

В аэропорту нас встретили и отвезли в отель «Береговой знак», стоящий на одноимённой дороге. Я впервые оказался в Покхаре, втором по величине непальском городе. Было на удивление жарко и влажно, стояла температура 31 °C. Я зашёл в первый попавшийся книжный магазин и купил «Восхождение на Ром-Дудль» У. Э. Боумана за двести рупий (два доллара пятьдесят центов). Заодно я прихватил свежий треккинговый путеводитель по Долпо, за авторством Шана Притчард-Джонса и Боба Гиббонса, и моток-другой молитвенных флагов.

Покхара, расположенная на берегу озера Пхева, оказалась прекрасным городом. Во второй половине дня мы с Эйдом и Гарри устроились с пивом в ресторане отеля и глазели в окно на бесконечные процессии местных прохожих, торговцев, нищих и туристов.

Тут нам дали знать, что приехал последний член нашей группы, Аласдер Лоуренс, и что он сидит в вестибюле. Естественно, нам стало любопытно поглядеть на последнего спутника, и мы вышли поздороваться. Лоуренс, австралиец до мозга костей, оказался высоким, крепким парнем с бритой головой. Он только закончил восхождение на пик Меру. Этот треккинговый пик расположен на высоте 6476 метров, так что акклиматизация нашему новому другу не требовалась. Он поведал нам, что много ездит, живёт между Лондоном и Сиднеем, а в Непал завернул перед тем, как окончательно переселиться в Австралию. Мне он показался неразговорчивым и замкнутым – настоящий австралиец из глубинки.

Вечером мы кратко посовещались, а потом отправились в ресторан «Лунный танец», расположенный по соседству. Там я взял ещё пива, и мы разделили отличнейшее жаркое из дикого кабана. Блюдо это ничуть не уступало тому, что я пробовал во Флоренции, где оно считается национальным кушаньем. О непальской его версии мы ещё много вспоминали и говорили, проведя две недели в пути, когда образы вкусной, необычной еды уже полностью заполняли наши мысли. Неизменный дал-бхат, самое распространённое местное блюдо из риса и чечевицы, неизбежно приедается.

12 мая. От Джупхала (2475 метров) до Дунаи (2160 метров) 12 километров

Ненавистный будильник разбудил нас без пятнадцати шесть утра, в холодный и тёмный час: пора было двигаться в путь. Нас в группе было десять человек, плюс трое человек экипажа – все мы уместились в самолёт de Havilland DHC-6 Twin Otter, рассчитанный на двадцать мест. С нами полетел наш сирдар – «гид», как теперь принято выражаться из соображений политкорректности. Его звали Чандра Бахадур Рай. С ним был его заместитель, Бишу Рай, и оба они были очень молоды. В салоне стоял шум, и поговорить с ними мы смогли только после посадки.

И снова на взлёте мы не увидели гор из-за дымки над Покхарой, но через минут пятнадцать полёта справа по борту я мельком увидел Дхаулагири. И тут вдруг облака остались внизу, и мы впервые увидели горы в истинном масштабе. Мы летели на уровне Дхаулагири, а прямо за нами остался массив Аннапурна, отделённый от первого рекой Кали-Гандак. Горы были невероятно огромными и сверкали чистотой в ранних утренних лучах. Гигантская конусообразная Дхаулагири – седьмая по высоте гора на земном шаре, насчитывающая 8167 метров. Её могучая соседка Аннапурна – десятая по высоте, 8091 метр. В иллюминаторе у нас были два из четырнадцати восьмитысячников!

Лететь было меньше часа, и посадка в Джупхале оказалась на удивление мягкой. В этом маленьком городе мы провели ещё около часа: пока носильщики разделяли меж собой поклажу, мы пили чай. Наши носильщики уже давно прибыли из Катманду: до Покхары они добрались на автобусе, а потом четыре дня шли пешком. На большом куске синего брезента разложили съестные припасы на весь трек. Три сотни яиц в картонных коробках. Консервированная фасоль и сардины. Печенье, чай в пакетиках, сахар, макароны, рис. Всего было помногу, и всё это носильщики должны будут тащить на себе.

Нам наконец-то выпал шанс поговорить с проводниками. Чандра Бахадур Рай уже опытный проводник. Эйд путешествовал с ним раньше и сказал мне так: «На альпинизм нанять лучше других гидов, но на треккинг – только Чандра». Бишу ещё не было тридцати, но за плечами у него уже был хороший опыт. Оба блестяще говорили по-английски, а также знали хинди и немного – тибетский.

Путешествие наше началось с того, что Бишу повёл нас вниз по крутому спуску через деревню Дхагмара, жавшуюся к склону холма и окружённую лоскутным покрывалом из распаханных террас. Внизу на много километров вдаль тянулась глубокая долина реки Бхери. Чуть ниже аэропорта располагалась школа «Образовательная английская школа Долпо», и нас провожали криками «Намасте!» улыбающиеся дети в форме. Они выглядели весьма чисто и аккуратно, в длинных серых штанах, ярко-красных свитерах и полосатых галстуках.

Это была индуистская деревня, и у многих домов крыши были украшены грубыми резными фигурами. Эти шаманские идолы, вероятно, предшествующие индуизму, называются «дхауилийа», или «док-па», и воспринимаются местными как обереги. Маттиссен писал о них так: «Примитивные чучела, стерегущие приземистые каменные хижины». Я читал, что местные верят в горного духа по имени Маста, но не знал в точности, почитают ли его так высоко в долине. По всей видимости, идолы должны привлекать к себе внимание злых духов и демонов, чтобы те не трогали обитателей дома.

Дхагмару окружали распаханные поля на сотнях узеньких террас всего в несколько метров шириной и до двадцати длиной. Большей частью они были зелёные или бледно-жёлтые от ранней пшеницы или ячменя. В глаза бросалось, что местные не пропалывают свои посадки. Марихуана буквально превратилась в дополнительную «культуру»: она торчала и по бокам делянок, и вдоль ирригационных каналов, и даже посреди тропинки, по которой мы шли. Её густые, вольготные поросли отливали сочной зеленью: видимо, были отличного качества.

С самого старта Эйд едва шёл. Под конец предыдущего треккинга он потянул спину, и очевидно было, что он мучается болью в седалище. Он сказал, чтобы мы шли вперёд, а он догонит. Шёл только первый день ходьбы, и я всерьёз беспокоился, что Эйду придётся выбыть из треккинга.

Четыре часа пешком – и мы добрались из Джупхала (2475 метров) до Дунаи (2160 метров). Споро мы спустились к быстрой реке и, преодолев ещё четыре километра, вошли в Калагауду – крошечную деревню на пять-шесть домов. Несмотря на скромные размеры, в поселении стоял знак на жестяной пластине, свидетельствующий: «Калагауда. 2070 м. Великая гималайская тропа. Трек по Нижнему Долпо». Также из информации на знаке мы узнали, что до Дунаи оставалось всего «5,75 км, 1 ч 20 мин».

Великая гималайская тропа – это высокогорный маршрут, протянувшийся вдоль всей горной цепи, от Нангапарбата в Каракоруме на западе и до Намджагбарвы в Тибете на востоке. Маршрут насчитывает более 4500 километров: перед нами был лишь крошечный его участок.

У самого Дунаи нас встретили два чортена, через один из которых можно было пройти насквозь. Такой чортен обычно служит воротами в деревню и у местных называется «ка-ни». Он явно стоял здесь уже давно: настоящая полая пирамида высотой в 6 метров, состоящая из трёх ступеней. Каждый уровень защищала сверху шиферная крыша, а конструкцию целиком венчала белая полусфера с блестящим золотистым навершием. Средний уровень на каждой стороне украшали декоративные диски и барельеф. На стене, обращённой к северу, красовались две гаруды, мифические птицы, и дхармачакра между ними. На противоположной, южной стене были изображены диски с лошадьми на каждом. Между ними была выведена эмблема калачакры. На восточной стене обнаружились два слона, на западной – два павлина. Над входом, на деревянном косяке была несколько раз выведена мантра: «Ом мани падме хум». Потолок, внутри хорошо защищённый от непогоды, был искусно расписан чередой из девяти мандал. Прямо под потолком на стене красовались фризы в метр высотой, изображавшие четыре воплощения Будды в сопровождении многочисленной свиты из богов и полубогов. Такое величественное строение – всего лишь одно из многих, старых и новых, которые мы увидим за грядущие недели.

В тени чортена Гарри разговорился с местными женщинами, с которыми был маленький ребёнок. Поскольку жена у него непалка, Гарри знал язык достаточно, чтобы поддерживать простейшую беседу. На протяжении всего трека его то и дело окружали любопытные местные дети, которых он развлекал детскими стишками.

Через двадцать минут мы добрались до самого Дунаи, который часто называют «Дунай-базар»: его единственная узкая, мощёная улица, идущая вдоль реки, усыпана магазинами, ларьками, где торгуют и одеждой, и обувью, и кухонной утварью, продают и рис, и горячий чай. Там было очень людно, и никуда было не скрыться от запахов и цветов.

Мы добрались до лагеря, который устроили на большом заднем дворе чайной под названием «Голубой баран», в конце главной улицы. Здесь останавливались – буквально, дальше дороги не было – автомобили. В нашем лагере во дворе возводили оранжевые палатки бренда Mountain Hardwear. Мы выпили чаю с лимоном, пообедали, а потом выпили ещё чаю: это было очень важно, поскольку день был жаркий и в дороге мы изрядно вспотели. На большой высоте ни в коем случае нельзя допускать обезвоживания.

Эйд сильно отстал: я уже не видел его несколько часов, так что решил отправиться на поиски. Нашёл я его неподалёку, на главной улице – однако он по-прежнему сильно хромал. Оказалось, он покупал в местной аптеке обезболивающее. Я посоветовал принять три таблетки Панадеина, препарата, в котором содержатся и парацетамол, и кодеин, – но Эйд отказался, пообещав вместо этого выпить таблетки на ночь, чтобы как следует выспаться.

Во второй половине дня я захотел взобраться к гомпе, которая виднелась на том берегу реки. Идти до неё нужно было по новенькому подвесному мосту, а потом недолго карабкаться по узкой горной тропе. Прямо за мостом находилась большая огороженная территория с колючей проволокой на стене, на каждом углу бронебашня – местная тюрьма.

25 сентября 2000 г. сразу после полуночи Дунаи атаковала группа партизан-маоистов, нападавших было около тысячи человек. Они разрушили несколько правительственных зданий, в том числе администрацию главы региона, полицейский участок и отделение земельного налога. Также боевики захватили офис банка и украли 60 млн рупий (ок. 5,5 млн долларов). Тюрьму они атаковали гранатами и самодельными трубчатыми бомбами, и им удалось освободить семнадцать заключённых. Бои в Дунаи продолжались всю ночь; к половине седьмого утра были убиты четырнадцать полицейских, сорок – ранены.

Поднявшись по тропе, я очутился у группы строений: это были школа и монастырский комплекс. Гомпа не работала, однако в полукилометре от неё, выше по склону, я увидел ещё одну ступу, а рядом какие-то другие здания. Оказалось, это была школа бон. Здесь меня нагнал Гарри, который тоже решил прогуляться, и вместе мы пошли дальше вверх.

Ступа находилась за школой, и к ней вела лестница. Стены школы были расписаны символами, в том числе традиционной для бон перевёрнутой свастикой. Мы обошли здание в правильном направлении, против часовой стрелки, как принято в бон.

С высоты маленький и компактный, стоящий на том берегу Бхери Дунаи был виден целиком. Выше города зигзагом уходила тропа, ведущая в горы. Это единственная дорога, связывающая Дунаи с небольшим поселением, расположенным на семьсот метров выше. Школьникам каждый день приходится спускаться по крутому склону, чтобы попасть на уроки, а потом карабкаться обратно, чтобы вернуться домой. А для многих стариков и немощных такой путь и вовсе непреодолим. Так, к сожалению, обстоят дела не в одной гималайской деревне и поселении.

Мы с Гарри вернулись вниз, к реке, миновав несколько строений. Одно из них охранял симпатичный пёс, который спал на плоской крыше, а рядом с ним высились две деревянных статуи «док-па», у каждой по два лица: дом под двойной защитой. Дальше нам повстречались дети, которые перебирались через реку по старому лебёдочному мосту. Недолго думая, мы присоединились к ним – и с их помощью переправились на другой берег, качаясь над мутным потоком, бегущим всего в метре под нами. Гарри расплатился с ребятишками несколькими рупиями.

В лагерь мы с Гарри вернулись как раз к чаю, и оставалась ещё уйма времени устроиться в нашей общей палатке. Поскольку и я, и он уже бывали на треккинге, устраиваться на ночь и собираться по утрам для нас обоих было пустяковым делом.

Той ночью я не смог читать «Восхождение на Ром-Дудль»[23] – мешали мухи, прилетавшие на свет фонаря. Надо было выспаться.

На следующий день мы прошли всего двенадцать километров, большую часть – под гору. Утром уже пойдём в гору!

10. К Голубому озеру

13 мая. От Дунаи (2160 метров) до Чхепки (2672 метра) 14,6 километра

Разбудили нас в шесть утра «чаем в постель». Меня, впрочем, будили не в первый раз: ночью не давали спать деревенские собаки. В Гималаях, похоже, собаки предпочитают днём мирно спать, пока солнце нестерпимо печёт, а после заката, длинной тёмной ночью, они занимаются своими делами – воют и визжат на воображаемых врагов или друг на друга. У местных, наверное, развился иммунитет к этим жутким звукам, и утром они ходят свежими и отдохнувшими, чего нельзя сказать об иностранцах. Я стараюсь спать в берушах, но они не всегда спасают.

Мы быстро и без труда освободили палатку от инвентаря. Гарри уже показал себя образцовым соседом по палатке. За завтраком нам впервые подали обещанный фильтр-кофе, и он оказался первоклассным. Путешествие складывалось превосходно.

Около пятнадцати минут восьмого мы выступили в путь по главной улице Дунаи, где даже в ранний час было шумно и людно. И встретили Тинле Лондупа, того самого старичка, который играл вождя в фильме «Гималаи». Видимо, он прибыл сюда по торговым делам: он сказал, что через пару недель возвращается в родной Салданг и там с нами увидится. Выглядел он точно так же, как на экране!

После Дунаи нам не суждено было идти по дороге в привычном понимании до самого Джомсома, который находился в 250 км от нас. Перейдя реку по подвесному мосту, мы повернули налево и зашагали по узкой тропе на запад, где через два километра Бхери сольётся с Сулигадом. Сулигад – главная река, вытекающая из озера Пхоксундо; впадая в Бхери, она единым с ней потоком вливается в реку Карнали, которая, в свою очередь, впадает в Ганг. Сулигад предстал перед нами потоком чистой ледниковой воды, совсем не похожий на мутно-коричневую Бхери.

Взяв к северу, мы прошли через ворота, надпись на которых гласила: «Национальный парк и буферная зона Ше-Пхоксундо. Добро пожаловать!» Мы остановились в администрации парка в Сулигхате, чтобы зарегистрировать разрешения на треккинг.

Парк дикой природы был основан в 1984 г. благодаря усилиям многих людей, в том числе Джорджа Шаллера. Это самый крупный национальный парк Непала, его территория 3555 кв. км. Мы попали в Долпо – на заповедную территорию. На разрешениях есть номера, и наши заканчивались на цифре «90». Выходит, на территорию зашли всего девяносто треккеров: а ведь всего через несколько недель – сезон муссонов! Впрочем, такое низкое число посетителей наверняка объясняется тем, что каждое разрешение стоит больше 700 долларов.

Мы пошли дальше по берегу реки, постепенно поднимаясь в гору. Идти было легко и приятно. За воротами парка мы попали в рощицу альбиций, усыпанных хрупкими розовыми цветочками. Ближе к полудню начался дождь. Когда мы добрались до Каннина, где должны были обедать, я промок до костей.

Обед нам подали на веранде старого традиционного здания: там было холодно, и мне пришлось закутаться в плед. В деревне на домах и мостах то и дело попадались шаманские «док-па».

Мы несколько раз пересекли реку по мостам, и подъём становился всё круче, идти становилось трудновато. Через час после обеда мы вошли в поселение, состоящее из пятнадцати домов, все – открытые и совершенно пустые. Это Рактанг: сюда, по-видимому, приходят зимовать пастухи-кочевники, лето проводящие на выпасе. Такое сезонное поселение называется «докса».

Дождь только усиливался и в последние два часа перехода шёл стеной. Мы одолели крутой подъём по ещё одной роще, где воздух был затхлым и влажным и чувствовался сосновый запах – настоящий петрикор[24]. Мы прошли через полицейский КПП, но до Чхепки, конечной точки нашего перехода, оставался ещё час. Мы с Гарри достигли её одновременно, вместе с поваром Саилой и вторым помощником проводника Гопалом Ламой.

Мы спрятались от дождя на веранде «отеля» под названием «Дзарана», во дворе которого мы должны были ночевать. Ни носильщиков, ни палаток нигде не было. Чхепка – это всего четыре-пять каменных домов, сгрудившихся вокруг узкой улички шириной в метр-другой: сейчас по ней шумно текла грязная вода. Становилось холодновато. Пришлось расстаться с футболкой из бара «У Сэма», которую мне купили Никола с Бек. Я промокнул себя платком и напялил тёплый лонгслив, толстовку, шапку и перчатки.

Настал повод слопать один шоколадный батончик Cherry Ripe: их у нас с собой было немного. Это такие конфеты с глазированной вишней и кокосом в шоколаде. И почему они продаются только в Австралии?!

Постепенно до места добрались остальные члены группы и носильщики – все мокрые до нитки. Только теперь я осознал, какой большой караван мы из себя представляем. Нас было восемь человек во главе с нашим лидером Эйдом. С проводником Чандрой вместе шли два его помощника, Бишу и Гопал. Главного повара Саилу сопровождали четверо поварят. Кроме того, из Катманду с нами шли семнадцать носильщиков. В Дунаи к группе присоединились местный проводник, Нарендра, и ещё несколько носильщиков. Всего получилось тридцать шесть человек, плюс шесть лошадей с погонщиком, которые следовали с нами до самого Ше. Экспедиция с королевским размахом.

Вскоре поставили кухонную палатку: она была просто огромная, настоящее чудовище из ярко-голубого ПВХ, четыре на семь метров. Но, несмотря на простор, сидеть в ней было неуютно. Дункан явился в лагерь в дурном расположении духа: у КПП он свернул не туда и целых полчаса шёл не в том направлении. Он пришёл весь мокрый – и был бы последним, если бы не Филипп, которому, очевидно, на роду было написано вечно замыкать наше шествие.

На ужин мы ели грибной суп, картофельное пюре с чесноком, цветную капусту и ломтики запечённой курицы. Всё было горячее, вкусное и сытное – то, что надо. Меня всегда удивляло, какие качественные блюда умудряются приготовить повара на паре газовых горелок. Нам очень повезло с Саилой. Каждый день он проходил, обгоняя нас, налегке, экипированный только зонтиком, а за ним гуськом, с песнями или кричалками, следовала ватага поварят, и сковородки и кастрюли гремели у них в рюкзаках. Они всегда торопились прибыть на место лагеря первыми, чтобы поставить нам чайник и приготовить чай к нашему приходу. Останавливаться приходилось часто, и поварята нет-нет да и бежали за Саилой бегом, стараясь угнаться за его размеренным шагом.

В восемь вечера, перед тем как ложиться спать, Эйд прочитал нам лекцию о гипоксии и других опасностях на большой высоте. Я и сам подчёркивал, что от этого никто не застрахован. Даже у опытного Эдмонда Хиллари, и у того в 1981 г. случился отёк мозга. Он участвовал в американской экспедиции на стену Кангшунг, когда ему было шестьдесят два года.

Когда отёк мозга развился у Мэри во время треккинга в Бутане, она находилась на высоте всего 3900 метров. И отёк мозга, и отёк лёгких, случающийся ещё чаще, может настичь путешественника любого возраста на любой высоте более трёх километров. Важно было присматривать друг за другом, чтобы не пропустить симптомы: человек начинает шататься, с трудом выговаривать слова, кашлять, у него начинает синеть кожа или неожиданно прерывается речь. Впрочем, в обществе таких опытных треккеров мне показалось, что на слова предосторожности никто не обратил внимания.

14 мая. От Чхепки (2672 метра) до Тапризы (3115 метров) 12,6 километра

Ночью дождь кончился, и мы хорошо выспались. Вещи наши толком не высохли, а мою футболку из бара, конечно, кто-то свистнул с бельевой верёвки, и больше я её не видел. Мы с большим удовольствием позавтракали и выпили горячего, а в восемь утра выступили в путь.

Хорошо было идти по узкой тропе вдоль берега. Порой дорога шла круто в гору, и мы несколько раз переходили с берега на берег по характерным консольным мостам из дерева и камня. Об этом участке реки Маттиссен писал: «Не знаю, есть ли на земле река красивее, чем верхний Сулигад ранней осенью». Мы путешествовали по Непалу весной – но и я мог бы сказать о Сулигаде то же самое.

На обед мы остановились в местечке под названием Речи. Домов там было мало, однако в них было намного больше тибетского стиля, чем ниже по долине. Чайные магазины здесь держали долпо-па[25] из Рингмо. На земле сидела женщина и ткала полоску ткани на традиционном тибетском поясном станке. Девочка мыла голову холодной водой в жёлтом пластиковом ведре.

Пообедали мы, сидя на ярком, но почти не греющем солнце. Когда мы миновали деревья и обернулись к югу, в сторону Дунаи, нашим глазам открылись заснеженные вершины. Такое зрелище всегда греет душу.

После обеда дорога шла легко и приятно, и через полтора часа мы пришли к больнице медицины амчи[26]. Рядом была средняя школа им. Тапризы, при которой имелась собственная гомпа. По обеим сторонам детской площадки в центре стояли два длинных двухэтажных строения. Классы располагались на первом этаже, а на втором – спальни. Гомпа стояла на северной стороне площадки. Школу учредила в 1998 г. неправительственная швейцарская организация «Таприза», названная в честь учителя бон из Шангшунга, который жил в VIII в. (по-тибетски – скорее Та-пи-хри-тса). Он достиг просветления и учил в святом месте под названием Сенге-Тап, у подножия горы Кайлас.

В школе-интернате жили и учились двести детей из деревень со всего Нижнего Долпо. Солнечные батареи давали школе достаточно электричества, чтобы пользоваться несколькими ноутбуками, ксероксом, принтером и телевизором.

Мы с Аласдером отправились прямо к гомпе поговорить с детьми, которые как раз прервали игры, чтобы выпить воды. «Как зовут? Откуда?» – крикнули нам мальчики. «Я – Здоровяк Ал из Стралии», – отвечал мой товарищ. Английский в школе, конечно, учили.

Гомпа на школьной территории стояла невыкрашенная, и ничто на здании не указывало, что это бон-учреждение. На столбах развевались молитвенные флаги, добавляя красочности школьному разноцветию. На доске почёта красовались фотографии учеников, особенно отличившихся на экзаменах за последние годы.

Мы поставили палатки на ровном, широком поле ниже школы и устроились коротать остаток дня. Возвели кухню и столовую. Припекало послеполуденное солнышко, и носильщики валялись на траве, радуясь, что освободились от ноши. Пяток пони, явно довольных жизнью, паслись неподалёку. Всё было в порядке на этом свете.

Я читал «Комнату с видом» Э. М. Фостера – книгу, совершенно неуместную для Гималаев, с её Флоренцией XIX в. и английскими манерами. Впрочем, я всё равно наслаждался чтением. Через несколько месяцев, когда я читал уже другую книгу («Путешествие в тишину. Великая война, Мэллори и завоевание Эвереста» Уэйда Дэвиса), я узнал, что Мэллори послужил прототипом персонажа из «Комнаты с видом», Джорджа Эмерсона. Фостер и Мэллори вместе входили в тайное кембриджское общество «Апостолы».

15 мая. От Тапризы (3115 метров) до Рингмо (3648 метров) 5,6 километра

Утро встретило нас великолепным рассветом. Мы обогнули школу и перешли реку по мосту. Через пятнадцать минут неспешной прогулки увидели больницу медицины амчи.

На ней была большая жёлтая табличка: «Добро пожаловать в Чхунувар (3134 м). Предлагаем: комнаты, еда, напитки, лагерь, огород, овощи, телеком».

Традиционной амчи-медицине не одна тысяча лет. В основе её лежит употребление традиционных гималайских трав и продуктов. Практикующие амчи-медицину должны учиться много лет, чтобы в совершенстве изучить четыре медицинских трактата, Чжуд-ши. Диагноз ставят, проверяя пульс пациента, а также четыре гуморы[27] в организме, среди которых желчь, кровь и флегма. Лечат четырьмя основными способами: диетой, регуляцией поведения, травяными снадобьями и физической терапией. В последнюю входит кровопускание, каутеризация[28] и моксотерапия[29].

У Эйда так болела спина, что, преодолев скепсис, он решил попроситься на приём. Увы, его ждало разочарование: клиника была закрыта, поскольку стоял сезон кордицепса (об этом грибе расскажу позже) и все ушли на его сбор.

Чхунувар – симпатичное маленькое поселение, и если он не может похвастаться количеством домов, то его отличают великолепные клубничные деревья, из рода кизил[30], усыпанные тысячами бледно-розовых цветов. На местных чортенах красовался символ бон – свастика против часовой стрелки.

В Паламе (3397 метров) мы преодолели плавный подъём до зимней деревни, или доксы. Вместе с нами там были кочевники, которые прикрепили свою палатку к пустующему дому.

Мы ненадолго остановились: солнце светило ярко, мы только вышли из лесного пояса, и со всех сторон нас окружали живописные, покрытые снегом вершины. Дэвид Снеллгроув ночевал на этом месте в 1956 г. после перехода до деревни Пунгмо, расположенной немного к западу.

Пройдя ещё один километр, мы наконец дошли до настоящего крутого склона. Стоя у подножия, мы видели свою цель – самый верх скалистого гребня.

Трудная и крутая тропа всё время петляла. Когда мы наконец достигли гребня, оказалось, что впереди нас ждёт ещё одна извилистая тропа, ведущая к более высокой точке. Выше, на следующем гребне, уже отдыхали носильщики. Однако наш местный проводник Нарендра не стал останавливаться. Он указал на ещё более высокий хребет, где развевались молитвенные флаги и виднелся круглый навес. В конце концов мы туда забрались и с большим удовольствием съели шоколадку, запив её обязательным литром воды.

На этой высоте нас ждал сюрприз: впервые мы увидели водопад Пхоксундо. Это самый высокий водопад в Непале (200 м), и он впечатляет своей мощью и громовым рокотом: вода летит к земле в пять или шесть каскадов. К этому времени лесной пояс остался далеко внизу, и долина хорошо просматривалась, до самых гор на востоке. Поднявшись ещё на пятьдесят метров по скалистой тропинке, мы вышли к туру[31], увешанному флагами, и оттуда увидели озеро. Оно предстало перед нами маленьким ярко-голубым треугольником, сияющим в обрамлении зелени менее чем в двух километрах от нас. Мы приближались к Пхоксундо.

Как сказал Торо[32], «озеро – самая прекрасная и выразительная часть пейзажа. Это глаз земли: заглянув в него, смотрящий постигает глубину собственной природы». Мы ли смотрим на природу – или природа на нас?

11. Рингмо

После того как мы увидели озеро с высшей точки дневного перехода, нас ждала лёгкая и широкая дорога под гору, по лесистой местности. Миновав два километра за полчаса, мы вышли к Рингмо. За день мы поднялись на 400 метров.

На краю деревни стояло несколько древних чортенов, выкрашенных в молочно-белые и охровые тона. На главных воротах поселения, чортен-кани, стояла деревянная платформа, подпираемая деревянными же столбами. Такие конструкции я иногда встречал в путешествиях. Похожие есть в Мананге, к северу от Аннапурны, только у них гладкие, оштукатуренные стены, покрашенные в ярко-белый.

У чортенов в Рингмо была более грубая отделка: неровная штукатурка и дерево, беспорядочно выкрашенные в белый и красный цвета. Тем не менее конструкция в целом выглядела красиво и производила впечатление.

Разбросанных довольно хаотически домов в селении было около тридцати. В центре возвышалось здание побольше: в магазине торговали пивом, печеньем и лапшой.

Лагерь наш был разбит в сотне метров за деревней, на берегу озера. Слева ясно виднелась тропа, по которой нам предстояло идти дальше. Выглядела она не слишком надёжно: она пролегала по высокому и крутому склону – та самая «Тропа дьявола» из фильма «Гималаи», на которой завалился як.

Как бы описать цвет озера? «Чистый» – первое слово, что приходит в голову. Оно не просто отражает голубое небо. Его цвет не такой насыщенный, как у ледниковых водоёмов по всему миру. Вода в нём прозрачная: видны камни прямо у берега и исчезающие в тёмно-синей глубине. Озеро очень глубокое. Пожалуй, точнее всего его цвет будет назвать ярким и глубоко-лазуритовым.

По сравнению с цветом озера, бирюза, которой украшают себя женщины в Долпо, слишком бледная и чересчур зелёная. Аласдер рассказывал мне, что когда он показывал друзьям фотографии из нашего похода, те решили, что он добился такого цвета с помощью фотошопа, чего он, конечно, не делал.

Не смог подобрать точного эпитета для озера даже сам Питер Маттиссен. «Его цвет – прозрачный сине-зелёный, должно быть, обусловленный белым песком глубоко на дне», – пишет он и потом обращается к другому автору: «Воистину, это кристально чистое озеро подобно зеркалу без единой пылинки – буддистскому символу. Оно “хоть и показывает бесконечную процессию образов, при этом однородно и бесцветно, неизменяемо, но всё же неотделимо от образов, которые являет”. Так гласит отрывок из “Тантрического мистицизма Тибета” Джона Блофелда». Возможно, достаточно сказать, что цвет озера – особый голубой цвет «Пхоксундо»: оно, «подобно зеркалу, отражает эмоции и страсти наблюдателя». И пусть моё описание далеко не точное, эта просторная, изысканно-голубая водная гладь пускает сердце в полёт.

Когда мы пообедали и расселились по палаткам, начался мелкий дождь. Вскоре дождь превратился в град. Эйд объявил, что наш маршрут меняется. Оказалось, что перевал Канг-Ла (5350 метров) завалило снегом!

Три Амигос не скрывали своего разочарования. Два года назад они уже ходили этим маршрутом, и тогда им пришлось повернуть назад – тоже из-за снежного завала. Это была уже вторая их попытка.

– К счастью, – добавил Эйд, – у нас есть альтернативы.

Мы приготовились к худшему.

Альтернативный маршрут № 1 повёл бы нас в сторону от прежнего курса – по другой долине и через безымянный перевал.

– На этой неделе одиннадцать групп пошли этой дорогой – пока ни одна не вернулась, – сказал Эйд.

– Ну ничего себе перспектива! – закричали мы.

– «Ничто не заставило их вернуться» – так лучше? – успокоил он нас.

Была и хорошая новость – по-настоящему хорошая: прямо этим утром кто-то прошёл этим маршрутом, добрался им в Рингмо из Ше.

Альтернативный маршрут № 2 повёл бы нас мимо озера и потом на северо-восток, в Салданг. Так мы не увидим Ше-Гомпы. Этим путём Джордж Шаллер, расставшись с Маттиссеном, возвращался из Салданга в Рингмо – и на нём-то, севернее озера, и увидел снежного барса.

Дождь не прекращался, так что мы отдыхали в палатках до самого ужина. Саила снова порадовал нас разнообразным меню, и мы съели всё с удовольствием.

Через несколько дней мы испытаем альтернативный маршрут № 1 и отправимся в Ше-Гомпу. До этого у нас был день на акклиматизацию и на осмотр Рингмо.

16 мая. День отдыха, Пхоксундо

День был ясный, озеро – настоящее пиршество для глаз.

После завтрака Колин и Дункан завернули обед с собой и отправились на целый день на хребет к востоку от Рингмо. Таков у них был modus operandi (лат. «образ действий»): в дни отдыха они никогда не сидели на месте – вместо этого они забирались так высоко, как могли.

Остальные же были рады отдохнуть, перевести дух и познакомиться с местной культурой: посмотреть монастыри, зайти в магазины, поговорить с жителями, которые работали в поле или ухаживали за скотиной.

В десять утра мы небольшой компанией отправились к Бон-Гомпе, которая стояла на мысе на юго-восточной оконечности озера, в двадцати минутах ходьбы. Рингмо по-тибетски называется «Тшо», а монастырь – «Тхасунг-Тшолинг-Гомпа». Озёрная гладь оставалась неизменной – невероятно голубой – и притягивала взгляд, так что приходилось заставлять себя глядеть под ноги, чтобы не споткнуться. Но бесполезно – глаза всё равно возвращались к чудесному озёрному пейзажу. Озеро не бороздят лодки. В нём не водится рыба. На берегах нет ни следа водорослей. Неудивительно, что это озеро издревле уважают и почитают.

Снеллгроув шёл по этой тропе в 1956 г. и написал об этом так: «Озеро обрамляют серебристые берёзы. Мало я видел на земле такой благодати, как их отражение в по-неземному голубой воде, сияющее белизной». Невольно я полностью с ним соглашался.

Выше по берегу и среди древних можжевельников два ветхих чортена, большой и малый, размечали границу монастырских владений.

На обочине главной дороги, ведущей к основному зданию монастыря, стояли в ряд ещё одиннадцать чортенов разной степени ветхости. Маттиссен писал, что, хотя население Рингмо в основном исповедует буддизм, один из местных сказал: «Я буддист, но я хожу вокруг молитвенного камня не в ту сторону». Среди каменных чортенов было разбросано много камней мани с резьбой на них. Лучше всего я знал мантру «ом мани падме хум», которая встречается в очень разных формах: в резьбе, в живописи, в вышивке. Эти же камни отличались от привычного.

Обычно мантру составляют шесть тибетских символов: «Ом – Ма – Ни – Пад – Ме – Хум». Здесь же надписи были длиннее. То была мантра бон «ом матри муйе сале ду», состоящая из восьми символов: «Ом – Ма – Три – Му – Йе – Са – Ле – Ду». Только первые два символа совпадали с буддийскими.

Я думаю, что лучше всех интерпретировал «ом мани падме хум» Дэвид Снеллгроув: «О ты, из драгоценного лотоса». Это матра Авалокитешвары, в Тибете – Ченрезига. У него, однако, возникли трудности с переводом мантры бон. «Ом», по его словам, – это древний индийский мистический символ. Что такое «матри муйе», он не знал. Ему говорили, что это слова на шангшунгском языке, но он не воспринимал это всерьёз, считая шангшунгский язык «выдумкой». «Са ле ду» – это фраза на тибетском, примерно означающая «в ясности соединяйтесь».

Миновав ряд медленно разрушающихся чортенов, мы дошли до основных монастырских зданий, очень старых, но в них оказался всего один монах. Второй монах, тот, у которого был ключ, отсутствовал: накануне он ушёл в Рингмо на пуджу[33], благословить новую гидроэлектростанцию. Он до сих пор не вернулся, и было такое подозрение, что обмывали станцию до самого утра.

Во времена Снеллгроува здесь тоже жили только двое монахов, однако с ними проживали двенадцать послушников, некоторые из них – женатые и «более-менее заинтересованные в религиозной жизни». Один из двух монахов, которых Снеллгроув встретил, был родом из тибетской провинции Кхам. Это был очень приятный человек с невероятно длинными волосами, собранными у него на голове в большой пучок.

Снеллгроув писал: «Он не выказал никакого удивления, встретив таких путешественников, как мы, не заинтересовался ни нашими палатками, ни снаряжением. Он встретил нас как равных, таких же, как он, жителей планеты». Этот монах прожил в Рингмо двадцать семь лет. На следующий день после прихода чужестранцев он поведал гостям миф о происхождении озера Пхоксундо. Много лет назад на месте озера стояла деревня. Лотосорождённый Падмасамбхава, Гуру Ринпоче, тогда обращал Тибет в буддийский край, и от него бежала одна демоница. Добравшись до деревни, она подкупила местных жителей большим куском бирюзы, чтобы те не выдали Гуру, куда она направляется. Однако Падмасамбхава был более могущественен, чем она, и обратил бирюзу в кусок навоза. Деревенские жители были так разгневаны обманом демоницы, что указали Гуру, в какую сторону она убежала. Та же в отместку затопила деревню, и теперь на её месте озеро.

Долпо Амчи Намгьял Ринпоче, хорошо образованный монах, практикующий традиционную медицину в современном Дхо-Тарапе, в своей книге «Долпо. Заповедный край» рассказывает немного другую историю. Около 700 г. н. э. в Тибете хозяйничала Красноголовая Демоница. Когда Падмасамбхава прибыл в Тибет по приглашению царя Трисонга Децена, он использовал своё могущество, чтобы убить её, но, умерев, она произвела на свет трёх новых демониц, и те бежали в Долпо. Старшая пошла в направлении Тарапа и дала одному пастуху яков большой кусок бирюзы в обмен на обещание не рассказывать, куда она пошла. Когда с ним заговорил Лотосорождённый, пастух вынул бирюзу, и та мигом обратилась в змею. Гуру уничтожил змею и, поняв, что он на верном пути, пустился в Тарап. Тем временем демоница построила на реке дамбу и перекрыла реку, так что долину затопило. Гуру Ринпоче мечом прорубил ущелье, ныне известное как Кьезиг-Ла, увёл воду из долины и убил демоницу. Вторая из сестёр сбежала в долину Пхоксундо и наполнила её водой. Падмасамбхава быстро управился с ведьмой и отвёл часть воды из нового озера с помощью водопада. Третья демоница отправилась в место под названием Тирду, в нижние долины, но и её быстро нашли и убили. Тогда, избавив Долпо от трёх колдуний, Великий Человек воздвиг чортены, которые стали называться «Три сосуда».

В 1956 г. Снеллгроув испытал разочарование, увидев монастырские строения в Рингмо в таком упадке: одно из главных зданий грозило вот-вот рухнуть. Через семнадцать лет Шаллер сообщает, что двое прежних монахов умерли, а послушники разъехались. Монастырь стоял запертый и ещё более обветшалый.

Монах, который встретил нашу группу, охотно согласился побеседовать, но, увы, отказался пустить нас в гомпу. Мы, подобно Маттиссену, расстроились, что не сможем осмотреть её. Снеллгроув в мельчайших деталях описал фрески и статуи, её украшающие, и жаль было упустить возможность их увидеть. Пришлось довольствоваться изобильно расписанными двойными дверями, с двумя грозными белыми драконами и небольшой фигурой Шенраба, божества религии бон, наверху.

Я как следует исследовал главное здание и сделал все необходимые снимки. Со склона над монастырём открывался потрясающий вид на старые, ветхие охряно-красные чортены, выстроившиеся вдоль дороги, а позади них просвечивала бесконечная и чарующая озёрная голубизна. За озером на западе громоздилась гора Канджироба: её острый конусообразный пик, увенчанный ледяной шапкой, достигает высоты 6612 метров.

Я отправился назад в Рингмо посмотреть, как там поживает новая гидроэлектростанция. В центре деревни высился большой проходной чортен с узкой дверью, но она была закрыта: видимо, здание реставрировали. Этому чортену двести пятьдесят лет, он называется Калсанг-Омбар, и построил его великий мастер из Пугмо Третон Намкха Гьялцен. Этот чортен – один из четырёх, которые зодчий воздвиг, дабы составить из них гигантскую мандалу на поверхности земли: три остальных находятся в Пугмо, Дхо-Тарапе и Парле.

Снеллгроув соловьём разливался об этом чортене в Рингмо и его превосходной живописи. Потолок с девятью изображениями мандалы он считал лучшим художественным произведением, какое он только видел в своих странствиях, и был твёрдо убеждён, что никто не способен воспроизвести такое же. Так что, разумеется, я пожалел, что в чортен не пускали. Мимо Калсанг-Омбара я отправился дальше и вышел на берег реки, где собрались с десяток человек: у электростанции работа кипела.

Прошлым вечером Аласдер переговорил с начальником установки электростанции по имени Питер Уэрт и выяснил все подробности. На площадке работали шестеро американцев из неправительственной организации Himalayan Currents, которая поставила своей целью разрешить в Гималайском регионе трудности с водо- и энергоснабжением. Они уже поставили водяной насос в школе им. Тапризы, а в салдангской школе – водно-солнечную башню. Сюда они по частям привезли из Америки турбину, лопасти, подъёмный механизм, опоры, а также и сам электрогенератор, и вот уже пару недель пытались собрать систему.

Основная задача заключалась в том, чтобы выложить из камней канал на реке, в 200 метрах от того места, где она вытекала из озера. Поперёк канала проходила балка, на которой крепилась турбина и которая позволяла бы доставать последнюю из воды для ремонта. Запрудив поток на одной стороне, строители должны были добиться того, чтобы вода потекла по каналу, начала бы вращать турбины, – и тогда ожидалось получить около 5 киловатт электричества. Через всю деревню на столбах уже протянули провода, подведя их к каждому дому: ждали одного тока. Пяти киловатт хватит, чтобы в каждом доме горела одна лампочка – или заряжалась одна батарея, но не более того.

Я заговорил с одним из строителей, канадцем. Много трудностей вызывали камни, которые не давали лопастям вращаться, и чтобы это исправить, строителям приходилось возиться в ледяной воде. На берегу сидели местные, наслаждаясь представлением. Некоторые разводили костёр, чтобы мокрые строители смогли согреться. Филипп разулся и тоже залез в воду по колено – посмотреть, как идут дела. Местные тут же ухватились за эту возможность и принялись швырять в воду гальку, изрядно забрызгав его. Им-то было хорошо смеяться, как и мне, а вот Филиппу, должно быть, пришлось несладко. Он, впрочем, вынес шутку с улыбкой: настоящее галльское хладнокровие. Строители возились уже битый час, изрядно замёрзли, а публика на берегу начала скучать. Наконец кто-то крикнул: «Давай!» – и лопасть опустили в бурлящий поток. Турбина тут же начала вращаться, примерно на шестидесяти процентах от рабочей скорости. К вечеру водяной поток усилился, и теперь Рингмо днём и ночью получало электричество.

Прямо перед обедом столовую палатку сдуло ветром! Очень было весело – особенно мне, который как раз был внутри, – но Чандра с мальчишками, как мы их ласково называли, быстро подоспели на помощь, и через несколько минут палатка уже стояла на месте, прижатая дополнительными камнями. Дункан и Колин ещё не вернулись со своего хребта, Гарри медитировал и строил каменные туры на берегу озера, а Сьюзен была у себя в палатке.

Мы с Аласдером решили прогуляться по левому берегу реки и взобраться повыше, к лесу, чтобы взглянуть на водопад с востока. Там была прекрасная точка обзора: водопад казался вдвое полноводнее и нам прекрасно были видны его нижние каскады. Проследили мы и собственный маршрут от больницы по очень крутой, узкой и извилистой тропинке до навеса.

Возвращаясь, мы заметили на краю деревни несколько человек, видимо одну семью, работающих в поле. Один из них вёл пару тёмно-гнедых дзо (гибрид яка и домашнего быка), а те тянули за собой простейший плуг в форме буквы «Т». Сошник[34] заканчивался коротким куском металла. Земля была сухая, пыльная и каменистая. Две женщины сгребали камни побольше в одно место. Все приветственно помахали нам, крикнули: «Таши делек!» – и с улыбкой попозировали нам для фото, после чего продолжили трудиться.

В лагере обычно в половине четвёртого мы пили чай. Колин пришёл как раз вовремя, а вот Дункана нигде не было видно. Оказалось, они с Колином разделились! Я ушам своим не поверил. Ходить одному в горах – значит напрашиваться на неприятности. Колин не видел его с половины десятого утра. Сам он отправился на хребет, а Дункан двинулся в какую-то долину. Мы отправили Бишу на поиски. Прошёл ещё час, и Колин со Сьюзен начали не на шутку тревожиться. «Вдруг он подвернул лодыжку!» – говорил один. «Или потянул спину!» – вторила другая. Я уже подозревал, что Дункан попал в серьёзную переделку. Если он правда получил травму, весь треккинг пойдёт насмарку. Но в шесть вечера, когда уже начало темнеть, он всё-таки явился, целый и невредимый. «Извини, – сказал он Эйду. – Не рассчитал». И всё. Никаких дальнейших объяснений не последовало. По крайней мере, физически он был здоров. Эйд кипел от злости, но сказать ничего не мог.

За ужином было тихо: Три Амигос, ясное дело, помалкивали. После еды, когда остальные нарушили молчание и заговорили про восхождения и свои собственные дневные приключения, эти трое приободрились, решив, что их всё-таки не исключили из клуба. Они начали обсуждать что-то между собой, но на повышенных тонах, и вскоре заглушили всех остальных. Было, впрочем, из-за чего нервничать: завтра утром нас ждала Тропа дьявола.

12. Кордицепс

В мае 2012 г. я был проездом в Лхасе, направляясь в продвинутый базовый лагерь на северной стороне Эвереста. В магазинах и на рынке Баркхора можно купить что угодно, от бус и статуэток Будды до молитвенных флагов, картин и ячьего масла. Торговали шкурами и хвостами самых разных животных, даже исчезающих. Я вздохнул с облегчением, не найдя ни одной шкуры снежного барса.

Зато можно было приобрести, например, разукрашенный человеческий череп или флейту, сделанную из человеческой бедренной кости. Этот традиционный музыкальный инструмент называется «канглинг»: буквально «нога» («канг») плюс «флейта» («линг»).

В 1900 г., путешествуя по Тибету, Экай Кавагути прошёл по затерянной долине в Долпо и описал ее так: «Местами из-под талого снега показывались белые кости людей, видимо, замёрзших насмерть. Любопытно, что у каждого встречного скелета отсутствовал череп и бедренная кость. После мне объяснили, что тибетцы мастерят из человеческих костей ритуальные принадлежности: так что останки злосчастных путешественников всегда шли в дело».

Совершив две или три коры (обход по кружному маршруту паломников) вокруг Джоканга, я приметил в восточной части Баркхора магазин традиционной медицины. Когда я зашёл внутрь, оказалось, что продавец говорит по-английски. Я объяснил, что я врач и хотел бы посмотреть на кордицепс, если он есть в наличии.

Я только недавно услышал об этом странном народном снадобье, посмотрев документалку про удивительный жизненный цикл гриба Cordyseps sinensis, растущего в мёртвой гусенице. Продавец порылся под прилавком и вытащил стеклянную коробку размером примерно десять на пятнадцать сантиметров. Внутри лежали двенадцать высушенных гусениц, из голов которых торчали кривые тёмно-коричневые палочки. Каждая была в семь-восемь сантиметров длиной. Я спросил, сколько стоит, и мне назвали сумму в 40 000 юаней.

В те времена за австралийский доллар давали 6,5 юаней, так что выходило 1600 долларов за дюжину, или больше 500 за каждый. Весят эти штуки около половины грамма каждая, так что получалось 1000 долларов за грамм. Золото в то время стоило 54,30 доллара за грамм. Сухие червячки, лежащие передо мной, ценились буквально дороже золота – в целых двадцать раз.

В марте 2013 г. Want China Times, англоязычная тайваньская газета, выпустила статью под таким заголовком: «Цены на кордицепс вышли из-под контроля». Действительно, в 1982 г. за килограмм просили 19 долларов, а в 1993 г. килограмм стоил 482 доллара.

В 90-х гг. много шуму было вокруг «медицинских исследований», обнародовавших, что порошок из кордицепса всё-таки работает, и цены на него взлетели до небес. К 2003 г., если верить шанхайской газете First Financial Daily, цена на него составляла уже 2571 доллар за килограмм, а к 2012 г. – аж 142 680 долларов за килограмм. Что-то дороговато просили за мой лхасский кордицепс – 1 000 000 долларов за килограмм. Я предположил, что мне, как западному туристу, цену умножили на десять.

Йен Бейкер в «Сердце мира» пишет о своём первом медитативном ретрите в попытке постичь тибетское представление о заповедных землях, беюлах. В 1986 г. он оправился на северо-восток от Катманду и по распоряжению старого ламы по имени Чатрал Ринпоче месяц прожил в пещере в полном одиночестве. Он пишет: «Я взял с собой месячный запас маша и коричневого риса, а также морковь, лук и шпинат. Чтобы чем-то подкрепить рацион, я купил в Катманду у тибетского торговца пакет ярцагумбу (Cordyseps sinensis), грибов-гусениц, которые очень любит китайская олимпийская сборная».

Сколько именно грибов было у него в пакете и во сколько они ему обошлись, Бейкер не уточняет, но, должно быть, запас был приличный. Он прожил в пещере на неделю больше необходимого и утверждает, что пища у него почти закончилась, а выживал он в основном на «лимонной воде и тушёных ярцагумбу».

Так что же такого особенного в кордицепсе?

Традиционная китайская медицина издревле опирается на снадобья из трав и животных продуктов. В десятках тысяч народных рецептов можно встретить сотни растительных экстрактов, частей животных и минералов. Именно поэтому в китайской фармакопее встречаются такие эзотерические предметы, как человеческая плацента, грибы всех видов, части животных – от рогов до желчных камней, а также скорпионы, многоножки, вши, человеческие лобковые волосы и буквально змеиное масло. Ещё более жуткие вещи для западного человека – пенис тигра и рог носорога. Так что неудивительно, что, обнаружив организм, представлявший собой наполовину животное, наполовину растение, люди приписали ему уникальные свойства.

Первое использование этого примечательного существа/растения относится по меньшей мере к XV в.: оно упоминается в тибетском медицинском трактате Зуркхара Ньямньи Дорхе (1439–1475) и называется по-тибетски – ярцагумбу, «зимой – червь, летом – трава». По-непальски этот гриб именуется «ярса гумба» или «ярша гумба».

Научное название кордицепса изначально было Cordyseps sinensis, где Cordyseps – род, состоящий из более чем четырёхсот видов. Однако генетические исследования показали, что вид, существующий в Тибете, этим четырём сотням видов не родственник, и в 2007 г. была принята более корректная номенклатура: Ophiocordyseps sinensis, семейство Ophiocordycipitaceae.

Современный химический анализ выявил в кордицепсе потенциально активное соединение, получившее название «кордицепин»: вокруг него и поднялся шум. Предполагается, что кордицепин может обладать иммуномодулирующими или даже иммуносупрессивными свойствами в определенных условиях.

Однако действенность его до сих пор не подтверждена научными данными.

Ярцагумбу поражает своим необычным жизненным циклом. Его жертва – мотылёк рода Thitarodes – обитает в Тибете на высоте 4000–5000 метров, откладывая яйца на высокогорных пастбищах. В конце лета из яиц вылупляются личинки, которые зарываются в почву и питаются корнями растений.

Развиваясь, личинки переходят на следующую стадию роста и в какой-то момент заглатывают споры Ophiocordyceps sinensis. Позже, перед окукливанием, они замирают в земле, расположившись головой вверх, готовые весной превратиться во взрослых мотыльков. Однако зимой заражённые гусеницы погибают, полностью пронизанные мицелием гриба.

С приходом весны из головы мёртвой гусеницы пробивается коричневатый росток с тупой шляпкой, который едва выступает над землёй. Как и у других грибов, его шляпка производит споры, заражая новое поколение гусениц и замыкая этот удивительный жизненный цикл.

В книге «Запутанная жизнь» миколог Мерлин Шелдрейк рассказывает о разновидностях Ophiocordyceps, способных заражать насекомых и управлять их поведением. Он называет их «грибами-зомби».

Один из таких паразитов – Ophiocordyceps unilateralis – поражает муравьёв-древоточцев, которые обычно обитают на земле. Однако гриб заставляет заражённого муравья взобраться по стеблю растения как можно выше и в предсмертных судорогах вцепиться в него челюстями. Затем мицелий разрастается, прикрепляя лапки муравья к поверхности.

Спустя некоторое время из головы умирающего насекомого пробиваются крошечные грибные плодовые тела, которые выпускают споры, заражая новых муравьёв и продолжая зловещий цикл.

Невиданный скачок цен на ярцагумбу сулил большую финансовую выгоду тому, кто покинет свою деревню и отправится за много километров выкапывать грибы из земли. С тех пор в Тибете ежегодно люди целыми семьями покидают жилища и уходят высоко в горы на сбор урожая. До 2001 г. собирать кордицепс было запрещено, но потом непальское правительство почуяло лёгкую наживу и стало облагать сбор налогом. Одно следствие такой сезонной миграции – нехватка рабочих рук в деревнях в мае-июне, когда нужно пахать и сеять. Поля остаются неподготовленными и неухоженными.

Долпо предоставляет целых 50 % годового урожая ярцагумбу, и повальный сбор этого гриба пагубно отражается на традиционных сельскохозяйственных работах.

К чему я вам здесь пересказываю биологию и социологию этого гриба? Дело в том, что мы находились в Долпо в самый разгар короткого грибного сезона. Люди всё ещё ходили из дальних деревень на высокогорные пастбища, и окружавший нас пейзаж красноречиво свидетельствовал о всеобщем ажиотаже: в деревнях было тихо, школы стояли закрытые. И если нам попадался запертый дом, монастырь или школа, наши проводники только качали головой и бормотали с умным видом: «А-а, ярцагумбу».

13. Тропа Дьявола

17 мая. От Рингмо (3648 метров) до Пхоксундо-Кхолы (3712 метров) через вершину примерно в 4000 метров 9,1 километра

Утро пришло ясное и морозное. Лагерь свернут, завтрак съеден – и ровно в восемь мы без страха ступили на Тропу дьявола. В фильме «Гималаи» именно по этой тропе вёл свой караван Тинле, надеясь срезать расстояние. А Джордж Шаллер, глядя на эту почти воздушную дорогу с берега озера, заметил Питеру Маттиссену: «Каждый день там не находишься».

Чтобы дойти до тропы, нам потребовалось всего пятнадцать минут. Она начиналась на одном уровне с озером Пхоксундо и в ширину насчитывала не больше метра. Затем, взбегая вверх по склону, она поднималась метров на двадцать-тридцать и вела всё выше и выше, на пятьдесят метров над голубой водой. Вот с той-то вершины и рухнул зрелищно як в фильме «Гималаи».

Это невероятное место гипнотизировало меня. Два-три торопливых шага, потом – секунда полюбоваться видом, потом – ещё пара шагов, глаза в землю, потом – поднять голову и оглянуться. Было бы жаль упустить прекрасный вид – но достаточно было одного неверного шага, чтобы случилась беда. В некоторых местах приходилось идти по шатким брёвнам, врубленным в скалу.

Через двести метров мы дошли до поворота налево, где тропа сужалась и огибала маленький залив, в сорока-пятидесяти метрах над водной гладью. Об этом участке дороги Маттиссен писал: «Здесь совершенно не за что ухватиться, огибаешь утёс на ветру, а в сотнях футов или больше под тобой – скалы и вода. Этот участок я преодолеваю на четвереньках, и кажется, что дорога заняла у меня целую вечность».

Снеллгроув говорит просто: «Тропа поднимается по западному берегу озера Пхоксундо, плотно прилегая к утёсам, возвышающимся над головой. Там, где она прерывается, приходится идти по хлипким берёзовым мосткам, держащимся на колышках, которые вогнаны в трещины в скале».

Этот участок нашего путешествия запомнился мне как никакой другой.

Час прошёл в совершенном адреналине, и наконец тропа вывела нас к рощице на дне каньона, который прорубили ледниковые воды, стекающие с восточной оконечности Канджиробы. Минуя каньон, тропа поднималась на уступ за уступом, пока не привела нас на высоту в 4000 метров. Оттуда мы увидели озеро, раскинувшееся в четырёхстах метрах под нами, и монастырь бон в Рингмо, откуда мы пришли.

Идти было трудно, но оно того стоило. О таком походе можно было только мечтать. После небольшого перерыва дорога уже вела только под гору, к северной оконечности озера. На особенно крутом скалистом участке нас обогнал пастух со стадом из восьми или девяти молодых чёрных яков. Они промчались мимо вскачь, с громким фырканьем, и радостно подняли за собой клубы пыли.

Тропа к северной оконечности озера вела через протяжённую берёзовую рощу, где иногда попадались и другие деревья. Около полудня мы пообедали, устроившись на берегу озера на брезенте. После еды я с удовольствием прикорнул на траве, положив голову на камень.

Я чувствовал себя словно в раю. Как раз на этом месте Маттиссен разбил свой «Берёзовый лагерь», и они с Шаллером беседовали о снежных барсах, сидя у жаркого костра и с ужасом вспоминая, какой высокий и опасный участок дороги им ещё придётся преодолеть, чтобы достигнуть Ше. Мы волновались о том же самом.

За перерывом последовал двухчасовой переход по длинной, плоской долине Пхоксундо-Кхолы к месту следующей стоянки. На ходу мы обсуждали, как будем идти к подножию массивного хребта Канджироба-Химал (6612 метров), который возвышался по левую руку.

Почти у самого лагеря мы сначала услышали, а потом увидели две небольшие лавины, сходящие по леднику. Мне вспомнилось, как персонаж по имени Байндер описывает величественный северный склон Ром-Дудля в одноимённой книге «Восхождение на Ром-Дудль»: «Северная стена – одно сплошное ледяное зеркало, которое ничто не прерывает: разве только камни, снежные завалы, ледяные конусы, расселины, бергшрунды, утёсы, вымоины, осыпи, трещины, плиты, жандармы, английские леди, вершины, напластования, гнейсы и габбро».

Постепенно становилось понятно, кто в каком порядке идёт по тропе и кто с кем сбивается в группы. На треккинге все идут каждый в своём темпе: одна из его прелестей – возможность ходить то медленно, то быстро. Можно замешкаться, чтобы полюбоваться окрестностями, или ускориться, когда портится погода; в гору обязательно нужно идти не спеша; и всегда находится время, чтобы остановиться, оглядеться по сторонам, что-то сфотографировать или с кем-нибудь поболтать. Обычно группы сильно растягиваются и собираются вместе только на обед и на вечерние стоянки. У нас впереди всегда шли либо Чандра, либо его помощники Бишу или Гопал. За ними следовали Аласдер, Колин, Дункан, Гарри и я, при этом мы часто менялись местами. Эйд шёл то с одними, то с другими и обычно находился в центре группы, чтобы никого не терять из виду. Спина его почти прошла, так что теперь он и первым шёл без проблем. У каждого был свой стиль ходьбы. Я обычно использую две треккинговые палки, которые помогают мне поддерживать темп. Аласдер ходил с палками только на спусках, чтобы поберечь колени. Ни Гарри, ни Колин палки использовать не любили. А вот у Дункана они всегда были при себе: впрочем, он пользовался только правой, а левой лишь размахивал в воздухе, рискуя ткнуть человека позади, если тот подойдёт слишком близко. У Эйда и Чандры было по одной палке.

Идти по долине было легко, поскольку она была совсем плоская. Нам повстречались двое местных жителей, которые ехали верхом на пони. Это были колоритные персонажи, их симпатичные пони носили яркие попоны и разукрашенные покрывала. Один из всадников говорил по-английски, так что он спросил:

– Идти в Ше?

– Да, – отвечали мы.

– Нет проблема, – уверил он нас. – Перевал свободно.

Так мы и узнали, что перейдём благополучно. Лагерь в долине разбили на поляне, рядом с примитивным чортеном, водружённым на большой валун. Вскоре поставили палатки, в четыре часа приготовили чай, и мы устроились в большой столовой палатке. Это ещё одно удовольствие треккинга: после долгой дороги посидеть и поболтать со спутниками за чаем и печеньем.

Чандра и Бишу играли свою ежедневную партию в шахматы, и оба утверждали, что превосходят друг друга по очкам. Большинство приходили с книгами или дневниками, и мы обменивались впечатлениями о дневном переходе. Потрясающе интересно было сравнивать пути Маттиссена и Снеллгроува, описанные в «Снежном барсе» и «Гималайском паломничестве», с нашими приключениями. Снеллгроув, преодолевая сегодняшний отрезок, брёл по топкой земле: после весеннего паводка река поднялась, и все мостки смыло. Он прошёл здесь в начале мая, так что мы опережали его примерно на две недели.

С аппетитом поужинав, мы рано легли спать. Сегодня мы поднимались на высоту в 4000 метров, однако теперь опустились обратно на уровень озера. Завтра нас ждало длительное восхождение, и всё равно мы не успеем дойти до перевала, ведущего в Ше.

18 мая. От Пхоксундо-Кхолы (3712 метров) до высокого лагеря (4731 метр) 8,6 километра

Утро снова настало ясное и холодное. Мальчишки развели костёр, и дым повис над лагерем в стоячем воздухе, разливая вокруг аромат хвои. Над головой высилась ослепительная Канджироба: вечерние облака совсем разошлись.

Мы продолжили наш лёгкий путь по долине, постепенно поднимаясь в гору. Мы шли прямо на север, в направлении Канг-Ла, однако маршрут наш не пролегал через него. В особенно узком ущелье мы резко повернули направо и пошли на восток.

Это был тот самый альтернативный маршрут, который должен был увести нас выше по долине и привести к перевалу. Дно ущелья поросло вербой Salix caprea, и каждое дерево было усыпано пушистыми серыми серёжками. За вербняком пролегала расселина, в который бил мощный поток, то и дело переходящий в водопады. Утро выдалось тяжёлое: пришлось карабкаться по валунам и переходить ручей то на один, то на другой берег. Тропа то и дело исчезала из виду, но идти особенно было некуда, только наверх.

В этом глубоком, опасном ущелье, там, куда не добирались солнечные лучи, нам попадались большие участки старого сероватого льда. Вскоре все деревья остались позади. На высоте примерно 4200 метров мы остановились на обед: здесь ущелье было шире, и можно было погреться на солнышке. С удивлением я увидел, как пятеро носильщиков вдруг перепрыгнули на тот берег и бросились обыскивать склон: полчаса они радостно, но безрезультатно искали ярцагумбу.

Немного позже, когда мы поднялись на 4500 метров, идти стало очень тяжело. Мы с Гарри оказались наименее акклиматизированные, так что отстали от лидеров, хотя Сьюзен и Филипп и не обогнали нас.

К вечеру мы наконец дошли до нашего высокогорного лагеря на самом верху долины на высоте 4700 метров. В верховье долины, у нас за спинами, высился двадцатиметровый замёрзший водопад.

Тропинка, ведущая к видимому горизонту, поднималась на сто метров выше его, и до неё оставалось ещё около полукилометра. Мы находились на одной высоте со знаменитым «Лагерем на снежниках», который упоминается в «Снежном барсе» и в котором Маттиссену было очень неуютно и одиноко.

Наше расположение мне показалось хорошо укрытым от стихии, и я любовался видом на хребет – однако должен признать, что немного сердился на Эйда: за день мы поднялись с 3700 до 4700 метров со скоростью, втрое превышающей рекомендации. Конечно, будь его воля, Эйд предпочёл бы другой маршрут. Но по-другому было нельзя, и все мы чертовски устали. Я понимал, как важно пить достаточно, так что немного отошёл от лагеря и набрал несколько литров талой воды на небольшом ледяном поле. На такой большой высоте эта прогулка в сотню метров заняла у меня аж двадцать минут.

Я постарался выпить свои два литра и следующий час провёл, делая фотографии. Ставить кухонную палатку не было особенного смысла, так что каждому подали ужин в свою. Я смог съесть только томатный суп и немного лапши, не чувствуя аппетита. Всё остальное меня не тревожило: голова не болела, дыхание в состоянии покоя было в норме. Однако засыпал я с уверенностью, что ночью кому-нибудь да станет плохо.

19 мая. От высокого лагеря (4731 метр) до Ше-Гомпы (4388 метров) по перевалу на высоте 5315 метров 9,1 километра

Следующим утром было очень холодно, зато я хорошо выспался и был готов штурмовать перевал. Чай в постель подали в пять утра, когда солнце ещё не взошло: мы собирались дойти до перевала, пока земля не растаяла. К счастью, ночью никто не заболел, и в шесть часов, быстро собравшись и заодно согревшись, мы отправились в путь.

Миновав замёрзший водопад, мы преодолели изнурительный часовой подъём до видимой высшей точки. Оказалось, что там начинается ещё одна, более высокая долина, с которой открывался впечатляющий вид на огромные снежники, раскинувшееся по всем направлениям. Полчаса мы шли вдоль ручья, потом пересекли его, повернули к северу и весьма долго карабкались по шаткой каменной осыпи, которая показалась мне похожей на вулканический пепел на горе Нгаурухоэ. Впрочем, сейчас у меня под ногами был скорее мелкий, влажный сланец, и подниматься по нему было очень трудно.

На полпути нам передали, что стало плохо одному из носильщиков. Это был невысокий человек лет сорока, курильщик. Я уже замечал, что он постоянно кашляет, и мы с Эйдом сочли, что лучше всего будет отправить его обратно в Рингмо.

Когда мы достигли отметки в 5000 метров, мы едва волочили ноги. Мы с Гарри достигли МПК (максимального потребления кислорода). Сколько бы мы ни дышали, как медленно бы ни шли – всё без толку. Дышать один-два раза за шаг, отдыхать каждые несколько метров – вот и всё, что нам оставалось. Мы не акклиматизировались как следует, и на такой большой высоте нам делать было нечего. Аласдер и Эйд между тем всего пару недель назад побывали на высоте ещё большей. Дункан и Колин тоже не так давно ходили на высокогорье. Сьюзен сильно отставала, даже от нас с Гарри, а Филипп, как всегда, шёл последним в своём собственном темпе. Впрочем, скорость большой роли и не играла: погода в горах стояла прекрасная, и, хотя идти было тяжело, мы извлекали какое-то мазохистское удовольствие из того, что уже добрались сюда. Нам всем очень повезло, что нам выпало в жизни такое чудесное мгновение: я бы не променял эту высоту ни на какое другое место на земном шаре.

Вперёд и вперёд, вверх и вверх. После четырёх часов такой каторги мы добрались до перевала (позже мы узнали, что называется он Нагдало-Ла), и оттуда нам открылся потрясающий вид на всё Долпо и на Тибет. Позади маячила длинная громадина Канджиробы, опоясанная льдом. Впереди – снежный гребень вёл на север, к снежнику, на краю которого виднелись озеро и долина: Маттиссен писал об этих объектах, расположенных между Канг-Ла и Ше. Озеро стояло совершенно замёрзшее: это был тот самый «Чёрный пруд», у которого Маттиссен заночевал после перехода через Канг-Ла. Скользнув по долине с крутыми склонами и пробежав по горным волнам на горизонте, взгляд останавливался на великолепной вершине из коричневой породы, одетой в ледяную шапку: она поднималась выше всех окружающих гор и по форме напоминала Маттерхорн в Альпах.

Рядом со мной стоял Гопал.

– Гопал, а что это за гора вон там? – спросил я, указывая прямо на неё.

Тот пожал плечами:

– Не знаю, извините.

Я обратился к Чандре, который уже бывал в этих местах, но тот тоже не знал названия горы. Я решил, что обязательно выясню, когда вернёмся. Оказалось, что это Данфе-Сайл (6103 метра), расположенная на тибетской границе, примерно в сорока пяти километрах от нас. Её вершина остаётся непокорённой – вероятно, по той причине, что находится гора слишком далеко. Маттерхорн – тот насчитывает высоту 4478 метров, более чем на полтора километра ниже.

Мальчишки прорубили нам тропу по кромке снежного гребня и теперь потихоньку спускали лошадей. Три двинулись вперёд без понуканий, но остальные три упирались как могли – и ничего их не брало. Наконец было решено расплатиться с погонщиком, и он со своими подопечными отправился обратно в Рингмо. Мне кажется, втайне он только радовался, что идёт назад, – но для нас это означало, что предстоит как-то переправлять в Ше груз, который раньше тащили шесть лошадей.

Эйд проверил высоту перевала по GPS. Прибор показал 5315 метров, на одном уровне с Канг-Ла. За тридцать шесть часов мы поднялись на 1700 метров – но, к счастью, настало время спускаться вниз.

У всех, кроме Чандры и Бишу, при себе были альпинистские кошки или снегоступы – но я решил последовать примеру проводников и положиться на свою обувь. Нам предстоял несложный участок пути в сотню метров, откуда виднелся прямой спуск вниз, который мы весьма неэлегантно проделали на пятой точке. Прокатились с ветерком! За мной съехали Аласдер и Гарри. После тяжелейшего подъёма идти под гору было весело, дышалось легко. Добравшись до подножия, мы сложили в кучу снаряжение, которое прежде тащили лошади: большую часть мы попросту спустили с горы. Завтра часть носильщиков вернутся за вещами. Мы же отправились вниз по долине, ведущей в Ше-Гомпу.

Мы подошли к «Чёрному пруду», обошли его слева и отправились дальше вниз, по берегу реки. В этой долине текла река, которую Маттиссен тоже окрестил «Чёрной». На самом деле она называется Хубалунг-Кхола, течёт на север, соединяется в Ше с Сепху-Кхолой, и вместе они образуют Тартанг-Кхолу, которая течёт дальше в северном направлении. Расстояние оказалось обманчиво. Предстояло преодолеть ещё один снежник.

Я вышел со скалы на снег – и мигом провалился по грудь. К этому моменту мы уже разбрелись кто куда, и рядом никого не было. Кое-как я выкарабкался и пошёл по более надёжному пути, по неглубокой снежной каше. Преодолев ещё два топких снежника (большей частью на пятой точке), я вышел на приличную тропу, следовавшую вдоль реки. Я уже замечал далеко в долине какие-то строения и, подходя поближе, разглядел на обочине мани-стены. Это была кора вокруг Хрустальной горы, паломнический маршрут вокруг священной вершины.

Здесь я заметил одну интересную деталь, которой не встречал прежде: мани-камни, которым придали форму колеса с шестью спицами или цветка с шестью лепестками. На кончике каждой спицы был выведен тот или иной классический символ мантры «ом мани падме хум». Такие мани-камни называются дхокхоры и, видимо, встречаются только в Долпо.

По тропе мы шли довольно бодро, однако в Ше попали лишь к двум часам дня, через восемь с половиной часов перехода. У старого моста стояли шесть водяных молитвенных барабанов, которые приводила в движение вода из реки, поступавшая по трубе. Над головой, на том берегу, возвышалась Ше-Гомпа. На чортенах и стенах главного здания, одетых в охровые и белёсые тона, тепло играло послеполуденное солнце. Глаз радовался этому зрелищу. Мы дошли до Хрустального монастыря.

14. У Хрустальной горы

После длинного спуска с Нагдало я был очень рад оказаться в Ла-Ше и поскорее перешёл по мосту из дерева и камня, чтобы ступить наконец на территорию Хрустального монастыря. Палатки наши разбили на поляне. Я любовался древними чортенами и внушительной красной гомпой. Столовой палатки при нас не было: она осталась в снегу у подножия перевала, ожидая, чтобы её забрали на следующий день. Так что чай мы пили прямо на траве – настоящий идиллический пикник.

Неподалёку от лагеря, у начала крутого склона, земля была усеяна огромными ямами, достигавшими метра в ширину. Среди них стоял сурок, почти идеально выпрямившись. Гималайский сурок – большой зверь с шоколадно-коричневым мехом с жёлтыми пятнышками на морде и на груди. В длину он достигает почти метра. Это создание абсолютно не стеснялось нас, однако стоило кому-нибудь подойти поближе, как оно тут же пряталось под землю.

Мы добрались в Ше-Гомпу целыми и невредимыми. Светило солнце, в долине было тихо, пейзаж вокруг – настоящее пиршество для глаз. На душе было невероятно спокойно и мирно.

Ужинали мы в тот вечер каждый в своей палатке. День был долгий, и нам всем следовало отдохнуть.

20 мая. День отдыха в Ше, прогулка в Тсакханг-Гомпу

Тысячу лет назад из Тибета в Долпо прислали великого ламу Дуртоба Сенге Йеше, чтобы тот учил местное население, долпо-па. Лама увидел, что местные живут дикарями и поклоняются злому горному духу. Тогда он отправился в пещеру близ Ше и медитировал там, пока не достиг просветления. После этого Друтоб Сенге Йеше сел верхом на летучего снежного льва и сразился с горным духом, который напустил на противника целый рой чудовищных змей. Снежный лев воспроизводил себя целых сто восемь раз, пока горный дух не был повержен и не превратился в «громовую гору из чистого хрусталя».

На снежном льве взлетел я в поднебесье,

И там, средь облаков, творил я чудеса.

Но даже величайшему небесному чуду

Не сравниться с сей Хрустальной горой.

Друтоб Сенге Йеше

Так эту легенду рассказывает американский учёный Джоэль Зискин, который побывал в Долпо в середине 70-х гг. и опубликовал рассказ о своём путешествии в журнале National Geographic от 1977 г. Он ездил в Долпо с надеждой найти свидетельства ранних контактов бон и буддизма. Его заинтриговали истории о древних сражениях с духами, а также шаманизм, который местные жители по-прежнему практиковали и который имел большое распространение и влияние на их жизнь. Монах из Шунгцхера (Шангшер у Зискина) рассказал ему о Хрустальной горе и отослал к настоящему эксперту – старому отшельнику по имени Тулку Тсеванг, который жил в Трагьям-Гомпе. Когда учёный со спутниками прибыли на место, оказалось, что неуловимый Тсеванг ушёл в годичный ретрит, так что пришлось оставить ему записку. Ответ пришёл на грифельной доске: «Хорошо, что у вас есть вопросы. Оглянитесь – и найдёте ответ. Встретимся после Ше».

Последнее подразумевало грядущий ежегодный фестиваль, который устраивали в Хрустальном монастыре. Вдобавок к ежегодным церемониям, каждый год дракона в Ше проходят большие празднества, которые устраивают на седьмой месяц по тибетскому календарю, через неделю после полнолуния. Считается, что кора (обход) вокруг Хрустальной горы в год дракона стоит столько же, сколько одиннадцать кор за одиннадцать предыдущих лет, вместе взятые. Последний крупный фестиваль устраивали в 2012 г.

В семидесятых же Зискин со своим спутником Огой отправились в Ше, прибыли туда за день до полнолуния и присоединились к толпе верующих, собравшихся на праздник. Их познакомили со старым, обветренным странником, который сделал уже сотню кор вокруг Хрустальной горы. Порывшись в складках своего латаного шерстяного пальто, кочевник показал путешественникам ветхий манускрипт, в котором излагалась легенда о Ше и даже имелись стихотворения, приписываемые самому Дуртобу Сенге Йеше. В легенде говорилось о ста восьми снежных львах, о том, как злобный дух превратился в гору из чистого хрусталя, и о том, как «с неба упала белая раковина, йог сел на своего льва и проделал дыру на верхушке Ше; и радуги зажглись в небе». Зискин пришёл к выводу, что в конечном итоге буддизм не уничтожил местные поверья, но слился с ними.

На следующий день Зискин присоединился к потоку паломников и сам совершил кору, а потом пришло время ему отправляться в дальний путь обратно в Катманду. Возвращаясь, он со спутниками прошёл Намгунг и Трагьям-Гомпу. Старый отшельник Тулку Тсеванг вернулся из своего затворничества и теперь сидел, скрестив ноги на своём гомтри, квадратном деревянном сиденье для медитации.

Путешественники спросили у него, чем так важна Хрустальная гора. Столп ли это мира, как говорят старики, или трансцендентный символ, как считал монах в Шунгцхере? «В мире много путей, – отвечал Тулку. – Йоги понимали, что истинная сущность жизни – непостоянность. Блохе человек кажется бессмертным. Люди Долпо считают свою гору неразрушимой. Но так ли это? Звёзды повидали много таких гор, когда те появлялись и когда исчезали».

Нельзя спорить с тем, что паломнический маршрут вокруг Хрустальной горы – древняя и хоженая кора. Даже японец Кавагути знал о существовании этой горы и стремился совершить ритуальный обход. В своей книге он не упоминает ни названия Ше, ни даже Хрустальной горы. Вот как он прощался со своим спутником:

«Я повернулся к своему проводнику и сказал ему, что тот свободен вернуться, поскольку я собирался в одиночное паломничество в Кхамбутханг, Долину Священного Персика. Едва ли что-то могло бы поразить его сильнее, чем это заявление: всё это время он воображал, что пойдёт со мной до самой Малбы. Он рьяно отговаривал меня от столь опасного путешествия, на которое, как он утверждал, отважится разве что живой Будда – Бодхисаттва».

Кавагути не распространяется об этом дополнительном странствии, но карта в конце книги содержит явственный круговой маршрут к северу от «Тхорпо» или «Тсаки» (так он называл Чарку) и к югу от тибетской границы.

Возвращаясь к моему путешествию – я спал скверно из-за заложенного носа. Такое бывает на большой высоте: кроме заложенного носа, люди иногда страдают от обильного храпа, дышат через рот или выказывают признаки специфического дыхания Чейна – Стокса. Всё это – залог недосыпа.

Ше находится на высоте 4160 метров, так что удивляться не приходилось. Чай в постель подали в семь; утро было потрясающе прекрасно. Мы с Гарри устроились снаружи, на пригорке, где трава была зелёная и мягкая, как на поле для гольфа: такой эффект обеспечивали овцы и козы, пасущиеся здесь. Когда к нам присоединились остальные, мы с аппетитом позавтракали на открытом воздухе. План на утро был прогуляться за три километра в гору, к живописной Ше-Тсакханг-Гомпе.

Неподалёку от наших палаток, у каменного здания кухни, сидели двое: мужчина в красно-сером спортивном костюме и его сын. Вскоре к ним подсел крупный мужчина средних лет. Это был Лама Тсондру, тибетский Ринпоче, который живёт в Ше. Вынув из рюкзака плюшевого барсика, я принёс его мальчику, чтобы сфотографироваться: мальчика, как оказалось, звали Дордже. Ринпоче тоже с радостью сфотографировался с игрушкой. Гарри, который тоже подошёл к нам, залез в свой запас надувных шариков, припасённых для детей. Мальчик обрадовался, но радость его скоро прошла, когда Ринпоче беспечной развалистой походкой удалился в главную гомпу, унеся ярко-зелёный шарик с собой. К счастью, шариков у Гарри было много, и маленький Дордже получил несколько лично для себя.

Отец мальчика в тренировочном костюме отказался одним из пяти лам, живших при монастыре. Звали его Пхурпа Тинли, и они с сыном собирались служить нам проводниками. Маленький Дордже был довольным мальчиком в ярко-красной курточке с прихотливым жёлтым орнаментом, меховыми воротником и манжетами и зелёной окантовкой спереди. Серые тренировочные штаны и китайские кроссовки дополнялись чёрно-красной шапочкой бини: вот вам и весь костюм. Дордже собирал фиолетовые цветки гималайской примулы (Primula denticulata), которая цвела повсюду в долине, и втыкал себе в шапочку. И пока мы тяжело шагали в разреженном воздухе, он скакал впереди как ни в чём не бывало. Отец его с помощью Чандры рассказал нам, что скоро мальчик поедет в Катманду учиться на монаха. Ему было шесть лет.

Дорога до Тсакханга заняла у нас полтора часа. Мы спустились к реке, через которую был перекинут старый узкий мостик, но у молитвенных барабанов повернули направо и двинулись на север. Там, где тропа резко шла в гору, стояла последняя на нашем пути стена мани. На неё был водружён великолепный белый череп яка, щеголявший огромными рогами. Дорога здесь была хоженая: по ней проходил последний участок коры вокруг Хрустальной горы. Кроме примулы, вдоль дороги цвели хрупкие сиреневые цветочки, гималайские горечавки (Gentiana ornata). Медленно поднимаясь в гору, мы часто карабкались по головокружительно высокому чортену, стоящему на хребте, а взобравшись на него и завернув за угол, понимали, что дальше нам забираться ещё выше.

Из последнего на нашем пути ущелья мы разглядели на склоне здания монастыря, который, похоже, не бедствовал. Здесь проходили Маттиссен и Шаллер, когда считали голубых баранов. Когда Маттиссен впервые посетил гомпу, на входе в неё сидели два монаха. Одному, чинившему свою обувь, на вид было около двадцати лет. Другой был постарше, и он был занят тем, что дубил козью кожу с помощью мозгов и тухлого масла. Этого монаха постарше автор назвал «симпатичным калекой», одетым в лохмотья. Монахи лишь молча кивнули Маттиссену. Прошло около десяти лет, и, прежде чем уйти с Хрустальной горы, Маттиссен снова посетил монастырь, чтобы отдать дань уважения ламе Ше, который, как ему сообщили, находился там на ретрите. На сей раз у входа ему встретился молодой монах-ученик, или трапа. Его звали Такла, и было ему двадцать два года. Из главной гомпы слышались песнопения: это был голос самого ламы. Вскоре он вышел к гостям на залитый солнцем уступ. Карме Тупджуку было пятьдесят два года, и родился он в Муктинатхе, в Мананге, к северу от Аннапурны. Когда ему было восемь лет, в нём узнали тулку, реинкарнацию прежнего ламы Ше. Следуя примеру предшественника из линии Кагью, великого Миларепы, новый лама много лет провёл в затворничестве. Теперь же он был навеки заключён в Тсакханге, поскольку ноги его страдали от артрита. Тупджук передвигался на костылях и едва мог одолеть длинную лестницу в гомпу.

Маттиссен описал «старика»-монаха как «внушительную персону с длинным орлиным носом и острыми скулами, как у индейца Великих равнин». Кожа у него была «красновато-медного» оттенка, зубы белые, волосы он носил заплетёнными в косу, одет был в старую кожаную куртку. На двери висела волчья шкура, которой он укрывался по ночам. Маттиссен долго беседовал с этим почтенным человеком из Ше, который, по его словам, не сводил глаз с Хрустальной горы и постоянно улыбался.

В день нашего визита, глядя на последний подъём к Тсакхангу, я увидел светлое, молочно-белое здание, где селились гости, а чуть дальше – здание побольше, яркую охровую гомпу, с украшениями и молитвенными флагами. Я без конца всё фотографировал. За монастырским комплексом вилась узкая тропа, поднимавшаяся по крутому холму к маленькой гомпе. Это была однокомнатная келья с чортеном примерно в километре от нас – гомпа Долма-Джанг, Зелёной Тары, настоящее жилище отшельника. За гомпой расположена уединённая пещера, в которой, как считается, медитировал Друтоб Сенге Йеше, прежде чем отправиться на бой с горным демоном. Лама Ше поведал Маттиссену, что год назад кочевники кхам-па украли из пещеры искусно сделанную статую богини: поэтому местные стали относиться к пришельцам с опаской и подозрением.

На юго-западе доминировала над окрестностями Хрустальная гора: пожалуй, мы нашли лучшую точку для обзора. У мостика, не доходя до стометрового подъёма на гомпу, лама остановил меня, а его сын Дордже указал в землю. Там обнаружился большой окаменелый аммонит, сантиметров пятнадцать в поперечнике, а вокруг него – камни с иными фрагментами. Мы ходили прямо по ним.

Странно было стоять здесь, на такой большой высоте, что и дышать трудно, и воображать, что когда-то всё вокруг, в том числе Хрустальная гора, лежало на тёмном дне океана Тетис. Добравшись до монастырских строений, мы осмотрели их снаружи. Именно этот монастырь снимали в фильме «Гималаи»: сюда Тинле приезжает на лошади, чтобы повидать сына-ламу и уговорить его помочь вести караван. Интерьерные съёмки для этих сцен делали в другом месте. На самом же деле главные ворота вели к деревянной лестнице, которая поднималась на маленькую открытую площадку, а оттуда можно было пройти в храм и жилые помещения. Приставная лесенка из брёвен, которую упоминал Маттиссен, вела на крышу, прилегавшую к горному склону, раскрашенному в глубокие землисто-бежевые, охровые и тёмно-серые тона, словно гигантская акварель. По краям были развешаны церемониальные знамёна, а за ними открывался ясный вид на Хрустальную гору. Верхнюю треть её покрывал снег, но вершина оставалась стального серого цвета. Никаких признаков горного хрусталя, в честь которого гора и названа, я не заметил.

Осматривая сумеречные помещения гомпы, мы увидели главную молельню, кухню и спальню ламы. Молельня была размером примерно четыре на пять метров и имела пышное убранство. Стены были выкрашены в густой красный цвет и украшены крупными благими эмблемами, которых существует восемь. С потолочных балок свисали знамёна и тхангки. На видном месте стояло несколько фотографий далай-ламы. На полках толпились десятки молитвенных книг. В комнате стояла метровая статуя Тары, перед ней – статуя поменьше, изображающая Будду Шакьямуни. Главный алтарь был обставлен вазами с цветами и павлиньими перьями. Были там и масляные лампы, и колокольчики, и морские раковины, и духовые инструменты, и богато украшенный барабан, удобно стоящий прямо у кресла ламы. По сравнению с этим помещением кухня представляла собой большой контраст: в ней было по-спартански скудно и серо. На стене висела маслобойка для часуймы, в центре располагался небольшой чугунный очаг. По всем стенам тянулись простейшие деревянные полки, на которых стояли китайские термосы, вазы и чашки. На одной полке громоздились кастрюли и чайники.

Наш новый знакомый лама, Пхурпа Тинли, развёл в кухонной плите огонь. Голыми руками он подбрасывал в пламя высушенные ячьи лепёшки. «Чай хотите?» – спросил он и, не вымыв рук, раскрошил в чайник большой брикет заварки. Естественно, Три Амигос тут же отказались! Я, впрочем, рассудил, что все насекомые погибнут в кипятке, и согласился, а со мной Гарри и Аласдер. Чай получился очень вкусный, его подали нам в стаканах, без ячьего молока. Мы сидели и расспрашивали Пхурпу Тинли с помощью Чандры. «У меня к нему миллион вопросов!» – заявил Колин и задал около трёх – мы, впрочем, все успели расспросить нашего хозяина по очереди.

Оказалось, что ламе всего тридцать пять лет. Монахом он стал в девять, и его обучал в Тсакханге предыдущий лама (возможно, тот самый молодой человек, которого встретил Маттиссен). Тинли радовался, что его сын Дордже поедет в Катманду учиться на монаха. На кухонной полке стояло несколько книг, в одной из которых я узнал «Гималайское паломничество» Снеллгроува. Это было старое издание, которое, похоже, разрисовали дети. Оказалось, что Снеллгроув сам не приходил в Тсакханг: он прослышал, что лама в ретрите, и решил не беспокоить его.

Мы отправились обратно в лагерь на поздний обед. К этому времени носильщики уже вернулись с подножия перевала и принесли наше снаряжение. Обедали снова на траве, на открытом воздухе – впрочем, столовую палатку установили, и во второй половине дня я сидел в ней, делая дневниковые записи. Мы с Гарри обменялись впечатлениями о визите в Тсакханг. Оказалось, мы одинаково глубоко интересуемся буддизмом. Больше всего прочего в нашем путешествии Гарри предвкушал остановку в Ше: он хотел провести здесь время в созерцании. Тем более мы были рады, что Эйд и Чандра решили дать нам здесь ещё один свободный день, чтобы мы как следует отдохнули и надышались атмосферой.

В палатку зашёл Аласдер и присоединился к нашей беседе.

– Билл, ты давно живёшь в Австралии?

– Приехал в конце 1990 г. Можно сказать, любовь с первого пива.

– А где ты жил в Британии?

– Родился в Ньюкасл-апон-Тайне, там и в школу ходил, а потом уехал учиться в Лондон.

– Про Ньюкасл я знаю, – сказал Эйд. – У меня отец инженер, и он там жил пару лет. Говорил, очень хороший город.

– Правда? А где он работал?

– В одной компании, Parsons in Byker называется.

Это была инженерная фирма, которую основал сэр Чарльз Парсонс, в 1880-х гг. разработавший для английского флота турбинный двигатель.

– Вот это да. Мой отец там же работал. Всегда в цеху, правда, зато целых девять лет, – сказал я. – И дядя там работал – электротехником, до самой пенсии.

Я имел в виду дядю Джона, отца Фила.

Воистину, мир тесен – но с точки зрения буддизма это всего лишь ещё один пример того, что все и всё на этом свете связаны.

21 мая. Второй день отдыха в Ше

Ночью опять было неуютно и почти не спалось: мы находились на высоте 4300 метров и ещё не до конца акклиматизировались.

В половине седьмого утра я вышел из палатки и встретил рассвет над прекрасным Ше. В семь выпил чаю, потом в восемь с аппетитом позавтракал и взбодрился кофе. За столом Чандра сказал нам, что только что завтракал с «героем каравана» – стариком Тинле, который ночевал в гомпе. Тинле добрался в Ше тем же путём, что и мы, однако, когда он переходил по льду, его лошадь упала и получила травму: дальше верхом он ехать не смог. Тинле винил во всём нашего погонщика, которого встретил по дороге и который сказал ему, что на перевале, мол, сейчас хорошая дорога. Чандра добавил, что поручил Тинле передать нашему местному гиду Нарендре, что мы задержимся в Ше на ещё один день. Нарендра с некоторыми носильщиками уже ушли вперёд, направляясь к нашей следующей остановке в Намгунге.

Колин и Дункан снова решили не сидеть на месте, а взобраться на хребет к востоку от лагеря. Аласдер присоединился к ним, так что они трое завернули с собой обед и после завтрака ушли со строгим напутствием от Эйда не опаздывать на чай, а вернуться к половине четвёртого.

Тут Филипп продемонстрировал нам свою уникальную технику бритья. В необъятных мешковатых шортах он стоял в траве, перед маленькой алюминиевой миской с горячей водой на камне, готовый к омовению. Филипп гордился тем, что бреется каждый день и прекрасно обходится без зеркала. Побриться ровно с обеих сторон у него не очень получалось. С одной стороны всё выглядело как надо, зато с другой стороны – с волосами, на добрый дюйм не достающими до уха, – он казался похожим на воина-норманна с гобелена из Байё.

Потом мы пошли осмотреть Ше-Гомпу, или монастырь Шелри-Сумдхо. Как гласила табличка над входом: «сумдхо» или «сумдо» по-тибетски значит «слияние двух рек». Этот монастырский комплекс около 800 лет назад основал Тензин Радсин, и его реинкарнации до сих пор возглавляют монастырь. Чандра договорился с привратником, чтобы тот встретил нас у входа в главную гомпу. Конечно, мы подошли к ней, двигаясь по часовой стрелке вокруг всего комплекса.

Мне сразу же бросилось в глаза, что под большой подпорной стеной не был разбит огород, но стояла большая площадка с камнями мани. Территория размером по меньшей мере в тридцать на сорок метров была буквально набита камнями мани. Они были всех форм и размеров, сильно различались по мастерству, однако, вне всяких сомнений, являли собой плоды труда многих поколений каменщиков.

Совершая обход, мы прошли мимо трёх чортенов, выстроившихся в ряд, потом миновали задворки главной гомпы и маленькое жилое помещение в два этажа неподалёку, оба привычного уже бледно-охрового цвета. В маленькое здание вела крохотная деревянная дверь, на втором этаже имелись три узких оконца. К каждому углу дома был прилажен столб с молитвенными флагами.

Подозреваю, именно здесь ночевал Шаллер, когда прибыл в Ше, прежде чем разбить лагерь у другого дома выше по склону.

Перед гомпой не было никакой парадной площади, только пустое пространство, откуда хорошо просматривалась Хрустальная гора. Ограничивали эту пьяццу два двухметровых чортена, на каждом – столб с молитвенными флагами. На одном чортене красовались внушительные рога, должно быть, почти метр в поперечнике. Я решил было, что это рога бхарала, голубого барана, но что-то они были великоваты. В своей книге «Молчаливые камни» Джордж Шаллер пишет о своей беседе с ламой Ше: «Я расспрашиваю его о диких горных баранах, бывают ли здесь крупные особи: ведь у подножия флагштока перед монастырём я видел старый череп». Рога до сих пор сохранились, даже много лет спустя.

На каждом углу здания гомпы красовалось церемониальное «знамя победы». Такие знамёна очень своеобразны: чёрная ячья шерсть, связанная полосками белой холстины, а сверху – стилизованный череп с красными глазами и большим красным ухмыляющимся ртом. Из черепа торчит синий трезубец – трисул. Примечательно, что нигде не было видно традиционной скульптурной композиции «Дхармачакра и две лани», которую часто устанавливают над входом в гомпу. Также я заметил отсутствие в монастыре молитвенных барабанов, если не считать тех двух на водяном приводе, что мы видели у моста.

Когда отперли внешние двери, мы оказались на некоем подобии веранды, где фрески были явно старше остальных. Внутренние двери с каждой стороны изображали «четырёх великих царей», традиционных хранителей важных мест. Эти изображения, весьма шаблонные и стилизованные, можно встретить во входном вестибюле большинства буддийских храмов. Слева стояли синелицый царь-хранитель Юга, Пагджепо, вооружённый мечом, и царь-хранитель Востока, белолицый Юлкорсрун, играющий на лютне. Справа находились царь-хранитель Севера, желтолицый Намтосе, с победным знаменем и царь-хранитель Запада, краснолицый Ченмизан, с крохотным чортеном и змеёй в руках. На дальней стене висел портрет Будды, а на противоположном конце комнаты – колесо бытия. Саму дверь украшала занавеска, на которой причудливо была изображена Аштамангала.

Дальше мы попали в следующий вестибюль, тоже украшенный, а потом открылась дверь в главный зал собраний, площадью около десяти квадратных метров. Он был устроен согласно традициям, хотя живопись на внутренней стене была очень яркая и современная. Кресло главного ламы стояло в дальнем углу справа, с молитвенными книгами, цимбалами и морскими раковинами на платформе перед ним. С потолка свисали несколько барабанов, а также тхангки и парчовые ткани. Все религиозные книги хранились высоко на полках, рядом с окном-фонарём. На задней стене ярус за ярусом громоздились статуи Будды, более десятка, большинство – завёрнутые в хадаки, шёлковые шарфы, которые люди оставляют в качестве подношений. Множество картин изображали монахов и богов, повсюду стояли тормы (скульптуры из масла), денежные подношения и миски для съедобных даров. Мне попался на глаза даже плюшевый кролик.

Питер Маттиссен три недели стоял лагерем неподалёку от монастыря, и всё это время монастырь стоял запертый. Путешественник страшно жалел, что не мог посмотреть его убранство. Через несколько дней после его ухода из Ше ключ волшебным образом нашёлся. Джордж Шаллер, сторговавшись с привратником на пять рупий вместо изначальных ста, купил себе пропуск в монастырь и посмотрел его. Интерьер показался ему неброским, однако он всё-таки увидел какую-то настенную живопись, старые мечи и мушкеты.

Дэвиду Снеллгроуву тоже непросто было попасть внутрь, но в 1956 г. он пришёл в Ше из Салданга посмотреть ежегодный фестиваль, который устраивают на пятый тибетский месяц в полнолуние, или, по нашему календарю, в середине июня. В «Гималайском паломничестве» он почти не описывает внутреннее убранство гомпы, зато подробно рассказывает о трёхдневных религиозных церемониях. Снеллгроув всегда мечтал увидеть Ше, потому что прежде никогда не бывал в монастыре школы Кагью. Ему было известно, что номинально это центр Кармы Кагью: в монастыре висел огромный портрет Кармапы, основателя школы. Однако церемонии, свидетелем которых он стал, скорее говорили ему, что здешние практики сильно пересекаются с традициями Ньингмы.

Я внимательно присмотрелся к алтарю: нет ли на нём кубка из человеческого черепа? Снеллгроув упоминал таковой по меньшей мере дважды, поскольку его широко использовали во время трёхдневной церемонии, – но, очевидно, после служения его убирают до следующего года. На алтаре уже лежало подношение – мягкая игрушка. Я решил, что ничего дурного не сделаю, если сфотографирую своего барсика в кресле настоятеля: как будто он смотрит на церемониальный рог, сделанный из раковины.

Сумел я снять и самые яркие фрески на боковых и задней стенах: очевидно, их написали уже после визита Снеллгроува. Этот монастырь был не так велик и богато убран, как иные, но очевидно было, что для многих жителей Долпо Ше – место особого значения.

Сделав собственные подношения, мы покинули монастырь и отправились обратно в лагерь по тому же паломническому маршруту. Он провёл нас мимо двух весьма крупных чортенов-рак: оба стояли запертые. Изображения лошадей на стене, обращённой к тропе, говорили, что мы направляемся на юг.

Во второй половине дня мы отдыхали. Я размял ноги, вскарабкавшись на крышу двух совмещённых домишек в пятидесяти метрах выше лагеря. С этой точки обзора мне открылась потрясающая панорама: Канг-Ла на юге, Ше-Гомпа внизу, Хрустальная гора напротив, Тсакханг и хижина для отшельничества Долма-Джанг на севере.

Когда я поднялся на крышу, там уже сидел Гарри. Ему чрезвычайно нравилось в Ше: всё то время, что мы здесь пробыли, умиротворение не сходило с его лица. Стремясь глубже проникнуть в буддизм, я пытался научиться медитировать. Ненадолго у меня получалось сосредоточиться на дыхании и избавиться от назойливых мыслей: это к тому же отлично помогало мне расслабиться. Я чувствовал, как успокаивается пульс. В стрессовых ситуациях, обычных в моём роде занятий, это помогало сохранять спокойствие. Здесь же, в Ше, никакого труда не составляло пребывать в настоящем моменте.

Когда Маттиссен побывал здесь, он нашёл себе особенное место на скалистом уступе прямо над гомпой. Как последователь дзен-буддизма он верил, что многочасовые медитации приносят пользу. Он пишет: «У меня есть место для медитации на горе Сомдо, на обломке скалы, врезавшемся в склон подобно алтарю. <…> Я устраиваю себе сиденье на грубом камне, кладу рядом бинокль на случай, если увижу диких зверей, сажусь, скрестив ноги, и так регулирую дыхание, что через некоторое время почти не дышу».

Я, впрочем, не забывал дышать, пока мы с Гарри тихо сидели над Ше, разделив на двоих этот мирный, незабываемый момент пребывания в настоящем, под сенью Хрустальной горы.

Колин, Дункан и Аласдер ушли надолго, но к чаю в итоге успели. Ко времени ужина изрядно похолодало, и настала пора надевать куртки. Я уже дочитал «Комнату с видом» и с удовольствием листал «Гималайское паломничество» и путеводители. Гарри не спеша перечитывал «Снежного барса», и мы с ним обсуждали, что прежде было написано о местах, которые мы теперь посещаем и которыми любуемся.

Филипп, впрочем, явился в столовую палатку с чтивом, весьма отличающимся от нашего: в руках у него была новенькая книжка в мягкой обложке, очень узнаваемой, – Cinquante Nuances de Grey, «Пятьдесят оттенков серого».

– Филипп, что это ты читаешь? – возмутился я.

– А-а. Так это моя девушка – говорит, мол, обязан прочитать, – ответил он, закатив глаза.

15. В Намгунг

22 мая. От Ше-Гомпы (4388 метров) до Намгунга (4419 метров) через перевал Села-Ла (5117 метров) 10,2 километра

22 мая – мой день рождения! В тот же день, что и у Питера Маттиссена.

После чая в постель я, как всегда, отправился в отхожую палатку. Стоило мне выйти оттуда, как Эйд закричал: «С днём рождения!» Вот чёрт, пронюхали. А я-то надеялся сохранить эту дату в тайне.

За завтраком меня снова поздравляли. К сожалению, настал час покинуть Хрустальную гору, после того как мы провели два чудесных дня у её подножия. Что может быть лучше, чем проснуться в собственный день рождения в Ше-Гомпе, когда небо чистое и впереди ждет прогулка по самому что ни на есть неземному ландшафту!

Мы выступали в Намгунг. В восемь часов, в благодатное утро, мы не спеша направились вверх по Сефу-Кхоле – у Маттиссена «Белой реке» – на восток, прочь из Ше. Не было видно ни птиц, ни бхаралов, так что я рассудил, что и снежный барс вряд ли найдётся где-нибудь поблизости. Чандра, впрочем, помог мне не терять надежды: оказалось, он побеседовал с путешественником, который видел снежного барса всего три дня назад, в той самой долине, по которой мы шагали.

Подъём был некрутой, долина – поначалу открытая и широкая. День стоял ясный и безоблачный, ни ветерка. Однако так высоко в Гималаях температура всё равно держалась около нуля.

Мы с Эйдом шли рядом и разговаривали, как вдруг я услышал у себя за спиной ужасающий кашель, потом хрипение, и наконец – кульминация – в воздух выстрелила густая мокрота.

– Ещё у одного мальчишки проблемы с лёгкими? – спросил я.

– Да нет, это всё тот же, – отвечал Эйд. – Он отказался возвращаться в Дунаи, так что Чандра взял его с собой при условии, что тот будет нести вполовину меньше.

Ну и дела. Парень и правда был болен. Я надеялся, что он не умрёт по пути: по меньшей мере на пятьдесят километров вокруг не было никакой медицинской помощи. Я решил, что непременно буду за ним приглядывать.

На пути мы повстречали несколько семей, которые шли навстречу нам в Ше. На том берегу реки виднелся аккуратный, но заброшенный посёлок из шести-семи домов: вероятно, докса. Долина, сужаясь и делаясь всё глубже и глубже, повернула к северу, и в её верховье показался водопад.

Идти казалось легче, чем несколько дней назад: видимо, мы уже хорошо акклиматизировались. Вскарабкавшись по скале у водопада, мы оказались в плоской долине, где и остановились на обед. С нами был наш друг лама из Тсакханга, Пхурпа Тинли: он сопровождал нас до Намгунга и Салданга. Мы поделились с ним едой, и он с радостью болтал с Чандрой и носильщиками.

После еды мы поднялись по петляющей тропе на хребет, а оттуда без особых трудностей дошли до Села-Ла (5117 метров). Этот участок пути был одно удовольствие. Мы поднялись более чем на 600 метров от Ше. На перевале было много молитвенных флажков, и Эйд помог мне прикрепить цепочку из них в память о Дордже Кхатри, моем товарище, который погиб 18 апреля на Эвересте от схода лавины. Он был добрый, сильный человек, прирождённый лидер, которому всё было нипочём. Его отличала настоящая природа Будды.

Дорога до Намгунга была длинной и живописной. Начиналась она с нетрудного перехода через местность, напоминающую торфяники в Северном Йоркшире, только расположенные на высоте 5000 метров. Снеллгроув сравнивал это место с горами Кайрнгорм в Шотландии, где он путешествовал: мне тоже так показалось, если не считать видов на Тибетское плоскогорье и гор менее чем в тридцати километрах от нас.

Хорошо обозначенная тропа шла ровно. Трава стояла сухая и бурая. Вскоре Тибет предстал перед нами во всей красе, загораживая от нас Намгунг. Миновав стада коз, мы поняли вдруг, что всё это – одно сильно разрозненное стало, а заправляет им пастушка лет двадцати, которая долго разговаривала с нашим дружелюбным ламой из Тсакханга.

Вскоре далеко внизу показались дома Намгунга, разбросанные по узкой долине реки Намгунг-Кхолы. На противоположной её стороне, на сотни метров ниже нас, стояла врубленная в скалу старинная гомпа: она была такая ветхая, что мы решили, что она пострадала от землетрясения. Тропа, петляющая вниз по каньону, привела нас к реке, пересечь которую оказалось очень непросто: пришлось прыгать с одного скользкого камня на другой.

На другом берегу в полукилометре выше по течению от главного монастырского комплекса мы разбили лагерь рядом с чортенами, на вид очень древними.

Снаряжение раскладывали долго. В лагерь тем временем пришли местные в поисках лекарств: Эйд и Чандра устроили в лагере мини-клинику с единственным врачом – мной. Старику с красными, воспалёнными глазами я выдал капли, а маленькому мальчику с кашлем – пару таблеток парацетамола.

На том берегу тем временем демонстрировались чудеса пастушеского искусства. Пастушка, которую мы видели прежде, без всякого видимого труда согнала вместе больше сотни коз, споро бегая туда-сюда по крутому склону и отлавливая непокорных. Мы наблюдали мастерство, которому многие тысячи лет.

Главная гомпа в Намгунге располагалась вниз по долине: к ней вёл крутой спуск в пятьсот метров. Не успев прибыть на место, Дункан и Колин сходили вниз и, вернувшись, сказали, что там есть на что посмотреть. Так что минут через пятнадцать Гарри, Аласдер, Чандра и я отправились туда же. По правую руку текла река, и, приближаясь к месту, мы явственно разглядели слева узкий водоток, который спускался по склону. Там, где вода из него вливалась в реку, было сравнительно плоское пространство, где и выстроили гомпу. За выкрашенным в красный цвет зданием виднелись разрушенные монастырские постройки, привалившиеся к склону горы. Мы пошли дальше налево, по часовой стрелке, обойдя по водотоку выстроившиеся в ряд двенадцать чортенов.

Вскоре мы подошли к группе каменных зданий, напоминавшей крепость, и оказались во дворе перед главной гомпой. Места здесь было немного. Пхурпа Тинли устанавливал над дверью новенькую и блестящую дхармачакру, прилаживая её к пруту между двумя оленями. Ключи от монастыря были у молодого человека двадцати лет, и он проводил нас в гомпу.

Оказалось, что он – действующий лама и чрезвычайно хорошо говорит по-английски. Его звали Долпо Манива Ринпоче (а также Дунгсе Огьен Гьялцен). Он учился в Майсуре и даже преподавал в Малайзии.

Отец его, Лама Чосанг Ринпоче, был главным ламой Намгунга. Младший же брат его оказался тем самым мальчиком, который пришёл к нам в лагерь за таблетками от простуды. Ему было лет девять: вскоре он начнёт учиться монашеству, ведь в нём уже узнали реинкарнацию Туку Тензина Лхундруба. Маленький Тензин помогал брату показывать гомпу и с радостью ударил для нас в церемониальный барабан.

Наш новый знакомый лама Долпо Манива Ринпоче с энтузиазмом рассказывал нам о монастыре. Старое здание на склоне не поразило землетрясением – оно само рухнуло, от старости и из-за неважной конструкции. Новой гомпе было тридцать лет, но со времён строительства её несколько раз грабили, и многие древнейшие и ценнейшие статуи Намгунга исчезли без следа. Лама и его младший брат с радостью позволили нам фотографировать: мальчик снова бил в барабан, а лама позировал в сложном церемониальном головном уборе, отороченном мехом, с узором из пламени и демонических глаз и с черепом на верхушке. Также он охотно показал нам витрину с древними, выцветшими тхангками, которые сохранились в музее.

День клонился к вечеру, и в тенистой глубокой долине резко похолодало. Когда мы уже уходили, меня попросили осмотреть жену старика с воспалёнными глазами. Оказалось, что этот старик – дядя Долпо Манивы Ринпоче и сам – лама, а именно Лама Тинли Ринпоче. Они с женой жили в одном из квадратных каменных домов, напоминавших бастионы, которые мы прошли по дороге сюда. Жену его звали Палзом, и на вид ей было за семьдесят. У неё тоже болели глаза, а суставы на ногах, которые она обнажила по колено, были красные, воспалённые – явно поражённые артритом. Большеберцовые кости на обеих ногах от остеопороза искривились и истончились. Подошедший Чандра вынул из рюкзака свой «болеутоляющий» спрей. Это был простой аэрозоль с успокаивающим и охлаждающим эффектом: помогает от спазмов в мышцах. Мы дали женщине несколько таблеток парацетамола: грустно было смотреть на неё и осознавать, что такова реальность для многих жителей Долпо. Наступает момент, когда ноги уже не ходят, и тогда остаётся лишь сидеть на месте и ждать смерти. Этой славной старушке было уже не покинуть Намгунг, однако она, подобно старому ламе Тсакханга, которого встретил Маттиссен в 1973 г., приняла это как должное, прагматично и почти жизнерадостно.

В 1956 г., когда Снеллгроув пришёл в Намгунг, современной гомпы не было, а старый монастырь, врубленный в скалу, ещё не настолько обветшал. Как и в Ше, он нашёл здесь монастырь школы Кагью, подразделения Карма. Над главным храмом находилось храмовое помещение поменьше, с тхангками и печатными тибетскими текстами. Видимо, в то время в монастыре не было своего ламы, и за ним присматривали двое братьев.

В четырёх сотнях метров вниз по течению стоял храм поменьше, который построили недавно, около одиннадцати лет назад, под покровительством Ламы Шанга, который был родом из Тибета. Это была Трагьям-Гомпа, где Джоэль Зискин впоследствии повстречает отшельника Тулку Тсеванга. Прославленного же Ламу Шанга Снеллгроув встретил в 1956 г., уйдя из Долпо.

Сначала они познакомились в Кагбени, а потом, несколько недель спустя, увиделись в деревне Писанг, к северу от Аннапурны. Почтенного Ламу впечатлило, как хорошо Снеллгроув читает и говорит по-тибетски. В 1961 г., когда Снеллгроув вернулся в Долпо, он ещё раз увидел Ламу Шанга в Трагьям-Гомпе в Намгунге. Только, увы, ещё в 1959 г. Лама умер в тибетской Баве! Его мумифицированное тело привезли из Тибета обратно в Долпо. Мумию одели в полное убранство и установили в позе медитации в главном храме Трагьям-Гомпы. Снеллгроув пишет: «Этот лама был нам хорошим другом и очень нам помог, поэтому мы отправились в Намгунг почтить его останки. Лицо и руки его определённо страдали от нанесённой на них позолоты, и запах стоял прескверный».

В 1961 г. Корнель Жест также видел мумию ламы, совершая паломничество вместе со своим другом и рассказчиком Кармой. В книге «Бирюзовые байки» он посвятил мумии Ламы Шанга целую главу. Жест описал его жизнь и смерть и рассказал, как его тело мумифицировали солью, чтобы транспортировать в Долпо. Ту самую соль после использовали как лекарство, потому что нашли в ней чудесные исцеляющие свойства. Остановившись на ночь в Трагьяме (у Жеста «Тракьем»), они спали в нижнем храме, головой к алтарю в знак уважения к мумии, которая на нём сидела. Карма счёл своим долгом рассказать легенду о ролангах, ходячих мертвецах. А вот о запахах Жест ничего не пишет.

Много позже, вернувшись в Австралию, я сумел связаться с ламой Намгунга, Долпо Манивой Ринпоче, который выходил в интернет из Катманду. Он ответил на многие мои вопросы о монастырском комплексе Намгунга и о своём собственном преподавании. Я поинтересовался у него о Тулку Тсеванге и о Ламе Шанге. На мой вопрос: «Что сталось с телом Ламы Шанга?» – он ответил: «Простите, с чьим телом? Ламы Шанга? Не понимаю». Когда я объяснил, что это тот самый человек, благодаря которому удалось построить Трагьям, он сказал так:

«Да. Правильно. Но Шангпа Ринпоче и Тулку Тсеянг не люди Долпо. Они из Тибета. Но у них много последователь из Долпо и Мустанг. После [того как его тело привезли в Намгунг], последователь сделал огонь пуджа рядом Ше-Тсакханг-Гомпа. Тело огонь сгореть. Ха-ха. Простите, английский плохо. Теперь у меня нет то тело».

Выходит, приключения почитаемой мумии Ламы Шанга не закончились после «встречи» со Снеллгроувом и Жестом. Его увезли в Тсакханг и там ритуально кремировали под сенью Хрустальной горы.

Вечером, когда в нашей просторной столовой палатке подали ужин, – надо же, какой сюрприз! – на столе появился праздничный торт с четырьмя свечами. Также мне передали поздравительную открытку от Тулси из Катманду. На глазури ярко-красным кремом было выведено: «С днём рождения, Билл!» Красота! Саила с мальчишками превзошли сами себя. Каким мастерством надо обладать, чтобы испечь настоящий, вкусный торт в палатке, на газовой горелке, на высоте четырёх с половиной километров без малого! Это был очень приятный вечер.

16. Герой каравана

23 мая. От Намгунга (4419 метров) через Салданг (3850 метров) до Дора-Сумдо (3701 метр) 16,5 километра

Из лагеря в Намгунге тропа вела прямо в гору и уходила за гомпу. Дойдя до водотока, мы обошли его кругом, любуясь монастырским комплексом в ста метрах под нами. Прочие дома в Намгунге, которых было не более пяти, находились на том берегу реки, окружённые узкими пустыми делянками; иногда попадались чортены. Час или около того дорога стабильно шла в гору, повернув с востока на север, пока наконец не привела нас к туру с флагом на верхушке. С хребта, на котором он стоял, открывались уже ничем не заслонённые виды на великолепный Тибет. Прямо перед нами гордо поднимались две парные вершины, а слева, на горизонте, в 35 километрах от нас, высилась Данфе-Сайл.

Нас ожидал длинный, но несложный переход: снова мы неспешно двигались по горам на высоте 4000 метров. Мы миновали козье стадо в семьдесят или более голов, которое пасли стеснительные девочки лет десяти. Вскоре мы встретили ещё одну девочку, которая шла обратно в Намгунг с корзиной за плечами и с навьюченной лошадью. Она ослепительно улыбнулась нам, и мы поделали друг другу «таши делек».

Вскоре нам повстречалось целое семейство. С ними шли три непомерно нагруженные лошади, первую из которых вёл маленький сын в красном китайском тренировочном костюме. Отец нёс на спине младенца. Вслед за ним шла жена, одетая в традиционную чубу, тибетскую шерстяную юбку и ярко-красную спортивную куртку; дополняли её наряд серьги из коралла и бирюзы. Замыкала шествие пожилая женщина, которой на самом деле было, должно быть, не больше пятидесяти. Она шла медленно. Одета она была в вязаный свитер, а голову покрывала ярко-красной шалью, которая ненадёжно балансировала у неё на макушке, защищая от солнца. Эти пятеро выглядели смертельно уставшими, когда обменивались с нами приветствиями «намасте» и «таши делек». Чандра отметил, что они идут собирать ярцагумбу, однако трудно было судить, насколько долгий путь они уже проделали.

Начался спуск к Салдангу, который уже виднелся в долине справа внизу. Рядом со школой виднелась кричаще-яркая красная крыша. На школьном дворе в углу стояла «энергобашня», которую установила здесь команда Питера Уэрта: электричество из солнца и ветра снабжало школу светом.

Не спускаясь в долину, мы двинулись к большому дому над Салдангом, который принадлежал Тинле, герою нашего каравана. Прежде нужно было перейти большой овраг, но уже отсюда мы ясно видели жилище Тинле, с хозяйственными постройками, ухоженными полями и шестью чортенами, размечающими границы его владений. Среди полей встречались ещё чортены. На полях пахали его домочадцы, четыре женщины и мужчина в красной головной повязке. Простой деревянный плуг тянула одна-единственная белая лошадь. Когда мы подходили к ферме, на нас бросился с лаем крупный, мускулистый мастиф, которого, впрочем, надёжно удерживала крепкая цепь. Милые внуки Тинле с радостью взяли Гарри за руки, чтобы вместе обойти собаку.

Саила организовал кухню в одном из сараев, и мы пообедали на крыше: сидя на тёплом солнышке, мы угощались сардинами, салатом и сыром. Прямо над головой у нас пронеслись два невероятно огромных снежных грифа и приземлились на тропу, которой мы только что прошли. Вскоре, однако, их спугнул Филипп, который приближался к ферме со своим обычным получасовым отставанием, и грифы снова взмыли в воздух.

Самого Тинле нигде не было видно: нам передали, что он ещё где-то в Салданге. Мы жалели, что не повидались с этим знаменитым человеком. Его сын пригласил нас осмотреть дом, так что мы, перевалив через огромную кучу сухого ячьего навоза, заготовленного на зиму, поднялись по лестнице на второй этаж. В углу комнаты находился лежак Тинле. Чуть дальше располагалась кухня, где домочадцы теперь собирались после утренних полевых работ. Сын Тинле щедро наливал каждому ячьей часуймы, а жена его пекла чапати на горячей сковороде.

После обеда мы собирались пройти по тропе, которая пролегала выше и обещала ещё более захватывающие виды, а носильщики в это время должны были пройти по лёгкому маршруту вдоль Нангкхонг-Кхолы. Не успели мы пройти и двадцати-тридцати метров, как послышался на удивление знакомый голос: Тинле, сам «герой каравана», кричал нам, что мы идём не в ту сторону. Мы спустились обратно по склону, и Чандра заговорил с ним. Я вынул из рюкзака своего игрушечного барсика и предложил Тинле сфотографироваться с ним: тот охотно улыбнулся в камеру. У старика болели колени, так что Чандра предложил болеутоляющий спрей для его распухших суставов.

Сделав фото, мы распрощались и отправились, теперь уже верным курсом, по невероятно красивой высокогорной местности, с бесконечными видами на бурое Тибетское плоскогорье и дальние ледяные пики. Мы шли на север под ярко-синим небом, день был безветренный, по правую руку от нас в глубокой расщелине едва журчала невидимая река. Кроме наших шагов, вокруг раздавались только птичьи трели да блеянье коз; мы зашли дальше «Снежного барса».

Именно в этой географической точке Питер Маттиссен повернул к югу и начал своё длительное путешествие домой, в Америку, к детям. Последнюю ночь в Салданге он провёл в жилище друга Джанг-бу, одного из своих спутников. Путешественники сидели за столом и пили чанг, местное пиво; солнце закатывалось за горы. Маттиссен говорит, что в тот вечер он сидел «в полном покое, точно Будда», радуясь, что рядом друзья: Джанг-бу, Дава, Гьялцен и Туктен, Кулку, с которым он проводил время в Ше.

Отправившись следующим утром в Намдо, деревню к северу от Салданга по долине Нангкхонг, Маттиссен подробно сравнивал Салданг и Рингмо. Оба населенных пункта находятся примерно на одинаковой высоте, однако Рингмо при этом – гималайская деревня в лесной полосе, а Салданг стоит на безлесном, пустынном Тибетском плато.

Прошагав около часа, мы приблизились к какому-то чортену и встретили двух молодых женщин с пони, которые шли в противоположную сторону. Оказалось, женщины работают учительницами в местной школе и прекрасно говорят по-английски. Сейчас они отправляются на каникулы: начинался сезон сбора ярцагумбу, и школа не работала.

Располагалась она в паре сотен метров от того самого чортена, на краю живописнейшей деревни Каранг – «Начальная школа Каранга им. Гангджонга Рикшунга». Это поселение раскинулось в естественном амфитеатре реки Нангкхонг. На некоторых распаханных террасах уже зеленели посадки. Традиционные квадратные жилища из камня и глины, увешанные молитвенными флагами, тонкой линией протянулись по долине. В центре деревни стояли обыкновенная, неукрашенная старая гомпа и несколько древних чортенов. Новая гомпа находилась в верхней части деревни, так что, увы, мы туда не попали. Зайдя на школьный двор, мы побеседовали с учителями и погоняли мяч с ребятами, которые остались при школе, потому что родители их жили слишком далеко.

Затем мы вошли в Каранг. Изнутри деревня казалась ещё красивее прежних – хаотично застроенная, попросту средневековая. Ни антенн, ни машин, ни громких радиоприёмников. Только веет ветер, щебечут птицы и фыркают лошади. Настоящий рай. Местные жители были вполне дружелюбны: на миг отвлекаясь от работы, они с мимолётным интересом смотрели на нас и говорили нам «намасте» или «таши делек». Осторожные дети держались подальше от чужаков, но всё равно махали и улыбались нам.

Мы прошли по всей деревне, мимо старой гомпы, потом спустились в глубокий овраг и вскарабкались на другую его сторону, где стояло ещё одно поселение под названием Маранг. Преодолев подъём у трёх чортенов, мы снова оказались на хребте и продолжили длинную, живописную прогулку на север.

17. Дора-Сумдо: магия слияния

Длинный спуск к реке мы начали, пройдя участок пыльной коричневой породы. Воздух был сух, небо ослепительно-ясное. Мы по-прежнему находились на высоте около 4000 метров. По мере того, как мы приближались к реке, почва под ногами являла всё больше эрозии, и пейзаж, по которому петляла тропа, становился всё более похожим на лунный.

Между холмиками из рыхлой почвы протянулись шаткие мостки. За триста метров до реки мы прошли мимо ряда квадратных чортенов. Они насчитывали два-три яруса и были выкрашены в сизо-серый цвет, с вкраплением охры на верхнем уровне. Такой тип чортенов мне прежде не попадался. Через три часа после выхода из Каранга мы оказались на тропе выше Нангкхонга – быстрой, илистой реки с ровным руслом. Впереди ущелье расширялось; на противоположном берегу рассыпались обычные бело-охровые чортены. Долина нашей реки соединилась с ещё одной. Это место называется Дора-Сумдо: текущий на север Нангкхонг сливается с Панзангом, текущим на запад, и вместе они образуют Карнали.

Считается, что сумдо – это особенное место. По-тибетски фраза «Дора-Сумдо» выглядит скорее как rDo-ra gSum-mdo. gSum-mdo означает «низкая долина трёх вод»: две реки сливаются, образуя третью. Местные именуют Ше «Шел-Сумдо» – Хрустальное слияние.

В своём буддийском романе «Сиддхартха» Герман Гессе обращается к мистическому и символическому значению слияния рек – пишет, что «…река существует во всех местах сразу: у источника и в устье, у водопада и на переправе, и у порогов, и в море, и в горах – везде одновременно, и для неё есть только настоящее: ни тени прошлого, ни тени будущего».

Почти у самого слияния двух рек через Нангкхонг перекинулся узкий деревянный мостик, и по нему мы перешли на поросший травой берег с крупными чортенами, выстроившимися в ряд. В XV в. их построили и поддерживали в порядке ламы Янгцера. Рядом стояло низкое современное зданьице, которое Саила занял под кухню.

Поставили палатки, и вот уже скоро нам подали чай с печеньем. Было ветрено, в воздух поднимались облака пыли. Лёжа у себя в палатке, я видел прямо перед собой слияние двух рек, а на западе закатное солнце окрасило долину в ярко-золотистые тона. В одном километре от меня, в сотне-другой метров над левым берегом Панзанга, едва виднелся монастырь Шунгцхер, изначально принадлежавший школе Сакья, теперь – Ньингма.

Неожиданно на каменистом речном склоне у самой воды появились чёрные яки. Они шли не спеша, погоняемые местным жителем в красной куртке верхом на белой лошади. Сцену дополняли приятные звуки: шумела вода, мягко стучали копыта, бренчали ячьи колокольчики, яки фыркали, пастух понукал их криком «дзо!» Вечная, исполненная покоя картина, внушающая глубокое умиротворение.

Начинало холодать, и перед ужином мы оделись в пуховики. На следующий день мы собирались посетить самый старый сохранившийся монастырь в Долпо.

24 мая. От Дора-Сумдо (3701 метр) до Мури (4136 метров) 12,5 километра

В половине шестого утра меня разбудил дождь со снегом, стучащий в крышу палатки. После завтрака дождь со снегом перестал, и небо потихоньку очищалось. Проделав долгий путь на север, теперь мы повернули к востоку – и двинулись вдоль Панзанга, вверх по течению. Вид на долину был потрясающий: бледный свет пронизывал низкие облака, подсвечивая чортены и старые здания. Через двести-триста метров мы дошли до моста через реку. На нашем, левом берегу, чуть не доходя до моста, стояли два арочных чортена, искусно расписанные, но ветшающие. На стенах и потолке были изображены мандалы и божественный пантеон.

Перейдя по мосту и преодолев ещё несколько сотен метров вверх по течению, мы начали крутой подъём к десяти чортенам, видневшимся высоко над головой, на линии горизонта: все они были одинаковой высоты и увенчаны молитвенными флагами. Приблизившись к этой одинокой группе артефактов, я понял, что мы поднимаемся к гомпе, находящейся ещё выше. Нас ждало прибежище отшельников Маргом-Янгцер еще в пятистах метрах выше.

Основной монастырский комплекс стоял на одном уровне с нами, в долине, но попасть к нему мешало глубокое сухое ущелье – «Каньон дьявола». Ничего не оставалось, как спуститься на его дно по ненадёжному спуску, а оттуда вскарабкаться наверх. На поверхность мы вышли чуть выше монастырских строений, примерно в сотне метров.

Перед нами были длинная белая стена и несколько одноэтажных домов. И вокруг, и внутри комплекса было множество чортенов. Чандра уже ушёл вперёд в поисках ключа – но, похоже, все монахи ушли на охоту за драгоценным кордицепсом, так что мы снова не смогли попасть внутрь. В главную стену были встроены молитвенные барабаны, и мне захотелось их повернуть. Подойдя, я заметил, что что-то не так. В нишах, которых было пять или шесть, оказалось всего семь-восемь барабанов, тогда как поместились бы все двадцать. И даже те барабаны, что присутствовали, оказались поломаны. Эти деревянные цилиндры на деревянной жерди больше не крутились. От внешней отделки ничего не осталось. Конструкция стояла открытая стихиям, и наружу вылезали туго свёрнутые бумажки с мантрами и молитвами. Эти старые барабаны было уже не починить – и всё же у меня не поднялась рука расковырять их ещё больше, чтобы унести с собой хоть один фрагмент утраченной истории. Так они там и стоят, медленно, неотвратимо разрушаясь, – ещё одно свидетельство того, что ничто не вечно.

Через арку в стене мы прошли на открытую площадку и увидели главный входной чортен монастырского двора. Этот арочный чортен выглядел относительно новым: его определённо недавно заново расписали внутри. На потолке красовались девять мандал, на стенах – боги-защитники со свитой из других небесных созданий, и всё выглядело очень качественно. Главный двор, сорок на двадцать метров, имел несколько дверей, ведущих в храмы, и все они, увы, были заперты. Перемахнув через стену, мы с Аласдером осмотрели закрытую территорию с множеством чортенов и целыми рядами стен мани.

Снеллгроув очень подробно описал это древнее место, с его тремя главными храмами, так что мы тем больше жалели, что нельзя попасть внутрь. По некоторой живописи и статуям, размещённым внутри, Снеллгроув сделал вывод, что храм-монастырь основывался на базе школы Сакья, однако действующий храм определённо относился к Ньингме. Церемония, свидетелем которой он стал в 1961 г., практически ничем не отличалась от той, что он видел в Ше в 1956 г., когда на главном дворе танцевали в масках. Прочтя в гомпе старые документы, Снеллгроув выяснил, что монастырскому комплексу около шестисот-семисот лет, однако некоторые считают, что освящение произошло почти тысячу лет назад. Название «Янгцер», от тибетского gYas-mtsher, в переводе звучит как «Правостороннее поселение», однако религиозное название монастыря – «Остров просвещения».

В 1960–1961 гг. Дэвид Снеллгроув зимовал в Салданге и читал книги в частном храме своего друга, главы поселения Ньимы Черинга. Снеллгроув рад был обнаружить в небольшой библиотеке старые рукописи – биографии выдающихся лам Долпо. Спросив разрешения, он скопировал и собрал биографии в одну антологию: биографии лам давали очень яркое представление об истории и быте жителей Долпо. Примечательно, насколько достоверна была информация: биографии составляли ещё при жизни лам, либо вскоре после их смерти.

Перевод этих биографий, вместе с рассказом о путешествии Снеллгроува, вошёл в его книгу «Четверо лам из Долпо». Снеллгроуву пришлось переводить имена лам буквально – итог получился весьма причудливый. Первый лама жил в 1456–1521 гг. Звали его bSod-nams blo-gros, что переведено как «Добродетельный Интеллект». Итак, лама Добродетельный Интеллект был родом из Ло, а отправиться в Долпо ему посоветовал его учитель в 1480 г.: он считал, что там хорошие места для уединённой медитации. В Долпо уже присутствовал буддизм, открылись несколько небольших монастырей, но именно Добродетельный Интеллект считается основателем монастырей Маргом и Тхакар. До наших дней лишь Маргом сохранился над Янгцером.

Преемник и биограф Добродетельного Интеллекта – человек по имени Chos-skyabs dpal-bzang, или «Религиозный Заступник, Славный и Добрый», живший в 1476–1565 гг. Ему приписывается основание монастыря Янгцер: община вокруг монастыря Маргом быстро его переросла. Когда Снеллгроув побывал в Янгцере в 1961 г., действующий лама его был семнадцатым по счёту преемником Религиозного Заступника, Славного и Доброго.

Третий лама носил имя dPal-ldan blos-gros, «Славный Интеллект», и жил в 1467–1536 гг. Он был учеником Добродетельного Интеллекта, однако, предпочитая предаваться медитации, удалился в монастырь в Храпе над деревней Тса, в верховье долины Нангкхонга.

Четвёртая биография описывает жизнь девятого ламы Янгцера по имени bSod-nams dbang-phyug, «Владыка Добродетели», который жил в 1660–1731 гг.

Четыре биографии проливают свет на каждодневные дела и волнения жителей средневекового Долпо. В них появляются сюжеты о ритуалах, о болезни и смерти. О том, как строят новый храм, как в гости приходят уважаемые соседи и как ходят в гости к ним. Настоящее окно в прошлое Долпо, о котором на Западе ничего не было известно вплоть до экспедиций Снеллгроува.

Я радовался, что брожу по этому далёкому, чрезвычайно старому религиозному поселению. То, что я видел вокруг, во многом убеждало меня, что это место до сих пор незаменимо и важно для местных жителей, до сих пор продолжает жить.

После краткого перехода мы вошли в деревню Ньисал – фактически спутницу монастырского комплекса. Она стоит на осыпающемся склоне, который многие годы терзает эрозия: он полон вымоин, которые пришлось преодолевать по пути вниз и вверх.

От слияния рек в Дора-Сумдо до южной оконечности Ньисала всего три километра, и на таком небольшом промежутке я насчитал более девяноста чортенов всех возможных размеров, старых и новых, ветхих и отремонтированных. Через несколько часов похода долина реки стала уже и круче.

Высоко над Ньисалом мы повстречали путешествующее семейство. Вместе с мужчиной средних лет налегке шли две девочки-подростка и совсем малышка. Они были плохо одеты, казались грустными и подавленными. Обычно со встречными мы обменивались улыбками и приветствиями, но эти несчастные, похоже, были совсем не в настроении общаться. Даже шоколад, который мы им предложили, не утешил.

Ненадолго мы остановились на обед, и после этого шагать стало легче: нужно было всего лишь идти вдоль реки по пологому берегу. Мы повернули на северо-восток, поднимаясь к долине Мури-Кхолы. Мы делали неизбежный крюк – впрочем, идти было легко и приятно. Около половины четвёртого мы набрели на чортен и прямо за ним, на распаханной террасе, на краю деревушки Мури, увидели наш следующий лагерь.

Пока ставили палатки, погода изменилась: резко похолодало, поднялся ветер, пошёл снежок. Торопливо мы натянули пуховики. Мы находились на высоте 4136 метров: значит, за день мы поднялись на четыреста метров.

18. Вдоль по Панзангу

25 мая. От Мури (4136 метров) до лагеря над Шименом (4227 метров) через Мури-Ла (5073 метра) 7,57 километра

Мы вышли из лагеря, когда не было ещё восьми, и через несколько минут добрались до окраины маленькой, симпатичной деревеньки под названием Мури. Большинство жителей уже работало в полях. Чандра спросил у одного человека дорогу, и тот молча указал прямо наверх. Начался тяжёлый переход.

Мы делали крюк через Мури-Ла, потому что между Ньисалом и Шименом реку Панзанг было не пройти. А так мы спустимся с Мури-Ла в боковую долину и выйдем к Панзангу у самого Шимена, всего в семи километрах выше по течению. Снеллгроув заявлял, что некоторые деревни расположены на расстоянии менее чем десяти километров, но люди ни разу в жизни не были друг у друга.

Когда мы вышли из Мури, дорога сразу пошла труднее. Склон густо порос большими, круглыми растениями, похожими на камни: приглядевшись, я заметил, что они усыпаны розовато-белыми цветочками. Это был проломник вида Androsace muscoidea, о котором Альпийское садовое общество пишет так:

«Зимой выпускает шелковисто-шерстистые шаровидные розетки 8–15 мм в диаметре, цвета от розоватого до сиреневого, с жёлтой или оранжевой серединкой, которая со временем краснеет, соцветиями в три – восемь цветоножек высотой до 6 см. Произрастает: Кашмир, Непал, юго-запад Тибета, западнее Хиндукуша, в основном выше 3000 метров, на каменистых склонах, на сухих участках».

Что ж, «на каменистом склоне, на сухом участке» мы и оказались.

Виляющая тропа была крутой, мы быстро поднимались вверх, и виды открывались потрясающие. Через полтора часа ходьбы мы спугнули двадцать или около того голубых баранов, которые загораживали нам дорогу. Они стояли неподвижно и пялились на нас, пока через несколько минут мы не доползли до них с нашей черепашьей скоростью. Только мы подошли поближе, бараны все как один пустились направо, прочь по склону. Джордж Шаллер бы нашёл это зрелище восхитительным.

Взобравшись на первый хребет, мы увидели небольшой тур, а на юге открылся вид на Канджиробу. Мы прошли уже много километров с того дня, как стояли лагерем прямо у подножия этого могучего ледяного великана. Шло время, и мы замечали, что погода над горой портится. Стоял конец мая, и приближался муссон, но массив Дхаулагири должен был надёжно защитить нас от дождя.

Крутая тропа вела выше и выше, к уединённому ущелью, в которое мы и вошли, вскарабкавшись по каменистому склону. Я с облегчением увидел, что наши руководители останавливаются передохнуть. Через несколько минут нас нагнал Гарри, сияя блаженной улыбкой: он от души наслаждался путешествием. После десятиминутного отдыха и перекуса мы взобрались на невысокий снежник и достигли перевала, находившегося на высоте 5073 метров. Это был «перевал Мо» Снеллгроува: с него нам открылись захватывающие виды на восток и юго-восток. На перевале было солнечно и безветренно. Мы много спорили, видно отсюда Дхаулагири или не видно. По идее, мы уже должны были разглядеть массив, но и на юго-востоке, и на юге, за Канджиробой, сгустились облака. Прячется ли Дхаулагири за ними?

Внезапно поднялся ветер: пора было спускаться вниз. Склон здесь был крутой, тропа пыльная, каменистая и опасная, и идти было тяжело. К половине второго мы спустились в долину Чанпьянг-Кхолы, притока Панзанга. Лагерь разбили на плоском участке в середине долины, в нескольких километрах от Шимена.

Наша палатка встала первой, так что мы с Гарри как раз успели спрятаться внутрь, когда повалил снег. Около половины третьего поставили кухонную платку, и на обед нам подали горячий суп с лапшой. Ко времени чая начался настоящий снегопад. Время до вечера я провёл, читая «Гималайское паломничество» и делая записи в дневнике.

К ужину снегопад совсем разошёлся. Саила с мальчишками превзошли сами себя на своих двух газовых горелках, наперекор трудным условиям: мы ели вкуснейший томатный суп с картофелем, очистки которого, запечённые отдельно, плавали в мисо-супе, как водоросли. О чём ещё можно мечтать в жизни?

26 мая. От Шимена (4227 метров) до Тиндже (4153 метра) 18,2 километра

К утру снег растаял. Примерно без пятнадцати восемь мы выступили в путь, легко спускаясь по скалистой долине по направлению к Шимену. Первым городским строением нам попалась гомпа, примостившаяся на скалистом уступе на левой стене ущелья. Мы вскарабкались к этому небольшому храму, окружённому старыми чортенами, и нам открылся вид на десятки террас, только недавно засеянных: на них едва показывались ярко-зелёные ростки.

Мы спустились на землю и, обойдя кругом верхние дома деревни, отправились обратно в долину Панзанга. Деревенские дома чередовались с хорошо ухоженными полями. То тут, то там росли ивы и скрашивали пейзаж, который был не таким суровым, как в других местах, которые мы посещали.

Снеллгроув тоже проходил этим путём, и здесь ему очень понравилось. Он пишет: «Мне стало ясно, что Шимен красивее всех прочих деревень в Долпо именно благодаря обилию деревьев». Такая бурная зелень существует благодаря гениальной системе ирригации. Ручей, берущий начало в самой высокой точке деревни, откуда мы пришли, отвели по пологому склону с помощью подпорной стены меньше метра высотой. Нужно только передвигать камни с места на место, и тогда вода меняет направление, переводится в другие каналы, бегущие вниз по склону, и орошает конкретную группу полей или даже одно конкретное поле. Мы покинули деревню, шагая вдоль узкой дамбы, которая сдерживала верховья ручья.

Войдя в долину, мы вскоре миновали «самую длинную в мире стену мани» и от неё повернули налево. Стена эта была длиной около трёхсот метров, и её окружало с десяток чортенов. В стене, впрочем, имелись проплешины, так что я подозреваю, что она давно уступила первенство другим стенам. Сверху на утёсе стояли в ряд другие чортены, закрывая собой неглубокие пещеры. Это был небольшой монастырь – приют отшельников, сейчас пустовавший.

Панзангская долина становилась всё уже и глубже. Впереди маячила массивная преграда из сплошного камня в сто метров высотой. Река здесь бежала по глубокой расселине между этой преградой и стеной долины. Нам ничего не оставалось, кроме как взять левее и пройти поверху, по узкому ручью, и обойти каменную преграду. Преодолев половину подъёма, мы с удивлением встретили группу треккеров, которые шли в обратном направлении. Это были европейцы, семь или восемь человек, и Чандра остановился поговорить с ними. Я кивнул им с кратким «намасте» и пошёл вперёд, весьма несправедливо воображая, что эти другие туристы грубо ворвались в мой личный оазис умиротворения. Оказалось, что туристы эти – шведы и что они идут круговым маршрутом по Нижнему Долпо, только что побывав в Дхо-Тарапе.

Выйдя из малой долины, мы попали на открытое пространство, поросшее травой, альпийское пастбище под названием Мендо, где кочевники пасут коз. Здесь мы встретили семейство дрог-па: они жили в белой летней палатке и стерегли стадо в семьдесят голов. Таких крохотных и премилых коз я в жизни не видел! Козлята без конца блеяли и скакали по сторонам, разыскивая маму. Дети махали нам и что-то кричали, но, похоже, не хотели подходить ближе. По краю этого идиллического луга мы вышли на узкую тропу, ведущую к Панзангу.

Через несколько минут на том берегу показалась Пу-Гомпа. Это был небольшой монастырь с белёной внешней стеной, увешанный блёклыми молитвенными флагами. Сразу за стенами стояли чортены. К монастырю вёл очаровательный деревянный мост, перекинутый через Панзанг. Эйд, инженер по образованию, все уши прожужжал нам о достоинствах местных мостов: какие они элегантные, крепкие и надежные.

Следуя по постепенно расширяющейся долине и не доходя до деревни Пхалма, мы получили возможность обозреть долину целиком и увидели в верховьях прекрасную гору.

Мы снова будто попали в вымышленную страну Шангри-Ла из романа «Потерянный горизонт»: здесь и затерянная долина с чортенами, и камни мани, и величественная вершина «в мирном равновесии», ни дать ни взять вымышленный Каракал. Всё как видел Хью Конвей.

Наша гора была серо-сизая, вплоть до острой вершины испещрённая крутыми уступами и засыпанная чистым белым снегом. Над ней стояли высокогорные перистые облака – ещё одна деталь неземного пейзажа. Гора эта высотой 6060 метров называется Кула-Ри, это священная гора Панзанга. Подобно Хрустальной горе, она имеет свою собственную кору, круговой маршрут, приумножающий добродетель. Её описал Корнель Жест, совершивший обход горы в 1961 г. вместе со своим другом рассказчиком Кармой.

Пхалма – крохотное поселение, и оно, к сожалению, не было конечной точкой нашего сегодняшнего перехода.

Оставив позади несколько домов, мы переправились через ручей и вышли из посёлка через большой белый арочный чортен. По просторной, зелёной долине шла ровная, широкая тропа, и через два километра она привела нас к окраине Тиндже, деревни намного больших размеров. Как и у большинства местных населённых пунктов, название её меняется в зависимости от того, кто произносит его, – и тем более в зависимости от того, кто его пишет. Снеллгроув называл эту деревню «Тинг-кхью». Индийский географический надзор (The Survey of India, SI) обозначил её на карте как «Тингджегаон», где «гаон» – «деревня». Происходит это название, по-видимому, от тибетского «тинг» (gting), что означает «глубокое место», и от «кхью» – «бежать», «течь».

Деревня имеет абсолютно классический тибетский облик и, что удивительно, начисто лишена деревьев. У некоторых домов побольше мы заметили китайские мотоциклы, один без колёс. Мы предположили и, вероятно, не ошиблись, что мотоциклы эти используются в незаконной торговле с китайцами, поскольку до границы было не больше десяти километров. Бензин для мотоциклов можно здесь достать лишь в Тибете – или у китайцев.

В маленьких загонах стояли могучие, красивые яки. За одним, с длинной тёмной шерстью, ухаживал мужчина: уши и рога животного были украшены синими и красными кисточками. Пройдя чуть дальше, мы увидели дом с открытым двором и, заглянув за стену, обнаружили там ячью шкуру, недавно снятую, которая сушилась на солнце кровавой стороной вверх, как влажная багровая простыня. В нескольких метрах, рядом с рублеными останками животного, сидела пожилая хозяйка дома, видимо, ожидавшая, когда соседи прослышат о свежем мясе и захотят его купить. И Саила, конечно, не мешкал: на ужин у нас был як.

Миновав центр деревни, мы двинулись через ухоженные поля по извилистой тропе, петлявшей между подпорными земляными насыпями, которые разделяли участки. Работников было много: обрабатывали почву, сажали, гнали скот. На нас внимания не обращали. Спустившись к большому арочному чортену и пройдя под ним, мы перешли через мост и добрались до лагеря, разбитого на поросшем травой островке. Переход сегодня был долгий, и, умывшись и сбросив тёплую одежду, мы с наслаждением отведали картофельного пюре с ячьей котлетой.

Нарендра и двое носильщиков из Дунаи должны были расстаться с нами следующим утром: их ждал другой треккинг в Верхнем Долпо. После ужина мы распрощались и, как принято здесь, дали им чаевые. Нарендра, проводник из Дунаи, всегда добродушный и улыбчивый, был нанят для того, чтобы провести нас по альтернативному маршруту и доставить в Ше.

После ужина под ясными звёздами на небе мы вернулись в палатки. Я всё никак не мог привыкнуть к созвездиям Северного полушария.

Заснул я легко. Меня ждал очень приятный день отдыха в безлесной скалистой Тиндже.

19. Шестипалый человек

27 мая. День отдыха в Тиндже, посещение Тролунг-Гомпы

День в Тиндже начался с восхитительного завтрака: кофе, манная каша со сливовым джемом, омлет с луком и сыром и блинчики. Мы теперь все интересовались едой и часто о ней говорили. На большой высоте организм производит гормон лептин, подавляющий аппетит, в четыре раза больше обычного, таким образом компенсируя физические лишения. Из-за этого в горах аппетит невелик, однако другие метаболические и гормональные изменения как раз требуют, чтобы человек получал как можно больше энергии. Поэтому стараются найти компромисс, делая порции небольшими, но частыми и вкусными. Саила прекрасно справлялся с этой задачей – однако это нам не мешало грезить о жарком из дикого кабана, которое мы отведали в Пакхаре, а также о шоколаде, рыбе с картошкой, суши и ещё о чём-нибудь, что немного отличалось бы от дал-бхата.

Колин и Дункан собирались подняться на хребет к востоку от лагеря. Я так и не понял, почему они культурной программе предпочитали карабкаться вверх по склону каждый день. Что ж, каждому своё. Мы же с Гарри планировали дойти до монастыря Тролунг в двух километрах от Тиндже. Это была резиденция Тензина Норбу Ламы, художника, ныне жившего в Катманду. Мы слышали, что на базе монастыря существует школа живописи тхангка: именно благодаря ей отец Норбу и многие поколения до него были известными художниками. Считается, что, когда Долпо подчинялось Ло-Мантангу, дань оно платило, посылая Долпо-па вниз по Кали-Гандаку вырезать камни мани – или, как в случае с предками Норбу, расписывать господские монастыри. Многие их работы, ныне очень старые, проходят реставрацию.

Около половины десятого мы с Гарри отправились в Тролунг-Гомпу. Название «Тролунг» (альтернативное написание – «Дрёлунг») происходит от тибетского sgrol-lung dgon-pa, то есть «место спасения». Мы пересекли восточную часть Тиндже и свернули в долину Полте-Кхолы – реки, которая течет от тибетской границы всего в двадцати километрах от нашего тогдашнего положения. Тропинка вела мимо старого бастиона: их немного в этих краях, однако они всё-таки служат свидетельством, что здесь всегда был фронтир. Бастион представлял собой трёхэтажное здание с четырёхугольным фундаментом и выглядел очень грозно. Рядом с ним стоял лагерем Снеллгроув в 1956 г., и он пишет, что неподалёку находился дом главы Тиндже.

От форта мы медленно поднялись по склону, миновав несколько стен мани. Дорога была плохая, и подниматься оказалось тяжелее, чем казалось на первый взгляд. Впрочем, мы с Гарри часто останавливались полюбоваться видом и поболтать. Нам попадались свежие следы копыт, так что мы знали, что этим утром кто-то отправился в монастырь ещё раньше нас. Гомпы до сих пор не было видно, потому что она пряталась за хребтом и прежде нужно было его преодолеть. Мы останавливались перевести дыхание каждые несколько минут, и через час подъёма Тиндже под нами казалась намного дальше, чем полкилометра, которые в действительности нас от неё отделяли. На той стороне долины, на хребте над лагерем, виднелись фигуры Колина и Дункана, которые медленно поднимались в гору примерно на той же высоте.

На каждом шагу попадались прекрасные ракурсы для фотографий: особенно красиво было на юге, где возвышалась священная гора Кула. Это совершенно особенная гора. У неё примечательная форма, с несколькими скалистыми вершинами. Снега на ней немного, что придаёт ей ещё более грубые очертания. Стоит одинокая и доминирует над окружными долинами: мне она напомнила ту же гору Каракал в «Потерянном горизонте» Джеймса Хилтона.

Прямо над нашей тропой, в сотне метров, торчала верхушка чортена. Мы прибыли на место. Как всегда, обошли монастырский комплекс по часовой стрелке. Миновав несколько чортенов и ветхое, рушащееся здание, мы увидели низкие двери гомпы. Осторожно проскользнули мимо мастифа, сидевшего на цепи, но тот даже не шелохнулся. Может, это одна из тех редких собак в Гималаях, что довольны жизнью: впрочем, циник сказал бы, что он просто бережёт силы, а ночью примется лаять и выть.

Согнувшись, мы вошли в небольшую дверь и поднялись по узкой, тёмной лестнице, которая вывела нас на небольшой двор площадью примерно пять метров. «Ау! Таши делек!» – прокричали мы несколько раз. Откуда ни возьмись появились люди. К нам вышел мужчина лет тридцати в красной шерстяной шапке. Оказалось, что это местный лама и что зовут его Ньима Дондуп. За ним следовал молодой человек, которого мы сочли младшим ламой: на вид ему было около двадцати, и звали его Ринзин. Он знал несколько слов по-английски. Пришли также пятеро мальчишек – ученики Ньимы Дондупа. Шествие замыкал ещё один человек постарше, за пятьдесят, по имени Норбу.

На стене, под защитным карнизом, я увидел фото художника Тензина Норбу Ламы, который рисовал для фильма «Гималаи». У него в Катманду была выставка, на которую я пытался попасть, и я связывался с ним ещё до отъезда из Австралии. Я указал на фотографию и сказал: «А-а, Тензин Норбу Лама!» – и мальчики заулыбались, радуясь, что я узнал его.

Нас пригласили в главное помещение храма – небольшую, но красивую комнату, обильно убранную старой живописью и артефактами. Многие статуи были портретные, а не просто стандартные стилизованные фигуры. На полках стояли множество статуэток Будды, гротескные маски, барабаны и черные церемониальные шляпы для танцев, похожие на те, что нам показывал наш друг, лама из Намгунга.

Дети с радостью фотографировались и смотрели, что получилось. Мы оставили на алтаре денежное подношение. Увидев, какая там большая сумма, нам тут же предложили чаю – принесли фляги с настоящей часуймой. Она была отменная, и я выпил две чашки. Я попросил Ринзина сфотографировать, как мы с Гарри сидим во дворе и чаёвничаем.

Кроме того, мне удалось снять «команду» Тролунга с моим игрушечным барсиком. Когда мы уже уходили, я заметил, что у мужчины постарше, Норбу, шесть пальцев на одной руке. Когда я ему это заметил, он ничуть не смутился. Мы посмеялись и ещё пофотографировались. Гарри сначала не верил своим глазам, но я объяснил ему, что это очень распространённая аномалия, просто у нас принято удалять шестые пальцы сразу после рождения, поэтому мы редко их видим. Мы попрощались и обратно в лагерь спускались легко, быстро, без всяких затруднений в дыхании. Прибыли мы вскоре после полудня. Колин и Дункан вернулись примерно в то же время.

После, читая книгу Снеллгроува, я выяснил, что его визит в Тролунг был очень похож на наш. Его встретили в том же самом маленьком дворе. Он познакомился со старым ламой, за которым присматривала племянница. Её муж был местный художник, который расписал стены гомпы: вероятно, это был отец Тензина Норбу Ламы. Снеллгроув утверждает, что гомпа – «очевидно Ньингма-па», судя по картинам и прочим атрибутам.

Прямо перед обедом столовая палатка рухнула, пока я сидел внутри. Ветерок дул совсем лёгкий – но на сей раз палатка поломалась серьёзно. Мальчишки попытались поставить её обратно – и не преуспели. После обеда мы с Гарри и Аласдером отправились на прогулку по Тиндже, но в деревне стояла отчаянная тишина. Гарри только остановился поболтать с местными ребятишками, которым понравились его непальские детские стихи. Похоже, главной задачей у местных детей было носить воду. У верхних домов деревни пролегала труба, подававшая стабильный поток прозрачной воды. Её постоянно собирали в самые разные пластиковые или металлические вёдра, которые маленьким детям было особенно непросто носить домой.

К нам подошла женщина старше двадцати лет и, не смущаясь, указала на своё правое ухо. Там была жуткая инфекция: весь ушной канал и большая часть раковины воспалились и истекали гноем. С левым ухом была похожая ситуация: бедной женщине, должно быть, было мучительно больно. Вероятнее всего, что-то случилось с барабанной перепонкой, и ей грозила полная потеря слуха. Лечение хронической инфекции требовало длительного курса антибиотиков – но всё, что я мог сделать для неё, – это направить в лагерь, где Чандра дал ей несколько доз пенициллина и какие-то ушные капли.

Мы решили повернуть обратно, однако сначала остановились у дома, стены которого надстраивали трое мужчин, сидевшие на крыше. Для этого они использовали плоские камни, перекладывая их слоем глины. Глину брали из ямы, выкопанной рядом с домом: там ждал мужчина, а две девочки постоянно таскали ему воду из источника. Он размешивал глину водой и нагружал её в корзину, которую носила девочка постарше, лет четырнадцати. Ей приходилось тащить свою тяжёлую ношу на лямке, которую она надевала на лоб: так она доходила до лестницы, прислонённой к дому, и поднимала корзину наверх. Камни на крышу таскали мужчины. Они охотно прервались, чтобы поболтать с нами.

После дневного чая нашу палатку наводнила местная детвора. У Гарри при себе были мятные конфетки и шарики, так что началась полная чехарда. Впрочем, с ними было очень весело, и особенно им нравилось разглядывать фотографии деревни, которые мы сделали. Они узнали всех в гомпе и от души хихикали над собственными портретами.

На ужин были острые ячьи митболы, момо и персики. Необычное для большинства меню – но здесь, в Тиндже, оно пользовалось большим успехом. Филипп сидел в конце стола тихий, поглощённый своей книгой. Изредка из его конца палатки доносился взрыв хохота. Так прошло двадцать минут, а потом Филипп поднял глаза и сказал, ухмыляясь: «А знаете, местами эта книжка ничего!» И снова уткнулся в мир бондажа.

20. В Чарку

28 мая. От Тиндже (4153 метра) до Рапки (4508 метров) 17,4 километра

Выспаться мне не удалось: в четыре утра я проснулся от дыхания Чейна – Стокса и больше заснуть не сумел. Подобное сбивчивое дыхание типично для высокогорья, хотя обычно оно проходит с акклиматизацией. Вдохи доходят до крещендо, потом несколько циклов они тихие, пока не прекращаются совсем на двадцать-тридцать секунд. Затем следует неглубокий вздох-другой, а потом человек с силой втягивает в себя воздух и просыпается. Такое состояние не опасно, но определённо докучает. Надо сказать, что лекарство ацетазоламид, продающееся под названием «Диамокс», полностью устраняет это явление, но я его обычно не принимаю, предпочитая хранить про запас.

Мы покинули идиллическую Тиндже, взобравшись на высоту около тридцати метров над лагерем, и оказались в конце старой «взлётной полосы ЦРУ». На земле до сих пор виднелась разметка из треугольников и знаков в форме буквы L. Примерно на километр от нас и до Кулы долина была плоская и поросшая травой. Все, видимо, так и называли это место «полоса ЦРУ»: её построили по распоряжению ЦРУ, но так никогда и не использовали. В начале 1960-х гг. американцы финансировали и тренировали отряд в 4000 тибетцев, чьё назначение было поднимать бунты у границы. Операция «Теневой цитрус» длилась с 1961 по 1974 г. и распространялась преимущественно на Мустанг[35].

Существовали и другие «военные лагеря», и один находился близ Тиндже. В начале шестидесятых сюда отправили швейцарского инженера, чтобы тот построил простейшую взлётно-посадочную полосу. В книге «Высокие фронтиры» Кеннет Бауэр пишет, что семья, у которой инженер жил в Тиндже, отзывалась о нём так: «У него было славное радио и хороший револьвер».

Двигаясь на юг, мы стали замечать, что из Тиндже выходит стабильный поток людей с яками и пони и что они идут в ту же сторону, что и мы. Мы решили, что они либо двигаются на высокогорные пастбища, либо идут собирать кордицепс. Обернувшись, я увидел, что Филиппа окружило семейство из восьми дрог-па, да ещё вокруг были яки и десяток лошадей, – наружу торчали только голова и плечи Филиппа.

Тиндже была прекрасна на фоне горного склона. Многие путешественники через несколько километров переходили на другой берег Панзанга, а мы несколько часов шли параллельным курсом. Маршрут по другому берегу Панзанга вёл дальше на восток и доходил до перевала в Дхо-Тарап, город в Центральном Долпо и большое монастырское поселение.

На обоих берегах стояли лагерем несколько семейств кочевников, большинство – в традиционных палатках из ячьей шерсти.

Вскоре после перерыва на обед, состоявший из сухпайка, мы встретили семейство дрог-па, которые с радостью остановились поболтать с нами и позволили сфотографировать, как они доят коз. Козы были привязаны друг к другу за рога, одна смотрит в одну сторону, другая в другую. Потом ещё одна коза привязывается к предыдущей, так что в результате получается два строя животных, смотрящих друг на друга, связанные по рогам голова к голове, в каждом ряду по двадцать коз. Пожилая матриарх ходила вдоль рядов и, складываясь почти вдвое, быстро доила каждую козу. Неподалёку стоял небольшой загон из сложенных друг на друга камней, где блеяли около тридцати козлят: это была их «детская».

Вскоре долина разделилась надвое, и мы пошли по южному ответвлению, вдоль Кехейн-Кхолы.

Во второй половине дня мы долго и не спеша шли по петляющей долине, пока не добрались до лагеря на высоте 4500 метров. Погода стояла тихая и солнечная – определённо очень приятная. Палатки поставили в форме полумесяца. С одной стороны стояла столовая палатка, которую починили, отхватив от неё большой кусок, и она сделалась поменьше.

29 мая. От Рапки (4508 метров) до Чарки (4321 метр) 20,8 километра

Проснувшись, мы увидели, что за ночь выпало пять сантиметров снега, и снег продолжал падать. Наша палатка «номер десять» протекала: с обеих сторон было мокро. К счастью, спальные мешки и снаряжение не пострадали.

Завтрак в такое морозное утро был просто необходим. Впрочем, когда мы свернули лагерь, снег пошёл реже, и после часа ходьбы по берегу мы сбросили слой-другой одежды.

Мы добрались до того места, где нужно было переходить реку. Никакого моста не было. Носильщики принялись скатывать камни в воду, чтобы мы могли перейти по ним. Чандра и Эйд ушли метров на сто вниз по течению поискать брод там. Мне казалось, что я отлично вижу, как пройти. По камням я проскакал играючи и на последний перепрыгнул в зрелищном пируэте, издав торжествующий вопль. Но камень неожиданно оказался грязным и скользким – и вот я уже валяюсь на боку в холоднющей воде. Фотоаппарат мой тоже искупался. На берег я выкарабкался под громкое улюлюканье своих товарищей.

Вдруг – невероятно! – прямо перед собой я увидел дымящийся костерок из ячьего навоза. Вот это удача! Его оставили гореть трое местных охотников за кордицепсом, с которыми шли вчера. Теперь они ушли вперёд и, видимо, вчера на этом самом месте останавливались лагерем. Их-то тлеющий, дымящий, вонючий костёр я и приветствовал с радостью. Аласдер, пока шёл по камням, тоже промочил ноги, так что он присоединился ко мне у огня.

Мы пошли дальше продолжительным, стабильным маршем по долине, находясь теперь на высоте более 4700 метров: это явственно чувствовалось. Мы добрались до ложной вершины, отмеченной небольшим туром, и увидели настоящий перевал: он казался страшно далеко, около двух километров подъёма в гору.

Наконец мы добрались до Мо-Ла (5030 метров), и там было неуютно ветрено. Мы не стали там задерживаться и спустились вниз поискать укрытия.

После мы начали трёхчасовой переход в Чарку. Дорогу нам постоянно преграждали расселины, приходилось спускаться в них и потом подниматься по другую сторону. Самой деревни мы ещё не видели: она скрывалась глубоко в долине Бхарбунг-Кхолы, которая в дальнейшем течёт через Дунаи и Бхери. Наконец перед нами предстал старый, разрушающийся чортен, первый из многих. В итоге мы прошли под арочным чортеном, и перед нами предстал удивительный средневековый городок Чарка.

Снеллгроув эти последние два часа проделал в темноте, помогая спускаться изнурённому носильщику. Впервые оказавшись в этом уникальном месте, он почувствовал себя словно в древней крепости. Он провёл в Чарке несколько дней. Позже Снеллгроув напишет о ней: «Возможно, причиной тому та первая странная ночь, но для меня Чарка до сих пор не утратила своего очарования – хотя в деревне грязнее неё я ещё никогда не жил».

Входной чортен был украшен на потолке живописью, очень плохо сохранившейся. Стоял он довольно высоко, несколько сотен метров над деревней. Внизу справа возвышался большой современный монастырь, а на том берегу реки виднелись руины Бон-Сарчхен-Гомпы с несколькими палатками дрог-па, разбитыми внутри.

Пройдя ряд чортенов всевозможных возрастов и дряхлости, на дальней окраине городка мы увидели второй, более современный арочный чортен. Проходя под ним, мы с радостью увидели роспись намного лучше: девять мандал на потолке и разнообразные Будды на стенах. Но, увы, даже эти росписи уже приходили в упадок.

Мы вошли в деревню – и она правда показалась нам похожей на средневековую крепость. Некоторые строения из глины и камня походили на турели, и между ними пролегали очень узкие переулки. Мы прошли немощёными дорогами этой странной деревни и покинули её через южные ворота. Именно из них в начале фильма «Гималаи» высыпают селяне навстречу якам, которые тащат тело сына Тинле. Ещё один мост через ручей неподалёку привёл нас к группе относительно новых строений. Мы уселись на стульях перед зданием отеля «Карнали», а мальчишки в это время ставили палатки на территории отеля «Як Дхаулагири» прямо напротив. Это был не отель в западном смысле этого слова: здесь, в горах, отелями служили местные традиционные дома, в главной комнате которых можно за небольшую плату согреться, поесть и поспать на скамьях, стоящих по периметру.

Когда солнце склонилось к закату, мы отправились в главную комнату отеля «Карнали», где в печурке горел ячий навоз: запах стоял своеобразный, но не неприятный. Как всегда, в комнате было дымно.

Владелица отеля, крупная матрона, и её дочь целый день кипятили воду и варили рис и лапшу для небольшого, но стабильного потока клиентов. Дочь, которой было около двадцати, прекрасно говорила по-английски. Её звали Тсеванг Вангмо, и она получила педагогическое образование в Катманду. Она очаровательно улыбалась мне в камеру: с её разрешения я снимал, как она готовит чай из ячьего масла в большой деревянной маслобойке.

Тсеванг носила традиционную тибетскую одежду: полосатую чубу и сиреневое расшитое платье. Свои длинные волосы она заплетала в косу и украшала себя серебряными ожерельями и браслетами с коралловыми и бирюзовыми бусинами. Она рассказала, что зимой отель не работает: семейство до весны уезжает в Катманду. Её сестры живут в городе постоянно. Она хочет найти работу в государственной школе: там можно рассчитывать на хорошую и раннюю пенсию в сорок пять лет.

Палатку номер десять мы выбросили, потому что она никуда не годилась, так что у нас с Гарри теперь была новая палатка, номер пять. Она была у самых последних носильщиков, и получили мы её только к семи вечера.

Поужинали мы в восхитительно традиционной тибетской комнате в Карнали. Одна женщина попросила меня осмотреть зуб её десятилетней дочери. Вооружившись фонариком, я заглянул ребёнку в рот. В одном из зубов обнаружилось огромное дупло, однако зуб был молочный, так что скоро он и сам должен выпасть. Девочка ничего не боялась и была вполне удовлетворена парацетамолом, как и мама. Это снова напомнило мне с явственной остротой, что в Долпо нет даже базового здравоохранения. Я положил себе, когда вернусь домой, поискать организации, которые действуют в Долпо, и выяснить, можно ли как-то помочь.

Саила с мальчишками снова не подвели: ужин был отличный, мы согрелись, и я с радостью предвкушал свободный день в легендарной Чарке, который я потрачу на её исследование.

21. Чарка: день в прошлом

30 мая. День отдыха в Чарке

Мы завтракали, сидя на солнышке перед отелем «Карнали». Здесь, в защищённом от ветра месте, под ясным небом было чудесно и тепло. Колин с Дунканом опять попросили обед с собой и отправились покорять очередной хребет в окрестностях. Мы же с Аласдером считали, что нельзя упускать счастливую возможность осмотреть Чарку – этот древний городок, который мы впервые увидели в начальной сцене легендарного фильма «Гималаи». На первых кадрах вниз по холму, поднимая тучи пыли, мчатся яки: они тащат к воротам мёртвое тело сына Тинле. Из ворот высыпаются женщины и дети – поглядеть, что случилось… Вот в каком месте мы оказались. Разумеется, мы пошли осмотреть его.

У здания на краю деревни несколько человек навьючивали лошадь: та была роскошно убрана в традиционную тибетскую попону-ковёр, на уздечке красовались красные кисточки. В дорогу собирали какого-то молодого человека: сезон сбора ярцагумбу был в самом разгаре. Мы остановились сказать «таши делек» и наблюдали, как мать семейства натирает уши лошади маслом, а потом щедро намазывает его на лоб животного: это местный ритуал, благословение в добрый путь.

В сотне метров вверх по течению стирали в реке женщины. Их было около десятка, и все они старательно тёрли, топтали и колотили каждая свой предмет одежды, присев на большой светло-серый валун. Некоторые стояли по колено в холодной воде и стирали одеяла, блузы, чубы, большие ковры, лошадиные попоны и так далее.

Ещё через несколько метров на берегу возвышалась треугольная конструкция из булыжников в метр высотой, десять метров в ширину и пятнадцать в длину. Она была увешана мокрой одеждой и служила сушилкой. Ветер гулял между камнями и вздыбливал ткани. Солнце светило достаточно тепло, даже в такой холодный день, камни нагревались и помогали сушке. Я подумал, что и людям в Великобритании и Австралии понравилось бы такое естественное, эффективное и экологичное устройство. Впрочем, они наверняка начнут скучать по беленьким электрическим сушилкам с кнопочками.

Мы зашли в старую часть городка, расположенную менее чем в ста метрах от нашего лагеря. Поднявшись по земляному склону, попали в узкую боковую уличку. Это прелестное поселение было возведено из бурого камня, скреплённого жидким глиняным раствором. На большинстве дверей на перемычке была вырезанная или нарисованная на камне надпись. Мы заглядывали во дворы и приветствовали местных громким «таши делек!» В ответ они пялились на нас, как на пришельцев из другого мира.

Мы вернулись в лагерь, и Аласдер попытался купить у хозяйки местные украшения. Её дочери, прекрасно говорившей по-английски, не было дома, но красноречивых жестов и широких улыбок оказалось достаточно, чтобы передать общий смысл и начать торг. Аласдер приобрёл ожерелье из коралла и бирюзы, буквально сняв его у старушки с шеи. Она, впрочем, сообразила, что надо брать быка за рога, так что принесла ещё кое-какие предметы, завёрнутые в ткань размером с носовой платок: там оказались в основном коралловые и бирюзовые бусины.

Среди отдельных камешков нашлось несколько камней дзи. Я давно искал качественный образчик этого древнего амулета. Происхождение бусин дзи загадочно, однако хранятся они в семьях испокон веков. Тибетское слово dzi или gzi произносится «зи». Говорят, что камни приносят удачу, отгоняют зло и защищают носителя от физического вреда. Об их происхождении ходит много историй и легенд: моя любимая – представление о том, что когда-то их носили как украшения полубоги на небесах. Когда они трескались или изнашивались, их выкидывали на землю: поэтому никому ещё не удавалось найти камень дзи в идеальном состоянии. Камни эти – разновидность агата, и обычно на них выводят характерные тёмные полосы, круги или глаза. Чем больше изображено глаз, тем ценнее камень.

Альпинист Райнхольд Месснер часто носит такой камень, который купил в Тингри, Тибет, в 1981 г. Стоят они порой несколько тысяч долларов. У нашей же хозяйки я приобрёл прекрасный камешек, очевидно новодел, с тремя глазами, а в придачу две коралловые бусины. Обошлось мне всё это в десять тысяч рупий, или сто двадцать долларов. Это вообще не деньги – а покупка всегда будет напоминать мне о прекрасном, неторопливом дне в Чарке.

Аласдер хотел продолжить торг: он желал купить кусок бирюзы для близкого друга в Австралии. У нашей хозяйки-ювелирши нашлось несколько фрагментов приличного размера, и Аласдер по дешёвке купил бирюзу размером с маленькое куриное яйцо.

Корнель Жест в своей книге «Бирюзовые байки» рассказывает о типах и стоимости этого полудрагоценного камня. В тибетской культуре бирюза в большом почёте, потому что хорошо выдерживает разрушение, а также наделена «духовным» смыслом. По-тибетски «бирюза» – yӥ, а вместе со словом la («жизненная сила», «дух») получается la-yӥ, «жизненная сила бирюзы», частый мотив в сказках и легендах. Носить бирюзу – значит оберегать свою жизненную силу. Бирюза, как и люди, живёт и рано или поздно умирает. Мощность защиты зависит от качества камня: существует три основных его типа. Yӥ-trugse цвета небосвода – бледные, бело-голубые камни. Yӥ-trugkar – белые с голубым. Самыми ценными считаются yӥ-trugmar, в которых есть красные и чёрные прожилки: считается, что они зарождаются в озёрах. В прелестном камне Аласдера было много чёрных вкраплений: отличный образчик yӥ-trugmar.

После обеда мы с Аласдером и Гарри прошли около километра вверх по течению, перешли реку по мосту и спустились по другому берегу посмотреть на гомпу бон. Как и во времена Снеллгроува, от неё торчали одни руины. На территории разбили лагерь несколько семейств дрог-па. Мужчин нигде не было видно, так что мы решили, что они ушли собирать кордицепс. Мы встретили только женщин, гнавших коз в гору. По лагерю бродили две старушки. У одной на руках был ребёнок, и она вращала молитвенный барабан в обычном, буддийском направлении по часовой стрелке: значит, она не последовательница бон. Другая старушка подошла к Аласдеру и разыграла целую пантомиму, явственно имея в виду, что у неё больные суставы и плохие глаза. Но мы не могли помочь и только извинились.

Основное помещение гомпы стояло запертое. Заглянув в щель между дверными створками, мы увидели одну черноту: ни один луч света её не пронизывал. Снеллгроув пишет, что в 1956 г. в главном храме не нашлось ничего интересного. Его, впрочем, очень заинтересовал храм поменьше, где на одной стене была уникальная буддийская фреска, а на стене напротив – фреска бон. Увы, уже тогда этот маленький храм стремительно ветшал, и во время нашего визита от него уже почти ничего не осталось. Фрески едва можно было разглядеть: от них остались только рамки выцветших пастельно-красных, зелёных и синих тонов.

Снеллгроув также писал о своём визите в Долпо в 1960 г. Прибыв в Салданг и войдя в дом Ньимы Черинга, он узнал, что в регионе неспокойно. Всего два месяца назад в Чарку прискакали мародёры-кхампа, которые в то время стояли в Мустанге против китайцев. В поисках пищи они увели более сотни яков. Северные границы были закрыты, на востоке было опасно, и тогда-то, с 1960 г., жители Долпо стали уводить своих яков зимовать на юг.

Мы спустились к реке и увидели, как две девочки переходили её по мелководью, возвращаясь в главную деревню. Идти нам пришлось по колено в воде, а дно под ногами состояло из валунов. Мы вернулись в лагерь к чаю замёрзшие, зато взбодрившиеся.

Дункан и Колин тоже вернулись со своей прогулки, и, как бывало всегда, когда они уходили, мы почти не видели Сьюзен: она привычно держалась в стороне. Филипп, похоже, отлично умел отдыхать и день провёл прекрасно.

Ужинали тем вечером в дымной отельной гостиной. Идеальный день отдыха!

На следующий день нам снова пора было в путь во всё более отдалённые долины, вдоль тибетской границы.

31 мая. Из Чарки (4321 метр) до Норбулунга (4772 метра) 15 километров

Быстро позавтракав и свернув лагерь перед нашим любимым отелем в Чарке, освещённым ранним солнышком, мы отправились вдоль по течению реки, мимо длинных стен мани, по мосту, а потом – вдоль реки на юг, постепенно забираясь всё выше и выше.

День снова стоял прекрасный, и прохожих почти не попадалось.

Примерно через час мы свернули в боковую долину – и оказались у крутого обрыва, через который был перекинут подвесной мост. На той стороне нас поджидал жутковатый скалистый подъём. После недолгой передышки, закусив шоколадкой, мы преодолели подъём. Земля под ногами была ужасно ненадёжная, иногда – сплошные голые скалы, зато наверху нам открылся прекрасный вид, и мы почувствовали себя на вершине мира.

Далее тропа вела через высокогорный луг и спускалась обратно к реке. В долине она стала неровной, и теперь идти было трудно.

На берегу мы спустились на большую плоскую площадку, где и остановились пообедать. Поднялся прохладный ветерок, но это не помешало мне вздремнуть на земле, подложив под голову рюкзак. В тот день в воздухе стояла пыль, и, проснувшись, я раскашлялся и выплюнул сгусток мокроты вместе со струйкой крови. Ничего, бывает такое в высокогорном треккинге.

После обеда дорога была на удивление ровной и несложной, и вскоре долина реки расширилась и обернулась широкими альпийскими лугами. Чуть выше, на склоне на том берегу, паслись яки.

Лагерь в Норбулунге был очень живописный: мы остановились на широкой площадке, поросшей травой: то тут, то там попадались сурочьи норы. Примерно в километре от нас, на другом берегу реки, расположились несколько палаток кочевников, и козы и пони бродили вокруг.

Остаток дня, прошедшего в несложном пятнадцатикилометровом переходе, мы провели, устраиваясь на ночлег. Вечером было тихо и ясно. Прямо над горными вершинами повис серебристый молодой месяц. Рядом ясно сиял Юпитер, прямо над ним – явственно-красный Марс.

22. За Джунгбен-Ла

1 июня. От Норбулунга (4772 метра) до Нисвас-Ла (5120 метров), Джунгбен-Ла (5561 метр) и лагеря на реке (5133 метра) 13,9 километра

Полюбовавшись на прекрасный закат, я крепко заснул – вот только вскоре меня разбудили соседи-кочевники с того берега: они погнали своих лошадей прямо через наш лагерь. Видимо, пришли в гости к нашим носильщикам. Топот копыт и беспорядочный звон колокольчиков прямо над головой вырвали нас из сна.

Утром, таким же тихим и солнечным, как предыдущее, нам подали чай в постель. Мы двинулись на некрутой подъём по долине. Через полтора часа долина сильно сузилась, и приходилось лезть на её стены. До тура, обозначающего перевал Нивар (5120 метров), мы добрались без особого труда. Однако с нашей новой точки обзора мы увидели, что до Джунгбен-Ла (5561 метр) оставалось ещё два километра через просторную, открытую равнину, а прямо перед нами маячил Сандачхе-Химал. Именно в этой долине в 1900 г. Кавагути обнаружил в снегу скелеты погибших странников, у которых недоставало черепов и бедренных костей.

До настоящего подъёма мы добрались только через час: там мы выбрали, по какой тропе подниматься на перевал, находившийся в четырёх сотнях метров от нас.

Выбранная тропа быстро превратилась в нескончаемый тест на выносливость. Я делал вдох на каждый шаг и считал до ста – и так много раз, только чтобы не останавливаться.

Райнхольд Месснер так отзывается о своём одиночном восхождении на Эверест: «Каждый вздох был мне мучением, а всё же я воспринимал его как дар». На высоте всего в 5500 метров дышать было ещё не таким мучением, но поднимались мы прискорбно медленно.

Когда мы одолели две трети пути и до перевала оставалось ещё полчаса ходу, начался снег. Сначала редкий, потом всё гуще и гуще, и уже через несколько минут окружающие горы исчезли из виду. Я оделся в дождевик, но ноги всё равно мокли. Через двадцать минут мы с Эйдом добрались до вершины. Снег шёл очень густой, видимость была всего двадцать метров. Чандра, Колин и Аласдер забрались прежде нас. Эйд повесил на тур несколько молитвенных флагов – однако становилось ужасно холодно, и пора было спускаться на ту сторону, и поскорее.

Чандра провёл нас по крутому и петляющему спуску, по влажным, шатким камням. Мы спустились примерно на четыреста метров и оказались на месте следующего лагеря у реки Лханимар-Кхолы. Там сидели ведущие носильщики, сгрудившись под пластиковой плёнкой. Вскоре до места добрались и остальные носильщики.

К счастью, первой поставили нашу с Гарри палатку, номер пять. Нам очень повезло, что она не протекала: как только мы избавились от влажной одежды и снаряжения, внутри стало уютно. Самое время высушиться, скинуть тёплые леггинсы, забраться в спальный мешок и насладиться роскошью иметь надувной матрас. Эйд и Чандра, естественно, переживали за Сьюзен и Филиппа. Послали навстречу им Гопала, и вскоре все трое вернулись, замёрзшие, но невредимые: Сьюзен и Филипп отстали от нас примерно на полчаса.

Когда раскочегарили кухню, нам раздали горячий сок, а в половине четвёртого мы выпили чаю и закусили. Я наполнил свою литровую алюминиевую бутылку кипятком, получив таким образом грелку, и удалился отдыхать в тёплую палатку. Ночь обещала быть холодной. Снег перестал, и небо очистилось. Мы по-прежнему находились на высоте 5100 метров: это был самый высокогорный наш лагерь. Мне пришлось укрыться пуховиком поверх спального мешка, чтобы не замёрзнуть.

2 июня. От лагеря на реке (5133 метра) до Сангды (3770 метров) 12,1 километра

Гарри, как всегда, спал как убитый, и непривычно сухая палатка нам обоим была в радость. Проснувшись, мы увидели, что река местами замёрзла, но небо было ясное, и прямо внизу через долину виднелся остроконечный заснеженный пик Ташиканг (6386 метров). Вчера его было не видно из-за густого снега, а сегодня мы беспрепятственно любовались им.

Мы выступили в путь по ровной дороге, двигаясь по долине реки, потом преодолели небольшой бугор и через час добрались до маленького подъёма, ведущего к туру у безымянного перевала.

Вид с него захватывал дух. Мы привыкли, что пейзажи открываются постепенно, по мере того как мы поднимаемся вверх, – а здесь, у тура, глаза сразу же разбегались. И, поскольку вчера мы так и не увидели Джунгбен-Ла, мы особенно радовались этому холодному, ясному и солнечному утру.

Под нами простиралась глубоко рассечённая долина, ведущая прямо на восток, в долину Кали-Гандака, ещё более массивную. За Кали-Гандаком я видел Тхорунг-Ла, а далеко внизу лежали крохотные деревни Гхок и Сангда, куда нам и надо было попасть: до неё оставалось ещё семь часов пути.

Над другой стороной долины высились одетые льдом пики Ташиканга и Тсартсе (6343 метра), а дальше на восток тянулся массивный хребет Лумбук-Данда. В 1900 г., путешествуя по этой долине, японский монах Кавагути описал почву под ногами как «предательский склон, на котором, как мне сказали, из года в год погибают один-два паломника, погребённые под песчаной лавиной».

Чандра помог мне повесить на тур молитвенные флаги. Эти я оставил здесь в память об отце, который был буддистом, сам того не подозревая. Он умер в 1990 г., долго сражавшись с болезнью сердца. Я сфотографировал флажки в его честь и почувствовал вдруг в полной мере – и не впервые, – как же мне не хватает его, даже двадцать пять лет спустя. Ом-мани-падме-хум.

Мы начали спуск, который был настолько крутым и, казалось, бесконечным, что мурашки бегали по коже. Под ногами – сплошная неустойчивая каменистая осыпь. Тропинка сильно виляла. Снеллгроув прошёл здесь в 1954 г. и написал: «Определённо можно сказать, что спуск этот интересный. Приходится осторожно идти по обрывистой каменистой насыпи – и при этом беречь голову от утёсов, которые нависли сверху».

Через полтора часа, мало-помалу, мы спустились на площадку в несколько акров, относительно ровную и поросшую старым можжевельником. До реки Кеха-Лунгпа оставался ещё час спуска. Добравшись туда, мы уселись у новенького подвесного моста и устроили пикник. У некоторых болели колени, Эйду докучала спина.

После обеда мы взобрались на сотню метров по прямой тропе и вышли на дорогу, которую хорошо разглядели сверху, с перевала: это был длинный переход по склону, постепенно ведущий в Сангду, которая располагалась в нескольких километрах от нас, в низовье долины.

В какой-то момент мы сходили по очень крутому спуску, и один человек с поврежденным коленом начал хромать. Реку перешли легко, преодолели обычный подъём на другом берегу. К счастью, преодолев ещё километр и пройдя над водопадом, мы миновали последнее ущелье. Далее лёгкая дорога вела через холмы, и вдруг на нашем пути возник чортен – совсем не похожий на прежние, что мы встречали в Долпо. Мы попали в Южный Мустанг.

За чортеном показалась деревня Сангда. Её окружало кружево из распаханных террас, в разной стадии посадок. Казалось, что она чудом висит над огромным каньоном, раскинувшимся внизу. На одном поле, прямо под основными зданиями, мы увидели свой разбитый лагерь.

Кавагути пишет: «Сангда – деревушка, находящаяся в плену у снегов: сообщение с внешним миром доступно лишь в три летних месяца, и то приходится идти через опасные горы, которые я преодолел, чтобы добраться сюда». Снеллгроув называет это место П’а-линг и пишет о нём так: «Люди здесь говорили на тибетском наречии, очень похожем на то, что ходит в Чарке. К нам они отнеслись вполне дружелюбно. Деревня стоит на правом берегу Кеха-Лунгпы и состоит примерно из двадцати пяти домов. Также она известна под названием Сангдак (SI: Сангда), что означает “Чистая и незамутнённая”», – но на самом деле так называется заброшенная деревня, которая виднеется на том берегу. Там же, чуть выше, стоят зимние жилища, которые правильно называть «Гок», но используется также «Гун-за», то есть «зимнее место». И хотя ближе к деревне – Кагбени, жители Сандги поддерживают более прочные и социальные, и религиозные связи с ламами и долпо-па из Чарки и Тарапа.

Лагерь наш был разбит в превосходном месте, с видом на перевал, с которого мы спустились утром. Над деревней возвышались одетые в снег и лёд пики Ташиканга и его более восточного соседа Тсартсе: казалось, они прямо у нас над головой.

После ужина к нам зашли американский треккер и его друг-бенгалец. Они путешествовали по Великой гималайской тропе с востока на запад: несколько недель назад они начали свой путь от Канченджанги. Они живо расспрашивали нас, какие условия сейчас на перевалах. Они несли всё своё снаряжение на себе, а едой закупались на месте. Мы подумали, что в Долпо им придётся затянуть пояса потуже, и так и не поняли, есть ли у них вообще разрешения на треккинг.

Если сегодня мне и понравилось лезть куда-то – то только в тёплый мешок, где я и заснул, предвкушая завтрашний день – день отдыха в спокойном, умиротворённом месте.

23. Сангда

3 июня. День отдыха в Сангде

Блаженно проспав восемь часов, в шесть утра я уже проснулся и вышел из палатки, а «чай в постель» пил, любуясь захватывающими видами в ослепительном рассветном солнце.

В этот ранний час мне послышалось, что где-то бурлит вода, – и верно: работала ирригационная система, похожая на те, что мы видели в Каранге, Шимене и других местах – поток воды отводили к разным полям или к конкретному полю. Узкая делянка неподалёку, занимавшая всего восемь на двадцать метров, превратилась в озерцо, словно рисовое заливное поле. Многие местные жители уже вышли на полевые работы. На некоторых полях шла пахота: пары дзо, гибридов яка и быка, тянули стандартный деревянный Т-образный плуг.

За завтраком Эйд объявил, что сегодня последний раз пьём кофе. Новость эту встретили со стонами отчаяния – впрочем, мы отлично знали, что такое невыносимое положение продлится всего несколько дней.

Я вспомнил одну историю, которая приключилась с Джорджем Шаллером в Ше вскоре после того, как отбыл Маттиссен. Шаллер пишет, что, когда повар подавал кофе или чай, он замечал, что на вкус они были примерно одинаковые. Наконец он решил озвучить своё удивление. Повар ответил, что шерпы хотят кофе, сахиб же хочет чай – так что «половина того, половина другого, сэр».

Колин и Дункан снова попросили завернуть им обед с собой и отправились шататься по очередному хребту к югу от Ташиканга. Эйд и Гарри умылись под оросительными трубами на краю деревни, из которых текла ледяная вода. Я с удовольствием отправился бродить по окрестностям.

Как и многие посёлки в Долпо, Сангда не имеет ни электричества, ни коммуникаций. Я сидел на стуле в лагере, на открытом воздухе, и заполнял дневник, наблюдая за высокой тропой у меня перед глазами: вдруг замечу какое-то движение. Вчера мы видели целые вереницы пони и яков: люди отправлялись на сбор ярцагумбу. Теперь же всё было тихо: не видел я и нашего вчерашнего американского гостя с его приятелем.

На той стороне долины, глубоко внизу, стояла заброшенная деревня, которую Снеллгроув считал исконной «чистой и незамутнённой» Сангдой. Путешествуя в Сангду из Джомсома в 1960 г., они с Корнелем Жестом останавливались здесь, чтобы акклиматизироваться и дождаться ячьего каравана в Долпо. Увы, погода испортила их планы. Они оказались здесь ближе к концу года, в сентябре, когда местные жители уже убирали пшеницу.

Второго и третьего октября шёл непрерывный дождь, и поле, на котором путешественники разбили лагерь, затопило. Они переселились в деревенский дом: Снеллгроув занял своеобразную хозяйственную постройку – землянку. На высотах дождь превращался в снег: перевалы заблокировало. Снеллгроув и его спутники надолго застряли в деревне. Они обжили двор самого большого здания – «отеля».

Дождь со снегом не прекращался, и вскоре прошёл слух, что один из домов рухнул. И действительно, он превратился в груду развалин: обнажилась стена соседнего дома, к которому он прилегал. Не успели путешественники вернуться в лагерь, как услышали страшный грохот: стена их отеля, выходившая на двор, тоже рухнула. Деревню быстро подтапливало, и они не на шутку беспокоились, как бы она не ушла под воду. Только седьмого октября непогода стихла: путешественники невольно подозревали, что местные жители винят в бедствии их.

Когда наконец настала пора уходить, они провели последнюю ночь в Гунсе, а поскольку Снеллгроув температурил, он добирался до нового лагеря на яке, что заняло пять часов. Их всё ещё ждало восхождение на Джунгбен-Ла, который Снеллгроув называет «Кйитсе-Ла». На следующий день они попытались двинуться по глубокому снегу, но даже якам это оказалось не под силу: пришлось возвращаться в Гусу, Гхок.

После обеда мы с Гарри и Чандрой отправились в «магазин». Это был тот самый «отель», где жили Снеллгроув со спутниками: на нём по-прежнему красовалась вывеска «Гостевой дом Сангдак». Магазин располагался в углу основного помещения этого большого дома.

Выбор там был небогат: кое-какие безалкогольные напитки, печенье и пачки лапши. В углу сидела хозяйка дома с двумя детьми: малюткой-девочкой около восемнадцати месяцев от роду и трёхлетним мальчиком с очевидными признаками детского церебрального паралича. Через Чандру она объяснила нам, что девочка – её дочка, а мальчик – сын сестры (сестра её в это время работала в поле). У бедного ребёнка было сильное косоглазие, он постоянно кашлял, из носа у него текло, и он не мог стоять: он был привязан верёвкой к небольшому столбу, чтобы не упасть в огонь.

Я сказал Гарри, что у мальчика наверняка скоро разовьётся серьёзная лёгочная инфекция: бедняга долго не проживёт. Мы сошлись на том, что семейство наверняка отнесётся к этому прагматично, по-буддистски, и будет молиться о новой, более счастливой жизни для бедолаги.

Остаток дня мы провели неторопливо и лениво. Поднялся ветер, и в воздух поднялась пыль. В нашей тесной палатке стало слишком жарко, так что мы переместились в столовую палатку, где было как раз очень хорошо.

Вскоре после полудня вернулись Дункан и Колин, и последний сказал за чаем, что видел снежного барса. Это была потрясающая новость. По его словам, он увидел зверя мельком, на двести метров выше от себя, на хребте. Он рассказывал об этом так равнодушно, что я поддразнил его, поинтересовавшись: может, это был просто козёл, только пятнистый и безрогий? Он рассердился и заявил, что я просто завидую: с этим я спорить не мог, и тема была закрыта.

Мы с Гарри были солидарны: если бы нам выпал шанс хоть одним глазком увидеть скрытную пятнистую кошку, мы бы вели себя так, словно все рождества в нашей жизни наступили одновременно.

За ужином Эйд весьма мрачно напомнил нам, что путешествие ещё не закончено и что завтрашний день, скорее всего, будет самым тяжёлым.

24. К Кали-Гандаку

4 июня. От Сангды (3770 метров) до Бхима-Лходжунг-Ла (4450 метров) и Дхагарджунга (3153 метра) 17,8 километра

Мы встали в пять утра: было тихо и уже светло, завтрак съели без кофе. Местные жители уже распахивали поле неподалёку – то самое, которое вчера залило водой. Теперь там было совершенно сухо, ни одной лужи. Как всегда, использовали дзо, гибридов яка и быка, тянувших деревянный плуг. Человек впереди вёл животных, второй позади держал плуг. Две женщины с инструментами в руках, похожими на кирки, убирали с дороги камни и сгребали в сторону.

Первым делом мы поднялись на четыреста метров по крутому склону прямо над деревней. Подъём был не на шутку тяжёлый. Я смотрел под ноги, делал вдох на каждый шаг и считал шаги сотнями. Ни разу не прервавшись, я дошёл до пятисот. Наконец я оглянулся. Деревня под нами уже казалась совсем маленькой. Всё время, что мы провели в Сангде, я испытывал странное ощущение: словно парил между небом и землёй.

Узенький карниз, на котором примостилась деревня, висел над большой, глубокой впадиной, такой глубокой, что река терялась на её дне. Однако мы забрались так высоко, что уже казалось, будто мы слились с заснеженными пиками и тёмно-лазурным небом. Теперь, когда деревня терялась под ногами, мне ещё больше казалось, что я лечу. Однако никуда было не деться от необходимости смотреть под ноги, шагать дальше и считать шаги. Я дошёл до шести сотен – и как раз очутился у тура на хребте.

Оттуда на все стороны открывался захватывающий вид. Дальше дорога огибала природный амфитеатр, над которым нависли заснеженные склоны Тсартсе. Местами тропа казалась опасной: идти нужно было прямо по крутым скалам.

Поднимаясь по амфитеатру, на следующем хребте мы наткнулись на ещё один тур и за ним увидели огромную долину, которую нам предстояло пройти целиком. С каждым витком амфитеатра мы набирали высоту.

Пройдя ещё гряду-другую, у следующего тура мы остановились на обед. Мы достигли высшей точки на сегодняшний день – Бхима-Лходжунг-Ла, 4450 метров. От нашей начальной точки в Сангде мы поднялись на семьсот метров. Отсюда нам открылся ясный вид на долину Кали-Гандака и Тхорунг-Ла вдалеке.

После обеда мы спустились резко вниз и стали медленно поворачивать к югу. Этот путь привёл нас к большому чортену, от которого открылся вид на вершину Аннапурны и на округ Нилгири, обрамлённые молитвенными флагами. За Нилгири на переднем плане можно было разглядеть только Аннапурну: с этого ракурса её вершина напоминала здание Сиднейской оперы. На этот-то склон и поднялись с большим трудом Эрцог и Лашеналь в 1950 г.

Скользя по долине, взгляд останавливался на городках Муктинатх и Кагбени. Впервые за более чем три недели мы увидели асфальтированные дороги, машины и редкие грузовики – маленькие точки за много километров от нас.

Спустившись ещё ниже, мы добрались до крутого спуска в каньон. Выбирались из него на ту сторону по более пологому склону – и в итоге вышли на грунтовую дорогу. Настоящая дорога – первая за много дней! По редкостно ровной и широкой её поверхности мы поднялись в гору и преодолели около километра. И снова хребет, и снова большой чортен. У него нас поджидал Аласдер.

Может, мы наконец приближаемся к деревне? Но нет: с высоты мы увидели, что до просторных полей и строений Дхагарджунга остаётся не меньше трёх километров. «Прямо мегаполис у них там, – заметил Аласдер. – Смотрите: настоящие небоскрёбы, целых три этажа!» И действительно: самые высокие здания, что мы видели за предыдущие двести пятьдесят километров, были чортены.

Начиная с этого места ветер дул нам прямо в лицо. Это был тот самый послеполуденный шквальный ветер, каждый день дующий в долине Кали-Гандака: из-за него ограничивают рейсы в Джомсом и обратно. Глаза слезились от пыли, непрестанно летевшей нам в лицо. Так мы шли час, спускаясь по долине к деревне.

В центре её нам показали, где наш лагерь – в закрытом дворе «отеля». Мы расположились в традиционной тибетской столовой и выпили горячего лимонного соку.

Сегодня мы сделали девятичасовой переход и порядком подустали, но день всё равно получился отличный. Ближе к вечеру мы выпили чаю с печеньем, которое, правда, в дороге совсем раскрошилось.

За ужином Эйд объявил, что утром нам нужно будет выбрать один из двух возможных маршрутов в Джомсом. Старый маршрут пролегал через перевал и вёл прямо в город по крутому спуску. Новый же маршрут повёл бы нас к реке, где недавно открыли новый подвесной мост, а потом по дороге. Тут и выбирать нечего! Как сказал Гарри, «я приехал посмотреть Верхнее Долпо, а не Верхний Джомсом».

5 июня. Из Дхагарджунга в Джомсом 10,6 километра

Ночь выдалась беспокойная: лаяли собаки, кукарекал молодой петух. Однако вставать надо было рано, чтобы выйти, пока не поднялся ветер.

После завтрака мы с Гарри, Бишу, Аласдером и Эйдом отправились вниз, к реке, а Колин, Дункан, Сьюзен, Филипп и Гопал отправились выше.

Через час мы подошли к деревушке под названием Ранглинг, которая стояла как раз неподалёку от подвесного моста. На подходе к деревне мимо пронёсся мотоцикл с тремя ездоками. Тот, что сидел позади, был молодым монахом, и его красные одеяния развевались на ветру. Впервые за более чем три недели мы видели транспортное средство: рёв мотора казался нам странным и неуместным. Вскоре над головой один за другим показались самолёты: все они шли на посадку в аэропорт Джомсома.

Мост действительно был новый, подвесной конструкции, – и насчитывал в длину более сотни метров. После перехода на тот берег нам оставалось всего два часа до Джомсома по новой дороге. По ней непрерывным потоком следовали такси, битком набитые индусами-паломниками: ехали в Муктинатх, одно из наиболее почитаемых священных мест в индуизме, посвящённое Вишну.

Самый популярный паломнический маршрут для индуистов, к горе Кайлас, в последнее время стал практически недоступен из-за запретов китайского правительства, так что люди стали массово посещать Муктинатх. Поэтому на дороге и было большое движение – и, поскольку это была обычная грунтовка, её уже разворотили тяжёлые грузовики и размыло водой.

Длинная главная улица Джомсома пролегает параллельно взлётным полосам аэродрома. Мы прошлись по ней целиком, памятуя, что до конца нашего путешествия осталось всего несколько минут. Мы остановились в последнем отеле на краю города – в отеле «Дхаулагири».

Там мы с Эйдом, Аласдером и Гарри без колебаний проглотили второй завтрак – яичницу и тосты. Когда мы вселились в номера, я приготовился к обеду – то есть с наслаждением выпил пива. Уже пару недель я ждал этого момента. Потом я отправился бродить по главной – и единственной – улице и отправил электронное письмо жене Пауле.

Мы с Гарри забежали в «Немецкую пекарню» выпить кофе и съесть кусочек тёртого пирога с яблоком и шоколадом.

Вечером мы в последний раз вместе поужинали и отметили конец трека с нашими носильщиками и проводниками. Было весело, мы отблагодарили их и раздали чаевые. Они прекрасно помогали нам в пути и всегда оставались на позитиве. Мы были им очень обязаны: без их поддержи и доброжелательности никакого трека бы не получилось.

В хрониках Снеллгроува и Маттиссена масса историй об угрюмых, несговорчивых носильщиках, из-за которых случались задержки и волнения. У нас всё было совершенно иначе. Чандра со своими помощниками Бишу и Гопалом провели наш трек без сучка без задоринки.

Под занавес мы подарили им ту часть снаряжения, которая нам была больше не нужна: треккинговые палки, футболки, фляги для воды, заряженные батарейки, носки и так далее. Чандре крупно повезло: он унаследовал необъятные коричневые брюки Филиппа.

Вечер завершился последним тортом от Саилы, на котором было выведено кремом: «Хорошо то, что хорошо кончается». Мы с удовольствием запили торт пивом. Особенно я радовался, что носильщик с плохими лёгкими добрался до места живым и теперь занимается срочным самолечением, глотая ракси, местный напиток, похожий на японское саке. Не успели мы оглянуться, как вечеринка закончилась – ко всеобщему сожалению.

6 июня. Возвращение в Катманду

Вставать пришлось в половине пятого: наш рейс был через час. С вечера нам сообщили, что максимальный вес багажа снижен до пятнадцати килограммов. Это было для нас неприемлемо: мы везли с собой снаряжение на месяц. Решение, впрочем, нашлось: мы отправили часть вещей, большей частью грязную одежду, в Катманду на автобусе, которым ехали наши носильщики. Таким образом, всё ненужное доедет до нас через день.

Легко позавтракав, мы дошли до терминала пешком: он находился буквально в сотне метров. Большинство носильщиков страдали лёгким похмельем. Пока мы садились в самолёт, носильщики стояли во дворе отеля и махали нам на прощание. Рейс до Покхары занял всего полчаса – увы, снова я не увидел Дхагарджунга.

В Покхаре надо было пробыть пару часов. Аласдеру нужно было забрать какие-то вещи из отеля, так что мы с ним, Гарри и Филиппом сели в такси и поехали в город – как следует позавтракать в ресторане «Лунный танец».

Рейс в Катманду тоже был короткий, и в аэропорту нас встретил Тулси: уже скоро мы оказались в отеле «Тибет». В субботу улицы в Катманду свободные. Остаток дня мы провели, встречаясь с друзьями и покупая сувениры в Тхамеле.

В баре «У Сэма» я нашёл послание от дочери, намалёванное фломастером на стене над лестницей: «С днюхой, Билл Крозье! 2014. EBC рулит! Люблю-целую». Они с Бек благополучно добрались до базового лагеря и обратно в Катманду и не забыли оставить мне сообщение!

25. Мгновение Долпо

7 июня. Катманду

Утренний чай я пил в вестибюле «Тибета» с Йеном Уоллом и его женой Саритой. Они владели небольшим треккинговым бизнесом под названием «Оригинальные треки» и организовали все походы, что я совершал с Джо Бонингтоном к озеру Тиличо и в Бутан. Оба поживали неплохо, и я был рад поболтать с ними.

Потом мы с Гарри и Аласдером поехали на такси в Боднатх – посмотреть на тибетские ковры ручной работы из ячьей шерсти и поискать художественную галерею Тензина Норбу Ламы. Мы не спеша пообедали момо и сэндвичами на крыше ресторана «Парадиз», глядя в глаза Великой ступе.

После обеда мы без труда нашли галерею Тензина. В тот день его не было на месте, и за выставкой присматривал молодой менеджер Пхурба. Он приходился Тензину сыном и хорошо говорил по-английски. Он заинтересовался, услышав, что мы только что побывали в Долпо и видели его семейное жилище в Тиндже.

Я уже перенёс фотографии на айпад, так что показал ему снимки из Тролунг-Гомпы. Он узнал всех, кого мы там встретили, – ламу и его молодых учеников. Я спросил: «А вы знаете шестипалого человека?» «Знаю, – отвечал он. – Это я!» И показал мне свой дополнительный большой палец. Оказалось, что человек из Тролунга – его дядя и что это семейная черта.

Картины в галерее были прекрасны, прямо как муралы в фильме, но, к сожалению, мне не по карману.

Выпив вечером пива в баре «Йети», мы отправились в Тхамель, в ресторан «К-ту», на прощальный ужин. Три Амигос пришли ещё раньше нас: они снова жили в «Шанкаре», а не в «Тибете». Я отведал вкуснейшего на свете куриного шашлыка, стейка с перцем и жареных момо с яблоками – восхитительная трапеза после (относительной) походной аскезы.

Филипп держался молодцом, болтая на своём очаровательно неказистом английском. Гарри был на седьмом небе от счастья – всё никак не мог поверить, что на самом деле побывал в Долпо. То и дело раздавался раскатистый хохот Аласдера. Мы праздновали. Ни Колин, ни Сьюзен за весь вечер не вымолвили ни слова. Зато Дункан расслабился и присоединился к нашему веселью. Потом мы отправились выпить напоследок в бар «У Сэма». Колин и Сьюзен же, промямлив «пока» и быстро пожав нам руки, уехали сразу после ресторана. Дункан хотя бы попрощался как следует.

Мы с Аласдером были солидарны в том, что нам бы ещё несколько треккеров в группу: было бы веселее. Как-то в дороге я сделал такую запись в дневнике: «Три Амигос на всё имеют собственное мнение, стоят единым фронтом и всегда готовы критиковать, а альтернатив не предлагают». Гарри, который в моих глазах уже обрёл статус гуру, ответил очень прагматично: «Если бы не эти трое, нас было бы слишком мало для полноценной группы и никакого трека бы не получилось». И он был прав. По крайней мере, с этими тремя нас набралось достаточно, и те, кто хотел этого, получили своё мгновение Долпо.

Благодаря современным технологиям, я сделал новые удивительные открытия.

Я узнал, что Дэвид Снеллгроув ещё жив, хотя ему теперь за девяносто: сейчас он живёт в Италии. Я нашёл его страницу в «Фейсбуке»[36], достаточно активную: он даже лайкнул несколько моих фото из путешествия.

Нашёл я в «Фейсбуке» и Кена Бауэра и некоторое время переписывался с ним о недавних событиях. Он прислал мне ссылку на свой последний пост о Долпо, где он размышляет о проблемах, которые причиняет региону ежегодный лихорадочный сбор кордицепса.

Я пообщался со своим новым другом, ламой из Намгунга. Каждый год он ездит на зиму в Катманду и преподаёт в монастыре неподалёку от Великой ступы. Он поделился многими интересными размышлениями о последних событиях в Долпо и о том, как в регион проникает современная жизнь.

И тем не менее многое оставалось неизменным в этом затерянном уголке Гималаев.

Дэвид Снеллгроув очень хорошо это сформулировал:

«После одинокой зимовки в Долпо я понял, что так и не научился принимать как должное условия жизни, которые здесь считаются нормальными. Как можно помыслить летом, когда все дороги и перевалы открыты, что зимой сюда не доходит ни одной вести из внешнего мира? В то же время удивительно, чудесно даже было размышлять над одним простым фактом: в этом отдалённом уголке мира условия жизни не просто таковы, какими были в Долпо на протяжении тысячелетий, – они таковы, какими были по всему свету всего-навсего сто лет назад. И, пожалуй, тот, кому выпало самому хоть недолго прожить в подобных условиях, начинает лучше понимать историю человечества».

Я надеюсь, что и сам немного этому научился. Всякий раз, когда я возвращаюсь домой с Гималаев, я чувствую глубокую благодарность, что располагаю вещами, которые мы принимаем как должное в нашем западном обществе. Даже такая тривиальная вещь, как открыть кран, наполнить стакан водой и выпить, не боясь подхватить какую-нибудь болезнь, – несколько недель подряд приводит меня в восторг.

Кеннет Бауэр недвусмысленно пишет в «Высоких фронтирах», что его книга – «о переменах на отдельно взятой территории», и тщательно документирует историю Долпо, в особенности период с 1956 до 1996 г., когда он сам там побывал.

Отправляясь в собственное путешествие по Долпо, я надеялся застать там Тибет, ещё держащийся за прошлое, неизменный даже в XXI в. Я уже видел и другой Тибет, и Китай, с их быстрыми и бурными переменами.

В Бутане, где функционирует конституционная монархия, мне показалось, что я вижу альтернативное будущее Тибета, если бы не произошло оккупации. Если предположить, что молодой четырнадцатый далай-лама наладил бы связи с Западом и внедрил бы новые технологии, тогда альтернативный Тибет, не тронутый народно-освободительной армией, вполне мог бы быть современной, развивающейся нацией.

Люди в Ладакхе живут при индийской демократии, и там я своими глазами видел, как естественно современный транспорт и коммуникации могут сочетаться с традиционным монашеским сообществом. Не спорю, что ожидания мои во многом сформировались под впечатлениями от «Снежного барса» и от фильма «Гималаи», зачитанных и засмотренных, – однако я всё равно старался судить непредвзято. Я надеялся увидеть «стародавний мир», вооружённый современностью – больницами и школами. Реальность оказалась и более суровой, и более удивительной, чем я ожидал в своей эгоистичной мечте увидеть архаичное средневековое общество.

Как и все жители Гималаев, долпо-па стараются сохранить старые традиции и ценности – однако перемены неумолимы и неизбежны. Конечно, непостоянство – один из центральных концептов буддизма. Перемены, будь то резкие или медлительные, всегда принимают и приспосабливаются к ним. Вопрос только в том, как принимаются перемены, которые приносит «прогресс».

На протяжении своей истории народ Долпо не имел почти никакой власти над собственным будущим. Ныне он существует в составе Непала, демократического государства, где является национальным меньшинством, с собственными, отличными от остальных корнями и религией.

Их обычные пастбища и торговые партнёры на севере недоступны им с 1960 г. Тяжёлые условия для земледелия и суровая зима означают, что каждый год начинается настоящий исход жителей из Долпо в Катманду или более низкие долины.

Молодёжь из Долпо получает возможность учиться, жить в городе, пользоваться современными технологиями и всеми благами цивилизации. Очень немногие после этого стремятся вернуться домой, к жизни, на несколько столетий отстающей от внешнего мира.

В середине июля 2014 г., всего через месяц после моего возвращения в Австралию, я посмотрел страшное видео и прочёл статью, которые опубликовала Азиатская комиссия по правам человека (AHRC). Речь шла об инциденте, произошедшем в деревне Дхо (Дхо-Тарап) 3 июня, в тот самый день, когда мы блаженствовали в Сангде. Двое людей погибли, около пятидесяти были ранены – по всей видимости, с двумя группами местных жителей столкнулись чиновники из так называемого Комитета по управлению буферной зоной, сопровождаемые вооружёнными полицейскими из Дунаи. В деревне назрел конфликт вокруг налогов с прибыли от кордицепса. Как выяснилось, налоги возросли с тысячи до трёх тысяч непальских рупий для тех, кто приезжает в регион на сборы из других мест, и со ста пятидесяти до трёх тысяч рупий для местных жителей. Что ещё хуже, от грибников требовалось идти пешком в Дунаи, что занимало четыре дня, и платить налоги лично. Проблема была и в том, что под угрозой оказываются высокогорные луга: никаких финансовых ресурсов на их поддержку никогда не выделялось.

Второго июня у местных жителей бесцеремонно конфисковали учётные книги вместе с суммой в восемьсот тысяч рупий – настоящие проблемы власти, видимо, решать не хотели. Утром третьего июня местный комитет потребовал возвращения книг и денег. После полудня прибыла полиция, настроенная агрессивно: она тут же прибегла к насилию. Раздалось около тридцати выстрелов резиновыми пулями, нескольких местных жителей избили полицейскими дубинами. Власти обыскивали каждый дом, согнали всех мужчин в одно место, задержали местное правительство. Полицейские обыскали более тридцати домов – женщин и детей они тоже били. На следующий день за пределами деревни нашли без сознания раненого тридцатилетнего мужчину, который вскоре скончался от ран. Полиция утверждала, что он сорвался с обрыва. Также тяжело пострадал сорокасемилетний мужчина, которого срочно доставили в Катманду на вертолёте. Там он умер в больнице. Платить за лечение и за вертолёт пришлось местным. В статье также говорилось, что рейд произошёл и в Чарке, где людей тоже били, троих арестовали.

Кен Бауэр написал продолжение своих «Высоких фронтиров» – эссе, опубликованное в журнале «Тибет» под заголовком «Высокие фронтиры. Возвращение в Долпо». В нём фигурируют интервью с пятнадцатью жителями Долпо, торговцами и фермерами: их спрашивали о современном быте региона и о переменах, которые коснулись их в последние годы.

Один из подзаголовков таков: «Подъём кордицепса и новая экономика Долпо». Автор заключает, что современная торговля ярцагумбу поддерживает экономику региона: благодаря ей люди из года в год возвращаются в Долпо. Тем не менее в долгосрочной перспективе урбанизация молодёжи приведёт к тому, что грядущие поколения будут испытывать всё меньше и меньше желания возвращаться к сезонному земледелию, которым только и можно прокормиться в заброшенном регионе с отвратительными инфраструктурой и здравоохранением.

Ощущение, что в Долпо грядут неостановимые перемены, впрочем, ничуть не испортило мне впечатлений – а они поразили все мои органы чувств. Мне очень понравилось моё путешествие, я нашёл в Долпо новых друзей. И я пообещал себе, что вернусь.

Но что же снежный барс? Хорошо, что я захватил с собой плюшевую игрушку: настоящего мы, скорее всего, так и не увидели бы. Наши молодые проводники Бишу и Гопал уже десять лет мерили шагами Гималаи, и они тоже никогда не видели снежного барса.

Я решил, что последние строки о моём путешествии в Долпо посвящу Питеру Маттиссену. 5 апреля 2014 г. он умер от лейкемии – всего за месяц до того, как я отправился в Долпо. У него остались третья жена Мария, сын Люк и дочь Сара от брака с Патси, а также сын Алекс и дочь Ру от брака с Деборой.

В 1973 г. Маттиссен отправился к ламе Хрустального монастыря, который находился в отшельничестве в нависшей над обрывом гомпе в Тсакханге. Лама начал отшельничество восемь лет назад – и, поскольку был слаб здоровьем и имел больные ноги, отлично понимал, что застрял в Тсакханге и вряд ли когда-нибудь покинет его. Когда Маттиссен спросил, счастлив ли он, лама воздел руки к Хрустальной горе и ответил: «Ну конечно, я здесь счастлив! Здесь прекрасно! Особенно учитывая, что у меня нет другого выбора!» Питеру показалось, будто его «ударило прямо в грудь» это чистое, простое, почти дзенское соображение. Он шёл обратно в Ше, размышляя об этом месте и о драгоценном времени, которое ему посчастливилось там провести.

Часуйма и молитвенные флаги, Хрустальная гора и голубой баран танцует на снегу – этого вполне достаточно.

«А снежного барса-то видел?» – «Нет, не видел! Разве не прекрасно?»

2015. Долпо откладывается

26. Второй раз

Я знал с самого начала, что второе путешествие в Долпо будет кардинально отличаться от того, что я предпринял в прошлом году.

За пять недель до старта я получил электронное письмо от Роланда Хантера, главы «Горной компании». В апреле-мае аэропорт Джупхала закрывался на ремонт взлётной полосы. Это означало, что придётся лететь из Катманду в Непалгандж на индийской границе. Оттуда на маленьком одномоторном самолёте Cessna мы долетим до деревни Масинечур в нескольких часах ходьбы от Джупхала – а значит, и до Дунаи вдоль Бхери будем добираться дольше. На самом деле предложение было очень интересное.

Про Непалгандж говорили, что это скорее индийский, чем непальский город, – к тому же оттуда когда-то отправлялся в Долпо Дэвид Снеллгроув. Долина Бхери, ровная и живописная, станет отличным первым переходом в нашем треккинге.

Снеллгроуву Непалгандж не понравился. В 1956 г. ему пришлось провести там три дня, снаряжаясь в семимесячное путешествие, которое ждало его впереди. Он по-прежнему нуждался в «таких вещах, как сахар и мыло, парафин и денатурат, сковороды и кастрюли, зонт, сгущёнка и чай в пакетиках, запасы муки и риса».

Он также столкнулся с некоторыми проблемами «касаемо носильщиков» и так выразился о несовпадении в философии сахибов и «кули»: «Я предполагал, что буду хорошо платить им за то, чтобы путешествовать на моих условиях, а именно вставать лагерем, где пожелаю; они же считали, что несут на себе вещи какого-то бедолаги иностранца, который легко сорит деньгами и с радостью последует за ними, куда бы они ни пошли».

В субботу 25 апреля в Австралии отмечали день АНЗАК. В 2015 г. исполнялось сто лет с высадки австралийских и новозеландских сил в Галлиполи, и праздник был особенно торжественным.

Тот день в Брисбене был очень расслабленным, казалось, что воскресенье. Я сходил на тренировочную прогулку, выпил кофе и посидел в интернете. Надо было бы проверить снаряжение, которое я брал в Непал, поскольку до старта оставалось меньше двух недель (во всяком случае, я так считал). Около половины пятого в «Фейсбуке» возник пост Рональда Хантера, который уже находился в Непале: «В Катманду землетрясение. Я в порядке». Я тут же полез читать новости: «Землетрясение в Катманду: двое погибших».

Дальше новости приходили всё более и более тревожные. Эпицентр находился между Катманду и Покхарой, и сила толчков была 7,8 балла по шкале Рихтера.

Это было самое мощное землетрясение за последние более чем восемьдесят лет. Катманду сильно пострадал в 1934 г. от природной стихии.

В «Фейсбуке» и в «Твиттере»[37] замелькали фотографии. Шестидесятиметровая башня Бхимсена (Дхарахара) полностью рухнула. Многие посетители были внутри. Здания на площади Дурбар, некоторым из которых было по сто лет, сложились как карточные домики. Бесчисленные человеческие жертвы: их становилось всё больше и больше.

Потом сообщили, что землетрясение вызвало сход лавины на базовый лагерь Эвереста. Много погибших и еще больше пропавших без вести.

На следующий день плохих новостей стало еще больше. Число признанных погибшими всё возрастало и уже достигло нескольких тысяч – однако до отдалённых деревень до сих пор не добрались, и с ними не было никакой связи.

Один за другим друзья отмечались онлайн, что не пострадали. Тулси устроился по-походному в собственном дворе. Йен Уолл с женой Саритой были невредимы, но пропала Саритина двоюродная бабушка. (Её деревня была разрушена, и никто не знал, где она: родственники боялись худшего. Но через три недели она объявилась в Катманду: она дошла до соседней долины в одних тапочках и добралась до столицы на попутном скутере.) Когда прошёл первый шок, Йен написал в «Фейсбуке», каково было в то время находиться в Катманду:

«Неслабо тряхнуло. Город пострадал сильно, наш дом хоть стоит, но везде стекло битое и всё такое. Исторические здания – все того, и по крайней мере одна дорога. Вот опять трясёт… Не знаю, когда обратно в дом можно будет вернуться».

Через некоторое время он написал ещё:

«Мы все в порядке, дом стоит. Самих только ещё потряхивает… Была пара больших толчков, но меньше, чем основной. Сейчас темнеет. Спим во дворе! К сожалению, много погибших в городе, аэропорт закрыт, все подавлены, оно и понятно. Вертолёты летают. Больницы переполнены. Правительство объявило режим чрезвычайной ситуации, просят иностранной поддержки. Площадь Дурбар буквально в лепёшку: храмы, исторические здания. Рухнул большой старый минарет в центре, рядом с парком Ратна. Была суббота, там внутри, по данным, находилось ок. 400 человек, почти все погибли. Передают – самое сильное землетрясение в истории региона, главный толчок длился, по-моему, несколько минут. Единственное, как могу описать, – это как если ты в надувном замке, а с тобой стадо слонов, и все несутся на тебя по водяному матрасу. Буквально сбивает с ног. Во дворе стоять было невозможно. В базовом лагере большая лавина с Пумори. Подробностей не знаю, но вроде в лагере 2 тоже лавина, идёт на долину Молчания».

Эйд Саммерс в это время находился на западе Долпо и ничего не знал о землетрясении – однако его родные в Уэльсе услышали по телевизору, что Эйд пропал. Через некоторое время ему удалось дать им знать, что он не пострадал и что в данный момент едет в Катманду из Джомсома на автобусе.

Утром в понедельник пришло электронное письмо от Роланда из Катманду:

«Всем привет. Вы уже все, наверное, знаете, что вчера в Непале было сильное землетрясение: пострадало множество зданий, по всей стране сообщают о человеческих жертвах. К счастью, все группы ГК («Горной компании») в безопасности и об их местоположении известно.

В данный момент ещё рано говорить, сможем ли мы провести наш треккинг по Верхнему Долпо, как планировалось, поэтому ждите следующего письма, через пару дней, когда будет больше информации.

Я снова свяжусь с вами и сообщу, что решили. Безусловно, необходимо посоветоваться с властями, может, нам и вообще не разрешат идти. Также нужно учесть этический вопрос, правильно ли ехать в Непал во время стихийного бедствия, который просит помощи зарубежных государств.

Кстати, я тут сегодня говорил с Эйдом [лидером треккинга в Долпо], и он в порядке, едет из Джомсома в Катманду. Я проясню ситуацию и, когда буду больше про неё понимать, снова напишу и всё расскажу, получится у нас в этом году Верхнее Долпо или не получится».

Разумеется, в итоге треккинг отменили. Большинство государств выпустили предупреждения о нежелательности поездок в Непал. Но у меня уже были билеты на самолёты, и я взял целый месяц отпуска от своей врачебной практики. Я твёрдо решил, что всё равно полечу, – быть может, я хотя бы смогу чем-то помочь! Если не как врач – то буду палатки ставить, укрытия строить, еду разносить.

* * *

Утром 7 мая мой борт «Таиландских авиалиний» достиг долины Катманду. Стояла облачность, и гор не было видно. Глядя в иллюминатор, я заметил первые следы разрушений: кирпичные трубы, обычно высокие, видные издалека, исчезли. Во время посадки я без всякого удивления подумал, что здание аэропорта похоже на декорацию из фильма про войну. Взлетали и садились массивные грузовые самолёты, десятки вертолётов; повсюду лежали груды оборудования.

По дороге в отель, расположенный в Тхамеле, то тут, то там мне попадались сцены разрушения. Стены многих домов рухнули. Входная арка одного из старых дворцов обвалилась. Вдоль по улицам там, где раньше стояли дома, теперь зияли проплешины. Некоторые дороги перегородили, и везде, где только хватало места, раскинулись палаточные городки, с ярко-синими и оранжевыми навесами.

В тот же день в кафе «Нортфилд» я встретился со старыми друзьями. У всех была своя история: где они были, что делали, когда город тряхнуло землетрясением в 7,8 балла.

Большинства тогда не было в Катманду – и, вернувшись, они своим глазам не верили. Эйд присоединился к нам около трёх часов дня: я был страшно счастлив видеть его.

Вскоре подоспел и Роланд. Эйд удивил меня, сообщив, что, оказывается, в Катманду находится и мой старый «амиго» Филипп, – и действительно, вскоре появился и он. Ему я тоже был ужасно рад. Во время землетрясения он был на треккинге по массиву Дхаулагири, и единственный тревожный признак, который он заметил, – далёкая лавина на склоне главной горы.

Вечером мы все снова собрались в баре «У Сэма». У Эйда завтра был самолёт. К нам присоединились ещё несколько человек, в том числе Роланд с невестой Хелен. Эми, приятная американка, уже несколько лет прожила в Катманду. Она прямо сказала, что большинству сейчас не по себе – люди травмированы катастрофой, мучаются бессонницей. Землю до сих пор сотрясают остаточные толчки, и люди каждый раз приходят в ужас, бросая свои дела.

Мы все согласились, что по крайней мере землетрясение произошло не в самый худший момент. Суббота – день отдыха в Непале, дети не учатся, офисные здания пустуют. Случись землетрясение в любой другой день недели, число жертв было бы на порядки выше: тысячи школьников и офисных работников погибли бы под обломками зданий.

Следующим утром я решил обойти город, чтобы увидеть разрушения своими глазами. Ступив на площадь Дурбар, я замер, потрясённый. Почти все деревянные и каменные храмы рухнули. Те, что остались, пошли неимоверными трещинами и едва ли подлежали ремонту. Обломки уже начали убирать, кирпичи высились грудами.

Тут же рядом торговцы раскладывали на земле фрукты и овощи: жизнь продолжалась. Вдалеке на холме на той стороне долины я увидел Сваямбунатх, «Обезьяний храм». Ему явственно недоставало южной башни: она обрушилась.

Я вернулся на верх Тхамеля к «чану» – большому роднику, обложенному кирпичом, где люди стирали бельё. Эта «прачечная» располагалалась прямо на задворках отеля «Малла». Теперь всё было завалено обломками: отель обрушился прямо в родник. Семнадцать человек погибли на этом месте. Я был в ужасе.

На такси я доехал до Боднатха, повидать друга из долповского монастыря Намгунг – ламу по имени Долпо Манива Ринпоче (Дунгсе Огьен Гьялцен). Вместе мы отправились на прогулку вокруг гигантской ступы. Все молитвенные флаги сняли, большая золотая композиция над глазами Будды пошла трещинами. С основной полусферы ступы обвалилось много штукатурки.

Вернувшись в Тхамель, я увидел несколько групп спасателей, одетых в чистую, яркую форму. Многие были из Департамента чрезвычайных ситуаций Лос-Анджелеса; рядом были специалисты спасательных отрядов из Японии и Европы. Они все покупали сувениры перед отъездом, поскольку основная спасательная операция закончилась.

Вечером я с удовольствием встретился в кафе «Нортфилд» с Йеном Уоллом, который прожил в Катманду уже пятнадцать лет. Он приветствовал меня так: «Ну чего, Крозье. Ты-то здесь что забыл?» Я рассказал про отпуск, про билеты и объяснил, что хочу помочь.

Он описал мне ситуацию. Его жена, непалка Сарита, работающая медсестрой, не пострадала. Однако её мать во время землетрясения была в гостях у родных в деревне Гумпатханг в районе Синдхупалчок, к северо-востоку от Катманду, и несколько дней от неё ничего не было слышно. Она сумела выбраться, доехав до города сначала на мотоцикле, а потом на автобусе. Деревню её фактически стёрло с лица земли, а Гумпатханг – отдалённое место недалеко от тибетской границы, и помощь дойдёт туда нескоро. Йен уже твёрдо решил, что поедет туда на джипе и привезёт рис, брезент, спальные мешки и палатки.

Я предложил поехать с ним в качестве медика. С нами собиралась Саритина сестра Гита, двадцатилетняя студентка: она будет нам переводчицей и медсестрой. Ехать было четыре часа, а потом ещё шесть часов идти пешком – но мы были готовы к тому, что путь займёт больше времени.

27. Синдхупалчок

12 мая, вторник

Утром 12 мая мы выехали из Катманду. В машине со мной были Йен, сестра Сариты Гита и их три дяди, приехавшие из Гумпатханга. Мы двигались по долине Катманду: проехали сильно пострадавший Бхактапур и осыпавшиеся кирпичные трубы, а потом свернули на север, на шоссе Аранико, и двинулись в сторону тибетской границы.

Я подумал, что крепкие очертания долины Катманду, вероятно, защитили здания от худшего: на высотах я видел меньше разрушений. Шоссе вело вниз к городу Долалгхату, где широкая и мелкая река Индравати сливается с более бурной и быстрой Сун-Коси.

Нам было известно, что сразу за Бхарибисе главная дорога закрыта, и не доезжая до этого места мы свернули на северо-запад, в долину Бхоте-Коси.

Едва мы попали в широкую долину, как стало ясно, что разрушения здесь намного более обширные, чем мы думали. В маленьких деревнях дома обычно строят из камня на глиняном растворе, закрывая такую конструкцию крышей. Во время землетрясения всё это рухнуло. По ярким брезентовым навесам можно было догадаться, где ютятся жители разрушенных домов. Уход за скотиной и работу в поле никто не отменял, и деваться было некуда.

Проезжая деревню Джалбире, мы увидели, как разгружают грузовик, раздавая нетерпеливым жителям картошку из мешков. Полицейские сказали, что дальше джипу ехать нельзя, но у местного фермера был грузовик, и мы попросили его помочь. Конечно, за приличное вознаграждение он согласился повезти нас дальше. Мы перенесли груз в кузов и сами расположились там же.

Дорога шла по камню и глине и была очень узкая: едва могла пройти одна машина. Ехали медленно, сильно качало, всё время останавливались. По дороге мы взяли с собой пару из Гумпатханга, которая шла по обочине. У женщины-тамангки была сломана рука, и она носила полный гипс. Пока мы её не подобрали, она намеревалась восемь часов идти до того, что осталось от её родной деревни. Морщась от боли, она легла на мешки с рисом, и весь следующий час её немилосердно болтало.

Нам часто встречались жители Гумпатханга, которые шли в обратном направлении в надежде отыскать хоть какие-то продукты. Увидев в грузовике дядей Гиты, все улыбались и махали нам. Иногда мы останавливались побеседовать, узнать, что происходит в верховьях долины. Выяснилось, что ещё немного – и дороги нет.

Незадолго до полудня мы остановились: впереди была сплошная вязкая глина, и водитель отказывался ехать дальше. Настала пора идти пешком. По дороге двигалось немало деревенских жителей, и они с радостью взялись нести на себе брезент и мешки с рисом, которые предназначались им. Менее чем за двадцать минут мы распределили груз поровну между собой и ними и продолжили путь в гору.

Через несколько сотен метров показалась широкая, мелкая река, которую мы без труда перешли. На берегу было что-то вроде места встречи местных жителей, которые обсуждали там свои дела и умывались в реке. К этому часу стало очень жарко и влажно, так что мы шли медленно и у меня было время понаблюдать. На той стороне узкой долины зеленели на террасах молодой картофель и кукуруза – однако все до единого дома обратились в груду развалин. Люди теперь жили под оранжевым брезентом. Тропа бежала по долине, повторяя её изгибы, и постепенно вела нас вверх. Ни одного целого дома нам не встретилось, ни одного магазина – только люди, выглядывая из свежих руин, по-прежнему улыбались нам и говорили «намасте!» нам вслед.

Вскоре нам повстречалась открытая площадка, на которую сбросили с вертолёта мешки с рисом. Там собрались более сотни местных жителей: полиция раздавала по мешку на каждую семью, сверяясь со списком. Никаких волнений. Не впервые я подумал, как строго здесь соблюдается общественный порядок. С Гаити приходили совсем другие истории – да и из Нового Орлеана после урагана «Катрина».

Жара стояла страшная, и я остановился у родника, бившего из трубы, чтобы наполнить фляги для воды. Йен и Гита ушли вперёд. Я бросил в бутылки очистительные таблетки и поплёлся их догонять. Дело шло к часу дня. Через несколько минут, завернув за угол, я увидел единственную улицу разрушенной деревни Каттике. Похоже, здесь толчки были страшные. Здания по обе стороны улицы пошли трещинами и покосились: жить в них было уже невозможно.

Я вынул фотоаппарат, чтобы запечатлеть это новое душераздирающее зрелище. Нажал на затвор. И вдруг мир перевернулся.

Гравитация выкинула странный, дикий кульбит. Раздался взрыв без звука.

Меня ли качало – или землю под ногами? В десяти метрах от меня рухнули какие-то стены. Потом вдруг включился звук – и пыльный воздух разорвался криками. Отовсюду падали булыжники, здоровенные, как мешки с рисом.

Через долину над рекой обрушился большой оползень. Улицу накрыло огромное облако пыли – а люди всё кричали и кричали. Где-то в этом водовороте – Йен и Гита. Бросив рюкзак, я ринулся бегом по улице. Откуда-то возникали люди: они кашляли, отряхиваясь от пыли.

Большинство застыли на месте как вкопанные: я кожей чувствовал их страх.

Тут я увидел Йена. Он стоял прямо у рухнувшего здания: я видел, что он шевелится – стирает пыль с рук и лица.

– Ты цел? – спросил я.

– Да. Цел, – едва выговорил он в приступе кашля. Гиту мы тоже нашли, потрясённую, но живую.

Я заглянул в ближайший дом – вернее, в то, что от него осталось.

– Есть здесь кто? – крикнул я, но не получил ответа.

Я прошёл по всем домам, от двери к двери, окликая людей, но никто меня не услышал.

Тут из облака пыли возник отряд военных: бегом они спускались с холма, неся с собой кирки и лопаты, и вместе с ними прибыли французы-парамедики. Военный лагерь находился чуть выше по склону. Несколько минут мы ещё обыскивали дома. Кто-то отправился выше по склону на крик о помощи. Ещё кто-то упомянул травму головы. Я сам видел только порезы и небольшие ушибы.

Вдруг кто-то закричал: «Всем бежать на террасы!»

– Билл! Билл! – услышал я Йена, поднявшись в гору уже метров на тридцать. – Сюда, скорее! Уходи с улицы!

Значит, приближались повторные толчки.

На узких распаханных террасах над Каттике собралась вся деревня. Долго ждать не пришлось. Через двадцать минут после первого пришёл второй, очень сильный толчок. Люди попадали на колени. В воздухе стояли крики, вой, первобытный ужас. Люди хватались друг за друга. Казалось, нигде было не скрыться от беды.

За первыми толчками пришли новые…

Впоследствии я нашёл официальные данные, которые описывали случившееся так:

«12 мая 2015 г. в 12:50 по местному времени (07:05 UTC) в Непале, в 18 км (11 милях) к юго-востоку от деревни Кодари, произошло масштабное землетрясение магнитудой в 7,3 балла по шкале Рихтера.

Эпицентр находился на границе непальских регионов Долакха и Синдхупалчок. Это землетрясение произошло на том же геологическом разломе, что и более мощное землетрясение магнитудой в 7,8 балла 25 апреля, однако было сосредоточено восточнее первого.

Таким образом, оно признано повторным толчком землетрясения 25 апреля. Толчки образовались на глубине 18,5 километра (11,5 мили). Эффект чувствовался в северных областях Индии, в том числе в штатах Бихар, Уттар-Прадеш и Западная Бенгалия.

Толчки чувствовались в Ченнаи на расстоянии около 2400 километров от эпицентра».

И мы были в самом эпицентре. Толчки, пришедшие за первый час, потом оценили в 6,4, 6,2 и 5,8 балла.

А душный, безветренный день всё так же стоял в Каттике. Людям нужно было что-то пить и есть. Медленно толпа рассосалась, и жители двинулись к брезентовым навесам, которые уже установили на террасах после первого большого толчка.

Гита куда-то пропала, а потом вдруг объявилась с бутылкой пива в каждой руке – для меня и для Йена. Это показалось нам настоящим современным чудом – и очень своевременным.

У матери Сариты и Гиты была сестра, которая несколько лет назад переехала из Гумпатханга в Каттике и открыла здесь гостевой дом. Это ей принадлежало величественное розовое строение, остатки которого виднелись прямо перед нами на главной улице. Дом было уже не починить. «Тётушка», как её называли, теперь жила под брезентовым навесом, где установила печь и старалась, как могла, продолжать своё дело. Она знала, что мы где-то здесь, и послала нам напитки. Редкое пиво принесло мне большее наслаждение.

Мы с Йеном поставили палатку – новенькую, азиатского стиля, вмещающую десять человек. В ней поселились Йен, я, Гита и некоторые её родственники, которые были не против тесноты. Когда начали сгущаться сумерки, нас позвали вниз, к Тётушкиному навесу.

Над долиной возвышался заснеженный пик, верхушка которого терялась в облаках. В последних лучах солнца снег отливал нежно-розовым. Это была Пхуби-Чьячу высотой 6637 метров, стоящая на тибетской границе. Её вечная, неизменная красота напомнила мне, как мало значат все наши человеческие страдания – мы с друзьями живы и в безопасности.

После шести часов вечера мы спустились к «хижинам» – временным укрытиям, где расположились местные. Жили, готовили, спали – всё под синими и оранжевыми навесами, растянутыми на наспех сколоченных деревянных рамах. Тётушка угостила нас ещё пивом и накормила отличным ужином: карри, рисом, далом и варёной картошкой.

Картошки была целая тарелка, и к ней прилагалось блюдце с солью и перцем чили. Мне она показалась настоящей амброзией вдобавок к нектару-пиву – только Тётушка не могла поверить, что я ем картошку «грязной», в мундире, и норовила отобрать у меня тарелку, чтобы почистить её. Смеясь, я попросил Гиту передать ей, что кожура – это самое вкусное.

Во время ужина раздался ещё один небольшой толчок. Люди тут же прекратили жевать и притихли. Сидели молча, ждали затаив дыхание. Прошла минута – и всё вернулось на круги своя.

Настала пора идти наверх, к себе в палатку: устраиваться на ночь и заполнять дневник.

День выдался длинный и сложный.

Я заснул быстро и крепко, и только ранним утром меня пару раз будили слабые толчки, напоминая о том, какая хрупкая человеческая жизнь.

13 мая, среда

Я проснулся с рассветом и в семь утра покинул палатку. Я хорошо понимал, что сегодня мы никуда не уходим. Выпив воды, я позавтракал шоколадкой.

Я решил пройтись вниз по разрушенной улице и сделать несколько фотографий.

Спустился по террасам, где местные жители под защитой навесов готовили завтрак и пересчитывали свои пожитки. Лица у большинства были встревоженные, но те, кому я говорил «намасте», отвечали мне улыбкой. Одна очень славная тамангская молодая женщина шла от общественного резервуара с водой и несла на руках ребёнка; на лице у неё застыл ужас. Видно было, что она всё плачет и плачет, не в силах успокоиться.

Главная улица Каттике, по обе стороны застроенная домами, насчитывала метров двести в длину. Ни одного целого здания на ней не осталось. Многие дома попросту рухнули, у других стены покосились под странным углом. Улицу повсеместно преграждали завалы.

Я осторожно карабкался по ломаному камню и доскам. В какой-то момент я наткнулся на маленькую девочку: она сидела посреди развороченной дороги у ванны, полной грязной воды, и мыла в ней семейные кастрюли и другие кухонные принадлежности. Она даже не взглянула на меня, когда я проходил мимо.

Один из дядей Сариты и Гиты ещё вчера днём ушёл прямиком в Гумпатханг. В Каттике он вернулся ближе к полудню – странным образом одетый в элегантный европейский костюм-тройку. Он передал, что дорога в Гумпатханг очень опасна из-за оползней, а на руинах осталось мало людей: большинство ещё вчера ушли вниз по долине за рисом. Теперь двое дядей с жёнами тоже собирались в Гумпатханг, но брались нести только маты и спальные мешки: остальное было слишком тяжело.

Мы рано пообедали рисом с картошкой, усевшись под Тётушкиным навесом, и запили обед горьким, но освежающим чангом – традиционным гималайским домашним пивом, которое варят из ячменя, риса или проса. На небольшой ровной площадке чуть ниже Тётушкиного навеса сгрудились восемь-девять девочек: у них был кассетный магнитофон на батарейках, и повсюду разносилась громкая непальская музыка. Эти девочки, которым было от семи до двенадцати лет, ничем не отличались от своих ровесниц по всему миру. Одни казались заводилами, другие воображулями, третьи тихонями. И все они наслаждались музыкой, пока одна из заводил, под всеобщие возгласы негодования, не переключала на следующую песню. И снова все как одна принимались крутиться, и вертеться, и хихикать под новую мелодию.

Какой-то деревенский мудрец распустил слух, что с часу до двух дня нас ожидает ещё одно землетрясение. Вскоре после полудня вся деревня хлынула обратно на террасы, туда, где стояла наша палатка. Большинство укрылись в тени деревьев: день стоял такой же знойный, как вчера. Утром земля и правда немного дрожала. Ни в два часа, ни в три, ни в четыре землетрясения не случилось. Люди разошлись, молча согласившись, что лучше перестраховаться.

Днём к нам присоединился кузен Гиты и Сариты по имени Дордже. Он несколько дней пробыл в Гумпатханге вместе с тайским фотографом Понгом. На следующее утро они собирались уезжать из Каттике на машине и звали нас с собой. Вечером, когда мы уже насладились картошкой под навесом у Тётушки, Понг сообщил нам, что сначала придётся идти пешком: а поскольку дорога займёт шесть часов, ложиться надо рано.

14 мая, четверг

В пять утра нас разбудила Тётушка, сообщив, что у неё под навесом поспел чай. Я привычно собрал вещи и отправился выпить сладко-пряного чаю с молоком. Утро было славное – впрочем, в шесть часов, когда мы выступили, солнце ещё не взошло.

В наш отряд входили Йен, Гита, её кузен Дордже, Понг и трое родственников семейства Ламы. Несколько местных жителей помогали нам нести снаряжение. Первые пару часов за нами бежала премилая чёрно-белая собачка, но вскоре она проголодалась и вернулась в деревню искать объедки. Дорога была неплохая, разве что немного крутая.

Вскоре нам стало ясно, что окрестности сильно пострадали при втором землетрясении: повсюду виднелись следы оползней, и дорогу преграждали огромные валуны, которых два дня назад не было. Двигаться можно было только пешком. В некоторых местах глинистую тропу пересекали трещины шириной в полметра.

Мы остановились на задворках деревни Джалбире, где двенадцатого числа нас подобрал грузовик. Теперь туда на машине было не доехать. Деревня стояла в руинах, главная улица – завалена обломками. Сразу за Джалбире нам пришлось карабкаться по крутому стометровому склону: иначе было не обойти огромный оползень, разворотивший дорогу.

На вершине склона стояла деревня примерно на пятнадцать домов, от которых почти ничего не осталось. На окраине деревни стояла разрушенная школа: оба её здания страшно пострадали, одно сложилось как карточный домик. Ещё один пример того, насколько хуже всё могло бы быть, случись первое землетрясение в любой другой день, а не в субботу. Если бы школа работала, дети бы погибли.

Мы прошли ещё несколько километров. Мы с Йеном переговаривались. Было до невозможности жарко, но мы все старались пить достаточно воды. Одолев шесть километров, мы прибыли в деревню под названием Наубизе, где Дордже организовал нам места в пикапе, который шёл в Катманду, за 20 000 непальских рупий. Настоящее вымогательство – но мы и тому были рады.

Обратно мы ехали другим путём: из главной долины поднялись к региональному центру Чаутара, а потом спустились к Долалгхату. Мы проехали не один десяток деревень, все – безнадёжно разрушенные. Повсюду сновали люди – спасали, что могли.

Через три часа поездки мы остановились на обед, который состоял из пива и двух варёных яиц: эти продукты казались мне наиболее безопасными. Мы разговорились с двумя сотрудниками гуманитарной миссии, немцем и хорватом, которые оба были инженерами. Их организация планировала работать в Непале последующие два года, чтобы помочь справиться с последствиями землетрясения.

И вот наконец мы прибыли в Катманду.

Похоже, второе землетрясение, не такое концентрированное, оставило на городе новые следы разрушений. Меня высадили на краю Тхамеля, я завернул за угол и добрался до своего пристанища – отеля «Бэкьярд». Вышел в интернет.

Оказалось, землетрясение оценили в 7,3 балла. Я и не ожидал, что новости будут такими громкими: они мгновенно разнеслись по всему миру. Естественно, многие друзья и знакомые не находили себе места: с нами не было никакой связи, и вот уже три дня они ничего не знали о нашей судьбе.

Впрочем, по дороге из Наубизе телефон Йена поймал связь, и он позвонил Сарите. У неё был доступ в интернет, и Джо Бонингтон в Сиднее позвонил моей жене Пауле – передал, что мы не пострадали. Я потом и сам поговорил с ней и успокоил её: ей уже начало казаться, будто землетрясение произошло потому, что мы как раз недавно составили завещания. «Так и знала, что обязательно что-нибудь случится», – сказала она мне, не вполне шутя.

Я с наслаждением принял душ и запостил несколько фото в «Фейсбук». На мой пост пришло целое цунами комментариев от друзей и родных. В Тхамеле было на удивление тихо. Я пошёл поесть в «Роадхаус», но у них было закрыто, как и в «Огонь и лёд».

По Тхамелю ходил отряд американских врачей и медсестёр – их было около двадцати человек, и все в операционных робах: меня такое отсутствие профессионализма страшно возмутило. Я едва удержался, чтобы что-нибудь им не сказать. В итоге я оказался в нашей обычной тихой гавани – «Нортфилде» и съел отличный непальский тхали, запив его пивом «Эверест».

Однако надо было уже думать, куда ехать помогать теперь. Столько ещё надо было сделать: на сердце у меня был камень.

28. Из Катманду в Рамечхап

15 мая, пятница

В Тхамеле по-прежнему стояла тишина: большинство заведений были закрыты. Сотрудники ресторанов и сувенирных лавок уезжали из города обратно к себе в деревню, помочь друзьям и родным: туристов всё равно не было. В центре Катманду почти ничего не напоминало о том, какое там обычно бывает столпотворение.

Мне всё-таки удалось купить новые светофильтр и линзу для фотоаппарата: старые дали трещину в Каттике. Книжный магазин «Пилигримы» работал, и я с удовольствием прошёлся по книжным полкам, поболтал с владельцами и, как всегда, купил несколько книг.

Ближе к вечеру я снова зашёл в «Нортфилд» – встретиться с Йеном и Саритой. Вскоре к нам присоединилась ещё одна пара, их друзья, которые представились Шаном и Бобом.

Только через несколько минут до меня дошло, что это Шан Притчард-Джонс и Боб Гиббонс, авторы путеводителя по Долпо, который мне так пригодился в прошлом году. Я сказал им, что книга их мне очень нравится, и мы славно поболтали о Долпо и недавних приключениях.

На следующий день мы с Йеном собирались уезжать, так что вскоре я отправился в отель собирать рюкзак. После восьми сходил в местечко «У Сэма», где было необычно тихо, и выпил пару бутылок пива «Эверест». Хорошо было сидеть одному, пить пиво мелкими глотками, думать, не торопя время.

16 мая, суббота

Ещё не было семи утра, когда я на такси приехал к Йену. Мы собирались везти гуманитарную помощь в деревню, где жил отец Сариты, Мегхе, расположенную в районе Рамечхап к западу от Катманду. Никакого грузовика нам не подогнали: он так задерживался, что сегодня мы бы уже не уехали. Тогда мы перешли к плану «Б» – вертолёт. Поступило «надёжное подтверждение», что дороги в нашем направлении всё равно перекрыты.

Готовясь к полёту, мы упаковали и взвесили все продукты и снаряжение: тридцать мешков с рисом, каждый по двадцать килограммов, брезент, спальные коврики, спальные мешки и палатка.

Перехватив что-то на обед, мы с Йеном поехали в город. Припарковались на территории отеля «Малла» и стали искать одного из наших носильщиков, у которого рухнул дом. Йен хорошо знал его и прослышал, что он с женой и двумя маленькими детьми ночуют в павильоне какой-то статуи в парке у «Маллы». Там мы их и нашли: они лежали на холодном мраморе на одном только одеяле. У многих были навесы или палатки – а у этой семьи не было ничего. Конечно, они остались довольны брезентом и спальными мешками, которые дали им мы с Йеном. Так они хотя бы смогут переехать к остальным на парковый газон.

Оттуда мы отправились в офис MAF (Mission Aviation Fellowship), благотворительной авиакомпании. Это христианская организация, которая субсидирует перелёты и спасательные работы в труднодоступных регионах. Нас встретили очень тепло. Мы переговорили с сотрудницей-американкой, которая объяснила нам условия. Компания оплачивает 70, 80 или 90 % стоимости перелёта, начиная с 1800 долларов. Получалось, что три часа до Мегхре обойдутся в 5400 долларов, 10 % от этой суммы – 540 долларов.

Вертолётов нам требовалось три, так что стоимость возрастала до 1600 долларов. Однако начальник отдела, прижимистый, упрямый швейцарец, четырнадцать лет отслуживший в Афганистане, отрезал: «Нет. Не пойдёт». Дело в том, что Йен представлял частную компанию, а не общественную организацию и не благотворительность. Поэтому мы переключились на план «В» и отправились обратно к дому Йена.

В двадцать минут пятого, как раз когда мы пили кофе, весь дом заходил ходуном: новое землетрясение. На улицу из домов с криками высыпали соседи. Сбежал вниз по лестнице Саритин сын Бабу и пулей вылетел наружу, за ним – две собаки. Землетрясение длилось всего несколько секунд. Мы с Йеном в это время были на третьем этаже, так что делать нам было больше нечего: мы прервали беседу и стали ждать, когда толчки закончатся и можно будет вернуться к кофе.

«Папа» – Саритин отец – передал нам, что грузовик приедет к утру и что нашёлся альтернативный маршрут в Рамечхап. Значит, я оставался ночевать у Йена: мы выпили пива, Сарита приготовила вкуснейший ужин. За едой мы обсуждали мой отпуск. Я сказал, что после Мегхре хочу отметить день рождения в Лумбини, на родине Будды. Потом я бы на неделю поехал в Тибет. Сарита пообещала это устроить. Ужин был превосходный: домашний карри с говядиной, сааг и дхал. Спал я вполне комфортно, на полу в гостиной.

17 мая, воскресенье

На удивление грузовик приехал рано. Я встал в шесть утра – и увидел, что его уже загрузили наполовину. Я спустился помочь, и к четверти восьмого мы уже были в дороге, на сей раз направляясь на восток, в район Рамечхап. У Папы в Мегхре был свой участок земли, и от землетрясения пострадали многие его родичи. Он был очень рад нашей помощи. К сожалению, он ни слова не знал по-английски, так что в эти несколько дней мы общались через посредников.

Мы с Йеном сидели на рисовых мешках в открытом кузове, вместе с помощником шофёра. Папа и Гита заняли кабину. Мы остановились у аэропорта – забрали оттуда женщину, уроженку Мегхре, которая ехала домой к родным.

Время текло медленно. В кузове на мешках было жарко и пыльно. Мы остановились пообедать варёными яйцами, и стоило нам снова тронуться, как лопнула шина. Я уже приготовился, что помощи в этой глуши придётся ждать долго, – однако водитель и помощник поменяли колесо в мгновение ока. Я тихо удивился.

Мы продолжили путь – только останавливались на КПП. Дорога была хорошая: её недавно построили японцы. Это было шоссе Дхуликхель – Синдхули – Бхиттамод. Попав на территорию Рамечхап, мы свернули с шоссе, и грузовик стал медленно карабкаться в гору, к Мегхре.

Солнце скрылось за облаками, и начал накрапывать дождь. Я надел непромокаемый плащ, и мы растянули над головой брезент. До деревни доехали в шесть вечера с небольшим: дорога заняла более десяти часов. Дождь шёл проливной, так что мы скорее вошли в чайную и выпили по кружке отличного, горячего сладкого чаю. Папа о чём-то переговаривался с местными.

Когда дождь кончился, мы с Йеном и Гитой решили спуститься в Мегхре, чтобы поставить палатку до наступления темноты. Йен сказал, что идти нам минут десять-пятнадцать, под гору.

Рюкзак и остальная моя поклажа весили в сумме двадцать пять килограммов – а грунтовка, по которой мы шли, бежала всё дальше и дальше. Только через час с лишним, пройдя шесть километров, мы добрались до семейного жилища. «А, я забыл, как это далеко», – невозмутимо сказал Йен.

К этому моменту стало ясно, что по сравнению с Синдхупалчоком эти земли пострадали очень, очень незначительно. Нам даже казалось, что нас провели, обманом заставили привезти сюда столько припасов. Я вспомнил несчастных жителей Каттике, потерявших почти всё, и мне стало стыдно.

На ночь я устроился в доме Бабушки. Папа прибыл после темноты и велел Гите, своей дочери, ночевать под навесом, вместе с остальным семейством. Пытался уговорить он и Йена. Я, впрочем, был рад оказаться в помещении, расстелил на полу спальный коврик и приготовился ко сну. День был долгий.

18 мая, понедельник

Рано утром меня разбудил деревенский шум: блеяли козы, чирикали птицы, переговаривались люди. В шесть часов родственники Гиты принесли нам чай. Погода была хорошая, солнечная. Йен уже успел наскоро обойти деревню.

Подошёл Папа и на своём плохом английском кое-как сообщил, что грузовик приедет сюда в десять и пойдёт обратно в Катманду на следующий день. Мы пошли пройтись по деревне, под одним навесом остановились выпить ещё чаю. Хотя урон от землетрясения и выглядел минимальным, очевидно было, что многие дома пошли трещинами и находиться в них небезопасно. Люди были напуганы и боялись ночевать в повреждённых строениях. Большинство семейств предпочли построить во дворе или на террасе брезентовый навес и укрыться под ним: снаружи им казалось безопаснее.

Несколько лет назад с помощью Йена и Сариты The Himalayan Stove Project («Гималайский кухонный проект») снабдил большинство домов современными, функциональными кухонными плитами. Та же самая организация помогла поставить новый камин в бутанском доме, где мы провели две ночи после того, как Мэри свалилась с отёком мозга.

Теперь они гордо повесили фотографию Сариты у себя на сайте рядом с изображениями плит. Эти устройства очень лёгкие, их удобно переносить с места на место, так что в случае землетрясения их можно поднять и быстро вынести наружу. Всем семействам удалось спасти свои плиты, и те не стояли без дела: их вовсю использовали под брезентовыми навесами на деревянных рамах.

Когда мы вернулись на Бабушкину веранду, Йен сказал: «Кажется, вот там коза рожает». И в самом деле, менее чем в десяти метрах от нас козочка выдавливала из себя склизкий чёрный мешок с новорождённым козлёнком. Через пять минут роды закончились, и новоявленная мама уже вылизывала детёныша и побуждала его встать на ножки. Ещё через десять минут он уже сосал её полное вымя.

В этом событии трудно было не разглядеть острой антитезы. Даже самая разрушительная трагедия не в силах прервать цикла рождения, жизни и смерти. Я радовался за козу.

Около половины одиннадцатого мы услышали, как спускается с холма грузовик, и присоединились к толпе ожидающих. Папа и Йен начали раздавать рис и брезент. Гита, которая обычно хорошо говорила по-английски, тут вдруг объявила, что привезли «рис и презент»: пришлось мне её поправить. Вскоре мы с ней отошли подальше от толчеи и устроили полевую клинику.

Ни серьёзных ранений, ни каких-либо новых травм у местных жителей не было, так что мы «принимали» всех по очереди: поставили стул в толпе и осматривали пациентов одного за другим.

Сев на стул, человек ощупывал голову, живот или сустав, показывая нам, где болит. Многие жаловались на «головную боль, головокружение и резь в животе». На суставы жаловались тоже многие. У одного мужчины было опасно высокое давление, 185/110. Мы приняли молодого человека с тяжёлым тонзиллитом: лимфатические узлы у него на шее сильно раздулись. Гита великолепно управляла потоком пациентов и переводила для меня. К тому же она порой высказывала исключительно разумные предположения, чем может страдать человек. Мы приняли более пятидесяти пациентов и закончили около половины второго.

Нам передали, что грузовик отправится обратно завтра в семь утра, – а нам надо было ещё вернуться наверх за багажом. Водитель почему-то отказывался делать небольшой крюк.

Днём мы никуда не торопились: сидели на затоптанной Бабушкиной веранде. Потом Папа предложил нам поужинать в доме его свояка. Мы с Йеном предвкушали отведать «быстрого» пастушьего пирога, который был просрочен «всего» на восемнадцать месяцев. Так что мы упрямо отказывались и отдали должное нашему MRE, армейскому сухпайку.

Но в семь часов вечера нам обещали ракси, так что мы отправились наверх по склону в дом Дяди: прогулка заняла полчаса. Подавали и еду, хотя мы уже поели. Ожидая, когда нам нальют, Дядя гордо демонстрировал, как ловит прямо в воздухе большую зеленомошницу, обрывает у неё крылья и остальное съедает. Не очень по-буддийски, хотя убранство дома прямо указывало на его религиозные убеждения. Ракси, впрочем, было отличное, и двух кружек нам вполне хватило. Мы кое-как спустились с холма и в десять с небольшим уже крепко спали.

19 мая, вторник

Без двадцати пять утра меня разбудил сильный толчок. Целых полминуты весь дом ходил ходуном. После я узнал, что магнитуда была 4,4. Я повернулся на другой бок и снова уснул, но в шесть часов уже требовалось вставать: надо было спускаться с проклятого склона за сумками.

Нам помогли несколько родственников Гиты. Мою синюю сумку с лекарствами подняли по склону на мотоцикле – так что я сам за час поднял на шестикилометровый склон четырнадцать килограммов веса.

Всего раз я остановился, чтобы сфотографировать разрушенную школу. У этого некогда живописного здания был лишь один этаж, и оно с трёх сторон возвышалось вокруг площади с большим, на вид очень старым чортеном в центре. Теперь некоторые стены рухнули, и пускать детей сюда было, конечно, нельзя.

До грузовика я добрался без десяти восемь. Папа спустился с холма почти через час и завалился в чайную посидеть с друзьями: он явно придерживался собственного расписания. Впрочем, мне удалось его поторопить, несмотря на языковой барьер: я быстро доставил его к грузовику, и мы тронулись.

С нами в кузове ехали попутчики: две тамангские женщины с тремя дочерями, парень со старыми шрамами от ожогов на лице и помощник шофёра, который озарял себя благословением всякий раз, как мы проезжали буддийский храм. Путешествие было приятным и закончилось быстрее, чем поездка сюда. Выехав чуть позже девяти, без десяти пять я уже был у себя в отеле в Тхамеле, то есть путь занял чуть меньше восьми часов.

Я запостил фотографии в «Фейсбук» и отправился в «У Сэма» выпить пива с попкорном и заполнить дневник. И в баре, и во всём районе по-прежнему стояла жутковатая тишина.

20 мая, среда

День я провёл в Катманду, приходя в себя. Сходил в «У Шоны», местное заведение, куда частенько наведывались треккеры и альпинисты. В этом тёмном тесном магазинчике можно было поболтать с экспатом Марком, который назвал его в честь жены Шоны.

Я туда отправился купить новые походные штаны. Появился ещё один покупатель, интересующийся ботинками, и я узнал в нём Рассела Брайса, альпиниста из Новой Зеландии. Я представился, и мы беседовали несколько минут. Он собирался на К2 (Чогори) в Пакистан, но сам восхождение не планировал. По-прежнему, оглядываясь по сторонам, я поражался, сколько зданий пошли трещинами и стали непригодны для жизни.

Сарита потрудилась на славу, организовав мне поездки на ближайшие десять дней. Я всего-то проговорился за ужином, что хотел бы провести пару дней в Лумбини, а потом неделю во Лхасе. А она устроила всё до последней детали.

Сегодня снова назревал муссон, так что было особенно хорошо выпить холодного пива. К нам присоединились парень по имени Дэвид и высокая блондинка из Манчестера, представившаяся как Мелани Барнетт Саутворт. Она приехала покорять Эверест – и тут лавина. Через два часа у неё был самолёт домой, однако она твёрдо намеревалась вернуться на следующий сезон и попробовать снова. Мы с Дэвидом сразу поладили, делясь впечатлениями о последних событиях. Вдруг он вскочил и говорит: «У меня для вас подарок». Он куда-то убежал и через пару минут вернулся с книгой – своей книгой «Пингвины Эвереста». Он подарил мне её с автографом, и когда я её прочитал, книга Дэвида Дуркана мне очень понравилась.

Вечер мы завершили в «Новом Орлеане», где стоял образчик укрытия на случай ЧС, выстроенного из профлиста: стоило всего сто долларов. Конструкция казалась надёжной, только, вероятно, совсем не сохраняла тепло в холодное время суток.

Затем я вернулся в свой отель «Бэкьярд» и собрал вещи. Утром я уехал в Лумбини.

29. Родина Будды

Около 2500 лет назад на Индо-Гангской равнине начались роды у жены одного почтенного правителя. Схватки застали женщину в джунглях, по дороге в отцовскую деревню, и она родила мальчика. Женщину звали Майя Деви, и она приходилась женой Шуддходане, царю Шакьи; родился же у неё царевич Сиддхартха Гаутама, а лесная поляна, на которой он появился на свет, находилась близ Лумбини.

Ребёнком принц жил очень уединённо, однако, возмужав, возжелал знаний и истины. Оставив родительский дом, он отправился на поиски просветления. Сиддхартха стал Шакьямуни Буддой – центром огромного, влиятельнейшего духовного течения, каким теперь является буддизм. Ещё в давние времена его учение о сострадании и о срединном пути распространилось по всей Индии и вышло за её пределы, а места, где он обитал, учил и расстался с жизнью, стали притягивать паломников. Люди возводили огромные храмы и мемориалы в его честь.

Так случилось и в Лумбини, на его родине; есть также и Олений парк, где он впервые учил, и Кушинагар, где он скончался. В первые столетия после его паринирваны[38] туда стекались пилигримы даже из таких далёких краёв, как Шри-Ланка и Япония. О тех местах, где бывал при жизни Будда, сохранились детальные свидетельства.

Около 270 г. до н. э. в стране Магадхе на севере Индии царствовал могущественный правитель. Это был император Ашока (ок. 304–232 гг. до н. э.). Он вёл большую войну на юге – но однажды разрушения, которые он причинил соседней Калинге, так потрясли его, что он поклялся никогда больше не причинять никому вреда и обратился в буддизм. Он стал истовым паломником, посетил тридцать два места, связанных с жизнью Будды, и в некоторых воздвиг расписанные колонны.

Через много лет паломники по-прежнему ходили почтить старые памятные места, и в 401 г. н. э. в Магадху вошёл китайский монах Фасянь со своим спутником Даочжэном. Он путешествовал там несколько лет. В его дневнике подробно приведены описания мест и расстояния между разными религиозными центрами. Подобным же образом совершил паломничество в Индию Сюаньцзан (602–664 гг. н. э.), буддийский монах из Китая: он странствовал пятнадцать лет и оставил подробные записи обо всём, что видел.

Во многом они совпадают с впечатлениями Фасяня, который жил на двести лет раньше.

Возрождение индуизма и последовавшее исламское вторжение в Индию в начале XII в. обеспечили закат индийского буддизма. Главная религия страны, зародившаяся в её пределах, отошла в сторону и с тех пор так и не вернула себе былых позиций. Паломники больше не стремились к храмам и ступам в великих буддийских комплексах на севере Индии. Они пришли в упадок, джунгли поглотили их, и на долгие столетия о них все забыли.

С началом британской колонизации Индии в Европе вспыхнул интерес к истории субконтинента, и западные учёные научились читать и переводить древние письмена на санскрите и пали. В конце XIX в. у непальской границы расчищали джунгли и внезапно обнаружили интригующие кирпичные руины. Колонны Ашоки, которые упоминают Фасянь и Сюаньцзан, европейцы приметили ещё в XVI в.: Томас Кориат упоминает одну из них, ту, что перевезли в Старый Дели.

В середине XIX в. под руководством Александра Каннингема началось археологическое изучение Индии. В 1851 г. археологическое управление Индии обнаружило в княжестве Мадхья-Прадеш, в старейшем каменном комплексе на полуострове, колонну из Санчи. Начали находить и другие колонны и эдикты Ашоки.

В 1896 г. непальские исследователи с помощью профессора Антона Фюрера нашли огромную каменную колонну в Лумбини. Император воздвиг её в 249 г. до н. э., когда посетил старый храм. Эдикт, вырезанный на ней письмом пали и брахми, гласит:

«Царь Пийадаси (Ашока), любимец богов, на двадцатом году правления самолично посетил это место. Здесь родился Будда Шакьямуни, потому поклонился царь каменной вешке (место рождения) и возвёл каменную колонну. Поскольку Владыка здесь родился, деревне Лумбини снижены налоги до восьмой части».

С тех пор археологические изыскания сильно продвинулись и было выделено ещё немало мест, связанных с жизнью и учением Будды. Совсем недавно произвели полные раскопки древнего храма, находившегося под более поздними строениями. Археологи обнаружили множество культурных слоёв, датировали и идентифицировали их.

В самом центре древнего храма отыскали камень, на котором, как считается, стояла Майя Деви, рожая Будду. В 2013 г. ЮНЕСКО опубликовало отчёт о раскопках: радиоуглеродное датирование относит деревянную конструкцию, которая ныне считается старейшим из найденных буддийским алтарём, ко времени до 550 г. н. э.

В это-то священное место в непальский терай[39] я и отправился встретить свой день рождения.

21 мая, четверг

В семь утра в аэропорту было тихо, пассажиров было немного – зато уже вовсю взлетали самолёты и вертолёты.

Борт авиакомпании «Йети» (The Yeti Airlines) взлетел без двадцати девять. Сквозь утренний туман я едва разглядел гигантскую ступу Боднатха – но много больше меня поразило целое море палаток и навесов, оранжево-синее, раскинувшееся в каждом пустом промежутке между зданиями.

Жители Катманду опасались возвращаться в нестабильные, пошедшие трещинами дома и массово перешли на походный образ жизни. Лететь было на запад сорок пять минут, и пока маленький самолёт набирал высоту, я любовался на белоснежные Манаслу, Аннапурну и Дхаулагири, видневшиеся справа по борту.

Мы приземлились в аэропорту Гаутамы Будды, терминалом которому служило двухэтажное здание с открытой планировкой. Я забрал свой багаж из общей груды, которую свалили в самом центре единственного помещения.

До отеля «Будда-Майя-Гарден» ехать было пятнадцать километров, и это мгновенно познакомило меня с климатом на Индо-Гангской равнине. До полудня жара уже достигла 40 °C.

Отель «Будда-Майя» был крупный и современный. В десять часов, спустившись к завтраку, я обнаружил, что являюсь единственным посетителем.

Несмотря на жару, около двух часов дня я отправился в Священный Сад, место рождения Будды, где находится храм Майи Деви. Колонна Ашоки стоит перед относительно современным зданием, возведённым на древних руинах. Рядом с храмом располагается «бассейн рождения», над которым склонилось старое, высокое дерево Бодхи – говорят, родственник того, что в Бодх-Гае.

Я поднял листок, чтобы сохранить его между страницами книги и увезти с собой на память об этом особенном месте.

Тут нестерпимая жара наконец добралась до меня: купив бананов, я ретировался в отель, к кондиционеру, и провёл вечер в номере.

22 мая, пятница

Настал день моего рождения. В этот день я выспался лучше, чем за две предыдущие недели вместе взятые. Надеясь, что утром жара будет хоть немного слабее, в половине восьмого утра я отправился в Священный Сад.

Сидя у ворот храма Майи Деви, я позвонил любимой жене и рассказал, где нахожусь и что собираюсь посмотреть.

У Тан, убеждённый бирманский буддист, с 1961 по 1971 г. занимал пост генерального секретаря ООН. В апреле 1967 г. он посетил Непал и предложил превратить Лумбини в крупный центр паломничества для буддистов со всего мира. Собрали комиссию, и в 1970-х гг. генеральный план разработал японский архитектор Кэндзо Тангэ. Разметили территорию пять на пять миль, в пределах центральной квадратной мили обозначили место рождения Будды, храм Майи Деви и Священный Пруд. К северу расположились зона для монахов и культурная деревня. В этой зоне многие страны устроили собственные храмы и монастыри. В 1997 г. этой территории был присвоен статус всемирного наследия ЮНЕСКО, и строительство пошло в бодром темпе.

В двух сотнях метров от храма Майи Деви стоит на удивление нелепая золотая статуя младенца Будды высотой в три с половиной метра. Будда поднимает правую руку. Эта статуя, выполненная в Бангкоке и подаренная центру от народа Таиланда, больше всего напоминает картинку из манги: анимешный Сиддхартха.

Сразу за статуей расположен постамент с вечным огнём, от которого тянется канал – мелкий водоём длиной 1,38 километра: он служит границей между восточной и западной монастырскими зонами. Медленно, обильно потея, прогулялся я вдоль комплекса.

Под конец я три часа пробродил вокруг современных зданий, выстроенных в старом стиле и украшенных разнообразными национальными декоративными элементами. У корейского храма было три этажа и загнутые кверху свесы крыши. Впрочем, всё здание было обнесено бамбуковыми лесами: его активно ремонтировали. У вьетнамского комплекса была зелёная лакированная черепица на крыше, над воротами красовались прихотливые драконы. Немцы построили низкое строение с красной крышей, на котором взгромоздился непропорционально огромный чортен. Тайский монастырь красив и прихотливо украшен, словно филигранное изделие. Золотая ступа Шведагон в Мьянме как раз такая. Элегантное, выкрашенное в золото здание, сверкающее на жарком послеполуденном солнце. Весь комплекс – что буддийский Диснейленд.

То тут, то там попадались объявления на жестяном листе, написанные вручную, прибитые гвоздями к дереву или привязанные к столбу. По-английски я прочитал такие мудрые слова, как: «Только мы можем спасти себя. Никто другой не может и не будет этого делать. Мы сами должны всё преодолеть. Будда», а также очень уместное в жару: «Будды лишь указуют путь: тебе – потеть над делом».

В отель я вернулся около одиннадцати утра, и к этому времени температура повысилась до 40 °C. Остаток дня рождения я провёл под кондиционером, смотрел видео и не забывал пить воду.

23 мая, суббота

Я решил, что хочу ещё раз посмотреть храм Майи Деви. На сей раз я нацелился как следует рассмотреть барельеф, изображающий рождение Будды – огромную древнюю композицию, расположенную на стене над камнем рождения. Она была выполнена, скорее всего, около 400 г. н. э. и плохо сохранилась: фигуры даже кажутся абстракциями. По классическому сюжету, Майя Деви стоит, держась одной рукой за дерево, вокруг неё слуги, у ног – младенец Сиддхартха.

Потом я вернулся в отель – коротать время и спасаться от немилосердной жары. По телевизору передавали, как люди в Индии страдают от неимоверно жаркой погоды.

Во второй половине дня настало время ехать в аэропорт. Самолёт взлетел по расписанию, однако, проболтавшись в воздухе около часа в окружении могучих кучево-дождевых облаков, сел обратно в Лумбини. Ни один из двадцати пассажиров не понимал, что происходит. Больше часа мы просидели в терминале на сорокоградусной жаре, без всякого кондиционера. Потом нас погнали обратно в самолёт, и незадолго до семи вечера мы взлетели.

Оказаться вечером в Катманду было огромным облегчением: в городе только что отгремела гроза и стояли приятные 17 °C. Меня встретил Йен, и мы поехали прямо в Тхамель, в кафе «Нортфилд», где я впервые за три дня выпил пива.

Через пару дней я прочитал новость о жаре в Индии: «В понедельник температура в Дели достигла 45,5 °C (113,9 °F). За минувшую неделю более 1100 индийцев скончались от перегрева».

24 мая, воскресенье

У меня был свободный день в Катманду, и в девять утра я пошёл гулять. Сходил посмотреть, что с Сваямбунатхом, «Обезьяньим храмом». Дорога туда была приличная, три километра. По пути я везде видел разрушения: здания и памятники, покрытые трещинами, иные – сплошные руины.

Я поднялся по длинной лестнице в триста ступеней, по которой бегали местные обезьяны. Наверх не пускали. Руины уже начали сносить. На пути вниз ко мне подошли четверо непальцев двадцати-тридцати лет. Я встретил их недоверчиво: обычно здесь к туристу подходят, если хотят что-то продать или выманить деньги.

– Вы откуда? – спросил один из них.

– Из Австралии, – односложно ответил я.

– Зачем приехали?

Я объяснил, что врач и приехал помогать друзьям-непальцам.

Непальцы оказались приятнейшими людьми. Они пришли из бескорыстного желания помочь очистить от обломков лестницу и парк вокруг храма. Все четверо были студенты и специализировались на бизнесе и английском языке, так что очень хотели попрактиковать язык на мне. Мы проболтали около четверти часа, и при расставании они поблагодарили меня, искренне и неподдельно, за то, что я приехал в Непал и помогаю в трудную минуту. Их признательность смутила меня.

Я вернулся на такси в отель «Бэкьярд» умыться и собрать вещи: завтра я уезжал в Тибет.

Желая выпить вечером, я отправился в «У Сэма» и с огорчением узнал, что бар закрыт до десятого июня.

Мы с Йеном поужинали в «Нортфилде», а потом пошли в бар «Том и Джерри» выпить пива «Эверест». Пока мы пили, мир вокруг содрогнулся от двух мощных толчков. Непал по-прежнему нетвёрдо стоял на ногах.

30. Снова Лхаса

25 мая, понедельник

Я позавтракал яичницей и кофе в международном аэропорту имени Трибхувана; мой самолёт взлетел по расписанию, в одиннадцать сорок. Со мной в Лхасу летели всего двадцать или около того попутчиков – а самолёт был большой, рассчитанный на двести человек.

Мы летели над Гималаями на северо-восток, и мне открылся потрясающий вид на Макалу, Лхоцзе, Эверест и Чо-Ойю, растянувшиеся в одну линию далеко внизу. Как только мы приземлились, начался официоз.

Проверили мою «групповую визу» и официально признали меня группой из одного человека. Обыскивали багаж: не везёт ли кто контрабандные книги. У меня с собой было три книги и масса лекарств. Лекарства их никак не заинтересовали, и книжный полицейский, хоть и без улыбки, но вполне удовлетворился «Жизнью Будды» и «Потерянным горизонтом». А вот «Ким» Киплинга ему не понравился: на обложке был изображён лама. Впрочем, в конце концов он меня пропустил. К счастью, дорогущий и абсолютно противозаконный путеводитель по Тибету от «Одинокой планеты», который я спонтанно купил в аэропорту Катманду, лежал у меня в рюкзаке, а рюкзак они не стали обыскивать.

Сразу за паспортным контролем меня встретил мой тибетский гид, который должен был работать со мной всю предстоящую неделю. Назовём его Норбу. В знак приветствия Норбу подарил мне традиционный шарф – хадак и сразу продемонстрировал, что прекрасно говорит по-английски. Мы обменяли деньги неподалёку от аэропорта и потом четыре часа ехали до Лхасы. Аэропорт «Лхаса Гонггар» находится на высоте 3500 метров, в широкой долине реки Ярлунг-Цангпо, на расстоянии около 60 километров к юго-востоку от города.

Сама Лхаса стоит в долине реки Гьи-Чу – северного притока Ярлунг-Цангпо. Две долины соединяет тоннель, и благодаря этому теперь до Лхасы можно доехать не за два часа, а всего за час.

Уже четвёртый раз посещал я «запретный город» – и каждый раз отмечал про себя перемены. Первое из новых предписаний, с которыми я столкнулся на сей раз, – отныне каждую машину и каждый автобус останавливали на подъезде к городу для проверки документов. Повсюду на консольных опорах и на зданиях висели камеры, отслеживающие номера машин и распознающие лица.

Я прибыл в отель, которым владела тибетская семья, расположенный в старом мусульманском квартале, на окраине Баркхора. Это было славное, традиционного вида здание, стоящее на высоте 3,5 километров над уровнем моря: нелёгкая работа была поднять мою восемнадцатикилограммовую сумку на два лестничных пролёта.

Я получил на ресепшене пароль от вайфая, но тут быстро выяснилось, что китайское правительство блокирует более тысячи двухсот сайтов, в том числе Google, YouTube и Facebook. Я даже электронное письмо не смог послать. Вместо этого я пошёл гулять по Баркхору.

Там меня встретили новые перемены. Все входы на паломнический маршрут охраняла полиция, и все сумки просвечивались. На углах улиц и на крышах домов по-прежнему дежурили солдаты с оружием. На многих зданиях поставили камеры. Мне сообщили, что люди больше не ходят кору, потому что боятся системы распознавания лиц.

По всему Баркхору через каждые десять метров, над дверью каждого магазина торчали красные китайские флаги. Прежде у магазинов были очень трогательные вывески с названием по-тибетски, по-китайски и по-английски. Теперь все английские названия зачеркнули, лишив нас таких шедевров, как «Благаприявный магазин скоровище», «Публичный пригодный магазин ковёр», «Гроты угашение» и «Сайканг благаприявный магазин кролик». Все уличные торговцы исчезли, и казалось, что стало просторнее и менее людно.

Я проделал три неторопливые коры вокруг Баркхора и сделал много фотографий. Мне почти не встречались европейцы, так что я притягивал взгляды и мне постоянно улыбались. Многие останавливались посмотреть на мои камни дзи, те самые, что я купил в Чарке в прошлом году.

Я зашёл в ресторан «Макье-Аме», расположенный в старом здании, которое находится на юго-востоке Баркхора. В начале XVIII в. это было излюбленное место шестого далай-ламы, балагура и беспутника. Он любил сидеть и наблюдать, как люди ходят кору, тем временем планируя свои любовные похождения. Я же скромно выпил две порции местного пива и съел ячьих момо. Несмотря на все тревожные перемены, я рад был снова оказаться в Лхасе.

Это очень особенный город. У него свой стиль, своя атмосфера и своя таинственность. За долгие века своего существования Лхаса обрела репутацию мистического места, и люди издавна тянулись в «запретный город», часто несмотря на тяготы и лишения, которые терпели в пути. Посетить это сказочное место было непросто и из-за его географической изолированности на высоком плоскогорье, и из-за того, что тибетцы неохотно пускали туда иностранцев. В начале XVII в. несколько священников-иезуитов сумели проникнуть в Шигадзе, а потом и в Лхасу с помощью официальных паспортов.

В XVIII в. в Лхасе двадцать пять лет просуществовала католическая миссия монахов-капуцинов, пока их не выгнали. В XIX в. в Азии шла большая игра между Российской и Британской империями, и взгляды политиков обратились на Тибет. Сами тибетцы, которых в том поддерживало слабеющее китайское правительство, и англичан, и русских считали открытой угрозой. Они строго стерегли закрытые границы.

Англичане засылали в Тибет разведчиков-пундитов, которые исследовали территории и шпионили за местными жителями. Многие из них, такие как шведский путешественник Свен Гендин, прилагали все усилия, чтобы проникнуть в таинственную столицу. И некоторым это удалось – например, японскому монаху по имени Кавагути Экай, который пробрался в Тибет через Долпо в 1899 г., попал в Лхасу и оставил записки о своих «Трёх годах в Тибете».

Период, в течение которого западные авантюристы отчаянно пытались попасть в таинственную Лхасу (чаще всего – с катастрофическими последствиями), отражён в прекрасной книге Питера Хопкирка «На Крышу Мира вход воспрещён. Посторонние в Лхасе». Автор рассказывает удивительные, почти невероятные истории о пундитах на английском жаловании, о Н. М. Пржевальском, об американском дипломате Уильяме Вудвилле Рокхилле, о французском путешественнике Габриэле Бонвало и о двух офицерах британской армии, капитане Гамильтоне Бауэре и хирурге-капитане У. Дж. Торольде. Все они проделали тяжкий путь до Лхасы – и когда до города оставалось всего несколько дней, бдительные тибетцы заметили их и отправили восвояси.

В 1898 г. публику изрядно шокировала книга Генри Сэвиджа Лэндора «На запретном пути» о путешествиях по Тибету. Колоритный искатель приключений в красках рассказывает о пытках и страшных лишениях, которым его с двумя слугами подвергли тибетцы, взявшие их в плен. Сначала Лэндору не верили, но потом осмотры врачей и другие свидетельства подтвердили его рассказ.

Хопкирк приходит к следующему выводу: не беря во внимание Кавагути, который был азиат и буддист, первый европеец, проникнувший в Лхасу, вошёл в неё с завоевательной армией. Это случилось во время одной из самых одиозных колониальных экспедиций Британской империи. Однако столь велика духовная мощь священного города, что, преступив его ворота, Фрэнсис Янгхазбенд испытал откровение – и из Тибета вернулся другим человеком.

Фрэнсис Эдуард Янгхазбенд родился в 1863 г. в индийском Мурри. Его биограф Патрик Френч называет этого человека «последним великим путешественником империи». В 1903 г. вице-король Индии лорд Керзон поручил ему отправиться в Тибет отражать российскую угрозу. Это был ещё один ход в большой игре, развернувшейся в Гималаях.

В армию Янгхазбенда входили половина отряда минёров, восемь подразделений 23-го Сикхского пионерского полка, шесть подразделений 8-го Гуркхского стрелкового полка, расчёт пулемётов Максима и расчёт Королевских канониров с двумя 10-фунтовыми Парротами, а также врачи, горные инженеры, строители дорог и сотни кули – всего около десяти тысяч человек. Чтобы эта гигантская процессия не застряла в пути, на подмогу людям мобилизовали три тысячи пони, пять тысяч яков, пять тысяч волов, почти семь тысяч мулов и шесть верблюдов.

Армия выступила из Дарджилинга 5 декабря 1903 г. и к 12 декабря, кое-как перевалив через Джелап-Ла на высоте 4270 метров, проникла в Тибет. Дорога вела на север. Близ деревни Гуру начались напряжённые переговоры с тибетскими властями. Переговоры затянулись. Из Лхасы прибыли высокопоставленные ламы: они не желали договариваться с англичанами. Кончилось всё 31 марта 1904 г.: вспыхнул бой, и около семисот тибетцев погибли, а на английской стороне было всего двенадцать раненых.

Англичане пошли приступом на Гьянгдзе, почти в сотне километров к северу. И тогда, и сейчас самая высокая точка в деревне – великолепный Гьянгдзе-дзонг, огромный форт на вершине. Он сдался без боя. И снова Янгхазбенд расквартировал своих солдат, ожидая переговоров. Однако стало известно, что от Лхасы движутся войска, и в конце апреля под висячим ледником Каро-Ла (5020 метров) произошло столкновение. Стало ясно, что Лхаса к переговорам не расположена; 5 июля англичане снова взяли Гьянгдзе-дзонг, ненадолго отошедший к тибетцам, и пошли на столицу. 1 августа 1904 г. сказочный город наконец предстал глазам европейца: это был майор У. Дж. Оттли. На следующий день в город въехал Янгхазбенд в сопровождении своего друга и сказал ему, по распространённой английской привычке преуменьшая дело: «Ну что, О’Коннор, вот и Лхаса».

С армией путешествовал корреспондент The Times Персиваль Лэндон, и он регулярно посылал в Лондон депеши. Впоследствии он написал книгу «Открытие Тибета», ставшую бестселлером. Он весьма точно описал состояние упадка, в котором пребывала Лхаса, и нищету местных жителей. Как и остальные европейцы, он пришёл в восторг от Поталы, с её величественными красными и белыми стенами и одной тысячью комнат.

Эдмунд Кандлер, корреспондент The Daily Mail, в битве под Гуру потерял руку: неприятель отрубил её мечом. Несмотря на это, журналист не перестал любить Тибет и о Потале написал, что дворец «превзошёл самые смелые его ожидания тибетофила. Золотые купола сияли на солнце, как языки пламени». Это был «не дворец на горе, но гора-дворец».

Янгхазбенд выяснил, что бог-царь, тринадцатый далай-лама, скрылся из города – ему помог бурятский монах Агван Доржиев, который уже доставил массу неприятностей вице-королю: Доржиев был российским подданным и докладывал о своей деятельности в Санкт-Петербург. Янгхазбенду пришлось вести переговоры с высокопоставленным тибетским монахом, которому далай-лама передал бразды правления: англичане называли этого человека Ти-Римпоче.

Начались напряжённые переговоры, и итогом их явился документ на тибетском, английском и китайском языках – Лхасская конвенция, подписанная 7 сентября в зале Дурбар дворца Потала и заверенная печатью далай-ламы. С таким исходом переговоров Янгхазбенд был волен покинуть Тибет.

Накануне ухода англичан из Лхасы Ти-Римпоче явился к ним с дарами. Они с Янгхазбендом научились уважать друг друга, и английскому полковнику была преподнесена в подарок небольшая бронзовая статуэтка Будды. Янгхазбенд так рассказывает об этом в своей книге «Индия и Тибет», опубликованной в 1910 г.:

«На следующее утро перед выступлением ко мне с визитом пришёл Ти-Римпоче и каждому из нас подарил изображение Будды. Он ходил также к генералу Мак-Дональду и подарил ему похожую вещицу. Он был весь исполнен благости и в тот момент походил на киплинговского ламу из “Кима” больше, чем любой другой тибетец, какого я встречал. Нам дали понять, что дар образа Будды от столь высокого ламы тем, кто не является буддистами, – редкий комплимент. Встав с места и подав мне подарок, старый почтенный регент сказал чрезвычайно внушительно, что не владеет сокровищами мира, а потому может одарить меня лишь этой простой статуей. Всякий раз, глядя на образ Будды, он думал только о мире и надеялся, что, глядя на статуэтку, я и на Тибет взгляну по-доброму. Когда добряк сказал эти слова, я почувствовал, будто участвую в религиозной церемонии, – и порадовался, что все политические перипетии подошли к концу и мы можем расстаться как друзья, как человек с человеком…

…Добравшись до лагеря, я разыскал уединения у горного склона и дал волю чувствам, переполнившим меня в столь богатое событиями время. Задача моя была выполнена, и все тревоги оставили меня. Окружение было созвучно моим чувствам: безоблачное небо было окрашено в чудесно-голубой, горы медленно заливал лиловый свет, и, глядя перед собой, я видел священный город, вновь одетый диковинной пурпурной дымкой, – больше не нужно было бояться ненависти, таящейся в его стенах. Оттуда доносилось лишь доброе слово ламы, слово о мире. Таким памятным было это прощальное слово, таким теплом оно меня окутывало: слыша вкрадчивый шёпот этого осеннего вечера, исполненного грёз, я, сам того не замечая, исполнился пьянящим чувством восторга и благосклонности. Мой мгновенный восторг всё рос и рос, пока не охватил меня всего с самой чрезвычайной силой. Никогда более я не замыслю зла, никогда более не найду врага в человеке. Всю природу, всё человечество заливал ослепительный розовый свет, и будущее казалось мне исполненным только солнца и счастья. Сколь редки такие мгновения – сколь быстро они блекнут в ежедневных делах и заботах, в утилитарном существовании. Но только эти редкие и быстротечные мгновения и суть реальность. В них одних человек постигает настоящую жизнь. Всё прочее – пусто, эфемерно. И тот единственный час, когда мы уходили из Лхасы, стоит всего остатка жизни».

Тибет, Лхаса и буддизм странно, но благотворно повлияли на авантюриста и воина. Духовное откровение, которое он испытал, круто изменило его жизнь. В 1942 г., когда сэр Фрэнсис Янгхазбенд умер в возрасте семидесяти девяти лет, его гроб несли по сельскому Дорсету со статуэткой Будды на крышке – той самой, что подарил ему старый друг-лама тридцать восемь лет назад.

26 мая, вторник

Я проснулся в Лхасе с заложенным носом – от высоты. Сегодняшний день был отведён на осмотр города, и в половине девятого утра Норбу зашёл за мной в отель. Мы подъехали к парку неподалёку от Поталы. У ворот обнаружилась очередь, которая, впрочем, быстро двигалась. Среди посетителей лишь немногие были европейцы: я прежде не видел в Лхасе столько туристов из Китая. Норбу поделился, что местные гиды зовут их «москитами», «потому что их много и они страшно надоедливы».

На паломническом маршруте вокруг дворца было особенно людно. Оказывается, день был особенный, благоприятный, предпраздничный: через несколько дней день рождения Будды. Норбу также упомянул, что наступает канун шестьдесят четвёртой годовщины «освобождения». «Вы хотите сказать “вторжения”?» – переспросил я, и он ответил, что не поспоришь.

Пройдя через очередной КПП, мы начали подъём по лестнице Поталы: в тот период местным гидам не запрещалось входить во дворец. Высота не слишком докучала нам: главное было подниматься не спеша. А вот некоторым туристам пришлось тяжеловато. Экскурсия выдалась отличная: я очень старался запомнить последовательность комнат. Фотографировать, как всегда, не дозволялось.

Посетив Поталу, мы дошли до ресторана «Новая Мандала», обсуждая по дороге «Соглашение из 17 пунктов», фильмы «Семь лет в Тибете» и «Кундун» и другие интересные темы. Норбу сказал, что друзья думали послать ему диск «Кундуна», но потом решили, что «слишком опасно».

После обеда мы дошли пешком до Джоканга, самого почитаемого храма в Тибете. Там, как всегда, толпился народ. Поскольку день был памятный, во дворе перед главным входом стояли сотни торма – масляных статуй. Группы с гидом пускали вне очереди, в отличие от многочисленных паломников: это в большинстве своём были люди из деревень или кочевники, которые проделали долгий путь, чтобы почтить святыню.

Внутри было темно и пахло благовониями, помещение освещали тысячи масляных ламп, которые постоянно поддерживали горящими. От брызг топлёного масла дверь была липкая и засаленная. Мы шли от придела к приделу. Пилигримы клали на алтарь подношение – немного денег – и вливали в лампы растопленное масло из своих больших китайских бутылок.

Я подошёл к статуе Джово: это сидячий Будда, свадебный подарок царю Сонгцэну Гампо от его невесты, царевны Вэньчэн. Каково же было моё удивление, когда я увидел эту ослепительно-золотую статую совсем голой! С неё сняли всю одежду: робу, головной убор и сотни камней дзи, бирюзу, изумруды и кораллы. Двое монахов покрывали статую позолотой: это делается каждый год.

Персиваль Лэндон в 1904 г. назвал этот артефакт «самым знаменитым идолом в мире». О своём посещении «Лдо-канга» он пишет: «Мы трое вот-вот станем первыми белыми людьми, которые узрят великий идол Лхасы». Войдя в храм, Лэндон почувствовал «отвратительный запах. Воздух спёртый, полный зловонных испарений. Всё, к чему ни притронешься, покрыто слоем жира». Но вот он увидел Джово: «С первого взгляда этот, без сомнения, самый знаменитый идол в мире производит до дрожи сильное впечатление». Он целых три страницы описывает только одну статую, её историю и восхитительное убранство. «Этот Гаутама – энергичный принц с чистым сердцем, не знающий забот, не гадающий о завтра».

Во второй половине дня я отправился на рынок Баркхора, который расположен от собственно Баркхора примерно в километре. Он образовался, когда бесчисленные ларьки, окружавшие прежде храм Джоканг, перенесли в большое новое здание: теперь к нему автобусами возили китайских туристов, охочих до сувениров.

Я быстро пробежался по рынку и испытал мгновенное разочарование, пожалуй что безнравственное: похоже, в Лхасе перестали продавать человеческие бедренные кости и черепа. Я заглянул в магазин традиционной медицины: в нём сидели трое и пили чай, по-английски они говорили слабо. «Почём ярцагумбу?» – спросил я, указывая на грибы, лежащие горкой. В ответ один мужчина полез под прилавок и достал жёлтый полиэтиленовый пакет, где грибов было ещё больше, и положил на весы. Вышло 465 граммов. Тогда он показал на калькуляторе цифру 60 000: около 130 000 юаней за килограмм, то есть 26 000 долларов. Я думал, будет дороже.

Но на самом деле The Kathmandu Post писала в 2015 г. о большом обрушении цен на кордицепс: вместо прошлогодних 30 000 долларов за килограмм теперь просили около 15 000 долларов. Выходило 30 австралийских долларов за штуку – на удивление дёшево по сравнению с ценой в 200 долларов за килограмм, которую мне озвучили в 2012 г.

Те дорогие образчики, впрочем, были отменного качества, продавались в дорогом магазине, да и с меня, иностранца, содрать три шкуры было не грех. Покупатели обычно придираются к качеству и размеру товара. Образчики поменьше и побледнее стоят гораздо дешевле. Кроме того, за эти годы подскочили расценки собирателей с гор (они получали менее десяти долларов с гриба), которые они предъявляли тибетским грузоотправителям и торговцам; многократно возросли цены и на рынке в больших китайских городах и в Гонконге. И тем не менее кордицепс оставался дороже золота, и неимущие гималайские семьи продолжали каждый год охотиться за диковинным грибом, который «зимой – червь, летом – трава».

Поужинал я в ресторане «Новая Мандала» неподалёку от Баркхора: роскошно угостился ячьим бургером с чипсами и выпил чаю с лимоном, который мне подали в пластиковой кружке с Минни Маус.

Назавтра я собирался ехать за город, в знаменитый древний центр учёности.

31. Лама в жёлтой шляпе

Безобъектное сострадание, Ченрезиг,

Владыка безупречной мудрости, Манджушри,

Уничтожающий бесчисленные орды мар, Ваджрапани,

Жемчужина средь мудрецов из Страны Снегов,

Цзонкхапа, Лосанг Драгпа, молюсь у твоих стоп!

«Мигцема» – мантра Цзонкхапы

Лосанг Цзонкхапа из государства Цонгка в Амдо родился в 1347 г. и стал весьма почитаемым лидером, учителем и мудрецом, которому ныне приписывается основание буддийской тибетской школы Гелуг. Говорят, что его приход в Тибет предвидели и Будда, и Гуру Ринпоче. На месте его рождения в Амдо ныне стоит известный монастырь Кумбум.

В 1935 г. его посетил Питер Флеминг, брат создателя Джеймса Бонда Яна Флеминга. Он в то время совершал семимесячное путешествие из Пекина в Кашмир в сопровождении швейцарской журналистки Эллы Майар, по прозвищу Кини. Рассказ об этом путешествии вышел в 1936 г. под заглавием «Новости из Татарии».

У них возникли трудности с китайской бюрократией, и чтобы как-то убить время ожидания в Синине, они решили сделать крюк и посмотреть «великий ламаистский монастырь» Кумбум. Флеминг поясняет, что «Кумбум» означает «сто тысяч образов», и рассказывает, как так получилось. Цзонкхапа родился недалеко от монастыря. Когда ему было семь лет, ему обрили голову, и его мать бросила волосы сына на землю. Со временем они выросли в белое сандаловое дерево, и на листьях его чудом сохранилось изображение великого учителя. Конечно, на таком важном месте заложили монастырь.

Молодым монахом Цзонкхапа поселился в Лхасе и пользовался большим влиянием: он учил срединному пути, основываясь на учении мудреца III в. Нагарджуны. В пятьдесят два года он занимал такое высокое положение в тибетском обществе, что собрал достаточно средств и поддержки, чтобы отреставрировать храм Джоканг и учредить празднество Нового года Монлам, который до сих пор отмечают (smon-lam chen-mo по-тибетски).

После ему выпала возможность заложить неподалёку от Лхасы монастырь, и для этого он избрал место в долине Гьи-Чу на сорок километров выше города. Новый центр, основанный в 1409 г., он назвал Ганден (dGa’-ldan по-тибетски), в честь идеального Майтреи, будды будущего. Новый орден, им основанный, получил название «ганденская традиция», или «Ганден-лугс», а потом тибетское dGa’-ldan lugs сократилось до Гелуг, а последователей этой школы стали называть Гелуг-па.

Цзонкхапа с его последователями стали носить жёлтые шляпы. По всему Тибету и за его пределами встречаются статуи и портреты мудреца в жёлтом головном уборе, обычно – в сопровождении двух самых преданных учеников. Этих троих легко узнать.

Школа быстро набирала последователей: в 1416 г. Цзонкхапа основал монастырь Дрепунг, в 1419 г., в год своей смерти, – монастырь Сера.

В своё предыдущее посещение Лхасы я уже посмотрел Серу и Дрепунг, и теперь настало время отправиться дальше – в Ганден.

27 мая, среда

В девять утра Норбу поджидал меня в машине позади отеля «Флора» – и путешествие началось. Дорогу из Лхасы на восток ремонтировали, так что пришлось долго ехать по обочине, где теснились огромные грузовики. Следуя вдоль реки и двигаясь дальше на восток, мы вскоре уяснили, что по всей долине идёт большое строительство. Возводили новый высокоэтажный город.

Час мы тащились по этому быстрорастущему урбанистическому убожеству, а потом свернули в широкую, спокойную на вид долину и поехали в гору, по долгому подъёму к Гандену. На полпути уже виднелись монастырские строения. Потрясающее было зрелище: они гордо возвышались на фоне неба над природным амфитеатром.

Я почитал историю Гандена и знал, что в недалёком прошлом он чуть не был уничтожен. В 1958 г. там жили более двух тысяч монахов. Во время китайского вторжения он частично пострадал, а в 1966 г., во время «культурной революции», его подорвали хунвейбины. Прихотливо украшенный мавзолей Цзонкхапы разобрали, мумифицированные останки сожгли. К счастью, монах, которого заставили сжечь тело, сумел спасти фрагмент черепа и прах. Эти останки долго скрывали, а после перенесли в новую гробницу, которую возвели вместе с другими строениями в ходе большой восстановительной программы, развернувшейся в 1980-х гг.

Результат реконструкции – прекрасные красно-белые здания, примостившиеся на большой высоте, точно огромное орлиное гнездо. Вот уже долгие годы там живут более четырёх сотен монахов. В 1996 г., когда запретили изображения далай-ламы, начались беспорядки и по меньшей мере двое монахов погибли от пуль НОАК[40].

После протестов 2008 г., когда далай-ламу наградили Золотой медалью Конгресса, в китайском правительстве сочли, что в монастыре необходимо установить постоянное полицейское и военное присутствие, чтобы приструнить непокорных монахов. Так что неудивительно, что в одном из новых зданий расположился большой полицейский гарнизон.

Мы с Норбу начали осмотр с коры, отправившись по часовой стрелке вокруг всего монастырского комплекса, по задворкам, вдоль нависшего над нами хребта. Нам открылся прекрасный вид на долину Гьи-Чу. Каждые двадцать-тридцать метров нам попадался памятный камень, возвещающий о важном скальном образовании, или о месте, где бывал святой, или о древней наскальной резьбе. Встречались такие знаки, как «Место, где волшебным образом оставил оттиск Друк-па-кунлек», «Место, где забыл шляпу Цзонкхапа» и «Три естественных статуи Будды бесконечного света» (последние, впрочем, показались мне очень даже рукотворными).

Нам также попалось кладбище – воздушные погребения. Оно заинтриговало меня. Кладбище представляло из себя слегка наклонённую каменную платформу площадью около трёх метров, со встроенной дренажной системой. Я с удивлением нашёл в одном углу большой топор, а неподалёку – груду пил и ножей. Я сразу понял, что увижу, если порыскаю по сторонам, и точно – мне начали попадаться фрагменты скелета: черепные кости, локтевая кость, ключица… Странно только, что не было ни зубов, ни более мелких костей.

Чтобы вернуться на кору, пришлось немного взобраться в гору, зато мы увидели придел Цзонкхапы, выкрашенный в глубокий жёлтый цвет. Внутри нашлась небольшая пещера, где великий мудрец медитировал три года.

Главный зал для встреч представлял собой просторное помещение с пёстрыми колоннами и яркими гобеленами на стенах и потолке. Монахи были заняты обычными ежедневными песнопениями. В большом центральном здании, выкрашенном в блёкло-красный цвет, находится прихотливо украшенная усыпальница Цзонкхапы, в которой заключён всего-навсего фрагмент его черепа. К усыпальнице прилегает тронная зала, где в стеклянной витрине выставлен старый трон мудреца с мягким сиденьем.

На выходе Норбу попросил монаха, тихо стоявшего на часах, благословить нас. Он мягко коснулся наших макушек тряпичным мешочком, в котором было что-то мягкое. Впоследствии я выяснил, что внутри хранится жёлтая шляпа самого Цзонкхапы, а также мягкие тапочки тринадцатого далай-ламы. Можно надеяться, что благословение действительно сработает.

По всему комплексу мы находили статуи и портретные муралы, изображающие Цзонкхапу, которого легко было узнать по ярко-жёлтой шляпе и по присутствию в композиции двух главных его последователей по имени Гьялцаб Дарма Ринчен и Кедруб Гелек Пэлсанг. В 1419 г. Цзонкхапа умер в возрасте шестидесяти двух лет – и эти двое один за другим заняли пост ганден-трипы (dga-ldan khri-pa). Эта почётная лидерская позиция, уникальная для тибетского буддизма, даётся на срок в семь лет.

Школу Гелуг возглавляет именно ганден-трипа, а не далай-лама, несмотря на то что сам к ней принадлежит. Линия держателей поста хорошо задокументирована, и на тот момент его занимал Тхубтен Ньима Лунгток Тензин Норбу, сто второй ганден-трипа, вступивший в должность в мае 2009 г. Восемьдесят вторым ганден-трипой был Лобсанг Чокьи Гьялцен (blo-bzang rgyal-mtshan), появившийся на свет около 1840 г. и возглавлявший школу в 1900–1907 гг. Это был тот самый человек, о котором Янгхазбенд сказал, что тот «походил на киплинговского ламу из “Кима” больше, чем любой другой тибетец», – его друг Ти-Римпоче, подаривший ему бронзовую статую Будды.

Мы с Норбу вернулись в зал и полчаса медитативно слушали монашеские песнопения. Глубоким, ясным, гулким голосом их вёл старший монах.

Выпив чашку сладко-пряного чая и съев по момо в монастырской столовой, мы отправились обратно в Лхасу и вернулись в город около трёх часов дня.

Я не удержался и сделал ещё пару кругов вокруг Баркхора, ловя последние светлые часы. Должен признаться, что испытал особое извращённое удовлетворение, наткнувшись в магазине на прилавок, где лежали шесть человеческих черепов. И это после нездорового восхищения, которое я почувствовал, обнаружив в антикварной лавке «очень редкую тхангку из человеческой кожи» всего за 1,8 миллиона юаней (360 000 долларов).

Дороговато становилось отдыхать в Лхасе!

Сидя в ресторане наверху отеля и наслаждаясь картофельными момо и чаем с лимоном, я наблюдал за церемонией покрытия крыши соседнего здания. Около двадцати пяти мужчин и женщин, громко топая, ходили кругом по свежей глиняной крыше, пели в унисон и стучали тяжёлыми трамбующими инструментами на длинных жердях. Люди работали сегодня так же, как и сто лет назад.

Затем я вернулся во «Флору» собирать вещи: завтра я ехал в Шигадзе.

28 мая, четверг

Договорились, что выезжаем в девять. Утром я обнаружил, что мне одному организовали целый восьмиместный микроавтобус. Гидом по-прежнему был Норбу, и с нами был водитель по имени Пемба. Пемба совсем не говорил по-английски, но всё время улыбался. Мы выехали из Лхасы по знакомой дороге. В последний раз я ездил здесь всего два года назад, и с тех пор параллельно шоссе выстроили железную дорогу до Шигадзе, продлив знаменитую линию «Синин – Лхаса».

Приходилось останавливаться на нескольких КПП подряд – и к каждому следующему надо было подъезжать к определённому времени. Таким образом власти строго контролировали скорость туристических автобусов.

Восемьдесят километров надо было преодолеть не менее чем за девяносто минут. Я прикинул, что двести пятьдесят километров, которые мы проехали бы за три с половиной часа, займут у нас целых шесть. Последние девяносто километров тащились особенно медленно.

Норбу пояснил, что ограничивают только туристические автобусы. И правда: грузовики и местный общественный транспорт постоянно обгоняли нас. За пятьдесят километров до Шигадзе открылся ясный вид на долину реки Цангпо. Река в этой местности была очень извилистой и текла на фоне низких бурых холмов. Над ней висело необъятное, ярко-голубое небо. Редкие пушистые облачка слепили белизной. Вот он, Тибет во всём его великолепии, такой, каким его воображаешь, каким мечтаешь увидеть. Далеко на склоне рассыпались деревеньки с квадратными домиками, пестреющие молитвенными флагами. То там, то сям виднелись гомпы, красные, с блестящими золотыми украшениями по краям. И снова – молитвенные флаги.

Я поселился в отеле «Як» в центре современного Шигадзе. Норбу пришлось взять мой паспорт, чтобы там поставили «разрешение для иностранца» на следующий отрезок путешествия.

В пятнадцать минут пятого мы поехали смотреть монастырь Ташилунпо на окраине старого города. День стоял дивный, паломников было много, в основном тибетцев.

В самом разгаре был фестиваль Сага-Дава. Его устраивают в четвёртый месяц по тибетскому календарю: это особенный фестиваль, потому что включает годовщины рождения Будды, его просвещения и паринирваны. Особенно значимый день – полнолуние, пятнадцатый день: считается, что это день рождения Будды. Конечно, Ташилунпо ходил ходуном. На главном дворе перекладывали плитку, и страшно воняло канализацией, но храм всё равно выглядел прекрасно.

Миновав группу тибетцев, Норбу перевёл мне замечание, которое кто-то бросил нам вслед: «Смотри, даже западные люди их носят». Это сказала мама маленькой дочке, указывая на камень дзи у меня на шее.

Первым мы посетили придел со статуей Майтреи высотой 26,5 метра. В следующем большом здании находилась гробница десятого панчен-ламы, которого преследовало китайское правительство и который внезапно умер в Шигадзе в 1989 г. Его погребальная ступа огромна и прихотливо украшена. Рядом висело объявление, гласившее, что фотосъёмка платная, 175 юаней (35 долларов) за каждый придел. Я проигнорировал этот санкционированный грабёж средь бела дня и сделал несколько снимков втихую.

В шесть часов вечера, после экскурсии, я отправился в ресторан «Сонгцэн» на главной улице и отведал ячьего мяса с маринованным редисом, яблочного ласси и местного пива. Я рад был вернуться в этот традиционный тибетский ресторан, где я бывал уже несколько раз. Оттуда до отеля было двадцать минут пешком. На улицах по-прежнему толпился народ, однако мне нужно было лечь рано, поскольку завтра нам предстояло проехать почти сто пятьдесят километров на запад, чтобы посетить монастырь-крепость Сакья.

32. Долина серой земли

Учение и практика, что является неотъемлемой частью традиции Сакья, носит название «ламдре (лам-бас)», или «путь-плод». Когда разум затемнён, оно принимает форму сансары, когда же разум ясен, оно принимает форму нирваны. Истина в том, что человек должен постичь эту неразделимую пару с помощью медитации.

Его Святейшество Сакья Тридзин

29 мая, пятница

Шоссе Дружбы протянулось от Лхасы до Жангму на непальской границе. Оно насчитывает более 800 километров в длину: это один из самых страшных и живописных автомобильных маршрутов в мире. Я ездил по нему, когда шоссе ещё строилось.

Заложили его в 1967 г. и закончили лишь недавно. Землетрясение вызвало мощные оползни по обе стороны границы, и на непальской стороне дорогу перекрыли на ближайшее будущее. Говорили, что от Жангму ничего не осталось. Так или иначе, трассой Дружбы заканчивается китайская дорога государственного значения G318, насчитывающая 5746 километров в длину и соединяющая Жангму с Шанхаем. У деревни под названием Лхатсе дорога делает поворот на юг, в направлении Тингри, Шегара и Ньялама, расположенных у непальской границы. Шоссе G219, ведущее на запад, следует дальше на тысячу километров, к озеру Манасаровар и к горе Кайлас, самой священной горе на свете.

Не было ещё девяти, когда мы выехали из Шигадзе на запад. Опять же, маршрут был мне знаком, поскольку я преодолевал этот путь уже несколько раз. Голые тибетские холмы окрасились сиреневым у подножия: цвёл вереск.

Долина реки Трум-Чу, куда мы направлялись, расположена примерно в двадцати пяти километрах от шоссе Дружбы и в ста сорока с лишним от Шигадзе. С древних времён она знаменита цветом почвы (sa), которая там имеет особый бледный или серый оттенок (kya): оттуда и пошло название Сакья.

Монастырь в этой местности основал монах из Ньингма-па по имени Кон Кончог Гьялпо (1034–1102). Сын и внуки продолжили его дело, и появилась новая школа тибетского буддизма, Сакья-па. Глава её носит титул «Сакья Тридзин», и Кончог Гьялпо был его первым носителем. В XIII–XIV вв. Тинзины правили Тибетом под протекцией монгольской империи Юань. В архитектуре Сакьи прослеживается монгольское влияние: этот монастырь больше всех других в Тибете напоминает крепость.

Надоедливые КПП растянули наше путешествие на три часа. На одной из вынужденных остановок (нам попросту пришлось стоять и ждать, чтобы не выбиваться из лимита времени) я вышел размять ноги. Поблизости нашлись две чайных, толпились водители грузовиков и туристы. Я встретил крупного худого пса, который шастал неподалёку, не подходя к людям. Я сразу заметил, что правая передняя лапа у него сильно повреждена: почти половина конечности была сплошная гноящаяся рана, явно с инфекцией. Я понадеялся, что пёс умрёт быстро. Дома, в Австралии, его бы поймали как бродячую собаку и усыпили.

Пока я предавался мрачным раздумьям, Норбу сходил в чайную и купил пачку печенья. Он сел на землю рядом с бедным животным и высыпал печенье прямо перед ним. Голодный пёс набросился на еду. Меня глубоко тронул этот бесхитростный урок сострадания: я часто его вспоминаю. Свернув с основного шоссе в долину Трум-Чу, мы миновали очередные КПП и въехали в Сакью. Эта старая деревня славится тем, что здания в ней выкрашены в серый цвет и украшены красными и белыми вертикальными полосами.

Монастырь, напоминающий крепость, – того же тёмно-серого цвета. Он показался мне величественной, неприступной цитаделью. Мы с Норбу подошли к главным воротам, проделанным в массивной стене около десяти метров толщиной. На каждом углу крепостного вала было по башне по меньшей мере в пятнадцать метров высотой, а над воротами возвышался не менее высокий и внушительный сторожевой дом. Неподалёку от ворот стояла большая жаровня, где в знак подношения жгли можжевеловые ветки.

Рядом на гранитном блоке было вырезано на тибетском, английском и китайском языках:

«МОНАСТЫРЬ САКЬЯ. Монастырь Сакья основал в 1073 г. Кон Кончог Гьялпо; в 1268 г. его расширил Пхагспа. Это главный монастырь школы Сакья тибетского ламаизма. В монастыре хранится множество культурных артефактов. Среди самых известных – “Паттра”, редкий большой манускрипт, озаглавленный “Боди Джаглунгма”, мандалы, фарфор и настенная живопись, выполненная в эпоху династии Юань. В 1961 г. Государственный совет включил монастырь в список охраняемых памятников КНР. Знак поставлен в 1993 г.».

Пробравшись через удивительно толстые стены, мы обнаружили огромное здание монастыря, скрытое от внешнего мира. Войдя внутрь, мы тут же оказались в главном зале для встреч. Он был огромен. Потолок поддерживали колонны, выполненные из цельных стволов дерева. Таких больших деревьев никогда не встречалось на Тибетском плоскогорье: наверное, их привезли издалека. Об одной колонне говорили, что её подарил сам хан Хубилай – вместе со знаменитой морской раковиной. В зале было много великолепных статуй. Я разорился на двадцать юаней, чтобы получить право на фотосъёмку.

Над одной низкой дверью мы увидели надпись: «Большая коллекция сутр[41]». Я особенно не заинтересовался, но всё равно вошёл, согнувшись. Встретила меня потрясающая картина. Я стоял посреди библиотеки: стены в ней достигали десяти метров в высоту, пятидесяти в длину. Шкафы были битком набиты книгами.

В путеводителе Lonely planet сказано только: «Из этого зала можно пройти в знаменитую библиотеку Сакьи, однако обычно она закрыта и туристов туда редко пускают». Позже, рассмотрев собственные фотографии, я определил, что шкафы по восемь полок в высоту и вмещают в себя пятьдесят секций: получается четыре сотни ячеек. В каждой находится в среднем тридцать книг – значит, всего их в библиотеке 14 400 штук.

Мы словно попали в финал фильма «Индиана Джонс: В поисках утраченного ковчега»: столько бесценных артефактов громоздилось на полках. Некоторые книги торчали из полок заметнее остальных, и про те Норбу сказал, что они понемногу двигаются из года в год от землетрясений. Также он рассказал мне, как во время «культурной революции» библиотеку спасли от хунвейбинов: маленькую дверь завалили мешками с рисом, а Большой зал опустошили и превратили в склад. Несметные сокровища, укрытые от посторонних глаз, не нашли.

Мы осмотрели несколько приделов поменьше, а затем поднялись на крышу. Пускали и на стены, так что оттуда мы полюбовались видом на долину и на изначальное место, где стоял монастырь Сакья: сейчас там велись реставрационные работы.

Обедали мы в местном кафе: нам подали немного момо и сладкого чаю. Я не привык быть единственным европейцем в округе: на меня много таращились. Зато кафе было очень интересное, полное колоритных типов с обветренными лицами и в традиционной тибетской одежде. Переступив порог, я словно попал в ожившую историю Центральной Азии.

Обратно в Шигадзе мы ехали так же мучительно медленно. Норбу смотрел запрещённый фильм «Кундун» у меня на айпаде. Когда фильм закончился, он вернул мне айпад молча, со слезами на глазах. Уже многие годы поминать далай-ламу или демонстрировать его изображение чревато жёстким наказанием от китайских властей. Однако тибетцы по-прежнему почитают его и тайком интересуются его жизнью. А здесь целая биография, да ещё со сценами китайской оккупации Тибета! Норбу был глубоко тронут.

Ненадолго мы остановились у отремонтированного дорожного знака «До Пекина 5000 км» и в конце концов прибыли в Шигадже около половины шестого вечера. Я тут же отправился на новую кору вокруг Ташилунпо.

От главных ворот монастыря маршрут следует по крутому подъёму вдоль монастырского комплекса и потом вдоль задней стены. По краям маршрута выстроились сотнями молитвенные барабаны, доходящие мне до плеча. Наиболее благочестивые паломники обязательно касаются каждого барабана и крутят его.

Я немного сбился с курса и набрёл на дзонг-новодел. Он был похож на Поталу в миниатюре, но несколько лет назад его перестроили. Сейчас это просто бетонная коробка с китайскими офисами. Я вернулся через старый город на главную улицу, заглянул в ресторан «Сонгцэн» выпить лхасского пива. Мне чрезвычайно нравилось в старом Тибете.

30 мая, суббота

Мы выехали рано – специально, чтобы избежать дурацких ограничений скорости – и без десяти восемь уже двигались в Гьянгдзе. Доехать получилось быстро: мы остановились в старом и живописном городке без нескольких минут девять.

Водитель припарковался прямо у монастыря Пелкор-Чёде. Там было очень людно, много паломников, к тому же шли масштабные реставрационные работы. Знаменитая многоступенчатая ступа Кумбум оделась в бамбуковые леса, её верхние этажи и смотровая площадка – закрыты. В здании главной гомпы освободили главный зал, вынесли всё: гобелены, скамьи, статуи. Впрочем, приделы действовали.

Особенно я хотел посмотреть одну здешнюю статую. Когда я приезжал в Гьянгдзе в 2007 г., гидом нам служил бывший монах, которому больше не разрешали жить в монастырском поселении. Он указал нам на одну статую в натуральную величину, изображавшую какое-то божество: любопытна она была тем, что лак на лице потёк и образовал как бы слезу под левым глазом. Тибетцы особенно почитают эту статую, сказал гид: считается, что статуя оплакивает судьбу Тибета в 1959 г., когда далай-лама уехал в изгнание.

Снаружи на ярком утреннем солнце трудились десятки рабочих: они ремонтировали крышу, напевая и стуча молотками в унисон.

Из девяти уровней Кумбума пускали только в два, но и в их маленьких приделах было интересно рассматривать и фотографировать десятки затейливых статуй. Это строение высотой в тридцать метров имеет более семидесяти маленьких приделов, многие из которых украшены настенной живописью XIV в. Прямо через двор, возвышаясь над старым городом, располагалась массивная крепость Гьянгдзе-дзонг: и при взгляде на нее еще больше казалось, что мы перенеслись в Средние века.

Мы сделали кору вокруг всего комплекса. С нами шли пожилые дамы, прилежно крутя молитвенные барабаны, – они были одеты в белые плащи с символами луны или солнца на спине. Норбу сообщил мне, что такую одежду носят с гордостью: она означает, что её обладатель старше восьмидесяти лет.

Поднявшись обратно к микроавтобусу, мы около одиннадцати утра уехали из Гьянгдзе. Поездка была приятной, несмотря на странные ограничения скорости. Мы миновали первый перевал, достигающий более 4000 метров в высоту, на втором видели впечатляющий ледник прямо под дорогой (это был Каро-Ла высотой 5020 метров). В 1904 г. на этом месте шли бои: Янгхазбенд наступал на Лхасу. Даже просто ходить там уже нелегко: не представляю, как люди там дрались.

Вскоре мы попали на ухабистый участок дороги, который вроде бы «ремонтировали», и тут раздался громкий «звяк!» Определённо, что-то сломалось. Я решил: наверное, бак повредился – машина шла как ни в чём не бывало, потом вдруг замедлялась и совсем останавливалась. Завести её удавалось только через несколько минут. Так мы и ехали следующие несколько часов, по сотне-другой метров за раз. Конечно, помогло то, что мы двигались под гору.

Наконец мы доехали до небольшого городка Нангардзе, стоящего на берегу озера Ямджоюм-Цо. Обедал я в знаменитом ресторане «Лхаса», однако после этого нам предстояло преодолеть сложный подъём на Кхамба-Ла (4794 метра). Это было прямо-таки мучительно. На каждой остановке Норбу с водителем открывали капот и копались в моторе, только ничего не помогало. Сотня-другая метров – и вот опять стоим. Но наконец мы достигли вершины и неспешно покатили вниз, в долину Цангпо.

До Лхасы оставалось около тридцати километров, когда мы махнули рукой и решили вызывать такси. Но тут перед нами возник маленький рейсовый автобус. Какой-то друг Норбу узнал его из окна. В автобусе оставались два свободных места, так что мы благополучно сели, оставив водителя разбираться с машиной. В пятнадцать минут седьмого, пройдя обязательную проверку документов, мы оказались в Лхасе.

31 мая, воскресенье

Пришла пора покидать Лхасу. В половине девятого утра Норбу зашёл за мной в отель: предстояла часовая поездка в аэропорт. Однако, стоило нам добраться туда, выяснилось, что рейс мой отменили. Следующий был только через три дня. Какой-то американец и семеро швейцарцев из-за этого опаздывали на европейские стыковки. Норбу с остальными гидами пошли ругаться с администрацией. И вдруг нарисовался рейс на завтра, а пока нас поселят в городской гостинице, не заставят ждать в аэропорту.

Пришлось мне ещё день пробыть в Лхасе, против чего я, впрочем, не возражал. Мы с Норбу вернулись в город, прошли непременные проверки и остановились у современного отеля в двух километрах к западу от старого города.

Я перекусил и прошёлся пешком до Чагпо-Ри, горы, на вершине которой когда-то располагался медицинский колледж, пока китайцы не взорвали его. У подножия я походил по большому крытому рынку, где торговали рыбой, ячьим мясом и рисом.

Оттуда нужно было пройти всего пару сотен метров – и можно начинать кору вокруг Поталы. Я влился в поток паломников, медленно двигающийся по часовой стрелке. У людей в руках вращались молитвенные барабаны, звучали песнопения, играли дети. Попадались национальные костюмы со всего Тибета. С одним кочевником даже шла на поводке коза, соответствующим образом убранная цветными бусами и ленточками. День стоял жаркий, люди останавливались купить мороженого или просто отдохнуть в тени деревьев.

На северной стороне Поталы есть озеро, и там, на островке, построили небольшой храм. Это храм Лукханг, храм Царя-Дракона, воздвигнутый при шестом далай-ламе. Остров с берегом соединяет узкий, элегантный мостик, ведущий к трёхэтажному храму. Внутри почти ничего нет, однако храм заслуженно знаменит своей настенной живописью XVIII в., о которой пишут Йен Бейкер и Томас Лейрд в книге «Тайный храм далай-ламы. Тантрическая настенная живопись в Тибете».

Я сразу почувствовал, как мне повезло остаться ещё на один день в Лхасе: я получил возможность погулять по великолепной горе, которая сама – дворец.

1 июня, понедельник

Дневной перелёт из Лхасы в Катманду запомнился мне потрясающим видом на горы. Слева по борту я наблюдал Канченджангу, а через полчаса справа показались Макалу, Лхоцзе и Эверест. Я видел всё как на ладони: Южное седло и отрог Женева, стену Кангшунг, Южный пик и, наконец, высочайшую вершину на земном шаре. Ещё дальше виднелась Чо-Ойю с её округлым куполом-пиком. Видимость была очень хорошая, так что я заметил вдалеке Аннапурну, характерные очертания Дхаулагири и Манаслу справа от неё. И, наконец, «вишенка на торте» – одинокая на Тибетском плоскогорье, к северу от Гималайских гигантов стояла Шишабангма. В мире всего четырнадцать гор, превышающих 8000 метров, и за этот рейс я повидал девять из них, восемь – сразу. Это было невероятно завораживающе – и, как бывает, когда смотришь на звёздное небо, мне вспомнилось, насколько велика природа и как ничтожны в её величии люди.

В международном аэропорту имени Трибхувана немного изменилось за неделю моего отсутствия. Исчезли военные самолёты, но на лётном поле по-прежнему было много коммерческих грузовых бортов. Между ними лежали груды мешков с провизией и аппаратурой. Я от души понадеялся, что вся эта гуманитарная помощь когда-нибудь покинет аэропорт и доберётся до нуждающихся деревень.

Я снова поселился в отеле «Бэкьярд»: сотрудники там были очень отзывчивые и приветливые. Они живо интересовались, как у меня дела, и позволяли мне приходить и уходить в любое время суток.

В магазине неподалёку я купил две тхангки и на ужин водворился в кафе «Нортфилд», где рассказал Йену и Сарите о своих свежих тибетских похождениях.

У меня впереди были целых шесть дней в Катманду, и я решил провести их продуктивно.

33. Неделя в Катманду

2 июня, вторник

В пять утра меня разбудил собачий лай. Я ещё немного подремал, потом сходил на ранний завтрак в тхамельский ресторан под названием «Ла-Белла».

На такси я добрался до Пашупатинатха, индуистского храма на берегу реки Багмати. Там было людно в последнее время: в Катманду это один из крупнейших крематориев. В то утро одновременно проходило, наверное, семь церемоний. Во всём храмовом комплексе стоял ужасный смрад. Родичи почившего сидели и ждали, когда закончатся ритуалы. Под вой и рыдания старший сын трижды обходил непокрытое тело покойника, а потом поджигал погребальный костёр небольшим пламенем.

Я долго стоял и наблюдал за ритуалами скорбящих. Прекрасное место, чтобы думать и созерцать. Маранасати – буддийская практика медитации над смертью.

От Пашупатинатха – несколько километров до Боднатха. Снова стало очень жарко, и, остановившись освежиться у Великой ступы, я увидел строительные леса вокруг гигантских глаз. Придётся целиком снимать всю конструкцию, с её золочёным шпилем и гигантскими нарисованными глазами, – и потом возводить заново. Я решил, что нечего мне целую неделю болтаться по городу без толку.

Пора было знакомиться с людьми – заниматься нетворкингом, как теперь говорят: так я смогу запланировать что-нибудь на будущее и, надеюсь, помогу восстанавливать город, врачевать его раны.

Тем вечером я встречался в «Роадхаусе» со своей подругой из Америки Эми Преватт. После мы пошли в «Новый Орлеан», где к нам присоединялась Клавдия, голландка, живущая в Шотландии, – она приехала в Катманду на неделю хоть чем-то помочь стране, которую так любила. Поговорили мы с американцем по имени Джим – он успел установить в Синдхупалчоке целую сотню укрытий из профлиста. По образованию он был сантехник, и его строительные навыки очень пригодились.

Тут бывший морпех из Америки попросил меня осмотреть его девушку-польку: на ту недавно напала собака и укусила за икру. Укус был большой, красный, опухший – серьёзный, явно с инфекцией. Впрочем, гной вытекал свободно. Непальские врачи собирались вскрывать рану под общей или местной анестезией. Я уверил её, что в этом нет необходимости, перевязал икру, порекомендовал обезболивающее и антибиотики.

Несколько дней я ходил по книжным лавкам и магазинам спортивного снаряжения, забирался в глухие, нетуристические проулки, осматривая повреждённые здания, и видел тяжёлые условия, в которых людям приходится жить изо дня в день.

В «Нортфилде» тоже начался ремонт, к тому же у них закончилось всё непальское пиво. Ситуация складывалась плачевная. К середине недели погода поменялась, и теперь всё время шли дожди. Муссон ещё не начался, но стало заметно прохладнее.

Я доехал на такси до кафе «Сома» напротив российского посольства в Балуватаре, где собирался встречаться со знакомыми. Там уже сидели Джо Чаффер, лидер треккинга, и непалец с чудесным именем Мэн: они обсуждали грядущий велосипедный забег. Через несколько минут прибыл Йен, и мы славно поболтали о краях к югу от Долпо.

Потом мы с Йеном отправились в Тхамель посмотреть ассортимент разных магазинов. Сходили в Непальскую федерацию альпинизма и Непальскую международную клинику: и там и там у Йена было много знакомых сотрудников. Потом заглянули в офис Образовательного проекта по защите окружающей среды в Катманду (Kathmandu Environmental Education Project, KEEP), следом – в Кладезь снаряжения для носильщиков, где его дёшево дают в аренду. Всюду были интересные люди, серьёзно настроенные улучшить жизнь в Непале после землетрясения.

На следующее утро я прогулялся вниз по улице Дурбар и прошёлся по знаменитой улице Хиппи: знак, указывающий на неё, погнулся от упавшего кирпича. Район медленно очищали от обломков, однако восстанавливать предстояло очень много, и многим владельцам магазинов это было не под силу: им ничего не оставалось, кроме как размещать товары на руинах своих домов, а ночевать под брезентом.

В Сваямбунатхе, чуть ниже «Обезьяньего храма», пережившим землетрясение отвели небольшую поляну: среди этих людей было много осиротевших детей из деревень региона Лангтанг. В лагере было тесно, люди большую часть времени проводили в очереди к резервуару за крохотной дневной порцией воды.

Поздним утром я встретился в «Новом Орлеане» с Тулси Гьявали. Ему, естественно, приходилось тяжко: его бизнес, организация треккинга и прочего туризма по Непалу, сильно пострадал. Я был благодарен за взгляд на ситуацию с его точки зрения.

Как и большинство знакомых мне непальцев, Тулси относился к происходящему со смесью фатализма, прагматизма и неумирающего, заразительного оптимизма.

Остаток дней в Катманду пролетел быстро: мне никогда не надоедает видеть этот город, беседовать с его жителями. Становилось ясно, что мне предстоит большая работа: я должен буду известить общественность о масштабах бедствия и донести, что в ближайшие месяцы страна будет отчаянно нуждаться в помощи. Я уже сообщил всем, кто готов был слушать, что наступающий муссон серьёзно повредит запасам воды: в колодцы и родники начнут попадать загрязнения от разлагающихся трупов людей и животных. Тогда не миновать эпидемии дизентерии и кишечных инфекций. Постоянные дожди и скученность – прекрасные условия для гриппа и пневмонии. Особенно уязвимыми окажутся старики, дети и больные. А потом – зима. Если до октября-ноября не выстроить пристойных жилищ, холодные зимние месяцы унесут много жизней, особенно в высокогорных долинах у тибетской границы.

В последний вечер я отправился в ресторан «К-ту» с Йеном, Саритой, Гитой и Бабу. В Тхамеле стало до ужаса тихо: местные и туристы уехали из города, да и я собирался восвояси.

34. Ещё одно мгновение Долпо

Я вернулся в Австралию с тяжёлыми мыслями. Несколько недель, проведённых в Непале и Тибете, выдались беспорядочными и калейдоскопичными. Какие выводы делать? Куда двигаться дальше?

Я много путешествовал в горах, особенно в Гималаях, посещал и менее высокогорные буддийские страны. Делал я это потому, что люблю бывать на природе – и люблю путешествовать. Я ничего особенного не искал. Оно само нашло меня.

Я влюбился в их манеру жить. В отношение. Философию. Руководство. В буддийский взгляд на окружающий мир, явственно, фундаментально отличающийся от потребительского, маниакального, сопернического взгляда, который привил мне Запад и в личной, и в профессиональной жизни.

Сначала я узнал Долпо по книгам, затем – шагая по его долинам, одолевая перевалы, останавливаясь в деревнях. Всё это укрепило меня в мысли, что Долпо – уникальное, легендарное место. Я очень рвался туда снова, но землетрясение остановило меня.

Вместо этого я совершил особенное, отличное от всех других путешествие.

Перефразируя ответ Маттиссена на вопрос, видел ли он снежного барса («Нет, не видел! Разве не прекрасно?»), я могу сказать о сорвавшейся поездке в Долпо в 2015 г.: «Видел ли я Долпо? Нет, не видел! Разве не прекрасно?» Ибо то, что я видел вместо Долпо, – тоже очень важно для моего личного пути и личного знания.

Среди прочих книг, что я купил в «Пилигримах», – «На Крышу Мира вход воспрещён» Питера Хопкирка 1982 г. Я не мог от неё оторваться: она полна классических сюжетов о героических приключениях и злоключениях. В конце книги есть строки, от которых у меня мурашки по коже: «Кстати, о радистах, которые во время Второй мировой войны работали на станциях радиоперехвата в Тибете, – пишет автор. – В 1943 г. к ним пришли очень странные незваные гости – буквально свалились с неба». Автор пересказывает историю, обнародованную в 1965 г.: её рассказали Уильяму Бойду Синклеру, и вышла она под заголовком «Прыжок в страну Бога. Приключения американского экипажа в Тибете».

В ноябре 1943 г. грузовой самолёт ВВС США C-87 (его ещё прозвали «горбушка») с экипажем из пяти человек совершал перелёт из китайского Куньмина обратно на базу в индийском Джорхате. Поднялся жестокий ветер, и их сдуло с курса. Когда топливо уже кончалось, они заметили далеко внизу огни какого-то городка. Один за другим лётчики прыгнули с парашютом. При приземлении никто не пострадал и не потерялся. Проведя холодную ночь каждый под своим парашютом, лётчики снова встретились – в доме приветливых, хотя и недоумевающих тибетцев. Самолёт упал неподалёку от деревни Тсетанг, которую от монастыря Самье отделяет долина реки Цангпо.

Лётчиков проводили в Лхасу, и, проведя в пути почти два месяца, в конце концов они добрались до базы в Джорхате. В Лхасе их встретили, мягко говоря, прохладно: местные видели самолёт, дерзко промчавшийся по небу. Непростительно забираться выше далай-ламы: лётчикам повезло, что они не попали в руки разгневанной толпе.

История поразительно напоминала отцовские байки, и более того: в потрясении я прочёл, что командира экипажа звали лейтенант Роберт Э. Крозье. Родом он был из техасского Уако: вряд ли нас с ним связывают родственные узы. И всё же удивительно было неожиданно найти в такой книге своего однофамильца.

Я решил прочесть оригинал этой истории об экипаже Крозье, как она рассказана у Синклера: оказалось, что лётчики давали интервью на индийской BBC. Может быть, по радио отец и услышал эту историю в 1944 г. Но как же он не запомнил фамилию командира и не рассказал мне о таком совпадении?

Похоже, мои интересы и моя одержимость буддизмом и Гималаями прошли полный круг. Всё на свете связано. Один из «восьми благоприятных символов» (Аштамангалы) – Бесконечный Узел, который символизирует связанность всего сущего между собой, а также сансару – вечное колесо.

Я много путешествовал по буддийским Гималаям. Видел потрясающие вещи, встречал невероятных, прекрасных людей – и многое понял, особенно о себе самом.

Его Святейшество Далай-лама оказал Йену Бейкеру огромную честь, написав предисловие для его книги «Сердце мира». В нём великий человек много говорит о потайных долинах Гуру Ринпоче – беюлах.

Паломники, странствующие в глухих и диких местах, часто рассказывают о невероятных впечатлениях, которые испытывают, впечатлениях, напоминающих духовный буддийский путь к Освобождению.

Для буддиста цель паломничества – не столько достичь конкретного места, сколько пробудить в себе достоинства и энергию, которые это святое место открывает. Все эти вещи уже есть в нас. А священные места порой обладают силой, которую сложно описать и сложно объяснить. Если касаться их, памятуя о том, что за всем внешним стоят пустота и свет, подобные места могут открыть человеку глаза не только на себя, но и на реальность как таковую.

Со мной такое было.

Я понимал, что места, подобные Долпо, обладают уникальными качествами и заряжены уникальной энергией – которые, впрочем, я могу воспринять лишь через призму собственного разума.

Глаза мои открылись, фундаментально поменялись ценности, я стал по-другому воспринимать мир – не только Долпо и Гималаи, но и свою родину. Моё непреложное представление о существовании стало более расплывчатым, менее ограниченным. Не буддизм ли это?

Жизнь любого человека – короткая и хрупкая штука. Я вижу это каждый день у себя на работе. Как сказал сам Будда: «Наше существование столь же мимолётно, как облака по осени. Наблюдать за рождением и смертью живых существ – всё равно что следить за танцевальными движениями. Жизнь подобна вспышке молнии в небе: стремительно мчится она, словно горный ручей по крутому склону».

Быть может, в Долпо, сам того не замечая, я и проходил по беюлу. Однако, как и в случае со снежным барсом, видел ли я на самом деле беюл? Чувствовал ли?

Мне нужно было вернуться в Долпо.

2016. Снова Долпо

35. В Гандже

Непалгандж, приграничный город, где ныне проживают более семидесяти тысяч человек, оправдывал все скромные ожидания, какие у меня были. Дневной перелёт из Катманду был кратким и скучным, стоило покинуть долину Катманду: мы шли на посадку над Индо-Гангской равниной. Над маленьким зданием пассажирского терминала большими красными буквами было выведено: «Добро пожаловать в Непалгандж!»

Наконец-то – Гандж! Как я его и представлял – плоский, скучный, туманный, жаркий и влажный.

Из самолёта мы попали в тридцатисемиградусную жару; нас встретили два человека, которые должны были служить нам гидами. Главным проводником был Чхиринг Бхотиа: крепкий, улыбчивый тип, он недурно говорил по-английски и поприветствовал нас рукопожатиями. Второй проводник, Вангчху Шерпа, был также нашим поваром. Невысокий, жилистый, он носил усы. Недавно он побывал на Южной вершине Эвереста – но выше не продвинулся, им с клиентом пришлось повернуть назад. Он тоже по очереди пожал нам руки и сказал, смеясь: «Я – Вангчху. Можно произносить как “Ван-ту” или “Ванг-шу”». Этим двоим мы доверим свою жизнь на ближайшее будущее. Начали они с того, что проводили нас на автобус до отеля.

Мы отправились не в центр Непалганджа – поэтому не заметили его увядающего очарования. Вместо этого мы остановились в северном пригороде, в отеле «Сиддхартха». Внушительный комплекс щеголял бассейном, и там скачкообразно подавалось электричество – так что свет и кондиционер работали через раз. Сайт у этого трёхзвёздочного отеля поражал письменной манипуляцией. Там встречались такие восхитительные пассажи, как: «наш отель – просторное, многоэтажное здание с обширной территорией: наши гости наслаждаются поистине роскошным проживанием»; «первоклассный сервис и всевозможные удобства в нашем просторном и роскошном отеле отражают пик современного искусства жить»; а также «мы в отеле “Сиддхартха” стараемся ценить каждое движение путешественников по время их проживания, долгого или непродолжительного. Мы поддерживаем постоянный уровень сервиса и гостеприимства, которое предоставляем от чистого сердца. С нами ваш отдых будет как дома». Удовлетворившись, что каждое наше движение будут ценить, мы заселились в отель на одну ночь: завтра утром мы вылетали в Джупхал и отправлялись в горы.

Наша экспедиция задумывалась как нечто большее, чем просто треккинг. Мы планировали её целый год. Аласдер, мой товарищ по прошлому походу в Долпо, в конце 2014 г. ездил со мной в Новую Зеландию на восхождение на гору Аспайринг.

Высотой 3033 метра, это вторая по высоте вершина в Стране Длинного Белого Облака. Около сотни метров нам оставалось до её высшей точки – но день стоял тёплый и падающий лёд заставил нас повернуть. Вдохновившись этой поездкой и желая скорее вернуться в Долпо, мы всё думали о горе, которую видели на тибетской границе, – Данфе-Сайл. Этот живописный пик, похожий на Маттерхорн, до сих пор оставался непокорённым: неудержимо он манил нас, хотелось осмотреть его ближе и, если повезёт, первыми добраться до вершины.

Я связался с Йеном Уоллом в Непале и поделился нашими планами. Йен пришёл в восторг, использовав связи в Катманду, добыл и сообщил нам много информации, бесценной в будущем походе. Первое – и самое главное – откровение заключалось в том, что живописный остроконечный пик на самом деле находится в Тибете, в одном километре от границы. Перед ним, на юге, находится вершина поменьше, уступающая ему в высоте всего двести метров, – при этом она округлой формы и покрыта льдом. Она-то как раз и называется Данфе-Сайл и числится среди непокорённых непальских вершин. Непальско-китайская граница проходит по её вершине и по склонам на востоке и западе. Её сосед, который и выше, и представительнее, был закрыт для нас по той простой причине, что нам совсем не хотелось оказаться в китайской тюрьме, – так что мы избрали заснеженную вершину пониже как достойную цель наших альпинистских стремлений.

Подготовка пошла полным ходом. В Сиднее Аласдер втянул в нашу авантюру старого друга по имени Алекс Крамб, и втроём мы корпели над картами и изучали Google Earth. Поездка постепенно обретала форму. Особенно много мы обсуждали провизию. Мы с Аласдером оба похудели за предыдущее путешествие по Гималаям, и оба настаивали, что нужно взять больше белковой пищи.

– Я бы взял что-то посущественнее консервов, – сказал Аласдер.

– Думаю, там на месте удастся добыть ячьего мяса, но я лучше с собой вяленое возьму, – отвечал я.

– Если по-честному, я бы и от говядины по-бургундски иногда не отказался, – вставил Ал, – но, наверное, просто захвачу с собой протеинового порошка, буду в кашу добавлять.

У нас было время до начала муссонов. Йен и Сарита организуют нам проводников, транспорт и снаряжение: у них ведь фирма «Оригинальные треки». Мы думали зайти к конечной точке с запада, со стороны озера Рара, но с логистической точки зрения самый реалистичный способ добраться до вершины – повторить наш маршрут из Дунаи к Пхоксундо и Ше. От Ше мы двинемся к северу, дойдём до деревни Дхиджер и по глухой долине доберёмся до подножия.

Йен никогда прежде не путешествовал в тех местах, и среди других знакомых знатоков у нас тоже не было. Путешествие предстояло по непроторённой дороге: львиную долю информации мы, как и прежде, черпали из трудов Снеллгроува и Жеста. Тем более я огорчился, прочтя в «Фейсбуке» в начале 2016 г.: «С прискорбием сообщаем, что профессор Снеллгроув скончался сегодня утром, 25 марта 2016 г., в пятницу». Он родился 29 июня 1920 г. и умер в возрасте девяноста пяти лет у себя в доме в Италии. Мы с ним немного общались в сети, и он до конца жизни интересовался Долпо.

Наша экспедиция теперь состояла из пяти человек: к нам решил присоединиться старый университетский приятель Алекса Майкл Салмон.

Я прибыл в Катманду 7 марта, на день раньше остальных. Йен встретил меня в аэропорту; как всегда, меня тут же опьянили шум, жара, гомон и запахи Катманду. Бросив сумки в вестибюле отеля «Тибет», мы вдвоем отправились в бар «Йети» выпить пива «Гхорка».

Вскоре к нам присоединилась Сарита, я был счастлив её видеть. Тут откуда ни возьмись появился Эйд Саммерс. Оказалось, он ведёт группу на треккинг в Верхнее Долпо от «Горной компании» и остановился в том же отеле. Группа состояла из двенадцати путешественников, и на ранней стадии они будут опережать нас на день. Мы с ними наверняка встретимся где-нибудь в пути. День становился всё лучше и лучше: разумеется, он неизбежно перетёк во всеобщие посиделки в баре «У Сэма» в Тхамеле. Катманду жужжал, как пчелиный улей: в самом разгаре был альпинистский сезон.

На следующее утро я отправился в Боднатх посмотреть, как идёт реставрация Великой ступы. Из-за разрушений, которые нанесло прошлогоднее землетрясение, верхнюю конструкцию на гигантском куполе пришлось снимать целиком и на её месте строить новую, с «глазами Будды» и тентом. Новые элементы стояли скрытые бамбуковыми лесами. Снизу по западной стороне фундамента тянулся огромный пандус, также из бамбука, шириной около пяти метров. По центру бежали рельсы, по которым поднималась вагонетка, гружёная красным кирпичом. Внизу волонтёры набирали кирпич, партию за партией, и тащили вагонетку наверх, где работали около десятка человек. Каждый работал из любви и преданности храму.

Менее чем в километре от ступы, ближе к центру Катманду, на двух больших полях стояли огромные палаточные городки, где жили бездомные жертвы землетрясения. Многие до сих пор были вынуждены существовать в самых суровых условиях – а ведь с момента бедствия прошёл год. Неэффективное непальское правительство не сумело выработать план распределения полученной многомиллионной гуманитарной помощи – так что никто не получил ни цента и люди продолжали страдать.

Вечером до места добрались остальные члены группы. Йен встретил их в аэропорту, и в пять с небольшим вечера они выгрузились из микроавтобуса. Первым вышел здоровяк Аласдер, за ним последовал Алекс. Последним вышел Майкл, которого я прежде не встречал. Это был дружелюбный на вид брюнет, слегка полноватый. Ничего, это ненадолго.

Вечером мы вместе ужинали в Тхамеле. Следующим утром надо было быстро собираться на дневной рейс в Непалгандж. У Аласдера ещё оставались какие-то дела, так что мы с Алексом и Майклом потратили первую половину дня на осмотр старого города.

Алекс был в Катманду двадцать пять лет назад и очень радовался, что снова оказался здесь. Втроём мы бродили по площади Дурбар. Я радовался, что убрали все обломки после землетрясения, – однако масштабы бедствия были очевидны по пустырям, где раньше стояли храмы, и по трещинам в уцелевших зданиях.

В какой-то момент Алекс сказал мне:

– Я тебе признаюсь, Билл. Я иду в поход не ради того, чтобы лазить по скалам или медитировать. Я иду, потому что скоро будет двадцать лет, как жена умерла, – двадцать седьмого числа, когда мы будем на высоте.

Жена его умерла через несколько дней после того, как родила дочь.

– Хочу купить молитвенных флагов и развесить их в её честь, – добавил он. Я ответил, что с радостью помогу, так что мы купили несколько мотков.

Возвращаясь в отель, мы миновали много магазинов альпинистского снаряжения, и я зашёл в тот, что поприличнее, купить пару карабинов. И тут мне пришла в голову одна мысль. Я обернулся к Алексу и Майклу и спрашиваю:

– Ребята, а вы бутылками, куда писать, запаслись?

Они переглянулись, посмотрели опять на меня и отвечают:

– Да нет. Будем из палатки на улицу ходить.

Кажется, они решили, что я смеюсь над ними. Пришлось некоторое время убеждать их, чтобы они разорились на герметичные литровые бутылки с широким горлышком. Теперь не придётся выбираться из палатки ночью, на холод, только чтобы справить малую нужду.

Затем мы вернулись в отель «Тибет» завершить сборы и отправились в аэропорт, на внутренний рейс в транспортный узел с дурной репутацией – Непалгандж. Отель «Сиддхартха» с его «поистине роскошным проживанием» принял нас и правда неплохо на несколько часов до следующего рейса. Я с удовольствием запил свою курицу «Рара» двумя бутылками пива «Гхорка». Однако содержимое карри, которое подали Алексу, нам опознать так и не удалось, и мы решили, что есть его не стоит.

Спали мы плохо – всё благодаря собакам снаружи и дёрганному кондиционеру внутри. Ещё до рассвета мы уже спустились на «континентальный завтрак», состоявший из кофе и варёных яиц, и в половине шестого отбыли в аэропорт.

Утром нашего вылета аэропорт Непалганджа был таким же непримечательным, как в день прилёта. В нём разве что нашлось несколько поучительных вещей. Маленький ларёк с закусками гордо назывался «Столовая “Привет, аэропорт!”» Неподалёку, в зоне вылета, на стене висело большое объявление, поучающее пассажиров: «Поддерживать окружающую среду в чистоте на словах – вот залог вербальной чистоты». Оставалось только гадать, какие же непристойные проклятия здесь изрыгали, что пришлось выпустить подобную директиву.

Как всегда, рейс задержался. С Алексом заговорил один местный, и уже через несколько минут они вдвоём склонились над картой.

Этот непалец служил в национальном парке Пхоксундо и теперь возвращался с конференции по охране снежных барсов. Он показал на карте несколько мест, где, как им было известно, жили сравнительно крупные группы снежных барсов. Наш маршрут пролегал по одной из долин, которые он назвал. Прекрасные новости!

После некоторого ожидания мы сели в небольшой самолёт, чётко зная, что половина нашего багажа с нами не полетит: самолёт не потянет. Остаток отправят следом, завтра или послезавтра.

Тридцатипятиминутный перелёт в Джупхал прошёл нескучно: в иллюминатор мы видели горы, пролетали по долинам, а потом резко и головокружительно сели на каменистую полосу высоко на вершине. Мы выскочили из самолёта. Борт разгрузили, и уже через несколько минут он повернул и снова взлетел, отправившись обратно в Гандж.

Мы решили проверить, что из багажа нам в итоге досталось. Палаток не было.

Похоже, будет весело.

36. Снова Нижнее Долпо

10 мая, вторник. От Джупхала (2475 метров) до Дунаи (2160 метров) 12 километров

Алекса и Майкла поразило, сколько конопли росло по обеим сторонам дороги через Дхагмару, которая вела нас вниз, к Кхоле. На самом деле уже несколько недель стояла засуха, так что в этом году урожай обещал быть скромнее, чем два года назад. Запаздывали и съедобные культуры, почва в полях была тёмная и пыльная. Я оглядывался по сторонам, надеясь увидеть дхауилийа, или док-па, примитивные, но красивые резные идолы, украшающие дома. Я действительно увидел немало образчиков: встретился даже один каменный.

В деревне мы выпили чаю, а наши носильщики тем временем распределили наличествующий багаж и двинулись по направлению к Дунаи с нашей ручной кладью и одеждой, которую мы носили ещё в Катманду. Конечно же, во второй половине дня пошёл дождь, и это заставило нас вспомнить, что непромокаемые плащи остались в Непалгандже. Ничего не оставалось, как идти в Дунаи.

Я рассчитывал найти укрытие под арочным чортеном, однако тропа за два года изменила траекторию. Дождь уже кончился, когда я наконец понял, что чортен находится на пятьдесят метров выше новой тропы.

Мы с Йеном вместе побродили по маленькому, людному городку Дунаи-Базар, и я припомнил, что именно здесь мы впервые повстречали Тинле Лондупа, местную колоритную фигуру, который снимался в «Гималаях». К несчастью, всего шестнадцать дней назад, двадцать четвёртого апреля, Тинле отправился верхом на лошади в Чхепку и в пути погиб. Мимо проходил мул – и столкнул и лошадь, и всадника в пропасть. Лошадь тут же скончалась, Тинле умер вскоре. Я узнал о несчастном случае от подруги на «Фейсбуке» Ким Баннистер: у неё своя треккинговая компания «Камзанские приключения», и она в то время вела треккинг по Долпо. Двадцать шестого апреля она написала у себя на странице: «Тинле ехал позади нас, немного отставая, по опасной тропе. Навстречу шёл какой-то нервный мул, и вдруг он пихнул его лошадь, и она сорвалась с обрыва. Тинле скончался у нас в лагере, в кругу друзей, в числе которых были два туриста, которые раньше уже встречали его в Долпо». Выдающемуся старику было семьдесят два года. «Герой каравана» ушёл в вечность.

Не торопясь, мы пересекли городок и дошли до отеля «Голубой баран»: здесь, в конце улицы, расположился наш лагерь. За день до нас здесь останавливался Эйд со своей группой – однако, поскольку у нас не было ни одной палатки, нам пришлось бронировать номера.

Солнце светило почти прямо на нас. Мы с Майклом и Алексом отправились к реке полюбоваться на буддийскую гомпу и чортен бон, расположенный чуть выше, рядом со школой Общества бон в Долпо. Тёмно-красное квадратное здание гомпы является главным храмом Центрального монастыря Долпо: это новодел, законченный в 2005 г. и начавший действовать в 2007 г. Там находится резиденция Достопочтенного мастера Долпо-па по имени Кхенпо Менлха Пхунтсок, родом из Чарки. Однако, несмотря на важнейший статус, здание стояло закрытым, и я очень пожалел, что не увижу его изнутри.

Вместо импровизированного парома, на котором мы с Гарри прокатились два года назад, построили новенький подвесной мост, однако мы решили сделать крюк и вернуться в город по старому мосту. Майкл смешил местных, разыскивая себе «большую» футболку: даже самый большой размер едва налезал ему на плечи.

После ужина на веранде, состоящего из дхал-бата, мы с удовольствием легли спать пораньше, радуясь неожиданному комфорту – настоящим кроватям.

11 мая, среда. От Дунаи (2160 метров) до Чхепки (2672 метра) 14,6 километра

Как и заведено в Гималаях, всю ночь над ухом лаяла собака – однако я всё равно счастливо проспал до восьми утра. За завтраком пришли радостные вести: весь багаж благополучно доехал до джупхальского аэропорта. Мы весело выступили в девять, одетые в то же, что и вчера, обременённые только ручной кладью, с которой вылетели из Катманду два дня назад. Сделав краткую остановку на базаре, мы купили каждому по зонтику, после перешли Бхери по главному подвесному мосту и на правом берегу повернули налево.

Два километра вниз по реке мы преодолели по идеальной дороге, прежде чем повернули к северу, в долину Сулигада. Поднявшись на пару сотен метров, мы наткнулись на сторожевую будку, в которой засели трое вооружённых до зубов солдат.

– Покажите разрешения, будьте добры.

– Да, пожалуйста.

– Это у вас ксерокопия. Нужен оригинал.

– Оригинал у проводника, а проводник ещё идёт из Джупхала.

– Тогда ждите проводника.

Всё это, конечно, нам сказали с образцовой непальской вежливостью.

После часа ожидания появился неунывающий Чхиринг, и мы получили нужные документы. Попрощавшись с новыми друзьями – военными, мы снова пустились в путь.

Видимо, дождя давно не было, потому что растения – конопля, ячмень и другие культуры – запаздывали в росте по сравнению с прошлым годом. Я немного расстроился, что на альбициях так мало цветов. Впрочем, нам часто попадался низкорослый кустарник с блестящими тёмно-зелёными листьями, усыпанный очень красивыми красными цветочками с жёлтыми тычинками. Позже я выяснил, что это Punica granatum – гранат!

Я радовался, что путь продолжается. До администрации национального парка Пхоксундо оставался всего километр, а добравшись туда, мы снова были вынуждены показать разрешения. Йен взял все наши документы и пошёл с ними в кабинет – а через десять минут вышел оттуда с криком:

– Майкл! Заходи скорее: тебя просят.

Майкл исчез. Прошло ещё десять минут, и вызвали следующего:

– Алекс, твоя очередь.

Остались только мы с Аласдером – и устроились поудобнее. Дело, как видно, затягивалось. Наконец появился Майкл и спросил у меня:

– Билл, у тебя батарейки для фотоаппарата не найдётся? Он хочет фото посмотреть.

Да что там такое происходит? Неужели мы что-то нарушили? Неужели нас всех заметут как шпионов? Прошло ещё пятнадцать минут. Мало-помалу сначала Йен, а потом и Майкл, и Алекс покинули кабинет, прощаясь с безвестным начальником, который на них так давил.

– Это что сейчас было? – спросил я.

– Помнишь мужика, с которым Алекс разговаривал в непалганджском аэропорту?

– Это который нам про снежных барсов рассказывал? Помню.

– Да, он самый. Оказывается, он тут главный. Майкл его тогда сфотографировал: он просто хотел себе копию фото.

В первый раз зайдя в офис нацпарка, они, конечно, не узнали нашего случайного знакомого из аэропорта: любитель дикой природы переоделся в форму цвета хаки, надел очки и ещё почему-то воротник Шанца[42]. Только через некоторое время они вздохнули с облегчением: никаких проблем с законом у нас не было, а просто наш новый «друг» проявлял любезность и хотел пообщаться.

Так, задержавшись на два часа, мы всё-таки отправились дальше, наконец ни о чём не тревожась, спокойно наслаждаясь горным треккингом.

Долина Сулигада, столь дорогая сердцу Питера Маттиссена, вела нас к северу. Должен признаться, дорога была тяжелее, чем мне запомнилось. Путь шёл неровный, некоторые лесистые подъёмы через минуту-другую заканчивались внезапными обрывами, ведущими прямо к реке, и приходилось изрядно попотеть. Несмотря на то, что высота была всего 2500 метров, я уже усиленно глотал воду. И не уставал напоминать своим товарищам: «Если у вас моча темнее шардоне, значит, пейте больше».

Мы неспешно поужинали в Сангте макаронами с жареной тушёнкой, наслаждаясь остановкой: дождь не торопился. В деревушке Сангте было немало док-па. Здесь, впрочем, уже попали в поселение, где сильно было влияние Тибета, оставив позади низовья долины с её шаманскими традициями. Простые резные фигурки исчезли, и на их место пришли камни мани и молитвенные флаги.

Чхепка, куда мы стремились попасть, оказалась намного дальше, чем мне запомнилось. Майкл стал отставать – однако он правильно делал, что двигался в своём собственном темпе.

Мы несколько раз пересекли реку по консольным мостам, а после начали подъём по сосновому бору. Из-за недавней засухи здесь случалось много пожаров: в некоторых местах огонь тлел неделями. Взглянув на склоны холмов напротив, мы увидели дым, повсеместно клубившийся в долине. Иногда приходилось идти по пеплу и обугленным сучьям, которые скатились вниз по склону. Порой нам даже попадались тлеющие пни.

До Чхепки я дошёл в половине шестого вечера. Стояла сушь, и находиться здесь было намного приятнее, чем в прошлый раз: тогда здесь раскинулось сплошное болото. Когда меня нагнали остальные, я впервые увидел наших носильщиков и мулов. Кроме проводников Чхиринга и Вангчху, с нами шли ещё четверо носильщиков из Дунаи.

Проводники с ними прежде не были знакомы – однако мы рассудили, что так выйдет дешевле, чем переправлять людей из Катманду. Трое из этой четвёрки собирались служить Вангчху «поварятами»: помогать ему готовить и устанавливать кухонную палатку. Их звали Джайа, Мин Бахадур и Раджендра Бохора. Четвёртый, по имени Рамеш, – самый младший помощник. Также с нами были двое погонщиков, которым предстояло ухаживать за пятнадцатью вьючными животными. Поскольку мы все городские жители, то мы стали называть этих дружелюбных животных то лошадьми, то пони, то ослами, а то и как положено – мулами.

На самом деле все пятнадцать особей были мулы – неспособные к размножению дети самца-осла и самки-кобылы. Сильные, хорошо воспитанные, они не доставляли нам никаких неприятностей. Однако, несмотря на эту биологическую классификацию, мы звали Пунну и Судипа, погонщиков мулов, не иначе как «ребята с пони».

Пунна держал себя уверенно и любил носить красивую одежду: розовый пояс, крутые солнечные очки, джинсы с низкой посадкой. Он чем-то напоминал американского рэппера Снуп Догга, так что мы с первого же дня прозвали его Снупом.

Когда остальные добрались до Чхепки, быстро поставили палатки. Парни из Дунаи были в треккинговом деле новички, и длинные колья современных палаток их сначала позабавили. Но скоро они разобрались, что к чему.

Мы устроились в лагере. Я радовался, что теперь у меня снова полное снаряжение: хотя вечер стоял тёплый, за ужином на открытом воздухе было приятно сидеть, натянув дополнительный слой-другой одежды.

Майкл умаялся и сразу отправился спать в палатку. «Тяжело было, – сказал он. – Никогда ещё так не уставал». Мы же хорошо поужинали, да ещё и перед едой нам подали горячие полотенца для лица. Так придумал делать Вангчху: эта приятная процедура ждала нас теперь каждый вечер. Никогда раньше во время треккинга меня так не баловали: Вангчху стремительно превращался в настоящую драгоценность в моих глазах.

12 мая, четверг. От Чхепки (2672 метра) до Речи (3027 метров) 8,2 километра

Я проснулся в пять утра – шёл сильный дождь. Я радовался, что снова ночую в палатке. Есть в этом что-то уютное, первоосновное – завернуться в пуховик под нейлоновой крышей. Ко времени аппетитного завтрака, включавшего горячий кофе из стальной кофеварки, которую мы купили специально для похода, дождь практически перестал. К восьми утра мы собрались и пошли дальше.

И снова я забыл, какая тяжёлая местами здесь дорога. Я шёл, опережая остальных, и добрался до того места, где раньше сгорел мост. Теперь на его месте поставили временный – если можно так назвать ствол дерева, переброшенный на другой берег.

Перейти мне помогли младший носильщик Рамеш и один из рабочих, строивших новый мост. Оказавшись в безопасности, я остановился и начал снимать, как переходят через реку остальные. Мулы, добравшиеся до места, пересекли реку вброд немного выше по течению. Моя сумка была навьючена на ведущего мула, и я беспомощно наблюдал, как она почти наполовину уходит под воду. Это быстро научило меня, что все вещи надо убирать в полиэтиленовые пакеты, ещё лучше – в непромокаемые мешки. К счастью, спальный мешок остался сухим.

Тем утром нам пришлось карабкаться по петляющей тропе, ведущей на двести метров выше реки, а потом тут же спускаться обратно. Не останавливаясь, я перешёл реку по новому металлическому подвесному мосту и добрался до Речи, где мы останавливались на обед. Здесь как раз и дома, и одежда местных носили явственный тибетский отпечаток. Только я разулся, как пошёл дождь. Через двадцать минут подоспели остальные. Майкл шёл всё медленнее и всё больше уставал. Дождь усиливался.

Пока мы обедали под крышей, Йен предложил остаться здесь на ночь: дождь шёл проливной, а до места, где изначально планировалось встать лагерем, оставалось несколько километров. До Тапризы, больницы амчи и Рингмо мы доберемся уже завтра. Идея нам понравилась. Мы уплетали за обе щёки, предвкушая неторопливый вечер. После я удалился к себе в палатку сменить носки – впервые за неделю, начиная с Брисбена.

Я заполнил дневник и принялся во второй раз перечитывать «Путешествие в тишину» Уэйда Дэвиса – книгу о его экспедиции на Эверест в 1920-х гг. и о том, как Первая мировая война сказалась на альпинизме.

Вечером, после ужина, когда мы разошлись по палаткам, высоко на тёмных горных склонах таинственно поблёскивали чьи-то костры.

13 мая, пятница. От Речи (3027 метров) до Рингмо (3648 метров) 10,5 километра

Спал хорошо. Утро в Речи выдалось ясное и солнечное, и мы с удовольствием позавтракали и выпили кофе на воздухе.

До Тапризы, где располагалась школа, оставалось не больше двух километров. В прошлый раз мы с Аласдером хорошо её осмотрели. Школу финансировала швейцарская неправительственная организация «Таприза», названная так в честь великого учителя бон из Шангшунга, который жил в эпоху тибетского царя Трисонга Децена, то есть около 760 г. н. э. В школе мы не стали задерживаться, поскольку шли уроки.

Сразу за комплексом обнаружился новенький подвесной мост через реку, ныне известную как Пхоксундо-Кхола. Мы продолжили путь к больнице амчи и, добравшись до неё, остановились на весьма ранний обед: дальше на подъёме к Рингмо останавливаться и готовить было негде. Пока у всех наблюдался хороший аппетит.

Во второй половине дня по мелкому дождику мы дошли до заброшенной деревни Полам (3397 метров) – и оттуда начали долгий подъём. Я и забыл, какой он трудоёмкий.

Каменистая тропа, ведущая к хребту, сильно петляла. Потом надо было идти через узкую долину с крутыми стенами, а следом – ещё одна извилистая тропа до следующего хребта. Оттуда уже я увидел навес и тур в конечной точке нашего перехода.

В этот момент я, как говорится, упёрся в стену. То ли сил не хватало, то ли воды мало пил, то ли акклиматизировался плохо. Я еле-еле тащился, двигаясь всё медленнее и медленнее. Я едва добрался до навеса и оттуда увидел водопад Пхоксундо. Йен и Алекс опередили меня. Я выпил воды и поел шоколаду. К этому времени поднялся ветер и похолодало. В воздухе носились клубы пыли. Пора было надевать перчатки и плотную, непродуваемую верхнюю одежду.

Мы находились в одной из лучших точек обзора, откуда виден самый высокий в Непале водопад. Ни Алекс, ни Майкл его прежде не видели и теперь, конечно, находились под впечатлением. Мне, впрочем, стоять было холодно, так что я пошёл дальше вверх по тропе и добрался до хребта. Над головой качались молитвенные флаги. Вниз вела пологая песчаная тропинка, и по обе стороны её обступали берёзы и сосны. Ступив под сень флагов, я почувствовал, будто переступаю порог в другую реальность.

С сурового, холодного и ветреного каменистого хребта я попал в мир тихий, тёплый и спокойный. Я даже обернулся – проверить, не чудится ли мне. Нет, всё точно: метров на пятьдесят у меня за спиной не было ничего, кроме голого скалистого склона, уходившего на сотни метров вниз, где раскинулась долина. Ко мне приближался Аласдер – и, в отличие от меня, он отфыркивался от ветра и пыли, а его ярко-красная куртка сильно хлопала.

Спускаться к Рингмо было одно удовольствие. Мы пятеро обсуждали вопрос, кто какой музыкальный альбом купил первым. В моём случае это Every Picture Tells a Story Рода Стюарта, вышедший в 1971 г.

Мы неторопливо вошли в деревню в начале третьего. На окраине Рингмо мы повстречались с Кеном, который путешествовал с группой Эйда. Мы остановились поболтать, и к нам присоединился Чхиринг. Показав на столбы с проводами, я рассказал, что два года назад здесь устанавливали маленькую гидроэлектростанцию. Чхиринг спросил о ней у какого-то местного, и оказалось, что она давно не работает. Местный заявил, что из-за засухи озеро обмелело, поэтому деревня и осталась без электричества. (На самом деле уровень воды оставался прежним, так что, похоже, были другие причины.).

Немного не доходя до лагеря мы встретили Эйда. Он сказал, что в пять вечера его группа отправляется к гомпе. На сей раз им обещали ключи.

Я прогулялся до лагеря Эйда узнать, с ним ли Саила, в 2014 г. служивший нам поваром, – оказалось, что у них другой повар. Эйд пригласил меня выпить кофе в кухонной палатке, и к нам присоединился наш старый друг Чандра. Я очень порадовался, что снова вижу его, мы поговорили о родных, друзьях и треккинге. Мне рассказали, что в деревне есть женщина с переломом руки, но ей уже помогают. Я спустился к нашему лагерю на берегу и выкопал из сумки аптечку: поменяв носки, я заработал себе большую мозоль на левой пятке. Надо было носить те, что недельной давности.

В пять часов мы отправились к Тхасунг-Тшолинг-Гомпе, присоединившись к группе Эйда, – однако никого не удивило, что лама не пришёл. Ребята в группе Эйда оказались людьми суровыми: не улыбались и не болтали между собой по дороге.

Стоя у гомпы, я сделал много фотографий: голубое озеро в любое время дня прекрасно, а от монастыря его можно было снять на фоне огромной Канджиробы, покрытой льдом. На берегу сверкали на солнце сливочно-белые берёзы, так поразившие Снеллгроува, – их кора отставала от ствола и висела лохмотьями. Это нормально для берёз – однако, скорее всего, недавняя засуха явилась тому главной причиной.

Я любовался озером, потом убирался в палатке, потом снова любовался озером, потом пил чай, а потом опять любовался озером. В половине седьмого подали превосходный ужин – и, конечно, согретые полотенца. Спасибо Вангчху! Поглядев на озеро напоследок, в восемь часов я лёг спать. Назавтра был день отдыха, и я определённо собирался снова любоваться прекрасным Пхоксундо и расслабляться.

37. Земля мендруба

В 1996 г. швейцарский антрополог Мариэтта Кинд в третий раз отправилась в деревню Тшо (Рингмо), чтобы изучать религию бон. Особенно она интересовалась древней церемонией, набором ритуалов под названием «Мендруб». Она стала участницей фестиваля Мендруб в монастыре Тхасунг-Тшолинг и в 2002 г. выпустила книгу под простым заголовком «Мендруб» и с длинным подзаголовком «Ритуал Бон-по, полезный для всех живых существ и обогащающий медицину, который проводится в Тшо, Долпо».

Это прекрасное сочинение, в котором антрополог рассматривает историю самой религии бон, а также обозревает труды тех, кто исследовал её до неё. Также она подробно описывает народ, архитектуру и историю деревни Рингмо. В 2012 г. Мариэтта опубликовала исчерпывающий отчёт о своей работе с 1990 по 2008 г.: «Ландшафт бон в Долпо. Паломники, монастыри, жизнеописания и развитие религии бон». Это настоящий кладезь: огромное количество информации из этой книги мы почерпнули для нашего путешествия.

Стоит упомянуть и Дэвида Снеллгроува, который в своё время содействовал изучению бон – перевёл те рукописи, к которым ему предоставили доступ в монастыре Самлинг (перевод вышел под названием «Девять путей бон»).

14 мая, суббота

Мы пили кофе и завтракали на воздухе, любуясь на озеро. Оно всегда притягивает взгляд. Группа Эйда выступала в восемь, и Эйд с Йеном обсудили, как лучше всего перевалить через Канг-Ла и добраться до Ше и сколько времени это займёт. После этого другая группа направилась к Тропе дьявола.

Я прошёлся в паре сотен метров позади лагеря, миновал белый скелет яка, приблизился к квадратному чортену в молитвенных флагах, стоящему на холме за пределами Рингмо. Мариэтта Кинд пишет, что это строение называется Йул-Лха-Джово-Чунгса, где yul lha означает «местный бог». Здание очень старое, и со временем его перестроили в буддийский монумент. Каждый год отдельно взятая семья проводит ритуал, упрашивая Джово Чунгсу даровать им дождь и добрый урожай.

С холма открылся прекрасный вид на Рингмо. Я спустился обратно и дошёл до центра деревни, где стоял чортен Калсанг-Омбар. Он продолжал приходить в упадок, а двери теперь преграждал горизонтальный столб, через который я легко перешагнул. Пол усыпала солома. Я ожидал, что внутреннее убранство, которое так расхваливал Снеллгроув, тоже находится в запустении, однако на первый взгляд оно показалось мне роскошным. Но тут я пригляделся повнимательнее и заметил, что девять мандал на потолке – просто ламинированные рисунки или распечатки, налепленные сверху повреждённого и выцветшего оригинала, который когда-то фотографировал Снеллгроув. Жаль, что так поступили. Стены, впрочем, были действительно хорошо расписаны.

Я вернулся в лагерь и оттуда решил в одиночестве снова прогуляться до монастыря: свет был превосходный, озеро – сплошное сверкающее очарование. Серебристые берёзы со слетающей корой казались тем более волшебными в закатном солнце, на фоне мерцающих вод.

Войдя в Тхасунг-Тшолинг, я заметил дхокхор-мани, выполненный в традиции бон, – камень мани с резьбой, стоящий последним в ряду из одиннадцати чортенов. (Теперь я знал, что такая композиция называется «Дунгтен Одиннадцати Лам».) На этом камне, однако, на каждый слог мантры бон было вырезано по восемь лепестков, тогда как на буддийском их обычно по шесть.

В монастыре снова никого не было, так что я просто минут двадцать посидел на ступеньках у главного входа в созерцании. Но тут, прерывая благодатную тишину, из-за угла возник невысокий, худой монах-старик. Увидев меня, он удивился. «В гомпу?» – спросил я, указывая на дверь. Он покачал головой, жестами показывая поворот ключа. И ушёл, а я остался и сидел на ступеньках храма ещё минут пять.

Шагая вдоль чортенов, я вдруг услышал зов и обернулся: монах стоял у одного из зданий наверху и звал меня внутрь. Здание оказалось старым приделом, Гьякар-Гомпой под названием Кхам-Гьешу. Вероятно, она названа в честь Кхама Гьешу, ламы, которого Снеллгроув встречал здесь в 1950-х гг., – того самого, со странными волосами, о котором Снеллгроув отозвался: «Это был первый культурный тибетец, какого я встречал в пути, и находиться в его обществе было очень приятно».

Я быстро взобрался к нему по склону, и лама провёл меня внутрь через вход, обитый деревом. На первом этаже располагался склад досок. Наверх вела лесенка, вырезанная в древесном стволе: на втором этаже были две небольшие комнаты. Спальня монаха была примерно два на три метра, молельная комната – три на три. В молельной повсюду висели тхангки, на полу стоял низенький стол с молитвенными книгами монаха. Указав на главный алтарь, я спросил: «Бон?» Он кивнул и улыбнулся мне, когда я продекламировал: «Ом матри муйе сале ду». На дальней стене на полках стояло множество статуэток Шенраба.

Я вернулся в лагерь и остаток дня отдыхал. Было жарко и ветрено, в воздухе стояла пыль.

Алекс и Майкл, ходившие в деревню, вернулись.

– Там у них женщина со сломанной рукой, – сказал мне Алекс.

– Да, я знаю, – ответил я. – Вчера её смотрел врач из группы Эйда. Она собирается в Дунаи.

Через двадцать минут в лагерь вернулся Чхиринг и сказал:

– К вам тут женщина со сломанной рукой.

Тогда все скорее вышли из кухонной палатки, а я усадил бедную женщину на стул. Очевидно, что ни в какой Дунаи она не отправилась, зато ходила к местному амчи-доктору, практикующему традиционную тибетскую медицину, травяную и холистическую. С моей помощью она высвободила руку из шали, которая служила ей повязкой, и я осторожно опустил её руку на стол. Местный знахарь обмазал её каким-то липким коричневым снадобьем и обмотал берёзовой корой сверху. Хотя бы никакого дурного запаха не было. Когда я осмотрел руку, стало ясно, что треснули и локтевая, и лучевая кости. Я чувствовал, как они скрежещут. Удивительно, но рука почти не опухла, женщина чувствовала собственные пальцы и могла пошевелить ими. Кожа не была повреждена, так что инфекции бояться было нечего.

– Нужна шина, – сказал я Чхирингу.

В лагере ничего подобного мы не нашли, так что я дошёл до её дома, расположенного в сотне метров от нас: там мы нашли кусок дерева толщиной около сантиметра. Я попросил Чхиринга спилить лишнее. Я захватил с собой халат женщины. Мазь я стирать не стал, чтобы её не расстраивать. Я приладил деревяшку к её руке, закрепив и обмотав её самоклеящимся тянущимся бинтом. Оставил ей обезболивающее на пару дней.

Всё это время Чхиринг служил нам переводчиком. Звали женщину Пема Дролма. Это была вдова шестидесяти одного года. Руку она сломала несколько дней назад: осёл неудачно прижал её к стене. В Данаи везти её было некому (а это заняло бы целую неделю). Я пытался убедить её, что перелом требует настоящего гипса, но, кажется, она смирилась с тем, что придётся оставить всё как есть и ждать, пока не заживёт. Неприятно было думать, какие осложнения могут возникнуть: рука будет заживать долго и болеть, велика вероятность, что навсегда перестанет работать как следует.

15 мая, воскресенье. От Рингмо (3648 метров) до Пхоксундо-Кхолы (3712 метров), 9,1 километра через самую высокую точку примерно в 4000 метров

Ночью опять спалось отлично, утром – снова кофе на живописном берегу.

Пришла пора покидать Рингмо и двигаться дальше: этим солнечным утром нас ждала Тропа дьявола. Оказывается, всего несколько дней назад часть её обвалилась и несколько часов её приводили в порядок.

Ни Алекс, ни Майкл никогда не ходили такой опасной тропой – но и я чувствовал адреналин, хотя и бывал здесь раньше. Тропа дьявола ведёт в долину, идущую от ледника Канджиробы, поросшую деревьями. Я отошёл к ручью наполнить бутылки. Остальные зашли выше, и я попытался подняться к ним, но деревья и колючие кустарники росли слишком густо. Полчаса я никак не мог вернуться на основную тропу. Постепенно лесная полоса осталась позади, и я, весь исцарапанный, наконец вышел, куда надо, заработав лишнюю усталость.

До хребта было высоко подниматься, и догнать остальных у меня не получалось. На высшей точке, у тура, меня поджидал Йен. Оттуда по скалистой тропе мы быстро спустились обратно в лесную зону и к самой оконечности озера.

На обед устроили пикник, разложив еду на брезенте на берегу озера. После еды легко прошли пять километров по долине до скалистой площадки для лагеря у подножия Канджиробы. Приближаясь к ней, мы услышали громовые раскаты двух крупных лавин: те неслись вниз по висячему леднику, в который одета Канджироба.

В четыре мы выпили чаю с печеньем, и мы с Йеном и Аласдером разработали план действий на завтра: как лучше всего подступиться к Канг-Ла.

В половине седьмого, перед ужином, разыгралась настоящая, причудливая непальская симфония: звенели колокольчики на пони, в кухонной палатке ревел огонь на керосиновой плите, с горы доносился громовой сход лавины, громко хлопал на ветру палаточный брезент.

После ужина мы с кружками чая рассеялись вокруг костра, который развели носильщики. План на завтра состоял в том, чтобы отправиться к лагерю Снеллгроува, на следующий день – перевалить через Канг-Ла, потом спуститься к Хрустальной горе, дальше по перевалу, который является частью коры. Отличный выходил маршрут!

38. Где Канг-Ла?

16 мая, понедельник. От Пхоксундо-Кхолы (3712 метров) до лагеря в долине (4301 метр) 8,5 километра

Утро в «лесном лагере» было морозным, в воздухе ещё стоял дым от ночного костра. Массивная громадина Канджиробы, свободная от облаков, величественно возвышалась над головой, заполняя собой западный горизонт.

Я попивал кофе стоя, любуясь пейзажем. Тут я заметил, что по всему лагерю торчали заиндевевшие растения, в которых я сразу узнал ревень, только намного меньше, чем окультуренный. Это был ревень родом из Гималаев (Rheum emodi), который Дэвид Снеллгроув находил здесь же в 1956 г. Он пишет о растении: «Остановившись на завтрак, мы сварили его с сахаром, добавили сгущённого молока и дали остыть в снегу. Блюдо получилось такое, что в наших суровых условиях мы сочли его деликатесом».

Остроглазый Вангчху заметил также дикий чеснок и нарвал несколько стеблей на ужин.

В восемь утра мы выступили, наслаждаясь солнечным теплом: солнце только-только показалось из-за горного хребта на востоке. Дорога по берегу реки была ровная, и идти было приятно. Слева тянулись скалы Канджиробы. Пройдя около километра, мы вошли в ущелье Тук-Кьякса-Кхолы: по тому же маршруту я шёл два года назад.

Пологий подъём к северу привёл нас к ещё одному притоку, и мы перешли его по небольшому мосту. Потом по петляющей тропе поднялись на луг, откуда открылся ясный вид на север, на долину Гхьямпо-Капува-Кхолы. Она бежала бурными каскадами, а тропинка шла по её правому берегу, к верховьям долины. Многие растения стояли в цвету: и местные ирисы Iris decora, и местный низкорослый ревень.

В половине двенадцатого я остановился на ранний и лёгкий обед. Я снова опережал всех – так что я пошёл дальше вслед за мулами, и вскоре, свернув в ущелье, мы начали едва заметный спуск вглубь.

Дойдя до места, которое показалось мне «Пещерным лагерем» Маттиссена, я повстречал Эйда и Чандру: их группа здесь заночевала. Я, впрочем, решительно не видел вокруг никакой пещеры. Некоторые носильщики Эйда сходили вперёд к Канг-Ла и вернулись с новостями, что он свободен от снега, так что переходить можно.

Хотя был уже час дня, группа Эйда находилась на низком старте, готовая выступить с намерением преодолеть тяжёлый подъём до «Лагеря на снежниках», а перевал штурмовать завтра утром.

Наши носильщики с «пони» ушли вперёд устраивать лагерь в верховьях долины, так что на краткое время я влился в группу Эйда. Я предполагал, что Снеллгроув стоял лагерем как раз в тех верховьях: теперь, увы, это место превратилось в отвратительную помойку из-за гор мусора, который оставляют после себя местные путешественники или собиратели кордицепса.

Остальные догнали меня через полчаса – и сказали, что видели помёт снежного барса. Определённо, мы находились на той самой территории, которую упоминал собеседник Алекса и Майкла, авторитарный глава нацпарка, бюрократ из Непалганджа: он сказал, что здесь лучшие условия для снежного барса. Я теперь был как на иголках в нетерпении.

Во второй половине дня мы наелись супа и напились чаю. Один из погонщиков по имени Пунна показал нам один-два кордицепса, которые подобрал на склоне прямо над лагерем. Развели небольшой костёр, однако по палаткам разошлись рано: температура быстро упала, и ночь обещала быть очень холодной.

Завтра мы намеревались подняться до лагеря Снеллгроува, а послезавтра уже быть в Ше. Прекрасно!

Мы с Аласдером много обсуждали наши планы: на этом треккинге мы рассчитывали перевалить наконец через Канг-Ла и, как мы надеялись, пройти кору вокруг Хрустальной горы. Пока всё складывалось отлично.

17 мая, вторник. От лагеря в долине (4301 метр) до высокого лагеря (4874 метра) 4,6 километра

Несмотря на настоящий мороз снаружи, спал я неплохо. Утро было удивительно ясное. На завтрак подали кашу и гранолу, вот только с яичницей Вангчху подкачал – впервые за поход: его скрембл есть было невозможно.

Йен попросил нас сфотографировать мусор вокруг лагеря, чтобы по возвращении поднять волну в непальских медиа.

В восемь утра мы отправились дальше. Впереди нас ждал крутой подъём прямо по склону горы. Угол наклона был больше сорока пяти градусов, но мы справлялись с подъёмом не торопясь, делая частые остановки. Сначала несколько сотен метров до огромного валуна, от него – ещё немного до контрфорса.

Только мы миновали контрфорс, как Йен остановил нас. На песчаной тропе были следы – свежие следы снежного барса, тянувшиеся вперёд на сотню метров. Их явно оставили не более часа назад, поскольку они ещё не высохли: земля в них была до сих пор тёмной и влажной, в то время как следы группы Эйда, прошедшей здесь вчера днём, давно высохли.

После небольшого перерыва следы возобновлялись и тянулись ещё на пятьдесят метров. Мы пошли медленнее, внимательно оглядывая ближайшие хребты – но никакого барса не увидели. Как сказал Джордж Шаллер Маттиссену на тропе выше Пхоксундо, где они тоже заметили свежие следы, «наверняка он поблизости и наблюдает за нами – а мы так его и не увидим». Эти мысли внушили мне странное, жутковатое чувство: здесь, высоко в горах, неуловимый зверь был как никогда близко – и оставался невидимым. Казалось, что нас касается некий дух снежного барса, подавая нам знаки, воспламеняя воображение, – хотя мы, быть может, никогда и не узрим это загадочное животное во плоти.

После крутого подъёма и перехода в более чем триста метров дорога привела нас глубоко в долину, к так называемому «Лагерю Снеллгроува». Йен так его назвал, рассказывая, как ходил по этим местам, когда они с Саритой бывали в Ше на фестивале 2012 г. На этом ровном участке, ныне свободном от снега, они стояли лагерем, а отсюда отправились на восток, к тому перевалу, который Йен считал Канг-Ла.

Мы, впрочем, явно выбрали другое направление: Вангчху и погонщики вместе со своими мулами продолжали двигаться выше на север, где долина расширялась. Дул сильный ветер, и чем выше мы поднимались, тем становилось холоднее: так что в долине мы не стали останавливаться, а продвинулись примерно на километр по другой, боковой маленькой долине. Там на небольшом бугре мы около часу дня разбили лагерь.

Поставили палатки. Я крикнул Алексу, приближавшемуся снизу:

– Эй! Мы тут, наверху. Тебе обойти будет проще! – и показал налево от себя.

Он вдруг взвился:

– Чего ты умничаешь! Весь треккинг мне портишь. Дай людям удовольствие получить!

И пошёл прямо на меня. Эта грубая вспышка меня немного рассмешила: Алекс весь посинел от ярости, однако так запыхался, что толком не мог слова сказать. Я попытался его успокоить:

– Ну ты чего, остынь. Мы здесь все для собственного удовольствия!

Он ушёл в дальний конец лагеря и там сидел с полчаса, успокаиваясь. Я вдруг подумал, что он ведёт себя очень тихо, и врач во мне напомнил, что иногда на большой высоте люди становятся менее общительны. Возможно, передо мной симптом какой-то развивающейся проблемы.

Уже очень скоро мы заговорили на вполне спокойных тонах. Алекс больше не сердился, но случившееся не объяснил и совсем не попросил прощения. Я старался судить непредвзято. Гипоксия, головная боль и усталость кого угодно подкосят, рассуждал я.

Маттиссен – и тот говорил о проблемах с гневом: «Я помню, как в Андах, впервые оказавшись на большой высоте, я стал таким вспыльчивым, что приходил в ярость от любого резкого звука». Наверное, Алекс разозлился, как Маттиссен. Ничего страшного, проехали. Я просто решил, что остаток пути на время дневных переходов буду держаться впереди, чтобы ему было посвободнее. Нас обоих это отличным образом устроило.

Выпив чашку чаю, он рассказал мне о своём отце, который умер около семи лет назад после тяжёлой болезни. Его, должно быть, тяготили мысли об отце, вдобавок наступала годовщина смерти жены. Поэтому он и хотел, чтобы этот поход стал для него мирной медитацией, катарсисом. А я со своими настойчивыми расспросами, как люди себя чувствуют, устают ли, действовал ему на нервы. Хотя я и делал это для того, чтобы не упустить первых симптомов высотной болезни.

В три часа мы выпили чаю с печеньем. Пошёл сильный снег. Помирившись, мы с Алексом обменялись беспокойством насчёт того, сколько жидкости пьёт Майкл. Вполне вероятно, что он заболевает. За чаем он начал путаться: решил, что мы говорим о Килиманджаро, хотя мы её ни разу не упомянули. Определённо, группа испытывала на себе тяжёлое влияние большой высоты.

До ужина в шесть я лежал в палатке за чтением «Путешествия в тишину». Снег перестал, прояснилось – и это значило, что ещё похолодало. На высоте 4800 метров ложатся рано.

18 мая, среда. От высокого лагеря (4874 метра) до Ше-Гомпы (4388 метров) через перевал высотой 5235 метров

Ночью я просыпался каждый час. Болела голова, хотя днём я пил достаточно. Выпил пару таблеток ибупрофена, помогло.

Утро было погожее. Сегодня мы должны были дойти до Ше-Гомпы. Позавтракав на воздухе, отправились в путь. Йен указал на долину на востоке, до которой оставалось ещё около двух километров, и сказал: «Когда мы ходили в Ше на фестиваль 2012 г., мы поднялись по вон той долине и прошли по вон тому перевалу». Я решил, что там же вчера прошли Эйд и Чандра. Значит, это и есть Канг-Ла?

Выйдя из лагеря, мы перешли через реку и спустились в новую долину. За рекой мы начали подниматься по склону в направлении большого контрфорса. Мы обошли скалу сзади и поднялись на гладкий каменистый хребет. Примерно через два часа ходьбы мы подошли к тому месту, которое принимали за Канг-Ла.

Когда мы все собрались у низкого тура, отмечающего перевал, прямо над головой у нас пронёсся большой орёл – и в бреющем полёте исчез где-то в долине впереди, словно указывая нам дорогу.

Вид, открывшийся с высоты, был совершенно особенный. Перед нами раскинулась протяжённая долина, которую нам, очевидно, предстояло преодолеть. Прямо позади возвышалась «настоящая» гора – большая, высокая, остроконечная, покрытая снегами, с ледяными карнизами, узкими гребнями и желобами. Судя по карте, в высоту она достигала 5670 метров, однако, похоже, не имела названия.

На западе открывался несравненный вид на массив Канджироба. За ним немного севернее высился одинокий зубилообразный пик, покрытый льдом, – Тшо-Карпо-Канг. Эта прекрасная вершина высотой 6556 метров производила сильное впечатление.

Мы сидели у перевала за перекусом, когда Йен спросил:

– Как думаешь, Чёрный пруд – там, внизу?

– Ага, – ответил я. – Внизу слева.

– Ну а я думаю, что он направо, в соседней долине.

В итоге оказалось, он совершенно прав, но в тот момент мы совершенно запутались, где находимся и в какую сторону идти, чтобы попасть в Ше.

Мы спустились в следующую долину – долину Мендокрин-Кхолы.

Нам то и дело попадались снежные сугробы. Тропа вела нас по высокому правому берегу. И вдруг наша цель предстала перед нами как на ладони – Данфе-Сайл, по-прежнему далеко на севере. И это было очень странно. Куда нас занесло?

Начинало темнеть. Мы находились на коре вокруг Хрустальной горы, обходя её по часовой стрелке, и она возвышалась на все 5576 метров по правую руку от нас.

Информации об этой коре доступно очень мало. Ни Снеллгроув, ни Маттиссен её не ходили. Кавагути Экай намекает на то, что ходил, но не приводит никаких деталей. Точно известно, что в 1977 г. кору совершил Джоэль Зискин, но его рассказ об этом путешествии в National Geographic не содержит никакой информации ни о маршруте, ни об ориентирах.

Корнель Жест и его спутник Карма прошли кору вокруг Хрустальной горы в 1961 г., когда совершали большое круговое паломничество по всему Долпо, и рассказ Жеста об их путешествии очень подробен. Они вышли из Ше, минуя шесть водяных молитвенных барабанов, и поднялись по долине к Канг-Ла.

«Маршрут на всём протяжении размечен белыми камешками, которые лежат горкой, – пишет Жест. – Через час ходьбы путешественник встречает большой валун с горкой камней наверху. Это место для поклонения – от него тропа уходит на север между двумя скалами».

Жест упоминает и высшую точку коры, и спуск в долину, где мы теперь и оказались. Если представить кору циферблатом, то Ше находится на отметке «три часа», а мы ступили на маршрут примерно на «восьми часах».

Почти сразу на спуске нам повстречались камни мани и чортены. В книге «Ландшафт бон в Долпо» Мариэтта Кинд приводит больше подробностей. Она утверждает, что происхождение коры неоднозначно: её присваивают себе и буддисты, и последователи бон. Точно известно, что маршрут этот очень древний, и бон-по, скрепя сердце, соглашаются ходить кору по часовой стрелке, в буддийской манере.

В одном из первых чортенов, который попался нам на глаза, хранится, по словам Кинд, «Отпечаток лапы дракона», скакуна Третона Ньимы Сенге. Легенда бон гласит, что буддисты позаимствовали этого персонажа, назвали его Друтобом Сенге Йеше, а скакуном его объявили снежного льва.

От чортена тропа увела нас вниз на плоскую площадку, в естественном амфитеатре, под которым возвышалась Хрустальная гора. Считается, что лежащие здесь крупные валуны символизируют некоторых божеств. Из впадины дорога бежит по крутому подъёму на заметно выдающийся утёс. По словам Жеста, эта скала символизирует Дворец Дролмы, c её двадцати одним проявлением. Мариэтта Кинд называет восхождение к нему mtho ris skas lam, «Лестницей в Небеса».

По «Лестнице в Небеса» я добрался до плоской вершины утёса и с восхищением увидел десятки маленьких квадратных конструкций, высотой мне по колено. Они были выстроены из плоских камней, которые легко было найти в округе. Жест утверждает, что они изображают домики в миниатюре и называются «кхангпа». Здесь они с Кармой жгли можжевельник и сами возвели символический «домик». Мариэтта Кинд пишет, что эти конструкции возводят, дабы помочь душе после смерти вознестись в небеса и обрести благополучное перерождение. Эти домики носят название «Намсче Тёнша».

Дальше Дворца Дролмы тропа вела наверх по головокружительно крутым склонам с влажными, рыхлыми осыпями. Местами попадались снежные скаты, крутые и гладкие, и переходить по ним надо было осторожно: поскользнуться на таком было смертельно опасно. Я поражался, с какой лёгкостью мулы, трусившие чуть впереди, ходят и по льду, и по снегу, и по камню – по любому опасному участку, даже не замедляя шаг. Должен признаться, что раз или два держался за руку Рамеша, чтобы не упасть, и очень ему был за эту помощь благодарен.

Я всё шёл и шёл. День клонился к вечеру, а Ше всё не показывался. Наконец я набрёл на большую стену мани на каком-то перевале, спуск с которого определённо вёл на юг. Эта плоская точка – практически луг, и Кинд пишет, что это – mkha’ ‘gro ‘bro ra, «Танцевальная площадка Дакини». Здесь, остановившись, паломники поют и танцуют, прежде чем спускаться в Ше.

Ещё через двадцать минут ходьбы я увидел далеко внизу, по левую руку, тёмно-охровую скалу, а на ней – монастырь Тсакханг. Наконец-то я сориентировался! Вскоре показалась и сама Ше-Гомпа: я даже разглядел лагерь группы Эйда.

Спустившись так быстро, как только мог, я ступил на берег реки в тридцать пять минут четвёртого: как раз развьючивали мулов. Я окликнул Вангчху, вместе мы перешли через мост и отправились к лагерю Эйда. Место было просторное, и мы без проблем остановились неподалёку.

Я поболтал с Чандрой, который подтвердил, что место для лагеря хорошее, а потом сел пить чай с Эйдом и Кеном.

– Как это ты здесь спускался? Мы вот там, по долине, вниз шли, – сказал Эйд, указывая в направлении, противоположном моему маршруту.

– Да без проблем спускался. Намного легче было, чем в прошлый раз, – отвечал я, имея в виду поход двухлетней давности. Так что же, перевалил ли Эйд через настоящий Канг-Ла?

Я всё ещё не знал толком, по каким местам мы ходили последние два дня, однако подозревал, что мы прошли больше половины коры. Так где же, чёрт побери, настоящий Канг-Ла?!

В 1956 г., чтобы добраться до Ше, Снеллгроув перешёл через некий «перевал Пхоксундо». Он описывает, как поднимался по долине Пхоксундо-Кхолы. Упоминает, что в это же самое время года видел примулы и серёжки на иве. Он пишет: «На развилке мы начали подъём вдоль правого рукава, который теперь вёл нас к северу». Через некоторое время ущелье превратилось в гладкий трог, и Снеллгроув встал лагерем под скалами в его верховьях.

На следующий день он поднялся до последней стадии перевала и оттуда шёл медленно: «Мешала сланцевая осыпь, поднимаясь по которой, мы всё время скатывались назад». На перевале был снежный карниз; долго и осторожно спускаясь шаг за шагом, они соскользнули наконец на берег реки, которая течёт по направлению к Ше.

Маттиссен много пишет о том, как преодолевал перевал к Ше. Шаллер пытался одолеть его на слишком большой высоте немного дальше к западу и добавил к путешествию лишний день: его команде пришлось сделать много переходов туда-обратно, перетаскивая поклажу. Маттиссен и Шелли поднялись по берегу Пхоксундо-Кхолы до того места, где «Канг течёт с севера». Они попали в долину, поросшую «кривыми берёзами и чахлыми ивами». Через несколько часов перед ними открылась «пропасть в северных стенах», куда с ледяных полей стекают воды Канга. Неподалёку они разбили свой «Пещерный лагерь». Они точно не знали, где пролегает их маршрут, а карты тех мест были «скорее игрой фантазии, чем точными документами», так что Маттиссен положился на «исследователя тибетского буддизма» – Снеллгроува, – который в 1956 г. стоял лагерем в верховьях каньона.

На следующий день они обнаружили едва заметную тропу, ведущую в верховья мимо нескольких водопадов. Далее, в большой, покрытой снегом долине, они разбили «Лагерь на снежниках», где не было ничего, кроме «тишины и синевы, ветра и снега». Оттуда и до самого перевала они брели по колено в снегу. Перевалили они к востоку от «Чёрного пруда».

В путеводителе по Долпо мои приятели Шан Притчард-Джонс и Боб Гиббонс описывают маршрут очень чётко. Нагдало-Ла и Канг-Ла – это одно и то же. Два года назад мы с Эйдом и Чандрой поднимались тем же путём, что и в своё время Снеллгроув и Маттиссен с Шаллером. Я определил это с точностью, заглянув в «Гималайское паломничество»: фотография 1956 г. с видом сверху на последнюю осыпь перед Канг-Ла точно совпадала с моим собственным снимком от 2014 г. Значит, мы с Аласдером всё-таки побывали на Канг-Ла – и теперь больше половины коры осталось позади.

39. Идиллия в Ше-Гомпе

Я отдыхал, сидя перед кухонной палаткой вместе с Эйдом и американцем Кеном. За чаем Эйд сказал: «Видишь, вон старик в зелёной куртке? Он лама, это его пять недель назад побили грабители». Оказалось, монастырь ограбили. Грабители напали на монаха, которого звали Тензин Чогьял, заставили отпереть ворота в гомпу и украли пять статуэток Будды. В Ше была непальская полиция, у гомпы на пять месяцев поставили дежурить четверых молодых офицеров.

Группу Эйда не пустили в главный храм – сказали, что он пострадал от землетрясения и там небезопасно. Я подозревал, что это просто отговорка, чтобы не допустить большого скопления людей.

Аласдер добрался до лагеря через час после меня и тоже сел пить чай. Как и я, он понятия не имел, что за дорогой мы прошли. Остальные добрались до места ещё через полчаса. Майклу опять «никогда ещё не было так тяжело». В лагере заговорили, что погонщик Пунна провёл нас вокруг Хрустальной горы длинным путём, поскольку мулам проще было идти именно там, а не по другим дорогам на Канг-Ла.

К вечеру, как только солнце закатилось за Хрустальную гору, тут же сильно похолодало. После такого долгого дня мы особенно радовались ужину, жаренному во фритюре яблочному пирогу на десерт, а потом долгожданному тёплому полотенцу для лица. Чем не Шангри-Ла? По крайней мере, в кулинарном отношении.

19 мая, четверг

Начался день отдыха в Ше с крепкого ночного сна, столь необходимого на большой высоте для восстановления организма.

Позади наших палаток, метрах примерно в двадцати, располагалась огромная колония местных сусликов. Бесстрашные зверьки то и дело выглядывали из своих норок поглазеть на нас, молодняк постоянно играл и устраивал драки.

Ребята Эйда уже собирались: в тот день они отправлялись в Намгунг. Больше в этом году, похоже, мы с Эйдом и Чандрой не увидимся, так что распрощались. Они выступили вскоре после завтрака и быстро исчезли за поворотом, там, где тропа уходит на восток.

Я же отправился к комплексу бурых зданий, составляющих монастырь Ше. Один из четвёрки полицейских немного говорил по-английски и был рад поболтать. Все четверо смертельно скучали. Они приехали из Катманду: здесь, в Верхнем Долпо, они никого не знали, ничем не могли развлечься, да к тому же остались без телефонов. Сидеть им здесь предстояло ещё четыре месяца. Я немного их пожалел. Попросился в гомпу, если это возможно. Тот, что говорил по-английски, отвёл меня за угол к дому настоятеля, расположенному за главным зданием. У ворот во двор сидела на цепи и лаяла собака.

Пройдя через низкую дверь, я поднялся по бревну-лесенке на второй этаж. Там я увидел своего друга, ламу Карму Тсондру Ринпоче, который сидел в уголке скрестив ноги и завтракал. Это был тот самый главный монах, который два года назад забрал у мальчика Дордже зелёный шарик и куда-то его унёс. Я сидел рядом с ним, пока он попивал свою ячью часуйму. Лама встретил меня приветливо и охотно согласился провести нас в Тсакханг-Гомпу.

Мы договорились, что отправимся в Тсакханг в половине десятого утра. Незадолго до этого времени он подошёл в наш лагерь, и я на своём маленьком айпаде показал ему его собственные фотографии, которые сделал два года назад. Снимки его порядком повеселили.

Затем мы перешли через реку и начали медленно, не спеша, подниматься по тропинке к тому невероятному месту. По дороге плотный Ринпоче часто останавливался. После я часто говорил себе: «Иди в ритме Ринпоче, вот и всё». Это помогало не сдаваться и идти дальше. Окружающие много чему могут научить.

В тот день наше паломничество часто приводило нас к святыням. Ринпоче показал нам след от копыта лошади в камне, потом – скалу, на которой сохранились отпечатки лба и колен самого Друтоба Сенге Йеше. Третьей достопримечательностью был древний след ноги человека.

Наконец мы добрались до вершины – Ригсум-Гомпо-Ла, перевала Трёх Защитников, и оттуда беспрепятственно смогли обозреть Ше-Тсакханг-Гомпу во всём её древнем великолепии. Вскоре, подходя к комплексу, мы встретили пожилого человека, ламу-смотрителя: он сидел на камне, отложив трость в сторону, и вращал свой молитвенный барабан. Оказалось, он приходится отцом молодому ламе Пхурпе Тинли, которого мы встретили два года назад вместе с сыном Дордже: это был дедушка мальчика. Он сообщил нам, что Дордже уехал учиться в Бхиджер.

Воистину чудесно было снова очутиться в этом мирном и спокойном месте, войти, склонив голову, в его главные ворота и подняться по лестнице на небольшую площадку. Здесь, наверху, – тёмная, холодная кухня, где не горит огонь. Там – маленькая спальня. Напротив – территория храма, со статуэтками, книгами и тхангками. Ринпоче устроился в кресле для ламы и терпеливо нас поджидал. Перед ним лежала открытой молитвенная книга, вокруг неё – колокольчик, дордже и цимбал. Сверху, на расстоянии вытянутой руки, висел пыльный церемониальный барабан.

Мы пробыли в монастыре некоторое время, наслаждаясь атмосферой, прежде чем отправиться в долгий путь назад. На выходе Карма Тсондру указал на три выдающихся утёса на той стороне долины, расположенных на сотни метров ниже тропы, по которой мы дошли сюда. Это как раз и были «Три Защитника», которые у Корнеля Жеста расположены прямо у перевала, в конце коры: благодаря им Ригсум-Гомпо-Ла и получил своё название. Ниже монастыря, в долине, Аласдер наткнулся на большую окаменелость аммонита – нашёл её на тропе, которую нам когда-то показывал Дордже. Алекса и Майкла находка впечатлила, да и я, хотя и бывал здесь раньше, по-прежнему дивился тому, что когда-то это место было морским дном. К тому же недавно я выяснил, что в индуизме эти чёрные окаменелости считаются символами бога Вишну и называются «шила» или «шалиграм».

Вернувшись в лагерь, мы стали ждать обеда, а погонщик Пунна и Рамеш между тем о чём-то поспорили – и завязалась драка. Спорщики схватились без предупреждения и разошлись не на шутку. Один опрокинул другого в кучу припасов. Летали в воздухе камни, трещали по швам рубашки. Текла кровь. Мы едва разняли их. Никто не понимал, что случилось: зрелище определённо было неожиданное. Чхиринг, их начальник, быстро приструнил драчунов.

Обед, как всегда, был встречен с радостью. После еды, около половины третьего, мы с Алексом и Аласдером отправились к гомпе, и я повесил над стеной мани длинную цепочку молитвенных флагов – в память о Дэвиде Снеллгроуве.

Мы заговорили с двумя полицейскими и со стариком ламой по имени Тензин, который пострадал во время ограбления. Группу Эйда в гомпу так и не пустили – сказали, что она пострадала от землетрясения, но я-то знал, что так далеко на западе толчков не было.

Поскольку нас было всего трое, нам разрешили войти, только чтобы не фотографировали. Мне и позапрошлогодних снимков было достаточно – так что я вошёл без зазрения совести. Гнетущий мрак внутри вдруг рассеял свет электрических лампочек, которые работали от солнечных батарей на крыше. Полчаса мы с удовольствием бродили по этому культовому месту, а Тензин и полицейские охотно с нами беседовали. Аласдер приметил великолепный канглинг, уникальную флейту из человеческой бедренной кости, частично украшенную серебром. Я спросил у монаха, здесь ли чаша из черепа, которую видел Снеллгроув. Он ответил, что здесь, но не выставляется.

Я и забыл, какое сильное впечатление производит здешняя настенная живопись. Она занимает всю правую стену и переходит на заднюю стену справа от входа – яркие, прекрасные, талантливые картины из жизни Будды.

Вторую половину дня я с удовольствием провёл в палатке, заполняя дневник. Во время чая пришли поглазеть на нас местные – женщина с ребёнком и маленькая девочка лет десяти. Женщина оказалась женой Пхурпы Тинли, мамой Дордже. Ей тоже понравилось разглядывать собственные фотографии вместе с сыном, которые я сделал в предыдущий поход.

В пять часов вечера меня попросили осмотреть местную девушку лет восемнадцати, которую мучила зубная боль. У неё гнил моляр слева на нижней челюсти, но жаловалась она на боль справа. Ни припухлости, ни следов инфекции я не нашёл. Дал ей парацетамола и ибупрофена на три дня и порекомендовал отправиться в стоматологию в Салданге: где-то она там должна быть.

40. В Самлинг и Бхиджер

К северу, за горой Сомдо, на потаённом плоскогорье над каньонами, стоит твердыня Б’он – Самлинг.

Питер Маттиссен, «Снежный барс»

20 мая, пятница. От Ше-Гомпы (4388 метров) до Торы (4672 метра) через перевал высотой 4870 метров 11,2 километра

Спал я лучше, чем в любую другую ночь за весь поход. Проснувшись, обнаружил, что долину Ше запорошило снегом: земля, палатки, монастырь – всё скрылось под слоем снега в целых пять сантиметров. Ни ветерка – явственная тишина. Красиво и мирно.

За утренним кофе мы узнали, что ночью снова подрались Пунна и Рамеш: Аласдер выходил из палатки разнимать их. Я, впрочем, ничего не слышал. По непальским законам, когда кому-то угрожают, следует обращаться в полицию. Необходимо было уведомить полицейских, дежуривших у гомпы.

Настала пора покидать Ше, и после завтрака мы начали подъём на пятьсот метров прямо у того места, где стояли лагерем. По мере того, как мы поднимались выше, снег быстро исчезал. На такой высоте воздух совершенно сухой, и при первых проблесках солнца снег тает – он даже не успевает превратиться в слякоть, просто исчезает, как по волшебству. Остаются только земля и трава, совсем сухие. После часа подъёма перед нами открылась вся долина реки Ше с её крутыми стенами, с Тсакханг-Гомпой на высоких скалах.

После мы преодолели длинный переход по западной стороне горы, которую Снеллгроув называет Пурпурной, Мук-по Ронг (smug-po’i rong). Она достигает в высоту 5605 метров, а на карте Индийского географического надзора, по словам Снеллгроува, её высота была отмечена как более 21 000 футов. Это все 6400 метров: определённо, в округе нет таких высоких гор.

Животных почти не попадалось. Не было видно ни стада овец, птицы тоже не показывались. Только одинокий суслик порой высовывался из норы и вопил во всё горло, предупреждая о приближении чужаков.

После двух часов ходьбы был долгий спуск на дно долины Ден-Кхолы, и мы достигли доксы под названием Як-Як-Кхарка, где обедали. Макароны с жареной тушёнкой изрядно тяготили нас на длинном и трудном подъёме на трёхсотметровый склон, от которого до перевала оставался один километр.

Перевал отмечал маленький тур с одним-единственным зелёным флажком. Оттуда открывался потрясающий вид на путь, который мы проделали, и на саму Хрустальную гору. Сразу за туром, на выступе, под правильным углом сходились две едва заметные цепочки следов. В центре я увидел помёт снежного барса. Экскрементов было много, около двадцати отдельных кучек, и свежие, и старые, сухие. Очевидно, здесь животное метило территорию и часто бывало.

Я внимательно огляделся, в отчаянной надежде хоть мельком увидеть неуловимого зверя: в конце концов, вокруг было плоско и голо, ни одного валуна, за которым можно спрятаться. Однако барса и след простыл.

Мы сделали несколько высоких переходов по неверным и рыхлым осыпям под углом примерно пятьдесят градусов. Далеко внизу, по левую руку, раскинулись непроходимые каньоны, ведущие к реке Ше, бежавшей на полкилометра ниже нашей опасной дороги.

Впереди, на следующем цирке[43] в паре сотен метров от себя, я увидел большое стадо яков: они двигались прямо на меня. Я проворно дал им дорогу, вспрыгнув на более надёжный, ровный участок скалы как раз в тот момент, когда они поравнялись со мной. С восторгом я осознал, что меня окружили пятьдесят с лишним яков: они легко разомкнули ряды и теперь равнодушно огибали меня, одинокого путника. Это были прекрасные лохматые твари. Только некоторые были навьючены: видимо, их гнали на продажу, в Ше или ещё дальше. Погонщики шли позади: стайка хихикающих девчушек, которые ни в какую не желали фотографироваться, и парень лет двадцати, с классической красной тибетской повязкой на голове, который настоял, чтобы его сфотографировали. Обменявшись улыбками, мы расстались.

Через полчаса я достиг высшей точки на своём пути – узкого перевала, где стоял большой четырёхугольный чортен, увешанный молитвенными флагами. На гребне меня застало ещё одно стадо яков, которые так же равнодушно прошли мимо меня. В этом стаде было больше навьюченных животных: они тащили овечьи шкуры, палаточные колья и чёрные палатки из ячьей шерсти. Это дрог-па переходили на новое место, навьючив на яков и жилище, и пожитки. За тридцатью-сорока животными следовали десятилетняя девочка с отцом, который вёл на длинной привязи симпатичную гнедую лошадь. Не останавливаясь, они сказали мне «таши делек» и отправились дальше.

Теперь мне видна была следующая широкая долина, где текла Янгу-Кхола. Там, высоко над рекой, на альпийском лугу, рассыпались около десятка строений – Тора, конечная точка нашего перехода, до которой оставалось примерно три километра.

Мне повстречалось и третье стадо яков, следующее в Ше. Пастухи охотно заговаривали со мной – то есть бросали мне «таши делек», «намасте» или несколько слов по-английски, – и все очень хотели фотографироваться. Я никому не отказывал. Этот день на треккинге выдался просто идеальным, и я развлекался от души.

На дне долины мне встретилось четвёртое, последнее на сегодня стадо яков с погонщиками. Эти звери были самые крупные и самые симпатичные – с тёмной шерстью и потрясающими рогами. На спинах у них были прихотливые ковры и упряжь, шерсть заплетена в косицы с красными ленточками. У некоторых на шее качались колокольчики, которые звонко звенели, пока яки проходили мимо. Дрог-па, которых было около десяти, пребывали в чудесном расположении духа. Мне предложили ракси. Я словно попал на карнавал.

В пять с небольшим я прибыл в Тору – доксу, в то время безлюдную. В мае 1956 г. через неё проходил Снеллгроув, направляясь в Ше на фестиваль, и описал её как «кучку грубых каменных хижин, которые зимой стоят пустые и которые летом снова готовят под жильё». Сегодня мы пробыли в пути все восемь часов и двигались на высоте более 4000 метров. Я попросил у поварят сладкого чаю с молоком, надел кроксы и устроился в кухонной палатке отдыхать.

Через полчаса пришёл Аласдер, ещё через несколько минут подоспели все остальные. Все радовались, что останавливаются в таком живописном месте, – только у Алекса жутко болела голова, и уже который день, так что он сразу отправился на боковую.

21 мая, суббота. От Торы (4672 метра) до Бхиджера (3846 метров) 8,6 километра

Мы проснулись прохладным, облачным утром, заглотили столь необходимый кофе и позавтракали на воздухе. Мимо нас прошли четверо детей – они отправлялись в Ше, одни, без присмотра. Они заглянули в лагерь поглазеть на нас, получили печенье и радостно поскакали дальше.

Сегодня мы отправлялись в древнее поселение Бхиджер. Поварята, мулы с погонщиками, а с ними Алекс и Майкл, пойдут самым прямым путём – через перевал, а потом по крутому спуску в деревню.

Мы с Йеном в обществе Рамеша, который пойдёт либо впереди, либо следом, сначала собирались посетить деревню Тата, а потом пройти через знаменитый центр религии бон, монастырь Самлинг.

На склонах трудились местные погонщики яков. Мы миновали живописную ячью ферму и поговорили с её обитателями. Чуть дальше работала в ячменном поле женщина с мотыгой в руках. Она орошала посадки: ловко проводила воду в каждый уголок своего участка, используя один простой инструмент.

Мы быстро обошли верхнюю часть деревни Тата, которую Снеллгроув называет Trӓ, – нам не терпелось увидеть Самлинг. По ту сторону долины возвышалась скалистая гора, доминируя над пейзажем. Это была Медная гора, которую упоминают и Снеллгроув, и Кинд. Пройдя по невысокому перевалу, окружённому тремя недостроенными чортенами, мы покинули Тату и вскоре увидели несколько стен мани. На самом деле они в большинстве были стенами матри, иногда попадались матри-дхокхор: мы ступили на территорию бон.

Нетрудный переход в два километра привёл нас к естественной котловине у подножия горы: здесь же высились древние строения и чортены монастыря Самлинг. Место было внушительное – только очень засушливое: в долине здесь нет никакой реки. Тем не менее Самлинг был красив своей собственной красотой. Казалось, он пустовал: мы заметили только одинокую фигуру в сопровождении двух белых коней.

Миновав чортены, размечающие южную границу комплекса, мы спустились по пологому склону и встретились с обитателем монастыря. Это был высокий пожилой человек, занятый тем, что лопатил лошадиный и ячий навоз и собирал его в жёлтые мешки. Он носил мягкую красную шляпу от солнца, красную же куртку и шафраново-рыжую нижнюю рубашку. На шее у него красовались бусы, лицо было скрыто пурпурной маской, похожей на медицинскую. Я решил, что так он во время работы защищается от пыли.

Рамеш заговорил с ним. Оказалось, что главный храм закрыт, однако человек приглашает нас к себе в дом.

Звали его Ньима Гьялцен, и он был нгаг-па, немонашествующий лама, который служил в монастыре смотрителем. Неподалёку, в Тате, у него жил сын. Лама привёл нас к низеньким воротам, ведущим в его жилище. Мы вошли на небольшой двор, где нас встретили новорождённые козлята и крохотный бурый телёнок. Маленькую деревянную дверь обрамляли разноцветные мазки краски – жёлтой охры, голубого и кирпично-красного тонов. Сразу за дверью вырезанная в бревне лесенка вела на крышу, а оттуда можно было пройти в главное помещение.

Комната оказалась маленьким, тёмным приделом три на четыре метра: сразу было видно, что построен он очень давно. Свет внутрь проникал совсем немного, через низкую дверь и через узенькое оконце высоко под потолком. Из-за этого комната производила впечатление склепа, и бледновато-красные статуэтки, покрытые вековым слоем пыли, только усиливали эффект. На полке стояло около двадцати молитвенных книг. Всюду попадались тхангки и разноцветные гобелены. На центральном алтаре располагалась метровая статуя, кажется, изображающая Тонпу Шенраба. По краям висели фотографии нынешнего главы религии бон – Лопона Тензина Намдака. Среди них нашёлся снимок, где этот почтенный человек позировал с далай-ламой.

Справа от алтаря стоял ящик примерно метр длиной, покрытый овечьей шкурой. Это была гомтри – «короб для медитации», в которой лама спал, когда находился в ретрите. Рядом на небольшой полке он обычно ставил молитвенную книгу, пока читал её. Находились в комнате и другие буддийские вещицы: морская раковина, цимбалы, двухмембранный барабан дамару и тонкой работы флейта-канглинг из бедренной кости. Последняя была украшена медью и имела серебряное дульце.

Мы зажгли масляные лампы и курильницы с ладаном: от этого воздух в комнате, казалось, стал ещё более затхлым. Ньима угостил нас цампой, которую смешали со сливочным маслом, скатали в шарики и высушили до каменной крепости. Нелёгкое дело было её разжевать. Оставив на алтаре несколько рупий в подношение, мы вышли обратно на крышу, под яркое солнце. Кроткий старик нгаг-па снял маску: я сразу понял, что он страдает обширной лейкоплакией нижней губы: справа уже образовалась опухоль. Вот почему он носил маску.

Снеллгроув был очарован Самлингом и писал: «Вскоре станет ясно, что Самлинг – главная цель нашего путешествия, а старик-лама – наш добрейший друг. В Самлинге мы могли бы жить в довольстве до самой осени: некоторое время я раздумывал, не остаться ли, не отказаться ли от остатка путешествия». В итоге Снеллгроув с товарищами провели в Самлинге три с лишним недели, в течение которых ходили в Бхиджер и Ше.

Снеллгроуву позволили прочесть старые рукописи, которые хранились в монастыре, и он приступил к их переводу. Также ему подарили две рукописи бон, «Тантра Тибета» и «Трактат об основных традициях Великого Совершенства». Переводы, выполненные с помощью двоих лам, которые для этого ездили в Англию, в дальнейшем увидели свет в книге Снеллгроува «Девять путей бон» (1967).

Покинув монастырь, мы поднялись на сотню метров по склону и вышли к чортену. Переводя дыхание, мы оглянулись, и перед нами предстал удивительный вид на монастырский комплекс на фоне Медной горы (zangs-kyirong), стоящей на том берегу реки Ше. Отсюда эта скалистая гора с остроконечным пиком, высотой 5138 метров, выглядела огромной и внушительной, а у её подножия пролегало глубокое ущелье, на дне которого текла невидимая река. Говорят, что на горе обитает местное божество Самлинга.

Мариэтта Кинд пишет, что кора вокруг неё «пока не открыта», то есть неофициальная.

После ещё одного долгого перехода начался крутой спуск в Бхиджер, который с нашей высоты показался нам ладным старинным поселением. Бхиджеру в самом деле много лет. Вот что примечательно: даже учитывая великое разнообразие написаний, присущее непальским населённым пунктам, у Бхиджера их, пожалуй, больше всех: Бхиджер, Биджер, Бичер, Пиджор, Пхиджор, Пхиджораон и даже Виджер.

Шан и Боб, мои друзья – авторы путеводителя, рассказали мне легенду о том, как Бхиджер получил своё название. Когда-то давно той местностью заправляла «пройдоха» мышь (byi). Явился лама, чтобы разобраться, – и очень не по-буддийски раздавил её (jer). Вот и получилось Byi-jer. Пхиджер – это синоним, означающий «дохлая крыса».

Существует ещё одна, не менее правдоподобная версия, что название произошло от местного куста Caragana gerardiana, который цветёт жёлтыми цветочками и здесь называется bijera или bitsera.

День был жаркий, так что по прибытии мы с радостью пообедали и выпили воды. Алекс и Майкл уже два часа как добрались до места и теперь осматривали его. Они уже сходили в буддийскую гомпу, посмотрели маленькую больницу и спустились к гомпе бон. Там им сказали, что во второй половине дня будет церемония.

Мы пришли как раз вовремя: пообедав, мы с Алексом отправились к недавно построенной гомпе бон. Перебравшись через ручей, который протекает через Бхиджер, мы услышали бой барабанов и песнопения. Войдя внутрь, мы обнаружили, что в гомпе нет никого, кроме одинокого монаха. Мы уселись на пол, устланный широкими деревянными досками, и двадцать минут слушали молитвы. Легко было просто сидеть, дышать, пребывать в моменте. Лама-очкарик превосходно владел маленьким барабаном бирюзового цвета, орудуя при этом традиционной искривлённой палочкой. Ритм барабанного боя менялся вместе с темпом его гортанного пения, и мелодия получалась гипнотическая. Она достигла крещендо – и утихла на последних долгих нотах, которые монах продудел на ракушке.

Нам было жалко, что всё так быстро закончилось. Монах-музыкант снял шляпу, встал и подошёл к нам. Он был среднего роста, лет пятидесяти с лишним. Носил он современную чёрно-красную парку, наброшенную на традиционное багровое одеяние.

Поприветствовав нас, он представился. Оказалось, это духовный глава и мастер линии наследования монастыря Самлинг, а звали его Янгтон Лама Шераб Тензин Ринпоче. Он с удовольствием хвастался своей новенькой гомпой. Убранство её было превосходное, прихотливое и, на мой любительский взгляд, мало чем отличное от многих буддийских храмов, в которых я бывал. Всю стену занимала библиотека молитвенных книг, неподалёку располагалась коллекция статуэток. Всюду стояли торма и горели масляные лампы.

Некоторые книги, сваленные грудой, были обёрнуты в плёнку: видимо, их собирались развозить по монастырям по всему Тибету – хотя ни логистика, ни законность такого мероприятия не казались мне прозрачными. Может быть, они для местного пользования.

Ринпоче охотно беседовал с нами, радуясь, что может попрактиковать английский. Он дал нам буклет, посвящённый Самлингу, бон, Долпо и своей собственной роли в монастыре. В буклете указано, что Ринпоче также является местным представителем Всемирного фонда дикой природы в Непале. Я рад был познакомиться с таким почтенным джентльменом.

Когда мы переходили ручей на обратном пути в деревню, небо нахмурилось: чувствовалось, что приближается гроза.

За чаем Йен настоял, что пора обсудить варианты: времени оставалось немного.

Мы и так задержались на три дня, добираясь до Бхиджера, и теперь надо было делать выбор. Можно повернуть на юг и продолжить путь через Панзанг до Чарки, оттуда же – в Джомсом. А можно всё-таки попробовать восхождение на гору и оттуда лететь домой вертолётом. Несколько минут мы взвешивали все за и против – и единодушно решили, что отправимся покорять Данфе-Сайл, а беспокоиться об обратном пути будем потом.

После такого важного решения мы с Аласдером спустились на сотню-другую метров к буддийской гомпе на западной оконечности Бхиджера.

Мы приблизились ко входу в старый, выкрашенный охрой буддийский монастырь Несар (от тибетского gNas-gsar dGon-pa). Снаружи сидели деревенские женщины – однако, войдя внутрь, мы никого не обнаружили: там было темно и тихо. Ламы нигде не было видно, только большой молитвенный барабан два метра высотой безмолвно просил повращать его. Мы пропитались атмосферой спокойствия этого места: храм был явно старый, украшенный поблёкшими, ветшающими артефактами. Большой контраст со светлой, новенькой гомпой бон, в которой я побывал недавно. Место было историческое.

Снеллгроув побывал в Пхиджоре во время трёхнедельного постоя в Самлинге. Он добрался сюда тем же путём, что и мы, и поставил палатку в старом храме Бон-по. Побывал он и в буддийском храме: «На северной оконечности деревни стоит маленький храм Сакья-па, который мы посетили следующим утром. В нём находится полный свод тибетского буддийского канона и прекрасное позолоченное изображение Майтреи. В то время здание красили заново». Углеродное датирование показало, что колонны во внутреннем помещении храма относятся к концу XI – началу XII в.

Мы с Аласдером, сами того не зная, бродили по сумеречным залам тысячелетнего здания.

Прямо рядом с гомпой располагалось современное каменное строение в традиционном стиле – диспансер Кумпхен-Шогтсо-Менкханг. Это была та самая маленькая больница, в которой утром побывали Алекс и Майкл. Войдя, мы заговорили с молодым врачом, у которого был здесь пост. Звали его Сагар Махаджар. Он рассказал, что в Бхиджере работает по шесть месяцев, с мая по октябрь, а следующие шесть месяцев живёт в Катманду. В Долпо его назначали уже четвёртый раз. Зарплату ему платят из благотворительного фонда, который, по его словам, помогает и сообществу бон.

Проводя нам экскурсию по стационару, врач показал мне отчёт о предыдущем шестимесячном периоде и рассказал, с какими случаями приходится иметь дело. В маленькой лаборатории можно было брать множество анализов, набор лекарств был велик, вот только врач скучал здесь один. Родные его остались в Катманду, связаться с ними было непросто.

Тем вечером на ужин нам подали куриный суп, сардины и картофельное пюре. Звучит прозаично, но на самом деле было очень вкусно: как раз то, чего организму нестерпимо хочется на большой высоте.

22 мая, воскресенье. От Бхиджера (3846 метров) до доксы (4448 метров) через перевал высотой 5117 метров 9,1 километра

Следующее утро было чудесно солнечным: ни следа приближающейся непогоды. К тому же был день моего рождения, и я угостил своих спутников веджемайтом: специально для такого случая я захватил с собой тюбик. Завтракали на воздухе: каша, хлеб, сыр и веджемайт, который все с удовольствием мазали на чапати.

В восемь двадцать, выступая вверх по долине, мы знали наперёд, что день будет трудный: предстояло перейти протяжённую крутую местность. Через десять минут мы поравнялись с современными зданиями начальной школы Шри-Мукпоронг-Химал. Я вошёл в главные ворота этого комплекса с белыми стенами и заговорил с четырьмя учителями, стоявшими группой. Учеников в школе сегодня не было: как и многие учреждения, она закрылась на сезон ярцагумбу.

Пройдя ещё километр по долине Ямчхо-Кхолы, мы приблизились к маленькому поселению, к которому примыкал десяток полей-террас, только-только зеленеющих. Это место называлось Пхулак. Два года назад мы зашли «дальше “Снежного барса”», то есть к северу от Самлинга, – теперь же, поднимаясь в гору, мы проникли «дальше “Гималайского паломничества”». Снеллгроув спускался здесь в 1956 г., возвращаясь из Каранга, но дальше на север не заходил.

Мне казалось, что мы идём по новой земле: в самом деле, тропа впереди стала теряться из виду. Нашей промежуточной целью была «низкая точка» – более 5100 метров, – расположенная на хребте, который протянулся с запада на восток между холмами Ямбур-Данда и массивом Кьяла-Лек. Только по нему мы сможем добраться до конечной цели.

Начавшись, подъём всё никак не заканчивался. Мы поднялись более чем на 1200 метров по крутой местности, прежде чем добраться до перевала и оттуда спуститься в долину Панзанга.

Подъём был неумолимый. Последние несколько часов мы карабкались по рыхлым осыпям, и тропа практически исчезла. На перевале полюбовались на Данфе-Сайл, нашу цель, до которой оставалось тридцать километров. Позади меня раскинулось Долпо, впереди – Тибет, и я сделал несколько панорамных снимков. Место было глухое.

Оглядываясь назад, я не видел своих спутников, а глядя вперёд, не находил Вангчху.

Несколько мгновений я наслаждался сладостным одиночеством, а после, перебравшись в низком месте через снежный карниз, начал спускаться.

Я первым добрался до подножия и разыскал Вангчху. В два часа мы пообедали в первом лагере. Я наблюдал, как через перевал движется поток мулов. Когда они нас догнали, Пунна предложил идти дальше, в доксу, и мы добрались до туда около пятнадцати сорока. Однако оказалось, что там совсем нет воды. Послали двух парней с бочками к ручью, до которого было два километра: им пришлось тащить тяжесть до самого лагеря, но иначе было нельзя.

Около пяти часов вечера подоспели остальные. На сей раз Майкл мог бы и промолчать: подъём на 1200 метров до перевала на высоте более 5000 метров – для каждого из нас тяжелее не придумаешь.

Наступал вечер, а воды по-прежнему не было. Наконец радостными криками встретили носильщиков, изнемогающих под водяным бременем. Тут же заварили чай с молоком и закусили имбирным печеньем. Имбирное печенье! Лет тридцать его не ел. Настоящее угощение на день рождения.

Праздничный ужин приготовили поздно вечером в весьма суровых условиях, и был он довольно незамысловат: овощной суп, картофельное пюре и карри. Однако редкий ужин заглатывают с таким удовольствием!

Вангчху и Чхиринг, забавно стесняясь, вошли в столовую палатку извиниться, что нет торта. Впрочем, в утешение они подарили мне по хадаку, и я остался вполне доволен.

День рождения выдался особенным, и я вряд ли его забуду.

41. В Ку и далее

23 мая, понедельник. От доксы (4448 метров) до Ку (3536 метров) 6,8 километра

Утро выдалось погожим и ясным, так что овсянкой и кофе завтракали снаружи. Выступали не торопясь: до деревушки Ку, по-видимому, оставалось всего пара километров под гору. Дорога на север открыла перед нами потрясающие виды на Тибет, и я явственно ощутил, как далеко мы забрались.

Йен, Алекс и Чхиринг опережали меня примерно на сотню метров и первыми приблизились к чортену: мы достигли Йеси-Ла. Когда и я подошёл, Йен сказал с ухмылкой: «Ну точно захватывает дух!» Он имел в виду невообразимо прекрасный пейзаж. Деревня Ку, конечная точка нашего перехода, лежала внизу, всего в девятистах метрах под нами, поля и строения – всё как на ладони. Со всех сторон окружали её бурые скалистые горы, а по правую руку от нас, вырываясь из глубокой впадины, бежала быстрая Тара-Кхола. Над деревней висело голубое гималайское небо. В десяти километрах от нас, в глухом, непроходимом ущелье, текла Дора-Сумдо: Панзанг и Нангкхонг сливались вместе, образуя новую реку.

В Ку нет и пятидесяти домов, и они рассыпались по возделанному участку, напоминающему треугольник: основание растянулось вдоль реки, острый угол упирается в узкую долину, по которой бежит ручеёк. Я поспешил вниз – и чем ниже спускался, тем больше мог разглядеть. В высшей точке деревни, вдоль ручья, выстроились в длинный ряд чортены. На том берегу реки в скале виднелось множество пещер, явно рукотворных. На полях зеленел ячмень.

Я увидел, как наши «пони» входят в деревню, минуя главную группу чортенов. В том месте собралось много народу. Я решил, что, наверное, происходит какая-то церемония.

Спустившись, я через десять минут влился в маленькую толпу. В тени дерева Вангчху уже кипятил чайник на керосиновой плите. Собралось по меньшей мере сорок человек всех возрастов, и все на нас поглядывали. Женщины носили типичные тибетские одежды: полосатые юбки-чуба и толстые жилеты. Многие щеголяли бусами, серьгами из бирюзы и коралла, камнями дзи и очень красивыми брошками и амулетами. Причёски у женщин были восхитительные: почти все заплели густые чёрные волосы в длинные блестящие косы, которые элегантно соединялись в петлю на спине. Дети ходили кто в традиционной тибетской, кто в современной китайской одежде. Один паренёк в полосатом джемпере сказал нам «дро-жаловать». Мужчин в толпе почти не было: они и здесь наверняка ушли на сбор кордицепса.

Оказалось, в деревне уже пятьдесят лет как не видели западных людей: так что не было никакой церемонии, а просто люди собрались поглазеть на чудных иностранцев.

В деревне говорили только по-тибетски, но некоторые наши носильщики могли объясниться с местными жителями. Поставили палатки, мы расселись обедать спагетти с колбасой, картошкой и жареной тушёнкой, и местные с удовольствием за нами наблюдали.

Позже я прогулялся по деревне. Устроена она была очень толково, с достойной восхищения ирригационной системой, которую питал ручей, и поля были очень ухоженные, некоторые – недавно засеянные. Животных мне встретилось немного: молодые яки, несколько лошадей. Снова я решил, что домашний скот, как и люди, временно отсутствовал на сезон кордицепса.

Местные ребятишки, подобно детям всего мира, от души копались в грязной луже рядом с дамбой неподалёку от нашего лагеря.

Во второй половине дня в небе что-то изменилось. Потускнело солнце, и вокруг его бледного диска образовалась огромная круглая радуга. Это было 22-градусное гало, ореол вокруг солнца, который появляется из-за ледяных кристаллов в атмосфере на большой высоте. Такого большого и чёткого гало я ещё не видел. Не примета ли это надвигающейся перемены погоды?

Я устроился в кухонной палатке читать «Путешествие в тишину». Я просидел в палатке час, и всё это время ко мне нет-нет да и заглядывали любопытные местные. Поднялся ветер, в воздухе носились клубы пыли. В четыре часа – время чая – мы перекусили сыром и печеньем, и собравшиеся вокруг женщины и дети буквально смотрели нам в рот.

Пришло время привести себя в порядок. Я снял футболку, которую носил уже восемнадцать дней, с самого Брисбена, и надел чистую, а вместе с ней – чистые трусы и термобельё.

За ужином, состоявшимся в половине седьмого, так же пристально наблюдали.

24 мая, вторник. День отдыха в Ку

Хотя Дэвид Снеллгроув и не доходил до Ку, он знал о её существовании. В книге «Четверо лам из Долпо» он указывает, что тексты, которые он переводил, упоминают «внутренний и внешний угол» Долпо. Янгцер, самый древний монастырь в регионе, стоит в центре внутреннего угла, который включает в себя монастыри Жогам и Маргом, а также пять деревень: Ньисал, Мо, Каранг, Тилинг и Ку. Внешний угол состоит из всего прочего в долинах Нангкхонга и Панзанга.

Ку несколько раз упоминается в биографии второго из четырёх лам, Chos-skyabs dpal-bzang, или «Религиозного Заступника, Славного и Доброго», жившего в 1476–1565 гг. и основавшего монастырь Янгцер. Биография составлена в 1534 г., когда ламе было пятьдесят девять лет. Поклониться ему приходила целая делегация жителей По, Бхиджера и Ку: они умоляли ламу посетить их на некоем «острове Самоцветов». Тот принял приглашение и принёс местным знания, произведя при этом «общее посвящение» По и Ку. Жители сказали ему: «Великое счастье, когда к нам приходят добрые ламы, как это положено. Мы, те, кто живёт в отдалённых уголках и кто уже в летах, не можем отправиться к тебе. Молим тебя, чего бы это ни стоило, устроить нам общину».

Третий лама носил имя dPal-ldan blos-gros, «Славный Интеллект», и жил в 1467–1536 гг. В 1534 г., в возрасте шестидесяти семи лет, он жил в Храпе и вдруг тяжело заболел. Дабы приумножить добродетель, он роздал своё имущество разным ламам и монастырям. Обитетелям Тарапа, Панзанга, Нангкхонга, Ку и Бхиджера «он отвёл меры зерна и широко дарил подарки».

Таким образом, становится ясно, что эта маленькая, отдалённая, живописная деревушка существует по меньшей мере пятьсот лет, и, я подозревал, со времён основания в ней мало что изменилось.

А вот Корнель Жест самолично побывал в Ку, пока ходил кору по Долпо в 1961 г. Они с Кармой вышли из Самлинга и добрались до «Пиджора» – Бхиджера. Оттуда они отправились в дальнюю деревню По, на север, а оттуда, двигаясь к Карангу, пошли по направлению к Ку. Они пришли на летние пастбища Ку – в доксу, в которой мы останавливались вчера. Затем они спустились в деревню и смотрели ветшающий храм. По дороге из деревни Жест описывает подъём на Йеси-Ла, где «открывался потрясающий вид».

Спал я на удивление хорошо. В восемь утра я от души наслаждался завтраком: кофе, каша и блинчик с «Нутеллой». Завтракал я на воздухе, сидя у подножия чортена, под строгим наблюдением неумолимо любопытных кува-па. Раньше многих наших гостей, явившихся нас «инспектировать», пришёл учитель из местной школы. В десять утра нас пригласили осмотреть учебное заведение.

Я отправился бродить по деревне. На том берегу реки углядел несколько человек, которые гнали в долину лошадей: по ней на север отправимся и мы. Значит, не одни мы будем подниматься на тибетские высоты. Оказалось, всадники – одни из многочисленных собирателей кордицепса, а эту публику в деревне не жаловали. Уже сообщили полиции в Бхиджер, и в деревню прислали наряд. Говорили, что в долину ушли уже сто грибников, и все должны были платить налог.

Всей группой мы отправились смотреть школу. Это было одноэтажное здание на плоской площадке на восточной окраине деревни. Выстроено оно было в основном из деревянных жердей и камня, который добыли прямо в скалах позади школы. Камень обмазали глиной, так что здание терялось на фоне пейзажа. Это была начальная школа Таши Сумдо.

Наш новый знакомый, молодой учитель по имени Тсеванг Ринзин Чоэкхортшанг, или просто Ринзин, хорошо говорил по-английски и гордился своими достижениями. Он был местный уроженец, и ему было всего двадцать два года. Отец отправил его получать специальность учителя в Индию, но недавно ему пришлось вернуться: заболели родители. Местный КРД (Комитет по развитию деревень) располагается в Салданге, до которого два дня пешком. Там были готовы финансировать две учительские позиции, однако жители должны были построить школу сами, за свой счёт.

Ринзин преподавал английский, а второй учитель по имени Пасанг – непальский. Платили им 13 000 рупий в месяц, то есть около 170 долларов. Был и третий учитель, местный лама, который учил детей тибетскому языку: его позицию финансировал буддийский лама, живущий в Малайзии. КРД выделял по пять рупий суточных на каждого ребёнка (около двадцати австралийских центов). Хватало на обед из картошки или риса.

Ринзин начал экскурсию по школе с кухни. Это была пустая комната два на три метра с небольшой дровяной печью в углу напротив двери. Полкой для кастрюль служили плоские камни. Стены были обмазаны глиной, и в них не было ни одного окна. Над печью вялилось несколько тонких полосок мяса.

В комнате по соседству, такой же по размеру, жили учителя: там они и ели, и спали. На земляном полу лежал брезент, в дальних углах располагались матрасы, накрытые ковром и одеялами. В комнате лежали небольшие рюкзаки, на стенах висели простые рисунки и листочки с детскими стихами на английском.

Классных комнат было две, площадью примерно три на три метра. Каждую освещало открытое, незастеклённое окно с деревянной рамой. Земляной пол покрыт брезентом. Ни парт, ни стульев, ни скамей в них не было. В первом классе стояла доска и висел цветастый плакат, изображающий разные фрукты. Во втором классе мебели тоже не было, а кроме доски на стене висел яркий ламинированный постер, гласивший: «Полезные привычки 1». Оказалось, по вечерам школа открыта для взрослых, учивших грамоту. Несколько сотен человек, живших в Ку, энергично пытались улучшить свою жизнь.

Не сговариваясь, мы пригласили Ринзина на чай в половине второго, чтобы обсудить, чем помочь школе.

Сидя у входа в кухонную палатку, поставленную в конце ряда больших чортенов, мы плодотворно побеседовали с Ринзином и ещё двадцатью жителями. Мы прямо спросили его, в чём он нуждается и чего хотел бы для школы. Большей частью он бы хотел новых канцелярских принадлежностей, но подумывал и о новой классной комнате; идею поставить две «гималайские плиты» тоже одобрил. Он сказал, что за 50 000 рупий, или 650 долларов, можно будет построить новый класс. Именно столько стоило купить в Дунаи новый частокол (в округе больших деревьев не росло) и доставить его в деревню. Строить жители будут сами. Мы без колебаний обещали помочь, чем сможем. Деньги – это проще всего, и Йен, наш человек в Непале, легко переправит их Ринзину.

Идеальный день и закончился идеально: на ужин у нас был яблочный пирог с заварным кремом. Утром нас ждал таинственный, страшноватый каньон на том берегу, которым мы отправимся на север к тибетской границе и к нашей конечной цели.

25 мая, среда. Из Ку (3536 метров) до лагеря в долине (4166 метров) 10,5 километра

Пройдя через деревню, мы пересекли Тара-Кхолу по узкому деревянному мосточку, миновали пещеры, и не прошло и двадцати минут, как вошли в ущелье.

Над головой на сотни метров высились утёсы, за долгие века изрезанные водами Джхьянглунг-Кхолы. Скалистые стены, обступавшие нас с обеих сторон, местами отливали тёплыми оттенками синего и оранжевого. Будь это огромное ущелье в Европе или Северной Америке, оно тут же стало бы известной достопримечательностью, Меккой альпинизма. Сейчас же, кроме нас, в долине никого не было – однако по её дну вилась тропинка; кто-то хитроумный надёжно установил в воде плоские камни, по которым можно было ходить. Значит, по той или иной причине местные иногда ходят в эту сторону.

Тропа выручала нас первые несколько сотен метров, но дальше её поглотил густой колючий кустарник, усыпанный чудесными хрупкими цветками около пяти сантиметров в диаметре. Каждый имел по четыре лепестка, а в центре торчали ярко-жёлтые тычинки. Это была роза шелковистая, Rosa sericea. Удивительно было встретить здесь цветы, и они очень радовали глаз среди пустынного пейзажа. К тому же роза шелковистая растёт только в Гималаях, на высоте от 2000 до 4500 метров.

Пройдя по долине около километра, мы встретили недавний обвал: груды известняка весом в десятки тысяч тонн сошли со склона на правом берегу реки и перекрыли её. Теперь река, бурля на ещё белых булыжниках, резво бежала сквозь обвал и лилась с него водопадом.

Примерно через три часа ходьбы мы достигли конца ущелья и нашли долину, по которой нам надлежало двигаться на восток. Вдоль самой реки идти не получалось, однако, исследовав берег, Чхиринг нашёл, как пройти дальше – через крутой подъём, который вёл на двести метров вверх. На такой высоте можно будет двигаться вдоль долины.

После этого, когда мы наконец спустились, мы неожиданно набрели на несколько стен мани и вышли на открытый речной берег, поросший травой. Не вызывало сомнений, что это затерянное место имеет какое-то особое значение.

Мы приблизились теперь к долине, ведущей на север, по которой нам предстояло добраться до подножия Данфе-Сайл. Однако вечером, разбив лагерь, самой горы мы всё ещё не видели.

Поставили палатки, выпили чаю с печеньем. Неподалёку бродили голубые бараны, к тому же Алекс приметил на тропе экскременты снежного барса. Напрасно мы непрестанно окидывали взглядом окрестные скалы… Однако во мне ещё теплилась надежда, что мы вдруг да и увидим снежного барса. Мне уже начинало казаться, что скорее мы встретим здесь Йети, – но, конечно, в душе я предпочёл бы редкого и прекрасного снежного барса.

42. В базовом лагере

26 мая, четверг. Из лагеря в долине (4166 метров) до базового лагеря (5353 метра) 8,25 километра

Утро выдалось пасмурным. Спал я на удивление хорошо. Должно быть, на такой высоте, учитывая постоянную физическую нагрузку, это естественная реакция организма – спать дольше и крепче. Покой мне обеспечивали надувной матрас и тёплый спальный мешок, в который так приятно было завернуться.

Мы выступили в половине девятого, начав чудесный подъём вверх по сужающейся долине. Утро было в самом разгаре, когда на той стороне ручья я увидел почти незаметную тропу и перешёл на другой берег, чтобы проверить, куда она ведёт. Следуя по ней, я забрался выше и обогнал своих товарищей: они продолжали двигаться по тому берегу.

В середине дня я очутился на участке, заваленном камнями, около сотни метров в поперечнике, и тут вдруг пошёл снег. Через несколько минут всё вокруг было белым-бело. Я быстро надел ещё один слой одежды, напялил непромокаемую куртку и пошёл дальше, медленно и осторожно ступая по скользким валунам. Вангчху в это время разведывал дорогу и, спускаясь, повстречался со мной. Я увидел, как в метрах двадцати от меня, в сплошной белой стене, вырисовывается его ярко-красная куртка. Перекинувшись со мной парой слов, он пошёл спускаться дальше вниз, к остальным, а я продолжил подниматься.

Снег вскоре перестал и сменился ледяным ветром. Мы находились на высоте почти 5000 метров, и идти нужно было обязательно не спеша, часто останавливаясь.

Тропинка вела всё выше и выше, карабкаясь и огибая небольшую отвесную скалу, и тут вдруг я впервые за несколько суток увидел перед собой Данфе-Сайл. Передо мной в верховьях долины предстал большой снежный склон – им оканчивался купол, которым и была наша заветная гора. Я остановился перекусить: было время обеда. Через десять минут я увидел наших мулов – только они оставались далеко внизу. Я снова надел рюкзак и продолжил путь наверх.

Наконец я вышел к замёрзшему озеру – и у него меня нагнал Вангчху. Где-то я уже видел это озеро. Должно быть, я так долго рассматривал местный ландшафт в Google Earth, что скалы, реки и озёра казались знакомыми. Но теперь, когда я добрался сюда сам, открылись истинные масштабы этого места.

Данфе-Сайл была гигантом. Под хмурым пасмурным небом гора казалась плоской, и мне, с моим изголодавшимся по кислороду мозгом, было никак не понять, где лучше всего совершать восхождение. Хребты по обе стороны горы, отмечающие тибетскую границу, казались непреодолимыми.

Добрались до места мулы, стали ставить палатки. Когда животных развьючили, они спустились к тому месту, где росла трава. Я укрылся за кухонной палаткой от ледяного ветра. Мы встали лагерем на ровной площадке около сотни метров в поперечнике. Почва под ногами была каменистая, казалось, без единой травинки. Однако приглядевшись внимательнее, я заметил множество крохотных альпийских растений, а также мох и лишайник приятного зелёного, соломенно-жёлтого и бледно-красного цвета.

Остальные добрались до лагеря на сорок минут позже меня, и я с сожалением услышал, что Чхирингу было нехорошо: что-то с желудком. Он сразу лёг. В усиливающемся ветре было очень славно удалиться в уютную палатку. Кроме отдыха, других занятий не было.

Около пяти нам подали суп и кофе, в половине седьмого – ужин. С того дня, как мы покинули Непалгандж, прошло уже шестнадцать дней, и поход до нашего базового лагеря был превосходен. Только сегодня мы поднялись более чем на 1200 метров: конечно, все устали, но очень радовались, что мы уже близко. Спали крепко.

27 мая, пятница

Сегодня был первый день, который мы целиком провели в нашем базовом лагере: решено было отдыхать. Я сумел неплохо выспаться – но другим так не повезло. Йен сказал, что хуже ночи не было за весь поход: трудно было дышать. Увы, мы находились на высоте 5300 метров. Утро, впрочем, выдалось погожее и солнечное.

В утренних лучах Данфе-Сайл уже не казалась такой грозной, как вчера, в невыразительном, хмуром полусвете. Завтракали на воздухе, уплетая кашу за обе щёки и любуясь горой.

Вангчху и Йен отправились на разведку, взобравшись на боковую морену к северо-востоку. Не прошло и двух часов, как они ушли, когда мы заметили крохотную фигурку Вангчху высоко на склоне, прямо под снежником у вершины. Он оставил там моток верёвки длиной в двести метров: мы закрепим её и по ней будем подниматься в ближайшем будущем. Вангчху и Йен быстро спустились обратно и вернулись в лагерь в середине дня.

Тем временем Алекс с помощью носильщиков сложил булыжники в несколько небольших груд и повесил на них молитвенные флаги, отмечая таким образом двадцатилетнюю годовщину смерти жены. Флаги пяти разных цветов полоскало на ветру, и Лунгта (rLung rta), тибетская Лошадь Ветра, уносила на своей спине напечатанные на них послания.

На обед подали восхитительную пакору и картофель. После еды мы выгрузили снаряжение из бочек, разобрали страховочные системы и «балконы», встали в связку и отправились на маленький снежник тренироваться подниматься и спускаться по перильной верёвке[44].

Пока что всё шло неплохо, и во второй половине дня мы позволили себе отдохнуть. Увы, погода снова испортилась: к вечеру поднялся ветер, набежали облака. К ужину опять пошёл снег.

28 мая, суббота. Второй день в снежном базовом лагере

В семь утра я встал выпить кофе. Низкое небо было плотно закрыто облаками, которые, казалось, висели прямо над головой. Шёл сильный снег.

Вангчху и Чхиринг отправились закреплять верёвки, но через час вернулись: в такую погоду подниматься было никак нельзя.

Завтракая кашей, мы обсудили, что делать. Наш план, вечно меняющийся, теперь включал следующий шаг: сутки ничего не делать и посмотреть, что будет с погодой.

За утро снег постепенно перестал сыпаться, и покров в несколько сантиметров, укрывший наш лагерь, растаял.

Я сидел в кухонной палатке и читал. Удивительно было читать о том, как в 1922 г. погода задержала Мэллори и Сомервелла в лагере III под Северным седлом Эвереста. Мы в 2016 г. в Гималаях оказались в примерно похожей ситуации.

На обед была похлёбка по-шерпски – очень вкусная. Мне очень полюбилась эта стряпня Вангчху, очень похожая на ирландское рагу, только острая и с лапшой.

Подобно Шаллеру, мы обнаружили, что у нас осталась последняя банка растворимого кофе. Аласдер и Майкл попросили у Рамеша «Нескафе», как они его назвали, бросили пару ложек в кружку с горячей водой – и кофейные гранулы всплыли на поверхность. Чтобы как-то поддержать их дух, Рамеш добавил в почти пустую банку растворимого немного молотого фильтр-кофе.

Вообще нам начинало не хватать припасов. Из напитков остались только мятный чай, немного «Нескафе» и одна банка какао, которое для нас теперь было роскошью.

В воздухе повисло уныние. Аласдер, Алекс и Майкл от скуки затеяли игру в карты. Хотя бы небо потихоньку прояснялось.

На ужин нам подали пападам и спагетти. Йен остался этим недоволен, отправился в кухонную палатку, и ему выдали немного похлёбки по-шерпски. И тут вдруг Аласдер говорит: «Смотрите, какая у меня есть вкуснятина!» И достаёт кусочки рождественского кекса, который испекла его мама, каждый завёрнутый отдельно. Настоящий рождественский кекс, с марципаном и глазурью! Мы были потрясены.

К восьми вечера стало совсем ясно и тихо. Высоко в небе сияли Марс и Юпитер. Прямо над Данфе-Сайл висела Большая Медведица. Ночь обещала быть морозной.

29 мая, воскресенье

Настал третий день в базовом лагере. После ясного вечера мы проснулись ещё одним облачным утром, с ледяным порывистым ветром. Небольшой снег падал, но не ложился.

У Раджендры, одного из «поварят», болела голова, его тошнило и к тому же клонило в сон. Я дал ему «Диамокса», и мы отправили его вместе с Рамешем в долину, где оставались мулы, на тысячу метров ниже.

В пятнадцать минут седьмого Вангчху и Чхиринг отправились закрепить верёвку. Мы тем временем держали снаряжение наготове, намереваясь подняться до нашего «продвинутого» базового лагеря, который будет расположен в 150–200 метрах выше.

Переночевав там, ранним утром следующего дня мы отправились бы выше.

Я собрался и уже был готов. Вскоре мы увидели Вангчху и Чхиринга на верхушке боковой морены, в полукилометре от лагеря: они возвращались. Им пришлось нелегко. Скалы покрылись тонкой ледяной коркой, и подниматься по ним было невозможно.

Встречались особенно опасные хребты. Чхиринг покачал головой и сказал: «Сильно очень ветер. Слишком рискованно». Если эти двое едва справились – остальным это точно не под силу.

Мы унесли снаряжение обратно в палатки и стали ждать следующего дня. Другого выбора не оставалось: завтра спустимся к нашим «пони» и отправимся назад. После полудня ещё похолодало, ударил мороз, в долине дул очень сильный, порывистый южный ветер. Палатки стойко сопротивлялись ему, однако было ясно, что такая погода – надолго и что никакого восхождения не предвидится.

Очень ждали ужина. Чхиринг принёс в столовую палатку новые порции похлёбки по-шерпски, но потом исчез и, вернувшись, поставил на стол ещё одно, таинственное блюдо. Алекс потыкал его, принюхался… «Это говядина по-бургундски», – был его вердикт. Оказывается, у Аласдера нашёлся в рукаве ещё один туз: он выдал Вангчху пачку-другую этого замороженного деликатеса. Кушанье было восхитительное.

Мы легли спать, осознавая, что завтра спускаемся обратно.

30 мая, понедельник. От базового лагеря (5353 метра) до Зелёного лагеря (4455 метров) 6,7 километра

Четвёртый день в лагере.

Ночь прошла странно. У меня развилось прерывистое дыхание Чейна – Стокса, впервые за поход. Прежде я принял несколько таблеток в надежде освободить заложенный нос, а в них содержался кодеин. Дозы было, скорее всего, достаточно, чтобы повлиять на ритм дыхания, так что это я зря.

Утром было менее ветрено, но небо всё так же затягивали облака, снег не переставал. Облака окутали Данфе-Сайл ниже снеговой линии. Повернуть назад – здравая мысль.

Вдруг засуетились и заспорили носильщики. Чхиринг ругался: Вангчху куда-то пропал. Оказалось, что, несмотря на распоряжения, он отправился наверх один забрать двухсотметровую верёвку, которую оставил на снеговой линии три дня назад. Он ушёл в начале шестого: теперь мы даже видели его – крохотную чёрную точку, мелькающую в облаках на снежном склоне.

Чхиринг натягивал скалолазное снаряжение. Он злился и боялся за товарища. «В последний час он совсем не двигался», – сказал он.

Мы знали, что Вангчху пошёл без снаряжения – без страховки и без кошек. Чхиринг взял у меня страховку и ледоруб, позвал с собой двух носильщиков, и они отправились наверх.

Когда ветер стихал, мы слышали, что Вангчху что-то кричит, но не могли разобрать ни слова. Йен и Аласдер надели снаряжение и поднялись по морене вслед за Чхирингом.

Мы с Алексом остались на подхвате. Я приготовил аптечку и средства первой помощи.

Мы собрали брезент и спальные мешки, вскипятили воду, а около десяти утра сами стали подниматься к продвинутому лагерю. Майкл остался в лагере ждать мулов и погонщиков. К этому времени Вангчху уже три часа не шевелился.

Без четверти одиннадцать, взобравшись на морену, я увидел, что Чхиринг почти добрался до Вангчху. Их отделяли от нас триста-четыреста метров. В следующий час ни один из них толком не двинулся с места. Но наконец мы заметили, что они встретились. Чхиринг сумел обвязать его верёвкой. С помощью Чхиринга Вангчху нацепил на себя страховку и кошки, и оба споро заскользили вниз по верёвке.

Джайа, один из «поварят», находился высоко на склоне. Он начал карабкаться вверх, твердя Чхирингу: «Это же мой повар!» Однако он был без кошек, и Чхиринг велел ему на снег не подниматься. Без нескольких минут двенадцать все трое добрались до продвинутого лагеря, где мы их ждали.

Вангчху, выглядевший очень несчастным, вздохнул с облегчением. Чхиринг сообщил мне, что тот потерял перчатки, так что я боялся за пальцы Вангчху. Осмотрел его руки: пальцы у Вангчху побелели и замёрзли, он их не чувствовал, но мог пошевелить. Надо было срочно доставить его вниз.

Вскоре мы узнали, как было дело. Вангчху добрался до снежного склона, на котором побывал всего три дня назад, но теперь условия на нём разительно изменились. Снег стал мягким и скользким. Подъём был очень крутой, и без кошек Вангчху поскользнулся. Он потерял опору и начал падать. Едва успел ухватиться за скалу. Вангчху оказался на узком скальном карнизе, под ним – крутой склон из голубого льда, над головой – непреодолимый снег. Перчатки пропали. Утром, когда мы вышли из палаток, он сумел докричаться до лагеря и дать знать, что попал в беду.

На мрачной скале, которая служила нам продвинутым лагерем, Вангчху и Чхиринг выпили горячего и перекусили, и затем мы отправились в базовый лагерь. Всего через полчаса Вангчху уже сидел в палатке, окунув руку в миску с горячей водой. Когда я вошёл, он сказал мне: «Билл, прости меня, пожалуйста, что я тут устроил». Я ответил: «Вангчху, это ничего. Главное, что ты живой». Мы оба знали, что он едва избежал смерти.

Он сказал мне, что, пока ждал, думать мог только о жене и детях: уже и правда решил, что погибнет. Пальцы у него порозовели и очень болели. Я дал ему сильного обезболивающего. Перед отходом мы с радостью наелись супа.

К этому времени до лагеря добрались мулы. Время было начало второго, и всем не терпелось начать спуск. Погода держалась мрачная, холодная и снежная.

Итак, со смешанными чувствами мы отправились прочь от нашей цели. Мы подошли к ней так близко – но, видимо, достичь её нам было не суждено. Через три часа мы достигли низовьев долины, спустившись примерно на тысячу метров, и устроили лагерь на плоском зелёном участке. Кофе пили при комфортной температуре, без всякого ветра.

Напрасное пребывание в базовом лагере у Данфе-Сайл подошло к концу.

43. Назад в спешке

31 мая, вторник. От Зелёного лагеря (4455 метров) до Ку (3536 метров) 12,1 километра

Сегодня был последний день, который мы преодолеем пешком. От нас требовалось только спуститься обратно по ущелью в Ку, а оттуда организовать вертолёт. Я бы с радостью пошёл и дальше, взобрался бы на высокий хребет за Ку и за два дня дошёл бы до Салданга. Однако я знал, что остальным такая перспектива не улыбалась, а одному подобное затевать не стоит, – поэтому и я собирался на вертолёт.

От лагеря и до Ку дорога почти всё время шла под гору, и мы снова посетили удивительное ущелье, по которому поднимались. День был солнечный, и я с удовольствием двигался по живописной тропе, слегка отставая от мулов. Животные тоже радовались: они успели отдохнуть и наесться, да к тому же чуяли, что скоро их освободят от поклажи. Через несколько часов я вышел из тенистого ущелья и очутился у пещер: на том берегу Тара-Кхолы мне открылся вид на Ку. Мулы уже перешли через реку, только что подоспели «поварята».

На сей раз мы разбили лагерь на зелёном берегу, прямо под гомпой.

Остальные подоспели через час и в последний раз сбросили рюкзаки. Мы сидели на камнях у воды, под послеполуденным солнцем, и наблюдали, как реку туда-сюда переходят деревенские жители – охотники за кордицепсом, медленно ведущие за собой лошадей.

Вечером мы собирались устроить традиционную церемонию конца треккинга – дать чаевые нашим непальским друзьям, которые так хорошо за нами присматривали, и подарить им одежду и снаряжение, в которых больше не нуждались. Мы уже сложились каждый по определённой сумме, а общий итог затем разделили по некоей «стародавней формуле благородного треккингового дела», согласно которой проводники получают больше, чем носильщики, а погонщики и «поварята» где-то посередине.

После ужина мы разложили на брезенте всё ненужное снаряжение. Получилось недурное собрание из рюкзаков, фляг для воды, зонтиков и носков, а также нескольких рубашек и пары шляп. Йену пришла в голову блестящая идея: пусть парни тянут карты, чтобы определить, в какой последовательности будут выбирать себе подарок. Идея пришлась им по душе. Рамеш добыл себе из груды снаряжения два рюкзака. В общем, все остались довольны тем, что им досталось.

Вскоре достали ракси. К нам присоединились несколько деревенских жителей, и мы чокнулись фляжками, благодаря наших новых друзей, с которыми так провели месяц.

1 июня, среда

Вертолёт прибыл около половины девятого утра: сначала пилот промахнулся и сел не в той долине, которая поднимается прямо к Тибету. Мы даже слышали и наблюдали, как вертолёт уходит далеко на запад. Не сумев отыскать нас, пилот повернул назад и сел в Бхиджере. Там он взял на борт старика, который показал ему дорогу. Случайному проводнику теперь предстояло пешком идти обратно в Бхиджер, через высокий перевал, и он затребовал тысячу рупий за неудобство. Йен с радостью заплатил ему.

Полёт получился восхитительный: мы буквально следовали нашему пешему маршруту. Мы пролетели над Бхиджером, потом над Самлингом, Ше и Пхоксундо: с высоты озеро выглядело не менее голубым, чем с берега. Потом – сразу вниз по долине, в Дунаи. Там мы сели на другой вертолёт, совершавший дальний рейс в Покхару.

Облачная погода всё ещё приносила трудности. Мы пролетели безумно близко к Дхаулагири, пересекли долину Кали-Гандака, миновали южную сторону массива Аннапурны – и даже одним глазком не увидели ни один из этих гималайских гигантов.

Наконец вертолёт приземлился в аэропорту Покхары, и здесь мы явственно почувствовали, что покинули горы: Долпо осталось далеко позади. Это была, по-моему, очень грустная минута.

Когда Питер Маттиссен покидал Ше, ему тоже было тяжело: «Теперь, когда я наконец добрался до неё, я совсем не хочу покидать Хрустальную гору. Мне так больно, что приходится улыбаться – иначе заплачу».

В Покхаре, ожидая рейса в Катманду, мы поселились в отеле «Семейный дом». Но сначала мы заехали пообедать в наш старый отель «Береговой знак» и по традиции выпить первое после трека пиво. Тут оказалось, что наши товарищи Аласдер, Алекс и Майкл по той или иной причине отвернулись от зелёного змия. Мы с Йеном, впрочем, проигнорировали совет таких благородных джентльменов, как У. К. Филдс, Джон Уэйн и сэр Лес Паттерсон, не доверять непьющему человеку: с удовольствием разливали и с наслаждением прихлёбывали традиционный послепоходный эль в их обществе.

Некоторые из нас, готовясь вернуться в так называемую цивилизацию, во второй половине дня отправились в парикмахерскую. Вечером мы пошли в ресторан «Лунный танец» отведать восхитительного кабаньего жаркого. Оно вправду было объеденье.

Алекс и Майкл планировали задержаться в Покхаре ещё на пару дней, расслабиться и заняться йогой. А у нас с Йеном и Аласдером второго июня, в четверг, был утренний рейс в Катманду: к обеду мы уже были в столице и с удовольствием привели себя в порядок.

Поселившись в отеле «Тибет», несколько следующих дней мы провели в водовороте встреч и шоппинга.

Третьего июня, ранним субботним утром, в отель «Тибет» прибыл Эйд со своей группой. Эйд не ожидал нас застать, и мы сели делиться впечатлениями о том, как у каждого прошёл поход после встречи в Ше.

Мы посидели в ресторане «К-ту» с Саритой и её сёстрами Гитой и Сангитой. Я очень рад был повидать Гиту, с которой мы год назад пережили землетрясение в Синдхупалчоке.

Аласдер договорился о досрочном рейсе в Австралию – но прежде мы пополнили каждый свою коллекцию тхангк.

Из Покхары вернулись Алекс и Майкл, и мы снова пошли по столичным ресторанам. Майкл к этому времени изрядно похудел, постройнел – он сбросил десять килограммов.

И он, и Алекс сердечно поблагодарили меня за совет купить бутылку для малой нужды: сначала-то они надо мной посмеялись.

Затем я отправился назад в Австралию.

* * *

Добравшись до дома в Брисбене и немного придя в себя, я полез в интернет списываться с новыми знакомыми.

Мне удалось связаться по электронной почте с Геше Тсупху Ламой, сыном Ламы Янгтона Шераба Тензина Ринпоче, которого мы встретили в Бхиджере. Он сообщил мне много интересного о Самлинге, Бхиджере и современном статусе религии бон в Непале.

Мой друг Долпо Манива Ринпоче (Дунгсе Огьен Гьялцен) был в Салданге, и я пожалел, что мы туда не добрались и не повидались с ним. Однако, вернувшись в Катманду, он сообщил мне много подробностей о краже статуй в Ше-Гомпе, которая произошла за несколько недель до нашего визита.

И, конечно, я списался с Йеном. Прошло без малого две недели с моего отъезда, когда они с Саритой устроили ужин в Катманду, на который были приглашены двое лам из Долпо. Неделей ранее из Ше пришли вести, что заболел один из наших приятелей – полицейских, которые дежурили в Ше. За ним вылетели на вертолёте, однако перелёт в Ше занял два дня, и за это время молодой человек умер от болезни. Ещё одно свидетельство того, как хрупка жизнь человека в Долпо и в подобных ему отдалённых регионах.

Естественно, мы строили планы, как помочь школе в Ку, так скудно оборудованной. Мы надеялись обеспечить её канцелярскими принадлежностями и, быть может, попросить «Гималайский кухонный проект» снабдить детей новой плитой.

К ноябрю 2016 г. ремонт Великой ступы в Боднатхе, пострадавшей от землетрясения, закончился, на месте разрушенной верхушки возвели новую, и значит, гигантские глаза Будды опять благосклонно взирали на все стороны света, уча долину Катманду состраданию.

Вернулся в Катманду и Питер Маттиссен: чтобы по-настоящему закончить «Снежного барса», он хотел в последний раз увидеться со своим другом Туктеном в Великой ступе Боднатха. Но разыскать Туктена Шерпу ему не удалось. «Снова под взором Бодхи я сажусь на велосипед и по серым декабрьским дорогам возвращаюсь в Катманду», – так заканчивается рассказ о его путешествии.

Сам я не чувствовал, что путешествие закончилось, – напротив, мне казалось, что я попал в бесконечный цикл странствий и встреч, что я непрестанно учусь новому и, надеюсь, учу других, в каком прекрасном, удивительном и тонком мире мы живём. Вот, мне кажется, в чём заключается основа жизни и сансары.

Кажется мне также, что те многие, что путешествуют по экзотическим местам, так или иначе ищут чего-то. Ответов на вопросы, решения проблем. Мне кажется, Питер Маттиссен тоже тянулся к чему-то неуловимому. Быть может, он рассчитывал, что, увидев Хрустальную гору, он укрепится в своём буддизме, обретёт твёрдую веру. Однако он первый вам скажет, что этого не произошло. Об этом он пишет в своём умиротворённом заключении насчёт снежного барса («А снежного барса-то видел?» – «Нет, не видел! Разве не прекрасно?»):

«Если снежный барс явит себя – значит, я готов узреть снежного барса. Если же нет, тогда (я до сих пор не могу постичь это своё инстинктивное чувство) я ещё не готов видеть его, так же как не готов я завершить свой коан, – и, не увидев его, я удовлетворён. То, что снежный барс существует, что он где-то там, что его холодные глаза следят за нами со скал, – этого вполне достаточно».

Также Питер Маттиссен размышляет о географическом положении Долпо и о его сущности:

«Мне нравится думать, что это древнее царство – тот самый Ш’анг-Ш’унг, который б’он-по считают родиной своей религии. Тем, что Ш’анг-Ш’унг признан “мифом”, можно пренебречь: земля Долпо – это не из географии, она кажется мифической даже людям вроде меня, которые воображают, что побывали там».

Мне тоже нравилось воображать, что я побывал в Долпо. И я точно знал, что вернусь.

2019. Третий раз в Долпо

44. Третий раз

6 октября 2019 г. От Джупхала (2475 метров) до Дунаи (2160 метров)12 километров

Шестого октября 2019 г. моему сыну Джорджу исполнилось двадцать девять лет. Тем вечером мы сидели на веранде отеля «Голубой баран» в Дунаи, и мой старый друг Чхиринг презентовал Джорджу именинный торт. Чхиринг снова водил нас по Долпо, а торт испёк наш повар, Рам Гурунг. Я был счастлив, что вернулся.

Группа у нас была маленькая: кроме нас с Джорджем, с нами шли двое англичан, Питер и Бренда. Их связывала давняя дружба и общая любовь к путешествиям; у каждого в Англии была своя семья. Обоим за семьдесят, но они часто ходили на треккинг и недавно побывали в Альпах. Теперь они впервые приехали в Гималаи.

Когда мы прилетели в Джупхал, Питер был на седьмом небе от счастья: «Впервые летаю вообще без снижения!» До пенсии он служил пилотом в «Британских авиалиниях», и его очень впечатлило, что недавно отремонтированная посадочная полоса в Джупхале находится на той же траектории набора высоты, которой наш маленький самолёт следовал от самого Непалганджа.

Естественно, я самым серьёзным тоном предупредил своих спутников, в каком отеле мы будем жить в Гандже. Солнце уже зашло, когда мы остановись напротив нового, современного, ярко освещённого помпезного здания. Мощные двери вели к роскошной лестнице. В столовой было безукоризненно чисто. Подсвеченный бассейн играл идеальной синевой. «Ну что, – сказал Питер, имея в виду страшные истории, которые я ему порассказал. – Если это у тебя дыра, хотел бы я посмотреть, где ты обычно останавливаешься!» За прошедшие несколько лет отель «Сиддхартха» изменился до неузнаваемости: его полностью перестроили и обратили в сияющий храм современного, престижного гостеприимства. Теперь уже точно рекомендую. Увы, у нас было всего несколько часов, чтобы насладиться его роскошью: рано утром нас ждал рейс без снижения до Джупхала.

Я хорошо помнил путь до Дунаи. На входе в город теперь стоял арочный чортен – но вечно шумящий базар не изменился. Я рад был добраться до отеля «Голубой баран» на дальнем конце города и выпить прохладительный напиток.

Там мы встретились с остальными членами команды. Чхиринг путешествовал с нами от самого Катманду, а его племянник Пимба дожидался нас в Дунаи. Я помнил Пимбу по треккингу вокруг Дхаулагири, на котором я побывал в прошлом году.

Это был неутомимый, жизнерадостный молодой человек, и я радовался, что он идёт с нами. Нашего повара Рама Гурунга мы впервые увидели, когда он вынес Джорджу торт.

Также с нами шли двое носильщиков и двое погонщиков, отец и сын, которые привели с собой собственное стадо из восьми мулов, которые будут нашим основным транспортом.

Посовещавшись и прислушавшись к совету Чхиринга, мы решили, что нам может пригодиться ещё и лошадь: на случай, если Бренде будет тяжело идти. Так она сможет отдыхать – да и нам может пригодиться помощь на том или ином броде: не стоило забывать, что предстоит переходить реки.

7 октября. От Дунаи (2160 метров) до Чхепки (2672 метра) 14,6 километра

Наш маленький отряд покинул Дунаи, миновав базар и двинувшись по старой дороге: так мы смогли полюбоваться старым арочным чортеном с его яркой внутренней росписью.

Прежние мои походы по Долпо, в 2014 и 2016 гг., оба были весенние и начинались в мае. Дэвид Снеллгроув впервые отправился в Долпо через Дунаи в апреле.

Сейчас же стоял октябрь, и я вспоминал слова Маттиссена, который тоже бывал здесь в октябре: «Не знаю, есть ли на земле река красивее, чем верхний Сулигад ранней осенью». Приближаясь к Сулигаду, пусть и к его низовью, я не мог не согласиться с Маттиссеном.

День стоял превосходный, тропинка у нас была хоженая. Погода была как раз для шорт, и я надел свои заслуженные, свободные, синие в белый цветочек. Мосты, которые сгорели несколько лет назад, заменили новыми. Некоторые построили по современному принципу, но многие были обычные деревянные, консольной конструкции.

Мы переходили то на один, то на другой берег голубого ледникового потока, а под ногами у нас шуршали только что опавшие листья. В рощице грецкого ореха (Juglans regia), который здесь называют «окхар», тропинку обильно усыпали скорлупки.

Наконец мы в последний раз перешли на левый берег и начали подъём к первому нашему лагерю в Чхепке через прохладный, напоённый ароматами сосновый бор. Не доходя сотни метров до пологого спуска в деревню, мы увидели телёнка яка: тот вдруг оступился и кубарем покатился с валуна в реку. Зная, что деревня совсем рядом, я ринулся звать на помощь. Когда я вернулся через несколько минут в сопровождении двух молодых местных жителей, телёнка уже вернули на тропинку. Чхиринг попросту прыгнул вслед за ним, подставил малышу плечо и подсадил: телёнок взобрался обратно на тропу невредимым.

А вот молодой козе, которую мы нашли неподалёку от лагеря, так не повезло. С неё всего час назад сняли шкуру, и она лежала на земле ярко-алая, разделанная. Тем вечером мы ужинали карри со свежим мясом.

8 октября. От Чхепки (2672 метра) до больницы амчи (3134 метра) 13 километров

Следующим утром мы продолжили путь по крутой местности: тропа бежала вдоль прекрасного верхнего Сулигада. В Ренчи мы пообедали на открытом воздухе под ярким солнышком, однако сразу после обеда налетело внезапное облако, и пошёл мелкий дождик, который всё усиливался и усиливался. Что вы хотите – горы.

Когда мы шли мимо школы в Тапризе, уже лило как из ведра: впрочем, мы собирались остановиться в больнице амчи. Прибыв в больнично-гостиничный комплекс в Чхунуваре, мы получили укрытие от дождя. «Не хотите ли чаю?» – спросили нас. Дрожа, мы сгрудились вокруг костра. Чай, который нам принесли, оказался тибетской часуймой: обожаю её. Я проглотил шесть чашек: прекрасное согревающее угощение.

В четыре часа дня откуда ни возьмись показалось солнце. Поставили палатки, стали проветривать спальные мешки. На зеленовато-бурой высоте метрах в пятидесяти за Чхунуваром в тусклом вечернем свете красовались пять бхаралов – голубых баранов. Легко, непринуждённо забирались они на почти отвесную скалу. Зрелище было завораживающее: я знал, что падение им не грозит, и дивился, как это у них получается.

9 октября. От больницы амчи (3134 метра) до Рингмо (3648 метров) 5,2 километра

На следующее утро погода была ясной и солнечной, и по пологому склону мы спустились в доксу Полам, расположенную на высоте 3397 метров. Кочевники там не стояли, так что я задался вопросом, используется ли ещё это традиционное место зимовки? Докса изрядно поросла травой и кустарником.

Сразу за Поламом тропинка резко запетляла, поднимаясь ещё на триста метров, где стоял навес и была хорошая точка обзора. И снова я увидал самый высокий водопад в Непале: озёрные воды низвергались в долину с высоты ста шестидесяти семи метров.

Вскарабкавшись к высшей точке маршрута, мы оказались у маленького тура, увешанного сотнями молитвенных флагов. Оттуда надо было протискиваться через опасную щель в скале: она вела в пологий туннель под древесными кронами, устланный мягкой листвой.

По нему мы преодолели оставшиеся два километра до Рингмо. То тут, то там мелькали проблески небывало голубого озера: ни Джордж, ни Питер, ни Бренда его прежде не видели, и они, конечно, пришли в восторг. Восторг только усилился, когда мы наконец дошли до лагеря на озёрном берегу.

Мы с Джорджем отправились на прогулку вдоль берега, по направлению к ручью, который вытекает из озера. На камне сидела на корточках и стирала девочка. Чуть поодаль, не доходя до того места, где вода бурлила в мелких стремнинах, ручей пересекали яки. Мама-нак, чёрной масти, с огромным, пушистым белым хвостом, бережно переводила на тот берег двух своих детёнышей.

Мы находились на высоте более 3500 метров, и требовалось потратить сутки на акклиматизацию. Следующим утром, немного обогнув озеро, мы отправимся посмотреть Тхасунг-Тшолинг-Гомпу.

10 октября

От вида белых берёз на фоне нереально голубого озера душа просилась в полёт. Над пейзажем белой пирамидой завис восточный бок Канджиробы. Миновав колонну ветхих чортенов («Дунгтен Одиннадцати Лам»), мы подошли к монастырю бон.

Как всегда, он казался пустым – впрочем, когда мы остановились у входа, к нам через двор подошёл монах лет тридцати и поприветствовал нас. Он носил жидкую кустистую бородку и усики, одет был в обычные красные одеяния и оранжевые свитер и куртку для тепла. Костюм завершала оранжевая же шапочка. Оказалось, это заместитель главы монастыря, Лама Лодое. Что ещё важнее – у него были ключи! Я прочёл мантру «ом матри муйе сале ду» – и это вызвало у него улыбку.

Дэвид Снеллгроув посещал Тшолинг-Гомпу в 1956 г. и подолгу беседовал с Ламой Кхама. По дороге в Ше Питер Маттиссен с сожалением обнаружил, что храм стоит запертый. Нас же пустили в главное здание, которое построили совсем недавно, в 1996 г.

Свежая роспись на стенах, простенький интерьер… Лодое спросил, не хотим ли мы посмотреть старую гомпу. Я пришел в восторг – мне страшно хотелось увидеть её. Я никогда там не бывал, а ведь это то самое место, которое посещал Снеллгроув.

Старый храм стоял прямо рядом с новым. Лодое отпер двери, и мы вошли в тёмное квадратное помещение. Справа стоял старый алтарь – однако главный интерес в храме представляли две явно древние статуи. Они «носили» старые хадаки и были покрыты толстым слоем пыли. Левая статуя из белого гипса изображала десятирукого персонажа в нескольких коронах, сидящего, скрестив ноги. Правая статуя из дерева была более гротескной и имела демонический облик. У персонажа насчитывалось девять пар рук, основные две обнимали женщину-дакини: они застыли в позе яб-юм. Волосы у дакини были оранжевые.

После я прочёл в книге «Бон в Непале», которую написал лама бон по имени Нагру Геше Гелек Джинпа, что эти статуи – «священные объекты поклонения». Белая гипсовая статуя изображает божество бон по имени Кунзанг Гьяллва Дупа, а деревянная композиция – это «очень старая, могущественная статуя Валсе Нгампа».

Во второй половине дня я провёл своих спутников через лес в восточную часть Рингмо, чтобы посмотреть с той стороны на водопад Пхоксундо. Зрелище их не разочаровало: это одна из лучших точек обзора, позволяющих полюбоваться самым высоким и живописным непальским водопадом. На обратном пути в лагерь мы видели, как местные жители копают картошку.

На следующее утро наша компания отправится по Тропе дьявола.

11 октября. От Рингмо (3648 метров) до Пхоксундо-Кхолы (3712 метров) через высшую точку около 4000 метров 9,1 километра

Наступило новое прозрачное осеннее утро, стоял лёгкий морозец. Мы отправились в путь по узкой опасной тропе, ползущей над озером по скалам. Ни Джордж, ни Питер, ни Бренда здесь никогда не бывали, и тропа показалась им очень живописной.

Вид на Рингмо от чортена на высшей точке – одна из жемчужин треккинга в Долпо.

Далее мы проследовали дорогой, по обочинам которой росли деревья, вниз, к северной оконечности озера, где остановились пообедать. Там уже стояли лагерем кочевники со своими палатками, паслось немало яков.

От остановки на обед до речного лагеря оставалось всего несколько километров по ровной дороге – однако, если поднялся уровень воды в реке или дорогу размыло недавним дождём, будет трудновато их пройти. Снеллгроув на этом участке терпел трудности – однако этой осенью погода была просто чудесная.

Лагерь, куда мы направлялись, был отмечен большим валуном, на котором примостился чортен. Обычно его не видно, пока не подойдёшь к нему вплотную. Однако на сей раз мы углядели его за километр: многие деревья и кустарники уже стояли голые. Другой причиной, вероятно, служил большой костёр, который горел у нас в лагере всю ночь.

Когда мы сидели у столовой палатки за дневным чаем, мимо нас прошли с десяток яков: животные фыркали, колокольчики беспрестанно звенели. Каждый як тащил на спине два массивных бревна, вдвое длиннее самого животного: их осторожно сбалансировали, чтобы не скребли по земле. Некоторые брёвна уже обтесали в четырёхугольные балки для зданий, другие же были ещё округлые, покрытые корой. Через несколько минут наш лагерь миновали ещё четыре великолепных лохматых зверя: эти тащили деревянные столбы покороче.

Интересно, куда идут яки? Уж конечно, не в Ше.

12 октября. От Пхоксундо-Кхолы (3712 метров) до высокого лагеря (4700 метров) 8,2 километра

Утром термометр в палатке показывал −1 °C, зато снаружи ярко светило солнце. Костёр ещё тлел, и дым стелился по земле, где застыл холодный воздух. Над головой возвышались блестяще-белые ледники Канджиробы, лавин пока не было.

Мы двигались вверх по долине меньше часа и добрались до резкого поворота направо, в сумеречное ущелье Тук-Кьякса-Кхолы. Вдоль её потока поднималась наша группа в 2014 г.: теперь я знал, что это традиционный маршрут к перевалу Канг-Ла. Пару часов пришлось карабкаться по бесконечным каскадам, зато потом долина расширилась и мы преодолели границу леса. Пока мы наскоро обедали, мимо нас прошли цепочкой яки, навьюченные огромными брёвнами. После обеда мы продолжили путь – сегодня мы должны были подняться на 1000 метров.

Это противоречит всем современным рекомендациям, на какую высоту можно подниматься за сутки, пока идёт акклиматизация, – но другого способа перевалить через Канг-Ла и добраться до Ше у нас не было. Мы знали, что на этом маршруте многие треккеры сталкиваются с трудностями. Впрочем, сегодня состояние у нас было хорошее: мы с Джорджем чувствовали себя прекрасно, а Питер и Бренда хоть и двигались медленнее, тоже на самочувствие не жаловались. Мы все страшно устали, зато были очень довольны.

Разбили лагерь. В верховьях долины мы увидели ещё один поток яков, задумчиво текущий мимо водопада в сторону «Лагеря на снежниках» Маттиссена.

На ужин подали похлёбку по-шерпски. Похолодало, и пришлось надеть пуховик.

13 октября. От высокого лагеря (4700 метров) до Ше-Гомпы (4388 метров) через Канг-Ла (5360 метров) 9,4 километра

Утро на такой высоте было морозно-трескучим, а нам, чтобы добраться до Канг-Ла, надо было подняться ещё выше на шестьсот метров. Одолев подъём, мы убедились, что в это время года водопад пересыхает.

Мне стало интересно, не «Пещерный лагерь» ли Маттиссена тот утёс, на котором мы оказались? За каменной стеной долина расширялась к востоку, почти полностью свободная от снега. Когда я был здесь весной 2014 г., там находился большой снежник.

По рыхлой земле мы постепенно поднялись на хребет: идти было не так сложно, если двигаться мелкими шагами и часто останавливаться. Тур на вершине Канг-Ла мы увидели, только приблизившись к нему на сотню метров. Наконец-то добрались. Сильно запыхались. На неумолимом ветру хлопали молитвенные флаги.

Перед нами, за снежным карнизом, раскинулся Тибет – до него было всего тридцать километров. На горизонте высилась величественная Данфе-Сайл, похожая на Маттерхорн. От Пхоксундо-Кхолы мы поднялись на 1600 метров чуть более чем за сутки, и пришла пора спускаться.

Опасно было двигаться по вечным снегам на северной оконечности перевала – впрочем, одолев несколько сотен метров по петляющей, заледенелой тропинке, мы спустились на свободную от снега почву. Оставался только пологий спуск: мимо Чёрного пруда, по долине Хубалунг-Кхолы, до Шел-Сумдо и мирной Ше-Гомпы.

Прибыли мы туда в два с небольшим пополудни – на островок покоя в нашем беспорядочном мире, к реке Шел-Ри, к подножию Хрустальной горы.

45. Походкой ламы

14 октября

Лама Карма Тсондру Ринпоче как раз выходил из своего дома, стоящего за главной гомпой. Мой старый друг собирался провожать в Тсакханг-Гомпу итальянку, режиссёра-фрилансера, и не возражал, если мы составим им компанию.

Стоило ему взглянуть сначала на меня, а потом на Джорджа, как он расплылся в улыбке. Указал на меня, на Джорджа и кивнул, давая понять, что признал в нас отца и сына. Его самого, кажется, забавляла собственная «проницательность». Мы вернулись к лагерю позвать с собой Питера и Бренду и в сопровождении Чхиринга пошли догонять ламу.

Надо признать, что за прошедшие годы он изрядно поправился, и коленям бедняги приходилось туго. Мы нашли его переводящим дух во второй важной точке подъёма к Тсакхангу – у камня, на котором отпечатались колени и лоб Друтоба Сенге Йеше.

Поболтав с итальянкой, мы отправились дальше в том темпе, который был под силу и ей, и Ринпоче. Я сразу вспомнил, как на прошлой нашей общей прогулке я подражал его медленной, мелкой походке. Теперь он двигался ещё медленнее. Тем не менее он не сдавался – всё так же преодолевал путь к далёкому монастырю. Тогда я пообещал себе, что в будущем, когда придётся туго, я заставлю себя идти «походкой ламы» – шагать мелко и неторопливо, после каждого шага – вдох, а также часто останавливаться. Таким образом, подобно моему другу- ламе, я дойду так далеко и заберусь так высоко, как мне требуется.

Миновав все прочие достопримечательности, мы дошли до Ригсум-Гомпо-Ла, перевала Трёх Защитников, откуда открывается ясный вид на красочный монастырь Тсакханг, примостившийся на массивной скале напротив.

В этой гомпе я бывал уже два раза, и мне не составило труда просто наслаждаться миром и спокойствием этого живописного места под сенью Хрустальной горы. В храмовом помещении гомпы мы встретили Карму Тсондру: он проводил пуджу, которую снимали для итальянского телевидения. Мы вернулись в лагерь пить чай.

Ближе к вечеру, когда мы уже ждали ужина, Карма Тсондру заглянул к нам в лагерь поболтать. Колени у ламы страшно болели. Может, у нас найдётся какое-нибудь лекарство? Я дал ему пачку парацетамола и порекомендовал принимать регулярно следующие три дня, а потом посмотреть, пройдёт ли боль.

Мы очень славно поговорили о жизни в Ше. Как дела у Дордже в далёкой школе? А у его отца в Ше? Тут лама изменился в лице и посерьёзнел. Оказалось, что в марте, около семи месяцев назад, молодой лама Пхурпа Тинли, отец Дордже, погиб в лавине. Дордже сейчас учился в Бхиджере. Новости были ужасные.

Опять нам пришлось вспомнить, как легко лишиться жизни в Гималаях. Ом мани падме хум.

15 октября, вторник. От Ше-Гомпы (4388 метров) до Торы (4672 метра) через перевал высотой 4870 метров 11,2 километра

Утро было снова великолепное, и мы начали подъём сразу за лагерем. Миновали сусличьи норы, из которых доносился писк. Я обнаружил, что сразу начать с «походки ламы» совсем непросто. Промучившись полчаса, я присел на камень, съел шоколаду и выпил литр воды. Через десять минут я пришёл в норму. В этом случае, как и во многих других, выход из «тупика» – это выпить воды и снабдить организм энергией. На большой высоте организм требует много, а расстояние между «порядок» и «мне плохо» ужасно невелико.

Подъехал на лошади Чхиринг. Он задержался поболтать с Кармой Тсондру и теперь нагнал нас. Он уступил место в седле Бренде, которая начинала чувствовать высоту и с радостью села на лошадь.

Мы прошли долгой ровной дорогой через пустошь на высоте 4500 метров. Потом пологий спуск привёл нас на ячье пастбище. Вдруг в узком овражке нас окружили целые десятки яков. Мы пытались дать им дорогу, но не смогли: мы попросту «потонули» в потоке животных. Мы услышали свист и увидели молодую женщину, которую тут же прозвали «Яичницей».

Ей было около двадцати, это была худая черноволосая девушка, и она широко улыбалась нам, демонстрируя золотой резец на верхней челюсти. По-английски она не говорила, но всё равно очень дружелюбно болтала на своём языке. Одета она была в длинное платье из толстой угольно-серой шерсти, сверху носила чубу и синий кушак. На плечи она набросила поношенную толстовку сливового цвета. Она старалась прогнать яков дальше по тропе. Она орудовала толстым деревянным колом, почти достававшим ей до плеча. Она размахивала палкой над головой, свистела и понукала животных. Яки вскоре сообразили, что от них требовалось, и прибавили шагу. Женщина забралась по противоположному склону оврага и выбралась на поляну. Вскоре и она, и пятьдесят яков исчезли из виду.

Мы пообедали в той же долине, а потом поднялись к туру, обозначающему небольшой перевал. Одолев подъём, я огляделся. Весной почти три года назад у этого тура сходились под правильным углом две цепочки следов. Мы видели свидетельства пребывания снежного барса: помёт, разбросанный вокруг, был и свежий, и старый, сухой и серый. Снежный барс побывал в этом месте самое меньшее день назад, самое большее – несколько недель. Сейчас же, осенью, никаких признаков снежного барса здесь не было. Даже троп его я не сумел разобрать.

За туром и низким перевалом нас ждал долгий, почти двухкилометровый переход по рыхлым осыпям до самого Бхиджера. По левую руку находился головокружительный, резкий обрыв: внизу, в километре от нас, бежала Тартанг- Кхола.

Ступив на высокогорную тропу, мы увидели, что навстречу нам движутся путники из Бхиджера. Обходя нас с обеих сторон, по узкой дороге прошло ещё одно стадо великолепных яков. В конце перехода нас ждал чортен: на подходе к нему мы встретились с западными туристами.

Группу вёл мой приятель Джейми Мак-Гиннес, известный альпинист и владелец проекта «Гималайские треки». Я знал, что он был в Долпо, но шанс встретиться у нас был минимальный. Однако вот вам, пожалуйста! Я был очень рад увидеться с ним.

Мы обменялись треккинговыми байками. Он сначала планировал спуститься к Ку, но в итоге пришлось менять маршрут. Оба мы были здоровы и наслаждались каждым своим походом. Мы договорились в следующий раз пропустить по пиву в «У Сэма». И разошлись, как в море корабли.

Через несколько минут мы достигли чортена, и внизу, на той стороне долины Янгу-Кхолы, показалась докса Тора. До конца долгого дневного перехода оставалось два километра – на высоте более чем 4000 метров. Добравшись до места, мы с удовольствием выпили холодного.

46. Бхиджер и ещё дальше

16 октября. От Торы (4672 метра) до Бхиджера (3846 метров) через перевал Тра-Ла высотой 4550 метров 5 километров

Мы выбрали кратчайший путь до Бхиджера: километр до перевала Тра-Ла высотой 4550 метров, который начинался прямо над нами, оттуда четыре километра крутым спуском до Бхиджера на высоте 3846 метров (значит, мы спустились более чем на семьсот метров).

Лагерь в Бхиджере мы разбили в восточной части деревни, между древними чортенами и быстрым потоком Ямчхо-Кхолы. Как только мы устроились, я с энтузиазмом отправился в буддийскую Несар-Гомпу, расположенную на другом конце деревни.

Мы с Джорджем неспешно шагали по очаровательному старому поселению. У входа на территорию небольшой гомпы сидели три старика. Мы сказали им «намасте» – очевидно было, что по-английски они не понимают.

Мне было интересно, работает ли врач в местной клинике Кумпхен-Шогтсо-Менкханг. Встретила нас невысокая женщина за тридцать, носившая традиционные тибетские одежды. У неё было приятное круглое лицо и широкая улыбка. Она прекрасно говорила по-английски и сказала, что зовут её Тсеванг, или Долпотсанг, Гурунг. У неё была специальность врача-амчи, и она на шесть месяцев приехала практиковать в Бхиджер. Она объяснила, что постоянного врача здесь нет, но дочь главного ламы – медсестра, изучала медицину на Западе и прошла курсы акушерства. Сейчас её не было на месте: она принимала роды в другой деревне в верховьях долины. Мы осмотрели традиционный диспансер Тсеванг и славно побеседовали о том, где пересекаются старые и новые методы лечения. Сошлись на том, что огромную роль в нашей работе играют забота и сострадание к пациенту.

C моего прошлого визита в 2016 г. я узнал много нового об этом отдалённом анклаве буддизма – монастыре Несар в Бхиджере на тибетской границе. Ещё в 1978 г. американец по имени Том Притцкер вместе с женой и другом преодолели целых семьсот километров по Западному Непалу, желая исследовать регион под названием Долпо.

Маттиссен побывал в Долпо за пять лет до Притцкера, однако «Снежный барс» ещё не вышел в печать. Притцкер со спутниками полагались на записки Снеллгроува, а также на советы своего друга по имени Тед Вустер, тибетолога, который постоянно жил в Катманду и сам однажды побывал в Долпо.

Они добрались до Самлинга, однако их предупредили, что жители Бхиджера настроены враждебно, и они не рискнули туда отправиться. Через много лет, когда у Тома и его жены Марго было уже трое сыновей, Том хотел показать детям ту часть Гималаев, которую так любил. Семейство из пяти человек отправилось в путь в сопровождении семейной пары из Швейцарии Чино и Элизабет Ронкорони, а также некоей Ненси Джо Джонсон.

В 1999 г., когда они поехали в Долпо во второй раз, Том заметил, что в деревнях стало меньше молодёжи, ячьи стада захирели, даже ледники, на его взгляд, уменьшились. Путешественникам не терпелось увидать Бхиджер. Они спустились к Несар-Гомпе и поняли, насколько старый это комплекс. В Бхиджере они очень хотели на остаток пути арендовать лошадь, и их проводили в дом главного ламы, Ламы Тензина. Он подтвердил древность монастыря и согласился сдать им в аренду лошадь. Следуя принятой практике, он собрался с ними, чтобы после получить лошадь обратно.

Через неделю, сидя за ужином, Лама Тензин заявил, что понял: его гости питают особенное уважение и интерес к тибетской культуре. Не желают ли они посмотреть коллекцию старых манускриптов, замурованных в стене за алтарем в Несар-Гомпе? Лама был готов сломать стену, чтобы показать им документы.

Через год Чино Ронкорони организовал экспедицию в Бхиджер, дабы зафиксировать находку. Когда стена пала, все присутствующие пришли в изумление. В тайнике хранились шестьсот сорок два древних тибетских манускрипта, каждый по пятьсот-шестьсот страниц. Рукописи взялись переводить.

Из трёхсот двадцати тысяч страниц в рукописях сто пятьдесят были иллюминированные. Открытие рукописей и их содержание описывается в книге «Тайные сокровища Гималаев. Тибетские манускрипты, картины и скульптуры Долпо» Эми Геллер, которая десять лет изучала их. Эта роскошная книга даёт понять, насколько великолепны эти многочисленные рукописные иллюминированные страницы.

Имея в виду красоту и сложность исполнения, легко сравнить их с манускриптами европейской традиции; однако в этих документах не христианские церковные изображения, но целый сонм буддийских божеств и символов, выполненный яркими красками. Там содержатся сотни изображений Будды Шакьямуни, Авалокитешвары, Тары, Аштамангалы, а также разнообразных демонов, дакини, монахов, фермеров, лучников, слонов, лошадей – словом, бесчисленный ряд персонажей. Радиоуглеродный анализ деревянных колонн в храме относит их к концу XI – началу XII в., сами же документы датируются концом XI – началом XVI в.

Вооружённый такими знаниями, я очень хотел осмотреть гомпу более внимательно, чем с Аласдером три года назад. Тсеванг проводила нас до входа в храм, и оказалось, что один из трёх стариков, с которыми мы говорили ранее, – сам Лама Тензин Гьялцен.

Это был подтянутый мужчина со смуглым лицом. Волосы его совсем не поседели, и он носил их забранными в хвост, а также щеголял золотым верхним резцом. Одет он был практично, в красные мешковатые штаны и жёлтую футболку. Лама был очень дружелюбен и сердечно нас приветствовал. Тсеванг переводила для нас: лама охотно согласился показать нам интерьер гомпы.

На сей раз внутри горел свет, и я увидел наконец «прелестное позолоченное изображение Майтреи»: так отозвался Снеллгроув о глиняной статуе высотой сто тридцать сантиметров. Майтрея сидел на постаменте-лотосе высотой двадцать один сантиметр и переливался на свету. За спиной у статуи, в высоких, с меня, шкафах, хранились сотни рукописей. И статуя, и библиотека ныне хранились за решеткой, в которой справа была калитка, открывавшая доступ к книгам.

Тензин достал одну из книг в хрупком переплёте, показал её нам и прочёл оттуда отрывок в традиционной напевной манере. Не успели мы вернуться в лагерь выпить чаю, как я увидел, что мимо идёт мой приятель Ринзин. «Эгей, Ринзин! – позвал я его. – Заходи, чайку попьём!» Тсеванг Ринзин Чоэкхортшанг был тот самый молодой учитель, который три года назад радушно встретил нас в Ку и показал свою школу. Некоторое время он провёл в Катманду, и мы с ним поддерживали связь. Теперь, оказывается, он работал в школе в Бхиджере. Мы славно поболтали, однако он торопился повидать мать и вскоре откланялся.

17 октября. От Бхиджера (3846 метров) до лагеря на озере под перевалом на высоте 5080 метров, мимо сыроварни на высоте 4200 метров

На следующее утро, когда мы сворачивали лагерь, к нам подошла поговорить Таши Бхути, дочь Ламы Тензина Гьялцена, трудившаяся в Бхиджере медсестрой. Она только что приняла роды и вернулась в деревню.

Сегодняшний переход мы начали, двигаясь вдоль Ямчхо-Кхолы, вверх по течению, и вскоре дошли до здания начальной школы Шри-Мукпоронг-Химал. Там как раз и работал теперь Ринзин, и он помахал нам вслед. Школьники в синей форме гуляли на воздухе: с площадки доносились одинаковые во всём мире звуки детских игр. Школу здесь открыли в 1971 г., а в 2005 г. ей оказали щедрую помощь семьи Притцкер и Ронкорони. Одновременно они спонсировали изучение манускриптов из Несара и строительство клиники Кумпхен-Шогтсо-Менкханг.

Через полчаса мы прошли под арочным чортеном и покинули Бхиджер. Этим утром на тропе было оживлённое движение. Мимо нас проходили группы местных жителей с лошадьми и всякий раз говорили нам «таши делек». Стояло время сбора урожая: мы видели мужчину, который тащил на спине сноп сена, закрепив его лямкой на лбу. Через час или около того мы заметили, что по тропе в нашем направлении несётся облако пыли. Вскоре стало ясно, что вниз на нас летит стадо коз: их там было не менее двухсот. Не добежав до нас каких-нибудь двадцати метров, они резко свернули влево и, подняв ещё больше пыли, будто лемминги, одна за другой перепрыгнули через низкий забор на недавно убранное поле.

Мимо нас в сторону Бхиджера проскакала на лошади потрясающе красивая местная уроженка. Она улыбнулась нам и на идеальном английском спросила: «Вы к моему брату, на сыроварню идёте?» Мы пообещали, что заглянем на сыроварню, предполагая, что найдём там какую-нибудь древнюю хибару. Однако вскоре ферма ячьих молочных продуктов «Мукпоронг-Химал» предстала перед нами во всём великолепии.

Это было ладное, недавно построенное здание из камня с деревянными балками, ярко-красной металлической крышей и двумя верандами. Находилось оно в поселении под названием Пхаланг, на высоте 4200 метров, на пятьсот метров выше Бхиджера. Ферму построили в 2016 г. при финансовой поддержке Притцкеров и Ронкорони, и с 2017 г. здесь делают ячий сыр – или, правильнее сказать, начий сыр.

Нас встретил молодой человек по имени Йеше Гурунг, хозяин фермы. Сыроварению он учился в Швейцарии. Он попросил нас надеть фартуки, сапоги и маски, прежде чем входить в здание. Йеше провёл нам экскурсию и при входе объяснил, что молоко поставляют местные фермеры, даже в плохой сезон до двухсот литров в день. Молоко тестируют, потом нагревают и добавляют культуры. Сыр наливают в формы, снабжённые специальным трафаретом, который выводит по ободку надпись «Верхнее Долпо». После головки сыра натирают солью и оставляют вызревать по меньшей мере на три месяца.

Большую часть продукции заранее выкупают филиалы эксклюзивных отелей и ресторанов в Катманду. Сыр везут в столицу сначала четыре дня на мулах, а потом три дня на грузовике.

Не могу подобрать другого слова, кроме «сюрреалистично», иначе не описать того, что традиционное ремесло практикуют на современном оборудовании в столь отдалённом уголке мира. Конечно, обед узнают по кушанью. Мы купили полголовки жёлтого сыра и разделили её на три части. Всю следующую неделю мы с Джорджем и Питером носили с собой в рюкзаках по большой порции сыра, от которой периодически откусывали на ходу или в лагере. Сыр оказался вкуснейший: твёрдый, сливочный, слегка солоноватый. Я решил, что теперь это мой самый любимый сорт.

Тропинка неумолимо шла в гору, по обе стороны её обступали горы, а впереди всё яснее и яснее маячил Ненг-Ла. Красная крыша сыроварни, оставшаяся позади, становилась всё меньше, Бхиджер затерялся невероятно далеко внизу. Протискиваясь меж двух массивных скал, тропинка выводила в широкую долину.

Наконец один из наших носильщиков принёс нам флягу с горячим лимонным соком: с таким подкреплением мы преодолели последний километр до лагеря. Перед нами на берегу озерца стояли несколько хижин; с западной стороны Нанга-Лек маячил безымянный остроконечный пик высотой 5770 метров. От самого Бхиджера за нами увязался безумно дружелюбный пёс: теперь он радостно расположился в лагере и получал объедки.

За день мы поднялись на 1230 метров и преодолели расстояние в 7,5 километра. Теперь нам это было нипочём: мы акклиматизировались, да к тому же запаслись сыром.

47. Снова вверх по Панзангу

18 октября, пятница. От лагеря на озере под перевалом на высоте 5080 метров до Салданга (3770 метров) через Ненг-Ла, 5368 метров 10 километров

Проснувшись, мы обнаружили себя в снежном царстве. За ночь выпало несколько сантиметров, и снег до сих пор не перестал идти. Джордж пришёл в восторг. Он и раньше видел снег, но никогда ещё не испытывал того особенного наслаждения стоять, подставив лицо снежинкам. Нашего друга-пса и след простыл.

Собравшись и позавтракав, мы преодолели некрутой подъём в триста метров, пройдя при этом менее двух километров, и добрались до перевала Ненг-Ла (5368 метров). Из-за метели видимость там была очень плохая. Молитвенные флаги отчаянно хлопали на ветру.

Мы быстро спустились и укрылись от непогоды в долине. Здесь в 1956 г. проходил Снеллгроув – только он шёл в противоположную сторону, направляясь из Салданга по дороге в монастырь Самлинг. Мы же теперь двигались в Салданг по колено в снегу.

Бренда мудро решила спуститься в долину верхом.

Через несколько часов долина стала ровнее и снег перестал. Мы двигались по почти ровной высокогорной пустоши – и вскоре показались первые дома Верхнего Салданга.

По левую руку стоял дом ныне покойного Тинле Лондупа, в котором я побывал в 2014 г.

Мы спустились к центру Салданга и остановились у нашего лагеря, который разбили у деревенской школы. Оттуда, сидя за дневным чаем, мы наблюдали, как несколько десятков местных жителей молотят недавно собранный ячмень. Их цепы имели средневековый вид: две палки, связанные кожаным ремнём. Люди пели в такт работе.

Питер не утерпел и пошёл помогать: они с радостью дали ему попробовать.

19 октября, суббота. От Салданга (3770 метров) до Кхомаса (4060 метров)9,4 километра

До нас доходили слухи, что Салданг с Кхомасом соединяет дорога. Я не понимал, откуда бы ей взяться, однако мы в любом случае собирались идти старым и проверенным путём.

Покинув лагерь в Салданге и спустившись вниз, мы миновали здание, у которого были свалены четырёхугольные балки. Это были те самые, что тащили на себе яки, встретившиеся нам у речного лагеря над озером Пхоксундо. В последний раз мы их видели по дороге на Канг-Ла, когда устраивали высокогорный лагерь.

Пройдя немного дальше, мы миновали Салданг-Гомпу, монастырь Самье-Чолинг и спустились к мосту через Нагон-Кхолу. Тропинка на том берегу слегка петляла, поднимаясь вверх, и с неё нам открылся вид на покинутый Салданг, раскинувшийся по всей долине, внизу и вверху.

Тропинка шла дальше на восток. Облачность была высокая, температура стояла выше нуля. Мы миновали два больших козьих стада, за которыми присматривали, как, похоже, здесь было принято, девочки лет десяти.

На высшей точке пришлось немного покарабкаться вверх по скалам, но вообще дневной переход выдался приятный. Через четыре часа внизу показался Кхомас: новая ярко-красная крыша у гомпы и ярко-синяя – у школы. Лагерем мы встали у чортенов, расположенных рядом со школой. Посмотреть на нас явилось множество ребятни. На окрестных полях местные жители косили и молотили, сопровождая работу пением.

Поблизости остановилась ещё одна группа западных туристов: они несколько дней жили в Кхомасе, занятые какой-то благотворительной работой. В деревне было очень людно.

Во второй половине дня местные отправились приветствовать их группу. На территории школы устроили танцы и музыку. Около трёх часов мы присоединились к зрителям.

Мужчина в национальном костюме играл на драмйине, тибетской лютне, обычно шестиструнной. На голове он носил белую шерстяную шапку, в волосы вплёл красную ленту с кисточками. У его белой шёлковой куртки, украшенной вышивкой, были красные рукава, а сверху он носил пальто сливового цвета. На нём были высокие сапоги из разноцветного войлока с плетёными подошвами.

Местные жительницы выглядели не менее блестяще. Они надели лучшие чубы – тибетские юбки с запахом. Поверх повязали яркие фартуки с геометрическим орнаментом, на плечи набросили сложенные в несколько раз квадратные одеяла, закрепив их спереди большими серебряными брошами. Каждая брошь имела сантиметров тридцать в диаметре и походила на традиционный символ Дордже. В центре располагалась крупная бирюзовая бусина, справа и слева – розовые коралловые кружочки. Женщины зачесали назад свои блестящие чёрные волосы. Также на женщинах были их лучшие серьги и ожерелья из серебра, бирюзы, коралла и камней дзи. Шесть женщин встали в круг с многочисленными девочками и водили хоровод под песнопения. Звенели колокольчики, легко били барабаны. Туда-сюда носились озорные мальчишки. Это было восхитительное, колоритное представление.

Тихим вечером мы забрались в спальные мешки – как вдруг замяукали кошки, в ответ неизбежно залаяли собаки, замычали коровы… Наконец, в лагере благотворителей, расположенном в пятидесяти метрах, кто-то заговорил на повышенных тонах. Разговор перелился в ссору. Крики перешли в вопли. Так продолжалось примерно с час, дошло до апогея – и всё стихло.

20 октября, воскресенье. От Кхомаса (4060 метров) до Шимена (3876 метров) 8,6 километра

Утро в Кхомасе было хмурое, но не морозное. В лагере по соседству стояла тишина. Когда мы проходили мимо, один европеец объяснил нам, что вчера напились и поссорились два «поварёнка». Их утихомирили с помощью стула из столовой палатки, который теперь лежал развороченный.

Я не удержался и заглянул в палатку, где обнаружил хнычущее существо, которое теперь очень себя жалело, страдая от ушибов и больной головы.

Сегодняшний переход по высокогорью, как и вчерашний, выдался очень приятным – ни крутых подъёмов, ни спусков. Нам встретились новые стада откормленных коз.

Пройдя шесть километров, мы остановились на небольшом перевале Шимен-Ла, достигавшем 4270 метров в высоту. Перед нами раскинулась долина Панзанга и виднелась деревня Шимен. Несмотря на позднюю осень, её многочисленные деревья, в основном ивы, столь дорогие Снеллгроуву, до сих пор стояли зелёные.

Мы спустились в долину, пересекли реку по узенькому мосту и оказались в деревне. Чуть выше, на спуске с Му-Ла, где приток впадает в Панзанг, находились маленькая гомпа и множество чортенов. Здесь же между домами мы обнаружили четыре-пять мотоциклов.

Ничего себе! Пять лет назад здесь ничего подобного не было.

Мы встали лагерем на южной оконечности деревни, на пыльном поле. От Шимена нам предстояло отправиться на юг и дойти до самого Кали-Гандака.

21 октября, понедельник. От Шимена (3876 метров) до Тиндже (4153 метра) 14 километров

Покинув Шимен следующим утром, мы двинулись лёгкой дорогой вдоль по берегу Панзанга, мимо якобы самой длинной стены мани в мире.

Я рылся в памяти, пытаясь вспомнить, была ли тропа в прошлый раз такой ровной и широкой. Пройдя менее двух километров, я понял, в чём дело. Очевидно, старую тропу убрали, заменив её серой гравийной дорогой, достаточно широкой для грузовиков. Сейчас машин поблизости не было, однако дорога тянулась вниз по долине насколько хватало глаз, полностью заменив старую тропу.

Там, где Панзанг уходит в узкое ущелье, нам пришлось взять левее и подняться на ровный альпийский луг Мендо. В это время года на нём не было следов ни коз, ни кочевников. Пастбище стояло пустое, и новая дорога глубоким шрамом рассекала землю на его границе. Мы пересекли это идиллическое место глубоко в долине – однако вдруг покой его нарушил натужный хрип мотоцикла. Вскоре он обогнал нас, тоже направляясь на юг.

Пройдя ещё немного, мы приблизились к Пу-Гомпе религии бон, расположенной на другом берегу реки. На нашей стороне по-прежнему бежала вперёд дорога, и становилось очевидно, что она растянулась на всю долину. Неизбежно она повторяла контуры горных склонов, и местами я замечал следы старой дороги, отстоящей от новой на многие метры. Старая уже успела изрядно зарасти. На новой дороге было тихо. Мы встретили только с десяток яков, которые двигались нам навстречу, у каждого на спине было по две большие деревянные балки. Они шли или в Шимен, или ещё дальше.

Ближе к полудню, неподалёку от деревни Пхалма, мы поравнялись со скоплением чортенов. Мы укрылись от ветра под сенью этих ветхих памятников. Попивая горячий лимонный сок, я вновь насладился видом на священную гору Кула (6060 метров).

Пройдя ещё несколько километров, мы вошли в Тиндже, где нам устроили лагерь во дворе дома в центре деревни. Напротив установили палатку кочевники – не традиционную из ячьей шерсти, но большую, брезентовую. Вдоль стенок в ней были устроены спальные места, а в дальнем углу громоздились ящики китайского пива. В центре установили железную печку, и поэтому в палатке было особенно уютно.

Нас пригласили на чай, и мы познакомились с сёстрами-хозяйками. Рам подал нам ужин там же, и за едой старшая сестра принялась сватать младшую в жёны Джорджу. Обе, казалось, были вполне согласны, чтобы Джордж женился на младшей и остался в Тиндже на полгода, а потом вернулся бы в Австралию на следующие шесть месяцев.

Мы с удовольствием болтали и очень повеселились тем вечером. О размере приданого мы так и не сговорились.

22 октября, вторник. От Тиндже (4153 метра) до Рапки (4508 метров) 17 километров

Следующим утром, когда мы прощались с «невестой» Джорджа, температура в палатке стояла −7 °C. Уходя из Тиндже, мы увидели старую башню – скромный остаток приграничных фортов.

Пройдя под арочным чортеном, мы миновали мост на южной стороне деревни и преодолели небольшой подъём до плоского участка, где расположена старая посадочная полоса ЦРУ. Новая дорога осторожно огибала это странное место: впрочем, здесь явно что-то делали, и я не нашёл старых камней, которые отмечали конец полосы, поросшей травой.

Долина постепенно расширялась, Кула осталась левее, и если не считать нескольких раз, когда приходилось пересекать реку, переход прошёл славно и без приключений. Мы двигались теперь вверх по долине Кехейн-Кхолы.

Лагерь разбили в хорошем месте, с доступом к воде и топливу для костра. Вечером мы собрались вокруг огня под звёздным небесным куполом.

23 октября, среда. От Рапки (4508 метров) до речного лагеря (4929 метров) 11,9 километра

Ясный, пронзительно холодный день. Когда я проснулся, в палатке было −9 °C.

Из долины вышли к месту, где река была широкая и отчасти замёрзла. Я сумел найти дорогу на тот берег, и никто не провалился. Дорога, всё так же недавно насыпанная, увела нас в долину Лакхьян-Кхолы – впрочем, видимо, нынче дороги строят, не предусматривая ни бродов, ни мостов.

Мы остановились на берегу быстрой, на вид опасной реки. Некоторые носильщики готовы были идти вброд, а я без зазрения совести вскочил на нашего верного коня и переехал на его спине. После ещё двух бродов, уже не таких опасных для жизни, я отыскал глазами Мо-Ла в верховьях долины.

Новая тропа, петляя, бежала к нему, однако мы решили уже остановиться, встав лагерем у озерца в километре от перевала. Мулы пощиплют траву и напьются, а мы хоть как-то укроемся от ледяного ветра, дующего на высоте в 4900 метров. За озером возвышалась над головой кряжистая горная цепь высотой 5745 метров, под названием Дхакралтьо-Лек: я помнил, что она доминирует над Чаркой.

24 октября, четверг. От речного лагеря (4929 метров) до Чарки (4321 метр)11,8 километра

От речного лагеря мы легко преодолели последний километр до перевала по серой, пыльной, каменистой новой дороге и достигли тура на Мо-Ла (5030 метров). День стоял тихий, видимость до Чарки была хорошая.

Мы увидели, что сверху старой, ухабистой, но прямой тропы через бесчисленные овражки насыпали новую, извилистую дорогу, повторяющую каждый изгиб рельефа. Я быстро спустился вниз и пошёл по новой, лёгкой дороге: мне не терпелось добраться до одного из самых любимых моих уголков Долпо.

На окраине Чарки дорогу построили слишком близко к арочному чортену и некоторым другим, ещё более старым чортенам – можно было легко счесть это сознательным неуважением. Ещё больше меня возмутило присутствие огромного, ярко-жёлтого гусеничного трактора, который кто-то поставил неподобающе близко к древнему осыпающемуся памятнику.

Войдя в деревню, я проследовал мимо старых зданий, преодолел мост и дошёл до отеля «Карнали». Меня встретила матриарх: она узнала либо меня самого, либо камень дзи, который продала мне три года назад. Её дочь, учительница Тсеванг Вангмо, как раз закончила давать уроки, и мы славно поболтали за чаем масала. Оказалось, Тсеванг вышла замуж и родила дочь: малышке было почти три. Я спросил Тсеванг насчёт дороги: что думают местные? «У нас смешанные чувства, – отвечала она. – Это и хорошо, и плохо!»

В загоне рядом с лагерем находилось козье стадо, около сотни голов: как раз было время их доить. По традиции лохматых длиннорогих коз выстроили в два ряда, связав рогами, чтобы не разбегались. Теперь их обходили с бадьёй и доили.

Вечером мы ужинали в отеле, у друзей, и от души напились свежей ячьей часуймы в дымной атмосфере тибетской горницы. Настоящая роскошь!

25 октября, пятница. От Чарки (4321 метр) до Кхарки (4932 метра) 20,2 километра

Мы покинули Чарку; проходя мимо дома Тсеванг и её дочки, мы помахали им на прощание. Сегодня нам предстоял длинный переход. В этой части деревни дорога казалась особенно неуместной: подходила слишком близко к домам.

Через несколько километров мы дошли до места под названием Налджанг-Сумна, где тропа резко спускалась к длинному подвесному мосту через Чарка-Тулси-Кхолу, а на том берегу поднималась по трудному склону. Мы рассчитывали пойти вдоль следующей реки, Тхасан-Кхолы, поскольку она неизменно следовала на юг, вверх, по направлению к самому высокому нашему перевалу.

Мы перешли вброд ещё несколько потоков: это всегда было сопряжено с приключениями. Лошадь снова оказалась незаменимой.

Мы надеялись, что дойдём до места под названием Малум-Сумна, но день стремительно заканчивался, солнце клонилось к закату, и, когда оно зашло за горы, стало очень холодно. Быстро темнело, так что мы объявили привал, поставили палатки. Все с удовольствием забрались в спальные мешки и поужинали каждый в своей палатке.

Когда угас последний лучик, нам послышались голоса: через лагерь проходили пять молодых женщин, кажется датчанки. Они искали свою спутницу и повара, отставших от них. Мы поговорили. Они рассчитывали добраться до Спрятанной долины, а оттуда спуститься до базового лагеря Дхаулагири. Я пытался уговорить их заночевать здесь, поскольку время было позднее, но женщины были серьёзно настроены добраться до Малум-Сумны и укрыться там. Они пустились в путь в полной темноте, освещая дорогу фонариками, закреплёнными на голове.

Оставаться снаружи было слишком холодно, так что мы разошлись по тёплым палаткам спать после долгого дня. Сегодня мы прошли больше двадцати километров, и у нас кончился ячий сыр.

26 октября, суббота. От Кхарки (4932 метра) до Можжевелового лагеря (4245 метров) через Джунгбен-Ла (5561 метр) 13,5 километра

Из-за холода спали плохо, когда проснулись, в долине было ещё темно. Термометр в палатке показывал −11 °C. Мы с Джорджем быстро выпили горячего чаю и вместе с остальными отправились навстречу солнцу: оно уже освещало долину выше по течению, в одном километре от нас. В его тёплых лучах утро за пару минут стало несравненно приятнее.

На том берегу реки стояло небольшое каменное строение – Малум-Сумна. Пересечь реку было настоящей акробатической задачей. В этом месте река достигала в ширину около тридцати метров и была неглубокой. Множество валунов торчало над водной поверхностью. Местами на реке стоял лёд, и вода под ним текла очень бурно, а сами валуны покрывала прозрачная ледяная корочка. Переходили не торопясь.

Тем временем из укрытия вышли туристки из Европы. Эту реку они переходили вчера в темноте. «Ноги промочили?» – спросил я. «Ещё как! Все мы!» – отвечала одна женщина. Оказалось, пропавшая спутница и повар дали о себе знать, и скоро они должны были встретиться. Мы пожелали им удачи на остатке пути к Дхаулагири.

Когда все оказались на том берегу, мы отправились вдоль реки, легко огибавшей подножие горы. Пройдя три километра вверх по долине, мы свернули по берегу направо и дошли до малого перевала Нивар-Ла, достигающего в высоту 5100 метров.

Впереди, в двух километрах, был Джунгбен-Ла: я уже видел тропу, ведущую к этому перевалу. Она бежала по долине Кавагути – долине безногих и безголовых скелетов.

Менее чем в километре от перевала была развилка: тропа разделялась на две параллельных дорожки, которые протоптали люди и животные, часто посещавшие эти края. На высоте более 5000 метров трудно было, поднимаясь к туру, придерживаться правила «один шаг – один вздох». С высоты открывались впечатляющие виды на Дхаулагири, расположенный в двадцати километрах к югу, куда мы и направлялись. Но медлить на перевале было нельзя: дул пронизывающий ветер.

Не задерживаясь на Джунгбен-Ла, мы с удовольствием спустились по петляющей тропе к месту лагеря на высоте 5100 метров, к югу от перевала. Здесь я останавливался в 2014 г., и тогда тут лежал снег. Выпив горячего и перекусив, мы пошли дальше.

Пройдя два километра по ровной дороге, преодолели небольшой перевал, насладившись уникальными видами на заснеженный пик Ташиканг и на Тсартсе, его восточного соседа, который возвышался над Сангдой. Там я пять лет назад развесил молитвенные флаги в память об отце.

Спуск вниз был крутой и опасный, под ногами – рыхлый гравий, норовивший осыпаться. Река, бежавшая по дну долины, была далеко, на высоте 3870 метров, – то есть мы спустились на 1200 метров. К счастью, мы решили остановиться на половине спуска, в старой можжевеловой роще. Менее чем за час мы добрались до укрытия из гофрированного железа: рядом останавливались и другие группы. Мы находились теперь на высоте около 4200 метров, на 1300 метров ниже Джунгбен-Ла, и, пока могли, наслаждались обилием кислорода.

27 октября, воскресенье. От Можжевелового лагеря (4245 метров) до лагеря над Сангдой (4480 метров) 16,3 километра

От Можжевелового лагеря вёл стабильный спуск длиной в полкилометра. Мы прошли мимо старых кривых деревьев и, преодолев последний крутой участок, выбрались к реке.

Погода стояла ясная и тихая. За современным мостом через реку тропа уходила на восток, к Сангде. Теперь, когда дышалось не так тяжело, идти было одно удовольствие. По левую руку в долине виднелись полуразрушенные серые и охровые речные канальчики, ведущие к старому поселению Гхок, которое Снеллгроув считал предшественником Сангды.

Оглянувшись, мы увидели тропу, по которой спускались утром. Поток яков из двадцати животных походил на длинный муравьиный поезд. Наверху – узкая жёлтая тропа, ведущая от вчерашнего перевала, невероятно крутая и высокая. Неужели мы и правда столько прошли?

В Сангде мы обедали. Чхиринг решил, что сегодня нужно пройти немного дальше, чтобы в последний день было полегче. Я был согласен с ним, так что, быстро перекусив, мы начали штурмовать тяжёлый подъём в четыреста метров, возвращавший нас к тропе.

Было тяжело, как мне и запомнилось: впрочем, мы часто останавливались. Крохотная Сангда казалась всё меньше и меньше. Как и всегда, начинало чудиться, будто она едва не падает вниз, в огромную долину. Новую дорогу невозможно было не заметить, и всякий раз видеть её было удивительно. Поднимаясь, мы один раз пересекли эту извилистую тропу, а добравшись до чортена на высоте 400 метров, снова на неё вернулись. Глядя вниз, мы видели, как она петляет туда-сюда по склону, плотно прилегая к рельефу.

Должно быть, эта дорога всё изменила для Сангды. Однако я задавался важным вопросом: «Что дальше?» Сюда будут ездить грузовики и джипы из Джомсома, а значит, и из Катманду. Мы видели, сколько труда было вложено в строительство дороги между Шименом, Тиндже и Чаркой, очевидно, работа эта продолжается теперь на юге. Может быть, собираются продолбить путь через Джунгбен-Ла или где-то в его районе? Трудно с инженерной точки зрения – однако по всем Гималаям уже возникали прецеденты новых, амбициозных дорог.

День подходил к концу, и Рам вместе с носильщиками разбил лагерь на ровной поляне у новой дороги. Из палатки мне было видно, что на ней делалось. Иногда проносился мотоцикл. Проезжали люди на лошадях. Всего раз я видел грузовик – огромный, противно громкий, он медленно проехал, раскачиваясь, в сторону Сангды. На закате мимо прошел десяток яков – огромных, красивых, свободных от ноши. Спокойные, великолепные животные, чёрные, белые и бурые. Они носили длинные рога и длинную лохматую шубу. Смакуя момент, я восхищался видом этих неуклюжих, древних существ.

28 октября, понедельник. Из лагеря над Сангдой (4480 метров) до Кагбени (2838 метров) 14 километров

В этот день, последний в треккинге, от нас требовалось только идти по дороге.

По левую руку далеко внизу раскинулся хаотичный, поражённый эрозией ландшафт Мустанга. Прямо впереди, над гигантской долиной Кали-Гандака, виднелся Тхорунг- Ла – почти на той же высоте, что и мы, 5416 метров. У его подножия далеко внизу находилась деревня Муктинатх, центр паломничества.

Километр за километром мы продвигались на юг, и глаз радовали массив Нилгири и вершина Аннапурны, все заснеженные и ослепительно-белые.

По новой дороге удалось спуститься прямиком в Нижний Мустанг (только пришлось кое-где срезать её широкие изгибы). Мы с Джорджем перешли по мосту в Кагбени, где Кали-Гандак узок и быстр. Мы прошли мимо «Якдональдса», сети ячьих бургерных, которые клялись, что для них «гость – бог». Вскоре мы оказались в конечной точке трека, у гостевого дома «Рай туриста». Всего через несколько минут мы уже пили традиционное пиво в честь конца путешествия.

Впрочем, нам ещё предстояло совершить другое путешествие обратно в Катманду. На следующий день нам выпала возможность посетить священную деревню Муктинатх (3762 метра), расположенную на полпути между Кагбени и Тхорунг-Ла.

Дорога из асфальтобетона, проложенная туда из Джомсома, обеспечивает святыне ежегодный поток в тысячи паломников, многие из которых прилетают в Джомсом из Индии, а затем едут к индуистскому храму на джипе. Внезапно оказаться на большой высоте – хороший способ испытать веру.

Мы ночевали в Джомсоме, оттуда самолётом добрались до Покхары и провели там двое суток: это позволило нам не только попрощаться с Питером и Брендой, но и заняться параглайдингом на Пхува-Тал.

Итак, я побывал в Долпо в третий раз.

Выводов, разумеется, никаких не последует. Любое место на планете меняется, развивается, эволюционирует. Иные места, к сожалению, приходят в упадок. В отзыве на «Высокие фронтиры» Бауэра Джордж Шаллер пишет: «Культуры динамичны, они пребывают в постоянной флуктуации, даже в самых отдалённых регионах Земли, таких как Долпо – анклав Тибета в Непале».

В начале «Высоких фронтиров» Бауэр заявляет, что написал свою книгу «о переменах на отдельно взятой территории»: он утверждает, что закрытие границы с Тибетом в 1959 г., произошедшее после китайского вторжения, оказало глубокое влияние на «идиллическую» жизнь пастухов яков.

В 2014 г. в своём эссе «Высокие фронтиры. Возвращение в Долпо» Бауэр пишет, что «современная торговля ярцагумбу поддерживает экономику региона: благодаря ей люди из года в год возвращаются в Долпо». Со времени написания статьи Бауэра ситуация сильно изменилась. В 2010-х гг. расценки на кордицепс резко упали, но с тех пор они снова начали подниматься. В 2019 г. в Пекине он стоил около 83 000 долларов за килограмм, а в начале 2023 г. цена вернулась к отметке 110 000 долларов за килограмм (неизменно дороже золота). Но намного более значительно для бедного Непала то, что интенсивный сбор кордицепса привёл к значительному сокращению его популяции. Считается, что чрезмерный сбор ярцагумбу нарушил его жизненный цикл, и с каждым годом гриба становится всё меньше. Не осталось без внимания и возможное разрушительное воздействие изменения климата. Обитатели Гималаев передают, что стало выпадать меньше снега, отступают ледники, пересыхают реки, меняется флора, по-другому себя ведут и распределяются естественные популяции животных.

Начиная с 2014 г., когда вышла статья Бауэра, я видел все эти перемены своими глазами даже в такой краткий период. Путешествие в Долпо в 2019 г. дало понять, что достаточно нескольких единиц тяжёлой техники, чтобы по девственным горам раскинулась сеть автомобильных дорог. Отыскать информацию об этих новых трассах непросто, а потому трудно сказать, насколько обширной в конечном итоге будет эта сеть.

Нет никаких сомнений, что перемены наступают с большим ускорением. Долпо становится труднее сохранять уникальную культурную идентичность – трудно, хотя и не невозможно.

Отправившись в Долпо летом перед зимовкой 1960–1961 гг., Дэвид Снеллгроув писал: «Как можно помыслить летом, когда все дороги и перевалы открыты, что зимой сюда не доходит ни одной вести из внешнего мира? В то же время удивительно, чудесно даже было размышлять над одним простым фактом: в этом отдалённом уголке мира условия жизни не просто таковы, какими были в Долпо на протяжении тысячелетий, – они таковы, какими были по всему свету всего-навсего сто лет назад. И, пожалуй, тот, кому выпало самому хоть недолго прожить в подобных условиях, начинает лучше понимать историю человечества».

Я считаю, что мы начинаем терять этот шанс – «пожить в подобных условиях»: он исчезает даже в удивительном Долпо.

2020. Пандемия

48. Во время пандемии

16 мая 2020 г., когда мы покорили 5357-метровую вершину Гокьо-Ри и спустились обратно в лагерь, мне позвонила Сарита: «Билл, немедленно возвращайтесь. Я поменяла тебе билеты на вылет из Катманду: границы закрываются». Началась гонка.

Всемирная организация здравоохранения объявила пандемию 11 марта 2020 г., через несколько дней после моего приезда в Непал, и ближайшее будущее вдруг стало очень туманным. Мы знали только, что международные перелёты скоро станут невозможны.

Для Непала туристический сезон апреля – мая 2020 г. отменялся.

Мы с моим другом Кингой Шерпой собрали снаряжение и на следующее утро отправились обратно в Луклу. Первую ночь мы провели в Доле, вторую – в Намче, а вечером третьего дня пришли под проливным дождём в обесточенную Луклу. Если завтра погода будет нелётная, я не попаду на рейс из Катманду и, видимо, задержусь в Непале.

Прояснилось, и на следующее утро трём самолётам разрешили сесть. Позже я узнал, что приоритет отдавали иностранцам, таким как я, которые могли спешить на пересадку.

Аашма и Сабина, мои непальские друзья, уже два дня не могли покинуть Луклу. Во внутреннем аэропорту меня встретил Йен Уолл, и вечером мы выпили по прощальному пиву. На следующее утро я должен был сесть на последний рейс «Тайских авиалиний» из Катманду.

В тот день аэропорт имени Трибхувана был переполнен. Люди отчаянно пытались попасть хоть на какой-нибудь рейс из страны. Мой борт был полон, и по крайней мере пятьдесят человек ждали, не освободится ли на нём место. Француз-анестезиолог с женой, с которыми я познакомился в Лукле, вынуждены были лететь в Бангкок, совершенно в противоположном направлении, но иначе домой во Францию им было не попасть. Я и сам летел через Бангкок, и, недолго прождав в его пустом аэропорту, сел уже на самолёт в Брисбен. На табло отправления напротив девяноста процентов рейсов краснело слово «отменён». Вылетали всего несколько самолётов.

Я вернулся в Австралию и на две недели самоизолировался в нашем доме в Малени. Мир изменился для каждого. Начались два года, когда международные поездки были под запретом. Общение с людьми свелось к видеочатам и соцсетям.

К моему большому огорчению, к мнению всяких мракобесов прислушивались не меньше, чем к научным фактам и опыту настоящих экспертов. Два года пришлось сидеть на одном месте и страдать от интеллектуальной фрустрации. Многие мои друзья, охваченные страхом, начали игнорировать проверенные меры, такие как маски и социальная дистанция, и в конечном итоге погибли.

Через несколько месяцев пандемии больница, где я работал, уже не занималась ничем другим, кроме неотложной помощи. Благодаря своей изолированности и запрету на авиаперелёты Австралия избежала того бедлама, который разразился в Нью-Йорке и европейских столицах, – мы видели всё это только в новостях. И, конечно, жуткое впечатление производило то, как в Дели сжигали покойников прямо на парковках.

Прошло почти два года пандемии, перелёты в Австралию и из неё были по-прежнему запрещены, но по стране путешествовать разрешалось. Саншайн-Кост усеян невысокими холмами. Там много молочных ферм. Мы с Паулой часто ходили вдоль ручья Оби-Оби, выгуливая Порцию и Фиби, наших стаффордширских бультерьеров.

В конце 2021 г. я начал замечать, что мне всё труднее забираться на холм. Иногда я просыпался рано утром с несварением желудка. Вскоре я понял, что это симптомы сердечно-сосудистого заболевания. От болезни сердца в возрасте шестидесяти семи лет умер мой отец, переживший первый инфаркт, когда ему ещё не было пятидесяти. В отличие от него, вес у меня был в норме, к тому же я не курил. Я следил за давлением и уровнем холестерина, уже несколько лет принимал статины и препараты, понижающие артериальное давление, однако я понимал, что нужно обследование. ЭКГ оказалась в норме, однако уровень кальция в коронарной артерии был неясный. Учитывая семейную историю, кардиолог порекомендовал сделать ангиографию.

Я занялся этим в конце сентября, но ангиографию прекратили после всего нескольких минут: тут же нашли стенозы в артериях, и стентирование было невозможно. Необходимо было делать шунтирование – его назначили на следующую неделю.

Я сам выбрал себе хирурга и анестезиолога, прекрасных врачей Брюса Гарлика и Джона Кейса, которых знал с ранних стадий их медицинской карьеры. Через неделю я очнулся в операционной после тройного шунтирования, а всего в нескольких дюймах от меня улыбалась Паула. «Привет, зай!» – громко и весело сказала она. Я вернулся в мир живых.

Конечно, было больно – но я не уставал себе повторять, что лучше так, чем однажды упасть замертво. Неделю я провёл в больнице, где начал потихоньку двигаться: ходил по коридорам в сопровождении физиотерапевта. Как только я сумел преодолеть лестничный пролёт, меня выписали.

Жизнь теперь двигалась с черепашьей скоростью – однако у меня созрел план действий. Добравшись домой, я налил себе бокал красного вина и запостил фото в «Фейсбук» и «Инстаграм»[45] – пора дать весточку родным и друзьям. Я снабдил фотографию постом:

«Некоторые из вас, наверное, помнят такого английского путешественника сэра Ранульфа Файнса, первого человека, достигшего обоих полюсов во время Трансглобальной экспедиции. В возрасте пятидесяти девяти лет он пережил инфаркт, а потом операцию по шунтированию сердца и четыре дня пролежал в коме.

Через шестнадцать недель после операции он пробежал семь полных марафонов за семь дней на семи континентах. Через шесть лет после операции – с третьей попытки забрался на Эверест. Его автобиография называется “Злой, двинутый и очень опасный”.

Теперь давайте расскажу, как у меня прошла неделя. Я до этого несколько недель сдавал анализы, потому что у меня появилась одышка, стало трудно подниматься в гору и заметно побаливало в груди. В пятницу в “Уэсли” мне сделали коронарное шунтирование. Ровно через неделю я сижу дома и отлично себя чувствую. Инфаркта у меня не было, так что сердечная мышца работает на ура.

Я теперь проживу ещё двадцать лет – а мог бы внезапно помереть через два-три года. Что я хочу сказать: очень легко списать симптомы на “старость не радость”, “за пандемию обленился” и “просто поправился на пару кило”. Идите к врачу ДО ТОГО, КАК у вас остро заболит в груди или остановится сердце.

Сэр Ранульф, конечно, особый случай – и он слегка двинутый, но план должен быть у каждого.

Не пройдёт и четырнадцати недель, как я отправлюсь в горы Гласс-Хаус. Февраль – треккинг в Тасмании. Июнь – стокилометровый поход “Оксфам”. 24 сентября, годовщина операции, – базовый лагерь Эвереста».

Я отлично понимал, что счастливо отделался. Теперь главное было – получить максимум от времени, которое у меня появилось: как можно чаще общаться с родными и достичь как можно большего.

Начал я с того, что каждый день проходил пятьдесят метров по улице и обратно до дома. Через несколько дней я одолел квартал. Дышать стало уже не так больно. Рёбрам и грудной кости нужно несколько недель, чтобы зажить окончательно. Через пару недель я смог медленным шагом пройти километр. Через три недели – прошёл два километра вокруг заказника Мэри-Кернкросс близ Малени. Через месяц я стал дважды в неделю ходить на реабилитацию в больничный спортзал.

Через шесть недель мы с Паулой взобрались на одну из гор Гласс-Хаус. Это была гора Нгунгун, мы прошли всего три километра и поднялись лишь на двести метров, но я всё равно очень радовался. Через два месяца пришла пора снова сесть на гребной тренажёр, и грудина держалась хорошо.

После Нового года я стал проходить десять километров в день, и мы забронировали тур в Тасманию. В начале марта мы с Паулой безо всякого труда одолели трек Трёх Мысов. К сожалению, июньский стокилометровый поход отменили из-за плохих погодных условий, но запланированная поездка в Непал пока не сорвалась.

Со мной собирались мой сын Джордж и зять Бреди Дугган, для которого это была первая поездка в Гималаи. Интересно, как получится в итоге: он меня будет тащить на себе – или я его?

В начале сентября 2022 г. я снова прибыл в Катманду. Через пару дней ко мне присоединились Джордж и Бреди, и нам удалось попасть на редкий рейс в Луклу. Ещё не закончился сезон муссонов, погода стояла тёплая и влажная. Нашим проводником снова выступал Чхиринг: поход получался камерный, приятельский.

Мы прибыли в базовый лагерь Эвереста 17 сентября – ровно за неделю до годовщины операции. По дороге мы повстречали Geordie[46] по имени Мелисса, и она настояла, чтобы мы сфотографировались с её флагом: чёрно-белые полосы, звезда – бренд тёмного пива «Ньюкасл», а внизу девиз: «Мы – из Ньюкасла!» Оказалось, что в конце 1960-х гг. её бабушка училась в ньюкаслской школе Резерфорда на год младше меня!

От базового лагеря мы отправились через Чо-Ла (это один из лучших маршрутов в Гималаях), потом по леднику Нгозумпа – в Гокьо. В прежние мои поездки озёра стояли скованные льдом, но на сей раз над непальскими озёрами светило солнце, и неземная синева их вод уступала разве что Пхоксундо.

В прошлый раз я очень спешил покинуть Гокьо, потому что боялся опоздать на последние рейсы из Непала. На сей раз можно было наслаждаться дорогой: цвело огромное количество цветов, проходили мимо яки, на маршруте было нелюдно. Погода улучшалась, последний муссон остался позади, небо очистилось, и по дороге через Нгозумпу по направлению к Мачермо светило яркое солнце.

Следующим вечером мы были уже на Монг-Ла, любуясь роскошным закатом над Амадабламом и над монастырём Тенгбоче. На другой день мы отправились кружным путём в Намче, через Кхумджунг и Кхунде.

В Кхумджунге мы случайно оказались первыми посетителями кафе, которое только что открыли Анг Пхурба с женой. Анг, которому было уже за семьдесят, много лет проработал сирдаром в альпинистских экспедициях Дага Скотта и покорил несколько крупных вершин.

За пару дней до Намче у нас с Джорджем, как назло, развалились ботинки, так что тем вечером мы с радостью купили новые, а потом выпили за их долголетие в «Самом высокогорном ирландском пабе в мире».

Через два дня мы вернулись в Луклу, где нас снова застали дожди и низкая облачность. В нашем гостевом доме жили супруги, которые уже четыре дня тщетно ждали вылета. И снова нас спасла Сарита. Она обменяла наши билеты, и за небольшую доплату мы получили вертолёт. От нас требовалось только встать пораньше и одолеть двухчасовой спуск до ровной площадки, где вертолёт мог сесть. План сработал на отлично, и вечером мы были уже в Катманду, в баре «У Сэма».

Оставалось решить, куда отправиться дальше. Но на самом деле ещё до треккинга из базового лагеря я уже решил, куда подамся.

В начале июня 2022 г. мне позвонила моя подруга Маргарет Джи из Сиднея. Позвонила и спрашивает: а не хотел бы я отправиться зимой в Ладакх посмотреть на снежного барса? Ни секунды не раздумывая, я ответил «да».

Маргарет ездила в Ладакх ещё два года назад, в январе 2020 г., и они с друзьями умудрились встретить снежного барса. Он показался всего на минуту, однако эта встреча запала ей в душу, и она рвалась вернуться в Ладакх. Она предложила собрать небольшую группу друзей-единомышленников и пойти с теми же проводниками, что и раньше.

Маргарет связала меня с Тсерингом Норбу, тур-гидом с большим опытом в Гималаях, а также с Джигметом Дагулом, который двадцать лет проработал в индийском Фонде по охране снежного барса. Теперь, благодаря Маргарет, оба этих первоклассных проводника отправлялись с нами. Она же организовала нам перелёт.

После треккинга из базового лагеря у меня оставалось всего двенадцать недель, чтобы вернуться в Квинсленд и приготовиться к отъезду: на Новый 2023 г. я отправлялся в Индию, на поиски снежного барса.

2023. Снова Ладакх зимой

49. Ладакх через десяток лет

Город Лех прекрасен в ясном зимнем свете, несмотря на холод. Древний замок, буддийские гомпы и чортены, мусульманские мечети и минареты – во всём этом Лех проявляет себя как оживлённый, мультикультурный торговый город. Издревле через него проходили торговые пути с индийского юга на запад, в Ярканд и Кашгар, вливаясь на севере в Великий шёлковый путь.

Впервые я побывал в Ладакхе ровно десять лет назад, и именно тогда на свежем снегу я увидел следы снежного барса. Сейчас наша группа из шести человек собралась в «Новотеле» при аэропорте Дели. Вместе с Маргарет Джи прибыл её старый друг Пайза Пелзанг, тур-гид из Бутана. Врач Дэйв Никсон и его жена Кейт из Таупо, Новая Зеландия, тоже приходились Маргарет старыми друзьями и когда-то работали и в Непале, и в Бутане. Дэвид Раубенхаймер, шестой член группы, был профессором экологии питания из Сиднея. Он уже изучал цепочку питания снежного барса в Непале, но самого зверя никогда не видел.

Прибытие в Ладакх мало чем отличалось от предыдущего: утренний рейс из Дели, рассвет над сотнями заснеженных пиков Кашмира за бортом. Заходя на посадку, мы пролетели низко над монастырём Спитук и повернули к аэропорту Лех-Кушок-Бакула-Римпочи. Температура тоже была знакомая, −15 °C. Единственное новшество – обязательный ПЦР-тест для иностранцев, свидетельство эпохи пандемии.

В аэропорту нас встретил Тсеринг Норбу, которого все называли просто Норбу, наш будущий проводник и трек-лидер. Уроженец Ладакха, человек очень опытный, он двадцать лет проработал проводником в Гималаях. Маргарет знала его по предыдущему путешествию в Ладакх и постаралась, чтобы этот прекрасный лидер сопровождал нас и на сей раз.

Нас рассадили по двум машинам и увезли в крайне изысканный отель «Большой дракон», расположенный рядом со старым центром Леха. Пришло время расслабиться и акклиматизироваться. 3500 метров – та же высота, что у базара Намче и Лхасы.

В любом из этих мест первый день – настоящее испытание. Подниматься по лестнице трудно, а когда наклоняешься, чтобы завязать шнурки, приходится несколько раз разогнуться, чтобы глотнуть воздуха. Я решил, что прогуляюсь до центра Леха очень медленным шагом. Памятуя философию «походки ламы», в конце концов я достиг цели. Новенькие часы Apple показывали, что уровень насыщения крови кислородом у меня 89 %.

В старом городе было тихо, однако перед Сома-гомпой всё равно сидели около сотни человек, словно и не замечавшие мороза. В храме пели ламы, а снаружи, под холодным солнцем, молитвы транслировал хриплый громкоговоритель. Я тоже остановился на ступеньках гомпы и около двадцати минут с удовольствием слушал мантру «Ом таре туттаре туре соха».

За ужином к нам присоединился Джигмет Дагул, наш эксперт по дикой природе. Джигмет – очень привлекательный человек. Он среднего роста, круглолицый, в его роскошных волосах – волнистая седая прядь, падающая на лоб. Он носит щеголеватую седую эспаньолку а-ля Ван Дейк и усы. Говорит он всегда негромко и слегка улыбается. Они с Норбу выросли в одной деревне к востоку от Леха. Джигмет более двадцати лет проработал в Фонде по охране снежного барса, он признанный знаток диких животных в Гималаях и прекрасно умеет их выслеживать.

Поездка на автомобиле из Леха в горное поселение Уллей, состоявшаяся на следующий день, заняла всего пару часов. Мы планировали идти вдоль Инда вниз по его течению, а потом по извилистой гравийной дороге подняться к деревне, расположенной на высоте 4000 метров.

Утром, когда мы выступали в путь, стояла идеальная зимняя ладакхская погода: голубое небо и −15 градусов мороза. Нам открывались ясные виды на горную цепь Сток и вершину Ладакх, маячившие впереди.

Отдалившись от Леха на десять километров, мы остановились, и Джигмет спросил: «Вам нравятся петроглифы?» «Ещё как!» – отвечал я, с восторгом выскочив из машины. По обе стороны дороги земля была сухая и плоская, усеянная сотнями крупных валунов. Приблизившись к этим великанам размером один-два метра, я с восхищением увидел, что на их шоколадно-коричневой поверхности вырезаны охровые силуэты антилоп и яков, а также фигурки людей, вооружённых луками и копьями. Фигурки были изображены палочками и прекрасны в своей простоте.

Эти древние памятники искусства создали люди, принадлежавшие к так называемой Индской цивилизации. Они жили здесь в 3300–1300 гг. до н. э., а наскальным рисункам, дошедшим до нас, почти 5000 лет.

Дорога вела нас дальше по долине Инда, и через некоторое время мы остановились у смотровой площадки, чтобы полюбоваться, как в мутный Инд вливается чистый, бледно-голубой Занскар. К берегам обеих рек теснились льдины, и вдоль по течению нёсся блинчатый лёд[47].

Ещё через час мы остановились у узкого входа в скалистое ущелье и вышли из машины. Через пять минут Джигмет вдруг склонился у крупного валуна. Указывая на землю, он заметил: «В этой лощине снежный барс испражняется и закапывает помёт, а вон там, на карнизе, метит свою территорию». Можно было вообразить, что снежный барс где-то рядом, – однако по обглоданным костям было видно, что он уже две недели здесь не появлялся.

За деревней Янгтханг дорожное покрытие осталось позади, и оттуда мы начали шестикилометровый подъём к Уллей. Дорога, усыпанная рыхлым гравием, стала узкой и сильно петляла, поднимаясь в верховья долины. Вскоре после двух пополудни мы разглядели небольшую группу строений – Уллей.

Оставалось проехать всего километр, как вдруг Джигмет, сидевший на переднем сиденье, закричал: «Стоп!» Водитель вдавил в пол педаль тормоза. «Волк», – объяснил Джигмет.

И в самом деле – волк, прямо впереди, всего в пятидесяти метрах от нас. Он шустро бежал в гору, уходя влево от дороги. В детстве мне хорошо объяснили, как выглядит и как ведёт себя в природе «злой и страшный серый волк», так что я не сомневался, кто перед нами. За первым лохматым зверем последовал второй, а потом и третий. Все трое быстро поднимались в гору – и, повернув за угол, мы поняли почему. Оказывается, мы спугнули волков на охоте. Посреди дороги лежал молодой дзо, гибрид яка и быка, явно мёртвый, в луже крови.

Я склонился над несчастным животным, пощупал морду. Ещё тёплая. У него был распорот низ живота, кишки торчали наружу – так убивают волки. В то время как иные хищники целятся в глотку, волки, окружив добычу, вцепляются ей в конечности и не дают убежать. После этого ей разрывают живот, и животное ещё живо, когда волки начинают своё пиршество. Этот бедный дзо встретился с волками метрах в десяти над дорогой: по следам крови мы определили, откуда хищники и жертва, сцепившись, скатились на дорогу, прежде чем мы спугнули волков.

Мы поехали дальше и преодолели последний участок пути до Уллей. Небольшая группа квадратных строений стоит по обе стороны узкого ручья, который в это время года скован мутным льдом цвета парафина. Ни в деревне, ни вокруг снега почти не было.

Много говорят об изменении климата: тот факт, что ни в этом, ни в прошлом году не было снегопадов, означает, что почва не увлажнится весной и посадкам придётся плохо. В центре поселения над современными молитвенными барабанами возвышались старые, ветхие чортены.

Большой дом, в котором мы остановились на ночлег, принадлежал местной вдове по имени Нилза Ангмо. Её сын, которого тоже звали Норбу, жил с матерью большую часть года, и он должен был помочь нам искать снежных барсов. Мы прозвали его «молодой Норбу».

Там же нас поджидал сын Джигмета Гьялцен: он пошёл по стопам отца, тоже работал искателем диких животных и был экспертом по снежному барсу. Как только мы прибыли, сразу же установили специальные подзорные трубы и осмотрели хребет за домом, разыскивая волчью стаю. И нашли. Я и сам разглядел очертания четырёх волков, которые ни с чем нельзя было спутать, на линии горизонта, в сотне метров над Уллей. Мы следили за ними, а они за нами.

50. Снежные барсы

8 января

Завтракали мы в традиционно обставленной гостиной, с печью в центре и местами для сидения и сна вдоль стен. В печи горел хворост, едва-едва обогревая студёную комнату.

Подкрепившись и напившись кофе, мы погрузились в две машины и отправились в дорогу. Нам было интересно вернуться на то место, где вчера охотились волки, так что через пару сотен метров мы остановились. Труп дзо теперь лежал на обочине ниже по склону. Мы остановились в десяти метрах от растерзанной туши. Рыхлую песчаную поверхность дороги испещрили волчьи следы, скрыв вчерашние следы наших колёс. Очевидно, здесь побывало немало волков, и каждый съел свою долю.

По пыльной дороге мы проехали шесть километров. Только мы успели добраться до асфальтобетона в низовье, когда с Джигметом связались по рации. Водитель повернул и, прибавив газу, повёл машину обратно в гору.

«Молодой Норбу говорит, что видел двух снежных барсов: пока мы ехали вниз, они следили за машиной», – сказал Джигмет. Если мы действительно увидим снежных барсов, Норбу получит от Джигмета награду в тысячу рупий.

Мы высыпали из машин и за пару минут установили подзорные трубы. Я заранее приготовился к разочарованию: наверняка зверей уже и след простыл. Снежный барс редко показывается на глаза человеку. Я заглянул в глазок окуляра, который поставил Джигмет, – и увидел. На той стороне узкой долины, в нескольких сотнях метров от меня. Они лежали вдвоём, две большие кошки с узнаваемым профилем, и со своего места на скале они наблюдали за всем, что бы ни пошевелилось в долине. Прямо напротив меня.

Непередаваемое чувство!

Я не испытал того всплеска адреналина, как если бы увидел их только мельком. Два зверя лениво развалились на солнышке, и я тоже мог не спешить: мне выпало счастье просто наблюдать за ними. Наступило мгновение высшего покоя. Наконец предо мною предстало то, что я так предвкушал и не особенно надеялся увидеть. Одно присутствие этих животных делало почву под ногами особенной, священной.

Гималаи, сами по себе неземные и прекрасные, в моём воображении стали ещё прекраснее. Предельный покой и удовлетворение внушало свидание с этими элегантными, божественными существами.

Мы поздравили друг друга с большой удачей. Маргарет сказала, что особенно радуется за меня – ведь она знает, как много раз снежный барс ускользал от меня. Мы, люди, устроились наблюдать за двумя кошками – столько, сколько они нам позволят. Время от времени тот или другой барс поднимал голову, оглядывался по сторонам и снова ложился. На мгновение я увидел великолепный пятнистый хвост. За наблюдением прошло минут десять, как вдруг за спинами барсов началось внезапное движение – и, ко всеобщему изумлению, появился третий снежный барс! Оказалось, мы наблюдаем за мамой и двумя взрослыми детёнышами. Мать встала на скале, глядя в ту же сторону, что её отпрыски. Потом она склонилась и принялась вылизывать одного за ушами. Просто мечта!

Мы принесли себе из дома утренний чай и снова припали к трубам, страшась хоть что-то упустить. В какой-то момент мать поднялась, помахивая хвостом. Оглядевшись по сторонам, она легла, растянувшись во всю длину. Ещё через минуту она перевернулась на спину и потянулась всеми четырьмя конечностями. Затем она принялась не спеша вылизывать лапы, одну за другой. Я разглядел на них и чёрные подушечки, и впечатляющие когти, между которыми она чистила. Покончив с грумингом, она широко зевнула – высунув язык, показала четыре великолепных клыка. Воистину: кошка-мама играет со своими котятами, вылизывает их и вылизывается сама. Однако стоит ей зевнуть – как перед нами могучая охотница, машина-убийца. Я буквально дрожал от восторга.

Джигмет объяснил нам, что семейство снежных барсов днём обычно отдыхает, а ближе к вечеру звери начинают обходить свою территорию и чаще всего охотятся. Так что мы были вольны наблюдать за ними весь короткий зимний день.

Нам принесли обед, а барсы всё блаженствовали, безмятежно отдыхая у себя на скале.

После еды Джигмет предложил подойти ближе, так что мы спустились на триста метров в их направлении. Вновь установив трубы, мы продолжили наблюдение и так провели ещё пару часов. В какой-то момент все три красавца устроились лежать на скале мордами к нам. Они лежали близко друг к другу, голова к голове, и смотрели прямо на нас. Тройной портрет кошачьего совершенства – целых пять минут я наблюдал его.

Я бывал когда-то на леднике Балторо, который альпинист Гален Роуэлл назвал «тронной залой горных богов». Зрелище, представшее передо мной, не шло ни в какое сравнение. И долина эта в глухом Ладакхе казалась мне много более священной в присутствии этих небесных созданий.

День прошёл без других событий, однако мы были всё так же зачарованы. Джигмет даже предложил, не спрятаться ли нам за крупными скалами: вдруг животные лежат и не уходят именно из-за нас.

Солнце ушло за хребет, и на нас упала тень, а барсы ещё купались в последних закатных лучах. Было чертовски холодно. Днём температура держалась в районе −12 или −15 °C, а сейчас упала до −20 °C. От холода немели конечности. Пора было прощаться с барсами и возвращаться домой, наверх, в Уллей.

Мы с Дэйвом, Кейт и Маргарет вернулись к машинам, однако Дэвид остался с Джигметом и Норбу. Менее чем через пятнадцать минут он был вознаграждён: три барса медленно пришли в движение и покинули скалу ленивой иноходью, скрывшись из виду в какой-то впадине.

Удивительный день! Целых шесть часов мы наблюдали за снежными барсами! После такого пира чувств трудно было прийти в себя. За ужином мы только об этом и говорили, обсуждая каждую подробность, и всё ещё не могли поверить, как невероятно нам повезло.

Заснул я без труда.

9 января

На следующее утро завтракали сравнительно поздно, около восьми. Тут пришло сообщение от Норбу: снежные барсы! Гьялцен устроил наблюдательный пункт недалеко, чуть ниже по долине, так что мы пошли пешком, по дороге снова осмотрев место, где охотились волки.

От трупа дзо уже почти ничего не осталось – и, к моему восторгу, следы волков на песке смешались со следами снежных барсов. Волки возвращались на ещё один приём пищи – однако и барсы, по-видимому, получили свой лакомый кусочек.

Мы с Гьялценом и Дэвидом спустились до нужного места, и Гьялцен буднично указал на снежного барса – высоко на хребте на той стороне долины. На таком расстоянии он казался совсем крошечным. Солнце светило ему в спину, так что нам виднелся один его силуэт – но то, вне всякого сомнения, был одинокий снежный барс. Повертев головой, он повернулся и спрыгнул с хребта, пропав из виду. Образ его отпечатался у меня в памяти.

Потрясающая встреча! Краткая, но не допускающая сомнений! Был ли это один из трёх зверей, что мы видели вчера, или какой-то другой барс? Нам объясняли, что хищники частенько задерживаются на хребтах, откуда хорошо видят вперёд и назад, и легко могут выследить жертву. Не прошло и двух дней, а я уже видел яков, бхаралов, волков, а теперь и снежных барсов: все они предпочитали большую высоту.

Пройдя ещё немного, мы снова остановились: снежные барсы вновь на мгновение показались на глаза. Два зверя были метрах в четырехстах над нами, медленно двигаясь вверх по долине. Очевидно, они никуда не спешили. Должно быть, сытые. Мы с Дэвидом увидели их всего на минуту: барсы спустились в овраг и исчезли.

Те ли это барсы, которых мы видели вчера? Ответ мы получили всего через десять минут, встретив Норбу и Джигмета: те наблюдали в подзорные трубы вчерашнее семейство, сегодня расположившееся на новой скале. Выходит, меньше чем за час мы видели целых шесть снежных барсов! То ли ещё будет!

Мы устроились и стали наблюдать за семейством. Два детёныша, уже довольно взрослые, сегодня были активнее. Они играли и передвигались по уступу, изредка прыгали. В какой-то момент близко к семейству подлетели две сороки.

Это были сороки обыкновенные (Pica pica), узнаваемые по белой грудке и кончикам крыльев: этим они отличаются от австралийских сорок Gymnorhina tibicen. У этих птиц элегантный ромбообразный хвост, и перья на нём отливают изумрудом. Сороки без всякого страха приземлились неподалёку.

Джигмет объяснил, что сороки часто следуют за снежными барсами и питаются остатками их добычи. Парочка устроилась на скалистом обнажении метрах в двадцати над семейством. Один детёныш захотел поиграть: припав к земле, он принялся медленно и бесшумно красться к пернатым приятелям. На полпути он легко выпрямился и, словно разжатая пружина, совершил огромный прыжок. Барс ринулся на сорок, но те были готовы к нападению: они тут же взвились в воздух и пролетели высоко у него над головой. Игра закончилась.

Три барса разыскали себе треугольный участок свежего снега и, кажется, расположились на отдых. Мы наблюдали за ними уже полтора часа, и Джигмет уверял, что сегодня они с места уже не двинутся. Гьялцен и Норбу останутся сторожить их и сообщат, если начнётся что-нибудь интересное.

Перед обедом я пошёл прогуляться по деревне Уллей. Набрёл на горных козлов: видимо, местные снежные барсы на них охотятся. В середине дня мы снова спустились к наблюдательному пункту посмотреть на наших барсов. В следующий час ничего особенного не происходило, разве что барс поднимал голову или помахивал хвостом – однако ни то, ни другое никогда не примелькается.

И вдруг около четырёх часов дня началось всё и сразу. Кошка-мама встала и потянулась. Дети последовали её примеру. И все трое отправились вниз по склону, по направлению к рыхлым впадинам, ведущим к реке. Детёныши шли первыми, периодически прыгая с камня на камень. Они постоянно озирались по сторонам и нюхали воздух. Охотятся. Не доходя до вымоин, мать приблизилась к крупному булыжнику, два метра высотой и три шириной. Она обошла его спереди, обнюхала землю у его подножия и принялась копать. Затем она медленно и элегантно повернулась, подняла хвост и пометила камень на высоте собственной головы. Покончив с этим, все трое двинулись дальше по рыхлой осыпи, прибавляя шагу. Мы едва видели, как они прыгают меж скал и валунов, потом вдруг они оказались среди деревьев на дне долины и совсем исчезли из виду.

Представление закончилось. Зато сегодня мы целых три часа пронаблюдали за снежными барсами.

51. Развязка

Неужели нам было суждено видеть снежных барсов каждый день? Это казалось маловероятным, однако мы продолжали искать.

Установился порядок: мы выбирали место для наблюдения, подававшее надежды, и осматривали склоны в поисках диких животных. Искусство терпения весьма пригождалось. К тому же стоя у подзорной трубы очень хорошо думалось. Я размышлял, где мы, что видели, что ещё увидим. Чувствовал, что всё в мире взаимосвязано. Особый, холодный вид медитации – в горах у подзорной трубы.

10 января

Третий день базировались в Уллей. Было холодно, солнце едва продиралось сквозь высокие облака. Вероятно, приближалась перемена погоды. На двух машинах мы доехали до соседней долины, немного к западу, где располагалась деревня Шукпачан.

Долина эта славилась старым можжевельником и огромной статуей Будды, выкрашенной золотой краской, которая возвышается над поселением. Мы с удовольствием прогулялись пешком до деревни, а затем, после обеда, также с удовольствием преодолели долгую дорогу обратно к машинам. Никаких примечательных животных, однако, мы не увидели, кроме домашних яков и дзо. Зато мы полюбовались красивыми видами на долину, примыкающую к Инду.

11 января

Проснувшись на четвёртый день, мы нашли Нилзу во дворе: она сидела на морозе и пекла роти на горячем камне, под которым тлел ячий навоз. Мне кажется, она напекла лепёшек на несколько дней.

После завтрака мы поднялись на пару километров по долине к старой ферме, где обитала молодая семья. Недалеко на склоне мы видели нескольких бхаралов, чуть дальше по дороге – горных козлов, однако не заметили ни волков, ни снежных барсов. Зато на ферме мы увидели двух роскошных белых коз чантанги, которых только что завели в хлев.

Это было каменное строение высотой два метра с крепкой деревянной дверью. Крышу поддерживали две балки из цельных стволов ивы около пятнадцати сантиметров в диаметре, защищённые прочной металлической сеткой. Сетка служила надёжной защитой от снежного барса: её фермерам предоставил индийский Фонд по охране снежного барса в Лехе.

В жилом помещении располагалась прекрасная кухня с огромной плитой. В соседней комнате была устроена кладовая, где в ящиках хранились зерно, цампа[48], лук и картофель. Нас с Дэвидом, впрочем, больше всего заинтересовала старая кремневая винтовка с дульным зарядом из дерева и металла, стоящая в углу.

Во второй половине дня собирался снег, так что, когда мы дошли пешком до дома вдоль замёрзшей реки, нам ничего не оставалось, кроме как устроиться поудобнее, греться и читать.

12 января

За ночь землю припорошило снежком, но утром небо очистилось и стало по-высокогорному голубым. Мороз, разумеется, стоял сильный.

Сегодня мы собирались спуститься к асфальтированной дороге и повернуть на восток, к деревне Янгтханг. Оттуда мы сможем отправиться на север по гравийной дороге и достигнуть деревни Саспочей, которая, прячась за высоким скалистым хребтом, находится строго на восток от Уллей.

До Янгтханга оставалось идти несколько минут, когда мы набрели на ещё одного дохлого яка: он лежал метрах в двадцати от дороги. Оглядевшись, мы увидели на утёсе в 500 метрах над головой по меньшей мере трёх волков, отдыхавших после пиршества. На трупе были все признаки того, что животное завалила волчья стая.

Оно лежало на боку, совершенно растерзанное. Я заметил, что волки откусили даже рёберные хрящи: наружу торчали острые кончики рёбер. Приглядевшись, я увидел, что действительно в голодной спешке волки набрасывались на рёберные кости, и на острых кончиках остались клочки серой шерсти. Ещё одна неприглядная деталь: в нескольких метрах от останков яка Дэвид нашёл распоротый желудок животного. Внутри обнаружилась смесь травы и пластика: бросались в глаза контейнеры, крышки, полиэтиленовые пакеты, которые несчастное животное поглотило вместе с травой и которые копились в его двухкамерном желудке. Даже в таком отдалённом уголке люди мусорят, вредя окружающей среде и ставя под угрозу состояние природы.

В Саспочей мы рано пообедали и по пустому оврагу отправились переваливать через хребет, обратно в деревню Уллей, расположенную в соседней долине. По дороге Джигмет заметил на той стороне долины стадо горных козлов – впрочем, они были слишком далеко. Спокойствие их свидетельствовало о том, что в данный момент они не чувствовали угрозы от хищников.

Поднялся ветер, и стоять на месте, уставясь в трубу, стало невыносимо холодно. Пришло время возвратиться в Уллей.

Тем вечером Норбу пригласил нас с Маргарет и Пайзой в гости к своим друзьям, Тсевангу Норбу и его жене Долме. Эти двое заправляли знаменитым гостевым домом «Снежный барс». В прошлую поездку в Ладакх Маргарет у них останавливалась. Нас радушно встретили в уютной и тёплой кухне, которая служила и столовой, и гостиной.

Долма подбросила в печь ивовых сучьев и поставила чайник. Затем она, вооружившись традиционной деревянной маслобойкой, приготовила нам часуймы. Я угощению очень обрадовался, а вот Маргарет отказалась. Оно и понятно: напиток на любителя. Я пил уже вторую чашку, когда Норбу открыл деревянный ящичек с цампой и предложил добавить немного в чай. Я никогда не пробовал часуйму с цампой – и мне страшно понравилось. Богатый, ореховый вкус жареной ячменной муки хорошо сочетался с солоноватым ячьим маслом, и напиток, хорошо размешанный, получился восхитительным.

13 января

На шестой день в Уллей небо затянуло тучами. Норбу объявил, что сегодня мы едем в деревню Шукпачан и идём пешком через ущелье под названием долина Хемис-Чху, которое спускается к Инду.

Ещё в начале поездки мы приметили вдалеке уриалов. Уриал (Ovis orientalis) – разновидность горного барана, обитает он на высоте около 4000 метров. Самцы имеют рыже-бурый окрас и носят роскошные рога, чаще всего искривлённые вниз и вперёд. Уриал – вид, находящийся под угрозой: подсчитано, что в Ладакхе и Восточном Кашмире обитает всего 2000–2500 особей.

Спускаясь по ущелью, я завернул за угол и увидел в сотне метров над собой около десятка бхаралов. Крупного самца сопровождали самки и детёныши. Тут из-за хребта появились ещё несколько, и новоявленный самец немедленно сцепился рогами с тем, кого я увидел первым. Несколько минут они вяло поборолись, а потом, видимо, решили, что щипать траву интереснее.

Мы пересекли Инд и проехали по живописнейшей долине к деревне Мангуе, где пообедали. Почти два часа мы наблюдали за окрестными склонами, но так ничего и не заметили. Поэтому мы отправились обратно в Уллей: проехали выше по течению Инда и свернули в долину, которая вела к Сумдо, поселению неподалёку от Янгтханга.

Сначала долина была широкой и ровной, и мы остановились у крупных валунов, на которых были высечены великолепные петроглифы возрастом 4000 лет. Я легко различил с десяток животных с длинными рогами, а также с короткими, кривыми и даже как будто оленьими. Фигурки людей, состоящие из палочек, носили копья и луки. На некоторых валунах нашлись стилизованные изображения буддийских ступ: поблизости и правда находилось несколько. Учитывая время, когда в Северной Индии возник буддизм, можно было судить, что рисунки моложе Индской цивилизации на одну-две тысячи лет. И тем не менее возраст их насчитывает более двух тысяч лет.

14 января

Сегодня был наш последний день в Уллей. Ладакх, гостеприимный хозяин, продолжал преподносить нам, гостям, восхитительные встречи с дикими животными.

Этим ясным, холодным зимним днём мы отправились вниз по склону по свежему снежку: за ночь его выпало один-два сантиметра. Каждые несколько сотен метров Джигмет, Гьялцен и Норбу останавливались и осматривали местность в подзорные трубы. Я тоже смотрел в бинокль, но не замечал никакого движения. Над головой беззвучно парили ягнятники – тёмные силуэты на фоне пронзительной небесной синевы.

Пройдя около двух километров, Джигмет указал на тропу, уходившую в сторону. Мы спустились по крутому склону в сухой овраг, где тропа пошла ровнее и вскоре вывела нас в каньон, постепенно расширявшийся, – начало долины Спанго. Преодолев ещё километр, мы увидели ровную скалистую площадку, уставленную грубыми каменными строениями, в которых укрываются пастухи яков.

Там мы остановились на ранний обед и расставили подзорные трубы. Гьялцен и молодой Норбу ушли вперёд. Я решил отправиться вверх по основной долине и нагнать их.

Дорога была ровная, хорошо размеченная, и на высоте, не достигавшей 4000 метров, идти было легко. Никаких следов своих приятелей я не обнаружил. Пройдя около километра в одиночестве, я вдруг задумался, а не водятся ли поблизости голодные волки, и быстро ретировался обратно.

В стену долины на высоте двухсот метров был врублен маленький трёхкомнатный ретрит. Это, как пояснил мне Джигмет, был ретрит Ринпоче Сраса. Ринпоче пользовался особенным почитанием и однажды удалился в эту хижину на трёхгодичное отшельничество. Почтенный старик умер совсем недавно, 8 декабря 2022 г., за месяц до нашего приезда, на девяносто пятом году жизни.

Ринпоче Срас родился в Ладакхе в 1928 г., и вскоре тринадцатый далай-лама признал его тулку, реинкарнацией предыдущего Срас-Ринпоче. В двадцать лет он отправился в Тибет и прошёл обучение в монастыре Дрепунг в Лхасе. Получил посвящение от девяносто четвёртого ганден-трипы, тогдашнего главы школы Гелуг. В 1959 г., спасаясь от китайского вторжения, вместе с четырнадцатым далай-ламой бежал в Индию. Через много лет он стал настоятелем монастыря Дрепунг-Лоселинг в индийской Карнатаке. В 2009 г. его под полным именем Тхубтен Ньима Лунгток Тензин Норбу назначили сто вторым ганден-трипой, и в 2015 г., когда я посещал монастырь Ганден под Лхасой, он по-прежнему занимал эту должность.

Я встретился с Джигметом, и он сообщил, что остальные уже поднялись к гомпе для медитаций. Мы пошли туда вместе. Преодолев около сотни метров по боковой долине, мы нашли у подъёма ещё один труп яка. Его знатно растерзали, и скудные останки присыпал снег. Ещё жертва волчьей стаи. Видимо, местные волки отлично питаются!

Перед нами предстало жилище отшельника, примостившееся на двадцатиметровом утёсе. У подножия росли голые деревья, узкая тропинка огибала утёс и поднималась к зданию с той стороны. Каменная хижина была построена ладно, на три стороны выходили окна в деревянных рамах. Фасад украшала терраса пять на три метра, где мы встретились с Дэйвом, Кейт, Пайзой и Дэвидом.

Дверь вела с террасы в три комнаты и на лестницу, по которой можно было выбраться на крышу. Под крышей висели молитвенные флаги. Никакой мебели внутри не было – зато там стояла атмосфера покоя. Нетрудно было представить старого, почтенного ламу, который покинул монастырь, им возглавляемый, и явился сюда, в самую глухую долину, чтобы провести здесь три года в одиночестве. Он погрузился в длинную тантрическую медитацию на мандалу Ямантаки, разрушителя смерти.

Мне понравилась мысль, что я посещал Ганден в то самое время, когда Ринпоче был его главой. Там меня благословил монах, приложив к моей голове тканевый свёрток, содержащий жёлтую шляпу самого Цзонкхапы, а также туфли тринадцатого далай-ламы. Я с наслаждением вспоминал историю о встрече Янгхазбенда с восемьдесят шестым ганден-трипой, Лобсангом Гьялценом, «Ти-Римпоче», которого тот счёл воплощённым ламой из киплинговского «Кима» и который подарил ему драгоценную статую Будды. И вот я здесь, стою на веранде крохотной хижины, где медитировал Ринпоче Срас, сто второй ганден-трипа. Я чувствовал, что круг замкнулся. Бесконечный узел. Воистину, всё взаимосвязано.

Пока мы стояли на веранде, Гьялцен связался с Джигметом по рации. Он сказал, что в верховьях долины заметил снежного барса. Медлить было нельзя. Мы двигались так быстро, как только могли: покинув гомпу, пробежали двести метров вниз по главной долине. Подзорные трубы уже ждали нас. Я взглянул на верховья долины, которая заканчивалась естественным амфитеатром. Немного правее по склону неуклюже карабкался уриал. Через полминуты слева в долине показался снежный барс: он двигался мучительно медленно. Через минуты он поравнялся с грудой валунов и залёг среди них. Уриал продолжал карабкаться вверх по склону.

К нам присоединились Гьялцен и Норбу. Они вели наблюдения в верховьях долины, немного дальше того места, где я повернул назад. Вдруг откуда-то сверху упали, сцепившись в схватке, снежный барс и его жертва – и покатились по сухой земле. Бой продолжался, при этом оба животных были ранены. Тут уриал вырвался и захромал прочь: мы видели, как он карабкается вверх по склону. Снежный барс же теперь, передохнув, отыскал себе надёжное место, чтобы зализать раны.

Была уже середина дня; мы устроились ждать, не покажется ли опять снежный барс. Мы точно знали, где он отдыхает. К нам присоединилась ещё одна группа туристов, которые тоже остановились в Уллей, в гостевом доме «Снежный барс». Теперь нас набралось человек двадцать. Не прошло и часа, как кто-то из новеньких ахнул: «Смотрите, барс! Вон там, на хребте!» Подзорные трубы задрались кверху – и в самом деле, снежный барс твёрдой походкой спускался с хребта в верховья долины. Казалось, он кого-то выслеживает. Его могли приманить какие угодно животные: только уриалов вокруг было с десяток.

Спустившись метров на пятьдесят, зверь нашёл себе скалистый утёс, устроился на нём, наблюдая за округой. Не спеша он поворачивал голову из стороны в сторону. Через двадцать минут он прилёг на скалу и пропал из виду. Каждые несколько минут он поднимал голову, но всякий раз быстро успокаивался. Первый снежный барс, вероятно, ещё зализывал раны и потому не показывался.

И снова время прошло слишком быстро: стемнело, и в тени хребта стало холодать. И снежные барсы, и уриалы всё ещё нежились на закатном солнышке – а вот мы дрожали от холода. Пора было возвращаться в Уллей.

* * *

Время в Ладакхе подошло к концу. На следующий день мы вернулись в Лех, потом в Дели, а потом разлетелись кто куда. В Уллей нашим глазам предстали восемь снежных барсов – всего за одну неделю. Непросто было такое переварить. Неужели это мне не приснилось! Конечно, остались фотографии – но больше я дорожил незабываемыми образами, которые сохранились в памяти, и тёплым, золотым удовлетворением, которое они внушали.

Как же долго я к этому шёл! Всю жизнь я любил природу, горы. Я выбрал профессию врача, и вместе с ней пришли повышенная эмпатия и сочувствие к ближним. Я профессионально исследовал психологию пребывания на большой высоте, где уровень кислорода низок, а климат зачастую суров.

Я путешествовал – и влюбился в буддийскую этику, в общины, которые приняли меня с распростёртыми объятиями. Я чувствовал, что воедино сложились очень разные факты моей биографии – но то был не конец, а потрясающая, чрезвычайно удовлетворительная кульминация, ознаменовавшаяся свиданием с легендарным снежным барсом.

Французский путешественник Сильвен Тессон написал книгу «Снежная пантера» о поисках этого редкого зверя. Для этого он вместе с фотографом Венсаном Мунье отправился в отдалённые уголки Тибетского плоскогорья, к северу от Лхасы. По мотивам этого путешествия также снят документальный фильм «В поисках снежного барса», завоевавший несколько наград. В книге Тессон описывает, какие эмоции испытал, впервые увидев снежного барса (встречи с животным он называет «явлениями»): «Я ожидал этого видения, и оно явилось мне. И место, озарённое его присутствием, никогда уже не будет прежним – как не будет прежней моя душа».

За пределами снежного барса, за пределами вещественного, плоти, крови и шерсти животного, лежит целый мир идей о снежном барсе. Мы идеализируем и боготворим образ этого зверя, в котором охотно видим нечто неземное. А всё же, когда снежный барс предстаёт перед вами «во плоти», он превосходит самые смелые фантазии. Это поистине божественное создание.

На планете живёт восемь миллиардов людей, и среди них очень немногие видели снежного барса в дикой природе. Да и они чаще всего – лишь мельком. Я сознаю, как мне повезло провести столько времени «в гостях» у этих таинственных кошек.

Многие считают буддийскую философию негативной, даже нигилистической. Она, однако, делает акцент на страдании, старении, болезни и умирании именно затем, чтобы человек сосредоточился на настоящем моменте, научился ценить жизнь здесь и сейчас и не беспокоился ни о прошлом, ни о будущем. Такой подход фаталистичен, зато он позволяет наслаждаться каждой настоящей минутой. Буддизм неотделим от смирения перед собственной судьбой, дурной или счастливой.

Питеру Маттиссену ничего не оставалось, как принять простой факт: он так и не увидит снежного барса. «А снежного барса-то видел?» – «Нет, не видел! Разве не прекрасно?» Чем не философия?

Вот и мы тоже могли бы и не увидеть снежного барса во время путешествия в Ладакх. Ну и пускай. Мы, как Маттиссен со спутниками, утешались бы теми же самыми дзен-размышлениями. Что есть – то есть, вот и всё.

Как мудро выразилась моя трёхлетняя внучка Пиппа, «бери, что дают, и не расстраивайся». Мне, впрочем, расстраиваться было и не из-за чего. Ведь я увидел даже не одного, а много снежных барсов!

Буддизм позволяет человеку существовать в моменте, пребывать в покое и не переживать, что было прежде и что будет впредь. Однако «момент» не обязательно должен быть лишён всяческих эмоций. Это может быть момент восторга!

Маттиссен хорошо сделал, сохранив свой момент в сердце, хотя и не увидел снежного барса. Мой момент не менее и не более важен, чем у Маттиссена. И всё же я позволю себе перефразировать великого рассказчика: «А снежного барса-то видел?» – «Видел! И это более чем прекрасно!»

Благодарности

Я от души наслаждался, составляя эту книгу: записывая свои воспоминания, я заново переживал удивительные приключения, запавшие мне в душу.

Начать я хочу с благодарности моим товарищам, которые сопровождали меня все эти годы, – в особенности проводникам, которые прекрасно присматривали за мной, порой в очень тяжёлых условиях. Многих я упоминаю в тексте книги – и всем говорю большое спасибо. Если бы не вы, мне было бы и нечего рассказывать.

Я с восторгом изучал историю Гималаев, в особенности Долпо, и я благодарен всем путешественникам, альпинистам, исследователям и историкам, чьи труды послужили мне вдохновением и путеводителем.

Засев за писательство, я нашёл прекрасную наставницу в лице Маргарет Джи. Она хорошо знает современный литературный процесс и не скупилась на советы и дельные предложения.

Особенно я признателен команде Black Inc., которая помогла мне опубликовать эту книгу. Благодарю лично Софи Уильямс, Амелию Уиллис и Кристи Иннес-Уилл. Команды дизайнеров и маркетологов – также настоящие профессионалы.

И наконец, я бесконечно благодарен своей жене Пауле. Её поддержка неоценима. Она позволяла мне писать, сколько угодно, и постоянно снабжала чаем. Я навеки благодарен ей за то, что она на целые недели отпускала меня в «неизведанное» и редко жаловалась на вонючие футболки, которые я привозил из походов. Паула – любовь всей моей жизни.

Глоссарий

О топонимах в этой книге

У многих населённых пунктов на севере Непала есть традиционные тибетские названия, которые, попадая в книги или на карты, неизбежно подвергались разнообразным искажениям.

Взять, например, деревню Чарка. Её традиционное тибетское название – tshar-ka. На картах Индийского географического надзора (The Survey of India, SI) её назвали Чхаркабхот, где суффикс «-бхот» означает «тибетский». Ситуацию ещё больше усложнил другой суффикс «-гаон», означающий «деревня»: в итоге у SI Чарка стала называться «Чхаркабхотгаон». По тому же принципу деревня Ку отмечена на некоторых картах как «Кугаон».

От тибетского gSal-mdangs происходит «Салданггаон» (SI), однако самое распространённое название – «Салданг».

От тибетского gSang-dag происходит Сангдах (SI), однако самое распространённое название – «Сангдак». В этой книге я использую название «Сангда», хотя на самой современной карте Долпо это место называется «Санта». Местные вообще называют его «Палинг».

В книге я старался придерживаться тех написаний, что использует Дэвид Снеллгроув, который много знал об этимологии местных имён и названий.

амчи целитель, практикующий традиционную тибетскую холистическую медицину

беюл священная тайная долина, где можно укрыться

бхарал гималайский голубой баран, Pseudois nayaur

гомпа по-тибетски – dgon-pa, храм крепкой постройки

гомтри деревянная подставка для медитации

дакини дух или демон в женском обличии

дамару маленький двухмембранный барабан

дзо домашняя скотина, гибрид яка и быка

дзонг форт, зачастую стоящий на возвышении

докса сезонное поселение

дордже тибетская версия санскритского «варджа», т. е. «молния», оружие, символизирующее «алмазную» твёрдость

драмйин тибетская шестиструнная лютня

дри самка яка, также «нак»

дрог-па кочевники

дхауилийа (или док-па) примитивные деревянные резные украшения, которые помещают на крыши домов для защиты от злых духов

дхокхор-мани камень мани, выточенный в круглой манере, в форме цветка

дхокхор «в форме цветка», например мани

дхокхор калачакра буддийский символ, состоящий из десяти переплетённых санскритских букв

камень мани камень, на котором выточены шесть символов мантры «Ом мани падме хум»

канглинг флейта из человеческой бедренной кости, от тиб. kang («нога») и ling («флейта»)

кани-чортен арочный чортен, служащий входом в деревню

кора ритуальное обхождение священного места

ласси напиток наподобие йогурта

момо пельмени, приготовленные на пару

наан бездрожжевой хлеб, который замешивают из простой муки и жира, выпекают на горячей тарелке

нак самка яка, также «дри»

нгаг-па не посвящённый в сан последователь буддизма или бон

пуджа церемония благословения, в особенности перед началом какого-то дела

ракси местный алкогольный напиток на основе брожения, который изготавливают из ячменя, риса, картофеля или проса

ракшаса злой демон

ракшаси женская форма ракшаса

роти бездрожжевой хлеб, выпекаемый на раскалённом камне или тарелке

сирдар прежде – военный чин, здесь – лидер экспедиции, обычно из местных жителей, «гид»

ступа санскритское слово, то же, что «чортен» по-тибетски: мемориальное монолитное сооружение, зачастую богато украшенное

таши делек тибетское приветствие, примерный перевод – «наши благословения и пожелания удачи»

торма орнаментальные скульптурки из ячьего масла

трапа монах-ученик

трисул символ-трезубец

тхангка тибетская религиозная картина

цампа поджаренная ячменная мука

хадак церемониальный шёлковый шарф

чанг местное пиво, которое варят из ячменя, риса или проса

чапати бездрожжевой хлеб, который выпекают на горячей тарелке и смазывают растительным маслом

чортен тибетское слово, означающее то же, что «ступа» на санскрите: мемориальное монолитное сооружение, зачастую богато украшенное

чуба традиционная юбка с запа́хом

яб-юм в тибетском искусстве – символическое сексуальное соитие бога-мужчины и его супруги, символизирующее союз сострадания и мудрости

Литература

В переводе на русский язык

Гессе, Герман. Сиддхартха. М., АСТ, 2015. (Пер. с нем. Н. Фёдоровой, Е. Шукшиной.)

Киплинг, Редьярд. Ким. М., АСТ, 2022. (Пер. с англ. М. Клягиной-Кондратьевой.)

Сингер, Питер. Жизнь, которую вы можете спасти. М., АНО «Портал “Такие дела”», 2018. (Пер. с англ. Т. Эйдельман.)

Тессон, Сильвен. Снежная пантера. М., Текст, 2021. (Пер. с фр. Е. Лебедевой.)

Френч, Патрик. Тибет, Тибет. М., АСТ, 2003. (Пер. с англ. В. Маргович и Ю. Яруниной.)

На английском языке

Allen, Charles. The Buddha and Dr. Fuhrer: An Archaeological Scandal. London: Haus Publishing, 2008.

Allen, Charles. The Search for Shangri-La: A Journey into Tibetan History. London: Little, Brown, 1999.

Baker, Ian, and Thomas Laird. The Dalai Lama’s Secret Temple: Tantric Wall Paintings from Tibet. New York: Thames & Hudson, 2000.

Baker, Ian. The Heart of the World: A Journey to the Last Secret Place. New York: Penguin, 2004.

Bauer, Kenneth M. High Frontiers: Dolpo and the Changing World of Himalayan Pastoralists. New York: Columbia UP, 2004.

Bell, Charles. Grammar Of Colloquial Tibetan. Abingdon, Oxfordshire: Routledge, 2017.

Bernstein, Richard. Ultimate Journey. New York: Random House, 2001.

Blofeld, John. The Tantric Mysticism of Tibet; a Practical Guide. New York: Dutton, 1970.

Craig, Mary. Tears of Blood: A Cry for Tibet. Washington, D.C.: Counterpoint, 1999.

Davis, Wade. Into the Silence: The Great War, Mallory, and the Conquest of Everest. New York: Alfred A. Knopf, 2011.

Dolma, Dorje. Yak Girl: Growing Up in the Remote Dolpo Region of Nepal. Varanasi: Pilgrims, 2018.

Fiennes, Ranulph. Mad, Bad and Dangerous to Know. London: Hodder and Stoughton, 2019.

Fleming, Peter. News from Tartary: a Journey from Peking to Kashmir. London: Cape, 1937.

French, Patrick. Younghusband: The Last Great Imperial Adventurer. London: HarperCollins, 1994.

Hedin, Sven Anders. Trans-Himalaya: Discoveries and Adventures in Tibet. London: Macmillan, 1910.

Heller, Amy. Hidden Treasures of the Himalayas: Tibetan Manuscripts, Paintings and Sculptures of Dolpo. Chicago: Serindia Publications, 2009.

Hopkirk, Peter. The Great Game: On Secret Service in High Asia. London: Murray, 1990.

Hopkirk, Peter. Trespassers on the Roof of the World: The Race for Lhasa. London: J. Murray, 1982.

Jest, Corneille, and Margaret Stein. Tales of the Turquoise: A Pilgrimage in Dolpo. Ithaca, NY: Snow Lion Publications, 1998.

Jinpa, Gelek. Bӧn in Nepal: Traces of the Great Zhang Zhung Ancestors in the Himalayas: The Light of the History of Existence. New Delhi: Heritage Publishers, 2013.

Kawaguchi, Ekai. Three Years in Tibet, with the Original Japanese Illustrations. Adyar, Madras: Theosophist Office, 1909.

Kind, Marietta. Mendrub: A Bonpo Ritual for the Benefit of All Living Beings and for the Empowerment of Medicine Performed in Tsho, Dolpo. Kathmandu: WWF Nepal Program, 2002.

Kind, Marietta. The Bon Landscape of Dolpo: Pilgrimages, Monasteries, Biographies and the Emergence of Bon. Bern: P. Lang, 2012.

Landon, Perceval, Herbert James Walton, William Frederick Travers O’Connor, and Francis Edward Younghusband. The Opening of Tibet: An Account of Lhasa and the Country and People of Central Tibet and of the Progress of the Mission Sent There by the English Government in the Year 1903–4. New York: Doubleday, 1905.

Matthiessen, Peter. The Snow Leopard. New York: Viking, 1978.

Pritchard-Jones, Sian, and Bob Gibbons. Trekking around Upper & Lower Dolpo. Kathmandu: Himalayan Map House, 2014.

Rinpoche, Namgyal, and Cherry Bird. Dolpo, the Hidden Land. Kathmandu: SNV/Nepal, 2005.

Roberts, John B., and Elizabeth A. Roberts. Freeing Tibet: 50 Years of Struggle, Resilience, and Hope. New York: AMACOM, 2009.

Schaller, George B., and Jean Pruchnik. Stones of Silence: Journeys in the Himalaya. New York: Viking, 1980.

Service, Robert W. Collected Poems of Robert Service. New York: Putnam, 1989.

Shipton, Eric Earle. That Untravelled World: An Autobiography. London: Hodder & Stoughton, 1970.

Sinclair, William Boyd, and Robert E. Crozier. Jump to the Land of God; the Adventures of a United States Air Force Crew in Tibet. Caldwell, ID: Caxton Printers, 1965.

Snellgrove, David L. Buddhist Himаlaya: Travels and Studies in Quest of the Origins and Nature of Tibetan Religion. Oxford: Cassirer, 1957.

Snellgrove, David L. Himalayan Pilgrimage: A Study of Tibetan Religion. Oxford: B. Cassirer, 1961.

Snellgrove, David L. The Nine Ways of Bon; Excerpts from GZi-brjid. London: Oxford U. P., 1967.

Snellgrove, David L. Four Lamas of Dolpo: Tibetan Biographies. Oxford: Bruno Cassirer, 1967.

Younghusband, Francis Edward. India and Tibet: A History of the Relations Which Have Subsisted between the Two Countries from the Time of Warren Hastings to 1910: With a Particular Account of the Mission to Lhasa of 1904. London: J. Murray, 1910.

Ziskin, Joel F. “Trek to Nepal’s Sacred Crystal Mountain.” National Geographic, April (1977).

Сноски

1

Because it’s there (англ. «потому что он существует») – знаменитая фраза Джорджа Герберта Ли Мэллори, британского альпиниста, известного своими попытками восхождения на Эверест. Так он ответил на вопрос журналиста, почему он хотел подняться на Эверест. Экспедиция Мэллори пропала без вести в 1924 году, его останки были обнаружены в 1999 году. Издан одноимённый сборник о покорении Эвереста со статьями Мэллори и работами других авторов (примеч. пер.).

2

Ладакх – регион в северной части Индии, расположенный в штате Джамму и Кашмир (ныне союзная территория Ладакх). Он находится в Гималаях и граничит с Тибетом, Пакистаном и Китаем. Ладакх известен как «Маленький Тибет» из-за своей уникальной культуры и пейзажей (примеч. ред.).

3

Чадар – на хинди означает «покрывало» или «простыня», то есть замёрзшая река образует ледяное покрывало. Это также путь для треккеров (примеч. ред.).

4

Чапати – тонкая бездрожжевая лепёшка (примеч. ред.).

5

Чортен – буддийское священное сооружение, известное в тибетской традиции как ступа (примеч. ред.).

6

Гомпа – буддийский монастырь или храм, характерный для Ладакха (примеч. ред.).

7

Момо – это популярное в Южной Азии, особенно в Непале и Тибете, блюдо, которое представляет собой варёные или жареные пельмени, обычно с начинкой из мяса (например, баранины, курицы или свинины) или овощей. Пельмени обычно подают с соусом или бульоном, они считаются вкусным и сытным блюдом.

8

Питер Маттиссен – американский писатель (1927–2014), автор книги «Снежный барс».

9

Горные гориллы – одни из самых редких и охраняемых приматов в мире. В течение десятилетий они находились под угрозой исчезновения из-за охоты, разрушения среды обитания и болезней, передаваемых людьми (примеч. ред.).

10

Дайан Фосси (Dian Fossey) – американская учёная, приматолог и защитница природы, наиболее известная своими исследованиями горилл в Африке (примеч. ред.).

11

Опубликована в 1951 г. (примеч. ред.).

12

Тхить Куанг Дык – вьетнамский монах, который стал известен своей трагической смертью в 1963 г. в Сайгоне (ныне Хошимин). Он совершил самосожжение в знак протеста против преследования буддистов. Фотография Тхить Куанг Дыка, которая была сделана в момент его самосожжения, стала одним из самых известных и мощных символов протеста против несправедливости в XX в. (примеч. ред.).

13

Школа Тхеравада – одна из главных традиций буддизма, которая придерживается учений раннего буддизма (примеч. ред.).

14

Стены мани – стены, на которых выкладываются камни с вырезанными молитвами, в основном мантрами, как, например, «Ом мани падме хум» (примеч. ред.).

15

Outward Bound – международная образовательная программа активного отдыха и выживания (примеч. ред.).

16

Альфред Уэйнрайт (Alfred Wainwright) – английский писатель, иллюстратор и краевед, известный своими книгами о пеших маршрутах и горных путешествиях в Великобритании. Он родился 17 января 1907 г. и умер 20 января 1991 г. (примеч. ред.).

17

Цитируется в переводе А. Воробьёва (примеч. пер.).

18

Правитель, объединивший различные тибетские племена в одно государство и значительно расширивший территорию Тибета в VII в. Сонгцэн Гампо также прославился как реформатор и культурный деятель, инициировавший принятие буддизма в Тибете (примеч. ред.).

19

Парциальное давление кислорода – это давление, которое оказывает кислород в смеси газов, такой как воздух, если бы он занимал весь объем смеси самостоятельно. В более простом смысле, это часть общего давления, которая приходится на кислород в смеси с другими газами, например с азотом в воздухе (примеч. ред.).

20

Анимистический аспект – это характеристика или элемент, связанный с анимизмом – верой в то, что природные объекты (деревья, горы, реки), явления (грозы, ветер) и даже некоторые предметы обладают душой или духом (примеч. ред.).

21

Ньингма – школа тибетского буддизма, которая сочетает древние буддийские традиции, мистические практики и учения о природе сознания (примеч. ред.).

22

Монахи Гелуг начали носить жёлтые заострённые шапки, символизирующие чистоту учения (примеч. ред.).

23

«Восхождение на Ром-Дудль» (The Ascent of Rum Doodle) – сатирический роман У. Э. Боумена с пародиями на горное восхождение и жизнь альпинистов.

24

Петрикор – землистый запах, который ощущается сразу после начала дождя (примеч. ред.).

25

Долпо-па – термин, который относится к жителям региона Долпо, расположенного в Непале, в горах Гималаев (примеч. ред.).

26

Амчи – термин, который используется для обозначения традиционных врачей в тибетской медицине. Амчи – это специалисты, которые практикуют тибетскую медицину и используют целительный подход, основанный на древних знаниях о балансе тела, разума и духа. Они занимаются лечением с помощью трав, диет, массажей, а также духовных практик (примеч. ред.).

27

В данном контексте гумора – жидкость в организме (примеч. ред.).

28

Каутеризация – это прижигание тканей, чаще всего с целью остановки кровотечения, уничтожения инфекции или стимуляции заживления. Используются раскалённые инструменты, химические вещества или электрический ток (примеч. ред.).

29

Моксотерапия – это метод традиционной китайской медицины, при котором используются тлеющие палочки из полыни (моксы). Их подносят к определённым точкам на теле для стимуляции энергии (ци) и лечения различных заболеваний (примеч. ред.).

30

Клубничное дерево, или кизил головчатый (лат. Cornus capitata) – вид деревьев из рода Кизил, семейства Кизиловые. Произрастает в диком виде на склонах Гималаев в Индии и южной части Центрального Китая (примеч. ред.).

31

Тур – искусственное сооружение в виде груды камней, часто конической формы (примеч. ред.).

32

Генри Дэвид Торо (Henry David Thoreau) родился 12 июля 1817 г. и скончался 6 мая 1862 г. Цитата взята из книги «Уолден, или Жизнь в лесу» (Walden, or Life in the Wood).

33

Пуджа – это ритуал поклонения в индуизме, который может включать в себя молитвы, гимны, подношения (цветы, фрукты, благовония) и другие священные действия. Пуджа проводится с целью почитания богов, богинь или духов, для получения их благословений, защиты или проявления уважения. Это может быть как личная практика, так и часть общественного культа в храмах (примеч. ред.).

34

Сошник – это часть сельскохозяйственного оборудования, в частности сеялок. Это элемент, который выкапывает в земле канавку или борозду, в которую затем помещаются семена (примеч. ред.).

35

Ло, Мустанг, Монтанг, Королевство Ло-Монтанг (от тибетского «Мун Тан» – плодородная равнина) – бывшее монархическое государство в верховьях реки Кали-Гандак, существовавшее с конца XIV в. до 2008 г. Ныне его территория входит в состав Непала и занимает две северные трети района Мустанг, именуемые также Верхний Мустанг.

36

Сервис, принадлежащий компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории РФ (примеч. ред.).

37

В 2023 году соцсеть переименована в X.

38

Паринирвана – в буддизме высшее состояние окончательного освобождения от сансары (круга рождений и смертей). Когда человек достигает нирваны при жизни, он избавляется от всех привязанностей и страданий, но его физическое тело всё ещё существует. Однако после смерти такого просветлённого существа наступает паринирвана – полное и окончательное освобождение, при котором больше нет перерождений (примеч. ред.).

39

Терай – это климатическая и географическая зона, покрытая густыми лесами, болотами и реками. Она отличается высокой влажностью и богатыми сельскохозяйственными угодьями (примеч. ред.).

40

Народно-освободительная армия Китая (примеч. ред.).

41

Сутра – священное учение или текст в буддизме, представляющий собой собрание наставлений Будды или других буддийских учителей. Сутры могут быть как философскими, так и практическими, охватывая различные аспекты буддийской практики, такие как медитация, этика, мораль, а также теории о природе реальности (примеч. ред.).

42

Воротник Шанца – ортопедический фиксатор для шеи, предназначенный для поддержки и разгрузки шейного отдела позвоночника. Он ограничивает подвижность головы, снижает нагрузку на мышцы и связки, помогает при лечении травм, остеохондроза, спондилёза и других заболеваний. Изготавливается из мягких или полужестких материалов и надевается вокруг шеи, фиксируя её в правильном положении (примеч. ред.).

43

Ледниковый цирк – котловина в горах в виде амфитеатра, замыкающая верхний конец ледниковой долины.

44

Перильная верёвка – страховочная верёвка, закреплённая вдоль сложного или опасного маршрута (например, на склоне горы, леднике или крутом участке тропы). Она служит для обеспечения безопасности альпинистов, туристов или спасателей, позволяя им удерживаться и страховаться при передвижении (примеч. ред.).

45

Сервис, принадлежащий компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории РФ (примеч. ред.).

46

Geordie – термин, который обозначает человека из Ньюкасла или северо-восточной части Англии, а также акцент и диалект, который используется в этом регионе. Этот акцент известен своей особенностью и отличием от других британских диалектов (примеч. ред.).

47

Блинчатый лёд – это вид льда, который образуется на поверхности воды в виде тонких круглых или овальных плиток, напоминающих блинчики. Он часто встречается на реках, озёрах или других водоёмах в условиях замерзания, когда лёд начинает плавно перемещаться и складываться в такие формы (примеч. ред.).

48

Цампа – это традиционная тибетская еда, представляющая собой перемолотое жареное ячменное зерно, которое обычно смешивается с горячей водой, маслом или молоком. Цампа является основным продуктом питания в Тибете и других районах Гималаев. Она питательна и даёт энергию, особенно в холодных горных условиях. В тибетской культуре цампа часто используется для приготовления различных блюд и является символом гостеприимства (примеч. ред.).

Content

Билл Крозье
Зов Гималаев. В поисках снежного барса

2013. Ладакх

1. Ладакх

2014. В Долпо

2. О снежных барсах и людях

3. Лама

4. К началу

5. В Тибет

6. Снова Тибет

7. Долпо

8. В Катманду

9. От Джупхала до Дунаи

10. К Голубому озеру

11. Рингмо

12. Кордицепс

13. Тропа Дьявола

14. У Хрустальной горы

15. В Намгунг

16. Герой каравана

17. Дора-Сумдо: магия слияния

18. Вдоль по Панзангу

19. Шестипалый человек

20. В Чарку

21. Чарка: день в прошлом

22. За Джунгбен-Ла

23. Сангда

24. К Кали-Гандаку

25. Мгновение Долпо

2015. Долпо откладывается

26. Второй раз

27. Синдхупалчок

28. Из Катманду в Рамечхап

29. Родина Будды

30. Снова Лхаса

31. Лама в жёлтой шляпе

32. Долина серой земли

33. Неделя в Катманду

34. Ещё одно мгновение Долпо

2016. Снова Долпо

35. В Гандже

36. Снова Нижнее Долпо

37. Земля мендруба

38. Где Канг-Ла?

39. Идиллия в Ше-Гомпе

40. В Самлинг и Бхиджер

41. В Ку и далее

42. В базовом лагере

43. Назад в спешке

2019. Третий раз в Долпо

44. Третий раз

45. Походкой ламы

46. Бхиджер и ещё дальше

47. Снова вверх по Панзангу

2020. Пандемия

48. Во время пандемии

2023. Снова Ладакх зимой

49. Ладакх через десяток лет

50. Снежные барсы

51. Развязка

Благодарности

Глоссарий

Литература

Сноски