Игорь Сухих

Сергей Довлатов: время, место, судьба

Рецензенты:

доктор филологических наук А. Д. Степанов (СПбГУ),

кандидат искусствоведения А. Д. Семкин (РГИСИ)

В издании упоминается Александр Александрович Генис, признанный иностранным агентом.

© И. Н. Сухих, 2025

© Н. Н. Аловерт, фото, 2025

© Н. Я. Шарымова, фото, 2025

© Оформление

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

⁂

Предисловие–2025

Книга «Сергей Довлатов: время, место, судьба» выходит пятым изданием, ровно через тридцать лет после первого, что для работ подобного жанра – удивительное исключение. Ю. М. Лотман определял «короткое филологическое бессмертие» в 25 лет.

Бо́льшая заслуга в этом, конечно, не автора, но героя.

Вспышка интереса к творчеству С. Д., даже его поклонникам казавшаяся поначалу странной и преходящей, превратилась в ровное горение. За три десятилетия непрерывных переизданий, в общем-то, небольшого литературного наследия простодушный Рассказчик превратился в современного классика, одного из последних культурных героев советской эпохи. Вакансии мрачного Поэта-метафизика и сурового Писателя-общественника заняты последними русскими нобелевскими лауреатами.

Уступая им в официальных почестях, С. Д., пожалуй, превосходит всех в читательской любви. Критиков, тайных и явных недоброжелателей, у него явно меньше. Мемуары и псевдомемуары «о Сереже» можно измерять уже не страницами, а килограммами. Как положено, появилась и биография в серии «Жизнь замечательных людей» – чуть позднее, чем Бродского, Солженицына, Окуджавы, но раньше, чем Трифонова, Леонова, Фадеева и других диссидентов и классиков советской эпохи. К очередному юбилею автор «Пяти углов» (так и не опубликованная первая книга) вернулся в родной город – памятником. Издано, наконец, достаточно полное и впервые комментированное Собрание сочинений (СПб.: Азбука-Аттикус, 2019; 2-е изд. – 2024).

«Обидеть Довлатова легко, а понять – трудно».

Понять Довлатова-писателя за пределами узкого академического круга по-прежнему пытаются немногие. На одной чаше весов – пара малотиражных исследований, несколько десятков (уже!) диссертаций, сотни статей. На другой – необозримое море заметок и колонок, репортажей из «довлатовских» мест, интервью с «посвященными», мнений, обсуждений и даже «Виртуал текстов Сергея Довлатова», живой журнал с того света, датированный 8 сентября 2002 года – 19 августа (не символическая ли дата?) 2008 года (https://dovlatov.livejournal.com).

В этой книге читателю предлагается опыт понимания. Возможно, он покажется кому-то менее занимательным, чем подробности несостоявшегося романа или справка о количестве выпитого в «нашей компании». Но чтение и понимание – высший род уважения к пишущему человеку.

Писатели обычно задираются: им не филологи с критиками нужны, а дружеское мнение да читательская любовь. В таких случаях я вспоминаю чеховского героя: «Мы друг перед другом нос дерем, а жизнь знай себе проходит».

Последним читателем любого автора окажется филолог.

Довлатову, впрочем, до этого далеко. Он любил безнадежно-стоическое высказывание Мих. Зощенко и однажды сделал его эпиграфом к собственному очерку: «Все спокойно, дорогой товарищ! Никто никого не оскорбил. Литература продолжается».

3 июня 2010 г.

25 декабря 2016 г.

28 мая 2025 г.

Место: Вторая реальность

Стучит машинка. Вот и все, дружок…

Скрипи, мое перо, мой коготок, мой посох.

Не подгоняй сих строк: забуксовав в отбросах,

Эпоха на колесах нас не догонит, босых.[1]

«Никого из этих мальчиков нет теперь на белом свете. Кто погиб на войне, кто умер от болезни, иные пропали безвестно. А некоторые, хотя и живут, превратились в других людей. И если бы эти другие люди встретили бы каким-нибудь колдовским образом тех, исчезнувших, в бумазейных рубашонках, в полотняных туфлях на резиновом ходу, они не знали бы, о чем с ними говорить. Боюсь, не догадались бы даже, что встретили самих себя»[2].

Любая историческая эпоха существует, пожалуй, в трех лишь отчасти совпадающих вариантах. Как непосредственная проживаемая реальность. Как ее сиюминутное культурное запечатление. Наконец, для тех, кому повезло дожить до воспоминаний, – как ее мемуарный образ, портрет, предъявляемый ближайшим современникам («Вы, нынешние, ну-тка!»), а через них – большому времени.

И только потом приходит историк (Пимен) и начинает взвешивать, сравнивать, разбираться.

Минувшее проходит предо мною —

Давно ль оно неслось, событий полно,

Волнуяся, как море-океан?

Теперь оно безмолвно и спокойно,

Немного лиц мне память сохранила,

Немного слов доходят до меня,

А прочее погибло невозвратно…[3]

«Игорь Вячеславович, костлявый юноша в тесном провинциальном пиджачке, в очках, залепленных дождем, думал вот что: „…бывают времена, когда истина и вера сплавляются нерасторжимо, слитком, трудно разобраться, где что, но мы разберемся“»[4].

Самонадеянный молодой человек будто не помнит старый демагогический вопрос: что есть истина?

«Секрет истины: просто кто долго живет, кто кого перемемуарит»[5].

В динамические, катастрофические эпохи (а сегодня мы, кажется, существуем именно в такую) все меняется слишком быстро. Шестидесятые – первая половина восьмидесятых годов, ближняя наша история, кажутся временами настолько далекими, что даже те, кто, слава богу, жив-здоров, смотрят на себя со стороны. Для тех же, кто появился позже, это почти баснословные времена. Потому первым Пименам, скромным историкам в залепленных дождем очках, приходится напоминать самое (для тех современников) очевидное.

Сергей Довлатов, словно предчувствуя, что долго жить ему не удастся, начал мемуарить одним из первых. Фрагмент конца восьмидесятых под заглавием «Мы начинали в эпоху застоя» начинается так: «За последние годы в советской, да и в эмигрантской прессе выработались определенные стереотипы и клише – „казарменный социализм“, „административно-командная система“ и в более общем смысле – „эпоха застоя“. Сразу же представляется нечто мрачное, беспросветное, лишенное каких бы то ни было светлых оттенков. Но жизнь, как известно, и в том числе – культурная жизнь страны, шире и многозначнее любого, самого выразительного стереотипа. Так что и в эпоху застоя, на которую пришлось начало моих литературных занятий, встречал я людей, достойных любви, внимания, благодарности» (5, 309).

О людях – позже. Сначала – о «культурной жизни страны», потому что она, в отличие от индивидуальных стилей и литературных форм (стихами и прозой пишут и сегодня), с конца восьмидесятых годов изменилась кардинально.

С конца шестидесятых годов, когда Довлатов начал носить по редакциям первые рассказы, послевоенная, послесталинская, послеоттепельная структура экономической, политической, культурной жизни – то, что назовут «эпохой застоя», – уже почти определилась. Начинался очередной «цикл» литературного развития.

«Все произведения мировой литературы я делю на разрешенные и написанные без разрешения. Первые – это мразь, вторые – ворованный воздух. Писателям, которые пишут заведомо разрешенные вещи, я хочу плевать в лицо, бить их палкой по голове и всех посадить за стол в Дом Герцена, поставив перед каждым стакан полицейского чаю и дав каждому в руки анализ мочи Горнфельда», – прокричал в тридцатом году в «Четвертой прозе» Мандельштам[6].

Через тридцать лет власть, как пушкинский Герман, бывало, обдергивалась, потому деление произведений становилось более сложным.

Опубликовали в «Новом мире» «Один день Ивана Денисовича», и его автор даже выдвигался на Ленинскую премию (1962). Но когда А. Синявский и Ю. Даниэль, ставшие Абрамом Терцем и Николаем Аржаком, передали свои тексты за границу, псевдонимы были раскрыты, авторов осудили и отправили в лагерь (1966). «Со времени дела правых эсеров – легендарных уже героев революционной России – это первый политический (такой) процесс. Только правые эсеры уходили из зала суда, не вызывая жалости, презрения, ужаса, недоумения… – подводил итог старожил ГУЛАГа В. Шаламов. – Здесь судили писателей, а свое писательское звание Синявский и Даниэль защищали с честью»[7].

Уголовное преследование литературных текстов придавало происходящему какой-то парадоксальный, гротескный характер. Едва ли не впервые в качестве свидетельств защиты и обвинения использовалась филологическая экспертиза. «Первоприсутствующий (так эта должность называлась в классической литературе) Л. Смирнов мужественно пробирался через литературоведческие дебри. Ему довелось пополнить свое образование рядом специальных терминов, обогатить свой багаж понятием прямой речи, речи героя, законов гротеска и сатиры. Казалось, Л. Смирнов должен был понять, что литература – дело не простое, что даже литературоведение – дело не простое и теория романтизма значительно отличается от теории судебных доказательств», – иронизировал Шаламов в «Письме старому другу» (распространявшемся анонимно)[8]. Процесс Синявского – Даниэля, наряду с уже отработанным жанром гневных писем трудящихся («Я Пастернака не читал, но скажу…») и статей литературоведов в штатском («Перевертыши» Д. Еремина, «Наследники Смердякова» З. Кедриной), вызвал волну открытых и коллективных писем в редакции, в инстанции, городу и миру. Общественное мнение самоорганизовывалось не в дружной поддержке власти, а в противостоянии ей.

С 1968 года начинает нелегально распространяться «Хроника текущих событий», летопись этого противостояния. Скоро оно приобретает открытую форму. 25 августа 1968 года семеро демонстрантов выходят (всего на несколько минут, их сразу арестовывают) на Красную площадь, протестуя против вторжения советских войск в Чехословакию. Слова «инакомыслящий», «диссидент» приобретают злободневный смысл.

Некоторые из них под давлением известных органов вскоре стали отправляться, к счастью, не в Сибирь, а в Нью-Йорк, Париж, Германию, Израиль. «Выдворение» из страны «литературного власовца» А. И. Солженицына (февраль 1974-го) было в этом процессе кульминационной точкой.

Времена замыкались в кольцо, рифмовались. Советская власть вспоминала о своих истоках. После кровавых тридцатых и сороковых писателей снова не убивали, а высылали. «Философские пароходы» двадцать второго года, на которых навсегда покинули Россию Бердяев, Шестов, Борис Зайцев с Осоргиным, сменились «литературными самолетами». «Третья волна» русской эмиграции стала исторической и культурной реальностью, породив свои журналы, издательства, каналы связи «филиала» с метрополией.

Структура современной русской литературы как единого целого окончательно сложилась – поверх государственных границ, поверх барьеров – как двухслойная и четырехэтажная.

Границей между литературным «верхом» и «низом», между праведниками и грешниками, между посвященными и простыми людьми-гражданами была начиная с тридцатых годов красная книжка Союза советских писателей. То самое «удостоверение», которое строго требует у входа в ресторан вахтерша в «Мастере и Маргарите» Булгакова и без которого она даже к Достоевскому относится с сомнением (булгаковский сюжет фарсово повторится в процессе Бродского: поэта будут судить как тунеядца как раз за отсутствие официального «удостоверения», что он писатель).

«Настоящий» писатель с книжечкой получал право нигде не служить, нанимать литературного секретаря, по графику издавать свои литературные произведения, вести полноценную «литературную жизнь» – с творческими командировками в Ялту, Пицунду и Коктебель; «круглыми столами» и неделями длящимися «днями национальных литератур», переходящими в мощные застолья; встречами с зарубежными коллегами и благодарными читателями.

Как и во всякой государственно-бюрократической структуре, в Союзе писателей существовала довольно жесткая иерархия, своя табель о рангах. Недаром Борис Слуцкий как-то иронически предложил «ввести для всех писателей звания и форму. Самое высокое – маршал литературы. На погонах – знаки отличия для каждого жанра».

«Идея была подхвачена, – продолжает мемуарист, – Бориса засыпали вопросами, он отвечал мгновенно. „Первое офицерское звание?“ – „Только с вступлением в Союз – лейтенант прозы, лейтенант поэзии и так далее“. – „Может ли лейтенант критики критиковать подполковника прозы?“ – „Ни в коем случае. Только восхвалять. Звания вводятся для неуклонного проведения в литературе четкой субординации“… „Как быть с поручиками Лермонтовым и Толстым?“ – „Присвоить посмертно звание маршалов“»[9].

Внутри по-военному четкой и отчасти даже писанной системы (председатель союза, секретари союза, главный редактор и пр.) существовало менее очевидное, но ясное для всех посвященных двухэтажное деление на «с лестью преданных», «автоматчиков партии», «верных слуг режима» и «допущенных к столу» скрепя сердце, на голый официоз и официальную (в смысле – официально публикуемую, проходящую цензуру), но внутренне оппозиционную литературу.

Для читателя-современника различие между «Сибирью» и «Прощанием с Матерой», «Блокадой» и «Блокадной книгой», каким-нибудь «Домом в лесу» (или в степи) и «Домом на набережной» было очевидным.

На пути в этот официальный литературный рай существовало и свое чистилище-накопитель в виде литературных кружков и объединений (знаменитые ЛИТО), совещаний молодых писателей, профкомов и групкомов литераторов при региональных писательских организациях, наконец, Литературного института, кажется, единственного в мире, где учили (пытались учить) «на писателя».

Дорога была трудна, неясна. «Неплохо, неплохо… – наставляет героя «Невидимой книги» «классик нашей литературы», уважаемый официальный оппозиционер. – Только все это не для печати. 〈…〉 Литератор должен публиковаться. Разумеется, не в ущерб своему таланту. Есть такая щель между совестью и подлостью. В эту щель необходимо проникнуть». И получает в ответ: «Мне кажется, рядом с этой щелью волчий капкан установлен» (3, 371–372).

С конца пятидесятых годов разрозненные усилия, отказ играть по сложившимся правилам складываются в тенденцию. Возникает и укрепляется феномен параллельной культуры, другой литературы. «Я уже тогда знал о существовании так называемой второй культурной действительности. Той самой действительности, которая через несколько лет превратится в единственную реальность…» – вспомнит Довлатов о самом начале шестидесятых (3, 360).

Этот второй уровень, второй слой литературной реальности тоже оказывается двухэтажным.

Утверждают, что еще в сороковые годы оригинальный и мало издававшийся поэт Николай Глазков ставил на титульном листе своих машинописных сборников словечко «самсебяиздат» (по аналогии с Госиздатом, Политиздатом и прочими официальными издатами). Традиции такой нежелательной, неодобряемой литературы можно, конечно, возвести к «прелестным письмам» Стеньки Разина, спискам «Горя от ума» и большевистским листовкам. Но не историческим эпизодом, а воспроизводящимся потоком, новой культурной реальностью самиздат стал только в шестидесятые.

Возвращение в догутенбергову эпоху приобрело обвальный характер. Перепечатывались и распространялись не просто отдельные тексты. Появились машинописные сборники, журналы; иные из них выходили полтора десятилетия. Кроме беллетристики с поэзией и политики, самиздат вбирал в себя философию и богословие, мистицизм и оккультизм, эротику и порнографию, разнообразные инструкции, советы и рекомендации[10].

Эпиграфом и памятником явлению осталась (тоже самиздатская) песня-баллада Александра Галича «Мы не хуже Горация».

Что ж, зовите небылицы былями,

Окликайте стражников по имени!

Бродят между ражими Добрынями

Тунеядцы Несторы да Пимены.

Их имен с эстрад не рассиропили,

В супер их не тискают облаточный,

«Эрика» берет четыре копии,

Вот и все!

…А этого достаточно!

Пусть пока всего четыре копии —

Этого достаточно! 〈…〉Бродит Кривда с полосы на полосу,

Делится с соседской Кривдой опытом,

Но гремит напетое вполголоса,

Но гудит прочитанное шепотом[11].

Свидетельство очевидца: «Не приходится сравнивать тиражи даже самых распространенных самиздатских текстов с гигантскими тиражами официальной литературы. Но 100 000 экземпляров брошюры партийного идеолога не будут прочитаны никем, а из тысячи машинописных копий трактата Сахарова каждую прочтет сто человек. Увы, мы не располагаем и никогда не будем располагать статистикой в этой области, но в нашем распоряжении масса примеров, свидетельствующих о широчайшей распространенности самиздата»[12].

Анекдот тех лет. Мама просит подругу перепечатать на машинке «Войну и мир». На вопрос «зачем?» отвечает, что дочка не читает ничего, кроме самиздата.

Еще одним этажом неподцензурной, неофициальной литературы становится «тамиздат» – книги писателей, живущих здесь, в СССР, но печатающихся там, на Западе, – в Америке, Франции, Германии.

В России все повторяется. Прообразом тамиздата тоже можно счесть заграничные издания Герцена. (Посвященный памяти А. Белинкова тамиздатский сборник семидесятых годов был назван «Новый колокол».) Историю нового тамиздата обычно начинают с пастернаковского «Доктора Живаго»[13]. В дальнейшем процесс становится труднообозрим: множество журналов и книг по разнообразию и качеству (но, конечно, не по тиражам, которые были в десятки и сотни раз меньше, оставаясь на уровне пушкинской эпохи: тысяча экземпляров – уже успех) вполне сопоставимы с литературой метрополии.

Волшебным словом для авторов второй литературы становится в семидесятые годы «Ардис». В 1971 году американские слависты Элендея и Карл Проффер организуют в городе Анн-Арбор (штат Мичиган) издательство под таким названием. Наряду с изданием старого, непубликуемого в России (Набоков, Булгаков, Платонов, Цветаева), они начинают печатать современную русскую прозу.

Потом, уже на Западе, на конференции «филиала» Довлатов вспоминал: «…Я не собирался уезжать. Я чего-то ждал. Мне, в общем-то, известно, чего я ждал. Я ждал, когда меня издадут в „Ардисе“… 〈…〉

Летом 76-го года я узнал, что Проффер в Ленинграде. Выяснилось, что я могу его повидать.

Я страшно волновался. Ведь это был мой первый издатель. Да еще – американец. После 16 лет ожидания.

Я готовился. Я репетировал. Я прямо-таки слышал его низкий доброжелательный голос:

„Ах вот ты какой! Ну прямо вылитый Хемингуэй!..“

Наконец встреча состоялась. На диване сидел утомленный мужчина в приличном костюме. Он с заметным усилием приподнял веки. Затем вновь опустил их.

– Вы издаете мою книгу? – спросил я.

Проффер кивнул. Точнее, слегка качнулся в мою сторону. И снова замер, обессилев полностью.

– Когда она выйдет? – спросил я.

– Не знаю, – сказал он.

– От чего это зависит? – спросил я.

Ответ прозвучал туманно, но компетентно:

– В России так много неопубликованных книг…

Я не отставал. Тогда он наклонился ко мне и еле слышно произнес:

– Я очень много пью. В России меня без конца заставляют пить. Я не могу больше разговаривать. Еще три фразы, и я упаду на пол…» (5, 197–198).

Анекдотически обработанный сюжет о первой встрече и разговоре «книгоиздателя с поэтом» так и просится в «Невидимую книгу». Через несколько лет, в некрологе Карла Проффера (он умер в 1984 году, в 46 лет), Довлатов был серьезен, филологичен и патетичен. «В течение нескольких лет „Ардис“ буквально наводнил славистские кафедры, университетские библиотеки и русские книжные магазины Америки, Европы и Израиля недорогими изданиями произведений неофициальных и полуофициальных, замалчиваемых и полузабытых советских авторов. 〈…〉 За годы существования издательства „Ардис“ Профферы выпустили более 500 книг, и сейчас именно продукция „Ардиса“ лежит в основе всех серьезных справочников, учебников и пособий, которыми пользуются современные американские и западные слависты» (5, 270).

Таким образом, уже в шестидесятые годы структура литературного процесса приобрела завершенный вид на два последующих десятилетия как для его субъектов (писателей), так и для объектов (читателей):

Границы между этажами «наверху» были достаточно проницаемы. Ю. Бондарев, скажем, один из авторов честной военной – «лейтенантской» – прозы, через несколько лет превращается в столпа «секретарской» литературы, сценариста помпезно-сталинистского «Освобождения» и сочинителя натужно-философских романов об интеллигенции. В. Катаев, обладатель всех мыслимых писательских званий и отличий, литературный генерал, сочинитель романа «За власть Советов», напротив, в конце жизни приобретает репутацию оппозиционного «мовиста», автора экспериментальных повестей, затрагивающего запрещенные темы и имена. Такова же была эволюция И. Эренбурга от военной публицистики, «Падения Парижа» и «Оттепели» к книге «Люди, годы, жизнь» (некоторые главы которой так и не прошли цензуру и появились в печати лишь в конце восьмидесятых).

Общей кровеносной системой были связаны сам– и тамиздат. Распространявшийся в машинописном варианте текст вдруг «уходил» (тоже жаргон эпохи) на Запад и появлялся (с ведома автора или без такового) в одном из журналов или издательств. Часть книг «оттуда» сложными путями возвращалась обратно в СССР.

В рецензии на антологию русской сатиры Довлатов живописно изобразит эту циркуляцию между подвальными этажами и их связь с почвой.

«Обескровленная, гибнущая, но движимая великим инстинктом самосохранения, русская сатира тремя могучими эшелонами устремилась в подполье.

Часть ее растворилась в бытовом и политическом анекдоте, застольном устном рассказе, нашла себе приют в томительных очередях за второсортным мясом, возле пивных ларьков, на трамвайных остановках и в курилках бесчисленных НИИ.

Вторая часть воплотилась в расплывающиеся шуршащие листки самиздата, которые передаются из рук в руки до тех пор, пока они не превращаются в пыль. Если бы „настоящие“ фабричные советские книги обладали душой и речью, они бы поведали нам, что каждая из них мечтает о подобной судьбе.

И наконец, третья часть самыми хитроумными путями, минуя таможенные кордоны, перенеслась на Запад и обрела долгую жизнь на хорошей капиталистической бумаге, под яркими глянцевыми обложками „тамиздатских“ книжек» (5, 290–291).

Связь между уровнями, между верхом и низом тоже существовала, хотя и в меньших масштабах. «Как всякий значительный культурный феномен, самиздат влияет на моду, стиль поведения. Даже среди преуспевающих литераторов-конформистов считается модным, чтобы одно-два стихотворения, или статья, или отрывок прозы циркулировали в самиздате» (Л. Лосев)[14].

Было бы соблазнительно и легко провести границу между уровнями по принципу: талант – бездарность, диссидент – конформист. Но живая литература сопротивляется такой операции.

В 1980 году некоторую известность в «филиале» получает напечатанная «в порядке дискуссии» статья Ю. Мальцева «Промежуточная литература и критерий подлинности». В ней многие авторы официальной оппозиции (Ю. Трифонов, В. Белов, Ф. Абрамов, В. Астафьев, Б. Можаев, В. Шукшин, В. Распутин, В. Тендряков) обидно назывались промежуточными, клеймились за соглашательство с режимом и сокрытие правды и едва ли не разоблачались как тайные «агенты влияния». «По тому, с какой готовностью западные коммунисты подхватили всю эту промежуточную литературу, как охотно они переводят, издают и пропагандируют эти книги, приглашают для публичных выступлений их авторов, можно заключить, что речь идет о тактике, совместно продуманной и согласованной с советскими правителями».

Одним из немногих положительных героев в мрачной критической картине наряду с Солженицыным был В. Аксенов, который «после ранних фальшивых повестей, постепенно освобождаясь от условностей и уступок цензуре, стал идти к подлинному творчеству и расти как личность»[15]. Через год уже эмигрировавший и тем самым окончательно перешедший из официальной оппозиции в тамиздат Аксенов забавно разъяснил ситуацию. «Как-то в Москве я получил от кого-то книгу, изданную, кажется, в Мюнхене, книгу Мальцева „Вольная русская литература“. Там я обнаружил свое имя, с маленькой буквы, между прочим, написанное. Там было сказано так: „Что касается фальшивой литературы аксеновых и бондаревых, то ни один мыслящий советский интеллигент не придает такой литературе ни малейшего значения“… Было очевидно, что опять в ходу ленинский принцип „кто не с нами, тот против нас“, только с другой стороны. Потом, когда все прояснилось и я стал эмигрантом, явно диссидентским писателем, тот же автор воздал хвалу».

На той же конференции, посвященной литературе «третьей волны», в докладе с популярной еще у волны первой постановкой вопроса «Две литературы или одна?» А. Синявский ставил точный диагноз: «Иногда получается так, что там, в подцензурной словесности, даже лучшие вещи – заведомо плохи, поскольку там, как известно, писатель не может или не хочет высказать полную правду во весь голос, как это делают эмигрантские или диссидентские авторы»[16].

Призыв опираться при оценке конкретных произведений на «критерий художественности» был актуален и исторически справедлив, но вряд ли выполним. Сердце не хотело соглашаться с доводами вкуса и разума.

Диалог из довлатовских записных книжек: «Губарев поспорил с Арьевым: „Антисоветское произведение, – говорил он, – может быть талантливым. Но может оказаться и бездарным. Бездарное произведение, если даже оно и антисоветское, все равно бездарное“. „Бездарное, но родное“, – заметил Арьев» (5, 23).

Конфликт между верхом и низом, условия, в которых существовали авторы сам– и тамиздата, не способствовали спокойным дискуссиям о художественности. Писатели ощущали себя подводниками, погруженными во враждебную среду, где можно было выжить за счет свойств почти религиозных: чувства избранности и служения, опоры на общину «своих», аскетизма, перемежаемого разгульными «праздниками души».

Ленинградским символом второй культурной реальности стал (и наверное, навсегда останется) «Сайгон».

Знаете ли вы, что такое «Сайгон»?

«В Ленинграде нет человека, имеющего хоть какое-то отношение к искусству и не знающего, что такое „Сайгон“»[17].

Ну что «Сайгон»… Грязноватое кафе в центре Питера, на углу Невского и Владимирского проспектов, со странной богемно-уголовной публикой, где встречались, пили кофе и портвейн, обменивались новостями, читали стихи… Юный лопух, случайный посетитель (сам был из таких) мог заметить только это.

Но для своих, для посвященных (тут должны были совпасть не только место, но – время и поколение) «Сайгон» был непрерывно творимой легендой, продолжением петербургского мифа (у «них» – салон Волконской или башня Вяч. Иванова, у нас – «Сайгон»), символом второй, настоящей культуры, оказавшимся, как по заказу, напротив – на расстоянии Литейного – официальных цитаделей: кагэбэшного Большого дома и ленинградского Дома писателей.

«Естественно, читались стихи, естественно, передавались рукописи, так что это время можно с полным правом окрестить как „сайгонский период русской литературы“»[18].

Безыллюзорный взгляд со стороны легко обнаруживает изнанку легенды. «Никто не знал, кто чего стоит. И в первую очередь, чего ты сам стоишь. Заклинанием звучали слова „гамбургский счет“. Даже те, кто не читал книгу Шкловского, твердили к месту и не к месту: „По гамбургскому счету…“ Как правило, по гамбургскому, то есть по независимому от лежащих вне искусства обстоятельств и мотивов, по чистому счету выходило, что ты – гений и что ближайшие друзья твои гениальны, потому что вы, ваша компания – это компания гениев… Другого выбора не было: гений или бездарность.

Никто не знал, кто чего стоит, потому что не было открытого рынка. Была видимость литературы, музыки, живописи, которые появлялись в виде книг, симфоний, картин, выполнивших ряд условий, никак с искусством не связанных. Так что какая-то точка отсчета была: что не признано, то и гениально. Так было в середине 50-х; в середине 80-х, несмотря на коррективы, вносимые опытом новой эмиграции, все еще было так» (А. Найман) (МД, 405).

Довлатова нельзя назвать полностью своим в этой гениальной среде. «В Союзе я диссидентом не был. (Пьянство не считается.)» (3, 107). Детские публикации, литературные связи родственников, филологические притязания были предпосылкой официальной судьбы «прогрессивного молодого литератора». «Невидимая книга» представлена как исповедь маргинала, «признания литературного неудачника», который пытается прийти в литературу обычным, накатанным путем: кружки, чтения, группы, учеба у старших товарищей, газетная и журнальная поденщина, первая книга. «Сайгон» здесь даже не упоминается (хотя Довлатов вспомнит о нем в одной эмигрантской рецензии – 5, 175). Действие происходит в коридорах и гостиных Дома писателей, редакторских комнатах, издательских лабиринтах. По ним скитается человек, для которого возможность быть услышанным, прочитанным намного дороже клановых разборок и предрассудков.

На вопрос, кому нужны его рассказы, герой «Заповедника» отвечает: «Всем. Просто сейчас люди об этом не догадываются» (2, 262).

Из позднего интервью: «Я писал, ходил по редакциям, всех знал и даже среди непечатающейся ленинградской молодежи считался сравнительно удачливым. Я помню, как один менее преуспевающий автор, мой приятель, говорил: „Ну что тебе жаловаться? С тобой даже в „Авроре“ здороваются!“»[19]

Еще одно признание: «Я уехал, чтобы стать писателем… Если бы меня печатали в России, я бы не уехал»[20].

Довлатов рвется в официальную литературу с парадного подъезда, пытается зацепиться хотя бы за первую ступеньку, но система безошибочно распознает в нем чужака и отбрасывает в сторону. Так что вторая культурная реальность оказывается в данном случае не столько осознанным выбором, сколько единственным выходом.

«Круг замкнулся.

И выбрался я на свет божий. И пришел к тому, с чего начал. Долги, перо, бумага, свет в неведомом окошке…» (3, 436).

«Выбирающий – не выбирал».

В 1977 году рассказы Сергея Довлатова публикуются в тамиздатских журналах «Континент» и «Время и мы». В издательстве «Ардис» появляется «Невидимая книга». «Скажу без кокетства: издание этой книги тогда значило для меня гораздо больше, чем могла бы значить Нобелевская премия – сейчас, – написано в восемьдесят четвертом. – В моей жизни появился какой-то смысл, я перестал ощущать себя человеком без определенных занятий» (5, 273).

Тамиздатский автор – это тоже профессия.

Точнее, в данном случае – ремесло.

Ремесло: Рассказчик

Зубы, устав от чечетки стужи,

не стучат от страха. И голос Музы

звучит как сдержанный, частный голос.

Бейся, свечной язычок, над пустой страницей,

трепещи, пригинаем выдохом углекислым,

следуй – не приближаясь! – за вереницей

литер, стоящих в очереди за смыслом.

«Рассказчик действует на уровне голоса и слуха. Прозаик – на уровне сердца, ума и души. Писатель – на космическом уровне.

Рассказчик говорит о том, как живут люди. Прозаик – о том, как должны жить люди. Писатель – о том, ради чего живут люди» (5, 71).

Это суждение часто и с удовольствием повторяют как краткую формулу довлатовского художества. Довлатов варьировал его многократно. В одном американском интервью трехчлен сокращается до двучлена, но с тем же смыслом. «Не думайте, что я кокетничаю, но я не уверен, что считаю себя писателем. Я хотел бы считать себя рассказчиком. Это не одно и то же. Писатель занят серьезными проблемами – он пишет о том, во имя чего живут люди. А рассказчик пишет о том, КАК живут люди. Мне кажется, у Чехова всю жизнь была проблема, кто он: рассказчик или писатель?»[21]

Но порой такое объяснение вызывает некоторую растерянность даже у людей искушенных. «Как это, собственно, понимать? – спрашивает литературовед-зарубежник, знакомый рассказчика. – Что Чехов, в представлении Довлатова, не писатель? Что близок ему на самом деле Антоша Чехонте, а вовсе не автор „Дамы с собачкой“? Или, хоть и уверяет Довлатов интервьюера в обратном, это все-таки жеманство, каким грешил, например, столь почитавшийся им Уильям Фолкнер…»[22]

Понять это действительно необходимо и важно. И начать можно хотя бы с того, что Чехов не только в довлатовском, но и в своем представлении не был писателем вроде Льва Толстого.

«Бывший филолог в нем все-таки чувствовался», – сказано Довлатовым о своем приятеле. Рассуждения о писателях и рассказчиках не парадокс и не жеманство, а четкая филологическая интуиция и точное осознание собственной авторской задачи. Чтобы разобраться в этих коллизиях, придется ненадолго отступить к Чехову и еще дальше в XIX век[23].

Кто сочиняет литературные тексты? – Автор.

Но под «автором» в разных случаях и контекстах подразумеваются весьма различные феномены.

Во-первых, автор – реальный создатель художественного произведения, с биографией, датами жизни и смерти, про которого написано в словарях и энциклопедиях, про которого рассказывают в музеях. Пушкин – автор «Евгения Онегина». Об этом авторе рассказывает туристам герой «Заповедника».

Во-вторых, автором или «образом автора» называют героя произведения, персонажа, который, наряду с другими персонажами, существует в хронотопе произведения и в то же время сочиняет свой текст будто бы на наших глазах; такой образ является частью литературной стратегии, направленной на стирание границ между миром реальным и миром вымышленным, художественным. Автор как герой гуляет вместе с другим героем, Евгением Онегиным, в пушкинском романе. Далматов – герой «Филиала», в то же время сочиняющий, рассказывающий его.

В-третьих, повествованием от «лица» автора называют особую объективированную форму рассказа от третьего лица («Он задумчиво посмотрел в окно»), противопоставленную субъективному повествованию от первого лица. Для довлатовской прозы характерна именно эта последняя форма («С тревожным чувством я берусь за перо» («Невидимая книга»). – 3, 351; «Мама говорит, что когда-то я просыпался с улыбкой на лице» («Филиал»). – 4, 295). От лица автора написаны лишь некоторые рассказы «Зоны» и периферийные тексты, не попавшие в главные довлатовские книги.

Наконец, в-четвертых, автор может пониматься как «знак, символ системы» (Г. Гуковский), как культурологическое понятие, сжато и целостно обозначающее своеобразие художника, его место в эстетической иерархии. Автор в этом смысле – не конкретный человек, не герой, не повествователь, не лицо. Это – голос, который слышен, сквозит сквозь изображаемую художественную реальность. Это – позиция, способ взаимоотношения с текстом и через него – с читателем.

Особенно очевидна необходимость такого разграничения в текстах, сочиненных совместно. Братья Гонкуры, Ильф и Петров, братья Стругацкие – шесть биографических авторов, но всего три авторские позиции, три авторских голоса. Пушкин (который «наше все»), Гоголь или, скажем, Зощенко – тоже сегодня не просто биографические обстоятельства, но культурные знаки, метонимические обозначения художественных миров.

Взглянув с такой точки зрения на русскую литературу XIX века, мы увидим три сменяющих друг друга (и в то же время сложно взаимодействующих) культурологических образа, три парадигмы, три литературные эпохи, в центре которых: поэт – писатель – литератор.

Эпоха поэтов – это пушкинско-лермонтовско-гоголевская эпоха. Ее самосознание воплощено в «Пророке» и «Памятнике», в «Смерти поэта» и «Поэте», в «Мертвых душах» и многих других произведениях двадцатых – сороковых годов.

«Поэт!.. Поэт есть первый судия человечества. Когда в высоком своем судилище, озаряемый купиной несгораемой, он чувствует, что дыхание бурно проходит по лицу его, тогда читает он букву века – в светлой книге всевечной жизни, провидит естественный путь человечества и казнит его совращение» (В. Одоевский. «Русские ночи». 1842)[24].

«И долго еще определено мне чудной властью идти об руку с моими странными героями, озирать всю громадно несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы! И далеко еще то время, когда иным ключом грозная вьюга вдохновенья подымется из облеченной в священный ужас и блистание главы, и почуют в смущенном трепете величавый гром иных речей…» (Н. Гоголь. «Мертвые души». 1842)[25].

Второй член оппозиции в этой культурной парадигме может обозначаться по-разному: народ, толпа, царь, Бог, Муза… Но в любом случае Поэт занимает центральное место, культурное пространство вокруг него универсально и иерархично. Он осознает свое творчество как миссию, пророчество. Он транслирует известную только ему истину сверху вниз.

В сороковые – восьмидесятые годы культурная парадигма меняется. На смену Поэту приходит писатель.

«Общественное значение писателя (а какое же и может быть у него иное значение) в том именно и заключается, чтобы пролить луч света на всякого рода нравственные и умственные неурядицы, чтобы освежить всякого рода духоты веяньем идеала… Писатель, которого сердце не переболело всеми болями того общества, в котором он действует, едва ли может претендовать в литературе на значение выше посредственного и очень скоропреходящего» (М. Салтыков-Щедрин. «Петербургские театры». 1863)[26].

Культурное пространство вокруг «писателя», как видим, уже конкретизируется. Особое значение приобретает не универсальный, а социально-исторический контекст. Ведущей в этой парадигме становится оппозиция писатель – общество. На смену миссии как творческому стимулу приходит обязанность (перед обществом, народом). Но объединяет эту эпоху с предшествующей иерархический тип отношений с аудиторией, авторитарное слово.

Чехов, как и другие писатели его поколения, смотрит на эту традицию, последним и наиболее мощным представителем которой оказывается поздний Толстой, со сложным чувством зависти и отчужденности. В одном из писем он четко противопоставляет «вечных или просто хороших» писателей предшествующих эпох, творчество которых проникнуто сознанием цели (даже если цель – «водка, как у Дениса Давыдова»), и писателей своего поколения, своих современников, пишущих жизнь «такою, какая она есть», не имеющих «ни ближайших, ни отдаленных целей»[27].

Этот новый тип автора и можно назвать литератором (слово любимое и многократно использованное Чеховым), беллетристом, газетчиком, даже «писакой» (ранний Чехов определял себя и так, видимо в отличие от писателя).

Культурное пространство вокруг «литератора» теряет свой универсальный характер. Оно становится фрагментарным, неоднородным, специализированным. «Пишем мы машинально, только подчиняясь тому давно заведенному порядку, по которому одни служат, другие торгуют, третьи пишут…»[28]

Литератор тем самым теряет иерархическую роль пророка или учителя, превращаясь в такого же по статусу профессионала пера, как чиновник или торговец. Организующей культурной оппозицией в этой парадигме становится отношение литератор – публика. Литератор уже не иерархически вознесен над ней, а напротив, попадает в зависимость от читателя (или зрителя) – заказчика. «Я не видел своего читателя, но почему-то в моем воображении он представлялся мне недружелюбным, недоверчивым. Я боялся публики, она была страшна мне, и когда мне приходилось ставить свою новую пьесу, то мне казалось всякий раз, что брюнеты враждебно настроены, а блондины холодно равнодушны», – жалуется беллетрист и драматург Тригорин, одно из чеховских воплощений, в «Чайке»[29].

Вместо утерянного, исторически исчерпанного авторитарного слова литератор должен искать слово «внутренне убедительное»[30]. Творческим стимулом становится уже не пророческая миссия и не высокая обязанность, а долг – чувство, имеющее преимущественно внутренний характер.

«Мы все, профессиональные литераторы, не дилетанты, а настоящие литературные поденщики, сколько нас есть, такие же люди-человеки, как и вы, как и ваш брат, как и ваша свояченица… Если бы мы послушались вашего „не пишите“, если бы мы все поддались усталости, скуке или лихорадке, то тогда хоть закрывай всю текущую литературу.

А ее нельзя закрывать ни на один день, читатель…

Я должен писать, несмотря ни на скуку, ни на перемежающуюся лихорадку. Должен, как могу и как умею, не переставая»[31].

Эту исповедь профессионального литератора из раннего чеховского рассказа «Марья Ивановна» (1884) словно подхватывает уже упомянутый Тригорин: «День и ночь одолевает меня одна неотвязчивая мысль: я должен писать, я должен писать, я должен… И так всегда, всегда, и нет мне покоя от самого себя, и я чувствую, что съедаю собственную жизнь, что для меда, который я отдаю кому-то в пространство, я обираю пыль с лучших своих цветов, рву самые цветы и топчу их корни. Разве я не сумасшедший?»[32]

Конечно сумасшедший, потому что, в отличие от поэтов («Слух обо мне пройдет по всей Руси великой») или писателей («„Дворянское гнездо“ имело самый большой успех, который когда-либо выпал мне на долю»), литератор – внутренне, психологически – не может рассчитывать ни на прижизненное признание, ни на посмертную славу. «А публика читает: „Да, мило, талантливо… Мило, но далеко до Толстого“, или: „Прекрасная вещь, но «Отцы и дети» Тургенева лучше“. И так до гробовой доски все будет только мило и талантливо, мило и талантливо – больше ничего, а как умру, знакомые, проходя мимо могилы, будут говорить: „Здесь лежит Тригорин. Хороший был писатель, но он писал хуже Тургенева“»[33].

Положим, это литературный герой. Но вот и сам автор «Чайки» в откровенной ночной беседе с почитателем (им был Бунин): «„Знаете, сколько лет еще будут читать меня? Семь“. – „Почему семь?“ – спросил я. – „Ну, семь с половиной“. – „Нет, – сказал я. – Поэзия живет долго, и чем дальше, тем сильнее“… – „Поэтами, милостивый государь, считаются только те, которые употребляют такие слова, как «серебристая даль», «аккорд» или «на бой, на бой, в борьбу со тьмой!»“»[34]

Довлатовский ряд «писатель – прозаик – рассказчик», как видим, отвечает сути дела и легко сводится к только что описанному «поэт – писатель – литератор».

Как и всякая обобщенная схема, эта типология несколько условна. Культурные образы не обязательно сменяют друг друга. Они могут сосуществовать в одном писательском сознании. Пушкин-поэт в лирике, «Евгении Онегине», «Борисе Годунове» и маленьких трагедиях превращается в литератора в «Повестях Белкина». Но может быть, не случайно эту новую форму конвенции с читателем он скрывает под псевдонимом, не смешивая метафизического Пророка с занимательным рассказчиком.

Самое любопытное, что в двадцатом веке литературные циклы повторились приблизительно в том же порядке.

Серебряный век (В. Розанов, впрочем, предлагал считать серебряным веком эпоху Толстого с Достоевским; тогда это век бронзовый), символисты прежде всего, культивирует образ Поэта. В «настоящем двадцатом веке» бывших противников символизма объединил тот же образ. Но не только лирических поэтов. Поэтом (Мастером) ощущал себя создатель «Мастера и Маргариты». Такой тип сознания позволяет легче пережить катастрофические времена, ибо поэт действует на «космическом» уровне, апеллируя к метафизическим субъектам – Богу, Будущему, Народу, – и, значит, всегда имеет некую внутреннюю опору. Кажется, Последним Поэтом (вслед за Баратынским) считал себя И. Бродский.

Социалистический реализм явно подхватил и тиражировал писательскую парадигму второй половины прошлого века. Его привычные лозунги – «Жить идеями и страстями времени», «Писатель на службе народу», «Инженеры человеческих душ» и т. п. – укладываются в рамки оппозиции писатель – общество, приобретая, однако, уже не свободный, а партийно-принудителъный характер. Недаром об официальном учителе официозной обоймы слуг партии и народа (от Фадеева до Федина с поздним Шолоховым) с тяжелой неприязнью не раз говорил В. Шаламов. «Знаменосцем этого движения был Белинский, а главным практиком – Лев Толстой. Критик и писатель приучили поколения писателей и читателей русских к мысли, что главное для писателя – это жизненное учительство, обучение добру, самоотверженная борьба против зла. Все террористы прошли эту толстовскую стадию, эту вегетарианскую, морализаторскую школу… Как только я слышу слово „добро“, я беру шапку и ухожу»[35].

Культурная роль писателя может быть реализована, однако, и вполне независимо от официальной идеологии, в противостоянии ей. Классический вариант учительства и борьбы воплотил и воплощает своей судьбой, конечно же, автор «Архипелага ГУЛАГ» и «Красного колеса».

Неофициальная культура, литература «Сайгона» чаще всего противостояла официозу по-иному. Она формировала литераторскую парадигму, начиналась с эстетства как формы поведения и эстетической самодостаточности текста в самых разных, причудливых его видах и формах.

Предельный вариант с иронией упоминает Довлатов в самом начале «Невидимой книги». Там речь идет о двух романистах: роман одного представляет собой «девять листов засвеченной фотобумаги», главное действующее лицо наиболее зрелого романа другого – презерватив (3, 352). В конкретном контексте эти художественные жесты вовсе не бессмысленны. Засвеченная фотобумага вызывающе отрицает требуемые партией и народом от официального писателя духоподъемные произведения вроде: «Биссектриса добра», «Гипотенуза любви», «Сердце на ладони», «Чайки летят к горизонту», «Веди меня, Русь», «Дождь идет ромбом», «Верблюд смотрит на юг» и т. д. (пародийные примеры из довлатовского письма, за которыми без труда распознаются реальные прототипы. – МД, 518). Презерватив – кукиш (конец), показанный вымученным литературным героям, надрывающимся в буднях великих строек, перевыполняющим (или, наоборот, недовыполняющим) план.

Более мягкий вариант противостояния писательской позиции «отражения и борьбы» возникает в наставлении старшего товарища по содружеству «Горожане»: «Борис Вахтин провозглашал: „Не пиши ты эпохами и катаклизмами! Не пиши ты страстями и локомотивами! А пиши ты, дурень, буквами – А, Б, В…“» (3, 370).

Исходная установка понятна: литература – искусство слова, словесность. Акцент на буквах (у Довлатова он потом превратится в забавное внутреннее правило: слова в предложении не должны начинаться с одной буквы) позволяет отодвинуть в сторону обязательные для официозной литературы эпохи и катаклизмы. Но далее возникает любопытная и весьма принципиальная эстетическая развилка: литератор пишет буквами о буквах или только с помощью букв?

«Слово и есть главный герой Довлатова. К приключениям слов сводится и весь сюжет его рассказов. В принципе ему не важно, о чем рассказывать, – эффектно формулирует критик. – По Довлатову, искусство рассказчика сродни другим искусствам, не владеющим членораздельной речью, – музыке или живописи» (МД, 479).

Таков Довлатов по Генису. (Правда, через две страницы в той же статье критику кажется, что «из всех искусств Довлатову ближе всего скульптура» и его книги превращаются в «портретную галерею, где автор бредет мимо персонажей». – МД, 481. И остается только полностью согласиться с тем, что сказано еще через несколько строк: «Сегодня все мы пытаемся найти к Довлатову ключ. При этом одни подбирают шифр, другие – отмычку, третьи орудуют фомкой». – МД, 481.)

Можно подумать, что автор «Чемодана» – какой-то прозаический Крученых с пафосом простого, как мычание, слова как такового и знаменитыми стихами «дыр, бул, щил, убещур».

Между тем даже эксцентричная фраза о буквах и катаклизмах окружена корректирующим контекстом. «Желая вернуть литературе черты изящной словесности, они (литературное содружество „Горожане“. – И. С.) настойчиво акцентировали языковые приемы. Даже строгий Ефимов баловался всяческой орнаменталистикой». И далее: «В общем, пригласив меня, содружество немедленно распалось. Отделился Ефимов. Он покончил с литературными упражнениями и написал традиционный роман „Зрелища“» (3, 370). «Литературные упражнения», «баловаться орнаменталистикой» – так не говорят о родном и близком.

Но самое главное, что против буквального понимания идеи «буквенности» восстают довлатовские тексты. При всем своем внимании к слову, фразе рассказчик Довлатов, подобно «отделившемуся» Ефимову, в чем-то не боится быть вызывающе традиционным. Его эстетизм – особой, не экстремально-авангардистской, а скорее флоберовской природы (о чем точно написал Л. Лосев)[36].

Пресловутые «муки слова» есть на самом деле трудности выражения в слове, имманентного преодоления слова, как сказал бы Бахтин. Слово в прозе Довлатова не ткань, не материя, не поверхность, не орнамент, не музыка, не чистая пластика, а скорее прозрачное стекло, окно, через которое мы вслед за повествователем заглядываем в мир.

«Люблю обычные слова, / Как неизведанные страны. / Они понятны лишь сперва, / Потом значенья их туманны. / Их протирают, как стекло, / И в этом наше ремесло»[37].

«Как я хочу, чтоб строчки эти / Забыли, что они слова, / А стали: небо, крыши, ветер, / Сырых бульваров дерева! / Чтоб из распахнутой страницы, / Как из открытого окна, / Раздался свет, запели птицы, / Дохнула жизни глубина»[38].

Почти уверен, что строчки эти были на слуху и в памяти рассказчика Довлатова. Д. Самойлова он считал одним из немногих авторов, определяющих уровень современной поэзии (МД, 340). Стихотворение В. Соколова парафразирует другой, намного более известный текст (или счастливо совпадает с ним).

В письме конца семидесятых Довлатов, перечисляя любимые романы, сопровождает список «единственной цитатой, которую выписал за всю мою жизнь». Цитата такова: «…Всю жизнь мечтал он об оригинальности сглаженной и приглушенной, внешне неузнаваемой и скрытой под покровом общеупотребительной и привычной формы, всю жизнь стремился к выработке того сдержанного, непритязательного слога, при котором читатель и слушатель овладевают содержанием, сами не замечая, каким способом они его усваивают. Всю жизнь он заботился о незаметном стиле, не привлекающем ничьего внимания, и приходил в ужас от того, как он далек от этого идеала… (Пастернак)» (МД, 525).

Источник точно не назван, видимо, из-за его тогдашней крамольности и – для второй культуры – общеизвестности. Довлатов цитирует «Доктора Живаго» (ч. 14, гл. 9). Чуть-чуть продолжу цитату: «Во вчерашних набросках ему хотелось средствами, простотою доходящими до лепета и граничащими с задушевностью колыбельной песни, выразить свое смешанное настроение любви и страха и тоски и мужества, так чтобы оно вылилось как бы помимо слов, само собою»[39].

Стремление «впасть, как в ересь, в неслыханную простоту» совпадает у героя романа и его автора. «Устаревшая», вызывающая в искусстве авангарда лишь пренебрежительную насмешку категория «содержания», чувства любви и страха, тоски и мужества, у позднего Пастернака реабилитируется, становится целью, сверхзадачей. Незаметный стиль, непритязательный слог, доходящая до лепета простота и др. воспринимаются и как довлатовская самохарактеристика, как свое, обнаруженное в чужом и вроде бы далеком. Обычные слова, которые погружают в некий эстетический транс, становятся окном в иную реальность – мотив, не раз повторяющийся в довлатовской прозе.

В «ужасной пролетарской повести», по поздней самохарактеристике, которая была сокращена до рассказа «По собственному желанию» и напечатана в журнале «Нева» (1973. № 5), есть, кажется, только один живой эпизод. Герой – боксер, романтик, слесарь-сборщик и просто хороший парень Борис Сорокин (он-то и собирается уйти с родного завода по собственному желанию) – получает от интеллигентной библиотекарши вместе с книжкой про шпионов какое-то непонятное «Голубое и зеленое» (речь идет о сборнике рассказов Ю. Казакова).

«Сначала книга не понравилась Сорокину. В ней решительно ничего не происходило. Люди мирно беседовали, ходили на работу. Слишком уж все это было похоже на обычную жизнь с ее нормальными заботами, без выстрелов, без автомобильных гонок, без диверсантов, рома и марсиан.

Но вот он прочитал такую фразу. Ничего особенного: „Корнеев затянулся и бросил сигарету. Огонек еще долго розовел на снегу“.

И вдруг Борис ясно ощутил сухой морозный день без ветра, увидел голубоватый наст и мутные фонари над тротуаром. А ведь было лето. Распахнутые окна, полотняные тенты, запах бензина и шум листвы в соседнем сквере. Но все равно: „Огонек еще долго розовел на снегу“. И Борис явственно слышал, как взвизгивает снег под ногами прохожих в сухой февральский день»[40].

Прочитал фразу – и вдруг шагнул в иную реальность. За окном – лето, а в окошке текста – сухой февральский день.

Аналогичный прием встречается и в настоящей довлатовской прозе: в рассказе уже не о читателе, а о рождении писателя в «Зоне». Там другой Борис, Алиханов, в холодный зимний день вдруг проваливается в лето. «И тут Алиханов неожиданно почувствовал запах морского ветра и рыбы. Услышал довоенное танго и шершавые звуки индонезийских междометий. Разглядел во мраке геометрические очертания палаток. Вспомнил ощущение горячей кожи, стянутой мокрыми, тугими лямками…» (1, 212).

В обоих случаях сходное психологическое движение: вдруг почувствовал – разглядел – услышал – вспомнил (даже если это было не с тобой).

Так начинают жить литературой.

В отдельной публикации рассказ из «Зоны» называется «Голос». В письме конца шестидесятых автор признается: «…Я не уверен, что мои рассказы зарождаются именно во мне. Я их не создавал, я только записывал, мучительно подбирая слова, которые бы кое-как отвечали тому, что я слышу, как голос извне» (МД, 307).

При всем акценте на технологичности, на ремесленничестве Довлатов оказывается не чужд старинной метафизике искусства. Литератор не мастер прежде всего (хотя ремесло необходимо), но орган, голос мира. Его скромный долг тоже внутренне может быть осознан как поэтическая миссия. Любопытно, что привычно, слово в слово, повторяя найденную однажды триаду, Довлатов в одном из писем (очень важных, сопровождающих возвращение его текстов в Россию) обмолвился: «Так вот, я рассказчик, который хотел бы стать и писателем» (МД, 377). Рассказчик, который хотел бы стать писателем, думает, следовательно, и о том, как должны жить люди, и о том, во имя чего они живут.

Старая, захватанная руками официоза и вроде бы изгнанная из литераторской парадигмы проблема красоты и добра, искусства и нравственности возвращается. Магнитная стрелка ответов ощутимо колеблется.

«Что касается автодеклараций по поводу моих рассказов, то запомни раз и навсегда: литература цели не имеет» (МД, 306). – Прекрасно.

«Из явления чисто эстетического, сугубо художественного литература превращалась в учебник жизни, или, если говорить образно, литература из сокровища превращалась в инструкцию по добыче золота» (5, 230). – Замечательно.

Но в тех же самых письмах и выступлениях следует неожиданное продолжение: «Для меня литература – выражение порядочности, совести, свободы и душевной боли» (МД, 306).

«Когда вы читаете замечательную книгу, слушаете прекрасную музыку, разглядываете талантливую живопись, вы вдруг отрываетесь на мгновение и беззвучно произносите такие слова: „Боже, как глупо, пошло и лживо я живу! Как я беспечен, жесток и некрасив! Сегодня же, сейчас же начну жить иначе – достойно, благородно и умно…“ Вот это чувство, религиозное в своей основе, и есть момент нравственного торжества литературы, оно, это чувство, и есть плод ее морального воздействия на сознание читателя, причем воздействия, оказываемого чисто эстетическими средствами…» (5, 237)

Знаменитое пушкинское «поэзия выше нравственности», цитированное и Довлатовым, видимо, тесно связано с другим: «Гений и злодейство – две вещи несовместные. Не правда ль» Верность слову («со словом надо обращаться честно») этична для настоящего автора, будь ли это Поэт, осведомленный о высших целях бытия, или не претендующий на это литератор, рассказчик.

Сходную «эстетическую этику» выстраивал в нобелевской лекции И. Бродский: «Всякая новая эстетическая реальность уточняет для человека его реальность этическую. Ибо эстетика – мать этики; понятия „хорошо“ и „плохо“ – понятия прежде всего эстетические, предваряющие категории „добра“ и „зла“. В этике не „все позволено“ именно потому, что в эстетике не „все позволено“, потому что количество цветов в спектре ограничено… Чем богаче эстетический опыт индивидуума, чем тверже его вкус, тем четче его нравственный выбор, тем он свободнее – хотя, возможно, и несчастливее»[41].

Амплуа, писательскую роль выбирают. Место в эстетической иерархии в конечном счете уже не зависит от личных усилий. Тут опять вступают в игру силы и факторы метафизические – Бог, История, Культура. В почти итоговом «Филиале» и в записных книжках с некоторыми вариациями повторяется один и тот же фрагмент: «Бог дал мне именно то, о чем я всю жизнь его просил. Он сделал меня рядовым литератором. Став им, я убедился, что претендую на большее. Но было поздно. У Бога добавки не просят» (5, 76; ср. 4, 392).

Остается только – «с некоторой грустью» – это понять, признать и смириться. Принять судьбу как личный выбор.

Ремесло – рассказчик.

Жанр: Между анекдотом и драмой

Храни, о юмор, юношей веселых

в сплошных круговоротах тьмы и света…

Что, в сущности, и есть автопортрет.

Шаг в сторону от собственного тела,

повернутый к вам в профиль табурет,

вид издали на жизнь, что пролетела.

«Внутренний мир – предпосылка. Литература – изъявление внутреннего мира. Жанр – способ изъявления, прием. Талант – потребность в изъявлении. Ремесло – дорога от внутреннего мира к внешнему» (5, 88–89).

К российскому (советскому) читателю проза Довлатова пришла (вернулась) сразу и почти целиком. Потому мало замеченной оказалась не только его трудная жизнь во второй культуре, но и парадоксальность первых публикаций, странная дорога от внутреннего мира к способу изъявления, к приему.

Проходные рецензии в ленинградских журналах, два халтурных рассказа в «Юности» и «Неве», прорыв в тамиздат, публикация настоящей, своей прозы в журналах «Время и мы» и «Континент», наконец, «Невидимая книга» в «Ардисе» у Карла Проффера (1977) и парижское издание «Соло на ундервуде» (1980). Вроде бы все привычно, все как у людей (из неофициальной литературы).

Однако и «…книга» и «Соло…» – странные создания. Их объединяет литературность тематики и фрагментарность, внешняя необязательность структуры.

«Невидимая…» – исповедь литературного неудачника, творческая история никому, кроме друзей и цензоров, не известных текстов, книга о книге. «Есть такая немалая, вторичная литература: литература о литературе; литература вокруг литературы; литература, рожденная литературой (если б не было подобной перед тем, так и эта б не родилась). Сам я, по профессии, такую почитать люблю, но ставлю значительно ниже литературы первичной. А написанного всего так много, а читать людям все меньше досуга, что кажется: мемуары писать, да еще литературные – не совестно ли» – с пренебрежительной «оговорки» начинает писатель Солженицын свои «очерки литературной жизни»[42]. Что не мешает ему написать следующий далее толстый том о борьбе теленка с дубом, да еще со многими дополнениями. Но у него это – приложение к первичной литературе «Архипелага», «Корпуса» и «Круга».

«Соло на ундервуде», фрагментами которого прострочена и «Невидимая книга», – еще хлеще: записные книжки, творческая лаборатория, мастерская «художника слова», наброски сюжетов произведений, вообще не существующих.

Молодой (относительно) писатель начинает как бы с конца, с жанров, скорее приличествующих литературному ветерану, пенсионеру.

В конце первого варианта «Соло на ундервуде» была запись, при включении в «Ремесло» исчезнувшая. «Записные книжки – не только профессиональный атрибут литератора. Записные книжки – жанр старинный и достойный. Юрий Олеша в этом жанре написал свою лучшую книгу…»[43] Так обозначен сигнальный огонек традиции. Довлатов имеет в виду, конечно же, «ни дня без строчки».

Но фокус в том, что такую книгу Олеша никогда не писал и не публиковал. Ее сделали, слепили филологи из оставшихся в архиве и лишь отчасти напечатанных самим автором набросков и черновиков. И даже привычное сегодня заглавие окончательно не авторизовано. Олеша пробовал и другие: «Что я видел на земле», «Думаю, значит, существую», «Слова, слова, слова…», «Воспоминания и размышления» и т. д.[44]

Есть у «Соло…» хронологически чуть более далекие, но эстетически, структурно более близкие предшественники – Илья Ильф и Чехов. Но их записные книжки тоже были опубликованы «после всего» – всего, что они сочинили, и после их смерти.

Незабвенный герой Фонвизина, как мы помним, делил двери на существительные и прилагательные, в зависимости от их функции. В привычной литературной системе «записные книжки» явно прилагательны, прилагаясь – для любопытствующих – к основному корпусу сочинений классика Имярек.

В семидесятые годы, впрочем, тогдашние официальные классики и не очень, не дожидаясь будущих исследователей, сами начали щедро знакомить со своей творческой лабораторией. Процесс привлекал видимой легкостью и безразмерностью. Перебирались «камешки на ладони», делались «затеси», дотошно и философски-натужно фиксировались «мгновения», самый известный «мовист» публиковал в форме записочных фрагментов мемуарные повести «Святой колодец» и «Алмазный мой венец».

Вряд ли, впрочем, автор «Соло на ундервуде» читал все перечисленное. «Приставкина читать не буду, – раздраженно реагирует он на имя официального (и прогремевшего в перестроечные годы) автора. – Я их не читаю уже лет двенадцать. Не думаю, что за это время они превратились в Шекспиров» (МД, 521). Опыт старых «записочников» оказался для Довлатова важнее, чем опусы позднейших продолжателей. Видимо, не в последнюю очередь потому, что даже самые талантливые из них были какими угодно, но только не веселыми, не смешными.

Записные книжки – это, конечно, не жанр, но внешняя форма, вбирающая в себя довольно разнородный материал. Структурно книжки Чехова, Ильфа и оба довлатовских «Соло» похожи.

Для них характерна игра словами: разнообразные обмолвки, обыгрывание цитат, смешные фамилии, каламбуры и пр.

Еврей Перчик; маленький, крошечный школьник по фамилии Трахтенбауэр; Розалия Осиповна Аромат; поэтические имена – Алла, Муза; братья Глобус; Младокошкин; две хулиганки – Сцилла Абрамовна и Харибда Моисеевна; балерина – Калория Федичева.

Гованская цыгара; опечатка: вместо пива – цива; опечатки: «Джинсы с тоником», «Кофе с молотком»; чемпионат страны по метанию бисера; стютюэтки; ветчинное рыло.

Голова ты моя удалая, долго ль буду тебя я носить; романс: «Это было в комиссии по чистке служащих»; диссидентский романс: «В оппозицию девушка провожала бойца».

Попробуй разберись, кто что записал. В этом лингвистическом «соре», без интереса к которому нет настоящего писателя, индивидуальные различия отступают перед законами языка. В чеховские времена такие шутки назывались «мелочишками».

Сюда же примыкают афоризмы и сентенции, лаконичные и остроумные суждения о жизни и литературе. «Не так связывают любовь, дружба, уважение, как общая ненависть к чему-нибудь». «Все талантливые люди пишут разно, все бездарные люди пишут одинаково и даже одним почерком». «Желание командовать в посторонней для себя области – есть тирания».

Но ядром, доминантой довлатовских записных книжек оказываются не слова и не фразы, а короткие истории. Про себя и про других. Про Бродского, Романа Якобсона, Горбачева, Хрущева, таллинских журналистов, ленинградских алкоголиков, северную буфетчицу и американского грузина.

«Понадобился мне железнодорожный билет до Москвы. Кассы пустые. Праздничный день. Иду к начальнику вокзала. Начальник говорит: „Нет у меня билетов. Нету. Ни единого. Сам верхом езжу“» (5, 48).

«Министр культуры Фурцева беседовала с Рихтером. Стала жаловаться ему на Ростроповича: „Почему у Ростроповича на даче живет этот кошмарный Солженицын?! Безобразие!“ – „Действительно, – поддакнул Рихтер, – безобразие! У них же тесно. Пускай Солженицын живет у меня…“» (5, 55).

«Человек звонит из Нью-Йорка в Тинек: „Простите, у нас сегодня льготный тариф?“ – „Да“. – „В таком случае – здравствуйте! Поздравляю вас с Новым годом!“» (5, 77).

Говоря без затей, Довлатов-литератор начинается с анекдота. Жанра всем хорошо известного, многими любимого, но с плохой литературной репутацией: это что-то анонимное, легковесное, подножный корм для застольного разговора (Лескова в свое время обзывали писателем-анекдотистом). В одном из писем начала восьмидесятых, придумывая сюжет киносценария, Довлатов говорит: «Нужен какой-то анекдот…» (МД, 327). Еще позднее термин попал в подзаголовок совместной с М. Волковой книги-фотоальбома, куда переместились многие сюжеты записных книжек, – «Не только Бродский. Русская культура в портретах и анекдотах» (1988). В коротком предисловии к ней анекдоты были поименованы «дурацкими историями».

Через год после первой публикации «Невидимой книги» на конференции (международном симпозиуме!) в Женеве «Одна или две русских литературы?» бывший зэк, эстетический провокатор Абрам Терц (он же проницательный историк литературы А. Синявский) сочинил настоящую апологию анекдоту, пропел ему хвалебную песнь (оду).

Анекдот вырастает из быта, но всегда живет на границе дозволенного, тяготея к абсурду. При всей своей малости и непритязательности анекдот – микрокосм в макрокосме, монада миропорядка, некая исчерпывающая модель мироздания и даже больше – восстановление действительности, феномен явленности бытия. «Если мы представим себе анекдоты в виде бесконечной цепочки, то она, эта цепочка, охватит чуть ли не все искомые или возможные положения человека на земле. Как таблица химических элементов Менделеева, оставляющая пустоты, незаполненные ячейки для новых валентностей, для новых анекдотов. Общий заголовок этой таблицы, составленный из юмористических притч, гласит: „человеческое бытие“, „человеческое существование“. И эта воображаемая таблица будет отличаться не только полнотой охвата, но философским спокойствием, мудрым юмором, снисходительной высшей точкой зрения на жизнь и на все на свете»[45].

Персональную тяжесть таких надежд и свершений Абрам Терц возложил на плечи немногих представителей второй (или одной?) литературы: Галича, Войновича (с его «Чонкиным»), Вен. Ерофеева («Москва – Петушки»), Аксенова, Зиновьева. Заглянув в литературу первую (или ту же самую), к ним можно было бы добавить Шукшина, Вампилова («Провинциальные анекдоты»), кого-то еще. Заглянув на несколько лет вперед, когда вслед за «Соло на ундервуде» появятся «Компромисс», «Наши», «Чемодан», – начать этот ряд с Довлатова.

С анекдотом на самом деле работали многие. Он был воздухом второй литературной реальности. Но Довлатов оказался одним из немногих (если не единственным), кто сделал на него главную ставку. Превратил явление литературного быта в литературный факт.

Это был сознательный выбор, сделанный далеко не сразу. (Ведь поначалу Довлатов сочиняет традиционный роман, и мир «Зоны» вырастает из иных корней.) Выбор рискованный, но оправдавшийся. Жанр оказался, как приличный двубортный костюм, удивительно по росту его таланту. Довлатов находит себя в анекдоте (а не снисходит до него).

Для анекдота характерны стихия устного рассказа и предельная краткость. И Довлатов хотел быть немногословным рассказчиком историй. «Я рассказываю истории. Я когда-то делал это устно, а потом начал эти истории записывать. Я чувствую себя естественно и нормально, когда я что-то рассказываю или записываю. Это органически естественное для меня состояние. Ничем другим я не занимаюсь с легкостью и удовольствием, всякая другая деятельность связана с какими-то сложностями, мучениями, напряжением сил. Поэтому всю свою жизнь я рассказываю истории, которые я либо где-то слышал, либо выдумал, либо преобразил»[46].

Любая бытовая тема в анекдоте заостряется, разрабатывается неким парадоксальным поворотом, гротескной подсветкой, оттенком абсурда. И лучшие вещи Довлатова балансируют на грани между было – не было, реальностью и абсурдом. Чистый же полет фантазии, как и голая документальность, очерковость справедливо ощущаются самим Довлатовым как что-то неподатливое и чуждое, как границы его поэтики и метода.

«„Иная жизнь“ действительно барахло. Мне давно хотелось выступить против серьезности, написать что-то в жанре философской ахинеи. И задумано все было не так уж худо. Просто я не могу органически действовать вне бытового реализма» (МД, 346) – это с одной стороны.

С другой же – «Невидимая газета», в которой «как-то явно нарушен баланс между беллетристикой и фактографией» (МД, 349), но уже в пользу фактографии. «Короче – проходная, дурацкая книжка. „Заповедник“ лучше». Он действительно лучше, потому что здесь угадан, восстановлен этот искомый баланс.

Анекдот отличается тематической универсальностью (что хорошо пояснил А. Синявский сравнением жанра с таблицей Менделеева). По полноте охвата реальности этот краткий, летучий, сиюминутный жанр вполне романоподобен. Для него нет запретных тем, он занимает и осваивает все новые пространства, проникая, как вода сквозь песок, в самые далекие, невидимые, запретные места. При этом анекдот демократичен, представляя, по известной поговорке, великое и малое, лакея и Наполеона в однородных парадоксальных обстоятельствах. Отсюда – жанровые разновидности анекдота – бытовой (про обычных людей) и исторический (про «героев»), – мирно сосуществующие в устной стихии. Так и у Довлатова в «Соло…»: нобелевский лауреат с нисходящей метафорой «глаза как тормоза», генеральный секретарь с его «пердухой», армянский дедушка с не менее загадочным «абанаматом» и незнакомый алкаш из пивнушки с каламбурным «пидарастом» даны в едином анекдотическом ракурсе.

Старинный литературный исторический анекдот в пушкинском смысле («дней минувших анекдоты») был неким любопытным случаем, неожиданным происшествием, необязательно рассчитанным на комический эффект. Смех – стихия бытового, фольклорного анекдота, который освоила и узурпировала новейшая литература[47]. Суть дела, однако, в качестве этого смеха.

Практически все перечисленные Абрамом Терцем авторы, видимо стараясь повысить статус анекдота, переводят анекдотический смех в иные регистры. Они посмеиваются, хихикают, иронизируют, негодуют, издеваются и т. п. Чистый комизм (как и «чистое искусство») всегда казался в нашей культуре чем-то легковесным и подозрительным. Гоголь-сатирик, обличитель и проповедник, и сегодня кажется более популярной и важной фигурой, чем Гоголь-карнавалист, создатель «высокого», «светлого» смеха (каким увидел его Бахтин).

В своих записных книжках Довлатов чаще всего просто смеется. Что редкость и по старым, и по нынешним временам.

Органичной стихией довлатовской прозы, довлатовского мира оказывается юмор.

У героя «Филиала» Далматова «в кармане пиджака – блокнот с единственной малопонятной записью: „Юмор – инверсия разума“. Что это значит?» (4, 314).

Что это значит, чуть подробнее объяснено в записных книжках: «Юмор – инверсия жизни. Лучше так: юмор – инверсия здравого смысла. Улыбка разума» (5, 89).

И еще раз – в одном довлатовском эссе: «Юмор… – не цель, а средство, и более того – инструмент познания жизни: если ты исследуешь какое-то явление, то найди – что в нем смешного, и явление раскроется тебе во всей полноте»[48].

Кажется, лучше всего объяснил место юмора на эстетической карте и его связь с реальностью Артур Шопенгауэр. Его имя однажды мелькает в «Наших»: «Шопенгауэр писал, что люди абсолютно не меняются» (2, 352). Так вот, Шопенгауэр писал: «Преднамеренно смешное – это шутка; это – желание привести к несоответствию с понятиями другого реальность посредством сдвига одного из этих моментов; его противоположность – серьезность состоит, по крайней мере по намерению, в точном соответствии их друг другу. Если же шутка скрывается за серьезностью, то это – ирония… Обратное иронии – скрытая за шуткой серьезность, это юмор. Его можно назвать двойным контрапунктом иронии… Ирония объективна, т. е. рассчитана на других; юмор субъективен, т. е. имеет в виду прежде всего собственное „я“… Ибо при более глубоком рассмотрении юмор коренится в субъективной, но серьезной и возвышенной настроенности, непроизвольно вступающей в конфликт с гетерогенной, пошлой действительностью внешнего мира, от которой она не может уклониться и для которой не может поступиться собой; поэтому она, чтобы прийти к компромиссу, пытается мыслить собственное воззрение и внешний мир в одних и тех же понятиях, которые из-за этого обретают двойное несоответствие мыслимой в них реальности, которое оказывается то на одной, то на другой стороне, в результате чего возникает впечатление намеренно смешного, т. е. шутки, в которой, однако, таится проглядывающая в ней глубочайшая серьезность. Если ирония вначале сопровождается серьезностью, а в конце улыбкой, то юмор – наоборот… Каждое поэтическое или художественное изображение комической, даже шутовской сцены, где на заднем плане сквозит серьезная мысль, является продуктом юмора, следовательно, юмористично»[49].

Понятие юмора, таким образом, оказывается противоположным иронии и вообще сатирическому смеху, который тоже рассчитан на других. Но зато оно близко соседствует с серьезностью, возвышенностью, поэтичностью и личностной самокритикой. За улыбкой разума скрываются глубокие и значительные вещи.

При таком философском понимании большая часть продукции юмористических журналов, всяких там «уголков» и «страниц» смеха никакого отношения к юмору не имеет. Талант юмориста редок, почти уникален. Но Божий дар часто путают с яичницей. Особенно современники. Особенно невнимательные. Потому свою теорию смешного Шопенгауэр кончает вполне актуальной тирадой: «То, что в современной немецкой (русской? – И. С.) литературе слово „юмористическое“ постоянно употребляется в значении „комического“ вообще, происходит из жалкого стремления давать вещам более значительное название, чем им подобает, т. е. название более высокого ранга: так, каждая гостиница именуется отелем, каждый меняла – банкиром, каждый манеж – цирком, каждый концерт – музыкальной академией, торговая контора – бюро, горшечник – художником по глиняным сосудам, – а следовательно, и каждый шут – юмористом»[50].

Анекдот в наибольшей степени представляет, репрезентирует стихию чистого юмора.

«Записные книжки» Довлатова становятся экспериментальным полигоном анекдотического мышления, анекдотического видения. Под испытующим авторским взглядом нерасчленимый поток бытия рассыпается на кирпичики анекдотов. Причем на многих страницах автор выступает скорее как профессиональный фольклорист-собиратель, внимательный слушатель и читатель. Довлатовские знакомые, люди, близкие второй культуре, с оттенком ревности и удивления замечают, что читают его тексты, «отвлекаясь все же на анекдоты из жизни общих знакомых, испытывая при этом эмоции разнообразного свойства. Благо, многие из этих историй – часть общегородского или общелитературного фольклора, а некоторые я слышал в версии, заметно отличающейся от довлатовской» (В. Топоров)[51].

Собрать и сравнить такие версии было бы любопытной задачей. Очевидно, что из «легенд „Сайгона“» Довлатов брал только свое, следуя известному афоризму: беру свое там, где его нахожу. Во всяком случае, именно так «работал» он с литературой.

«„Как вас постричь?“ – „Молча“» (5, 9). Оказывается, этот сверхкраткий диалог будто бы состоялся между «феноменально словоохотливым» парикмахером Дома литераторов Маргулисом и Б. Пастернаком, его часто воспроизводил в устных рассказах И. Андроников: отсюда, вероятно, он и попадает в «Соло на ундервуде»[52].

В толстом томе воспоминаний Н. Берберовой «Курсив мой» есть вполне проходной рассказ: «Вспоминаю, как позже, в Берлине, однажды я ужинала у Виктора Шкловского с Р. О. Якобсоном, который тоже косит. (Раньше говорилось о том, что косил Н. Гумилев, отсюда „тоже“. – И. С.) Всем было очень весело, и Р. О., сидя напротив меня за столом и только что познакомившись со мной, закрывал рукой свой левый глаз и кричал, хохоча: „В правый смотрите! Про левый забудьте! Правый у меня главный, он на вас смотрит!..“»[53] Довлатов безошибочно выхватывает из объемистого повествования этот фрагмент: «Роман Якобсон был косой. Прикрывая рукой левый глаз, он кричал знакомым: „В правый смотрите! Про левый забудьте! Правый у меня главный! А левый – это так, дань формализму…“ Хорошо валять дурака, основав предварительно целую филологическую школу!..» (5, 99). Один штрих (формализм, столпом которого был Якобсон, связан с левыми течениями в искусстве) – и бытовое чудачество, розыгрыш превращается в культурно-исторический анекдот (который сразу же сливается с другим, об отношениях Якобсона и Набокова).

Один из поклонников и наследников Набокова делился в лекции перед американскими славистами (потом опубликованной): «Некто из тех российских художников, кто принял американскую культурную революцию и в результате успешно трудится в местном кино, сказал мне: „Ты даже не представляешь, насколько тут нужно продаться, чтобы тебя купили“. – „Зато – свобода“, – утешил я соотечественника чем мог» (Саша Соколов)[54]. Кажется, в одной американской записи Довлатов подхватывает и этот сюжет, возвращая действие в родные пределы: «Двое писателей. Один преуспевающий, другой – не слишком. Который не слишком, задает преуспевающему вопрос: „Как вы могли продаться советской власти?“ Преуспевающий задумался. Потом спросил: „А вы когда-нибудь продавались?“ – „Никогда“, – был ответ. Преуспевающий еще с минуту думал. Затем поинтересовался: „А вас когда-нибудь покупали?“» (5, 71).

Механизм превращения жизненного сора в искусство, ничейного или чужого в свое хорошо поясняется в записных книжках Л. Я. Гинзбург, довольно далеких от довлатовских по материалу и интонации (в них почти нет юмора), но близких по структуре, по способам фрагментирования реальности. (Реакция на них, кстати, есть у Довлатова: «Л. Я. Гинзбург пишет… И даже настаивает…» – 5, 87.) «По поводу этих записей я сказала Андрею Битову: „Человек записывает чужие разговоры, а за это его хвалят. Несправедливо!“ – „Так ведь их еще надо выдумать“, – сказал Андрей»[55].

Легкий словесный сдвиг, смена интонации, поставленная в нужном месте точка – и анонимный сюжет становится авторским анекдотом, личным словом и взглядом.

Однако при всех своих многообразных достоинствах анекдот – Ариэль, дитя легкой, как хорошее шампанское, атмосферы дружеского застолья. Он органичен как необходимая приправа к феномену человеческого общения. Но нет ничего более унылого и противоположного такой атмосфере в фигуре профессионального анекдотиста, терзающего своим «а вот еще я знаю анекдот…» и забивающего любую возможность свободного разговора. Даже рассказчики замечательные трудно переносимы в больших количествах. Кажется, психологически очень точно наблюдение К. Чуковского, слушавшего (в 1938 году) Л. Утесова: «Анекдоты были так художественны, так психологически тонки, что я не мог утерпеть – созвал большую группу слушателей. Мы хохотали до изнеможения, – а потом провожали его… и он рассказывал по дороге еще более смешное, – но, когда мы расстались с ним, я почувствовал пресыщение анекдотами, и даже какую-то неприязнь к Утесову. Какой трудный, неблагодарный и внутренне порочный жанр искусства – анекдоты. Т. к. из них исключена поэзия, лирика, нежность – вас насильно вовлекают в пошлые отношения к людям, вещам и событиям – после чего чувствуешь себя уменьшенным и гораздо худшим, чем ты есть на самом деле»[56].

Опубликованный, пригвожденный к бумаге, вроде бы повысивший свой статус до словесности, литературы, анекдот часто тоже умирает. Проницательный Абрам Терц в уже цитированном докладе начала восьмидесятых предсказывал: «Анекдот словно хочет, чтобы его на этом самом месте запретили, ликвидировали, и на этом предположении и ожидании – живет. Дайте ему свободу, отмените запреты, и он – сдохнет…»[57]

В конце восьмидесятых получившая свободу советская печать начала разрабатывать золотую жилу. Редкая газета или журнал обходились без странички анекдотов. Потоком шли напечатанные на плохой бумаге анекдоты эротические и политические, анекдоты от… и анекдоты про… Пришло время фундаментальных антологий в твердых переплетах: «Антология мирового анекдота», «История СССР в анекдотах», «Сталиниада» и пр. Чтение таких фолиантов подряд (конечно, интересных для нынешних и будущих историков) производит эффект, противоположный запланированному: глубокой тоски, переходящей, как у Чуковского, в неприязнь и пресыщение.

Сборник анекдотов – литературная Ходынка. Воздух общения выкачан. Тексты теснят, давят друг друга, обнаруживают унылую серийность. Взгляд равнодушно скользит по странице, задерживаясь лишь на сюжетах, чем-то выделяющихся, выбивающихся из общего ряда. Отношения между центром и периферией, существующие в любой художественной структуре, восстанавливаются таким странным образом: большинство анекдотов воспринимаются как нейтральный «упаковочный материал».

«Удовольствие от анекдота, от угадыванья пропущенных звеньев и веселого всечеловеческого сообщества, и как все очарование исчезает, если звенья добавить» (И. Ефимов)[58].

Механизм восприятия конкретного текста действует, вероятно, и по отношению к анекдотическим массивам: когда звеньев становится слишком много, чисто формальная конструкция (собрать все вместе, распределить по темам) рушится.

В конце семидесятых Абрам Терц говорил об анекдоте возвышенно-апологетически. Через десятилетие на очередной литературной конференции Д. Савицкий высказывался о том же предмете (в его литературно-эмигрантской ипостаси) уже в жанре эпитафии. «Еще одно наблюдение, вынесенное из дебрей нашей словесности, – хохмачество. Анекдот был неотъемлемой частью советской жизни. Он был противоядием: гротескные шутки разрушали гротескный каждодневный бред. Недаром за смех сажали. Анекдот заодно был и антиязыком, прививкой против идеологической партийной фени… С переездом на Запад, казалось бы, хохмачество как литературный жанр исчезнет, и в литературе нашей начнут крепнуть мышцы фабул и интриг. Увы, мы продолжаем хохмить… До тех пор пока она, хохма, не отхохочется, более серьезной, более глубокой литературы нам не видать»[59].

Если бы Довлатов выводил только свои «Соло», он воспринимался бы сегодня как персонаж юмористической массовки (или тусовки), составитель еще одной, пусть авторской, антологии анекдотов – и только. Но собиратель дурацких историй, анекдотический реалист, поначалу оформивший свою биографию по законам жанра, после «Невидимой книги» и «Соло на ундервуде» (и опираясь, кстати говоря, на опыт «Зоны») делает шаг в иное эстетическое пространство.

«Существует понятие – „чувство юмора“. Однако есть и нечто противоположное чувству юмора. Ну, скажем – „чувство драмы“. Отсутствие чувства юмора – трагедия для писателя. Вернее, катастрофа. Но и отсутствие чувства драмы – такая же беда» (5, 91).

Собственно, в этом шаге к чувству драмы нет ничего неожиданного. Он логически вытекает из того серьезного, возвышенного понимания юмора, о котором шла речь раньше. Большая русская классика девятнадцатого века наряду с бытовым и историческим анекдотом культивировала анекдот драматический, который был важен для Пушкина («Пиковая дама»), Гоголя («Шинель»), Достоевского («Скверный анекдот»), Чехова (скажем, «Тоска»).

Но Довлатова почему-то призывали выбирать между катастрофой и бедой.

Мнение (высказанное уже после смерти рассказчика) внимательного читателя, критика, оппонента и персонажа довлатовской прозы: «Вкус мог ему отказывать, – он, повторяю, мечтал о читателе плачущем. Смеющегося знал и оттого, наверное, ценил мало. Обладая редким чутьем на юмор… Довлатов, в общем-то, не выходил из рамок российской традиции, в которой смех – это низость. Желая уязвить, он говорил про нас с Генисом: „Они делят литературу на смешную и плохую“. Думаю, все дело в том, что Сергей очень желал массового читателя и понимал, что тому нужен именно всхлип рядом со смешком» (МД, 462).

«Всхлип со смешком» – ироническая, хохмаческая перелицовка не только довлатовских «чувства юмора» и «чувства драмы», но и гоголевского «смех сквозь слезы».

Мимоходом о вкусе. Они ведь, по известной поговорке, разные. Так что измена вкусу, может быть, просто другой вкус? Кто-то, кажется Пастернак, утверждал, что свой вкус бывает даже у портных.

Довлатовский ответный выпад в этой, видимо, постоянно продолжавшейся эстетической дуэли сохранился в одном из писем: «Вайль и Генис относятся к тебе настолько хорошо, насколько это позволяет их рижское происхождение и усеченный взгляд на литературу как на веселое и приятное занятие зажиточных нарядных людей. Я уже говорил и писал когда-то: отсутствие чувства юмора – трагедия для литератора, но отсутствие чувства драмы (случай Вайля и Гениса) тоже плохо» (МД, 359).

Обломки драмы, конспекты «большой» прозы не раз встречаются уже в записных книжках. Скажем, в истории «глубочайшего старика», который с интервалом в двадцать лет встречался последовательно с матерью, дочкой и внучкой из одного семейства, увлекался, катался на лодке, консультировал по вопросам театра, но благополучно избегал уз Гименея. «Мы встретились, позанимались. Я увлекся. Был роман. Мы ходили в кинематограф. Она катала меня на лодке. Однако мы так и не поженились. И остался я, – закончил старик, глухо кашляя, – вольным, как птица» (5, 82). При желании этот сюжет вполне можно развернуть в роман, что-нибудь вроде «Homo Фабер» М. Фриша (хотя довлатовское «развертывание» обычно кончается раньше, на уровне повести, которые он, впрочем, иногда называл своими романами).

Но по-настоящему чувство драмы входит, врывается, вламывается в прозу Довлатова вместе с персонажем, называющим себя «я».

Главные книги Довлатова – практически все – написаны от первого лица. Правда, лицо это вроде бы меняется. Алиханов («Зона») – Довлатов («Компромисс») – опять Алиханов («Заповедник») – снова Довлатов («Наши», «Чемодан», «Иностранка») – Далматов («Филиал») – наконец, Григорий Борисович Кошиц в цикле «Из рассказов о минувшем лете». Но смена имен-масок никого не обманывает. Это один и тот же персонаж, автопсихологический образ, лирический герой довлатовской прозы. «Сергей Довлатов – уникальный случай в русской литературе, когда создается всеми книгами – единый образ» (В. Соснора) (МД, 440). Хочется добавить еще одно определение – развивающийся образ. Каждая книга – этап, эпоха в истории центрального персонажа довлатовской прозы. Поэтому понятие «книга» (случай тоже едва ли не уникальный в нашей прозе) приобретает в данном случае не формальный, а содержательный характер.

Цепочка (или система) довлатовских жанров такова: анекдот – рассказ – цикл рассказов – повесть – книга. Рассказы из «Зоны», «Компромисса», «Наших», первые главы «Иностранки» публиковались отдельно. Потом Довлатов рассыпал некоторые книги для юбилейного однотомника (вышедшего уже посмертно), возвращая отброшенные заглавия, часто хорошо придуманные («Чья-то смерть и другие заботы», «Юбилейный мальчик», «Голос»).

Но рассказчик Довлатов меньше самого себя как автора книг. Только в структуре целого «чувство юмора» и «чувство драмы» взаимно и гармонично уравновешивают друг друга. Настоящая, лучшая проза Довлатова, что бы там ни говорили, держится напряжением между этими полюсами.

«Сергей Довлатов был писателем фразы. Филигранно отшлифованная, острая, часто желчная и злая фраза была его идеальным жанром. Он и рассказ стремился разместить на каркасе фразы (или фраз), но, бывало, фразой и ограничивался: „Соло на ундервуде“, „Соло на IBM“» (М. Лемхин)[60].

«Довлатов создал театр одного рассказчика. Его проза обретает дополнительное измерение, устный эквивалент. Любой ее фрагмент бессмысленно рассматривать только в контексте, подчиненном общей идее вещи. Настолько увлекательна его речевая аранжировка, его конкретное звучание. Фрагмент вписывается в целое лишь на сепаратных основаниях. Композиционно довлатовское повествование разделено не на главы, а на абзацы, на микроновеллы» (А. Арьев)[61].

В таких наблюдениях есть свой смысл. Действительно, не только довлатовские «Соло…», но и многие страницы его большой прозы легко распадаются на фразы и микроновеллы (анекдоты), часто прямо или с некоторыми вариациями переписанные из записных книжек. Можно составить довольно длинный каталог таких тем и вариаций.

Отсюда же, от поэтики анекдота, вероятно, и довлатовская нелюбовь к пейзажу и вообще к описаниям. «…Не люблю я восторженных созерцателей. И не очень доверяю их восторгам, – сказано в „Заповеднике“. – Я думаю, любовь к березам торжествует за счет любви к человеку. И развивается как суррогат патриотизма» (2, 198).

Одной из формул довлатовской прозы могли бы стать стихи, которые А. Тарковский посвятил любимому Довлатовым О. Мандельштаму: «Там в стихах пейзажей мало, / Только бестолочь вокзала / И театра кутерьма, / Только люди как попало, / Рынок, очередь, тюрьма. / Жизнь, должно быть, наболтала, / Наплела судьба сама»[62].

Не только явное предпочтение людей пейзажам (какие там описания в анекдоте?), но и хронотопы довлатовской прозы здесь угаданы точно: рынок, очередь, тюрьма – места многонаселенные, публичные. Книги Довлатова набиты битком. «Я спросил у восьмилетней дочки: „Без окон, без дверей – полна горница людей. Что это?“ – „Тюрьма“, – ответила Катя» (5, 39). И каждый играет в своем сюжете, появляется с прописанной и написанной физиономией на лице (даже если это лицо не описано).

Вот первая страница «Заповедника»:

«В двенадцать подъехали к Луге. Остановились на вокзальной площади. Девушка-экскурсовод сменила возвышенный тон на более земной:

– Там налево есть одно местечко…

Мой сосед заинтересованно приподнялся:

– В смысле – уборная?

Всю дорогу он изводил меня:

„Отбеливающее средство из шести букв?.. Вымирающее парнокопытное?.. Австрийский горнолыжник?..“»

Больше этот сосед по автобусу не появится нигде. Но он, энтузиаст кроссвордного подхода к жизни, сразу подбирающий синоним к слову «местечко», навсегда остается пришпиленным у входа в «Заповедник», как остаются и навсегда запоминаются на первой странице «Мертвых душ» два спорящих о колесе чичиковской брички мужика и проходящий мимо молодой человек «во фраке с покушеньями на моду».

Через несколько строчек – новая фигура. «Через официанта, – вяло произнесла буфетчица. На пологой груди ее болтался штопор». Измученная бездельем работница общепита из Луги одним словом и одной деталью исчерпывается. Но через много страниц, в пушкиногорском ресторане, у нее появится двойник.

«Подошла официантка с крошечным блокнотиком.

Я знал эту девицу. Экскурсоводы прозвали ее Бисмарком.

– Ну чего? – произнесла она.

И замолчала, совершенно обессилев.

– Нельзя ли, – говорю, – чуть повежливее? В порядке исключения. Ко мне жена приехала.

– А что я такого сказала?» (2, 261).

Мотив продолжится в споре повествователя с женой, когда на риторический вопрос: «Кому нужны мои рассказы в городе Чикаго?» – она ответит вопросом: «А здесь кому они нужны? Официантке из „Лукоморья“, которая даже меню не читает?» (2, 262).

Третий персонаж появляется в тех же декорациях.

«Через минуту появился официант с громадными войлочными бакенбардами.

– Что вам угодно?

– Мне угодно, – говорю, – чтобы все были доброжелательны, скромны и любезны.

Официант, пресыщенный разнообразием жизни, молчал».

После делового обмена репликами – еще один сюжет с теми же лицами:

«Официант принес графинчик, бутылку и две конфеты.

– Бутерброды кончились, – проговорил он с фальшивым трагизмом». Как плохой театральный актер с фальшивыми бакенбардами.

И сразу же, встык, следующая микроновелла:

«Я расплатился. Поднял и тут же опустил стакан. Руки тряслись, как у эпилептика. Старухи брезгливо меня рассматривали. Я попытался улыбнуться:

– Взгляните на меня с любовью!

Старухи вздрогнули и пересели. Я услышал невнятные критические междометия» (2, 194).

На одной странице – полдесятка персонажей и столько же микросюжетов, построенных по анекдотическому принципу.

Вот почему Довлатова легко читать взахлеб («Я проглатывал его книги в среднем за три-четыре часа непрерывного чтения…» – И. Бродский; МД, 395), но трудно – по диагонали. Текст вспухает сюжетами, микрокульминация, ключевая фраза может вспыхнуть в любой точке сюжетного пространства.

Но «сепаратны» такие фрагменты лишь в записных книжках. В повестях и рассказах они как раз подчинены общей идее вещи, пропущены через восприятие центрального персонажа, работают на развивающееся «чувство драмы».

Структуру довлатовской книги можно представить примерно так: медленно вращается колесо «большого», центрального сюжета, а на нем беспрерывно и весело позвякивают бубенчики анекдотов.

Из рабочих записей В. Шукшина:

«Вот рассказы, какими они должны быть:

1. Рассказ-судьба.

2. Рассказ-характер.

3. Рассказ-исповедь.

Самое мелкое, что может быть, это рассказ-анекдот»[63].

А что, если рассказчик пытается соединить это все?

«Рассказчик всю жизнь пишет один большой роман. И оценивают его потом, когда роман дописан и автор умер»[64].

Наблюдение Шукшина, конечно, не универсально. Такими романистами-рассказчиками не были любимый Довлатовым Куприн или, скажем, О. Генри. Но были – Чехов, Хемингуэй, Юрий Казаков и сам Шукшин.

Для возникновения феномена «романа рассказчика» важна, вероятно, степень авторского присутствия, лирическая составляющая прозы, то свойство, которое Блок называл «чувством пути».

Это тот невидимый клей, который склеивает фразы и анекдоты – в рассказы, рассказы – в книгу, книги рассказов и повести – тоже во что-то целое.

Бродячие и авторские анекдоты становятся в конечном счете формой исповеди.

Романом рассказчика.

Лица: Было – не было

«Если бы не театр, никто бы не знал, что мы

существовали! И наоборот!» Из тьмы зала

в ответ раздается сдержанное «хмы-хмы».

…Вот пример

зависимости правды от искусства,

а не искусства – от наличья правды.

Именной указатель к комментированному изданию довлатовской прозы (когда-то и такое, наверное, воспоследует) будет чтением презанимательным. Там в едином демократически-алфавитном ряду окажутся родственники и знакомые, университетские профессора и таллинские журналисты, поэты из «Сайгона» и зубры из ЦДЛ, пушкиногорские приятели и американские обитатели. В общем – странная, фантастически разнообразная компания вроде той, которую торжественно оглашает герой рассказа «Третий поворот налево».

«Однажды Лора сказала:

– Ты всех ненавидишь!

Брат ответил:

– Почему же – всех?

Затем он скороговоркой произнес:

– Айхенвальд, Баратынский, Вампилов, Гиллеспи, Домье, Ерофеев, Жорес, Зоргенфрей…

На секунду задумался и продолжал:

– Ибсен, Колчак, Ларионов, Моне, Нострадамус, Олейников, Паркер, Рембо, Свифт, Тургенев, Уэллс…

Брат еще раз запнулся и окончил:

– Фицджеральд, Ходасевич, Цветаева, Чаплин, Шагал, Эйхенбаум, Юденич и Ясперс!..» (4, 241).

Предметы симпатии у брата, как видим, находятся почти на все буквы алфавита, исключая те, на которые фамилий не бывает. И любит он поэтов, художников, джазистов, прорицателей, пламенных социалистов и белых генералов.

Этот фрагмент – зеркальное отражение всей довлатовской прозы. Она, как старый фанерный чемодан вещами, наполнена историческими лицами и подлинными именами.

Тетка побежала к своему другу Юрию Герману… Как-то Найман и Губин поссорились… Явился раз Битов к Голявкину… К Пановой зашел ее лечащий врач – Савелий Дембо… Звоню богачу Даниилу Гранину… Сахаров рассуждает как наивный младенец… Доцент Мануйлов Виктор Андроникович жив еще?.. Хачатурян приехал на Кубу. Встретился с Хемингуэем… Как-то беседовал Оден с Яновским…

Записные книжки, рассказы и повести выдают себя за очерки: вот так оно все и было и вот с этими людьми – можете справиться в энциклопедии или отделе кадров.

«Зона» начинается с настойчивого предупреждения: «Имена, события, даты – все здесь подлинное. Выдумал я лишь те детали, которые несущественны. Поэтому всякое сходство между героями книги и живыми людьми является злонамеренным. А всякий художественный домысел – непредвиденным и случайным. Автор» (1, 180).

Простодушным читателем наживка проглатывается без труда. Сам видел и слышал, как в питерском Доме книги молодой человек, по виду студент, разглядывая том немецкого сатирического поэта В. Буша в переводах Маршака и Хармса, спрашивал продавщицу, не тот ли это Буш, про которого написано в «Компромиссе». И очень огорчился, что не тот. Очень уж хотелось почитать стихи диссидента и шизофреника, поэта и возмутителя спокойствия.

Однако и читатели искушенные, друзья-приятели и персонажи довлатовской прозы, невольно или вольно втягиваются в эту игру в «было – не было».

«Он в своей прозе приписывал мне чужие каламбуры, например банный „Апдайка“, который, кажется, принадлежит Эдику Копеляну» (С. Вольф) (МД, 421).

«Я в самом деле один из персонажей этой („Соло на ундервуде“. – И. С.) и не только этой книги. И как персонажу, мне говорить об авторе неуместно. И неуютно» (А. Найман) (МД, 416).

Не случайно и не сговариваясь, многие мемуаристы-критики эксплуатируют метафору из заглавия пьесы Л. Пиранделло «Шестеро персонажей в поисках автора». Механизм преобразования, трансформации жизни в литературу, диалектику «было – не было» в довлатовской прозе тонко и точно поясняет Е. Рейн на примере того же «Соло на ундервуде». «Наивно полагать, что это традиционная писательская записная книжка. В подавляющем большинстве этим новеллам… не предшествовало никакого реального прообраза, фразы или ситуации. Все вымышлено, но опирается на глубокую подпочву. Из жизни брался характер, или тон, или очерк какого-нибудь действия… Но когда сейчас читатель Довлатова полагает, что все описанное им – „правда“, что герои этих записей пойманы, как бабочка на булавку, он по-своему прав. Истинное искусство уничтожает свой материал и становится единственным образцом в духовной вселенной. Сужу об этом не абстрактно, а на примере тех довлатовских отрывков, где действует некто, поименованный „Евгений Рейн“»[65].

«Сергей много и охотно сочинял про знакомых. Причем я не раз наблюдал, как он рассказывал небылицы про людей, тут же сидевших, развесивших уши не хуже прочих, будто речь не о них… Довлатов соблюдал то правдоподобие, которое было правдивее фактов, – оттого его злословию верили безоговорочно. „Фактические ошибки – часть моей поэтики“, – важно произносил Сергей, хотя, вообще-то, литературоведческих терминов не употреблял и не любил, даже как-то раздраженно не любил» (П. Вайль) (МД, 468).

Может быть, может быть, хотя в интервью этот принцип своей поэтики Довлатов поясняет вполне литературоведчески: «Дело в том, что жанр, в котором я, наряду с другими, выступаю, это такой псевдодокументализм. Когда все формальные признаки документальной прозы соблюдаются, то художественными средствами ты создаешь документ… И у меня в связи с этим было много курьезных ситуаций, когда люди меня поправляли. Читая мои сочинения, они говорили, все это было не так, например ваш отец приехал не из Харбина, а из Владивостока. Или история моего знакомства с женой несколько раз воспроизведена в моих сочинениях, и каждый раз по-разному. Была масса попыток объяснить мне, как все это на самом деле происходило. Во всяком случае, правды и документальной правды и точности в моих рассказах гораздо меньше, чем кажется. Я очень многое выдумал»[66].

Итак – псевдодокументализм, «фикшн», выдумки, замаскированные под документальные события, под «нонфикшн», то есть нехудожественную прозу. В преображенном окончательном тексте знаком реальности остается только имя – «Некто, поименованный как…». Но оно включается в такие связи, за которые жизненный прототип не отвечает и отвечать не может. Хотя бы потому, что эти «некто» постоянно обмениваются ролями, репликами, каламбурами.

Читая прозу Довлатова как единый текст, роман рассказчика, замечаешь своеобразную технику повторяющихся блоков, методику подмен, систему джазовых вариаций.

С персонажем «Анатолий Найман» в последнем варианте «Соло на ундервуде» связан такой колоритный анекдот об остроумном ответе:

«Оказались мы в районе новостроек. Стекло, бетон, однообразные дома. Я говорю Найману:

– Уверен, что Пушкин не согласился бы жить в этом мерзком районе.

Найман отвечает:

– Пушкин не согласился бы жить… в этом году!» (5, 31–32).

В первоначальном варианте «Соло…» ключевая реплика выглядит по-иному: «Тютчев не согласился бы жить в этом… году!»[67] Из чего, между прочим, следует, что, скорее всего, была допущена опечатка: многоточие здесь не знак неожиданности, а указание на пропущенное неприличное слово. В «Невидимой книге» на том же самом месте вместо Пушкина с Тютчевым появляется уже Толстой (3, 364).

В другом анекдоте остроумец «Найман» вспоминает трудную фамилию. «Спрашиваю поэта Наймана:

– Вы с Юрой Каценеленбогеном знакомы?

– С Юрой Каценеленбогеном? Что-то знакомое. Имя Юра мне где-то встречалось. Фамилию Каценеленбоген слышу впервые» (5, 30).

В «Невидимой книге» тот же персонаж не может вспомнить Абрама Каценеленбогена, талантливого лингвиста (3, 365). А в первой редакции «Соло на ундервуде» и вовсе Юру Компанейца[68].

Еще один сходный ряд. «Пьяный Холоденко шумел: „Ну и жук этот Набоков! Украл, паскуда, мой сюжет! И хоть бы джинсы прислал…“»[69] В другом месте фраза про джинсы вычеркивается, а вместо Набокова похитителем сюжета становится позабытый теперь немецкий писатель Гюнтер де Бройн[70], в третьем – Фолкнер (3, 338).

Довлатов разнообразит прием. Разным фразам, которые произносит один и тот же Некто, может прийти на смену одна и та же реплика или ситуация, которую разыгрывают разные персонажи.

«Это не букет. Это венок». В записных книжках эта фраза зловеще звучит из уст Берии после неудачной охоты за миловидной старшеклассницей, которой ничего не подозревающий шофер вручает шикарный букет (5, 12). А в «Компромиссе» автор дарит ее забавному фотографу Жбанкову, неожиданно получившему корзину с цветами от плохо сориентировавшихся в обстановке пионеров, принявших истощенного постоянными выпивками героя за бывшего узника концентрационных лагерей (2, 189).

«Марков обращался в пространство: „Шапки долой, господа! Перед вами – гений!..“» (2, 286). Так прославляет Бориса Алиханова из «Заповедника» его собутыльник во время мощной гулянки. «Завидев меня, полуодетая Джулия Эндрюс восклицает: „Шапки долой, господа! Перед вами – гений!..“» (4, 322). А это уже возникающая в «убогих грезах» героя «Филиала» Далматова американская кинозвезда, не подозревающая о своем плагиате у скромного пушкиногорского фотографа.

В одном варианте записных книжек: «Академик Телятников задремал однажды посередине собственного выступления» (5, 38). В другом, более раннем варианте вместо никому не известного академика в этой конфузной ситуации оказывается человек, хорошо знакомый нескольким поколениям ленинградских филфаковцев: «Профессор Аристид Иванович Доватур заснул однажды во время собственного выступления…»[71]

Параллельные места такого рода можно приводить еще довольно долго. Ограничусь последним, очень колоритным примером.

В записных книжках есть блестящий культурно-исторический этюд-анекдот.

«Владимир Максимов побывал как-то раз на званом обеде. Давал его великий князь Чавчавадзе. Среди гостей присутствовала Аллилуева. Максимов потом рассказывал:

– Сидим, выпиваем, беседуем. Слева – Аллилуева. Справа – великий князь. Она – дочь Сталина. Он – потомок государя. А между ними – я. То есть народ. Тот самый, который они не поделили» (5, 75).

В «Филиале» Максимов превращается в Далматова, рассказ – в действие, званый обед, видимо, в Париже – в пьянку на американско-русском радио в Нью-Йорке. Но самое главное – исторический набор персонажей усложняется, оппозиция «дочь Сталина – потомок государя» превращается в треугольник. Результат для «народа», правда, остается прежним: смешным и безнадежно драматическим.

«Попадаются на радио довольно замечательные личности. Есть внучатый племянник Керенского с неожиданной фамилией Бухман. Есть отдаленный потомок государя императора – Владимир Константинович Татищев.

Как-то у нас была пьянка в честь дочери Сталина. Сидел я как раз между Татищевым и Бухманом. Строго напротив Аллилуевой.

Справа, думаю, родственник Керенского. Слева – потомок императора. (И здесь маскарад: левые – справа, а правые – слева. – И. С.) Напротив – дочка Сталина. А между ними – я. Представитель народа. Того самого, который они не поделили» (4, 299).

Подобные «темы и вариации» можно объяснить по-разному.

В одних случаях смена имен имеет живописно-изобразительный характер, привязывая действие к моменту рассказывания (написания). Задорно-самолюбивый литератор, к примеру, собирается отправить свое письмо с жалобой на иностранных туристов то Кеннеди (5, 32), то Картеру (3, 423), то Джонсону[72].

В других – удовольствие от текста явно увеличивается. Фамилия Каценеленбоген в функции трудно вспоминаемой намного эффектнее, чем Компанеец. И «чудовищный словообраз» Людмила Ефремовна в анекдоте про неожиданно пукнувшего дядю, который так нравится критику («Вспомните школьные годы – и представьте себе, что новую учительницу зовут Людмилой Ефремовной. Она непременно окажется чудовищем»[73]), вовсе не «выхвачен из жизни», а сконструирован, придуман. В первоначальном варианте жену дяди звали Татьяной Ефимовной[74].

При таком варьировании, шутовском маскараде, когда Пушкин меняется на Толстого, Хемингуэй – на Кафку, Максимов превращается в Далматова и даже мужчина – в женщину, вопрос, с кем же это было на самом деле, теряет смысл. Он важен, конечно, для комментария, для истории текста, но абсолютно несуществен для его полноценного восприятия. Бог знает, кто сидел в компании с дочерью Сталина и родственником государя императора и собиралась ли когда-нибудь такая компания. Суть дела в том, что этот Некто ощущает себя частью народа, который они не поделили.

Довлатов точно схватывает и многократно воспроизводит поэтику бытового анекдота. Ситуация в нем важнее персонажа. В формуле анекдота герой – величина переменная. Он – маска, знак, типаж Простака, Гения, Дурака, Остроумца, Литератора-неудачника и пр., поставленный фабулой на какое-то место, включенный в определенную жизненную связь. Чувствуя это, Чехов в своих не предназначенных для печати записных книжках так и писал: «Рецензент N. живет с актрисой X.», «N. и Z. кроткие, нежные друзья…» В разработанных сюжетах Иксы и Зеты становились Ионычами, Аркадиными и Беликовыми.

Довлатов предпочитает подставлять в формулу анекдота реальное имя, а не условный иероглиф. Тем самым традиции бытового и исторического анекдота, для которого имя собственное обязательно, – сливаются. Проза Довлатова превращается в анекдотическую историю современности.

В довлатовских выдумках, замаскированных под документальные события, сказывается, пожалуй, влияние второй культурной реальности. «Пишут и для редакции, и для „самиздата“ и этих вещей не путают, – рассуждал в середине семидесятых по поводу одного романа В. Семин, один из пограничных между первой и второй литературами авторов. – С другой стороны (с одной – редакция „Нового мира“, которая роман отклонила. – И. С.), „самиздат“ не примет. „Самиздату“ романы не нужны. Роман для „самиздата“ – роскошь. Кто станет его переписывать и перепечатывать? „Самиздат“ связан с фактом. Или с романами, построенными на фактической основе»[75].

Действительно, читать в «Невидимой книге» язвительные описания редакционного быта «Костра» или «Невы» куда интереснее, чем каких-то условных «Пламени» или «Невских просторов». Из двух противоположных эстетических установок – спрятать концы в воду, перерезать нити между прототипами и героями или, наоборот, подчеркнуть их невыдуманность, превратить вымысел в реальность – Довлатов открыто, откровенно и вызывающе выбирает вторую.

Но на этом пути писателя ждет привычная опасность, волчья яма: восстание, бунт реальности против ее эстетического запечатления. Люди простодушные, узнав себя в персонажах, просто обижаются на автора (чувства такого рода и через двадцать лет сохранились в «Заповеднике»)[76]. Интеллигентные натуры произносят умное слово «диффамация» – «опубликование в печати сведений (действительных или мнимых), позорящих кого-либо».

Примечательно, что этот аспект довлатовской прозы отметили и акцентировали старшие, писатели предшествующего поколения, эстетически (и этически?!) более консервативные.

«Родичи писателя Довлатова многократно были героями его рассказов.

А это давало мне редкую возможность судить о степени отдаленности или приближенности писателя к прототипам своих персонажей.

Имена он приводил подлинные, и по тому, как он их изображал, я порой мог судить и о его литераторской морали.

Случалось, он ею, к сожалению, пренебрегал», – аккуратно и корректно выражается И. Меттер уже после смерти Довлатова по поводу реальной основы «Наших» и «Чемодана»[77].

Давид Дар, сам литератор и персонаж довлатовской прозы, был не сдержанным, а неистовым. Эту историю честно пересказал Довлатов в эссе-некрологе «Последний чудак».

«В этой „Невидимой книге“ содержались беглые характеристики моих ленинградских друзей. Молодых писателей и художников. Доброжелательные иронические зарисовки. Нечто вроде дружеских шаржей…

Дар реагировал бурно. (Он уже жил в Израиле.) Наводнил Ленинград призывами избить меня» (МД, 288).

Позднее, уже в письме в Америку, Дар объяснился подробнее: «…Эта международная кампания была инспирирована вашим панибратским отношением к вашим же несчастным современникам… Подтрунивать можно над победителями – Львом Толстым, Владимиром Набоковым, Андреем Битовым, Сергеем Довлатовым, но подтрунивать над спившимися, припадочными, несчастными, всеми оплеванными, честными, мужественными ЖЕРТВАМИ литературы, на мой взгляд, непорядочно… За это следует бить морду. Любому…» (МД, 288).

Ахиллесова пята литературы «нон-фикшен» (или выдающей себя за таковую) уловлена здесь очень точно. Чтобы быть правдивой, она должна стремиться к точности и резкости, к бескомпромиссности.

Но реальные люди – не бессловесные литературные персонажи. Завершающее суждение о них, писательская «правда» рискует оказаться ложью или все же истиной, что временами еще хуже (попробуй заведомо, до конца, бесповоротно осознать, что ты – неудачник, подлец, бездарность). Вымысел, между прочим, часто и есть попытка уйти от ответственности перед реальностью.

Это старая и вечно новая тяжба.

Тургеневу, конечно, не доставило никакого удовольствия узнать себя в злой пародии «Бесов» (Кармазинов). Достоевский тщетно доказывал, что и в «Крокодиле» он не имел в виду Чернышевского. Перед Лесковым после публикации романа «Некуда», в котором узнали реальных людей, Писарев призывал закрыть все журналы и не подавать писателю руки (примерно так долгое время и было). «Попрыгунья» на несколько лет рассорила Чехова с Левитаном, которому объяснили, что фатоватый Рябовский – это же он. Уже в совсем недавние времена односельчане Абрамова и Шукшина, вычисляя себя в «героях», никак не хотели верить, что они изображены с добрыми намерениями и глубокой симпатией.

Во всех подобных случаях связь прототипа с персонажем узнавалась, но писателем не декларировалась. Довлатов в первых книгах «идет на вы», прет на рожон, оставляя в тексте подлинные имена-сигналы и тем самым отрезая себе путь к отступлению: это просто совпадение, вот и фамилия другая. В двух-трех местах первой редакции «Невидимой книги» были осторожные примечания: «Фамилии не называю. Это добрый человек, не знаю, что с ним произошло», «Р. умер. Его фамилию упоминать не следует»[78]. Но в «Ремесле» примечания сняты, а фамилии названы и упомянуты (3, 377), хотя прозрачно зашифрованы некоторые другие.

Судя по всему, поздний Довлатов чувствовал издержки такой открытой поэтики. Вряд ли тут спасало объяснение, что он был так же правдив и хирургически беспощаден к персонажу по имени «Сергей Довлатов». «Я пытался что-то объяснить… Писал о своих тяжелых комплексах. О разбитом сердце. О том, что я вовсе не победитель…» (5, 183). В применении к повествованию от первого лица существует общеизвестный эффект оправдания: мы склонны понять и войти в положение даже героя «Записок из подполья» или повествователя-убийцы в «Постороннем» Камю.

В поздних вещах – «Невидимой газете», «Иностранке», «Филиале» – приему «срывания масок» Довлатов предпочитает принцип маскарада. Прототипы перелицовываются, хотя и хорошо угадываются, что становится дополнительной краской стилистической игры.

В письме в таллинский журнал «Радуга», сопровождавшем первую «возвращенческую» публикацию довлатовской прозы, он специально оговаривал: «Я постараюсь, чтобы в рассказах, которые будут Вам посланы, не было реальных фамилий…»[79] Позднее были сделаны устные авторские указания о внесении в «Невидимую книгу» «некоторых изменений (касающихся в основном упоминания реально существующих фамилий)» (МД, 534). Но такие изменения не могли зайти далеко: это была бы уже иная книга и другая поэтика. Причем измененное в одном месте преспокойно остается неизменным в другом или третьем.

Так что в решении вопроса «было – не было» довлатовская проза остается (осталась) прихотливо-беспринципной, подчиняясь – эстетически – обозначенному в записных книжках этическому критерию: «Окружающие любят не честных, а добрых. Не смелых, а чутких. Не принципиальных, а снисходительных. Иначе говоря – беспринципных» (5, 72).

Читателям, имеющим дело с реальностью текста, в общем, все равно, из какого жизненного сора все это выросло, на какой почве, датской или ленинградской, сходят с ума принцы-поэты и неудачники-газетчики. Для них это – герои Довлатова, первичные и безвариантные.

Свое утешение есть и у имеющих претензии к автору персонажей.

Если это настоящая литература, так она – единственное, что остается от ушедшей жизни и миновавшей эпохи. «Оказывается, как ни обидно быть отрицательным персонажем – а каким же еще? – персонажем быть лестно. Попадая в поле зрения довлатовской прозы – устной или письменной, – ты вовлекался в высокий круг обращения, иначе недостижимый» (МД, 471).

В ином, противном случае не о чем и говорить…

Видимые книги: Уроки чтения

И как книга, раскрытая сразу на всех страницах…

…Два молодых овала

сталкиваются над книгой, в сумерках, точно Муза

объясняет Судьбе то, что надиктовала.

Первые собственные тексты есть для рассказчика не просто освоение ремесла, но и выбор традиции. Материал фантазии и жизни сталкивается с культурными формами, укладывается и ориентируется в них. Соотношение «своего» и «чужого», сырого мяса реальности и осмысленного, названного опыта прежней культуры исторически меняется.

«Мы были ненасытными читателями и впадали в зависимость от прочитанных книг. Книги, может быть, благодаря их чисто формальной законченности, обладали абсолютной властью над нами. Диккенс был реальнее Сталина и Берии. Более чем что бы то ни было, романы определяли характер нашего поведения и разговоров, и девяносто процентов разговоров было о романах… В нравственном отношении это поколение было среди самых книжных в русской истории, и спасибо Тебе, Господи, за это… Начиналось с обыкновенного набирания знаний, но скоро стало наиважнейшим занятием, в жертву которому все приносилось. Книги стали первой и единственной действительностью, тогда как сама действительность считалась вздором и докукой… Это не было, как может показаться, еще одно потерянное поколение. Это было единственное поколение русских, нашедших себя, для кого Джотто и Мандельштам были императивами в большей степени, чем личное будущее»[80].

Можно, наверное, усомниться, было ли это поколение единственным. Для шестидесятников столетней давности тургеневские романы или «Что делать?» тоже были реальнее государя императора, мечтаний о карьере и темных, похожих на гроб, каморок, в которых они физически существовали. Предпочтение книги жизни – старая российская традиция. Но то, что «поколение сорокового года» было последним в ряду ненасытных читателей, – в этом усомниться трудно.

«Мы» автора «Большой элегии Джону Донну», безусловно, включает и «я» сочинителя «Невидимой книги». Причем на одном из первых мест.

«Удивительно, что этот бывалый, все повидавший в жизни, прошедший огонь, воду и медные трубы человек был самым „литературным“ из всех тех сотен литераторов, что довелось мне повстречать в жизни. Часами он мог говорить о литературе; вывести его из себя, довести до ярости, до отчаяния мог только литературный спор. Почти дословно помню, как Сергей во время какого-то разговора разгорячился и закричал: „Ни одной минуты жизни не стану тратить на починку фановой трубы или утюга, потому что у меня полно литературных дел, и чтение – это тоже мое литературное дело!“» (Е. Рейн)[81].

Одна из частей, четвертая, книги Юрия Олеши «Ни дня без строчки» называется «Золотая полка». «Золотая полка – это та, которая заводится для любимых книг. Я давно мечтаю об этом – завести золотую полку. Эта та полка, на которую ставятся только любимые книги. В мечтах мне рисуется именно полка – никак не шкаф, а именно одна полка, один, если так можно выразиться, этаж шкафа»[82].

На золотой полке стоит не абсолютно лучшее (эти «абсолютно» – для историка литературы), но безусловно свое. Эти книги – «вещество существования», без которого невозможен настоящий писатель.

Про довлатовскую полку известно уже довольно много. От воспоминателей и интервьюеров. Но больше от него самого.

Очевидна иерархия литератур. «Для меня, 20-летнего, было несомненно, что на первом месте стоит американская проза, а за ней русская, которая мне все-таки нравилась и всегда была дорога, а сейчас (1988 год. – И. С.) стала ближе, когда я оказался на Западе. Затем уже дальше я расположил бы французских прозаиков и чуть ли не на последнем месте немецких…»[83]

Американцы и русские тоже выстраиваются в иерархию, в определенный ценностный ряд.

На первом месте, конечно, оказывается Хемингуэй. Кумир эпохи и поколения, папа Хэм, автор не только романов и новелл, но и книги собственной жизни настоящего мужчины с войной, боем быков, охотой, Парижем, Испанией, Африкой, настоящей любовью и точкой пули из охотничьего ружья в конце. «Главным американцем в советской истории был писатель Эрнест Хемингуэй. Только в его книгах советские читатели нашли идеалы, сформировавшие мировоззрение целого поколения. Стиль его прозы определил стиль шестидесятников»[84].

Одна из глав «Невидимой книги» – «Дальше» – начинается таким пассажем: «1960 год. Новая творческая волна. Рассказы, пошлые до изумления. Тема – одиночество. Неизменный антураж – вечеринка. Выпирающие ребра подтекста. Хемингуэй как идеал литературный и человеческий»[85].

Через восемь лет, включая книгу в «Ремесло», Довлатов чуть подредактировал текст и привел «примерный образчик фактуры» своей ранней прозы:

«– А ты славный малый!

– Правда?

– Да, ты славный малый!

– Я разный.

– Нет, ты славный малый. Просто замечательный.

– Ты меня любишь?

– Нет…» (3, 358).

Вполне правдоподобно, стильно (в таком духе писали в шестидесятые многие), но уже очевидно иронично. Идеал превращается в «просто писателя», манера которого поддается пародированию.

В том же году, рецензируя книгу Р. Орловой «Хемингуэй в России» (Анн-Арбор, 1985), в которой были собраны многочисленные материалы о судьбе «русского американца» (в том числе писательские письма), Довлатов дал сжатую формулу «бурного и драматического „романа“ между русским обществом и великим американским писателем»; открытие в тридцатые годы – опала в сороковые – реабилитация и бурная романтическая всеобщая любовь в шестидесятые – постепенное угасание «романа» в семидесятые. «Именно в эту пору, когда Хемингуэй завоевал журналы и издательства, сцену и кинематограф, русское общество начало охладевать к своему кумиру. Любовь к нему перестала быть личной, интимной, полузапретной, она стала общей, дозволенной, массовой, а это ли не верный признак угасания чувств?» (5, 301).

Рецензия называется «Папа и блудные дети» и заканчивается исповедально-ностальгически: «Хемингуэй был кумиром, а любовь или хотя бы благодарность к развенчанному кумиру требует от нас известной доли благородства, поэтому главная ценность книги Раисы Орловой именно в том, что она пробуждает добрые чувства в тех из нас, кто еще способен на это» (5, 303).

Память о Хемингуэе тем не менее осталась в довлатовских текстах, трансформировалась в «память жанра» (о чем – дальше).

В роли младших богов литературного пантеона оказывались и другие американцы, главным образом – рассказчики.

«Одним из самых любимых его авторов всегда был Шервуд Андерсон, „Историю рассказчика“ которого Сережа берег пуще всего на свете» (МД, 395).

«Однажды Сергей сказал фразу, которая – вероятно, в силу некоторой непонятности для меня – сохранилась в памяти: „Я вышел из «Голубого отеля» Стивена Крейна“» (МД, 422).

«Как он знал и ценил новую американскую прозу! Любовно читал Хемингуэя, Дос-Пасоса, Фолкнера, Чивера, Апдайка, Вулфа. Мы ведь и все в 50–60-е годы были увлечены ими. Но для него они были боги, учителя, старшие братья»[86].

Причины не только стилистического, но метафизического, философского тяготения к американской литературе точно объяснил человек того же поколения. «Дело в том, что Сережа принадлежал к поколению, которое восприняло идею индивидуализма и принцип автономности человеческого существования более всерьез, чем это было сделано кем-либо и где-либо. Я говорю об этом со знанием дела, ибо имею честь – великую и грустную честь – к этому поколению принадлежать. Нигде идея эта не была выражена более полно и внятно, чем в литературе американской, начиная с Мелвилла и Уитмена и кончая Фолкнером и Фростом… Идея индивидуализма, человека самого по себе, на отшибе и в чистом виде, была нашей собственной… Идея индивидуализма к тому времени стала для нас действительно идеей – абстрактной, метафизической, если угодно, категорией. В этом смысле мы достигли в сознании и на бумаге куда большей автономии, чем она осуществима во плоти где бы то ни было. В этом смысле мы оказались „американцами“ в куда большей степени, чем большинство населения США…» (И. Бродский) (МД, 397).

Тяготение на самом деле было резонансом мировоззрений, на языке литературоведения – типологическим сходством.

На довлатовской «золотой полке» оказываются порой книги весьма неожиданные, в которых краткость и юмор даже не ночевали.

В письме конца семидесятых пропета хвала Джойсу, противопоставленному прежним кумирам: «Хемингуэй плоский. Фолкнер объемный, но без рентгена. А у этого – душераздирающие нравственные альтернативы. Иезуит, национальное самоопределение, хуе-мое…» (МД, 521).

«В дни нашей последней нью-йоркской встречи (ноябрь 1989 года), – вспоминает А. Арьев, – Сережа несколько раз заговаривал со мной о Кафке. С оттенком тревожного недоумения он признавался, что этот автор все больше захватывает его воображение. „Конечно, принято считать, – усмехался он, – что Кафка – не довлатовского ума дело. Да, помнишь, мы ведь и сами орали на филфаке: «Долой Кафку и Пруста! Да здравствуют Джек Лондон и Виталий Бианки!» Теперь, видно, аукнулось. Прямо какое-то наваждение – писатель, самым жесточайшим манером обделенный чувством юмора, вдруг не дает мне покоя…“».

Чуть приоткрывает причины наваждения более раннее довлатовское эссе «Записки чиновника», предваряющее публикацию кафкианского «Приговора» в журнале «Семь дней». В оглавлении оно аннотируется фразой (авторской? редакторской?): «Как удалось Францу Кафке предугадать наш мир?» В тексте Довлатов вспоминает приписываемую В. Бахчаняну известную шутку «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью!» и уже всерьез формулирует: «…проза Франца Кафки, суховатая, почти бесцветная, лишенная малейших признаков эстетического гурманства, интересует нас прежде всего своим трагическим содержанием, причем именно в нас (русских? советских? – И. С.) она вызывает столь болезненный отклик, ведь именно для нас фантасмагорические видения Кафки обернулись каждодневной будничной реальностью…» (5, 267).

Характерный для анекдота стык будничности и фантасмагории, абсурда обнаруживается и в прозе Кафки. Юмор и трагедия растут, оказывается, из одного корня. Через литературные симпатии просвечивают те же полюса довлатовской прозы: чувство юмора и чувство драмы.

Русский ряд на «золотой полке» оказывается, конечно, длиннее.

Уже цитированный фрагмент о Хемингуэе из «Невидимой книги» продолжался так: «Я уже говорил, что познакомился с Бродским, и он, вытеснив Хемингуэя, навсегда стал моим литературным кумиром»[87]. Во втором издании в составе «Ремесла» наряду с пародией на кумира прежнего появилась новая главка «Рыжий», в которой, со ссылкой на Нильса Бора, противопоставлены ясные и глубокие истины: «Ясной истине противостоит ложь. Глубокой истине противостоит другая истина, не менее глубокая…»

На фоне одержимых ясными истинами друзей из второй культуры Рыжий оказывается исключением.

«Бродского волновали глубокие истины. Понятие души в его литературном и жизненном обиходе было решающим, центральным. Будни нашего государства воспринимались им как умирание покинутого душой тела. Или – как апатия сонного мира, где бодрствует только поэзия…

Рядом с Бродским другие молодые нонконформисты казались людьми иной профессии.

Бродский создал неслыханную модель поведения. Он жил не в пролетарском государстве, а в монастыре собственного Духа» (3, 369).

Великодушно и трезво увидеть гения не в себе, а рядом, в товарище и ровеснике, – случай для второй культуры нечастый, почти исключительный. Этой привязанности Довлатов не изменил никогда. Бродский стал для него Поэтом, живым классиком, измерительной линейкой современной литературы.

«Затем выступали писатели как авторитарного, так и демократического направления. В качестве союзника те и другие упоминали Бродского. И я в который раз подумал: „Гений противостоит не толпе. Гений противостоит заурядным художникам. Причем как авторитарного, так и демократического направления“» («Филиал», голос Далматова) (3, 187).

«Все равно он гений» («Записные книжки». – 5, 107).

Еще оттуда же: «О Бродском: „Он не первый. Он, к сожалению, единственный“» (5, 110).

«Литературным антиподом Солженицына можно считать великого русского поэта Иосифа Бродского, моего давнего знакомого и кумира…»; «Пока живет и работает хотя бы один гениальный русский писатель – русская литература продолжает оставаться гениальной»; «Надежду на возрождение русской словесности дает мне то, что в литературе продолжает трудиться один гениальный писатель. Это – Иосиф Бродский» (лекция «Блеск и нищета русской литературы». – 5, 236, 241, 242).

«Он словно диктовал. Для памяти – свою литературную иерархию. Лучший поэт – Иосиф Бродский. Его Сергей боготворил» (воспоминания П. Вайля о последних днях Довлатова) (МД, 460).

На фоне этой миссии Поэта рассказчик «Филиала» и вычерчивает контур своей судьбы: рядового литератора, вернее – журналиста.

Коррективом к романтическому понятию гения оказываются еще два афоризма из записных книжек (один из них будет обработан в «Филиале»): «Гений враждебен не толпе, а посредственности. Гений – это бессмертный вариант простого человека» (5, 76).

Из любимых поэтов к Бродскому обычно добавлялся Мандельштам. Наиболее полный список поэтических предпочтений и увлечений оглашен в одном из писем конца семидесятых (Е. Скульской). «Я поэзией не занимаюсь и люблю целиком только двух поэтов – Бродского и Мандельштама. Еще мне нравятся несколько стихотворений Вийона, Пушкина „Медный всадник“, отдельные строфы Ахматовой, Языкова („Не вы ль услада наших дней…“), Тютчева („Эти бедные селенья…“), Пастернака („Когда случалось петь Дездемоне…“), Вяч. Иванова („Когда ж противники увидят…“). И кажется, все. Все мои любимые стихи я готов воспроизвести за один час…» (МД, 524).

В другом письме начала восьмидесятых (Н. Сагаловскому) стихи адресата сопоставляются с лучшими современниками: «Я говорил и могу повторить, что это замечательные стихи на уровне Давида Самойлова, Олега Чухонцева, Саши Кушнера, Липкина. Я даже не могу написать – и так далее, потому что „далее“, в общем-то, и нет» (МД, 340).

Бунин как-то, смеясь, рассказывал Чехову про критический отзыв на свое раннее произведение. Критик написал, что «этот рассказ „сделал бы честь и более крупному таланту“»[88]. Довлатовский вкус человека, «поэзией не занимающегося», сделал бы честь профессиональному стихотворцу или хорошему критику. В списке поэтов нет ни проходных фигур, ни равнодушной всеядности. Он концептуален. Внимание Довлатова привлекает лирика интеллектуальная, предметная, часто тяготеющая к новеллистически-сюжетному развертыванию.

Из прозаиков Довлатов долго и упорно предъявлял в качестве образца Куприна. В «Невидимой книге» с насмешливой гордостью рассказан анекдот, «как меня приняли за Куприна».

«Выпил я раз лишнего, сел в автобус и отправился по делам. Рядом сидела девушка, и я заговорил с ней, чтобы уберечь себя от сна и отупения. В это время наш автобус миновал ресторан „Приморский“, бывший – „Чванова“.

Я сказал:

– Любимый ресторан Куприна!

Девушка отодвинулась и говорит:

– Оно и видно, молодой человек!..»[89]

В «Ремесле» Довлатов повысил свой хмельной статус, заменив Куприна Достоевским (3, 338). Но в записных книжках так и остался Куприн (5, 24).

Психологические причины такого предпочтения хорошо объяснил Л. Лосев: «Довлатов всегда был слишком профессионален, чтобы гениальничать. Даже когда ему предложили назвать классика, который служит ему ориентиром, он назвал Куприна. Назвать Толстого или Чехова, с его точки зрения, было бы нехорошо, неловко»[90].

Выбор имени-ориентира, кроме того, точен и эстетически. Довлатова объединяет с Куприным вкус к факту, интерес к невыдуманной жизни (хотя у постоянного посетителя «Чванова» линия «Листригонов» и «Гамбринуса» соединялась с выдумками «Олеси»).

Чехов же привлекает внимание автора «Чемодана» не только как соратник по ремеслу, анекдотический рассказчик, солист на ундервуде, но – своей этической уникальностью.

«Сергей Донатович, видите ли, считал, что художник, творя свою вторую художественную реальность, в подсознании освобождает себя от законов первой реальности, которые оказываются для него как бы неписаными, – и тому в подтверждение любил приводить компрометирующие факты из жизни корифеев – служителей муз. Спотыкался, правда, на Антоне Павловиче Чехове» (И. Смирнов-Охтин) (МД, 434).

Отсюда – мечта (неосуществимая?!) в «Соло на ундервуде»: «Можно благоговеть перед умом Толстого. Восхищаться изяществом Пушкина. Ценить нравственные поиски Достоевского. Юмор Гоголя. И так далее.

Однако похожим хочется быть только на Чехова» (5, 46).

Возвращаясь к художественной реальности, Довлатов не только восхищался, ценил и благоговел. Старая классика перед судом рассказчика вдруг обнаруживала репрессивно-пугающие черты.

В одной американской лекции хлестко изображены «четыре гиганта русской прозы». Их творчество совсем по-школьному разрубается на «громадное пластическое дарование» («великий художник») и «неудержимые попытки выразить себя в общественно-политических и духовно-религиозных сферах деятельности» («плохой мыслитель, проповедник»).

Отводя по одному-два абзаца на брата, Довлатов устраивает погром в садах российской словесности.

Толстой, изменив своему замечательному дару, сочиняет скучные басни для народа, почти дегенеративные трактаты об искусстве и умирает на заброшенной (почему заброшенной?) станции, так и не разрешив своих проблем.

Достоевский, сочинив четыре гениальных романа, превращается в публициста-славянофила, а главное – страшного зануду.

Гоголь, писатель с «тотальным чувством юмора» (вот оно, свое!), автор лучшего романа на русском языке, затем углубляется в поиски нравственных идеалов, издает опозорившую его книгу «Выбранные места из переписки с друзьями», в которой оправдывает рабство, и умирает абсолютно сумасшедшим человеком.

Четвертому «гиганту», впрочем, достается не только за идеи, но и за художественность. «Тургенев начал с гениальных „Записок охотника“, затем писал романы „с идеями“ и уже при жизни утратил свою былую славу. Защищая Тургенева, его поклонники любят говорить о выдающихся описаниях природы у Тургенева, мне же эти описания кажутся плоскими и натуралистичными, они, я думаю, могли бы заинтересовать лишь ботаника или краеведа. Герои Тургенева схематичны, а знаменитые тургеневские женщины вызывают любые чувства, кроме желания с ними познакомиться. В наши дни мне трудно представить себе интеллигента, перечитывающего романы Тургенева без какой-либо практической или академической цели вроде написания ученой диссертации на тему „Тургенев и русская общественная мысль 60-х годов девятнадцатого столетия“» (5, 234).

В общем, перефразируя героя лучшего русского романа (Собакевича), – «идеолог на идеологе сидит и идеологом погоняет. Все сумасшедшие».

В этих характеристиках, рассчитанных на американских студентов, виден скорее не строгий филолог, а рассказчик-анекдотист. Кажется, из-за плеча Довлатова выглядывает Хармс с его анекдотами о Пушкине или анонимный подражавший ему сочинитель «Анекдотов о русских писателях», активно циркулировавших в самиздате.

«Тургенев, мало того что от природы был робок, его еще Пушкин с Гоголем совсем затюкали. Проснется ночью и кричит: „Мама!“ Особенно под старость».

«Лев Толстой очень любил детей. За обедом он им все сказки рассказывал да поучения.

Бывало, все уже консоме с пашотом съели, профитроли, устриц, бланманже, пломбир, – а он все первую ложку супа перед бородой держит, рассказывает. Мораль выведет – и хлоп ложкой об стол!»[91]

Любопытно, что такой ход мысли и стиль оказываются заразительными, применяясь уже к самому Довлатову. «Наша литература в основном угрюма, дидактична и для чтения неинтересна. Неинтересно читать формалистическую прозу Пушкина и Толстого, бездуховных, скучноносых Чехова или Тургенева – все учат, как тучи, нависая надо мною своими бородами, бакенбардами и пенсне. Это эпическое отступление я перечеркиваю и читаю Довлатова» (В. Соснора) (МД, 440).

Переходя к стилистике более аналитической, Довлатов и в этой идеологически подозрительной компании находил свое. Юмор у Достоевского: «Например, у Достоевского любил больше всего смешное и виртуозно находил уморительные места в „Братьях Карамазовых“» (4, 462). Афористическую сокрушающую простоту у позднего Толстого: «Сообщаю Вам, что я перечитал два романа Достоевского, а также „Войну и мир“ и 5 рассказов Толстого и отдаю Толстому (впервые) явное предпочтение за полную безыскусность: „Вслед за глупой жизнью придет глупая смерть“» (4, 455).

«Четырем титанам» (все-таки!) в американской лекции, конечно же, был противопоставлен Антон Павлович Чехов (правда, рассказывая о его критиках-недоброжелателях, Довлатов путает Скабичевского с Михайловским). Как первый истинный европеец. Как литератор, «занимавшийся исключительно художественным творчеством и не запятнавший себя (! – И. С.) никакими общественно-политическими выходками и фокусами». Наконец, как идеальное воплощение человеческой и художественной нормы: «…Чехов высказал силу духа, не опустился до общественно-политических телодвижений (!! – И. С.), сохранил в себе художника и обессмертил свое имя. Его творчество исполнено достоинства и покоя, оно НОРМАЛЬНО (выделено Довлатовым. – И. С.) в самом благородном значении этого слова, как может быть нормально явление живой природы» (5, 234–235).

В этом смысле он тоже хотел быть похожим на Чехова, сходным образом формулируя и свою сверхзадачу рассказчика: «Я пытаюсь вызвать у читателя ощущение нормы… Одним из таких серьезнейших ощущений, связанных с нашим временем, стало ощущение надвигающегося абсурда, когда безумие становится более или менее нормальным явлением… Значит, абсурд и безумие становятся чем-то совершенно естественным, а норма, то есть поведение нормальное, естественное, доброжелательное, спокойное, сдержанное, интеллигентное, – становится все более из ряда вон выходящим событием… Вызывать у читателя ощущение, что это нормально, – может быть, вот в этом заключается задача, которую я предварительно перед собой не ставил, но это и есть моя тема, тема, которую не я изобрел, и не я один посвятил ей какие-то силы и время. Если нужны красивые и, в общем, точные и верные слова, то это попытка гармонизации мира»[92].

В советской литературе Довлатов откровенно презирает официоз. «Я их не читаю уже лет двенадцать. Не думаю, что за это время они превратились в Шекспиров» (МД, 521). В кругу же официальной оппозиции, сам– и тамиздата его симпатии распределяются свободно и непредвзято.

Олеша (см. «Записные книжки»), Булгаков (см. посвящение в первой редакции «Невидимой книги»), Зощенко (см. повсюду), мало кому тогда (и сейчас) известный Леонид Добычин («Много лет тому назад, в пасмурный день, мы встретились на Фонтанке, и Довлатов благоговейно вручил мне потертую книжку, сокровище его скромной библиотеки, роман Добычина: „Город Н.“», – вспоминал Л. Лосев).

В свои «старики Державины» он назначил Андрея Платонова, будто бы захотевшего ущипнуть этого трехнедельного мальчишку. «Было ли все так на самом деле? Да разве это важно?! Думаю, что обойдемся без нотариуса. Моя душа требует этой встречи. Не зря же я с детства мечтал о литературе» (3, 356). (Скорее всего – не было. Во всяком случае, вопреки нотариусу, дату своего рождения на этой же странице Довлатов называет неточно.)

В кумирах оказывались и почти ровесники, проскочившие в захлопываемую оттепельную дверь прозаики шестидесятых. «Аксенов и Гладилин были кумирами нашей юности. Их герои были нашими сверстниками. Я сам был немного Виктором Подгурским. 〈…〉 Аксенов и Гладилин были нашими личными писателями. Такое ощущение не повторяется» (5, 221).

«Потом были другие кумиры. Синявский… Наконец, Солженицын… Но это уже касалось взрослых людей. Синявский был недосягаем. Солженицын – тем более» (5, 222).

И конечно же, в ближнем кругу оказывалась «ленинградская школа», старшие товарищи, сверстники и соревнователи: Рид Грачев, Битов, В. Попов, Голявкин, И. Ефимов, Б. Вахтин. «Горожане» и пр.

«В петроградской школе не учили писать плохо (катаевский „мовизм“), учили писать хорошо» (Л. Лосев).

«Шел дождь, и я подумал: вот она, петербургская литературная традиция. Вся эта хваленая „школа“ есть сплошное описание дурной погоды. Весь „матовый блеск ее стиля“ – асфальт после дождя…» – любовно-насмешливый взгляд героя «Заповедника» (2, 247).

Кажется, перечисление любимого, отчеты читателя – постоянное занятие рассказчика Довлатова.

В письме конца семидесятых – длинный список любимых и просто гениальных романов. «„Гетсби“ – один из самых любимых моих романов. Я бы их так расположил: „Деревушка“ Фолкнера, „Преступление и наказание“ (угадайте, кто автор), „Портрет“ Джойса, „Гетсби“, „Путешествие на край ночи“ Селина, „Арап Петра Великого“, „Гулливер“, „Бовари“… а дальше уже идет всякая просто гениальная литература. Пропустил „Милого друга“, „Мастера и Маргариту“ и „Воскресение“. И „Постороннего“ Камю» (МД, 525).

В одном из последних писем на родину – тоже список литературных привязанностей и сердечных влечений, куда попадают и совсем новые имена. «Фазиля Искандера я тоже очень люблю, Битова признаю, даже уважаю, но сердечного влечения нет, из новых москвичей мне нравится Пьецух, конечно – Ерофеев (но ни в коем случае не Виктор, а Венедикт), а из ленинградцев среднего возраста мы все тут любим Попова»[93].

Довлатовская «золотая полка» превращается в плотно набитый книжный шкаф.

Но писатель (рассказчик) – особый читатель. Он не может и не обязан быть объективным (да и кто из нас может?). Как больная кошка или собака, он безошибочно находит в зарослях травку или корешок, который пойдет в дело, пригодится, вылечит, поможет. И в то же время он может запросто отбросить признанное, вроде бы хорошее, но не свое.

«Нелюбимая», «ненужная» довлатовская проза может включать не только русскую классику, но и вполне признанных интеллигентских кумиров из неофициальной оппозиции.

«Когда-то я пытался обосновывать свою неспособность прочесть Трифонова, Борхеса или Пруста, который умирал от скуки, сочиняя свой бесконечный и до странности поверхностный роман, но потом я утомился и стал говорить просто – я не читал»[94].

В одном интервью Довлатов забавно отбивается от собеседника, увидевшего в «Представлении» (лучший фрагмент «Зоны») влияние Шаламова. «Вы говорите, что каждый писатель хочет быть уникальным. Я, конечно, не прочь быть уникальным, но я не отрицаю ни влияния Аксенова на свои писания, ни влияния Бродского, ни влияния Хемингуэя, ни влияния куда менее громких авторов. Есть влияние, скажем, Виктора Голявкина, а вот Шаламова не ощущал. Но это не уменьшает моего почтения к этому замечательному писателю. Вы переводили Шаламова, и вам хочется, чтобы все под влиянием Шаламова были». И убеждает его только последний аргумент Дж. Глэда: «Это не только мое мнение, жена моя тоже так сказала, когда она прочитала вашу книгу». – «Ну, когда сваливают на жену, тогда уже нечего говорить, тогда я согласен»[95].

Критерий отделения «своего» от «чужого» у Довлатова-читателя может показаться вполне самодельным, капризно-неубедительным. «Из всех литературных критериев у меня остался один – прочитываю ли я ту или иную книгу сразу, от начала до конца, без какой-нибудь утилитарной цели. В этом критерии, согласен, есть что-то хамское, но все остальные отпали»[96].

На самом деле, как и в случае с поэзией, все это настоящая, подлинная проза. Довлатов может отрицать что-то общепризнанное (его право), но в отобранном, полюбленном, предпочтенном нет упаковочного материала, сбоев вкуса и чаще всего видна внутренняя логика.

Свобода, лаконизм, событийность, юмор, внешняя простота при внутренней неоднозначности, эстетизм, отсутствие прямой идеологической установки – вот признаки такого типа прозы.

Узнаете? – «Точность и краткость – вот первые достоинства прозы»[97].

Идеальное воплощение перечисленных свойств обнаруживается в самом начале новой русской прозы.

«В основе русской литературы лежит чрезвычайно изысканный, лаконичный и абсолютно совершенный по форме творческий прецедент в виде наследия Александра Сергеевича Пушкина… Пушкин писал изысканно, коротко, это была эстетическая проза… В основу его творчества был положен нобелевский принцип – чисто художественные качества. Пушкин не был ни революционером, ни бюрократом, ни проповедником, ни святошей, он был только писателем и писал коротко, изысканно и блистательно по форме»[98]. Довлатов повторяется не только потому, что это устная речь, интервью, но и потому, что говорит о главном в своей литературе: краткость, изысканность, эстетизм.

«Пушкин существует как икона, но не как учебное пособие, а между тем я совершенно однозначно считаю, что проза Пушкина – лучшая на русском языке, конкретно – „Капитанская дочка“ и в еще большей степени – „Повести Белкина“. И главное тут не простота и ясность Пушкина, а еще нечто большее.

Читая Пушкина, видишь, что проза может обойтись без учености, без философии и религии, даже без явной, подчеркнутой духовности. То есть достаточно как следует рассказать историю, житейский случай, и глубина жизни, ее духовное содержание и все прочее – проявятся сами собой. Чудо „Повестей Белкина“ именно в том для меня, что это всего лишь „случаи из жизни“, рассказанные без затей. Ни одну книгу я не перечитывал столько раз, сколько „Белкина“, может, раз тридцать»[99].

«Как следует рассказать историю» – это и есть задача рассказчика, пусть «самого малого, крошечного, несоизмеримого». Путешествие в «Заповедник» тем самым было не только физическим, но и духовным актом.

Пушкин, Чехов, Мандельштам, Бродский – как все это неоригинально… Но он никому не давал обещания обязательно быть оригинальным. «Моя сознательная жизнь была дорогой к вершинам банальности» (1, 215). И вообще: «Сложное в литературе доступнее простого» (5, 127).

«Повести Белкина», кстати, весьма сложны. Они едва ли не сразу стали чтением для писателей. Баратынский «ржал и бился» (с чего бы это?). Зощенко сочинил «Шестую повесть Белкина». Историки литературы уже полтора века развинчивают вроде бы прозрачные тексты, обнаруживая в них все новые литературные подтексты и рефлексы.

Довлатовские драматические анекдоты, выдающие себя за реальность, почти всегда сориентированы в пространстве литературы.

Самый простой прием – прямая обработка цитат, каламбурные и омонимические сдвиги.

«Рожденный ползать летать… не хочет» (5, 49).

«Театр абсурда. Пьеса: „В ожидании ГБ…“» (5, 53). Тут уже, наверно, нужно пояснять, что беккетовский Годо превращается в аббревиатуру государственной безопасности.

«Диссидентский романс: „В оппозицию девушка провожала бойца…“» (5, 123).

«Романс диетолога:

И всюду сласти роковые,

И от жиров защиты нет…» (5, 128).

Вот как откликнулась драматическая формула пушкинских «Цыган»! Перепечатывая довлатовский текст, я по привычке вставил сначала исконно-пушкинские «страсти».

«Романс охранника:

В бананово-лимонном Сыктывкаре…» (5, 128).

Только в записных книжках таких примеров десятка полтора. Нечто подобное без труда и в изрядном количестве можно найти во всех довлатовских книгах. Причем используется, как правило, то, что на слуху у любого прошедшего школьную программу и читающего русского человека. Один из современных авторов, кажется, определяет такой прием как «интеллектуальный примитив».

Случай посложнее – неявные, скрытые, возможные цитаты, которые принято называть реминисценциями. К примеру, аналог чуть раньше приведенной фразе «Сложное в литературе доступнее простого» находится в знаменитых «Волнах» Пастернака. Лирический герой собирается впасть, «как в ересь, в неслыханную простоту» (знакомый мотив). И дальше про эту простоту сказано:

Она всего нужнее людям,

Но сложное понятней им[100].

Ясно, что речь идет об искусстве, художестве: сложное понятней (доступней) простого, потому что это не та простота, которая «хуже воровства», а простота как преодоленная, укрощенная сложность. Ход мысли совершенно тождествен, но кто рискнет точно утверждать, что, совершая свое банальное открытие, автор «Записных книжек» помнил пастернаковские «Волны».

Но самое интересное, когда прием или образ воспроизводится не цитатно, а структурно. Видимые книги в таких случаях становятся как бы невидимыми. Повествователь через голову читателя простодушного лукаво подмигивает понимающему читателю или своему брату-сочинителю.

Ранняя «сентиментальная повесть» (подзаголовок, возможно отсылающий к Зощенко) «Иная жизнь» – этакий литературный капустник. Герой, филолог Красноперов, едет в Париж писать о «духовной репатриации» Бунина. Во сне он видит ужа (того самого, из горьковской «Песни о Соколе»), который разгуливает по бульвару Капуцинов.

«Нарядные девицы, глядя ему вслед, кричали:

– Рожденный ползать летать не может!

– И не хочет, – реагировал уж» (1, 76).

Так обрабатывается, сценически разыгрывается уже использованная в записных книжках переиначенная цитата.

На той же странице неуемный уж читает маленькую лекцию о «Песне о Соколе» и насвистывает пушкинские стихи на мотив чарльстона. На следующей – намек на «Доктора Живаго». Еще через три – пародийный «окулистический» разбор «Красной шапочки» в структуралистском духе.

Конец девятнадцатой главки «Большие люди» выглядит на этом фоне вполне невинно. «Красноперов положил салфетку и вышел. Она разворачивалась, шурша и вздрагивая» (1, 89).

На самом деле здесь, кажется, начинается более изощренная игра. В мемуарах Д. Григоровича есть эпизод, связанный с работой над очерком «Петербургские шарманщики», текст которого прочитал Достоевский. «„Не то, не то, – раздраженно заговорил вдруг Достоевский, – совсем не то! У тебя выходит слишком сухо: пятак упал к ногам… Надо было сказать: пятак упал на мостовую, звеня и подпрыгивая…“ Замечание это, – помню очень хорошо, – было для меня целым откровением. Да, действительно: звеня и подпрыгивая – выходит гораздо живописнее, дорисовывает движение. Художественное чувство было в моей натуре; выражение: пятак упал не просто, а звеня и подпрыгивая, – этих двух слов было для меня довольно, чтобы понять разницу между сухим выражением и живым, художественно-литературным приемом»[101].

Сама структура и ритмика поставленной в конец главы фразы заставляет вспомнить этот пример пластического мастерства. Пятак упал, звеня и подпрыгивая. Салфетка разворачивалась, шурша и вздрагивая. Довлатов пробует прием, испытывает его на живописность и, кажется, потом нечасто к нему возвращается.

Но литературная метка, след от чтения сохраняется и остается.

В позднем, одном из последних, рассказе «Мы и гинеколог Буданицкий» страдающая от невнимания мужа дама кокетничает с писателем Григорием Борисовичем, глядя в американское небо:

«– Дивно, что вы пришли, – сказала Фаина, – взгляните на это облако. Что оно вам напоминает?

– Вас, – ответил писатель.

– Что вы? Я куда полнее. Хотя кушаю в принципе мало… Оно напоминает сон.

– Действительно» (4, 290).

Писатель Тригорин (см. чеховскую «Чайку») ответил бы: «Плыло облако, похожее на рояль».

Рассказчик Довлатов явно об этом помнит, будто бы мимоходом проговариваясь на следующей странице: «Над озером, естественно, кружились чайки» (4, 292).

Озеро и чайки – оттуда же, из чеховской грустной комедии жизни. Страсти тут кипят совсем другие, хотя писатель такой же усталый, замученный, осознающий, что он не Хемингуэй и даже не Аксаков (правда, уже в другом рассказе из того же цикла).

Литературный комментарий к довлатовским текстам, подобно именному указателю, мог бы составить целую книжку.

Уроки чтения постоянно переплетаются со школой письма.

Зона: Два ада и чужие голоса

Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя…

Поэта долг – пытаться единить

края разрыва меж душой и телом.

Талант – игла. И только голос – нить.

И только смерть всему шитью пределом.

«Зона» оказалась самой «невидимой» книгой Довлатова. Ее, как принято говорить, творческая история растянулась почти на двадцать лет.

«Он исчез с улицы, потому что загремел в армию, – вспоминал И. Бродский. – Вернулся он оттуда, как Толстой из Крыма, со свитком рассказов и некоторой ошеломленностью во взгляде» (МД, 393).

«…Осенью 64-го года я появился в Ленинграде. В тощем рюкзаке лежала „Зона“. Перспективы были самые неясные. Начинался важнейший этап моей жизни…» – сделана лаконичная зарубка в «Невидимой книге» (3, 361). В первом варианте (1977), впрочем, начало важнейшего этапа датировалось «осенью 65-го года»[102].

С этой рукописью Довлатов и стал известен в ленинградской второй культуре. Судьба четырех машинописных экземпляров (точно по Галичу: «„Эрика“ берет четыре копии») рассказана в той же «Невидимой книге». «Два экземпляра „Зоны“ у меня сохранились. Еще один благополучно переправлен в Нью-Йорк. И последний, четвертый, находится в эстонском КГБ» (3, 360).

Но даже после эмиграции понадобилось целых четыре года, чтобы рукопись наконец стала книгой. Если считать от названной Довлатовым первоначальной даты – «Наиболее драматические ситуации отражены в моей рукописи „Зона“ (1966 год)»[103], которая в «Ремесле» исчезла (ср. 3, 360), то путь к «эрмитажному» изданию (1982) занял шестнадцать лет.

Однако и это еще не все. Ставший кульминацией «Зоны» рассказ о лагерном спектакле под названием «Представление» был опубликован в журналах «Континент» (1984. № 39) и «Семь дней» (1984. № 33) и лишь в московском издании (1991, изд-во «ПИК») занял свое нынешнее место. При этом осталось незамеченным и неразрешенным маленькое противоречие. «Вернемся к нашей рукописи. Осталось четыре разрозненных куска», – сообщает автор издателю 24 мая 1982 года (1, 272). На самом же деле глав-кусков за этим следует пять.

Так что «Зона» окончательно сложилась уже после смерти автора. Книга-росток превратилась в книгу-итог.

Каким был тот первый вариант из тощего рюкзака, может, выяснится когда-нибудь. Но археологические слои авторской работы по некоторым деталям и датам опознаются и в окончательном тексте.

«„Деньги иметь не положено“, – сказал Мищук. „Ясно, – сказал Маркони, – значит, вы уже построили коммунизм“» (1, 196).

«Поживей, уркаганы, – крикнул он, заслонив ладонью глаза, – отстающих в коммунизм не берем! Так и будут доходить при нынешнем строе…» (1, 229).

«„Вот наступит коммунизм, – злобно произнес Ероха, – и останешься ты без денег, хуже грязи. При коммунизме деньги-то отменят…“ – „Навряд ли, – сказал Замараев, – без денег все растащат. Так что не отменят. А будут деньги – мне и коммунизм не страшен“» (1, 247).

«„Скоро ли коммунизм наступит?“ – поинтересовался Фидель. – „Если верить газетам, то завтра. А что?“ – „А то, что у меня потребности накопились“» (1, 332).

Газетная кампания и бытовые шутки на эту тему были актуальны в самом начале шестидесятых, после принятия на «историческом» Двадцать втором партийном съезде очередной программы с планом построения коммунизма в 1980 году. (Потом шутили так: вместо коммунизма в Москве прошла Олимпиада.)

И припоминать старые, дохрущевские иены («По иску – сорок тыщ. На старые, конечно…» – 1, 247) можно было лишь в те же времена: новые деньги во времени почти совпали с новой программой.

Смерть знаменитого летчика, дважды героя Союза Покрышева, которому собирается упасть в ноги проштрафившийся Мищук (1, 196), последовала в 1967 году. Значит, рассказ о прибытии в зону его друга Димы Маркони относится уже к 65–66-му году, согласно информации в эпилоге: «Мищука освободили через три года по звонку. Покрышев к этому времени уже умер. О его смерти писали газеты».

Но и этот рассказ мог лежать в легендарном рюкзаке.

Маленькая трилогия о любви капитана Егорова там оказаться вряд ли могла. «Двадцать восьмое февраля. Четверг. Пятьсот шестьдесят лет назад родился Абдуррахман Джами. Имя этого выдающегося деятеля персидской культуры…» – внимательно, медленно и тоскливо читает героиня листок отрывного календаря. Если верить календарю (хотя известный классический герой считал: все врут календари), этот персидский и таджикский поэт родился в 1414 году (правда, не в феврале, а в ноябре). Значит, пятьсот шестьдесят лет ему исполнилось в 1974-м. И действительно, 28 февраля тогда падало аккурат на четверг. Так что рассказы о капитане Егорове и его Кате писались или дорабатывались уже в середине семидесятых. Вряд ли в шестидесятые автор стал бы переносить их действие в будущее.

А действие «Представления» совершенно точно происходит в 1977-м: революционная пьеса «Кремлевские звезды» играется в день шестидесятилетия Октября.

Так что, поверь авторскому предуведомлению («Имена, события, даты – все здесь подлинное». – 1, 180), придется считать, что Борис Алиханов вместе со своими персонажами тянет свой срок лет пятнадцать. Но верить – не надо. В окончательной редакции «Зоны» уже в полной мере присутствует привычная, фирменная довлатовская игра в «было – не было».

«Записки надзирателя» написаны в два слоя и даже напечатаны по-разному (недаром в одном из писем автор просит прислать образцы шрифтов). Алихановские истории, набранные прямым шрифтом, прослоены довлатовскими комментариями-курсивами. Но «поэзия» и «правда» не так легко распределяются по полюсам.

Издатель Игорь Маркович, в конце просто «дорогой Игорь» («Ваше отчество растряслось на ухабах совместного путешествия». – 1, 348), несомненно, реален. Знакомый еще по литературной группе «Горожане» (см. «Невидимую книгу»), автор упоминаемой в «Зоне» «Метаполитики» Игорь Ефимов действительно был первым издателем довлатовской книги. Но в существовании самих писем с 4 февраля по 21 июля 1982 года позволено усомниться. Это известный литературный прием (роман или рассказ в письмах), удобная форма для осмысления, для прямого слова о зоне и «Зоне» уже из другого пространства и времени. (Публикация переписки С. Довлатова с И. Ефимовым подтвердила литературность цитируемых в «Зоне» текстов.)

Сама история книги в этих письмах тоже мистифицирована. Таллинский гэбэшный экземпляр здесь не упоминается. «Отважная француженка», о которой Довлатов с благодарностью вспоминал на литературной конференции в Лос-Анджелесе, описанной в «Филиале» (И. Смирнов-Охтин, участвовавший в переправке рукописей, называет ее имя: «Почтальоном же была гражданка Франции, ныне покойная Катрин Яконовская – уроженка Ленинграда, славная русская женщина Катя». – МД, 437), превращается в «Зоне» в нескольких «отважных француженок», которым «удалось провезти мои сочинения через таможенные кордоны», спрятав рукописи неизвестно где (довлатовские друзья-приятели не отказали себе в удовольствии раблезиански-непристойно расшифровать этот намек). И вот теперь «в течение нескольких лет я получаю крошечные бандероли из Франции» (1, 182). Как будто за француженками следит их французское ГБ или им не хватает франков, чтобы отправить все сразу!

Любопытно, что один из первых – анонимный – рецензентов «Зоны» в «Континенте» проглотил наживку: «Книга Сергея Довлатова – публикация первой из его работ, рукописи почти двадцатилетней давности, которую автор не смог вывезти из страны и получал затем разрозненными кусками; многие из них так до него и не дошли»[104].

На самом деле литературной игры во всех довлатовских объяснениях больше, чем эмигрантской осторожности и предусмотрительности (хотя не забудем, что на дворе начало восьмидесятых и Довлатова могли читать и делать выводы не только читатели и критики, но и рецензенты в погонах). Благодаря приему утраченной и возвращенной рукописи (булгаковское «рукописи не горят» стало известно как раз в середине шестидесятых) автор развязывает себе руки. «Это – своего рода дневник, хаотические записки, комплект неорганизованных материалов» (1, 182).

Но действительно, «в этом беспорядке прослеживается общий художественный сюжет. Там действует один лирический герой. Соблюдено некоторое единство места и времени». В результате получается не «киномонтаж в традициях господина Дос-Пасоса» («В одной старой рецензии меня назвали его эпигоном…» – жалуется Довлатов. – 1, 259), но – книга, роман в рассказах в манере любимых господ Хемингуэя (сборник «В наше время», кстати, тоже написан двумя шрифтами) или Шервуда Андерсона («Уайнсбург, Огайо»).

«Может быть, нам удастся соорудить из всего этого законченное целое», – убеждает Довлатов-повествователь издателя. И сразу же добавляет: «Кое-что я попытаюсь восполнить своими безответственными рассуждениями» (1, 183).

Рассуждения-перебивки, помимо их функционально-игрового характера, понадобились, вероятно, еще по двум причинам. По неистребимой привычке многих сочинителей переубедить читателей и критиков, договорить, пояснить, что же они хотели сказать художественным текстом. В довлатовской ситуации этот общий писательский импульс дополнялся более частным.

«Зона» опоздала. Книга о лагерях эпохи раннего реабилитанса, современница робких мемуаров о «нарушениях социалистической законности эпохи культа личности» и «Одного дня Ивана Денисовича», публиковалась уже после «Архипелага ГУЛАГ» и «Колымских рассказов» Шаламова. Что как минимум требовало дополнительного самоопределения, доказательств своего особого пути и взгляда.

С этого и начинает «курсивный» автор «Зоны», выступая в роли критика собственной книги. «Лагерная тема исчерпана. Бесконечные тюремные мемуары надоели читателю. После Солженицына тема должна быть закрыта…» – воспроизводит он стандартные мотивы издательских отказов. И продолжает: «Эти соображения не выдерживают критики. Разумеется, я не Солженицын. Разве это лишает меня права на существование?» (1, 181).

Место «Зоны» на литературной карте было обозначено уже в «Невидимой книге» (в первой редакции она, в духе времени, называлась не только «мемуарами надзирателя конвойной охраны, циклом тюремных рассказов», но и «подборкой»[105]. Через пять лет оно конкретизируется, оснащается именами-флажками, в том числе неизвестными Довлатову в шестидесятые годы.

В разработке темы «полицейские и воры», рассуждает автор, возможны два пути.

«„Каторжная“ литература существует несколько веков. Даже в молодой российской словесности эта тема представлена грандиозными образцами. Начиная с „Мертвого дома“ и кончая „ГУЛАГом“. Плюс – Чехов, Шаламов, Синявский». (Можно было бы добавить: плюс Дорошевич, Якубович, Морозов, Фигнер и т. д. и т. п. – И. С.) По этой «шкале идейных представлений» узник изображался как фигура страдающая и трагическая, заслуживающая жалости и восхищения, а охранник – как жестокий злодей, нравственный монстр.

«Наряду с „каторжной“ имеется „полицейская“ литература. Которая тоже богата значительными фигурами. От Честертона до Агаты Кристи». (Заметим, что «полицейский» у Честертона – это священник, отец Браун. – И. С.) Она меняла «нравственный прейскурант»: сыщик, моралист, воплощение торжества закона и справедливости борется здесь с преступником – чудовищем и исчадием ада.

Оказавшись в зоне, признается Довлатов, он скорее был готов увидеть карателя и душегуба в себе. Такова гуманная шкала, более характерная для русской литературы и более убедительная (заметим: литературная убедительность приравнивается к правде!). Через неделю службы от этих надежд и иллюзий не осталось и следа. Фальшивыми оказались (показались?) обе нравственные шкалы. Обнаружился третий путь, пожалуй, этически более безнадежный, чем два других.

«Я обнаружил поразительное сходство между лагерем и волей. Между заключенными и надзирателями. Между домушниками-рецидивистами и контролерами производственной зоны. Между зэками-нарядчиками и чинами лагерной администрации.

По обе стороны запретки расстилался единый и бездушный мир. 〈…〉

Мы были очень похожи и даже – взаимозаменяемы. Почти любой заключенный годился на роль охранника. Почти любой надзиратель заслуживал тюрьмы.

Повторяю – это главное в лагерной жизни. Остальное – менее существенно» (1, 222).

«Безответственные рассуждения» множатся, длятся – и в них обнаруживаются живые противоречия, оговорки, корректирующие выведенную формулу о «едином и бездушном мире».

Вдруг оказывается, что «есть красота и в лагерной жизни. И черной краской здесь не обойтись» (1, 263).

Например, язык, не просто «приблатненный» (1, 222), но в своем роде совершенно органичный, затейливый, картинно-живописный, близкий к «звукописи ремизовской школы» (1, 264). «Не уверен, что Довлатов здесь прав. Мой собственный опыт этого не подтверждает», – возражал автору «Зоны» один из первых рецензентов И. Серман, побывавший по другую сторону запретки[106].

Например, отношение к вольным женщинам, вольняшкам, которые становятся предметом бескорыстной, идеальной любви. «Женщина, как таковая, является чудом» (1, 271). В письме от 30 мая (1, 286–287) рассказана история романтически-бесплотной любви учительницы с металлическими зубами и бельмом на глазу и «беспредельщика» Макеева, «истаскавшегося по этапам шестидесятилетнего мужчины». Это чистые Петрарка и мадонна Лаура!

Например, письма из дома, которые всегда воспринимаются как «лагерная святыня» (1, 270).

Чем же порожден этот противоречивый, как выясняется, мир Зоны?

Довлатов-комментатор, литератор образца восемьдесят второго года дает два несовпадающих ответа.

Первый, так сказать, исторический, социологический, по известной формуле: «Бытие (битие?) определяет сознание».

«Лагерь представляет собой довольно точную модель государства. Причем именно Советского государства. В лагере имеется диктатура пролетариата (то есть – режим), народ (заключенные), милиция (охрана). Там есть партийный аппарат, культура, индустрия. Есть все, чему положено быть в государстве» (1, 217).

«Советская тюрьма – одна из бесчисленных разновидностей тирании. Одна из форм тотального всеобщего насилия» (1, 263).

«Лагерь – учреждение советское – по духу. По внутренней сути. Рядовой уголовник, как правило, вполне лояльный советский гражданин» (1, 290).

Второй ответ скорее метафизический, философский, варьирующий идеи, конечно же, читанных экзистенциалистов («Ад – это другие»).

«По Солженицыну, лагерь – это ад. Я же думаю, что ад – это мы сами…» (1, 181).

В новеллистическом слое «Зоны» эту формулу разыгрывают герои. «Слушай, парень! Я тебе по-дружески скажу, ВОХРА – это ад!» – предостерегает Алиханова комиссар военкомата.

«Тогда я ответил, что ад – это мы сами. Просто этого не замечаем. „А по-моему, – сказал комиссар, – ты чересчур умничаешь“» (1, 296).

Будущего охранника Алиханова считают умником. Рассказчик Довлатов подшучивает над собой, припоминая реплику издателя «Сережу мысли не интересуют» и язвительное определение приятелей-критиков «Трубадур отточенной банальности».

Покорно неся бремя своей репутации («Я понимаю, что все мои рассуждения достаточно тривиальны… Я не обижаюсь. Ведь прописные истины сейчас необычайно дефицитны». – 1, 215), Довлатов на самом деле наталкивается на дилемму, над которой билась философия и литература нескольких столетий. На жаргоне русского XIX века она называлась проблемой «человека и среды».

«Человек по природе добр», – столетие убеждали мир наследники философов-просветителей.

«Мы приблизительно знаем, отчего происходят телесные недуги; а нравственные болезни происходят от дурного воспитания, от всяких пустяков, которыми сызмала набивают людские головы, от безобразного состояния общества, – лениво ставит общеизвестный диагноз тургеневский лекарь Базаров. – Исправьте общество, и болезней не будет… По крайней мере, при правильном устройстве общества совершенно будет равно, глуп ли человек или умен, зол или добр»[107].

«Ясно и понятно до очевидности, – с запальчивой уверенностью оспаривает эту как бы аксиому Достоевский, – что зло таится в человечестве глубже, чем предполагают лекаря-социалисты, что ни в каком устройстве общества не избегнете зла, что душа человеческая останется та же, что ненормальность и грех исходят из нее самой…»[108] В человеке неистребим – порою даже саморазрушительный – инстинкт свободы, «это тоскливое, судорожное проявление личности, инстинктивная тоска по самом себе, желание заявить себя, свою приниженную личность, вдруг появляющееся и доходящее до злобы, до бешенства, до омрачения рассудка, до припадка, до судорог»[109].

Поэтому попытки абсолютно правильного устройства общества здесь, на земле, так же безнадежны, как малодушны жалобы на то, что «среда заела». Все упирается в человеческую личность.

В веке двадцатом, когда аморфная и в чем-то милая «среда» превратилась в могучую тоталитарную систему, государственную машину по «воспитанию» массы, в эпоху «конца романа» и людей, выброшенных из своих биографий, как шары из бильярдных луз (Мандельштам), – проблема приобрела новую остроту и злободневность.

«Если бы чеховским интеллигентам, все гадавшим, что будет через двадцать – тридцать – сорок лет на Руси, ответили бы, что через сорок лет на Руси будет пыточное следствие… (дальше перечисляются разнообразные страшные виды пыток. – И. С.) ни одна чеховская пьеса не дошла бы до конца, все герои пошли бы в сумасшедший дом», – ответил прекраснодушному XIX веку Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ»[110].

И еще жестче рассуждал В. Шаламов: «Русские писатели-гуманисты второй половины XIX века (из этого ряда Шаламов исключал только Достоевского. – И. С.) несут на душе великий грех человеческой крови, пролитой под их знаменем в XX веке»[111].

Авторы «Архипелага ГУЛАГ» и «Колымских рассказов», беспощадные по отношению к старой гуманистической традиции, писавшие, в общем, об одном и том же, в представлении о природе и возможностях человека оказываются на разных полюсах.

Солженицын абсолютно уверен, что человек, сохранивший в душе Бога, вынесет любые муки, преодолеет, победит… Человека можно убить, но нельзя сломать – вот стержень, на котором держится здание «Архипелага…», книги, как ни странно, жизнеутверждающей. Репортаж из ада, опыт его «художественного исследования» предпринимает человек, благополучно вернувшийся оттуда. «Благословляю тебя, тюрьма!»

«Автор „КР“ („Колымских рассказов“. – И. С.) считает лагерь отрицательным опытом для человека – с первого до последнего часа, – словно возражает узнику Марфинской шарашки колымский каторжник. – Ни один человек не становится ни лучше, ни сильнее после лагеря. Лагерь – отрицательный опыт, отрицательная школа, растление для всех – для начальников и заключенных, конвоиров и зрителей, прохожих и читателей беллетристики»[112].

Если человек все-таки что-то сохранил в себе, значит его просто мало били. Просветительское «среда заела» трансформируется у Шаламова в абсолютную, рабскую зависимость человека от тоталитарного целого. Потому шаламовские рассказы – это «записки с того света» человека, который так и не вырвался, не вернулся из ада.

Довлатов – комментатор «Зоны» тоже включается в этот спор. Но с особой позицией. «Человек неузнаваемо меняется под воздействием обстоятельств. И в лагере – особенно» (1, 216) – выглядит вполне по-шаламовски. Как и мысль о произвольности добра и зла, о «пространственно-временной ситуации, располагающей ко злу». «Поэтому меня смешит любая категорическая нравственная установка. Человек добр!.. Человек подл!.. Человек человеку – друг, товарищ и брат… Человек человеку – волк… И так далее. Человек человеку… как бы это получше выразиться – табула раса. Иначе говоря – все, что угодно. В зависимости от стечения обстоятельств» (1, 251).

Однако не случайно в интервью Довлатов отрицал влияние Шаламова на свои писания. Формула «среда заела» иронически обыгрывается в одном из сюжетов новеллистического слоя «Зоны». «Милые, в общем-то, люди, – думал я, – хоть и бандиты, разумеется. Но ведь жизнь искалечила, среда заела…» (1, 298). Но думает про это Алиханов, угощаясь мясом убитой арестантами по злой собственной воле любимой собаки одинокого старика-капитана. Среда тут, кажется, совсем ни при чем.

В ключевых местах комментария к «Зоне» возникают иные акценты. Довлатов делает шаг в сторону Солженицына.

«Я был ошеломлен глубиной и разнообразием жизни. Я увидел, как низко может пасть человек. И как высоко он способен парить. 〈…〉

Мир был ужасен. Но жизнь продолжалась. Более того, здесь сохранялись обычные жизненные пропорции. Соотношение добра и зла, горя и радости – оставалось неизменным» (1, 190–191).

Мысль описала круг: по обе стороны запретки – единый, но уже не бездушный, а разноликий, многокрасочный, многоплановый мир. Перефразируя Платонова – ужасный и яростный мир.

Остается только «снять» тему, развести материал и художественную задачу, обозначить сверхзадачу книги. «В этой жизни было что угодно», самое странное, самое невообразимое на обоих нравственных полюсах: насилование овец и коз, убийство за пачку чая, оргии лесбиянок, свадьба лагерных педерастов – но была и вполне романтическая любовь, и спасенный от смерти щегол, и плач уголовников на похоронах майского жука.

Такие крайности остаются неразвернутыми курсивными анекдотами. Прямого шрифта удостаивается иное. «Я решил пренебречь самыми дикими, кровавыми и чудовищными эпизодами лагерной жизни. Мне кажется, они выглядели бы спекулятивно. Эффект заключался бы не в художественной ткани, а в самом материале.

Я пишу – не физиологические очерки. Я вообще пишу не о тюрьме и зэках. Мне бы хотелось написать о жизни и людях. И не в кунсткамеру я приглашаю своих читателей…

Еще раз говорю, меня интересует жизнь, а не тюрьма. И – люди, а не монстры» (1, 329).

«Художественная ткань» – не банальная филологическая метафора и не довлатовская оговорка. Как уже говорилось, единицей его художественного мышления была книга. И «Зона» в конце концов сложилась как цельная книга, прочная многоцветная ткань, далеко не все нити которой пригодились автору впоследствии.

В «Зоне» четырнадцать рассказов (текстов, фрагментов – предпочитает говорить автор) и десятка два персонажей. Охранник Пахапиль (в первой редакции «Невидимой книги» Довлатов заботливо пояснял, что герой рассказа «Иностранец» – «отрицательный» и что, сочиняя его, автор «как бы иронизировал над эстонским шовинизмом»[113]. Потом эти строчки были вычеркнуты). Бывший летчик Мищук. Потомственный вор, бунтарь и отказник Купцов. Капитан Егоров со своей молодой женой. Одинокий капитан Токарь. Ефрейтор Петров (Фидель). Актеры из «Представления». Наконец, Борис Алиханов, alter ego автора.

Кто-то появляется лишь в одном сюжете, кто-то, отработав свою партию, оказавшись в фокусе повествования, потом становится персонажем фона. Почти все герои даны, в общем, в профиль, без подробной психологической разработки. Они не движутся, не меняются, а пребывают, томятся в мире «зоны». Как персонажи анекдота, они плоские, но необычайно достоверные, живые.

Принципиальная фрагментарность повествования («Пытаюсь составить из отдельных кусочков единое целое». – 1, 182; «Куски из середины пропали». – 1, 266) и однородность подачи материала приводят к сходному эффекту. Мы словно заглядываем через очередное окошко сюжета в свободно текущую (это в зоне-то!) и не знающую о нашем присутствии жизнь. Рассказ кончается, а эти люди (те, кто не умер или погиб) продолжают тянуть свой срок или лямку, пьют, тоскуют, играют в карты или на сцене, насилуют пьяных проституток или влюбляются в недоступных красавиц с обложки. Жизнь переплескивается через ограниченные рамки повествования.

На этот эффект работает и эпиграф, и авторские письма-комментарии, в которых при разветвленной формально-эстетической арматуре («художественная ткань», «метаморфозы творческого процесса», «звукопись», «завязка», «кульминация», «финал») Довлатов ни разу не усомнился в реальном существовании своих рецидивиста Шушани или зэка Хамраева. О них говорится в той же документальной манере, что и о Варламе Тихоновиче Шаламове или Гене Айги.

Эффект «художественной ткани» в том, что она ловит, пеленает, обволакивает реальность. Но не стоит забывать, что эта реальность – художественная, что эффект узнавания требует немалых писательских усилий.

В «Зоне» найден, схвачен, услышан прозаический ритм, который может показаться несколько однообразным, но которому Довлатов уже не изменит. Микроабзацы, короткие предложения (подлежащее, сказуемое, дополнение, изредка – придаточное), практически всегда прямо или косвенно обозначенная точка зрения, ссылка на субъективное восприятие.

«Когда-то Мищук работал в аэросъемочной бригаде. Он был хорошим пилотом. Как-то раз он даже ухитрился посадить машину в сугроб. При том что у него завис клапан в цилиндре и фактически горел левый двигатель» (1, 193).

«Выступающие из мрака жилые корпуса окружены трехметровым забором. Вдоль следового коридора разбросаны ловушки из тончайшей железной проволоки. Чуть дальше установлены сигнальные приборы типа „Янтарь“.

По углам возвышаются четыре караульные будки. Они формируют воображаемый замкнутый прямоугольник» (1, 287).

На кого это похоже? Критики скажут (уже говорили): на Хемингуэя. «У Хемингуэя, как говорится, учились писать. Отчетливые следы этой учебы есть и у Довлатова. Иногда на грани, а то и за этой гранью… Как мне кажется, более всего привлекало Довлатова у Хемингуэя нечастое в литературе сочетание жесткого синкопического стиля с неожиданным, робким, каким-то совершенно недемонстративным лиризмом» (Н. Анастасьев)[114].

Действительно, вот «курсивный» описательный фрагмент из сборника «В наше время» (глава вторая): «За топкой низиной виднелись сквозь дождь минареты Адрианополя. Дорога на Карагач была на тридцать миль забита повозками. Волы и буйволы тащили их по непролазной грязи. Ни конца, ни начала. Одни повозки, груженные всяким скарбом. Старики и женщины, промокшие до костей, шли вдоль дороги, подгоняя скотину… Во время эвакуации не переставая лил дождь»[115].

Интонационное, ритмическое сходство между этими прозами очевидно.

Но фокус в том, что прозаический ритм, как и стихотворные метры, в отличие от сюжета, трудно перевести из языка в язык. Скорее, ему можно отыскать отечественные аналоги.

Стиль «русского Хемингуэя» (а другого Довлатов не читал) был создан переводчиками тридцатых годов, кажется, не без влияния русской же традиции. Всякий, внимательно читавший русскую классику, вспомнит этот ритмический рисунок, этот, как говорил Бунин, звук. Голая, бедная, синтаксически простая фраза (проза – и есть прямая речь) с редкими фонариками эпитетов или метафор – и постоянно прорастающий сквозь нее лиризм, за счет, обычно трехчленных, повторов, анафор и инверсий, временами превращающих текст в настоящие стихи, только записанные в строчку.

«Я поехал по широкой долине, окруженной горами. Вскоре увидел я Карс, белеющийся на одной из них. Турок мой указывал мне на него, повторяя: Карс, Карс! – и пускал вскачь свою лошадь; участь моя должна была решиться в Карсе. Здесь должен я был узнать, где находится наш лагерь и будет ли еще мне возможность догнать армию. Между тем небо покрылось тучами и дождь пошел опять; но я об нем уж не заботился»[116]. Даже по фактуре (война, дождь) этот отрывок из пушкинского «Путешествия в Арзрум» (конечно, подобранный специально) напоминает хемингуэевскую интонацию.

Непосредственно или через «папу Хэма» Довлатов подхватывает этот четкий простодушный ритм рассказываемой истории, противопоставленный сложной аналитической манере Толстого (и по-иному Достоевского), несколько форсированной поэтичности Тургенева, затейливой узорчатости лесковского сказа. Вовсе не обязательно для этого каждый день читать «Повести Белкина» и клясться в верности традициям. Найденный Пушкиным, этот «звук» резонировал в пространстве нашей литературы, откликаясь то у Чехова, то у Л. Добычина, то где-то еще.

«Германн был сын обрусевшего немца, оставившего ему маленький капитал. Будучи твердо убежден в необходимости упрочить свою независимость, Германн не касался процентов, жил одним жалованием, не позволял себе ни малейшей прихоти» («Пиковая дама»)[117].

Поставьте точку после слова «жалованием» – и ритм станет другим. Фрагмент организуется трехчленным повторением сказуемых: не касался – жил – не позволял. А начало описания главного героя повести – «Германн был/сын обру/севшего/ немца» – и вовсе чистый четырехстопный дактиль. Растворенный в прозаической речи, такой одиночный стих, конечно, чаще всего не осознается, но эмоционально ощущается.

Взглянем теперь на начало первого же рассказа «Зоны» (это тот самый, упомянутый раньше, «Иностранец»):

Старый Калью Пахапиль

ненавидел оккупантов,

А любил он, когда пели хором,

горькая брага нравилась ему

да маленькие толстые ребятишки (1, 183).

Первое предложение, оказывается, можно прочитать как два стиха четырехстопного хорея. Дальше – строка трехстопного анапеста и снова трехчленное развертывание фразы, несколько инверсий, чередование мужских и женских окончаний синтагм. Выделение таких обломков стиха в прозе имеет, конечно, несколько условный, игровой характер. Но оно подтверждает главное: проза не просто информирует, но – звучит.

Любопытно, что первая же фраза, с которой, по Довлатову, начинается писательство Алиханова, прорезается его голос, – это тоже стихотворная строчка, четырехстопный дактиль:

Летом так/ просто ка/заться влю/бленным.

Надзиратель несколько раз бормочет ее, как повторяют стихи.

Потом одним движением карандаша он изменяет картину мира, но – в рамках того же стихотворного размера:

Летом непросто казаться влюбленным (1, 213).

Интонация, «легкое дыхание» ритма преодолевает «житейскую муть», – написал когда-то о бунинской новелле психолог Выготский.

Интонация, найденная, пойманная уже в первой книге, растворяет страх и ужас зоны в чувство просветленно-ностальгическое, в лирический вздох.

«Прошло двадцать лет. Капитан Токарь жив. Я тоже. А где этот мир, полный ненависти и страха? Он-то куда подевался? И в чем причина моей тоски и стыда?..» (1, 300).

«Тут я случайно коснулся ее руки. Мне показалось, что остановилось сердце. Я с ужасом подумал, что отвык… Просто забыл о вещах, ради которых стоит жить… А если это так, сколько же всего успело промчаться мимо? Как много я потерял? Чего лишился в эти дни, полные ненависти и страха?!.» (1, 345).

Ритм словесный, микроритм плавно перетекает в макроритм разнообразных кусков-фрагментов. Динамичные, жесткие новеллы (вор-отказник, как Муций Сцевола, жертвует рукой, чтобы спасти репутацию; зэки убивают любимую собаку одинокого капитана, делают из нее котлеты и кормят ничего не подозревающего надзирателя – сюжет, восходящий едва ли не к «Декамерону» Боккаччо) сменяются рассказами, в которых «ничего не происходит» (сидят и беседуют двое заключенных у костра; томится от скуки, одиночества и безнадежности офицерская жена; гибнет от несчастного случая еще один зэк).

В «Зоне» много персонажей, но, кажется, нет ни одного развернутого портрета. Он заменяется знаком, иероглифом. «Ранним утром прибыл в часть невзрачный офицер. Судя по очкам – идеологический работник» (1, 185). «Отворилась дверца кабины, и по трапу спустился Маркони. Это был пилот Дима Маркони – самонадеянный крепыш, философ, умница, темных кровей человек» (1, 195). «Он был небольшого роста, плотный. Под шапкой ощущалась лысина. Засаленная ватная телогрейка блестела на солнце» (1, 306). Однако герои узнаваемы, рельефны за счет плотно прилегающей к каждому фабулы.

Зона в целом тоже совершенно не описывается, карту ее составить невозможно. Но «точечные пейзажи», разбросанные по тексту повторяющиеся детали (вылинявший флаг, вой караульных собак, звон штыря в засове у входа в караульный коридор, пункт инструкции «Стреляйте в направлении меня») метонимически рисуют необходимый фон, создают эмоциональную атмосферу.

Можно вообще сказать, что не фабула, история, а, как в лирике, ощущение, атмосфера, чувство, эмоция оказываются сверхзадачей рассказов «Зоны». Хотевший написать о жизни и людях, автор, как в джазовой композиции, меланхолично перебирает клавиши: страх, тоска, надежда, беспредметное томление души, ненависть, непонимание, плотское вожделение, романтическая влюбленность…

Чего здесь почти нет, так это смеха. (Явно выделяется лишь позднее написанное «Представление».) Талант юмориста в первой книге оказывается невостребованным или просто еще не осознанным, не открытым.

Зато в полной мере проявляется стилистический слух, талант имитатора. Тематический материал «Зоны» часто пропущен через литературные фильтры. В довлатовских сюжетах, на фоне общей «пушкинско-хемингуэевской» интонации, опознаются тексты-источники – чужие голоса. Как и всякий начинающий писатель, рассказчик Довлатов ищет ориентиры, точки опоры, сигнальные огоньки традиции, примеряет на себя разные формы, в которые можно уложить жестокий опыт зоны.

Непримиримый Купцов высоко несет репутацию «потомственного российского вора» и, доведенный Алихановым до края, отрубает себе руку, такой ценой сохраняя статус никогда не работавшего человека.

«Купцов шагнул в сторону. Затем медленно встал на колени около пня. Положил левую руку на желтый, шершавый, мерцающий срез. Затем взмахнул топором и опустил его до последнего стука.

– Наконец, – сказал он, истекая кровью, – вот теперь – хорошо…

– Чего стоишь, гандон, – обратился ко мне подбежавший нарядчик, – ты в дамках – зови лепилу!..» (1, 242–243).

Любопытно, что в первой редакции рассказа (Время и мы. 1978. № 28), где Фидель-Петров был еще Пашкой Чумаком, отсутствовали некоторые красочно-жестокие детали (убитый у шалмана чекист) и была совсем иная концовка.

После реплики Купцова и многоточия появлялся – через пробел – маленький эпилог, перебрасывающий действие далеко в будущее.

«С тех пор прошло восемь лет. Я живу у Пяти углов в старом коммерческом доме. Окна моей квартиры выходят на помойку. Каждое утро я с продовольственной сумкой иду в магазин за едой. Моей жене кажется, что я должен быть в курсе политических событий. Она с шуршанием разворачивает у меня за спиной газету.

В этот утренний час я жизнью доволен, может быть, с той оговоркой, что меня почему-то раздражает, если кто-то стоит за спиной.

Моя жена шуршит газетой, надевает очки и бодро произносит:

– Ну-ка посмотрим, что делается на белом свете…»[118]

Этому подтекстно введенному мотиву нечистой совести и почти забытого прошлого («почему-то раздражает, если кто-то стоит за спиной») Довлатов предпочитает яркую, театральную реплику нарядчика, сталкивая стилистически трудносовместимые «кровь» и «гондон».

Амбивалентный персонаж (герой-преступник), сильные страсти, отстраненно-живописное отношение к ужасному, отточенно-афористический диалог с эффектной репликой под занавес… Конечно же, это манера Бабеля. В «Конармии» легко и просто льется красная кровь. Эту книгу объединяет образ интеллигента, попавшего в чужой, жестокий мир и с трудом усваивающего его законы. Кажется, Шкловский говорил о стиле Бабеля: он о звездах и триппере пишет одинаковым языком. Бабеля вместе с Горьким и Хемингуэем вспомнит и сам Довлатов в «Невидимой книге», когда речь пойдет о «дебютной» «Зоне» (3, 360).

А вот совсем иная история. В лагерь по пустячному поводу (кража рулона парашютного шелка) попадает пилот Мищук, становится передовиком труда, активистом, читателем газеты «За досрочное освобождение». Однажды, когда он с бригадой работает на пустыре, происходит чудо: поблизости приземляется вертолет (представить это в реальности зоны не легче, чем летающую тарелку или шхуну с алыми парусами), оттуда выходит мищуковский друг Дима Маркони, и начинается дивный диалог двух «стариков» о прошлом и будущем:

«– Ну а ты, старый пес?

– Женился, – трагически произнес Маркони, опустив голову.

– Я ее знаю?

– Нет. Я сам ее почти не знаю. Ты не много потерял…

– А помнишь вальдшнепную тягу на Ладоге?

– Конечно помню. А помнишь ту гулянку на Созьве, когда я утопил бортовое ружье?

– А мы напьемся, когда я вернусь? Через год, пять месяцев и шестнадцать дней?

– Ох и напьемся… Это будет посильнее, чем „Фауст“ Гете…» (1, 196).

Для тех, кто забыл или не помнит литературный контекст, последняя фраза не звучит. «Эта штука посильнее, чем „Фауст“ Гете», – написал тов. Сталин на полях горьковской сказки «Девушка и смерть».

После короткого, но насыщенного разговора о деньгах, парашютном шелке и коммунизме друзья начинают прощаться, как будто Маркони прилетал для того, чтобы произнести несколько слов. К диалогу подключаются и другие заключенные, каждый, как в театре, со своей репликой.

«Мищук улыбался.

– Мы еще полетим, – крикнул он, – мы еще завинтим штопор! Мы еще плюнем кому-то на шляпу с высоты!

– В элементе, – подтвердил Мурашка.

– Зуб даю, – однообразно высказался Чалый.

– Оковы тяжкие падут! – закричал фарцовщик Белуга.

– Жизнь продолжается, даже когда ее, в сущности, нет, – философски заметил Адам.

– Вы можете хохотать, – застенчиво произнес Лейбович, – но я скажу. Мне кажется, еще не все потеряно».

И дальше – финальная романтическая виньетка: «Вертолет поднялся над землей. Тень от него становилась все прозрачнее. И мы глядели ему вслед, пока он не скрылся за бараками» (1, 197).

В этом рассказе зона фантастически изменяется. Можно ли поверить, что это тот лагерь, в котором (через несколько страниц) будут насиловать пьяную проститутку. Эти зэки в этом рассказе интеллектуально подкованы, возвышенно настроены и ироничны. Кажется, что зона расположена где-то возле Зурбагана и в уголовников играют те самые молодые интеллектуалы, которые называли кафе «Бригантина» или «Ассоль», ехали за туманом и спорили о сроках пришествия коммунизма. И внешне прозаический эпилог (Мищук так и не вернулся в авиацию, пил, старел, играл на мандолине; Маркони разбился с пудовой канистрой контрабандной белужьей икры) входит в условия романтической игры: если герой не гибнет, то проваливается в прозу жизни, облачается в домашний халат.

Второй по счету фрагмент «Зоны» изящно исполнен в духе старших товарищей-шестидесятников, авторов «Апельсинов из Марокко» и «Хроники времен Виктора Подгурского». И конечно, хорошо просматривающегося за их спиной А. Грина.

Безусловно, дело не могло обойтись без главного кумира шестидесятников. Трилогия о капитане Егорове и его молодой жене (знакомство на юге и женитьба, февральская тоска и одиночество под вой караульной собаки, убийство ее бравым капитаном, мучительное ожидание результата операции Кати) явно написана в тени Хемингуэя. Второй рассказ кажется просто вариацией хемингуэевской «Кошки под дождем»: одинокая пара, тоскующая женщина, скрытое отчуждение – только найденную кошку заменяет убитая собака. Третий – такая же вариация последних страниц романа «Прощай, оружие». Правда, «блудный сын» оказывается оптимистичнее «папы Хэма»: английская Кэт умирает – русскую Катю спасает кудесник Маневич.

Еще два текста «ни о чем» исполнены в иной манере. Они держатся не на скрытом, уходящем в подтекст напряжении при описании простых ситуаций (вариант Хемингуэя), а на диалоге, столкновении языков, обнаруживающем вечную парадоксальность жизни.

«Ночью передали из зоны:

„В обрубке прижмурился зэк“.

Дело было так. Стропаль неверно повел рычаги. Над головами косо рванулся блок. Скользнула чугунная цепь. И вот – корпусом двухосного парогенератора АГ–430… Нет, куском железа в полторы тонны… В общем, зэку Бутырину, который, нагнувшись, притирал швы, раскроило череп» (1, 289).

Таков голый предметный смысл одиннадцатого по счету рассказа «Зоны». Обратим внимание: смерть зэка Бутырина уже описана дважды, на разных языках: сдержанно-сочувственном – повествователя и блатной фене, которой пользуются охранники.

Потом в длинном анафорически связанном периоде (опять стихотворение в прозе) перед нами проходит бо́льшая часть его жизни как череда возможных смертей: «Он мог подохнуть давно. Например, в Сормове… Он мог подохнуть в Гори… Он мог подохнуть в Синдоре… Он мог подохнуть в Ухте… Он мог подохнуть в койненском изоляторе… И вот теперь он лежит под случайным брезентом» (1, 289–290). Так вводится третий язык – язык заключенных; так и Бутырин мог бы сказать о себе.

Дальше по-прежнему охраняемый (!) труп увезут в тюремную больницу. «А через месяц замполит Хуриев напишет Инессе Владимировне Бутыриной, единственной родственнице, двоюродной тетке, письмо. И в нем будет сказано: „Ваш сын, Бутырин Григорий Тихонович, уверенно шел к исправлению. Он скончался на трудовом посту“…» (1, 290). Это уже четвертый в коротком рассказе язык описания: безличной государственной машины, для которой что мать, что двоюродная тетка – все едино и которая сводит все многообразие жизни к железобетонно-бюрократическим безличным формулам.

Внезапная, случайная, простая смерть. Смерть человека, хотя Бутырин был «потомственный скокарь, наркоман, волынщик и гомосек» и вроде бы не заслуживает жалости и сочувствия. Равнодушие мира, которому нет дела до отдельной судьбы: каждый умирает в одиночку.

Конечно же, это чеховский сюжет, чеховский взгляд на мир, его «последняя простота», которую Довлатов тоже примеряет к своему материалу.

Второй рассказ, может быть, еще более чеховский. Сидят и беседуют во время перекура «коротконогий парень в застиранной телогрейке – Ерохин» и «бывший прораб, уроженец Черниговской области, тощий мужик – Замараев» (знакомый уже тип знакового портрета). Говорят о пустяках, но, как выясняется, даже смысл слов понимают по-разному.

«– У меня пятистенка была… Сарай под шифером… Коровник рубленый… За окнами – жасмин… Я жил по совести. Придет, бывало, кум на разговенье… – Кум? – забеспокоился Ероха. – Опер, что ли? – Опер… Сам ты – опер. Кум, говорю… Родня…» (1, 246).

«– Сапоги у меня были яловые, – откликнулся Замараев. – Деверем пошиты. – Как это – деревом? – не понял Ероха. – Дикий ты парень. Русского языка не понимаешь…» (1, 284).

«– Эх ты, деревня! А секс? – Чего? – не понял Замараев. – Секс, говорю… – Ты по-людски скажи. – Да любовь же, любовь. По-твоему, любовь – это что? Любовь – это… Любовь – это… калейдоскоп. Типа – сегодня одна, завтра другая… – Любовь, – сказал Замараев, – это чтобы порядок в доме. Чтобы уважение… А с твоими и по деревне не ходи. От людей срамотища» (1, 248).

«– …Бывает… Поймаешь что-либо на кончик… – А? – не понял Замараев. – На кончик, говорю… Ну, это… гонорея… – Чего? – Во мужик, гонореи не знает! Да трипак же, трипак» (1, 248–249).

На трех страницах герои по два раза обмениваются непониманиями. За анекдотическими, в сущности, каламбурами обнаруживается глубинная разница, пропасть между культурами: традиционной деревенской и маргинальной барачной, кочевой и оседлой. Перечитайте чеховские «Новую дачу» или «На Святках» – там есть и этот прием, и сходная идея.

«„Жена моя добрая, сердечная женщина, она не отказывает в помощи, это ее мечта быть полезной вам и вашим детям. Вы же за добро платите нам злом. Вы несправедливы, братцы. Подумайте об этом. Убедительно прошу вас, подумайте. Мы относимся к вам по-человечески, платите и вы нам тою же монетою“, – воспитывает инженер-дачевладелец мужиков из соседней деревни. Один из них пересказывает разговор: „Платить надо. Платите, говорит, братцы, монетой…“»[119]

Через некоторое время ситуация повторяется. Раздраженный инженер выговаривает тем же мужикам: «„Я и жена относились к вам, как к людям, как к равным, а вы? Э, да что говорить! Кончится, вероятно, тем, что мы будем вас презирать. Больше ничего не остается!“ Один из них, тот же Родион, радостно сообщает жене: „А потом глядит на меня и говорит: я, говорит, с женой тебя призирать буду. Хотел я ему в ноги поклониться, да сробел… Дай бог здоровья… Пошли им, Господи…“»[120]

Но при разнообразных отзвуках и ориентирах «Зона» не рассыпается на отдельные фрагменты. Стилистически книгу связывает единство интонации, тематически – комментирующий курсив, сюжетно – центральный автопсихологический персонаж.

История зоны была бы иной без судьбы Бориса Алиханова. Он присутствует в шести фрагментах из четырнадцати. Он – единственный, чья судьба развертывается, меняется в заколдованном мире зоны. Он – чужак, человек со стороны. «Он был чужим для всех. Для зэков, солдат, офицеров и вольных лагерных работяг. Даже караульные псы считали его чужим. На лице его постоянно блуждала рассеянная и одновременно тревожная улыбка. Интеллигента можно узнать по ней даже в тайге» (1, 200).

Подробной предыстории у Алиханова нет, но и этой ключевой характеристики достаточно. Он пытается стать своим и близким на обоих полюсах зоны: таскает печенье и консервы заключенным, спасает обреченного на смерть стукача, пьет и дерется с другими надзирателями. Но за попытками мимикрии, приспособления все время проступает иное: та же самая чуждость, иная реакция, рассеянная улыбка.

Алиханов все время, как пушкинский Германн за карточным столом, обдергивается, проваливается в иную систему отношений. Призывает распаленных водкой и похотью сотоварищей к воздержанию («Люди вы или животные?! – произнес Алиханов… – Попретесь целым взводом к этой грязной бабе?!») – и прется в том же направлении. Вступает в человеческие отношения с заключенными – и получает в награду котлетки из капитановой жучки.

Он пытается стать как все, требовать строгого выполнения режима – и проигрывает в этой схватке непримиримому отказнику Купцову. Кстати, в одном из эпизодов он видит в этом рецидивисте своего двойника. «Я отпустил его и зашагал прочь. Я начинал о чем-то догадываться. Вернее – ощущать, что этот последний законник усть-вымского лагпункта – мой двойник. Что рецидивист Купцов (он же Шаликов, Рожин, Алямов) мне дорог и необходим. Что он – дороже солдатского товарищества, поглотившего жалкие крохи моего идеализма. Что мы – одно. Потому что так ненавидеть можно одного себя» (1, 237). Они – одно в своем одиноком противостоянии. И даже зовут обоих Борисами.

Выход из противоречий оказывается не реальным, а духовным. И он связан не со слиянием с этой жизнью, а с окончательным раздвоением.

В третьем фрагменте «Зоны», в новогоднюю ночь, после пьянства, неудачной проповеди, грехопадения Алиханова спасает вроде бы случайно найденный в ящике письменного стола карандаш и коленкоровая тетрадь с наполовину вырванными листами. Он внезапно погружается в прошлое, в мир, который «сузился до размеров телеэкрана в чужом жилище» (вспомним булгаковскую «коробочку», «волшебную камеру» из «Театрального романа»), мелькают эпизоды детства и юности, «невнятные, ускользающие воспоминания». Оказывается, их можно остановить, задержать – записав, зафиксировав.

«Алиханов закурил сигарету, подержал ее в отведенной руке. Затем крупным почерком вывел на листе из тетради:

„Летом так просто казаться влюбленным. Зеленые теплые сумерки бродят под ветками. Они превращают каждое слово в таинственный и смутный знак…“» (1, 212).

Так начинают жить прозой.

За окном метель – а герой грезит о лете. Он только что спал с грязной проституткой – а вспоминает о первой любви. Он – создатель и хозяин этой новой реальности.

«Летом так просто казаться влюбленным. – Летом непросто казаться влюбленным».

«Жизнь стала податливой. Ее можно было изменить движением карандаша с холодными твердыми гранями и рельефной надписью – „Орион“…» (1, 213).

Простой карандаш меняет отношения между человеком и миром. «Мир стал живым и безопасным, как на холсте. Он приглядывался к надзирателю без гнева и укоризны. И казалось, чего-то ждал от него…» (1, 214).

Такая неожиданная и резкая смысловая инверсия (наблюдающий за человеком мир), возможно, подсказана Пастернаком.

Мотив есть уже в стихотворении «Гамлет», входящем в роман «Доктор Живаго»: «На меня наставлен сумрак ночи / Тысячью биноклей на оси…»[121]

Еще детальнее он развернут в «Заморозках»:

Холодным утром солнце в дымке

Стоит столбом огня в дыму.

Я тоже, как на скверном снимке,

Совсем неотличим ему.

Пока оно из мглы не выйдет,

Блеснув за прудом на лугу,

Меня деревья плохо видят

На отдаленном берегу[122].

Прирученный с помощью карандаша мир меняет и самого героя. Вместо «рассеянной и одновременно тревожной улыбки» интеллигента – впервые «спокойная торжествующая улыбка преобразила его лицо».

В предшествующем рассказу о рождении писательского голоса тексте-комментарии Довлатов скажет о том же самом прямо: «У меня началось раздвоение личности. Жизнь превратилась в сюжет… Даже когда я физически страдал, мне было хорошо. Голод, боль, тоска – все становилось материалом неутомимого сознания. Фактически я уже писал. Моя литература стала дополнением к жизни. Дополнением, без которого жизнь оказывалась совершенно непотребной. Оставалось перенести все это на бумагу. Я пытался найти слова…» (1, 199).

В этом двойном этюде о психологии творчества отметим одну важную деталь. Писатель (рассказчик) такого типа (возможны и другие) создает свои вещи не из бесплотного воздуха снов и фантазий, а из проживаемой реальности. «Мы живем под принудительной силой реальности», – помнится, утверждал герой одного романтико-производственного романа. Гоголь, Достоевский или Булгаков с этим не согласились бы, но Толстой, Чехов или Куприн – вполне.

Но стать литературой, а не публицистикой эта реальность может только после того, как она пережита – отстранена и дистанцирована. Податливой можно сделать только прошедшую жизнь.

Воспоминания – те же сны о прошлом. По отношению к ним так же трудно поставить вопрос «было – не было».

Поэтому не случайно, что кульминацией «Зоны» стал последний, написанный вдогонку книге, рассказ о лагерном спектакле. К этому времени начинающий писатель Борис Алиханов окончательно стал литератором Сергеем Довлатовым. И на зону в начале восьмидесятых годов он смотрел из своего почти запредельного, потустороннего американского далека.

В этом рассказе, в первой публикации называвшемся «Представление», тоже легко опознается чужой голос, текст-источник. Точно так же – «Представление» – называется XI глава «Записок из Мертвого дома».

Параллельное чтение двух «Представлений» позволяет обозначить ряд забавных культурных оппозиций, характеризующих «те» и «эти» времена.

У Достоевского празднуют день Рождества Христова. – У Довлатова отмечают шестидесятилетие советской власти.

«Филатка и Мирошка – соперники» и «Кедрил-обжора», которые ставят старые каторжники, – феномены «народного театра», опирающиеся на «преемственность предания». – «Кремлевские звезды» Якова Чичельницкого – «пьеса идейно зрелая, рекомендована культурным сектором УВД» (1, 308).

У Достоевского актеры, получившие от начальства немного воли, «гомозились про себя, делали репетиции, иногда за казармами таились, прятались. Одним словом, хотели удивить всех нас чем-то необыкновенным и неожиданным»[123]. – В зоне все происходит под бдительным присмотром администрации, с замполитом-режиссером и помощником-надзирателем.

На извечной российской канве – требует праздника запертая в клетку душа – вырастает фирменный довлатовский сюжет: «Это мой главный шедевр» (МД, 372).

Экзальтированная напряженность, внешняя или внутренняя сжатость других рассказов сменяются здесь неторопливостью и спокойствием. Двадцать пять страниц – не четыре, по меркам «Зоны» – почти роман.

Уже не в профиль, а психологически проработанно дан характер Гурина: упорный вор, талантливый артист, фольклорный хитрец (в сцене мнимого побега), наконец, – довольно неожиданно, – тайный диссидент, обличающий Ленина с Дзержинским почти по Солженицыну («А эти – Россию в крови потопили, и ничего… Они-то и есть самая кровавая беспредельщина…» – 1, 316).

Довлатов, наконец, дает волю и своему юмору. Пародийно пересказана «датская» пьеса («Животное чувство к Полине временно заслоняет от него мировую революцию»). Уморительно-смешно изображены ее репетиции («Нуриев горячился, вытирал лоб туалетной бумагой и кричал: „Не верю! Ленин переигрывает! Тимофей психованный. Полина вертит задом. А Дзержинский вообще похож на бандита“. – „На кого же я должен быть похож? – хмуро спрашивал Цуриков. – Что есть, то и есть“». – 1, 316). Под непрерывный смех идет и само представление, перемежаемое язвительно-восторженными репликами зала.

Кульминацией рассказа и книги оказывается последняя сцена. С трудом добравшийся до конца финального монолога (тут и баррикады, и кремлевские звезды, и дети будущего!), Гурин по замыслу автора пьесы запевает, конечно же, «Интернационал». И вдруг в нем прорезается еще одна, прежде глубоко спрятанная, сторона души. «Он вдруг странно преобразился. Сейчас это был деревенский мужик, таинственный и хитрый, как его недавние предки. Лицо его казалось отрешенным и грубым. Глаза были полузакрыты» (1, 328).

К нему присоединяются другие, и вот уже арестантская толпа под управлением размахивающего шомполом замполита выводит: «…Кипит наш разум возмущенный, / На смертный бой идти готов…»

Следует финальный аккорд: «Вдруг у меня болезненно сжалось горло. Впервые я был частью моей особенной, небывалой страны. Я целиком состоял из жестокости, голода, памяти, злобы… От слез я на минуту потерял зрение. Не думаю, чтобы это кто-то заметил…» (1, 328).

В гоголевской формуле «смех сквозь слезы» противоположности меняются местами: тут слезы вдруг прорастают сквозь смех.

Один из критиков читал эту страницу «Представления» диссидентски прямолинейно. Когда заключенные поют пролетарский гимн, они, мол, имеют в виду своих угнетателей, всю эту лагерную охрану, с которой и готовы пойти на смертный бой.

Думаю, дело обстоит сложнее и интереснее. Полузакрывший глаза Гурин, как и другие, вовсе не думает, о чем он поет. Петь можно было что угодно, хоть «Боже, царя храни», хоть «Вечерний звон» (вспомним «Калину красную» Шукшина).

Песня – миг единения, приобщения к целому, которое можно назвать по-разному: народ, страна, родина, мы, наши. Это «мы» оказывается глубже и выше линии запретки, разъединяющей охранников и заключенных.

Точно так же, несколькими минутами раньше, после реплики Гурина: «Неужели это те, ради кого мы возводили баррикады? Неужели это славные внуки революции?» – объединял всех смех. «Сначала неуверенно засмеялись в первом ряду. Через секунду хохотали все. В общем хоре слышался бас майора Амосова. Тонко вскрикивала Лебедева. Хлопал себя руками по бедрам Геша Чмыхалов» (1, 327).

Это – хохот над идеологией, «смеющийся народный хор», сказал бы человек, читавший Бахтина.

Ее колючая проволока разделяет людей. Смех и песня – объединяют.

Ощущение причастности («Впервые я был частью…») бросает трагического одиночку Алиханова в объятия целого. Финальная сцена «Представления» – повествовательный корректив к публицистической формуле о «едином и бездушном мире». И здесь мир един, но не бездушен, а, напротив, душевен, лирически преображен и возвышен.

Примечательно, что сходной картиной преображения, праздника души заканчивалось «Представление» в «Записках из Мертвого дома». «Тем и кончается театр, до следующего вечера. Наши все расходятся веселые, довольные, хвалят актеров, благодарят унтер-офицера. Ссор не слышно. Все как-то непривычно довольны, даже как будто счастливы, и засыпают не по-всегдашнему, а почти с спокойным духом, – а с чего бы, кажется? А между тем это не мечта моего воображения. Это правда, истина. Только немного позволили этим бедным людям пожить по-своему, повеселиться по-людски, прожить хоть час не по-острожному – и человек нравственно меняется, хотя бы то было на несколько минут…»[124]

В лагере новом происходит короче и обыденней:

«А потом все стихло. Последний куплет дотянули одинокие, смущенные голоса.

– Представление окончено, – сказал Хуриев.

Опрокидывая скамейки, заключенные направились к выходу» (1, 328).

Последний рассказ книги, в отдельной публикации называвшийся «По прямой», кажется повторением прежних мотивов. Грандиозная, раблезианская пьянка, драка, разговор о коммунизме, ощущение абсолютного тотального одиночества, но уже ироническое, на грани алкогольного психоза.

«Фидель рванулся ко мне, опрокинул стул. Когда я сказал, что водки нет, он заплакал.

Я спросил:

– А где Балодис?

Фидель говорит:

– Все спят. Мы теперь одни.

Тут и я чуть не заплакал. Я представил себе, что мы одни на земле. Кто же нас полюбит? Кто же о нас позаботится?..» (1, 334–335).

Высказанная в комментирующем слое «Зоны» идея о взаимозаменяемости охранников и заключенных (1, 222) здесь реализуется в сюжете: герой под охраной друга и собутыльника Фиделя шествует в трибунал. На длинной и путаной дороге (она напоминает путешествие бравого солдата Швейка со своими конвоирами) снова мелькают бутылки, непрочитанный Бунин, доступные дамы с торфоразработок (любовь земная), готовые к новой драке леспромхозовские парни, недостижимая библиотекарша (любовь небесная)…

Жизнь снова предстает разбитой на куски, абсурдной, лишенной цели и смысла.

«Весь мир – бардак», – написано на запястье барачной девицы.

«Если бы мне показали человека, который виноват… На котором вина за все мои горести… Я бы его тут же придушил…» – уже не плачет, а плачется Алиханов (1, 333). Чуть позднее, связанный телефонным проводом, он все еще преследует этого человека.

И обнаруживает его в конце рассказа, под дулом верного друга Фиделя:

«Я шел не оборачиваясь. Я стал огромным. Я заслонил собой горизонт. Я слышал, как в опустевшей морозной тишине щелкнул затвор. 〈…〉 Я почувствовал под гимнастеркой все девять кругов стандартной армейской мишени…

И тут я ощутил невыносимый приступ злости. Как будто сам я, именно сам, целился в этого человека. И этот человек был единственным виновником моих несчастий. И на этом человеке без ремня лежала ответственность за все превратности моей судьбы. Вот только лица его я не успел разглядеть…» (1, 348).

Романтический мотив двойника возникает в третий, и последний раз. Афоризм «ад – это мы сами» находит повествовательное разрешение.

Но финальная точка возвращает повествование к принудительной силе реальности:

«Фидель бросил автомат и заплакал. Стаскивая зачем-то полушубок. Обрывая пуговицы на гимнастерке.

Я подошел к нему и встал рядом.

– Ладно, – говорю, – пошли…» (1, 348).

«Зона» действительно получилась книгой о жизни и людях. Книгой мужской. Можно, пожалуй, так обозначить общую формулу ее мира: кровь (или страх), вино и женщины.

Правда, точнее будет не «вино», а водка, спирт, самогон, одеколон и пр. И не только «женщины», но бабы и даже б…

И только кровь не меняет цвета и свойств. Она остается все той же – красной…

А еще это первая книга о профессии, ремесле, судьбе и муке. О рождении писателя, дающего миру голос и смысл.

«Я был наделен врожденными задатками спортсмена-десятиборца. Чтобы сделать из меня рефлектирующего юношу, потребовались (буквально!) – нечеловеческие усилия. Для этого была выстроена цепь неправдоподобных, а значит – убедительных и логичных случайностей. Одной из них была тюрьма. Видно, кому-то очень хотелось сделать из меня писателя.

Не я выбрал эту женственную, крикливую, мученическую, тяжкую профессию. Она сама меня выбрала. И теперь уже некуда деться.

Вы дочитываете последнюю страницу, я раскрываю новую тетрадь…» (1, 350).

Она сама меня выбрала…

Он (мир) приглядывался к надзирателю без гнева и укоризны…

За горизонтом зоны маячила газетная каторга.

Компромисс: По другую сторону запретки

А вечер зажигает фонари.

Студентики, фарцмены, тихари,

грузины, блядуны, инженера

и потаскушки – вечная пора,

вечерняя пора по городам…

Была ли это правда или ложь,

теперь наверняка не разберешь,

но кто-то был правдив, а кто-то лжив,

но кто-то застрелился, кто-то жив,

а кто играет до сих пор в кино,

но остальные умерли давно.

«Компромисс» (1981) – книга эстонская и газетная. После армейской службы, после ленинградских скитаний Довлатов на три года уезжает в Таллин, работает в местных газетах, сдает в издательство книгу «Пять углов», которая так и не появилась.

История таллинских лет кратко рассказана в «Невидимой книге».

В «Компромиссе» – снова легкое обращение с фактами, привычная мистификация. Начальная дата – ноябрь 1973-го – в общем, совпадает с довлатовской работой в газете «Советская Эстония». Но в октябре 1976-го (дата последнего «компромисса») Довлатов давно живет в Ленинграде, служит в «Костре», носит по редакциям свой роман, заканчивает «Невидимую книгу». «Другой Довлатов» в это время все еще строчит в «Советской Эстонии» заметки и идет на компромиссы. Скучная хронология снова и непонятно зачем, кажется просто из любви к искусству, приносится в жертву. «Было ли все так на самом деле? Да разве это важно?! Думаю, что обойдемся без нотариуса» (3, 356).

В коротком вступлении к книге важны два мотива.

Привычный, знакомый уже по «Зоне», отстраняющий «взгляд издалека». «Пожелтевшие листы. Десять лет вранья и притворства. И все же какие-то люди стоят за этим, какие-то разговоры, чувства, действительность… Не в самих листах, а там, на горизонте…» (2, 8). Реальность становится литературой, отодвигаясь в прошлое.

И обобщенный, демонстрирующий философию вещи афоризм, иллюстрированный двумя сравнениями:

«Трудна дорога от правды к истине.

В один ручей нельзя ступить дважды. Но можно сквозь толщу воды различить усеянное консервными банками дно. А за пышными театральными декорациями увидеть кирпичную стену, веревки, огнетушитель и хмельных работяг. Это известно всем, кто хоть раз побывал за кулисами…» (2, 8).

Фраза о ручье переиначивает известный постулат Гераклита: все течет, поэтому нельзя дважды войти в одну и ту же воду. Правда и истина в довлатовском контексте соотносятся как сущность и видимость. Отсюда: толща воды – и консервные банки на дне, театральные декорации – и кирпичная стена с огнетушителем. Сходный иллюстративный образ есть в комментаторском слое «Зоны»:

«Есть такой классический сюжет. Нищий малыш заглядывает в щелку барской усадьбы. Видит барчука, катающегося на пони. С тех пор его жизнь подчинена одной цели – разбогатеть. К прежней жизни ему уже не вернуться. Его существование отравлено причастностью к тайне.

В такую щель заглянул и я. Только увидел не роскошь, а правду» (1, 190).

Еще раз, но с иными акцентами Довлатов разворачивает эту оппозицию в одной из редакторских колонок «Нового американца»: «Трудна дорога от правды к истине. Альтернатива правды – ложь. Альтернатива истины – другая истина, более глубокая, более жизнеспособная» (3, 18). В «Ремесле» (2, 23) рассуждение о «глубоких истинах» дается со ссылкой на Нильса Бора.

Правда, следовательно, субъективна, личностна («у каждого своя правда»). Истина – объективна, онтологична. Она не принадлежит никому и скрывается, как сущность, в природе вещей.

Если это так, то художественный фокус «Компромисса» смещен. Ключевым в книге оказывается противопоставление не правды и истины, а лжи и правды.

Истина где-то там, на горизонте. А эти пожелтевшие листы – вранье и притворство, за которыми хочется (и необходимо) увидеть правду.

Эта оппозиция определяет конструкцию книги. «Компромисс», как и «Зона», написан в два слоя, двумя шрифтами. Но комментирующий, осмысляющий курсив «Зоны» сменяется здесь курсивом лживым, предваряющим. Газетные заметки, даже самая невинная информация, оказываются симулякрами, организованным враньем, выдающим себя за реальность.

«Документы лгут, как люди», – говорил когда-то Тынянов. Чтобы понять историю, нужно пойти за документ, продырявить его. «Там, где кончается документ, там я начинаю»[125].

«Как известно, в наших газетах только опечатки правдивы», – вторит Довлатов (2, 351). Поэтому в «Компромиссе» он дырявит собственные скромные опусы, рассказывая – прямым шрифтом, – «как это было на самом деле». Тем самым обнажаются, нынче уже несколько подзабытые, механизмы работы Министерства правды (см. «1984» Дж. Оруэлла).

«Вы, конечно, беспартийный?» – начинает разговор редактор газеты, в которую приходит наниматься герой. Вопрос ключевой. Все, от младших пионеров до старых большевиков, читали статью основателя советского государства «Партийная организация и партийная литература». И потому знали, что «настоящая литература» (газета – тем более) может и должна быть партийной. «Газета – не только пропагандист и агитатор, но и коллективный организатор масс» – что-то похожее из того же источника.

Одно из самых замечательных и хлебных «организаторских» изобретений – кампания. Чтобы воодушевить трудящихся на новые свершения, придумывается почин (всем классом – на производство или на ферму; журнал шефствует над всесоюзной стройкой; ни одного отстающего рядом), потом он инсценируется (письмо доярки в «Компромиссе восьмом» и ответ «самого Леонида Ильича»), потом развертывается его оголтелая пропаганда (здесь особенно нужны газетчики, «подручные партии»). Скверный идеологический театр выдает себя за реальность.

Афоризм о журналистике как второй древнейшей профессии возник давно и не в Советском Союзе. Но в советской печати он проводился со всей прямотой и откровенностью. Газета изображает не то, что действительно было, а то, что должно быть. Журналист – отдается и продается. Он обязан писать не то, что видит и думает, а то, что от него требуют, да еще симулировать страсть и наслаждение, делать вид, что он так действительно думает, что это – его собственная правда.

Феномен советского двоемыслия, впрочем, не относится к одной профессии или сфере жизни. Он был воздухом, которым дышали почти все. Не случайно о единственном из своих знакомых, Бродском, Довлатов скажет: «Он жил не в пролетарском государстве, а в монастыре собственного духа. Он не боролся с режимом. Он его не замечал. И даже нетвердо знал о его существовании» (3, 369). И дальше, по обыкновению, вспомнит несколько анекдотов: Бродский был уверен, что Дзержинский жив, «Коминтерн» считал названием музыкального ансамбля, а член Политбюро Мжаванадзе напоминал ему поэта Блейка.

Большинству других советских граждан Блейк – если бы его портрет еще удалось отыскать – обязательно напомнил бы Мжаванадзе.

В мире «Зоны», как мы помним, было только две группы, два ряда персонажей, поразительно похожих друг на друга: полицейские и воры, ВОХРА и рецидивисты. По другую сторону колючей проволоки типология усложняется, хотя полюса остаются.

На одном – номенклатурные единицы, верные слуги режима, пусть и невысокого полета: редактор Туронок, «елейный, марципановый человек, тип застенчивого негодяя», райкомовские кадры.

На другом – диссиденты, инакомыслящие, которые, как бесплотные тени, тревожащие призраки, ощущаются где-то за кулисами.

«Я понизил голос, спросил доверительно и конспиративно:

– Дело Солдатова?

– Что? – не понял доктор.

– Ваш сын – деятель эстонского возрождения?

– Мой сын, – отчеканил Теппе, – фарцовщик и пьяница. И я могу быть за него относительно спокоен, лишь когда его держат в тюрьме…» (2, 37).

Где-то рядом с ними, но уже на свету – внутренние эмигранты, люди второй культуры, рисующие, пишущие, думающие по-своему и о своем, а на жизнь себе зарабатывающие в котельных или подметанием улиц. Давид Самойлов – вполне сочувственно – называл таких «тараканами запечными». В такой компании, подвальной Сорбонне, оказывается довлатовский Буш, собравшийся окунуться в гущу народной жизни: один, буддист, ищет спокойствия в монастыре собственного духа (привет ему от Бродского!); другой, художник, работает в традициях метафизического синтетизма, создает цикл «Мертвые истины», рисуя «преимущественно тару – ящики, банки, чехлы»; третий в свободное от кочегарки время занимается теорией музыки («Кстати, что вы думаете о политональных наложениях у Бриттена?»).

Эта компания таллинских гениев, как и гениев «Сайгона» в «Ремесле», изображена с насмешливым сочувствием.

«Мы вышли на улицу. Буш разразился гневным монологом:

– Это не котельная! Это, извини меня, какая-то Сорбонна!.. Я мечтал погрузиться в гущу народной жизни. Окрепнуть морально и физически. Припасть к живительным истокам… А тут?! Какие-то дзенбуддисты с метафизиками! Какие-то блядские политональные наложения! Короче, поехали домой!..» (2, 142).

Но ведь и сам Буш – из той же породы запечных тараканов, внутренних эмигрантов, о чем сообщает повествователю при первой же встрече «гладкими певучими стихами» в духе ильф-петровского Васисуалия Лоханкина: «Пускай кругом бардак – есть худшие напасти! Пусть дует из окна. Пусть грязен наш сортир… Зато – и это факт – тут нет советской власти. Свобода – мой девиз, мой фетиш, мой кумир!» (2, 124)

Огромное молчаливое большинство между полюсами верных Русланов и запечных тараканов воспринимает этот бардак как привычную среду обитания: ходит на работу, выпивает, воюет с собственными женами, послушно повторяет пропагандистские клише. «А что, живем неплохо… Трудимся, как положено… Расширяем свой кругозор… Пользуемся авторитетом…» (2, 44). «Человек я самый обыкновенный, – произнес Владимир Иванович, – хотя не скрою, работу люблю и в коллективе меня уважают…» (2, 66).

Такие, в общем, живут в ладу с самими собой. «В бардаке быть – по-бардачьи жить».

Сложнее всего приходится другим. Посередине оказываются и люди, не принимающие систему, сложившиеся правила игры, но вынужденные ей служить, играть по ним. Они упираются, внутренне отстраняются, но вынуждены идти на сделку с власть имущими и обстоятельствами.

«Компромисс», как и «Зона», – слово ключевое, символическое.

В читанной Довлатовым книге Н. Берберовой «Курсив мой» есть важный фрагмент: «На Западе люди имеют одно общее священное „шу“ (китайское слово, оно значит то, что каждый, кто бы он ни был и как бы ни думал, признает и уважает), и все уравновешивают друг друга, и это равновесие есть один из величайших факторов западной культуры и демократии. Но у русской интеллигенции элементы революции и реакции никогда ничего не уравновешивали и не было общего „шу“, потому, быть может, что русские и нечасто способны на компромисс, и само это слово, полное в западном мире великого творческого и миротворческого значения, на русском языке носит на себе печать мелкой подлости»[126].

Наблюдение точное, хотя понятия «русское» и «западное» имеют здесь не географический или национальный, а скорее психологический характер.

В том же 1976 году, которым Довлатов датирует большинство своих «компромиссов», Виталий Семин, писатель из неофициальной оппозиции, в одном из писем мог рассуждать вполне по-западному: «Человек, не вступающий в компромиссы, – монстр. Есть только один способ избегнуть компромисса – принудить к нему другого… Компромисс признает, что мир сложен, что самоограничение – единственный способ сохранить его приемлемым для всех»[127]. Тут же Семин включает понятие в важный контекст: «Тирания и лицедейство – это лишь два способа обойтись без компромиссов».

С другой стороны, уже в американской части записных книжек и «Ремесла», на западной почве, Довлатов помещает такой анекдот:

«Дело происходило в газете „Новый американец“. Рубин и Меттер страшно враждовали. Рубин обвинял Меттера в профнепригодности. (Не без оснований.) Я пытался быть миротворцем.

Я внушал Рубину:

– Женя! Необходим компромисс. То есть система взаимных уступок ради общего дела.

Рубин отвечал:

– Я знаю, что такое компромисс. Мой компромисс таков. Меттер приползает на коленях из Джерси-сити. Моет в редакции полы. Выносит мусор. Бегает за кофе. Тогда я его, может, и прощу» (5, 106; ср. 3, 491).

Компромисс в «Компромиссе» – это действительно мелкая подлость, низость, форма тирании. В настоящем компромиссе, «шу», на уступки идут обе стороны. В довлатовской книге на месте второго договаривающегося субъекта – государственная махина. Человек прогибается и отступает перед железным катком некой безличной, персонально не обозначенной силы. «Марамзин говорил: „Если дать рукописи Брежневу, он скажет: «Мне-то нравится. А вот что подумают наверху?!.»“» (5, 65). Это разрушает, корежит его, не принося никакого удовлетворения.

В сфере такой моральной податливости все изображенные в книге «бойцы идеологического фронта», включая рассказчика: от «золотых перьев» до внештатных сотрудников. Они рассказывают о встречах с интересными людьми, но грезят о заграничных тряпках, ругают редакционное начальство, но покорно выполняют самые идиотские задания, говорят о творческой свободе, но с тоской ожидают характеристики для поездки в ГДР. И врут, врут, врут… По приказу и по привычке.

«– Мы даем вам шанс исправиться. Идите на завод. Проявите себя на тяжелой физической работе. Станьте рабкором. Отражайте в своих корреспонденциях подлинную жизнь…

Тут я не выдержал.

– Да за подлинную жизнь, – говорю, – вы меня без суда расстреляете!» (2, 122).

Но вскоре после этого демарша, уволенный по собственному желанию, герой редактирует генеральские мемуары, халтурит на радио, сочиняет брошюру «Коммунисты покорили тундру».

На фоне коллективного портрета служителей газетной музы в «Компромиссе девятом» крупным планом дан образ «рыцаря без страха и укропа» Эрика Буша. (И здесь Довлатов дописывает важный текст вдогонку книге. Рассказ о Буше был напечатан в «Гранях» (1985. № 135) и лишь потом попал в уже опубликованный сборник. Причем Довлатов опять прибегает к хронологической интерференции. Предваряющая курсивная заметка в «Вечернем Таллине» помечена июлем 1976 года, а в самом рассказе редактор мечтает услышать от иностранного моряка поздравления с шестьдесят третьей годовщиной Октябрьской революции: дело, значит, происходит в 1980 году.)

В первой публикации и отдельных изданиях рассказ о Буше назывался «Лишний». Заглавие явно намекает на литературную традицию, напоминает о «лишнем человеке» русской классики. Но по дороге из девятнадцатого века в двадцатый, от Тургенева к Довлатову, определение не случайно оторвалось от своего объекта. Довлатовский «лишний» – иной породы, чем «лишние люди» Тургенева или Гончарова. Любовная игра тех персонажей (русский человек на rendes-vous) трансформировалась в роковое воздействие на стареющих женщин. Их высокое безделье – в газетную поденщину. Идеологический пафос – в «абсолютную беспринципность», сочетающую отчаянное диссидентство, мятежность натуры с рабской покорностью и игрой по правилам.

Эта гремучая смесь написана Довлатовым с легкостью, обаянием, юмором и достоверностью, Буш в «Компромиссе», как и Гурин в «Зоне», – образ среди типов, портрет вместо профиля, лицо среди масок.

Дистанция, отделяющая нового «лишнего» от старых, демонстрируется в кульминационном, ключевом эпизоде. Во время новогодней пирушки-пьянки в редакции, когда опущенный и отброшенный Буш уже почти допущен к столу, может опять рассчитывать на место штатного сотрудника, он совершает очередной бессмысленный, иррациональный поступок – лихим футбольным ударом вышибает поднос с кофе из рук жены главного редактора.

«Я хотел узнать, что произошло. Ради чего совершил Буш такой дикий поступок? Что это было – нервная вспышка? Помрачение рассудка?» Объяснение героя, однако, эффектнее и изысканнее: «Короче, там преобладают свиньи. И происходит эта дурацкая вечеринка. А я сижу и жду, когда толстожопый редактор меня облагодетельствует. И возникает эта кривоногая Зойка с подносом. И всем хочется только одного – лягнуть ногой этот блядский поднос. И тут я понял – наступила ответственная минута. Сейчас решится – кто я. Рыцарь, как считает Галка, или дерьмо, как утверждают все остальные. Тогда я встал и пошел…» (2, 149).

Довлатов-герой ничего не комментирует, потому что Довлатов-автор сказал все необходимое. Симпатяга Буш идет на кривоногую Зойку, как идут на баррикаду или Голгофу. Он ловит коллективные флюиды недовольства («всем хочется только одного…»), выбирает решающую минуту, по-гамлетовски (Гамлет ведь тоже лишний человек) заостряет проблему (рыцарь или дерьмо?). Но те, старые, рыцари воевали за даму сердца. Этот со счастливой улыбкой ошарашивает даму, пусть и жену «номенклатурной единицы». Но тот же самый неуправляемый Буш потом в одиночку устраивает политическую демонстрацию и попадает в психиатрическую лечебницу.

В эпилоге, уже из американского далека, повествователь узнает о двух версиях судьбы Буша: по одной он докатился до тюрьмы, по другой – женился на вдове министра рыбного хозяйства. «Обе версии правдоподобны. И обе внушают горькое чувство» (2, 156).

Рассказ заканчивается любимым довлатовским психологическим оксюмороном (вспомним финал «Представления»), сочетанием несочетаемых понятий: «Где он теперь, диссидент и красавец, шизофреник, поэт и герой, возмутитель спокойствия, – Эрнст Леопольдович Буш?!» На той же странице есть еще одна мимоходом проброшенная важная деталь: «Кажется, я не сказал, что он был маленького роста». «Маленький лишний» – вот формула этого довлатовского характера, снова парадоксальная, потому что склеивает, объединяет два отстоящих далеко друг от друга типа русской классики.

«Компромисс» как цельную книгу, подобно «Зоне», держит, связывает образ центрального персонажа. Довлатов-автор здесь продолжает эксперименты, смелые, озорные, во многом удачные, с Довлатовым-героем.

Прежде всего, он удваивает автопсихологического персонажа. В «Компромиссе шестом» в поисках интересных людей общественная радиожурналистка Лида набредает на человека с «нерусской фамилией» Алиханов, который будто бы служил в конвойных частях. Встреча с ним изображена в шаржированно-преувеличенной манере. «Алиханов встретил ее на пороге. Это был огромный молодой человек с низким лбом и вялым подбородком. В глазах его мерцало что-то фальшиво-неаполитанское. Затеял какой-то несуразный безграмотный возглас и окончить его не сумел: „Чем я обязан, Лидочка, тем попутным ветром, коего… коего… Достали пиво? Умница. Раздевайтесь. У меня чудовищный беспорядок“» (2, 58).

Товарищ явно с перепою, больше всего рад заказанному пиву, с дамой любезничает натужно, а о своей героической жизни в лагерях явно вспоминать не желает, сводя дело к каким-то пустякам: «Риск, конечно, был. Много водки пили. Лосьоном не брезговали. На сердце отражается…» Даже свой шрам он нахально выдает за расчесанный фурункул. Совсем добивает его эффектно сформулированный (Лида, наверное, гордится им) вопрос: «Я все-таки хочу знать, что вы испытывали на Севере? Фигурально выражаясь, о чем молчала тундра?»

«Лида, – дико крикнул Алиханов. – Я больше не могу. Я не гожусь для радиопередачи! Я вчера напился! У меня долги и алименты! Меня упоминала „Немецкая волна“! Я некоторым образом – диссидент! Вас уволят… Отпустите меня…» (2, 60–61).

Подробности алихановской биографии, включая шрам, переходят в «Компромисс» из «Зоны». Но довлатовский персонаж под тем же именем здесь существенно трансформирован. Его экзальтированно-напряженные отношения с миром корректируются, отстраняются авторской усмешкой, причины которой Довлатов уже объяснил в «Невидимой книге»: «Я напоминал фронтовика, который вернулся и обнаружил, что его тыловые друзья преуспели. Мои ордена позвякивали, как шутовские бубенцы… Я был одержим героическими лагерными воспоминаниями. Я произносил тосты в честь умерщвленных надзирателей и конвоиров. Я рассказывал о таких ужасах, которые в своей чрезмерности были лишены правдоподобия. Я всем надоел» (3, 362).

Рисуя нового старого Алиханова, Довлатов рассчитывается с романтизмом своей первой (написанной, а не опубликованной) книги, расстается с Бабелем, Грином, кумирами шестидесятых. Он смеется не только над симпатичной и глупенькой Лидой, которая «всем лозунгам верит до конца», но и над собой прежним. Возвращение от экстремальности к прозе быта уже отрефлексировано в «Невидимой книге». Это мотив вполне реальный, графический, но еще и литературный, хемингуэевский («Все вы – потерянное поколение»).

Такой отказ ведет к большей сухости и простоте стиля. «Щебетали листья на ветру», «Птицы замерзали на лету» – подобные метафорически-стиховые образы в «Компромисс» уже не допускаются.

Бориса Алиханова как героя-автора временно сменяет Сергей Довлатов (герой, а не автор, который пишет, сочиняет их обоих). Он-то и сделает с журналисткой Лидой рассказ об интересном человеке, с которого начинается «Компромисс шестой».

Довлатов-герой находится в той же компании поддавшихся и поддающихся, но где-то посередине между шизофреническим рыцарем Бушем и ушедшим в алкоголизм и художественное подполье «тараканом запечным» Алихановым. Он тащит на себе тяжесть прожитых лет (ему 34). Литературных неудач (Алиханов сочиняет рассказы про заключенных, этот вряд ли может что-нибудь написать). Семейных проблем и сложных отношений с женщинами. Наконец, продажной, разрушающей душу профессии.

Тематическая формула «Зоны» – «кровь, вино и женщины», – пожалуй, сменяется в «Компромиссе» иной: «ложь, вино и женщины».

Правда, состав совпадающих элементов тоже другой. Спирт с самогоном обогащается напитками более изысканными. «Он достал из портфеля бутылку кубинского рома» (2, 45). «– Коньяк, джин с тоником, вино, – предложила Белла» (2, 88). «Он достает из портфеля шоколад и бутылку виски „Лонг Джон“» (2, 116). «Помню, дважды бегали за „Стрелецкой“» (2, 117). «Редактор… лично протянул Хильде бокал шампанского» (2,148).

Женщины из предмета физической страсти или душевного порыва превращаются в привычный аксессуар – и только. Герой «Зоны» готов был получить пулю в спину за немедленную возможность увидеть тихую библиотекаршу в зырянских чунях. Герой «Компромисса» холоден и отстраненно-равнодушен, даже когда удача сама идет в руки. «Не пей так много, – сказала Эви… – А то не можешь делать секс» (2, 111). «И правда, думаю, чего это я… Красивая женщина. Стоит руку протянуть. Протянул. Выключил музыку. Опрокинул фужер…» (2, 168).

Вместе с алкогольным дурманом и непрочными романами газетный мир, как паутиной, затянут ложью. Лгут от чистого сердца, лгут по заказу, входят во вкус и лгут по привычке, получая от этого некоторые дивиденды.

Довлатов-герой часто называет себя циником. От трезвого осознания ситуации, в которой оказался. Но в этом самоопределении есть доля спасительной игры. Если я осознаю, что я лжец и подонок, то хотя бы в этом я правдив, и, значит, «здоровый цинизм» (2, 16) – маска, которую со временем можно сбросить.

Однако можно и заиграться, и тогда маска прирастет, станет лицом, компромисс превратится в лицедейство.

Довлатов-автор не щадит Довлатова-героя, демонстрируя оба варианта цинизма, как «здорового», так и саморазрушительного.

В «Компромиссе пятом» (в отдельной публикации рассказ назывался «Юбилейный мальчик») кампанейская свистопляска развертывается вокруг четырехсоттысячного жителя Таллина, который на самом деле (по правде) оказывается бог весть каким. Бросивший сию конструктивную идею редактор постоянно держит на контроле репортаж корреспондента Довлатова, отводит ненадежных отцов, эфиопа и еврея, сам придумывает младенцу подходящее имя и даже оплачивает его недовольному папаше.

«Здоровый цинизм», однако, поправляет глупую «задумку». Подарочный ключ счастья отправляется в урну, новорожденный Володя становится Лембитом временно, только до регистрации, а выбитые из редактора деньги, к взаимному удовольствию, пропиваются. Живая жизнь (пусть и не самая привлекательная) ускользает из мертвящих объятий «воспитательной схемы». «Дураки остались в дураках». А репортаж? – Кто ж им верил, этим газетам…

В «Компромиссе третьем» отношения между жизнью и схемой уже меняются. Довлатов-герой строчит заказную положительную рецензию на ужасный спектакль по Хемингуэю и превращает любовницу своего приятеля, «беспечную женщину», у которой «за нагромождением поступков едва угадывается душа», в романтическую натуру, путешествующую с фотоаппаратом и томиком Блока. Если исходить из сформулированного в этом же рассказе постулата («Бескорыстное вранье – это не ложь, это поэзия»), такая ложь уже далека от поэзии.

В «Компромиссе восьмом» изображена еще одна кампания. Рапортами Л. И. Брежневу была переполнена пресса семидесятых – начала восьмидесятых годов; рапортовали все – от космонавтов до пионеров и от шахматистов до шахтеров. История поездки Довлатова и фотографа Жбанкова в передовой колхоз для сочинения рапорта генеральному секретарю от лица передовой доярки полна точных и злых деталей и заканчивается анекдотической точкой: благодарственное письмо из московской канцелярии приходит раньше, чем туда успели отправить сам рапорт.

Кажется, что райкомовские организаторы, вышколенная обслуга за стенами охотничьих домиков, затурканные исполнители – весь хоровод идеологической показухи крутится на пустом месте. На самом деле каждый из участников шутовского хоровода имеет свой интерес. Райкомовцы выслуживаются перед центром. Газета поднимает свой престиж. И главный герой с фотографом оказываются вполне корыстной частью этой идеологической своры, хотя им достаются какие-то крохи вроде бесплатной выпивки с закуской, райкомовских девиц и двойного гонорара.

В таких ситуациях всегда есть кто-то крайний, кто платит по счетам. В ранней повести Салтыкова-Щедрина «Запутанное дело» герой, «маленький человек» Мичулин, видит во сне огромную пирамиду, которая «вся была составлена из бесчисленного множества людей, один на другого насаженных, так что голова Ивана Самойловича была так изуродована тяготевшею над нею тяжестью, что лишилась даже признаков своего человеческого характера, а часть, называемая черепом, даже обратилась в совершенное ничтожество и была окончательно выписана из наличности»[128]. В основе пирамиды нынешней оказывается та самая передовая доярка, такая же покорно-безотказная, жалкая, как и коровы, которые ей поручены.

Унылое здание коровника с загаженными ступенями, трое детей и сбежавший муж, партийный билет, врученный накануне, – декорации этой судьбы, этого «идиотского спектакля» (2, 105), в который ее втянули. Она даже не может, как гоголевский герой, произнести: «Зачем вы меня обижаете?» – потому что говорит только по-эстонски, повторяя заученные фразы о Ленинском центральном комитете.

Довлатовский «маленький человек», в отличие от «лишнего», изображается отстраненно и иронично. «Наш человек!» – радостно восклицает Жбанков, узнав о сбежавшем муже. И дальше упомянут «чуточку разочарованный взгляд» и специально уложенные для встречи с прессой волосы безмолвной Линды.

Но к своему человеку Довлатов-автор тоже относится нелицеприятно. Сразу же после описанной сцены следует разговор приятелей, в котором Довлатов-герой признается, что он чувствует себя зрителем какого-то идиотского спектакля. На что Жбанков отзывается: «Знаешь, что я тебе скажу… не думай. Не думай, и все. Я уже лет пятнадцать не думаю. А будешь думать – жить не захочется. Все, кто думает, несчастные…» (2, 105).

А начинается рассказ еще более жестко, сценой не драматической, а откровенно язвительной. Корреспондент чинит редактору разорвавшиеся на заднице штаны, впервые испытывая к нему некоторую симпатию: «Я убедился, что мы похожи. Завербованные немолодые люди в одинаковых (я должен раскрыть эту маленькую тайну) голубых кальсонах» (2, 179). Всю сцену можно рассматривать как сюжетную реализацию известной поговорки о лизании… того самого места.

Называвшийся в отдельной публикации «В гору», «Компромисс восьмой» на самом деле повествует об опасном балансировании над нравственной пропастью.

И здесь же, в болтовне Жбанкова, впервые мелькает анекдот о перепутанных покойниках, который станет основой «Компромисса одиннадцатого» (в отдельной публикации рассказ назывался «Чья-то смерть и другие заботы»).

И в данном случае Довлатов насыщает текст множеством убийственно точных деталей. Похороны директора телестудии (в рассказе Жбанкова он был всего-навсего завхозом) превращаются в казенное госмероприятие и лишены малейшей доли человеческого сочувствия. Визируются траурные речи, готовится телевидение, суетятся распорядители. И лишь отправленный на похороны вместо коллеги «Долматов» («тебе поручено быть желающим») пытается сказать над перепутанным гробом бухгалтера рыболовецкого колхоза искренние слова об уделе человеческом, воспринимающиеся как нарушение ритуала, почти как сумасшествие. «Я слышал тихий нарастающий ропот. Из приглушенных обрывков складывалось: „Что он говорит?..“» (2, 180).

В середине рассказа мелькает как бы бытовая деталь: герой одалживает покойнику свой галстук, который забыли привезти в морг. Она стреляет в финале. «Я шагнул к могиле. Там стояла вода и белели перерубленные корни. Рядом на специальных козлах возвышался гроб, отбрасывая тень. Неизвестный утопал в цветах. Клочок его лица сиротливо затерялся в белой пене орхидей и гладиолусов. Покойный, разминувшись с именем, казался вещью. Я увидел подпираемый соснами купол голубого шатра. Как на телеэкране, пролетали галки. Ослепительно-желтый шпиль церкви, возвышаясь над домами Мустамяэ, подчеркивал их унылую сероватую будничность. Могилу окружали незнакомые люди в темных пальто. Я почувствовал удушливый запах цветов и хвои. Борта неуютного ложа давили мне плечи. Опавшие лепестки щекотали сложенные на груди руки. Над моим изголовьем суетливо перемещался телеоператор. Звучал далекий, окрашенный самолюбованием голос…» (2, 180). По ходу описания вдруг резко меняется точка зрения, и вот уже герой оказывается в гробу, видит над собой купол голубого неба, чувствует борта своего последнего ложа и слышит свой собственный голос, произносящий речь не над Ильвесом или Гасплем, а над самим собой.

Удваивая героя (Алиханов – Довлатов), Довлатов-автор затем раздваивает его. Мотив двойника из «Зоны» переходит в «Компромисс», становится архетипическим. И в конце возникает сходный ритмико-интонационный ход: лирический взлет срывается в реальность, заканчивается бытовой точкой.

«Я вдруг утратил чувство реальности. В открывшемся мире не было перспективы. Будущее толпилось за плечами. Пережитое заслоняло горизонт. Мне стало казаться, что гармонию выдумали поэты, желая тронуть людские сердца…

– Пошли, – сказал Быковер, – надо занять места в автобусе. А то придется в железном ящике трястись…» (2, 181).

«Чья-то смерть…» – такая же кульминация «Компромисса», как и рассказ о представлении в «Зоне». Любопытно, что в структуре сборника оба текста занимают то же самое предпоследнее место. Здесь достигнуто органическое слияние серьезного и смешного, анекдота и драмы.

В других рассказах преобладает все-таки разоблачительно-комическое, анекдотическое начало. Но и они прошиты трассирующей цепью безответных горьких вопросов, напоминающих о чувстве драмы.

«И вообще, что мы за люди такие?» (2, 26).

«Кто я? Зачем здесь нахожусь? Почему лежу за ширмой в ожидании бог знает чего? И как глупо сложилась жизнь!..» (2, 40).

«Она ласково гладила меня по волосам. Гладила и повторяла:

– Бедный мальчик… Бедный мальчик… Бедный мальчик…

С кем это она, думаю, с кем?..» (2, 50).

«Что я мог ответить? Объяснить, что нет у меня дома, родины, пристанища, жилья?.. Что я всегда искал эту тихую пристань?.. Что я прошу у жизни одного – сидеть вот так, молчать, не думать?..» (2, 103).

«А я все думал – зачем? Куда и зачем я еду? Что меня ожидает? И до чего же глупо складывается жизнь!..» (2, 119).

«– Жил, жил человек и умер. – А чего бы ты хотел? – говорю» (2, 174).

«…О чем я думаю, стоя у этой могилы? О тайнах человеческой души. О преодолении смерти и душевного горя. О законах бытия, которые родились в глубине тысячелетий и проживут до угасания солнца…» (2, 181).

Кончается же книга тоже символически, разговором с непутевым братом. «Мой брат, у которого две судимости (одна – за непредумышленное убийство), часто говорит:

– Займись каким-нибудь полезным делом. Как тебе не стыдно?

– Тоже мне учитель нашелся!

– Я всего лишь убил человека, – говорит мой брат, – и пытался сжечь его труп. А ты?!» (2, 190).

Подразумевается: ты со своей журналистикой еще хуже, ты убиваешь души.

Довлатов-автор с этим, кажется, согласен.

«– Это не букет, – скорбно ответил Жбанков, – это венок!..

На этом трагическом слове я прощаюсь с журналистикой. Хватит!» (2, 190).

Довлатов-герой держит слово: через семь строчек история двенадцати компромиссов (антиподвигов Антигеракла) кончается.

Довлатову-автору было сложнее. Его долгое прощание растянулось на годы и закончилось только в девяностом.

Заповедник: Попытка к бегству

Входит Пушкин в летном шлеме,

в тонких пальцах папироса…

Я не способен к жизни в других широтах.

Я нанизан на холод, как гусь на вертел.

Слава голой березе, колючей ели,

лампочке желтой в пустых воротах.

«Заповедник» (1983) – заглавие, перекликающееся с «Зоной». Огороженному запреткой пространству лагеря («по обе стороны запретки простирался единый и бездушный мир») противопоставляется – по идее, в замысле – некий оазис тишины и покоя, «обитель дальняя трудов и чистых нег», исключение из правил, хронотоп, живущий по особым законам.

Заповедник – обломок прошлого в настоящем. Пространство утопии. Место, которое есть, – как память о времени, которого уже нет.

Феномен литературного заповедника – явление, вероятно, сугубо советское. Или российское.

«Горька судьба поэтов всех племен; / Тяжеле всех судьба казнит Россию…» – вздохнул когда-то В. Кюхельбекер.

«Выше всех литературу ценят в России, в России за литературу убивают», – словно продолжил Мандельштам.

Но трагическая гибель (или простая смерть) – начало официальной (государственной) и неофициальной (общественной, народной) памяти. В советскую эпоху почитание избранных классиков было политикой, кампанией, обязанностью, профессией.

В отличной балладе Д. Самойлова «Дом-музей» (Довлатову, думаю, известной) лирико-иронический эффект возникает за счет столкновения реалий прошлого и реальностей настоящего. В стихотворении два эпиграфа: «Потомков ропот восхищенный, / Блаженной славы Парфенон! Из старого поэта» и «…производит глубокое… Из книги отзывов».

Заходите, пожалуйста. Это

Стол поэта. Кушетка поэта.

Книжный шкаф. Умывальник. Кровать.

Это штора – окно прикрывать.

Вот любимое кресло. Покойный

Был ценителем жизни спокойной[129].

Музеями-заповедниками стали многие сохранившиеся или восстановленные усадьбы: Ясная Поляна, Спасское-Лутовиново, Тарханы, Мелихово, Щелыково. Просто музеями – городские квартиры (Достоевский, Блок) или даже комнаты в коммуналке (Ахматова).

Один советский «классик» успел открыть в родной деревне избу-музей при жизни.

Пушкин, как известно, «наше все». И в музейно-заповедном строительстве он оказался на особом месте. У него есть музеи в Москве и Петербурге, в Болдине и Царском Селе. В Выре существует музей станционного смотрителя. В Валдае музеем стал трактир, упомянутый в одном из стихотворений.

Заповедников – много, но Заповедник – один. Довлатовское заглавие читается как имя собственное, а не собирательное. Родовое Михайловское и Пушкинские Горы в заповедном строительстве всегда были на особом счету. Почти не изменившийся пейзаж («Здесь все подлинное. Река, холмы, деревья – сверстники Пушкина. Его собеседники и друзья. Вся удивительная природа здешних мест…» – 2, 219), восстановленный дом («новодел», как говорят музейщики) со множеством филиалов, относительная близость к обеим российским столицам сделали Пушгоры местом паломничества. «Паломники» – так высокопарно-доверительно именовались посетители в развешанных по заповеднику объявлениях и инструкциях.

Многие приезжали сюда, потому что действительно хотели увидеть, понять, прикоснуться… Но сюда ехали и потому, что Пушкина проходят в школе, потому что в профсоюзном комитете были билеты, потому что на турбазе можно было выпить и отвлечься от опостылевшей рутины. «На фоне Пушкина снимается семейство», – пел Окуджава, правда, о московском памятнике.

Мощным потокам паломников нужны поводыри. Экскурсовод в Пушкинских Горах летом – массовая профессия. Ленинградская служилая интеллигенция не только думала о жизни и отдыхала в пушкинских пенатах (за неимением собственных), но и заодно подрабатывала, неся Пушкина в народные массы. Таким путем и приходит (приезжает) к Пушкину довлатовский герой, снова переименованный в Алиханова (из «Зоны» – сюда).

Формальная структура книги, однако, оказывается иной. На смену фрагментарной композиции сборников-циклов приходит повесть с единым сюжетом. Но содержательно все остается без изменений. Снова перед читателем «описание объекта», хронотопа плюс история автопсихологического героя. Портрет современного писателя-неудачника на фоне Пушкина. Пушкина из Пушкинского заповедника и его служителей (которые отчасти тоже портреты).

«Без вещей Пушкина, без природы пушкинских мест трудно понять до конца его жизнь и творчество… Сегодня вещи Пушкина – в заповедниках и музеях. Здесь они живут особой, таинственной жизнью, и хранители читают скрытые в них письмена… Когда будете в Михайловском, обязательно пойдите как-нибудь вечером на околицу усадьбы, станьте лицом к маленькому озеру и крикните громко: „Александр Сергеевич!“ Уверяю вас, он обязательно ответит: „А-у-у! Иду-у!“»[130]

Так поэтически писал о заповеднике его многолетний директор, который восстанавливал Михайловское после войны, прославил его и прославился вместе с ним. Книга С. С. Гейченко, многократно переиздававшаяся и многим известная, называется «Лукоморье». В ней создавался миф о хранителях, читающих таинственные письмена вещей и пейзажей и благоговейно транслирующих их паломникам пушкинских мест.

Мифы современные, в отличие от древних, имеют лицо и изнанку. О Михайловском и его главном Хранителе писали и говорили по-разному, но менее всего – равнодушно. Имеются в виду, конечно, не официальные портреты (в очерках и даже романах), а общественное мнение, экскурсионная и культурная молва.

«Редко что сохранилось в России в такой чистоте и неприкосновенности, как псковские Пушкинские места – Святые (ныне Пушкинские) Горы, Михайловское, Тригорское.

Ландшафт не опоганен бетонными коробками. Озера не заросли травой. Парки не повырублены…

Этот по-настоящему заповедный остров сбережен, нет, заново восстановлен одноруким Семеном Степановичем Гейченко, страстным энтузиастом, директором заповедника.

Удивительно живой души человек! Восстановил на Савкиной Горке древнюю часовню. Но все ему казалось: не то, недоделано, что ли… Не успокоился, пока не привез батюшку и не освятил бревенчатый сруб. Знал, что донесут, что рискует местом, а освятил!»[131]

В одном из первых «Ненаписанных репортажей» Л. Лосева, опубликованных вскоре после его эмиграции в «Континенте» (1976), возникает образ бескорыстного энтузиаста и тайного диссидента. Правда, через две страницы возникает иная картинка: «В день рождения Александра Сергеевича на большой поляне в Михайловском устраивается аляповатое, помпезное празднество… Поэты читают о родине, о партии, ухитряясь как-то привязать это к данному торжеству. Толпа скучает и поглядывает на киоски. Каждый раз в толпе возникают невероятные слухи – то, что полушубки будут „давать“, то, что сельдь в баночках завезли. Слухи, как правило, не оправдываются»[132]. В конце же репортажа появляется «сильно пьяный» Мальчонков из КГБ, гуляющий в ресторане «Лукоморье» (не с этого ли оригинала написан довлатовский Беляев?).

Более сложный образ возникает в дневниковой записи автора «Дома-музея»: «Гейченко прислал машину, и мы полдня… бродили по Михайловскому, ездили в Тригорское и Петровское. Несколько раз вышибало слезу. Пили чай у Гейченко… Сам он человек разный, на нем все держится. В нем и тщеславие, и фанатизм, и организационные способности»[133].

Ю. Нагибин, профессиональный путешественник по прошлому, автор рассказов о многих старых писателях, от Аввакума до Анненского, в откровенном и резком «Дневнике» дважды оставил следы паломничества к Пушкину.

«Семидневная грязная пьянка, от которой выздоровел в Пушкинских Горах. Как же там хорошо, нежно и доподлинно! Опять Гейченко с развевающимся пустым рукавом черной рубахи, машет им, будто черный лебедь крылом, – младший брат андерсеновской принцессы… Опять тихие плоские озера, и плавающие на их глади непуганые дикие утки, и жемчужно-зеленые, щемяще родные дали, в которые глядел Пушкин», – взгляд шестьдесят четвертого года[134].

Через пятнадцать лет вместо черного лебедя появится едва ли не черный ворон и ключевое слово «доподлинно» сменится на прямо противоположное. «Были в Тригорском и во вновь отстроенном Петровском: вотчине Ганнибалов. От последнего осталось двойственное впечатление; само здание достаточно убедительно, но набито, как комиссионный магазин, чем попало: павловские прелестные стулья и современный книжный шкаф, великое множество буфетов, даже в коридорах; подлинных вещей почти нет. 〈…〉 А липа вокруг Гейченко растет и ширится. Здесь доподлинно установили, что знаменитый портрет арапа Петра Великого, подлинник которого висит в Третьяковке, на самом деле изображает какого-то русского генерала, загоревшего на южном солнце. Черты лица под смуглотой чисто русские, и не было у Ганнибала таких орденов. Гейченко утверждает, что русские вельможи заставляли живописцев пририсовывать им лишние ордена. Возможно, так оно и было, но не верится, что взысканный многими высокими наградами Ибрагим погнался за лишним орденком. И уж во всяком случае, не стал бы требовать от живописца придания ему русских черт. Тогда почему бы и цвет кожи не сменить? Но Гейченко хочется иметь в Петровском портрет арапа Петра Великого, и все! Впрочем, одной липой больше, одной меньше в проституированном мемориале – какое имеет значение?»[135]

Это вот безымянный портрет.

Здесь поэту четырнадцать лет.

Почему-то он сделан брюнетом.

(Все ученые спорят об этом.)

Вот позднейший портрет – удалой

Он писал тогда оду «Долой»

И был сослан за это в Калугу.

Вот сюртук его с рваной полой —

След дуэли. Пейзаж «Под скалой».

Вот начало «Послания к другу».

Вот письмо: «Припадаю к стопам…»

Вот ответ: «Разрешаю вернуться…»

Вот поэта любимое блюдце,

А вот это любимый стакан.

Тот же мотив подмены, всеобщей липы становится одним из главных в довлатовской повести. Любимые блюдца и стаканы, портреты и липовые аллеи оказываются симулякрами, «новоделами», театральными декорациями, выдумками, выдающими себя за правду (так в «Заповеднике» продолжается тема «Компромисса»).

«– В жизни Пушкина еще так много неисследованного… Кое-что изменилось с прошлого года… – В жизни Пушкина? – удивился я. 〈…〉 – Не в жизни Пушкина, – раздраженно сказала блондинка, – а в экспозиции музея. Например, сняли портрет Ганнибала. – Почему? – Какой-то деятель утверждает, что это не Ганнибал. Ордена, видите ли, не соответствуют. Якобы это генерал Закомельский. – Кто же это на самом деле? – И на самом деле – Закомельский. – Почему же он такой черный? – С азиатами воевал, на юге. Там жара. Вот он и загорел. Да и краски темнеют от времени. – Значит, правильно, что сняли? – Да какая разница – Ганнибал, Закомельский… Туристы желают видеть Ганнибала. Они за это деньги платят. На фига им Закомельский?! Вот наш директор и повесил Ганнибала… Точнее, Закомельского под видом Ганнибала» (2, 200).

«– Можно задать один вопрос? Какие экспонаты музея – подлинные? – Разве это важно? – Мне кажется – да. Ведь музей – не театр. – Здесь все подлинное. Река, холмы, деревья – сверстники Пушкина. Его собеседники и друзья. Вся удивительная природа здешних мест… – Речь об экспонатах музея, – перебил я, – большинство из них комментируется в методичке уклончиво: „Посуда, обнаруженная на территории имения…“ – Что конкретно вас интересует? Что бы вы хотели увидеть? – Ну, личные вещи… Если таковые имеются… – Кому вы адресуете свои претензии? – Да какие же могут быть претензии?! И тем более – к вам! Я только спросил… – Личные вещи Пушкина?.. Музей создавался через десятки лет после его гибели… – Так, – говорю, – всегда и получается. Сперва угробят человека, а потом начинают разыскивать его личные вещи. Так было с Достоевским, с Есениным… Так будет и с Пастернаком. Опомнятся – начнут искать личные вещи Солженицына…» (2, 219). («Ах, как он угадал!» – можно было бы воскликнуть вслед за булгаковским героем.)

«Когда мы огибали декоративный валун на развилке, я зло сказал: „Не обращайте внимания. Это так, для красоты…“ И чуть потише – жене: „Дурацкие затеи товарища Гейченко. Хочет создать грандиозный парк культуры и отдыха. Цепь на дерево повесил из соображений колорита. Говорят, ее украли тартуские студенты. И утопили в озере. Молодцы, структуралисты!..“» (2, 258).

«– Ы-ы-а, – повторил Митрофанов. – Он говорит – „фикция“, – разъяснил Потоцкий. – Он хочет сказать, что аллея Керн – это выдумка Гейченко. То есть аллея, конечно, имеется. Обыкновенная липовая аллея. А Керн тут ни при чем. Может, она близко к этой аллее не подходила» (2, 266).

Пастернак сказал когда-то о другом своем современнике: «Маяковского стали вводить принудительно, как картофель при Екатерине. Это было второй его смертью»[136]. Кампания любви к «солнцу нашей поэзии» принимает в Заповеднике гомерические масштабы. Изображения поэта встречаются на каждом шагу, даже у таинственной будки с надписью «Огнеопасно». Вопрос «Вы любите Пушкина?» является таким же привычным и обыденным, как «здравствуйте». Скромная по роли должность хранителей трансформируется в миссию служителей, высокомерных и беспощадных.

«Все служители пушкинского культа были на удивление ревнивы. Пушкин был их коллективной собственностью, их обожаемым возлюбленным, их нежно лелеемым детищем. Всякое посягательство на эту личную святыню их раздражало. Они спешили убедиться в моем невежестве, цинизме, корыстолюбии» (2, 218).

Сквозь щели усердно лелеемого мифа проступает иная, грустная реальность. На самом деле Заповедник напоминает не остров Утопию, а какой-то ковчег, на который выбрасываются потерпевшие кораблекрушение люди. Одинокие, мечтающие о замужестве и другой жизни девушки: «бухгалтер, методист, экскурсоводы». Гениальный ленивец и эрудит Митрофанов, обнаруживающий единственное место, где можно быть верным своей природе, рассказывать – и больше ничего. Неудачливый литератор-халтурщик Потоцкий с его фантастическими планами, бездарными сюжетами и реальными запоями.

Еще одна временная обитательница ковчега представлена так: «Натэлла приехала из Москвы, движимая романтическими, вернее – авантюрными целями. По образованию – инженер-физик, работает школьной учительницей. Решила провести здесь трехмесячный отпуск. Жалеет, что приехала. В заповеднике – толчея. Экскурсоводы и методисты – психи. Туристы – свиньи и невежды. Все обожают Пушкина. И свою любовь к Пушкину. И любовь к своей любви» (2, 211–212). Но ее вроде бы трезвый взгляд мгновенно превращается в грубый флирт: «„Давайте как-нибудь поддадим! Прямо на лоне… А вы человек опасный… Полюбить такого, как вы, – опасно“. И Натэлла почти болезненно толкнула меня коленом…»

Интеллигентный, ироничный, как кажется, взгляд со стороны становится эксцентрической формой того же комплекса потерпевших кораблекрушение. «Господи, думаю, здесь все ненормальные. Даже те, которые считают ненормальными всех остальных…» (2, 212).

В общем, первоначальную формулу «Зоны» в применении к «Заповеднику» можно трансформировать так: Пушкин, вино и женщины (преимущественно одинокие).

В описании второго полюса заповедной жизни – эскадронов туристов-паломников – Довлатов тоже доверяет не официальному портрету, а молве, щедро используя экскурсионный фольклор. Туристы задают дикие вопросы («Из-за чего была дуэль у Пушкина с Лермонтовым? Как отчество младшего сына Пушкина?»). Они невежественны и в то же время агрессивны. Жизнерадостная суета не прекращается даже у могилы: «У ограды фотографировались туристы. Их улыбающиеся лица показались мне отвратительными» (2, 220).

Повествователь ставит этому замкнутому, претендующему на особый статус миру жесткий диагноз. Юмористический по преимуществу взгляд временами становится язвительным, даже злым. «Любить публично – скотство! – заорал я. – Есть особый термин в сексопатологии…» (2, 210). Особенно эффектен монтажный стык, столкновение лоб в лоб прекрасного будто бы заповедного прошлого и неприглядного настоящего, которое ни на минуту не дает забыть о себе.

«– Тут все живет и дышит Пушкиным, – сказала Галя, – буквально каждая веточка, каждая травинка. Так и ждешь, что он выйдет сейчас из-за поворота… Цилиндр, крылатка, знакомый профиль…

Между тем из-за поворота вышел Леня Гурьянов, бывший университетский стукач.

– Борька, хрен моржовый, – дико заорал он, – ты ли это?!» (2, 201).

Культ личности Пушкина сковывает и отталкивает, как всякий культ. При желании и его, «певца империи и свободы» (Г. Федотов), можно сделать опорой диктатуры, пусть поначалу эстетической (об этом через несколько лет после смерти Довлатова был снят забавный кинофильм «Бакенбарды»). Но проблема заповедной любви к культурной святыне не так проста, как может показаться.

Ну хорошо: туристы отвратительны; толпа превратила «народную тропу» в вытоптанную поляну; служители культа претенциозны и недалеки, повторяют, как попугаи, слова о великом поэте и великом гражданине, убитом по указке самодержавия рукой великосветского шкоды (подзабытая цитата из Маяковского); все происходящее покрыто густым слоем пошлости…

Но ведь и сам Алиханов не только вклеивает в экскурсию есенинские стихи[137], но и соглашается (опять компромисс!) играть по предложенным в этом «заповедном» пространстве правилам. «Хотя дней через пять я заучил текст экскурсии наизусть, мне ловко удавалось симулировать взволнованную импровизацию. Я искусственно заикался, как бы подыскивая формулировки, оговаривался, жестикулировал, украшая свои тщательно разработанные экспромты афоризмами Гуковского и Щеголева. Чем лучше я узнавал Пушкина, тем меньше хотелось рассуждать о нем. Да еще на таком постыдном уровне. Я механически исполнял свою роль, получая за это неплохое вознаграждение» (2, 236–237). И он, как те одинокие дамы, приезжает к Пушкину решать свои проблемы.

Более того, когда герой, начитавшись пушкинистов, пытается взорвать бронированные клише и сказать нечто оригинальное, он произносит вещи достаточно банальные, только на порядок выше – о Пушкине как явлении запоздалого Ренессанса, о его олимпийском спокойствии и божественном равнодушии… Видимо, справедлив парадокс историка В. Ключевского: «О Пушкине всегда хочется сказать слишком много, всегда наговоришь много лишнего и никогда не скажешь всего, что следует»[138].

«Люди верят только славе, – заметил сам Александр Сергеевич в „Путешествии в Арзрум“. – Впрочем, уважение наше к славе происходит, может быть, от самолюбия: в состав славы входит ведь и наш голос»[139]. В Заповеднике задумываешься: может быть, в состав славы входит и это? И сорок человек экскурсоводов, и глупые вопросы о дуэли, и пейзаж, «удивительная природа здешних мест», который в сорока километрах (верстах) от Михайловского тот же, и все же не тот… Отношение, в котором смешаны интимность и равнодушие, искренность и суетность. Пушкин здесь входит не просто в пантеон, но в «пестрый сор» современной жизни. В самом деле, он мечтал не только о монументальном памятнике, но и об ином, более скромном бессмертии.

И, сохраненная судьбой,

Быть может, в Лете не потонет

Строфа, слагаемая мной;

Быть может (лестная надежда!),

Укажет будущий невежда

На мой прославленный портрет

И молвит: то-то был поэт![140]

Впрочем, эти культурные страдания и страсти на заповедном ковчеге могут показаться бурей в стакане воды. Потому что вокруг Заповедника течет такая узнаваемая, нелепая, дикая, грубая, несчастная деревенская жизнь.

В одном из эпизодов, прочитав известного лирического писателя, автора путешествий по святым литературным местам («Осень в Тамани» и пр.), Алиханов находит у него «безнадежное, унылое, назойливое чувство. Худосочный и нудный мотив: „Где ты, Русь?! Куда все подевалось?! Где частушки, рушники, кокошники?! Где хлебосольство, удаль, размах?! Где самовары, иконы, подвижники, юродивые?! Где стерлядь, карпы, мед, зернистая икра?! Где обыкновенные лошади, черт побери?! Где целомудренная стыдливость чувств?!“» (2, 238).

«Голову ломают: „Где ты, Русь?! Куда девалась?! Кто тебя обезобразил?!“ – продолжает рассказчик.

Кто, кто… Известно кто…

И нечего тут голову ломать…»

В «Наших» Довлатов утверждает, что хороший писатель самостоятельно изобретает даже пунктуацию (2, 340). В этом фрагменте одиннадцать раз повторяющееся «амбивалентное» сочетание вопросительного и восклицательного знаков сменяется тремя подсказывающими ответ многоточиями.

Полемическим ответом на грезы о России, которую мы потеряли, становится колоритный Михал Иваныч, хозяин избы, где герой снимает квартиру.

Удаль и размах остались при нем. А что касается остального… Страшен его дом, в котором через щели в полу проходят бездомные собаки. Странна его любовь к жене: «А чего ее любить? Хвать за это дело и поехал…» (2, 222). Оригинальна его речь, похожая на «звукопись ремизовской школы», где членораздельно выговариваются только существительные и глаголы и ни одна фраза не добирается до заключительной точки. Уникально-стабилен образ жизни: «Пил он беспрерывно. До изумления, до паралича, до бреда».

И все равно этого перекати-поле повествователь рисует с большей симпатией, чем его соседей, справных и уравновешенных хозяев. В нем видится внутренняя интеллигентность и даже что-то аристократическое: «Пустые бутылки он не сдавал, выбрасывал. „Совестно мне, – говорил он, – чего это я буду, как нищий…“»

Михал Иваныч – деревенский «лишний», напоминающий Буша из «Компромисса». Он тоже бунтует, и так же нелепо, смешно, бессмысленно. К таким характерам Довлатов испытывает «влеченье, род недуга». Может быть, потому, что чувствует свое с ними внутреннее родство.

Интересно, заглянул ли Михал Иваныч хоть раз в пушкинский заповедник послушать про народность поэта и Арину Родионовну? Но Довлатов-автор, сочиняя и описывая его, явно заглянул в пушкинские тексты. В этом герое виден рефлекс одного пушкинского персонажа и его любимой «народной мысли».

«Что он за личность, я так и не понял. С виду – нелепый, добрый, бестолковый. Однажды повесил двух кошек на рябине. Петли смастерил из рыболовной лески.

– Расплодились, – говорит, – шумовки, сопсюду лузгают…

Как-то раз я нечаянно задвинул изнутри щеколду. И он до утра просидел на крыльце, боялся меня разбудить…

Был он нелепым и в доброте своей, и в злобе» (2, 240).

Неразложимое, химическое сочетание бессмысленно-равнодушной жестокости и органически-неприметной доброты – откуда это?

В одном из эпизодов стукач Гурьянов сообщает на экзамене профессору Бялому, что ему очень понравилась повесть Пушкина «Домбровский». В означенном «Дубровском» есть такая сцена: Архип-кузнец безжалостно, «с злобной улыбкой», сжигает в запертом доме приказных-подьячих, но, рискуя жизнью, спасает бегающую по горящей крыше кошку («Божия тварь погибает»).

В Михале Иваныче это странное сочетание жестокости и доброты повторяется в тех же деталях (запертый дом, кошка), но с переменой знаков. Повесив кошек и похвалив немцев, расстрелявших в войну евреев и цыган («Худого, ей-богу, не делали. Жидов и цыган – это как положено…»), он деликатно не хочет разбудить достойного квартиранта в собственном доме.

«Русский бунт, бессмысленный и беспощадный» (определение из черновой главы «Капитанской дочки») разыгрывается здесь в отдельно взятой душе.

На этом заповедном и околозаповедном фоне выстраивается характер героя-рассказчика. Борис Алиханов – следующая глава довлатовской исповеди, хождения по литературным мукам. Алиханов из «Зоны», как мы помним, обретал слово как способ борьбы с ужасной реальностью, как средство спасения. Грустный циник «Довлатов» из «Компромисса», кажется, вовсе ничего не сочинял для себя, он просто халтурил, а рассказы о зоне писал эпизодический пьяница Алиханов.

Герой «Заповедника» живет с постоянным ощущением тупика, краха, катастрофы. «Жизнь расстилалась вокруг необозримым минным полем. Я находился в центре» (2, 204). Как и Алиханов-первый, он свято верит в слово, мечтает о шедевре, о своем читателе. Заклиная себя («Надо либо жить, либо писать. Либо слово, либо дело. Но твое дело – слово». – 2, 205), Алиханов снова апеллирует к Пушкину, фактически повторяет его слова, известные в передаче Гоголя: «Слова поэта суть уже его дела»[141].

Но двадцать лет жизни в полутьме, в неофициальной культуре – без публикаций, без публики – делают из героя творческую личность «на грани душевного расстройства». «Ты завидуешь любому, кто называет себя писателем. Кто может, вытащив удостоверение, документально это засвидетельствовать» (2, 205). Комплекс «непризнанного гения», вынужденного быть «страшным халтурщиком», разрушает его семью и его самого. Любимое лекарство русских неудачников («твое вечное пьянство») довершает картину катастрофы. Поездка к Пушкину оказывается не спасением, но передышкой. «Мои несчастья были вне поля зрения. Где-то за спиной. Пока не оглянешься – спокоен. Можно не оглядываться…» (2, 238).

На фоне Пушкина-заповедного, Пушкина-мемориального, Пушкина-иконы особенно острым становится еще один литературный мотив – отношения к писателю современников и потомков.

В булгаковском «Мастере и Маргарите» бездарный поэт Рюхин, проезжая на грузовике мимо «металлического человека» на московском бульваре, вдруг испытывает к нему мучительную зависть, «комплекс Сальери». «Какие-то странные мысли хлынули в голову заболевшему поэту. „Вот пример настоящей удачливости… – тут Рюхин встал во весь рост на платформе грузовика и руку поднял, нападая зачем-то на никого не трогающего чугунного человека, – какой бы шаг он ни сделал в жизни, что бы ни случилось с ним, все шло ему на пользу, все обращалось к его славе! Но что он сделал?

Я не постигаю… Что-нибудь особенное есть в этих словах: «Буря мглою…»? Не понимаю!.. Повезло, повезло! – вдруг ядовито заключил Рюхин и почувствовал, что грузовик под ним шевельнулся. – Стрелял, стрелял в него этот белогвардеец и раздробил бедро и обеспечил бессмертие…“»[142]

У довлатовского героя преобладающим чувством оказывается не зависть, а некоторая ревность и недоумение, причем акцент делается не столько на самом поэте, сколько на его окружении. Уже на первых страницах повести, у входа в Заповедник, повествователь замечает: «Я перелистывал „Дневники“ Алексея Вульфа. О Пушкине говорилось дружелюбно, иногда снисходительно. Вот она, пагубная для зрения близость. Всем ясно, что у гениев должны быть знакомые. Но кто поверит, что его знакомый – гений?!.» (2, 196).

Наблюдение точное, имеющее отношение не только к бесспорной гениальности. Довлатов тут угадывает кое-что и в своей посмертной судьбе. Дистанция времени резко меняет оптику, отделяет объекты воспоминаний и дневников от их субъектов. До поры до времени люди сидят за одним столом, вместе выпивают, волочатся за теми же дамами. «Кто кого перемемуарит» – еще неясно. Однако вопросы «Почему он, а не я? Что-нибудь особенное есть в этих текстах?» неизбежно возникают потом.

В конце повести мотив «прозеванного гения» (таланта) возвращается и развивается.

«Я твердил себе:

– У Пушкина тоже были долги и неважные отношения с государством. Да и с женой приключилась беда. Не говоря о тяжелом характере…

И ничего. Открыли заповедник. Экскурсоводов – сорок человек. И все безумно любят Пушкина…

Спрашивается, где вы были раньше?.. И кого вы дружно презираете теперь?.. (Это напоминает крик Маяковского в некрологе Хлебникову: „Хлеб – живым! Бумагу – живым!“ – И. С.)

Ответа на мои вопросы я так и не дождался. Я уснул…» (2, 280).

Примечательно, что главную черту алихановского этюда о Пушкине Довлатов потом переадресует своему последнему автопсихологическому персонажу, Григорию Борисовичу из рассказа «Мы и гинеколог Буданицкий».

«Больше всего меня заинтересовало олимпийское равнодушие Пушкина. Его готовность принять и выразить любую точку зрения. Его неизменное стремление к последней высшей объективности. Подобно луне, которая освещает дорогу и хищнику, и жертве.

Не монархист, не заговорщик, не христианин – он был только поэтом, гением и сочувствовал движению жизни в Целом» (2, 237).

«Писатель очнулся. Почувствовал на лице своем широкую блуждающую улыбку. Испытал неожиданно острое сочувствие ходу жизни в целом» (4, 292).

Литературная катастрофа осложнена в «Заповеднике» драмой отъезда. Тема эмиграции, путешествия «на тот свет» была желанной, но запрещенной в официальной литературе семидесятых-восьмидесятых. В довлатовской повести мотив бегства из зоны представлен истерически-всеобщим. Отъезжантами и кандидатами набита квартира героя («В разговорах мелькали слова: „овир“, „хиас“, „берлинский рейс“, „таможенная декларация“…»).

«Рвануть отсюдова, куда попало, хоть в Южную Родезию», – мечтает собутыльник-фотограф из Заповедника. В том же самом тайном желании признается даже сотрудник «органов»: «Я бы на твоем месте рванул отсюда, пока выпускают… У меня-то шансов никаких. С моей рязанской будкой не пропустят…» (2, 299).

На этом фоне попытка жены героя вырваться из тупика нищеты и обыденности, «прожить еще одну жизнь» более чем понятна и естественна. Неестественна реакция Алиханова. Он объявляет уехавших «несчастными пораженцами» («Даже Набоков ущербный талант. Что же говорить о каком-нибудь Зурове!»). В пересечении границы ему видится не новая жизнь, а писательская смерть.

Мотивы отказа плывут и множатся. Возникает эстетический: «– Что тебя удерживает? Эрмитаж, Нева, березы? – Березы меня совершенно не волнуют. – Так что же? – Язык. На чужом языке мы теряем восемьдесят процентов своей личности. Мы утрачиваем способность шутить, иронизировать. Одно это меня в ужас приводит». Он сразу подпирается социальным: «…Здесь мои читатели. А там… Кому нужны мои рассказы в городе Чикаго? – А здесь кому они нужны? Официантке из „Лукоморья“, которая даже меню не читает? – Всем. Просто сейчас люди об этом не догадываются» (2, 262). Но где-то в глубине прячется психологический комплекс Обломова: «При этом я знал, что все мои соображения – лживы. Дело было не в этом. Просто я не мог решиться. Меня пугал такой серьезный и необратимый шаг. Ведь это как родиться заново. Да еще по собственной воле… Всю жизнь я ненавидел активные действия любого рода. Слово „активист“ для меня звучало как оскорбление. Я жил как бы в страдательном залоге. Пассивно следовал за обстоятельствами» (2, 263).

Но аргументы и уговоры не действуют. Русский человек на rendez-vous проигрывает и здесь. «Я ведь заехала проститься. Если ты не согласен, мы уезжаем одни. Это решено».

При выходе из Заповедника стоят две важные, почти символические сцены. Напившись в одиночку в лесу после отъезда жены, герой вдруг обретает искомое состояние спокойствия, гармонии, единства с миром: «Мир изменился к лучшему не сразу. Поначалу меня тревожили комары. Какая-то липкая дрянь заползала в штанину. Да и трава казалась сыроватой.

Потом все изменилось. Лес расступился, окружил меня и принял в свои душные недра. Я стал на время частью мировой гармонии. Горечь рябины казалась неотделимой от влажного запаха травы. Листья над головой чуть вибрировали от комариного звона. Как на телеэкране проплывали облака. И даже паутина выглядела украшением…» (2, 279).

Точно так же (совпадают даже отдельные детали) вдруг почувствовал свое единство с миром один классический «лишний» – толстовский юнкер Оленин из «Казаков»: «Оленин готов был бежать от комаров: ему уж казалось, что летом и жить нельзя в станице. Он уже шел домой; но, вспомнив, что живут же люди, решился вытерпеть и стал отдавать себя на съедение. И странное дело, к полудню это ощущение стало ему даже приятно… Ему было прохладно, уютно; ни о чем он не думал, ничего не желал. И вдруг на него нашло такое странное чувство беспричинного счастья и любви ко всему, что он по старой привычке стал креститься и благодарить кого-то… И все он смотрел вокруг себя на просвечивающую зелень, на спускающееся солнце и чувствовал все себя таким же счастливым, как и прежде»[143].

А потом – и впервые в довлатовских текстах – происходит встреча с частью той безликой силы, которая давит, губит, не пущает. Пришедший после грандиозного загула в местное отделение КГБ, Алиханов встречает не монстра, а человека с «долгим, грустным, почти трагическим взглядом» и улыбкой, выражающей «несовершенство мира и тяжелое бремя ответственности за чужие грехи». Впрочем, это театральная маска. Проведя обязательную воспитательную беседу, майор Беляев достает стаканы, и начинается теплая мужская выпивка и разговор «за жизнь» (Е. А. Тудоровская видела здесь аналогию с сатирической поэмой А. К. Толстого «Сон Попова», Н. Елисеев – с допросом Швейка жандармским вахмистром Фланеркой в романе Я. Гашека).

Беляев оказывается еще большим диссидентом, чем Алиханов. Он глубоко копает в вопросах сельского хозяйства, почище нынешних социальных мыслителей («Допустим, можно взять и отменить колхозы. Раздать крестьянам землю и тому подобное. Но ты сперва узнай, что думают крестьяне? Хотят ли эту землю получить?.. Да на хрена им эта блядская земля?!»), предсказывает советской власти гибель от водки, по-дружески предупреждает героя об осторожности и признается в своей тайной мечте «рвануть отсюда».

Паломничество к Пушкину завершается любимым довлатовским оксюмороном: «Я шел и думал – мир охвачен безумием. Безумие становится нормой. Норма вызывает ощущение чуда…» (2, 299).

Но если мир таков, то по-своему безумен и центральный герой. Он – последний защитник своей «безумной страны», – вопреки очевидности, уговорам, доводам разума. Впрочем, и эта крепость в конце концов сдается.

Обмен репликами в сцене прощания в аэропорту – лаконичная довлатовская метафизика, заменяющая философские словоизвержения. «– Как ты думаешь, мы еще увидимся? – Да я уверена. Совершенно уверена. – Тогда я, может, поверю, что Бог – есть. – Мы увидимся. Бог есть…» (2, 302). (Вспомним, как взыскивал Бога ефрейтор Петров в «Зоне».) А дальше следует личный апокалипсис с его «времени больше не будет»:

«Время остановилось. Эти несколько секунд я ощутил как черту между прошлым и будущим.

Автобус тронулся.

Теперь можно было ехать домой, не прощаясь…

Одиннадцать дней я пьянствовал в запертой квартире».

Звонок жены оттуда, «с того света» – это начало «нового неба и новой земли», новой жизни.

Как джазовый музыкант в конце импровизации пробегает по всем клавишам, Довлатов на последней странице «Заповедника» напоминает ключевые мотивы повести.

Алкоголь. «Выпивка кончилась. Деньги кончились. Передвигаться и действовать не было сил. 〈…〉 – „Ты выпил?“ Я рассердился: „Да за кого ты меня принимаешь?!.“»

Безумие. «На одиннадцатые сутки у меня появились галлюцинации… В ногах у меня копошились таинственные, липкие гады. Во мраке звенели непонятные бубенчики. По одеялу строем маршировали цифры и буквы».

Смерть. «Один раз я прочел: „Непоправима только смерть!..“ Не такая уж глупая мысль, если вдуматься».

Поэтическая метафизика. «Я даже не спросил – где мы встретимся? Это не имело значения. Может быть, в раю. Потому что рай – это и есть место встречи. И больше ничего. Камера общего типа, где можно встретить близкого человека…» (Один из героев «Преступления и наказания» представлял вечность в виде закоптелой деревенской бани с пауками по углам.)

Остановившееся время. «Вдруг я увидел мир как единое целое. Все происходило одновременно. Все совершалось на моих глазах…»

Любовь. «Моя жена сказала: „Да, если ты нас любишь…“ – „При чем тут любовь“, – спросил я. Затем добавил: „Любовь – это для молодежи. Для военнослужащих и спортсменов… А тут все гораздо сложнее. Тут уже не любовь, а судьба…“»

Последнюю точку в интерпретации повести, кажется, позволяют поставить пушкинские ассоциации и мотивы. Дочь героя зовут Маша, что напоминает о «Капитанской дочке». Жена же получает имя героини «Евгения Онегина»: «Итак, она звалась Татьяна…»

Что делает героиня пушкинского романа в стихах в финале?

Остается с мужем, спасая его честь и свою репутацию: «Я вас люблю (к чему лукавить?), / Но я другому отдана; / Я буду век ему верна»[144]. Она могла бы ответить Онегину и по-другому: это уже не любовь, а судьба.

Что делает героиня «Заповедника»? – Уезжает от мужа, намечая неведомую перспективу, фактически спасая его.

Поступки разные – смысл один. Вечное женское дело спасения простых и вечных ценностей. Защита нормы как формы существования. Нормы, вызывающей ощущение чуда. Ибо на фоне неистовых почитателей Пушкина, свободных художников, крашеных блондинок, запойных пьяниц, стукачей и прочих оригинальных натур – она просто нормальна с заботой о дочке, рваными колготками, мечтами о сносной жизни и неизвестно откуда взявшейся решительностью.

Отсюда и посвящение, которое можно считать содержательной частью текста: «Моей жене, которая была права». Была права, когда предсказывала: «Поедем с нами. Ты проживешь еще одну жизнь…» (2, 268).

Но парадокс в том, что писатель-неудачник Алиханов был прав тоже: мой язык, мои читатели, моя безумная страна… В газетном эссе из «Нового американца», вошедшем в книгу «Марш одиноких», есть письмо, будто бы чудом дошедшее из Ленинграда.

«Я же хочу сказать о том, чего нет. И чего газете, по-моему, решительно не хватает.

Ей не хватает твоего прошлого. Твоего и нашего прошлого. Нашего смеха и ужаса, терпения и безнадежности…

Твоя эмиграция – не частное дело. Иначе ты не писатель, а квартиросъемщик. И несущественно – где, в Америке, в Японии, в Ростове.

Ты вырвался, чтобы рассказать о нас и о своем прошлом. Все остальное мелко и несущественно. Все остальное лишь унижает достоинство писателя! Хотя растут, возможно, шансы на успех.

Ты ехал не за джинсами и не за подержанным автомобилем. Ты ехал – рассказать. Так помни же о нас…» (3, 503).

Кажется, это очередная довлатовская мистификация. Письмо написано самому себе. При включении в «Ремесло» Довлатов редактирует текст; меняет название улицы, где его «вспоминают у пивных ларьков», вставляет фразы об автомобилях и холодильниках из другого газетного эссе (ср. 3, 18 и 3, 503).

«Не бывать тебе американцем. И не уйти от своего прошлого. Это кажется, что тебя окружают небоскребы… Тебя окружает прошлое. То есть – мы. Безумные поэты и художники, алкаши и доценты, солдаты и зэки».

Рассказчик Довлатов и в Америке жил с глазами, обращенными назад. «Березы, оказывается, растут повсюду. Но разве от этого легче?» (3, 504).

Попытка к бегству не удалась. Другая жизнь в значительной части ушла на то, чтобы рассказать о первой.

Наши: От эпоса к истории

К семейному альбому прикоснись

движением, похищенным (беда!)

у ласточки, нырнувшей за карниз,

похитившей твой локон для гнезда.

Ничем уж их нельзя соединить:

чертой лица, характером, надломом.

Но между ними существует нить,

обычно именуемая домом.

Жанр семейного романа имеет почтенную историю, замечательные образцы, преданных поклонников. «Роман отменно длинный, длинный, / Нравоучительный и чинный» – это чаще всего про него. История нескольких поколений (двух или лучше трех). Подробные, вкусные описания дома и сада, милых вещей, портретов или фотографий. Портреты близких и дальних. Доносящийся откуда-то издалека гул исторических событий. То Наполеон нападет. То император сменится. То революция начнется. «Семейная хроника» Аксакова, «Анна Каренина», «Обрыв», «Дело Артамоновых», «Будденброки» Т. Манна, трилогия Фолкнера о Сноупсах. Как семейный роман читали современники и «Войну и мир». Критик Страхов предлагал назвать толстовскую книгу «Война и семья».

Довлатов-автор, сделавший центральным персонажем Довлатова-героя, неизбежно должен был добраться до истории семьи. Так появились «Наши» (1983).

Владимир Набоков со ссылкой на неназванного издателя как-то заметил, что «в каждом писателе заложено определенное количество страниц, являющееся своего рода пределом любой книги, которую он может написать». Свой предел (385 страниц) автор «Дара» противопоставил чеховскому. «Чехов никогда не мог бы написать хорошего длинного романа, – он был спринтером, а не стайером. Казалось, он не мог достаточно долго держать в фокусе модель жизни, которую постигал его гений…»[145]

Довлатов – и в этом отношении – мог бы считать Чехова своим образцом и соратником. Четыре страницы для него – уже полноценный рассказ. Двадцать страниц – большая форма. Сто пятьдесят – нечто запредельное, почти «Война и мир». «Я бы мог „Иностранку“ назвать романом, но в ней 120 страниц, а „роман“ какое-то очень уже торжественное и могучее слово»[146].

В отличие от истории Ростовых, Багровых, Артамоновых, семейная сага о Довлатовых уложилась в 87 страниц, чертову дюжину главок (в «Зоне» было четырнадцать, в «Компромиссе» – двенадцать).

Вначале книгу предполагалось назвать «Семейный альбом». Перемена заглавия неслучайна. «Семейный альбом» имеет интимно-частный характер. «Наши» – не только «мои» или «свои» (так называется поэма упоминаемого Довлатовым О. Чухонцева), это не просто семья, но часть народа «особой небывалой страны», по которой прокатился каток истории. «Нина, „Наши“ – это не только семья, наши – это все милые и симпатичные люди, начиная с тебя» (МД, 531), – пояснил сам автор в галантной надписи на книжке. «Потому что это – наши. Хорошие или плохие – разберемся. А пока – удачи вам, родные, любимые, ненавистные, замечательные соотечественники. Вы – моя национальная гордость!» – восторженно сказано в одной из редакторских колонок «Нового американца» (3, 26).

«Наши» – это история по Довлатову, «домашняя история», в которой опять смешаны до неразличимости общее и частное, поэзия и правда, быль и небыль. Причем объявленный журналистский критерий симпатичности и национальной гордости в самой книге существенно корректируется. Принцип отбора, философия вещи оказывается более сложной.

«Шопенгауэр писал, что люди абсолютно не меняются.

Каким же образом тетка Мара превратилась в строгого литературного редактора?

Почему хулиган и задира дядя Рома стал ординарным чиновником?

Почему капризная злюка Анеля выросла самой доброй, честной и непритязательной? Безупречной настолько, что о ней скучно писать?..» (2, 352).

Заданные в главе седьмой риторические вопросы должны опровергнуть Шопенгауэра. Абсолютную изменчивость, пластичность человеческой натуры Довлатов без всякой ссылки на немецкого философа доказывал еще в «Зоне»: «Человек неузнаваемо меняется под воздействием обстоятельств… В критических обстоятельствах люди меняются. Меняются к лучшему или к худшему. От лучшего к худшему и наоборот» (1, 216).

Но в этом пассаже есть и другой интересный аспект. О безупречной Анеле автору, видите ли, скучно писать. Глава о ней в «Наших» отсутствует. Почему – может быть, отчасти объясняется в «Заповеднике».

«– Что ты во мне нашла?! Встретить бы тебе хорошего человека! Какого-нибудь военнослужащего…

– Стимул отсутствует, – говорила Таня, – хорошего человека любить неинтересно…

В поразительную эпоху мы живем. „Хороший человек“ для нас звучит как оскорбление. „Зато он человек хороший“, – говорят про жениха, который выглядит явным ничтожеством…» (2, 251).

«Поразительная эпоха», про которую говорит рассказчик «Заповедника», вряд ли может быть отождествлена с советской. Комментарий к отношениям с будущей женой отсылает уже не к Шопенгауэру, а к Гоголю, к знаменитому «школьному» пассажу из «Мертвых душ»: «А добродетельный человек все-таки не взят в герои. И можно даже сказать, почему не взят. Потому что пора наконец дать отдых бедному добродетельному человеку, потому что праздно вращается на устах слово „добродетельный человек“; потому что обратили в лошадь добродетельного человека, и нет писателя, который бы не ездил на нем, понукая и кнутом, и всем чем ни попало; потому что изморили добродетельного человека до того, что теперь нет на нем и тени добродетели, а остались только ребра да кожа вместо тела; потому что не уважают добродетельного человека»[147].

«Хороший человек» и его предшественник «добродетельный человек», как и их близкий родственник «положительный герой», – следовательно, идеологические фикции, которые подменяют реальную сложность неподконтрольной идеологии жизни. Так что это протест не против добра и хороших людей, а против штампов, клише, превращения понятий.

Но здесь скрывается и еще одна, собственно эстетическая проблема. «Положительно прекрасный человек» (Достоевский) в литературе не удавался почти никому. Нравственный идеал у художников даже гениальных (Гоголь, тот же Достоевский) с громадным трудом воплощался в персонажа, в характер.

Довлатовская концепция «середины» (см. «Зону») исключает специальное внимание к полюсам. Потому и в «семейном альбоме» его привлекают не идеальные «голубые» герои (злодеев в роду, кажется, не было), а характеры забавные, анекдотически-причудливые, неоднозначные. Он опять предпочитает светотень, а не чистые, беспримесные тона.

Оставаясь сборником рассказов (кое-что, по обыкновению, Довлатов публиковал отдельно) и внутренне организованной книгой, «Наши» имеют иную формальную структуру, чем «Зона» или «Компромисс». Комментирующий или лживо-оппонирующий курсив тут исчезает. На смену диалогу картины и объяснения, образа и комментария приходит многоплановость, многослойность изображения. Внешний, передний план историй «наших» размывается лирическими вздохами и углубляется символическими деталями. По-прежнему формально непритязательное, изображение на самом деле оказывается многоуровневым, многосложным.

В двенадцати коротких главах Довлатов успевает рассказать о четырех поколениях. Деды, отцы, дети, дети детей плюс похожая на березовую чурочку, «единственный нормальный член семьи», собачка Глаша.

«Сами персонажи несут в себе черты эпических героев, – тонко подметил И. Серман. – И как полагается по былинному жанру, у деда было три сына»[148]. Сходную идею генерализует Л. Лосев: «Он (Довлатов. – И. С.) рассказывает, „как на самом деле“ было, но в нашей памяти создаваемые им образы людей и животных становятся фигурами мифологических пропорций. Деды, отец, мать, жена, брат – реальные люди, о чьих реальных делах идет речь в книге под названием „Наши“. Но в то же время эта книжка производит впечатление мифологического цикла, начинаемого с рассказов о сокрушенных Кроносом гигантах прошлого до рассказов о верных Пенелопах и неунывающих Улиссах недавнего времени»[149].

Правда, я бы не рискнул повторить слова о «реальных делах». Повествование в этой книге подчиняется тем же законам игры с реальностью в «было – не было». Достаточно вспомнить хотя бы начало истории «верной Пенелопы».

В главе одиннадцатой парикмахерша Лена оказывается в комнате героя после дружеской пирушки («Меня забыл Гуревич»), постепенно приучает его к «нормализованному безумию» странных отношений, завершающемуся не менее странным браком.

«Это была не любовь. И тем более – не минутная слабость. Это была попытка защититься от хаоса.

Мы даже не перешли на „ты“.

А через год родилась дочка Катя. Так и познакомились…» (2, 404).

В «Заповеднике» работающая в канцелярии ЛИТМО Таня знакомится с Алихановым в мастерской художника где-то возле Пушкинского театра, потом они оказываются в ее квартире, а на женитьбу нерешительного Одиссея подвигает ее мнимый брат, тренер по самбо в обществе глухонемых: «Ты почему не женишься, мерзавец?! Чего виляешь, мразь?!» (2, 254).

В «Чемодане» Таня снова превращается в Лену, но теперь она, профессиональная парикмахерша, является в дом героя как агитатор во время выборов, знакомство продолжается сидением в Доме литераторов и гулянием по набережной Фонтанки. Дочка появляется через четыре года, а женитьба и вовсе отсутствует как факт.

В основе трех портретов, безусловно, один оригинал с повторяющейся психологической доминантой, хотя стилистически интонированной по-разному (так Бродский в довлатовских записных книжках различает восходящую метафору «глаза как бирюза» и нисходящую метафору «глаза как тормоза». – 5, 108).

«Она была молчаливой и спокойной. Молчаливой без напряжения и спокойной без угрозы. Это было молчаливое спокойствие океана, равнодушно внимающего крику чаек…» («Заповедник». – 2, 251).

«В Америку я приехал с мечтой о разводе. Единственной причиной развода была крайняя степень невозмутимости моей жены. Ее спокойствие не имело границ.

Поразительно, как это могут уживаться в человеке – спокойствие и антипатия…» («Наши». – 2, 397).

«А лицо спокойное, как дамба» (там же, 402).

«Елена Борисовна удивляла меня своей покорностью. Вернее, даже не покорностью, а равнодушием к фактической стороне жизни. Как будто все происходящее мелькало на экране. 〈…〉

Ее жизнь проходила как будто на экране телевизора. Менялись кадры, лица, голоса, добро и зло спешили в одной упряжке. А моя любимая, поглядывая в сторону экрана, занималась более важными делами…» («Чемодан». – 4, 194–195).

На одном фундаменте строятся три художественные реальности, три «правды», и какая из них фактологична, что есть истина – бог знает. Может, «на самом деле» было нечто четвертое.

Но главное критиками замечено точно. «Наши» действительно начинаются в области мифа. «Гиганты прошлого» – это два деда, две первые главы книги, каждая из которых предлагает свой вариант «абсолютного прошлого».

Первый дед Исаак («Я только по отцу еврей, – говорил дед, – а по матери я нидерлан!») могуч, как Геракл, и прожорлив, как Гаргантюа. Он съедает и выпивает (метафора реализуется, овеществляется) вместе с приятелем Замараевым закусочную с винной лавкой, режет батоны не поперек, а вдоль, в одиночку тащит орудие по болоту, заменяя уставших лошадей, в гневе приподнимает и поворачивает поперек улицы грузовик, пробивает кулаком стол, ломает американские раскладушки, едва взгромоздившись на них. У него, как и положено, три сына.

Исторические реалии, тоже очень колоритные, поначалу мягко встраиваются в этот мифологический контекст. На Японской войне деда примечает император: «Государь приблизился к деду. Затем, улыбаясь, ткнул его пальцем в грудь» (2, 310). Когда он однажды бежит в атаку, то спиной заслоняет все неприятельские укрепления, мешая артиллерийской стрельбе. В таком же сказочно-лубочном ключе представлена революция. Дед палит с крыши по восставшим народным массам, думая, что начался еврейский погром. «Он был единственным жителем Владивостока, противостоявшим революции. Однако революция все же победила. Народные массы устремились в центр переулками» (2, 310).

Но миф не выдерживает напора истории. «Ахиллес невозможен в эпоху пороха и свинца», – говорил Маркс, имея в виду законы мифологического мышления. Еврейско-нидерландский Ахилл гибнет от руки русских наследников Маркса. Его ахиллесовой пятой оказывается сбежавший в Бельгию младший (самый умный?) сын. «Деда вскоре арестовали как бельгийского шпиона. Он получил десять лет. Десять лет без переписки. Это означало – расстрел. Да он бы и не выжил. Здоровые мужчины тяжело переносят голод. А произвол и хамство – тем более…» (2, 313).

Подводя итоги этой судьбы, повествователь предъявляет счет не системе и людям, а скорее небесам. «Через двадцать лет отец стал хлопотать насчет реабилитации. Деда реабилитировали за отсутствием состава преступления. Спрашивается, что же тогда присутствовало? Ради чего прервали эту нелепую и забавную жизнь?..» (2, 313). По логике мифа титаны должны погибнуть. Но эта жизнь прерывается глупо и бессмысленно. В эпическую уравновешенность и целесообразность (абсолютное эпическое прошлое) вмешивается абсурдная логика истории. В седьмой главе об этой смерти будет сказано уже жестко и прямо: «В шесть лет я знал, что Сталин убил моего деда» (2, 349). Мифологические герои способны оживать. В конце первой главы повествователь обнаруживает никогда не виданного деда в себе: в привычке пить ром из чашки и обедать перед походом в гости. «У меня есть несколько фотографий деда. Мои внуки, листая альбом, будут нас путать…» (2, 313).

Зато второму деду, Степану, судьба дает возможность и прожить, и умереть в природном, неисторическом мире мифа. Его мифологической моделью оказывается уже не Геракл, а может быть, боровшийся с Богом Иаков. Отец воспитывает его поленом и опускает в бадье в колодец. Под взглядом деда трепещут домашние. Он дважды сражается с Богом. Впервые – когда накануне землетрясения отказывается уходить из дома и переживает гнев Божий посреди руин в любимом глубоком кресле. Второй раз – когда в глубокой старости подходит к обрыву и не умирает, а исчезает, перестает быть.

Символом дедовой непримиримости становится таинственное слово «абанамат», внушающее окружающим мистический ужас[150]. Самое распространенное русское ругательство остроумно трансформируется Довлатовым в слово-заклинание.

«И тогда сквозь несмолкающий шум ручья, огибавшего мрачные валуны, донеслось презрительное и грозное:

– К-А-А-КЭМ! АБАНАМАТ!..» (2, 317).

Вопрос о смысле этой непримиримости, этой борьбы и этой судьбы тоже остается открытым: «Я часто стараюсь понять, отчего мой дед был таким угрюмым? Что сделало его мизантропом?.. Возможно, его не устраивало мироздание как таковое? Полностью или в деталях? Например, смена времен года? Нерушимая очередность жизни и смерти? Земное притяжение? Контрадикция моря и суши? Не знаю…» (2, 316).

В «Истории одного города» Салтыкова-Щедрина криком князя «Запорю!» начинаются «исторические времена». В «Наших» границей между мифом и историей оказывается Степаново «абанамат».

Главы третья – восьмая посвящены второму поколению, отцам. Дядя, еще один дядя, тетка, теткин муж, мать, отец – именно в таком порядке. Именно в этих главах торжествует стихия анекдота в разных его формах и вариантах. Дядя Роман на экзаменах спрашивает всех абитуриентов об их вопросах и сопровождает имена Пушкина, Лермонтова, Гоголя и Грибоедова одной и той же репликой: «Именно этого я не учил!» Дядя Леопольд выманивает у владельца магазина деньги, выдавая дешевую скрипку за Страдивари. Тетка Мара врезается на бегу в живот Ал. Толстому. «Ого! – сказал Толстой, потирая живот. – А если бы здесь находился глаз?!» Мать вывешивает на двери комнаты в коммунальной квартире отчаянный лозунг: «Здесь отдыхает полутруп. Соблюдайте тишину!» – а сосед, полковник Тихомиров, шипит: «Тихо! У Довлатовой ночует политрук!»

«Биография теткиного мужа Арона полностью отражает историю нашего государства», – сказано в начале главы шестой. В сущности, это можно повторить обо всех «отцах», кроме бельгийского дяди Леопольда. Все герои погружены уже не в миф, а в мир советской истории, демонстрируют разные способы взаимодействия с нею.

Рассказав в десятой главе еще один анекдот о мальчишках, которые подрядились подвезти героя с другом, но оставили седоков ночью за несколько километров до цели, повествователь заключает: «О, крестьянские дети, воспетые Некрасовым. До чего же вы переменились! Отныне и присно нарекаю вас – колхозные дети!..» (2, 391).

Колхозные дети. Советские люди.

Кажется, китайский афоризм гласит: «Не приведи бог жить в эпоху перемен». Поколению отцов, в отличие от дедов, приходится жить в эпоху катастрофических перемен. Из агентов они превратились в пациентов, вместо самостоятельных акций демонстрируют оборонительные реакции.

«Наши» второго поколения – интеллигенты, служилые люди. Наиболее колоритен тут уже упомянутый теткин муж Арон, этакий идеологический хамелеон, который, подобно лирическому герою Слуцкого, «всем лозунгам поверил до конца и молчаливо следовал за ними». Он был революционным студентом, красноармейцем, белополяком, нэпманом, раскулачивал, чистил ряды партии, потом чистили его. Он любил по очереди всех вождей от Сталина до Хрущева. Потом он невзлюбил Брежнева, но зато полюбил Ленина и Солженицына с Сахаровым.

Его предсмертное прозрение тоже принимает анекдотически-парадоксальные формы. Собираясь умирать, он призывает племянника, кается в заблуждениях и нецензурно ругает партию и государство. Чувствуя улучшение, он с прежним азартом защищает идею коммунизма, клеймит генерала Власова и невозвращенца Барышникова. И так несколько раз. До настоящей смерти.

Глава заканчивается уже знакомым по «Зоне» оксюмороном: «Как я уже говорил, биография моего дяди отражает историю нашего государства… Нашей любимой и ужасной страны…» (2, 349).

Вариантом «человека идеологического» оказывается и отец, неудачливый стихотворец, режиссер, сочинитель эстрадных реприз, который воспринимает жизнь как «грандиозное театрализованное представление», видит в Сталине величественного шекспировского злодея, а в исчезающих близких людях быстро находит заслуживающие наказания пороки.

И этот характер строится на противоречии, парадоксе. «Я не помню, чтобы мой отец всерьез интересовался жизнью. Его интересовал театр. За нагромождением отцовских слов, поступков, мыслей едва угадывалась чистая, нелепая душа. 〈…〉 Было в моем отце какое-то глубокое и упорное непонимание реальной жизни…» (2, 365–366).

Противоречия разрывают семью: театральным жестам и мягкотелости отца противостоит строгая доброта и трезвость матери, ее «этическое чувство правописания» талантливого корректора (оказывается, бывают и такие). «С раннего детства мое воспитание было политически тенденциозным. Мать, например, глубоко презирала Сталина. Более того, охотно и публично выражала свои чувства. 〈…〉 Отец мой, напротив, испытывал почтение к вождю. Хотя у отца как раз были веские причины ненавидеть Сталина. Особенно после того, как расстреляли деда» (2, 349).

А можно вроде бы прожить и по-другому: спрятаться в кокон частного существования, стать, если уж не получилось профессиональным, «домашним философом», этаким спартанцем, постоянно повторяющим: «В здоровом теле – соответствующий дух». Таков еще один дядя, Роман. И тогда трагедии страны, война, несчастье жены, отсидка в сумасшедшем доме становятся досадными препятствиями в реализации одному ему видимой цели.

«Он рассказывал, что ежедневно бегает вокруг Лесотехнической академии. Чувствует себя здоровым и бодрым, как никогда. 〈…〉

Я представил себе, как мой дядя бежит рано утром вдоль ограды Лесотехнической академии.

О господи, куда?!» (2, 324).

На фоне этого оптимистически-целенаправленно-сумасшедшего бега (его бессмысленность замечает лишь повествователь) очевиднее осознание неудачи, житейской катастрофы другими персонажами.

Тетка, литературный редактор, всю жизнь правившая чужие рукописи, посчитавшая стихи Бродского «бредом сумасшедшего», вдруг сама начинает сочинять в старости нечто беспомощно-безнадежное:

«Жизнь пройдена до середины,

А я все думаю, что горы сдвину…

Тетка ошиблась.

Жизнь подходила к концу.

Исправить опечатки было невозможно…» (2, 342).

Дядя, теткин муж, прозревая на миг от своих идеологических любовей, утверждает, по сути, то же самое: «Когда мы жили в Новороссийске, там был забор, высокий коричневый забор. Я каждый день проходил мимо этого забора. А что было внутри, не знаю. Не спросил. Я не думал, что это важно… Как бессмысленно и глупо прожита жизнь!» (2, 348).

Где тут вина истории, «любимой и ужасной страны»? Самого человека? И можно ли вообще говорить о вине? Не разобрать, не понять…

Грустно жить на этом свете, товарищи…

Печально я гляжу на наше поколенье…

Свое поколение представлено в «Наших» женой и двоюродным братом. Они-то и есть (если по Л. Лосеву) верная Пенелопа и неунывающий Улисс. Правда, если это так, мифологический архетип, в отличие от дедов, здесь запрятан глубоко и угадывается с трудом. В предполагаемой Пенелопе доминирующими качествами оказываются не верность и ожидание, а спокойная невозмутимость. Причем она, а не Одиссей, затевает путешествие в «загробное царство», в Америку. Улисс-путешественник оказывается вполне равнодушен к родным пенатам, к голосу крови. Для него дом там, где он оказывается в данный момент, – от киностудии до тюрьмы. Он отказывается искать своих настоящих родных. «Брат мог попытаться отыскать своих родственников. Однако не захотел. Он сказал: „У меня есть ты, и больше никого…“ Потом задумался и добавил: „Как странно! Я – наполовину русский. Ты – наполовину еврей. Но оба любим водку с пивом…“» (2, 387).

Третье поколение «наших» вообще совершенно иначе относится к историческим материям, спорам о Ленине, Сталине и прочем. Дядя Арон с пеной у рта защищает идею коммунизма, а разочаровавшись (временно), просит племянника: «Мне надоело жить. Я не верю, что коммунизм может быть построен в одной стране. Я скатился в болото троцкизма. 〈…〉 Я завещаю тебе сочинения Ленина. Отнеси их в макулатуру и поменяй на „Буратино“… Но сначала задуши меня» (2, 347–348). Двоюродный брат с одинаковым азартом и внутренним равнодушием к сути делает сначала комсомольскую, потом лагерную карьеру. «Жизнь превратила моего двоюродного брата в уголовника. Мне кажется, ему повезло. Иначе он неминуемо стал бы крупным партийным функционером» (2, 367). «Наконец-то я уловил самую главную черту в характере моего брата. Он был неосознанным стихийным экзистенциалистом» (2, 387).

Время в «Наших» движется от мифа к истории, а от нее – к быту, к эмансипации частной жизни. Герои же проходят путь от бессознательного слияния с миром к сознательному тождеству с ним, а потом – к сознательному противостоянию.

История повествователя, еще одного «Сергея Довлатова», тоже вписывается между страниц «семейного альбома». Но, как обычно, Довлатов-автор вносит в портрет новые черты, заштриховывая, ретушируя кое-что из прежнего. Герой «Наших» не хемингуэевски-сдержан (как в «Зоне»), не бесшабашно-циничен (как в «Компромиссе»), не обиженно-сломан (как в «Заповеднике»), а растроганно-сентиментален. Здесь мельком упоминаются лагерная служба и газетная работа. Зато впервые возникают анекдоты из детства, звучат объяснения в любви брату Боре с его фантастическими подарками (друзья вспоминают, что такие же очаровательно-бесполезные вещи любил дарить и сам Довлатов), жене, фокстерьеру Глаше, которая заменяет страшных караульных собак.

В «Наших», в отличие от «Заповедника», тема эмиграции возникает не как предмет дискуссий, а как долгожданный и окончательный выход.

«Затем меня неожиданно выпустили. И предложили уехать. Я согласился.

И даже не спрашивал, готова ли к отъезду мать. Меня изумило, что есть семьи, в которых эта проблема решается долго и трагически» (2, 358).

«Долго и трагически», между прочим, эта проблема решалась в семье, изображенной в «Заповеднике».

«Я пытался сориентироваться. В мире было два реальных полюса. Ясное, родное, удушающее – ЗДЕСЬ и неведомое, полуфантастическое – ТАМ. Здесь – необозримые просторы мучительной жизни среди друзей и врагов. Там – всего лишь жена, крошечный островок ее невозмутимого спокойствия.

Все мои надежды были – там. Не знаю, чего ради я морочил голову полковнику ОВИРа…» (2, 409).

Однако первые же встречи ТАМ, разрешая старые трагические проблемы, ведут к новым парадоксам.

Младший из трех дедовых сыновей после революции, как мы помним, оказывается за границей. Именно из-за него деда расстреливают как бельгийского шпиона. Через много лет его находит отец повествователя, они обмениваются письмами и сувенирами, уже намекающими на тотальное непонимание между «здесь» и «там» (деревянные ложки, юбилейное издание «Кобзаря» – носовой платок, трикотажная майка; сахарная голова – десять кило сахара в посылке). И вот происходит встреча, очная ставка.

Дядя богат, щедр, добр, словоохотлив. У него моложавая жена и всегда прекрасное настроение. Свидание проходит на достойном уровне, герой возвращается в гостиницу с очередными сувенирами, начинает выпивать и беседовать «за жизнь» с хозяином («– Я не буду менять линолеум, – сказал он. – Я передумал, ибо мир обречен. – Это верно, – сказал я. – Семь ангелов, имеющие семь труб, уже приготовились»).

И вдруг признается: «Прощай, – сказал я, – жизнь абсурдна! Жизнь абсурдна уже потому, что немец мне ближе родного дяди…» (2, 336).

Мир обречен. Жизнь абсурдна. Границу между «нашими» и «ненашими» провести невозможно. Законы любви, как и законы судьбы, загадочны и неисповедимы. А человеку все равно приходится решать и судить…

«Будь здоров, – с трудом выговорил Рейнхард, – чао. И да здравствует сон! Ибо сон – бездеятельность. А бездеятельность – единственное нравственное состояние. Любая жизнедеятельность есть гниение… Чао!..» (2, 336).

«Да, линолеум он все-таки заменил…» – замечает повествователь после этого ночного исповедального разговора.

Жизнь абсурдна, но жизнедеятельность продолжается.

Две последние главы – о четвертом поколении семейного клана. Судящие дети оказываются здесь в положении «промотавшихся отцов». Жизнь выходит на новый, уже американский круг.

В предпоследней, двенадцатой главе меняется дата отъезда. «В семьдесят восьмом году мы эмигрировали» (2, 415). В главе девятой, двумя десятками страниц раньше, было: «В семьдесят девятом году я решил эмигрировать» (2, 387).

Вдруг изменяются психологические мотивировки, проблема опять приобретает драматические тона:

«Я не хотел уезжать. Вернее, знал, что еще рано.

Мне нужно было подготовить рукописи. Исчерпать какие-то возможности. А может быть, достигнуть критической точки. Той черты, за которой начинается безумие» (2, 416).

Неизменной остается лишь форма отношений с дочерью, ее критический взгляд.

«Ко мне дочка относилась хорошо. Немного сочувствия, немного презрения. (Ведь я не умел чинить электричество. Ну и мало зарабатывал…)» (2, 415).

«Четыре года я живу в Америке… Отношения с дочкой прежние. Я, как и раньше, лишен всего того, что может ее покорить.

Вряд ли я стану американским певцом. Или киноактером. Или торговцем наркотиками. Вряд ли разбогатею настолько, чтобы избавить ее от проблем…

Недавно она сказала… Вернее, произнесла… Как бы это получше выразиться?.. Короче, я услышал такую фразу:

– Тебя наконец печатают. А что изменилось?

– Ничего, – сказал я, – ничего…» (2, 416–417).

Довлатов доводит сюжет до необходимой ясности и блеска. Этот эпизод уже был набросан в одной из колонок «Нового американца» (3, 23). Но там еще отсутствовала ключевая реплика, главное слово: «Ничего, – сказал я, – ничего».

Последняя, тринадцатая главка из семи строчек с заглавием «Заключение» вообще кажется странной. На самом деле – это еще одна финальная точка. Рождение гражданина Соединенных Штатов Николаса Доули – конец истории «наших» и начало «их» истории.

«Это то, к чему пришла моя семья и наша родина», – звучит как упрек, как приговор, как неизжитая обида.

Откроем первую страницу «Чемодана».

…Но и такой, моя Россия,

ты всех краев дороже мне…

Александр Блок

Эпиграф – прямой ответ на последнюю фразу «Наших». «Это то…» – «…Но и такой…»

История «наших» продолжается «Рассказами из чемодана».

Чемодан: Что он вывез

Преподнося сюрприз

суммой своих углов,

вещь выпадает из

миропорядка слов.

Воскресный полдень. Комната гола.

В ней только стул. Ваш стул переживет

вас, ваши безупречные тела,

их плотно облегавший шевиот.

…затем что – голос вещ, а не зловещ —

материя конечна. Но не вещь.

Чемодан «Чемодана», кажется, реален. «– Вы уехали почти в 37 лет, с одним чемоданом, перевязанным бельевой веревкой… – Да, чемодан был неказистый. Все так, и что же?»[151]

Но у него, возможно, существуют литературные прототипы. «Всеми фибрами своего чемодана он стремился за границу», – замечено в записных книжках И. Ильфа. У В. Голявкина, влияние которого Довлатов признавал в только что цитированной беседе с Дж. Глэдом, есть коротенький рассказик «О чемодане». Одна старушка жалуется другой, что уехавший сынок оставил дома ненужный чемодан и она никак его не может пристроить: под кроватью будет пылиться, на шкаф не помещается, шкаф на чемодан у людей ставить не принято. «Чемодан, он чемоданом останется – и ничего для него не придумаешь нового. Если бы, например, стол или шкаф или, к примеру, диван какой, так на диване сидеть еще можно. А чемодан не пригоден к этому. Горе мне с чемоданом!»[152]

В предисловии к довлатовской книге чемодан оказывается к этому пригоден. Наказанный сынок отправляется в шкаф.

«Сынок провел в шкафу минуты три. Потом я выпустил его и спрашиваю:

– Тебе было страшно? Ты плакал?

А он говорит:

– Нет. Я сидел на чемодане» (4, 121).

Но главная, новая придумка в другом. Чемодан – хранитель «пропащей, бесценной, единственной жизни» (любимый довлатовский психологический оксюморон).

Сверху в «Чемодане»-книге «лежит», как мы уже видели, эпиграф из Блока. У Довлатова и Блока, возможно, разные читатели, потому напомню этот, в общем, хрестоматийный текст:

Грешить бесстыдно, непробудно,

Счет потерять ночам и дням,

И, с головой от хмеля трудной,

Пройти сторонкой в Божий храм.

Три раза преклониться долу,

Семь – осенить себя крестом,

Тайком к заплеванному полу

Горячим прикоснуться лбом.

Кладя в тарелку грошик медный,

Три, да еще семь раз подряд

Поцеловать столетний, бедный

И зацелованный оклад.

А воротясь домой, обмерить

На тот же грош кого-нибудь,

И пса голодного от двери,

Икнув, ногою отпихнуть.

И под лампадой у иконы

Пить чай, отщелкивая счет,

Потом переслюнить купоны,

Пузатый отворив комод,

И на перины пуховые

В тяжелом завалиться сне…

Да, и такой, моя Россия,

Ты всех краев дороже мне[153].

В первой редакции блоковское стихотворение называлось «Россия». Под ним стояла дата: 30.XII.1913 – 26 VIII.1914 (восемь месяцев на шесть четверостиший). Потом от даты осталось только второе число, заглавие исчезло, но текст был включен в третьем томе лирики в раздел «Родина».

Блоковский образ России контрастен. Он строится на противопоставлении благочестия и греховности, душевной щедрости и скопидомства, доброты и равнодушия. Блоковское утвердительное «да» Довлатов заменяет в цитате сомневающимся «но». Оно обращено не столько к блоковскому поэтическому сюжету, сколько к сквозному сюжету собственной прозы.

«Пропащая, бесценная, единственная жизнь» выглядит в «Чемодане» уже не процессом, а неким предварительным итогом.

В предисловии, перебирая заглавия, Довлатов пытается найти ее доминанту (по-старинному – смысл) и словно спускается откуда-то с горных высот в сферы для себя более привычные.

«От Маркса к Бродскому» – выглядит как история диссидентских духовных исканий, нечто вроде «От какого наследства мы отказываемся?» (об этом написан, скажем, роман В. Кормера «Наследство»). Правда, Маркс в чемодане представлен не «Капиталом», а страницей «Правды» за май восьмидесятого года с заголовком «Великому учению – жить!» (чего быть не могло, потому что автор с чемоданом пересек границу на два года раньше). И фотография Бродского на крышке находится в довольно странном соседстве с Рокки Марчиано, Армстронгом и Лоллобриджидой в прозрачной одежде.

«Что я нажил» – словно колеблется между полюсами духовного и материального и представляет, как уже замечено критиками, вариацию двух заголовков детских книжек Бориса Житкова: «Что я видел» и «Что бывало».

Окончательный вариант возвращает повествование на грешную землю. К немногим вещам, увезенным с собой в эмиграцию. Восемь вещей – восемь историй. «Вещественные знаки невещественных отношений», как говорил герой классического романа об утрате иллюзий («Обыкновенная история»).

«Чемодан» – снова книга рассказов, но построенная, сделанная иначе, чем прежние (пока Довлатов ни разу не повторяется в композиции, в приеме). На смену фрагментарному описанию хронотопа «зоны», разнообразным иллюстрациям «компромиссов», семейному альбому «наших» приходит «почти кубистская» (Н. Елисеев) композиция, где каждая история привязана к вещи и нанизана на стержень биографии главного героя (он опять становится Довлатовым).

«Вещи человека» – вряд ли Довлатов знал написанный в 1927 году рассказ Михаила Осоргина, писателя с «философского парохода», высланного из страны в двадцать втором, умершего в сорок втором, через год после его рождения.

«Умер обыкновенный человек.

Он умер. И множество вещей и вещиц потеряло всякое значение…»

И вот чья-то белая рука с обручальным кольцом (вдовы? судьбы?) медленно перебирает кургузый остаток карандаша-ветерана, пережившего несколько уборок, прокуренную трубку, давно остановившиеся карманные часы, старые письма, футляр очков, портсигар… Вещи были «маленьким храмом человеческого духа». Теперь «осколки храма стали мусором»[154].

Действительно, даже в простых предметах, нас окружающих, есть своя философия и даже мистика.

Вещи долговечнее человека, они переживают его, оставаясь – для тех, кто поймет и увидит, – памятником прошедшему времени и ушедшей жизни.

Вещи одновременно – история, эпоха, ее знак, индекс, метка.

Все меньше тех вещей, среди которых

Я в детстве жил, на свете остается,

Где лампы-«молнии»? Где черный порох?

Где черная вода со дна колодца?

Где «Остров мертвых» в декадентской раме?

Где плюшевые красные диваны?

Где фотографии мужчин с усами?

Где тростниковые аэропланы?

Арсений Тарковский. Вещи[155]

Вещи имеют свою ауру, атмосферу. Они намертво срастаются с какой-нибудь ситуацией (у каждого – своей), вызывая обвал воспоминаний. Психологи различают понятия «значение» и «смысл». Значение – объективно, всеобще (вот этот стул, вот старый чемодан). «Личностный смысл» воплощается в значениях, прикрепляется к ним и создает «пристрастность человеческого сознания»[156]. Он, этот смысл, и превращает обыкновенную материальную вещь в «храм духа».

«Чемодан» – книга о личностных смыслах вещей, которые стали этапами судьбы и воспоминанием о «такой России».

Есть известный афоризм: «Нельзя унести родину на подметках сапог». Споря с ним, Роман Гуль вызывающе назвал свою мемуарную книгу «Я унес Россию».

В довлатовской «Иностранке» публицист Зарецкий, автор незаконченной монографии «Секс при тоталитаризме», делает на таможне «историческое заявление»: «Не я покидаю Россию! Это Россия покидает меня!..» (4, 13). Потом, за минуту до посадки в самолет, он направляется к газону, намереваясь увезти на чужбину горсточку родной русской земли. «Милиционеры прогнали его с газона. Тогда Зарецкий воскликнул: „Я уношу Россию на подошвах сапог!..“» Довлатов смеется над этим нелепым театром. Родину можно унести только в памяти. «И тут, как говорится, нахлынули воспоминания. Наверное, они таились в складках этого убого тряпья. И теперь вырвались наружу».

«Есть у каждого бродяги сундучок воспоминаний» (Д. Кедрин).

А тут – чемодан воспоминаний. «Вещи пестрой грудой лежали на кухонном столе. Это было все, что я нажил за тридцать шесть лет. За всю мою жизнь на родине. Я подумал – неужели это все? И ответил – да, это все» (4, 121).

Довлатовские истории о происхождении этих вещей, как и положено, отчетливо историчны. Отсутствие товаров группы «Б» (помнит кто-нибудь еще, что это такое?) и погоня за импортными «шмотками» определяют фабулу «Креповых финских носков». Советская показуха при пуске каких-нибудь строительных объектов, митинги и речи начальников и деятелей искусства потешно окрашивают «Номенклатурные полуботинки». Опасные контакты с иностранцами, шпионские страсти и газетные компромиссы завершаются презентом от редакции «Приличного двубортного костюма». Пьяные загулы, дружеские теплые компании, диссидентские акции и художественные акты связаны с «Курткой Фернана Леже», «Зимней шапкой» и «Шоферскими перчатками».

Но эти государственно-исторические и бытовые нелепости всякий раз не предмет, а повод для рассказа. Пожалуй, в большей степени, чем раньше, композиция книги сдвинута в сторону героя-повествователя. Его образ собирается по принципу детской считалки: «Точка, точка, запятая, минус: рожица кривая». Носки, полуботинки, рубашка, костюм, куртка, офицерский ремень, шапка, перчатки – вот и вышел человек-человечек.

И он уже не деталь в пейзаже «зоны» или «заповедника», не один из персонажей на страницах «семейного альбома», а портрет на фоне вещей и времени. Потому наряду с уже не раз использованными армейским, семейным, газетным пластами жизни появляются студенческие и рабочие истории.

Горький придумал когда-то литературную серию «История молодого человека XIX столетия». «Чемодан» вполне может претендовать на фрагментарную историю молодого человека середины века двадцатого. Обыкновенную российскую историю. Забавную и грустную.

Перепад уровней между полюсами анекдота и драмы тут, как и в «Компромиссе», довольно велик. Все начинается с «копеечных» историй. Купили носки фарцовщики, а назавтра ими завалили все магазины, и дело прогорело. Свистнул для шутки работяга у начальника туфли, и тому пришлось притворяться больным, чтобы выйти из конфузной ситуации. Приехал дружественный швед писать книгу о России, шесть лет язык изучал, а его приняли за шпиона и через неделю отправили обратно. «Вот вам мораль… Больше ничего / Не выжмешь из рассказа моего», – лукаво завершается история о переодетой женщиной бреющейся кухарке[157].

Но и эти простые, «одноэтажные» истории расцвечиваются репризами, точечными гиперболами, психологическими парадоксами. Линейная фабула все время сламывается разнообразными стилистическими трюками.

Абсолютно поначалу бытовая, правдоподобная история о неудачной фарцовке на последней странице приобретает фантасмагорический характер. «Носки мы в результате поделили. Каждый из нас взял двести сорок пар… После этого было многое». Дальше в очередной раз конспективно перечисляются вехи трудовой биографии Довлатова-героя. В ней нет зоны и всего месяц Прибалтики.

«И лишь одно было неизменным, – продолжает рассказчик. – Двадцать лет я щеголял в гороховых носках. Я дарил их всем своим знакомым. Хранил в них елочные игрушки. Вытирал ими пыль. Затыкал носками щели в оконных рамах. И все же количество этой дряни почти не уменьшилось.

Так я и уехал, бросив в пустой квартире груду финских креповых носков. Лишь три пары сунул в чемодан» (4, 134).

Поделите двести сорок пар на двадцать лет, добавьте кучу брошенных в квартире, использованных и подаренных. Злосчастные носки превращаются в сказочную фольклорную кашу, которая не кончается, сколько ее ни ешь.

В соседнем, втором рассказе, вспомнив знаменитый карамзинский ответ о том, что происходит на родине («Воруют»), Довлатов демонстрирует альтруистически-метафизический характер этого занятия, приводя шесть примеров неподвластного разумению воровства своих приятелей: ведро застывшего цемента – избирательная урна – огнетушитель – бюст Поля Робсона – афишная тумба – пюпитр. Номенклатурные полуботинки оказываются седьмым экспонатом в этом дурацки-абсурдном ряду. (На ученом языке такой прием называется градацией, или, более точно, климаксом – подъемом, усилением.)

В том же рассказе – пример комического парадокса на алкогольную тему. «Оба были мастерами своего дела и, разумеется, горькими пьяницами. При этом Лихачев выпивал ежедневно, а Цыпин страдал хроническими запоями. Что не мешало Лихачеву изредка запивать, а Цыпину опохмеляться при каждом удобном случае» (4, 138). В этой теме Довлатов изобретателен необычайно, сходное размышление в записных книжках приписано жене брата (5, 9).

Но даже в этих относительно простых, одноплановых текстах появляется тень драмы. История о носках осложнена рассказом о несчастной первой любви. Анекдот об украденных полуботинках накладывается на картину рабочего «энтузиазма» и богемного быта. «Куртка Фернана Леже» становится рассказом о принце и нищем, о «социальных инстинктах», о человеческой верности и предательстве.

Грусть, меланхолия, тоска постепенно накапливаются, тяжелеют, растворяют анекдотический скелет последних рассказов.

В «Поплиновой рубашке» в третий уже раз (после «Заповедника» и «Наших») рассказана история отношений с женой. Но впервые так открыто, так сентиментально, почти по-карамзински: и писатели-неудачники любить умеют. Парадоксальное двадцатилетнее существование рядом двух не очень удачливых и не очень счастливых людей заканчивается просмотром семейного альбома (в «Наших» этого альбома – в сюжете, а не в реальности – еще не было).

На старых фотографиях перед повествователем калейдоскопически быстро проходит, оказывается, совсем незнакомая жизнь. Детство, родители, родственники, школа, институт, отдых на юге. Самодельная кукла, стоптанные туфли, дешевый купальник. «И везде моя жена казалась самой печальной».

Глава о куртке Фернана Леже была названа рассказом о принце и нищем. Здесь еще один рассказ о нищем, но в более простом, российски-бабском варианте: без гомерических пьянок, споров о Прусте и чтения своих произведений. Эстетика тут представлена «карточкой артиста» с надписью какого-то Рафика Абдуллаева: «Лена! Служение искусству требует всего человека, без остатка».

И вдруг на последней странице этой трогательно-жалкой родословной оказывается квадратная фотография размером чуть больше почтовой марки. «Узкий лоб, запущенная борода, наружность матадора, потерявшего квалификацию. Это была моя фотография. Если не ошибаюсь – с прошлогоднего удостоверения» (4, 199).

Что произошло? Почему у него перехватывает дыхание?

Нормальное детское чувство единственности и незаменимости в мире обычно сменяется у взрослого человека зыбким ощущением анонимности, неуверенности в собственном существовании. Вероятно, это комплекс «маленького человека», «нищего», «изгоя». Лучше всего о нем писали Достоевский и Кафка. Ты существуешь, пока ты здесь. Ты уходишь – и в мире возникает пустота, дыра. Ни образа, ни звука, ни имени – ничего. И каким же оказывается потрясение, когда ты внезапно услышишь разговор о себе в свое отсутствие.

Название вырывает из анонимности существования. Фотография в альбоме свидетельствует о том же. «Хотя, если разобраться, что произошло? Да ничего особенного. Жена поместила в альбом фотографию мужа. Это нормально».

Рассказывая ту же историю, Довлатов на этот раз меняет ключевую, итоговую формулу. В «Заповеднике» и «Наших» было, как мы помним, иронически-застенчивое: «Тут уже не любовь, а судьба» (2, 306; 2, 411). Тут же иное, драматически-прямое слово: «Значит, все, что происходит, – серьезно. Если я впервые это чувствую, то сколько же любви потеряно за долгие годы?..

У меня не хватало сил обдумать происходящее. Я не знал, что любовь может достигать такой силы и остроты».

В комментаторской части «Зоны» Довлатов утверждал, что его «сознательная жизнь была дорогой к вершинам банальности», к «прописным истинам», которые стали частью личного опыта (1, 215). Так и тут простые слова и прозрачные чувства приходят на смену психологическим парадоксам и вывертам.

Однако все время петь хором (см. «Представление» в «Зоне») и жить с дрожащими от волнения руками невозможно. «Я подумал: „Если у меня сейчас трясутся руки, что же будет потом?“» (4, 200).

А потом он собирается и едет на работу.

Сборник как книга, выстраиваясь по законам фабульной прозы, требует кульминационной точки. «Представление» в «Зоне», «Лишний» и «Чья-то смерть…» в «Компромиссе», рассказ о брате и главка о собаке как «единственном нормальном члене семьи» в «Наших»…

Кульминацией «Чемодана» становятся «Шоферские перчатки».

Вполне банальная идея «пылкого Шлиппенбаха», расчетливого диссидента («Фильм будет, мягко говоря, аполитичный… Надеюсь, его посмотрят западные журналисты, что гарантирует международный резонанс». – 4, 219) посмотреть на советский Ленинград глазами его основателя («Всюду пьянство и бардак. Царь в ужасе кричит – что я наделал?! Зачем основал этот блядский город?!») приводит к совсем нетривиальному результату. Одетый Петром герой сначала мерзнет на стрелке Васильевского острова, а потом оказывается у пивного ларька на углу Белинского и Моховой (эту ленинградскую топографию Довлатов знал отлично; «Ты, которого вспоминают у пивных ларьков от Разъезжей до Чайковского и от Стремянной до Штаба?» – сказано в, кажется, самому себе написанном письме из «Ремесла». – 3, 504; ср. несколько иную топографию в «Марше одиноких». – 3, 40).

«Вокруг толпятся алкаши. Это будет потрясающе. Монарх среди подонков», – развивает свою идею неуемный Шлиппенбах. «Подонки» тут, пожалуй, значит не «мерзавцы», а нечто иное, почти горьковское: «люди дна» – «измученные, хмурые, полубезумные». Среди них какой-то кавказец, железнодорожник, оборванец, интеллигент.

И – первый парадокс – воскресший император оказывается своим в этом жизненном маскараде, «роковой очереди» за пивом. Ему удивляются так же мало, как ожившему Носу у Гоголя. Он – последний («Ну что я им скажу? Спрошу их – кто последний? Да я и есть последний». – 4, 227). Он живет по законам российского демократического похмельного общежития. «Стою. Тихонько двигаюсь к прилавку. Слышу – железнодорожник кому-то объясняет: „Я стою за лысым. Царь за мной. А ты уж будешь за царем…“» (Андрей Платонов, говорят, считал умение стоять в очереди одной из черт настоящего – советского? – интеллигента.)

А активное вмешательство в жизнь диссидента-демократа, разгребателя грязи («Шлиппенбах кричит: „Не вижу мизансцены! Где конфликт?! Ты должен вызывать антагонизм народных масс!“» – 4, 228) вызывает – и это второй парадокс – резкий отпор. «Ходят тут всякие сатирики, блядь, юмористы… Такому бармалею место у параши…»

Новая Полтавская битва завершается посрамлением шведского потомка: он смиряется, стоит, как все, получает большую с подогревом. Памятью об этой истории и остаются шоферские перчатки, последняя вещь в чемодане.

В недавно открытом в Бонне музее истории ФРГ одним из главных экспонатов оказывается холодильник. «Поднимаясь по хронологической спирали, все время натыкаешься на него, точнее, на них… Это уже не холодильник, а машина времени, напрямую и внятно говорящая о людях, живших не в такие уж давние, но уже неведомые времена, и о вещах, окружавших этих людей. И холодильник или, скажем, точилка для карандашей ничем не хуже лунохода или кепки Ленина» (П. Полян)[158]. Довлатов предугадал идею. Следующая его книга должна была называться «Холодильник». Ее начало – рассказ «Виноград» – история о студенчестве, воровстве, любви, грехопадении, конце юности и начале литературы.

«Чемодан», в сущности, такая же машина времени. Фанерный сундучок воспоминаний, полный вещих вещей. Убогая и трогательная память об ушедшей жизни, о родине. «Но и такой моя Россия…»

Книгу можно прочесть и еще под одним углом зрения – как оглавление довлатовской прозы.

«Офицерский ремень» примыкает к «Зоне». Это рассказ о жизни по ту сторону запретки. «Весь этот мир куда-то пропал. И только ремень еще цел».

«Приличный двубортный костюм» словно отпочковался от «Компромисса». Тут та же тема продажи себя государству, балансирования на грани цинизма и предательства, представленная на газетном фоне.

«Номенклатурные полуботинки» возвращают в среду персонажей того же «Компромисса» и «Ремесла»: богемных художников, пьющих гениев и преуспевающих чиновников. Кража полуботинок как форма протеста так же нелепа, как эксцентричный поступок неудержимого деграданта Буша.

«Зимняя шапка» и «Куртка Фернана Леже» варьируют домашние сюжеты «Наших». «Поплиновая рубашка», кроме того, напоминает о «Заповеднике».

История первой любви в «Креповых финских носках» ведет к еще не написанному «Филиалу».

Жизнь, пока не окончилась, движется, длится.

Не потому ли и анекдот существует в разных вариантах?

Поэтому ничего никогда невозможно рассказать и понять до конца.

«Писатель взошел на крыльцо. Водрузил на колени пишущую машинку. Увидел чистый лист бумаги. Привычный страх охватил его» (4, 282).

Иностранный филиал: Путешествие в обратно

…и дверь откроется. О память,

смотри, как улица пуста,

один асфальт под каблуками,

наклон Литейного моста.

Видимо, земля

воистину кругла, раз ты приходишь

туда, где нету ничего, помимо

воспоминаний.

К иноземному материалу рассказчик Довлатов приближался постепенно. Уже в комментаторский слой «Зоны» включены американские реалии: языковые казусы новых американцев («Требуется швей»), сдержанные жалобы на трудности («Отсутствие времени стало кошмаром моей жизни. Пишу я только рано утром, с шести до восьми. Дальше – газета, радиостанция „Либерти“… Одна переписка чего стоит»), открытая гордость литературным успехом («Завтра возле моего дома открывается новое русское кафе. Рано утром, будучи местной знаменитостью, иду поздравлять владельцев…»).

Газетные эссе из «Нового американца», вошедшие в «Марш одиноких», были жизнеутверждающи и поверхностны по определению (хотя какие-то куски из них потом почти буквально повторяются в «Наших» и «Ремесле»).

«Невидимая газета», вторая часть «Ремесла», уже прямо затрагивает драматическую тему «иностранца в Америке», но в слишком специфическом газетном и документальном повороте.

«Иностранка» (1986) стала книгой в нескольких отношениях переломной. Это первая книга, полностью построенная на живописании нравов не метрополии, а «филиала». Хотя сам автор уточнял: «Эти книги не об Америке. События в них происходят на американском континенте, но эти книги не об Америке; центральными персонажами в них остаются русские эмигранты»[159].

С другой стороны, возвращаясь после сборников-циклов («Наши», «Чемодан») к линейной фабуле (так построен «Заповедник»), Довлатов словно идет навстречу пожеланиям некоторых своих критиков. Довлатов-автор отодвигает Довлатова-героя на периферию сюжета, в толпу поклонников Маруси. И сразу сложившаяся структура довлатовской прозы начинает ломаться. Вторые планы, повествовательные вздохи и всхлипы, лирические перебивки почти исчезают (за исключением финала). Напряжение между стилевыми пластами практически отсутствует. «Рассказы его держатся более всего на ритме фразы; на каденции авторской речи, – говорил о главных довлатовских вещах И. Бродский. – Они написаны как стихотворения: сюжет в них имеет значение второстепенное, он только повод для речи» (МД, 394).

В «Иностранке» – сюжет прежде всего подвод для сюжета. Не случайно ее уникальное для Довлатова «персонифицирующее» заглавие. И еще более конкретный ранний вариант – «Маруся и Рафаэль»[160]. Довлатов пытается писать как все «настоящие» рассказчики: вот вам история «девушки из хорошей семьи», а все остальное – от лукавого.

Впрочем, после первых же сюжетных фраз, имеющих функцию завязки («В нашем районе произошла такая история. Маруся Татарович не выдержала и полюбила латиноамериканца Рафаэля». – 4, 7), повествователь надолго отвлекается, набрасывая коллективный портрет Сто восьмой улицы, витрины русского Нью-Йорка.

Как в театре, появляются на сцене один за другим колоритные персонажи. И автор, приподнимая занавес одним и тем же анафорическим вступлением («Вот разъезжаются наши таксисты… Вот идет хозяин фотоателье… Вот спешит за утренней газетой начинающий издатель… Вот появляется отставной диссидент…»), рассказывает их биографии, привычно рассыпая текст на кирпичики анекдотов.

Один почему-то начал издательство «Русская книга» с «Еврея Зюсса» «Фейхтвагнера» и теперь спит на этих книгах с опечаткой в фамилии автора и пытается обменять их на колбасу, потому что другого применения им не находится. Другой в Советском Союзе был художником-молотовистом (рисовал только Молотова), не смог освоить портреты Хрущева и Брежнева, с горя превратился в абстракциониста, а в эмиграции вынужден был сесть за баранку такси. Третий, как ильфо-петровский автор стихов о Гавриле, сочиняет вирши сначала о родной партии, потом – тем же размером – о родной Америке.

Фельетонное колесо обозрения заканчивается привычным довлатовским приемом – переключением скоростей, возвращением к обозначенной фабуле: «Я чувствую, пролог затягивается. Пора уже нам вернуться к Марусе Татарович» (4, 20).

Но нам почему-то не хочется, чтобы он возвращался… Потому что эти стоп-кадры забавны, колоритны, анекдотически непредсказуемы. А история Маруси Татарович слишком предсказуема и выдумана.

«Иностранка» обозначает границу довлатовского мира. Он – писатель, который не умеет творить из ничего. Довлатовская «вторая реальность» переконструирует первую, не сливаясь с нею и в то же время не игнорируя ее. Попытки написать «все как было» («Марш одиноких», «Невидимая газета») или отпустить поводья фантазии («Ослик должен быть худым», рассказы из сборника «Демарш энтузиастов») обычно не очень убедительны.

Вроде бы в «Иностранке» богатая, заботливо и изобретательно выстроенная фабула: Россия, Америка, первое замужество Маруси, второе замужество, тоскливое одиночество, сентиментальные встречи, счастливая развязка. Но все приключения и драмы совершаются на плоскости, вне третьего измерения. Анекдот и драма, смех и слезы здесь образуют не смесь, а взвесь. Ограничение прав Довлатова-героя не идет на пользу Довлатову-автору.

Любопытно, что Марусины родственники Лора и Фима появятся еще раз, но уже без Маруси, в рассказе «Третий поворот налево» (правда, здесь их зовут Лора и Алик). Довлатов, как обычно, повторяет не только отдельные детали, но переносит в рассказ целые фрагменты из главы «После кораблекрушения».

Но рассказ – сильнее, рассказ – о другом. Потому что там на фоне беспроблемно, до приторности счастливой семейки появится всем недовольный двоюродный брат, «неудачник и грубиян», еще один довлатовский «лишний», не находящий себе места ни в Союзе, ни в Америке и чуть не задушенный проволокой в метро в одном из лучших районов города. В кукольном мире «Иностранки» такому герою места нет.

Кульминацией рассказа становится встреча супругов с «пузырями земли» – страшными, накурившимися марихуаны, черными людьми с их беззаботным смехом и вызывающе абсурдным жестом: «Алик как загипнотизированный шагнул вперед. Ему показалось, что гигант возится с молнией на куртке. Затем в руке его что-то блеснуло. Может быть, короткая дубинка. Или кусок резинового шланга. И тут, неожиданно, Алик все понял. Черный бандит, улыбаясь, взмахивал своей отвратительной плотью» (4, 247).

Жестокая непредсказуемая реальность так – вполне еще невинно – напоминает о себе.

В повести фаллический мотив появляется тоже, но в абсолютно невинной форме, под соусом пословицы «милые бранятся – только тешатся». «„Я ее люблю. Я дарю ей цветы. Я говорю ей комплименты. Вожу ее по ресторанам. И что же я слышу в ответ? Она говорит, что я паршивый старый негритос. Она требует денег… Она. Мне больно это говорить, но я скажу. Сегодня она плюнула на моего тигренка“, – жалуется повествователю несчастный Рафаэль. Я приподнял брови. „На моего веселого парнишку…“ Я не понял. „Короче, она плюнула на мой восставший член. Не знаю, может быть, в России это принято? Но мне стало обидно…“» (4, 69).

Но в итоге этот вполне опереточный революционер-латиноамериканец, который «материализовался из общего чувства неустойчивости, из ощущения праздника, беды, успеха, неудачи, катастрофической феерии», становится довлатовским Богом из машины, призванным устроить неустроенное и разрешить неразрешимое. Автор благодушно спасает отчаявшуюся героиню, переводя острую проблему эмигрантского существования («Одиночество в эмиграции», «Он, она, они…» – заглавия статей из «Нового американца»[161]) в откровенно условный регистр.

Весь русско-еврейско-латиноамериканский Нью-Йорк ищет пропавшего Марусиного зеленого попугая. И является на свадьбу вся честная компания из четырнадцати испанцев по фамилии Гонзалес и всех ранее упомянутых обитателей русской колонии – с подарками: кто с лимузином, кто с деликатесами, кто с конспиративной запиской диссидента Шафаревича. И появляется на этом сказочном пиру на весь мир «живой автор» с семьей и слезой в голосе: «Тут я умолкаю. Потому что о хорошем говорить не в состоянии. Потому что нам бы только обнаруживать везде смешное, унизительное, глупое и жалкое. Злословить и ругаться. Это грех.

Короче – умолкаю…» (4, 115).

В общем – «хэппи энд» (название последней главки).

Эпилог строится на обнажении приема. Автор объясняется в любви к литературному персонажу, с которым только что, на этой же странице, общался как с живым человеком. «Ты – персонаж, я – автор. Ты – моя причуда. Все, что слышишь, я произношу. Все, что случилось, мною пережито… Я – автор, вы – мои герои. И живых я не любил бы вас так сильно» (4, 116).

Этот лирический кусок подрывает сложившуюся манеру довлатовской прозы. Постоянно создававшаяся иллюзия невыдуманности мира, абсолютного тождества «было» и «не было» здесь разрушается. Есть писатели, для которых такая коллизия является текстообразующей, формотворческой. Довлатов, однако, эксперимент не продолжил. Не успел? Почувствовал, что это не его область?

В «Иностранке» меняется не только эстетика, но и система этических координат. Любовь к подонкам, ко всяческому сброду и откровенная неприязнь к «хорошим людям», к советскому истеблишменту на расстоянии пространства и времени стирается, сглаживается.

С несомненной симпатией даны в повести Марусины среднечиновные родители, делающие маленькую карьеру и в тридцать восьмом году, и в сорок первом, благополучно существующие и при Хрущеве, и при Брежневе. Без особой язвительности рассказано и об разудалом эстраднике Разудалове, члене ЦК, бывшем Марусином муже, смертельно опасающемся контактов с иностранцами (хотя эти иностранцы – его бывшие жена и дочь). Даже два типа из советского посольства, толкающие Марусю на печатное покаяние в несуществующих грехах, не лишены некоторого обаяния.

«У Маруси сразу же возникло ощущение театра, зрелища, эстрадной пары. Жора был веселый, разбитной и откровенный. А Балиев – по контрасту – хмурый, строгий и неразговорчивый.

При этом между ними ощущалась согласованность, как в цирке.

Жора говорил:

– Не падай духом, мать! Все будет замечательно! Беднейшие слои помогут! Запад обречен!..

Балиев недовольно хмурился:

– Не знаю, как тут быть, Мария Федоровна. Решения в таких делах, конечно, принимаются Москвой. При этом многое, естественно, зависит и от наших, так сказать, рекомендаций…» (4, 92).

Напротив, деятельность профессионального разрушителя Зарецкого с его бесконечно сочиняемой монографией «Секс при тоталитаризме» или диссидента Караваева, которому в Америке не хватает «советской власти, марксизма и карательных органов», описаны в язвительном, почти сатирическом ключе.

Но все-таки рассказчик «Иностранки» уже не жесток и беспощадно зорок, а откровенно сентиментален. В «Зоне» он объявлял, что хороший человек в советском понимании – ничтожество. В «Наших» отказывался писать о положительной тете Анеле. Здесь же объяснения в любви идут по нарастающей: Нью-Йорку, жене, Марусе, своим героям вообще, наконец, русской речи: «Веришь ли, я иногда почти кричу: „О господи! Какая честь! Какая незаслуженная милость: я знаю русский алфавит!“» (4, 116).

В середине повести есть коротенький спор Автора с непримиримым Зарецким, обвиняющим Марусю в том, что она смеет веселиться и выяснять свои отношения с Рафой, когда в Афганистане льется кровь, а в Непале голодают дети.

«В Непале дети голодают, а здесь какой-то мерзкий попугай сардины жрет!.. Так где же справедливость?

Тут я бестактно засмеялся.

– Циник, – выкрикнул Зарецкий.

Мне пришлось сказать ему:

– Есть кое-что повыше справедливости!

– Ого! – сказал Зарецкий. – Это интересно. Говорите, я вас с удовольствием послушаю. Внимание, господа! Так что же выше справедливости?

– Да что угодно, – отвечаю.

– Ну а если более конкретно?

– Если более конкретно – милосердие…» (4, 84).

Этот метафизический диалог о милосердии и справедливости, безусловно, восходит к «Капитанской дочке», так ценимой Довлатовым. «Вы сирота: вероятно, вы жалуетесь на несправедливость и обиду?» – спрашивает неузнанная императрица Екатерина у Маши Мироновой. «Никак нет-с. Я приехала просить милости, а не правосудия», – отвечает капитанская дочка[162].

Такая связь еще более отчетлива в «Записных книжках», где ответом на тот же вопрос оказывается другая пушкинская цитата, из «Памятника». «– Что может быть важнее справедливости? – Важнее справедливости? Хотя бы – милость к падшим» (5, 84).

В «Иностранке» рассказчик Довлатов со слезами на глазах осваивает новое эстетическое пространство, движется к неким банальным истинам, которые он сам – было время – презирал, возвращается к словам, засаленным государством и в «другой» литературе обычно запрещенным. Временами повесть тоже становится «сентиментальной» (подзаголовок «Иной жизни»), едва ли не в духе Карамзина (и иностранки любить умеют).

С другой стороны, полемическому переосмыслению подвергаются некоторые прежние серьезные, «высокие» символы и темы. Например – Россия.

«Особой небывалой страной» она была в «Зоне».

С патетического эпиграфа из Блока начинался «Чемодан»: «…Но и такой, моя Россия, ты всех краев дороже мне…»

В «Иностранке» слово-символ попадает в иные контексты. «Не я покидаю Россию! Это Россия покидает меня!..» – объявляет неуемный автор «Секса при тоталитаризме» на таможне. И он же охмуряет простодушную героиню: «О, Маша! Ты – как сама Россия! Оскверненная монголами, изнасилованная большевиками, ты чудом сохранила девственность!.. О, пусти меня в свою зеленую долину!» (4, 52). «Марусь! Ты любишь Русь?!» – вопрошает в стихах другой диссидент, Караваев.

Но спасает довлатовскую Машу странный социалист из Латинской Америки со своим «мальчиком» и дикими представлениями о стране, за которую с пеной у рта сражаются другие. Рафа уверен, что Октябрьскую революцию возглавлял партизан Толстой, в отдохновении от подвигов написавший потом «Архипелаг ГУЛАГ».

Довлатовская насмешка, так сказать, не онтологична, а гносеологична. Он (и в этом он похож на Бродского) вполне равнодушен к любым идеологемам, любому фанатизму, хоть социальному, хоть эстетическому. «Короче, не люблю я восторженных созерцателей. И не очень доверяю их восторгам, – сказано еще в „Заповеднике“. – Я думаю, любовь к березам торжествует за счет любви к человеку. И развивается как суррогат патриотизма…» (2, 198). «Удивительно похоже рассуждают фанатики. Будь то рассуждения за или анти…» – замечено в «Марше одиноких» (3, 104).

Получается, чем больше «патриотизму» и любви к березам (в любом варианте), тем меньше любви к человеку. И наоборот.

В «Иностранке» на соседних страницах есть два объяснения с Марусей-Машенькой главных общественных деятелей Сто восьмой улицы.

Караваев приглашает героиню на демонстрацию в защиту Сахарова и получает в ответ: «С кем я оставлю ребенка?»

«Караваев рассердился:

– Если каждый будет заботиться только о своих детях, Россия погибнет.

Маруся возразила:

– Наоборот. Если каждый позаботится о своем ребенке, все будет хорошо.

Караваев сказал:

– Вы – типичная эмигрантка, развращенная Западом. Думаете только о себе» (4, 54).

Издатель «Фейхтвагнера» заходит с другой стороны, предлагая совместно бороться за единство эмиграции на основе общего исторического прошлого. «Марусе было не до этого. Объединение с Друкером не разрешало ее жизненных проблем. Интересовало Марусю главным образом не прошлое, а будущее» (4, 55).

Русский эмигрант на перекрестке прошлого и будущего, личной судьбы и большой Истории, России и Америки – четко обозначенные в «Иностранке», эти темы сминаются, снимаются сентиментальной фабулой. К своей повести автор был критичен, обзывая ее то «невообразимой херней» (МД, 355), то просто «г…» (МД, 359).

Но на этом же фундаменте, в этих же координатах выстраивается здание довлатовской книги, оказавшейся последней.

«Филиал» (1987) публиковался в лос-анджелесском еженедельнике «Панорама». Окончательный текст появился в «Звезде» (1989. № 10). Отдельное издание вышло через несколько недель после смерти автора.

Формообразующее слово-символ, впрочем, появилось намного раньше. В «Последней колонке», завершающей «Марш одиноких», сказано: «В Союзе я диссидентом не был. (Пьянство не считается.) Я всего лишь писал идейно чуждые рассказы. И мне пришлось уехать. Диссидентом я стал в Америке. Я убедился, что Америка – не филиал земного рая. И это – мое главное открытие на Западе…» (3, 107).

Но если Америка – не филиал, если Нью-Йорк – «последний, решающий, окончательный город», откуда «можно эмигрировать только на Луну» (3, 452), остается уповать на будущее.

«Говорил Фогельсон примерно то же, что и все остальные. А именно, что „Советы переживают кризис“. Что эмиграция есть „лаборатория свободы“. Или там – „филиал будущей России“. Затем что-то о „нашей миссии“. Об „исторической роли“…» (4, 358).

«Все охотно согласились, что Россия – государство будущего, ибо прошлое ее ужасающе, а настоящее туманно.

Наконец все дружно решили, что эмиграция – ее достойный филиал» (4, 405).

Большинство персонажей книги (повествователь к ним не относится) объявляют свой «филиал» «заповедником» будущей России, должным возникнуть на развалинах «зоны».

Автор утверждал, что его повесть (в иных случаях ее статус повышался до романа) написана «розановским пунктиром», что «весь текст – как связка сарделек» (МД, 371). Но этот пунктир, как обычно у Довлатова, намечает две фабульные линии. Живописание нравов филиала переплетается с историей первой любви рассказчика Далматова. В отличие от одноплановости «Иностранки» мир «Филиала» снова приобретает объем, глубину.

Историческая основа повести – дело давнее. В 1981 году в том же Лос-Анджелесе, где потом впервые будет напечатан «Филиал», состоялась конференция «Третья волна: русская литература в эмиграции». Через год Довлатов написал очерк о ней «Литература продолжается», опубликованный в парижском «Синтаксисе» (1982. № 10; см.: 5, 211–225). Еще через два года материалы конференции появились в издательстве «Ардис». Так что сюжет «Филиала» документирован: «как было», хорошо известно. Через шесть лет, соединившись с опытом круглых столов перестроечной эпохи, эта «правда» стала «поэзией» довлатовской повести.

Та конференция была посвящена прошлому, настоящему и будущему русской литературы, связям литературы метрополии, покинутой большинством участников совсем недавно, и эмиграции. «Две литературы или одна?» – об этом нервно толковали в Париже еще послеоктябрьские эмигранты. В Лос-Анджелесе на дискуссию собралось уже третье поколение, «внуки» Бунина и Осоргина, – писатели, издатели, американские слависты, просто любопытствующие. «– Как же вы здесь оказались? – Да, в общем-то, случайно? Просто так, гуляли и зашли…» (4, 318).

Солженицын, Максимов и Бродский отсутствовали. Но все остальные светила были в наличии. Самые, судя по замыслу организаторов, знаменитые совмещали роли диагностов и экспонатов. Участвуя в дискуссиях, они, кроме того, рассказывали о своем творческом пути и выслушивали доклады о себе (вполне в советских традициях). В этой роли выступали Синявский, Аксенов, Войнович, Саша Соколов и Лимонов. Остальные довольствовались репликами в массовках «круглых столов» – о двух литературах и о будущем русской литературы в эмиграции – и «групповой дискуссии» об эмигрантской прессе.

«В ходе конференции определились три дискуссионных поля:

1. „Континент“ и другие печатные органы.

2. Бывшие члены Союза писателей и несоюзная молодежь.

3. Новаторы и архаисты.

В каждом отдельном случае царила невероятная путаница», – передавал Довлатов-репортер смысл жарких полемик (МД, 223–224).

Довлатов-участник честно отрабатывал свой хлеб персонажа из массовки, архаиста из несоюзной молодежи: выступал во всех дискуссиях, делал персональный доклад «Как издаваться на Западе?», интригуя публику спрятанной в кулаке фотопленкой с двумя тысячами страниц неопубликованных рукописей (тех самых, что будто бы пропали по пути из Парижа в Нью-Йорк, – см. «Зону»). И гордо сообщал о своих литературных успехах. «„Ардис“ выпустил мою „Невидимую книгу“ по-русски и по-английски. Рецензии были хорошие. Но мало. Самая большая появилась в газете „Миннесота Дэйли“. Мне говорили, что в этом штате преобладают олени. И все же я низко кланяюсь штату Миннесота…» (5, 202).

В общем, он был насмешлив по отношению к себе, великодушен и добродушен к коллегам по филиалу и – как ни странно – серьезен и профессионален в обсуждении тем, не опускаясь до склочных разборок с «Континентом» и знаменитостями.

После его выступления в дискуссии об эмигрантской журналистике (как редактора «Нового американца») Мария Розанова начала свою речь с сожаления: «Мне будет довольно трудно выступать после Довлатова, потому что, во-первых, я всего-навсего слабая женщина и где мне тягаться с таким зубром. А во-вторых, у нас выступления немножко в разных жанрах, и его жанр более выигрышный. Его жанр я бы определила словами вальс с чертовщинкой, а мое выступление скорее вальс со слезой»[163].

Настоящая чертовщинка, однако, появится в «Филиале». Там найдется место и слезе.

Публикаторы свидетельствуют: Довлатов хотел, но не успел отказаться от некоторых реальных имен в «Невидимой книге». Что, в общем, справедливо: в анекдотическом сюжете не в имени собственном дело. В «Филиале» такой отказ уже произошел. Реально существующих людей (А где возьмешь иных? Число пишущих в филиале обозримо и сосчитано!) Довлатов превращает в пародийные маски, за которыми, впрочем, оригинал угадывается почти безошибочно.

Способы комического именования отрабатывались еще в записных книжках и ранней прозе. В предисловии к «сентиментальному детективу» «Ослик должен быть худым», к примеру, выражается благодарность сотрудникам ЦРУ Гарри Зонту (горизонту) и Билли Ярду (бильярду). В другой сентиментальной повести «Иная жизнь» действовали журналист, собкор «Известий» Дебоширин и французский филолог месье Трюмо. Такой «фонетический» юмор, конечно, простодушен, временами грубоват, но для писателя бывает необходимой тренировкой мышц, разминкой перед текстом. Чем-то подобным, как мы видели, занимались в записных книжках и Чехов, и Ильф.

Месье Трюмо запомнился и пригодился Довлатову. Принцип фонетических и смысловых ассоциаций заявлен уже на первой странице «Филиала»: «Из мрака выплывает наш арабский пуфик, детские качели, шаткое трюмо… Бонжур, мадемуазель Трюмо! Привет, сеньор Качелли! Здравствуйте, геноссе Пуфф!» (4, 295). В таком же духе обрабатываются настоящие фамилии обитателей филиала, хотя принцип ассоциирования становится более разнообразным.

Путем элементарных фонетических сдвигов и замен профессор Серман (автор двух хороших статей о Довлатове) превращается в Шермана, литературовед Эткинд – в Эрдмана, правозащитники Шрагин и Литвинов – в Шагина и Литвинского, писатель Юз Алешковский – в Юзовского.

В других случаях применяются семантические ассоциации. Поэт Наум Коржавин превращается авторской волей в Рувима Ковригина (корж – коврига), Андрей Синявский – в прозаика Белякова (синий-белый), автор романа «Победа» старый писатель Панаев – это, конечно же, Виктор Некрасов с его повестью «В окопах Сталинграда» (он отождествляется с поэтом, издателем «Современника», и по аналогии возникает фамилия его соредактора по журналу Ивана Панаева).

Герои Довлатова, конечно, не отвечают за прототипов (притом что Синявский, Максимов, Эткинд и прямо упоминаются в повести), но лукаво кивают на них. В записных книжках они фигурируют в тех же анекдотах под собственными именами. Фамилия же «аморального Лимонова» сама выглядит псевдонимом (да она и есть псевдоним).

«Россия – страна казенная», – говорил Чехов. Давно известно, что в той же мере она – страна литературная. Потому в «самой невероятной» тематике придуманного Довлатовым симпозиума «Новая Россия» такое место занимает литература – «от протопопа Аввакума до какого-нибудь идиотского Фета» (4, 305). Потому главными действующими лицами тут тоже оказываются люди пишущие и издающие. Потому в президенты будущей России прочат прежде всего Солженицына с добавлением кандидатур Аксенова, Гладилина, Войновича, Львова (4, 411).

В довлатовской транскрипции шумный, склочный, пьющий, задиристый филиал подозрительно напоминает домашние богемные сборища, изображенные в «Чемодане» и «Заповеднике». Филиал – не сливки, а сколок той России. Тут тоже есть почвенники и либералы, борьба самолюбий и кружков, гении и сумасшедшие (с ума сшедшие). Причем на почве главным образом литературной, а не политической (Гамлет, как мы знаем от могильщика, сошел с ума на датской почве).

Самый невинный случай – шарады поэта Абрикосова: «Почему Рубашкиных сколько угодно, а Брючниковых, например, единицы? Огурцовы встречаются на каждом шагу, а где, извини меня, Помидоровы?» (4, 388). Но, кроме него, сюда забредает отчаянная американка, подвергшаяся нападкам цензуры за роман «Вернись, сперматозоид!» («– Не вернется, – шепнул сидящий позади меня Гурфинкель. – Кто? – Сперматозоид, – ответил Гурфинкель. – Я бы не вернулся. Ни при каких обстоятельствах». – 4, 362), робкий Роальд Маневич с рукописью романа «Я и бездна», скромный скульптор Туровер, пишущий о самом себе эссе «Микеланджело живет во Флашинге», неутомимый рабкор Лисицын-Фукс.

В данном случае, кажется, можно показать, откуда забежал в «Филиал» этот персонаж.

На реальной конференции восемьдесят первого года в Лос-Анджелесе редактор журнала «Время и мы» Виктор Перельман (у Довлатова он превращается в редактора «Наших дней» Аркадия Фогельсона) в качестве примера графомании рассказал о неком Николае Борисове, слесаре Харьковского машиностроительного завода, бригадире коммунистического труда, который изо дня в день слал в журнал «Советские профсоюзы» свои заметки о ходе социалистического соревнования, а после нескольких отказов пожаловался профсоюзному вождю Гришину: «С каких это пор в нашем профсоюзном журнале не может напечататься рабочий человек?»

Эта история имела, как говорил Перельман, «сюрреалистическое продолжение». Уже в Израиле, редактируя «Время и мы», он получил письмо из Вены от того же Борисова, который оказался не Борисовым, а Лифшицем, лет десять отсидел в тридцатые годы за троцкистские убеждения, а после подался на завод ударным трудом искупать свое прошлое. «Но, видимо, его троцкистская натура рано или поздно не могла не сказаться, и при первой возможности наш рабкор эмигрировал, а эмигрировав, решил вернуть себе свою добрую еврейскую фамилию Лифшиц. И вместо скромных „Записок новатора“ прислал на этот раз килограмма в два весом „Заметки бывшего троцкиста“»[164].

В книге «Театр абсурда. Комедийно-философское повествование о моих двух эмиграциях. Опыт антимемуаров» (1984) Перельман пересказал историю «бронебойного автора», добавив некоторые новые детали. В сюжете появилось третье звено (после Москвы и Иерусалима неукротимый автор находит редактора в Нью-Йорке), была повторена ключевая анекдотическая реплика («Да что же это такое, чтобы на Западе негде было напечататься рабочему человеку!») и найдена концовка: «И вдруг меня осенила идея – предложить ему стать уполномоченным по подписке на „Время и мы“. Неясно было только, что делать с четвертым вариантом „Записок бывшего троцкиста“»[165].

Довлатов берет этот сюжет, но гротескно заостряет, гиперболизирует его. Политический мотив вовсе снимается (Фукс никакой не троцкист, а честный труженик-рабкор). Заочный роман по переписке превращается во встречу автора и издателя лицом к лицу: «„Аркаша, хрен моржовый, узнаешь?“ При этом из задних рядов направился к трибуне худой огромный человек с безумным взглядом». В качестве вех творческого пути появляются не только города, но и брошенные жены. История погони за редактором расширяется до пяти звеньев, и всякий раз повторяется, все время усиливаясь, ключевая реплика: «Я спрашивал – где печататься рабочему человеку? В ответ ни звука… Никакой реакции… Ответа не было… В ответ – гробовое молчание… Где, я вас спрашиваю, печататься рабочему человеку?!» Наконец финал строится по законам театральной мизансцены: «До этой секунды Фогельсон безмолвствовал. Неожиданно он побелел, качнулся, сделал грациозное танцевальное движение и рухнул» (4, 360).

В общем, этот микросюжет приобретает какой-то глобальный характер: неутомимый графоман гоняется за беднягой-редактором по всему земному шару – от Нарыма до Лос-Анджелеса.

Какую роль играет в этом общественно-литературном балагане рассказчик Далматов (собственная фамилия подвергается такой же, как у других, фонетической трансформации)? Вроде бы привычную и знакомую для довлатовского автопсихологического героя: циника и человека компромисса.

Он опять журналист, теперь на радио. Он тяготится своим ремеслом. Получает дурацкие указания вроде: «Сократить на двенадцать процентов количество авторских материалов» – и спокойно отвечает: «Количество авторских материалов сокращено на одиннадцать и восемь десятых процента. Что положительно отразилось на качестве». Признается в отсутствии мировоззрения и интереса к будущему России.

Его суждения об окружающем добродушны, но опять какие-то диссидентские. Рассказав редактору о своем видении будущего («Я думаю, что через пятьдесят лет мир будет единым… Все империи рухнут, образовав единую экономическую систему…»), он получает в ответ: «Знаешь что, – сказал редактор, – лучше уж держи такие идеалы при себе. Какие-то они чересчур прогрессивные» (4, 304).

А в некоторые фантазии он не посвящает и редактора. Например, в идею, что между советским и антисоветским нет большой разницы. И после захвата Нью-Йорка советский комендант («Я князь Григорию и вам фельдфебеля в Вольтеры дам») может в один день превратить бывших советских, потом антисоветских мастеров культуры снова в советских: «„Ты, Далматов, был советским журналистом. Затем стал антисоветским журналистом. Теперь опять будешь советским журналистом. Не возражаешь?“ – „Слушаюсь!“ – отвечает Далматов» (4, 298).

Миросозерцание главного героя неполитично и ретроспективно. Его интересует и волнует не история идей, а история людей, не будущее России, а свое прошлое. Потому картины общественных дебатов и литературных споров перемежаются и оттеняются историей первой любви, прекрасной, унизительной, живой, никуда не ушедшей.

Формула характера героини, «неизменная, как формула воды», выводится ближе к концу повести: «Таська не меняется. Она все такая же – своенравная, нелепая и безнравственная, как дитя» (4, 400). Недаром она читает американским студентам спецкурс по Достоевскому. Она сама кажется какой-то смесью из героинь Достоевского и Манон Леско. Безмерное спокойствие и органическая верность Пенелоп из «Наших» и «Заповедника» противостоит органической «аморальности» и бесконечной нервности героини «Филиала». Это – второй полюс довлатовского вечно женственного.

Тася появляется в атмосфере неожиданности, страха и тревоги. «Надувшиеся в безветренный день оконные занавески. Странный запах болотной тины, напоминающий о пионерском детстве в Юкках. Горький вкус не по-американски добросовестно заваренного чая. Все предвещало что-то неожиданное» (4, 322–323).

И сразу же повествование надолго проваливается в прошлое. Довлатов с открытой сентиментальностью, в духе «вальса со слезой» живописует историю любви Далматова, нового кавалера де Грие, – теплые компании, студенческие пирушки, летние пляжи, ревность, измену, ожидание, тоску… Новый вариант биографии автопсихологического героя отчасти отменяет предыдущие. Тут тоже есть армейская служба, но совсем не похожая на «Зону». Герой занимается боксом, получает отпуск, приезжает в Ленинград, сталкивается с равнодушием любимой («Ты милый, родной. Ты мой самый любимый. И мы еще увидимся. Но сегодня я занята») и, обиженный, отправляется обратно – словно в страну не Солженицына, а Грина, с бородатыми геологами и задушевными отцами-командирами.

«Ночью я сел в архангельский поезд. Я думал – кончено! Одинокий путник уходит дальше всех…

К штабу я подъехал вечером. Захожу в канцелярию. Майор Щипахин заполняет ведомость нарядов. На лбу его розовый след от фуражки. Портупея лежит на столе.

Я начинаю докладывать. Щипахин останавливает меня:

– Прибыл раньше времени? Отлично. Хочешь яблоко? Держи» (4, 405).

И в настоящем, а не только в прошлом журналист Далматов отличается от прежних своих воплощений, инкарнаций в образах Алиханова и Довлатова. Он как пассажир, проскочивший на скорости нужную станцию. Торопивший время, бежавший мыслью и чувством впереди поезда, он теперь с тоской оглядывается назад.

Система его ценностей изменилась. Фанатик литературы, рыцарь слова, жертвующий для него всем, он теперь считает основной, главной, «действительной жизнью» семью, дом, близких. Повесть прострочена телефонными звонками. Номер домашнего телефона произносится, как стихи. «Семь, восемнадцать, четыреста пятьдесят девять, одиннадцать, три, шесть… В этих цифрах заключена была некая магическая сила. Тысячу раз они переносили меня из царства абсурда в границы действительной жизни. Главное, чтобы рядом оказался телефон» (4, 416).

«Напоследок остается три-четыре телефона, три-четыре телефона, куда можно позвонить».

Игравший в слова («тут уже не любовь, а судьба»), Далматов в «Филиале» запросто произносит вещи, некогда табуированные.

«Я – чемпион Америки… Чемпион Соединенных Штатов Америки – по любви к тебе!..» – дочери. «Слушай. Я тебя люблю», – Тасе.

Он вообще становится размагниченным, мягким, сентиментальным, временами напоминая какого-то старого литератора XIX века с его сочувствием к униженным и оскорбленным и «больной совестью», как выражались в ту эпоху. «Чувство вины начинало принимать у меня характер душевной болезни».

Он видит больного полиомиелитом мальчишку на улице – и страдает. «А ведь разве это я его искалечил?» Он встречает женщину, которая роется в мусорном ящике, – и снова вздрагивает. «Я шел за этой женщиной до самой Лиговки. Как мне хотелось подарить ее Леньке самые дорогие игрушки. И не потому, что я добрый. Вовсе не потому. А потому, что я был виноват и хотел откупиться» (4, 374). Он вспоминает о нищих в электричке – и находит свое с ними внутреннее родство. «Присутствие человека в рваных ботинках действует угнетающе. Вынуждает задумываться о капризах судьбы. Будоражит нашу дремлющую совесть. Напоминает о шаткости человеческого благополучия…

А что, если во мне за километр ощущается неудачник? Что, если обо мне стараются забыть, как только я уйду?» (4, 403).

Этот вопрос из студенческой юности сохраняет свою силу и тяжесть и в американской фабуле, приглушая довлатовский юмористический дар, окрашивая матовым цветом уныния даже самые веселые страницы.

Внешне он вроде бы не имеет отношения к Далматову, который пробился, прославился, достиг и пр. и пр. Но герой «Филиала» оценивает себя по другой шкале.

Ад – это другие. Гений – это тоже другие. А он? «И еще я подумал с некоторой грустью: „Бог дал мне то, о чем я его просил. Он сделал меня рядовым литератором, вернее – журналистом. Когда же мне удалось стать им, то выяснилось, что я претендую на большее. Но было поздно. Претензий, следовательно, быть не может“» (4, 392).

И потому он с улыбкой смотрит на литературные и общественные игры, борьбу самолюбий, со спокойным достоинством неся тяжесть своей литературной судьбы. Вот в «Филиале» возникает знакомый по «Зоне» и «Компромиссу» мотив раздвоения: «Я ощущал какую-то странную зыбкость происходящего. Как будто сидел в переполненном зале. Точнее, был в зале и на сцене одновременно». И сразу рассказчик одергивает себя: «Боюсь, что мне этого не выразить. Кстати, поэтому-то я и не художник. Ведь когда ты испытываешь смутные ощущения, писать рановато. А когда ты все понял, единственное, что остается, – молчать» (4, 392).

Страх перед чистым листом бумаги трансформировался в смирение перед жизнью, которая уходит из слов, проходит и просто кончается. «Знаешь, что главное в жизни? Главное то, что жизнь одна. Прошла минута, и конец. Другой не будет…» (4, 388).

Жизнь всегда обманывает. Даже в мелочах. Доносится из-за деревьев прекрасная музыка. «– Похоже, что это сам Ростропович. – Не исключено, – говорю». Оказывается, в комнате на шкафу просто стоит транзисторный магнитофон.

Счастье – уже воспоминание. Предчувствие беды, ощущение тревоги стало устойчивым состоянием. «Возраст у меня такой, что каждый раз, приобретая обувь, я задумываюсь: „Не в этих ли штиблетах меня будут хоронить?..“ Недавно я заполнял какую-то официальную бумагу. Там была графа „цвет волос“. Я автоматически вывел – „браун“. В смысле – шатен. А секретарша зачеркнула и переправила на „грей“. То есть – седой» (4, 397).

Отсюда идущая через повесть трассирующая мелодия абсурда. Не метафизического, а бытового, нормального, прирученного, но все же – абсурда.

«И вдруг, буквально за одну минуту – такое нагромождение абсурда» (4, 333).

«В борьбе с абсурдом так и надо действовать. Реакция должна быть столь же абсурдной. А в идеале – тихое помешательство» (4, 358).

«Юзовский в который раз повторил: „В любой ситуации необходима минимальная доля абсурда“» (4, 389).

«И вдруг появляется эта, мягко говоря, неуравновешенная женщина. Привносит в мою жизнь непомерную долю абсурда» (4, 398).

«Я решил не думать об этом. Как часто повторяет Юзовский: в любой ситуации необходима доля абсурда» (4, 409).

«Тысячу раз они переносили меня из царства абсурда в границы действительной жизни» (4, 416).

Герой играет с жизнью в эти абсурдные шахматы, хорошо представляя результат: «Вот сейчас Таська попросит: „Не уходи“, и я останусь. Я чувствую – останусь. И даже не чувствую, а знаю.

Сколько же это может продолжаться?! Сколько может продолжаться это безобразие?!

И тут я с ужасом подумал, что это навсегда. Раз уж это случилось, то все. Конца не будет. До самой, что называется, могилы. Или, как бы это поизящнее выразиться, – до роковой черты» (4, 418).

Библия на ночном столике так и остается нераскрытой (она упомянута дважды, в начале и конце повести). В городе ангелов ангелов не обнаруживается. Добрым волшебником представлен вполне земной и пьющий старик Панаев. Но есть бесконечная (до – конечная) любовь, которая неотделима от слез, домашних звонков, просьб о деньгах; служебных неприятностей – от пестрого сора абсурдно-нормальной жизни. Есть стихи Мандельштама, которые аккомпанируют сюжету: «Быть может, прежде губ уже родился шепот…» («где это я читал… где же я все-таки читал…»).

Вот это только и есть: тихий шепот реальности, подслушанный поэтом, рассказчиком…

«Человек неузнаваемо меняется под воздействием обстоятельств… – утверждал Довлатов в „Зоне“. – В критических обстоятельствах люди меняются. Меняются к лучшему или к худшему. От лучшего к худшему и наоборот» (1, 216).

«Я подумал – Таська не меняется. Да так чаще всего и бывает. Человек рождается, страдает и умирает – неизменный, как формула воды Н_2О, – формулирует рассказчик в „Филиале“. – Меняются только актеры, когда выходят на сцену. Да и то не все, а самые лучшие» (4, 400).

Не стоит ловить автора на противоречиях. Это не две философские истины, а поэтические правды. Как пословицы. А давно замечено, что есть пословицы на все случаи жизни, прямо противоречащие одна другой. Но всегда можно найти ситуацию, в которой они окажутся правдой.

На последней странице повести шумные обитатели филиала, невольные свидетели драматического свидания с прошлым промелькнут еще раз, как актеры, выходящие на поклон. Заключает этот парад Тася под руку с мрачным турком в феске, похожей на абажур. «Тася прошла мимо не оглядываясь. Закурив, я вышел из гостиницы под дождь». Шутовской хоровод «Иностранки» превратился в грустный карнавал «Филиала».

Финал можно прочесть и так: Автор еще раз – последний – прощается со своими героями, а они, позабыв о создателе, проходят мимо.

По несчастью или к счастью,

Истина проста:

Никогда не возвращайся

В прежние места.

Даже если пепелище

Выглядит вполне,

Не найти того, что ищем,

Ни тебе, ни мне.

Путешествие в обратно

Я бы запретил…

Смысл стихов Геннадия Шпаликова противоположен словам. В прежние места, на пепелище прошлого возвращаешься постоянно. Но вернуться туда невозможно.

Невидимые книги: Путешествия в разные стороны

О своем – и о любом – грядущем

я узнал у буквы, у черной краски.

В окно летит ноябрьский снежок,

фонарь висячий на углу кадит,

вечерней службы колокол гудит,

шаги моих прохожих замело.

Стучит машинка. Шествие прошло.

В декабре 1988 года, накануне первых «републикаций» на родине, Довлатов опасался: «Повсюду валяются мои давние рукописи, устаревшие, не стоящие внимания и пр. Самое дикое, если что-то из того хлама просочится в печать, это много хуже всяческого непризнания» (МД, 363). О запрете печатать не прошедшие через позднюю редактуру ранние тексты упомянуто в завещании (см. МД, 535). Есть свидетельство (М. Кураева), что Довлатов просил сжечь – гоголевский жест! – все, написанное «Далматовым» для радио «Свобода».

Нет сомнений, что со временем (если интерес к рассказчику Довлатову сохранится) эти запреты и ограничения будут нарушены. Так всегда бывает в подобных случаях (Гончаров, Кафка и пр.). После ухода писателя все, написанное им, даже деловые почеркушки, становится литературным фактом. И тем в большей мере, чем выше его место в эстетической иерархии. Истории литературы в конечном счете нужен максимально широкий контекст.

Объем и границы невидимых книг «полного» Довлатова любопытно представить и сегодня.

Нижний этаж – газетная работа. Многотиражки «Знамя прогресса» Ленинградского оптико-механического объединения и «За кадры верфям» Кораблестроительного института, таллинские «Советская Эстония» и «Вечерний Таллин». Юморески, интервью, репортажи, рецензии на спектакли и фильмы. Заметки о пользе меда и ЭВМ. Продукция такого рода щедро цитируется и осмеивается в «Компромиссе». «Сергей служил в отделе информации „Советской Эстонии“, где контрольные шедевры выглядели примерно так: „Удивительный подарок сделали строители СМУ жителям 11 микрорайона: на 3 месяца раньше срока открылся новый магазин АВС–5“. По желанию добавлялось: „Есть особая магия цифр“. Называлась же заметка непременно: „И мастерство, и вдохновение“… Через коридор лежал отдел культуры, на который Сергей посматривал, но куда его пока не пускали. Контрольные шедевры здесь были сложнее и богаче, что-нибудь вроде: „Мы сидим на даче писателя, такой же добротной и поместительной, как и сам хозяин…“ (Е. Скульская. – МД, 522).

В том же, в общем, ряду оказываются короткие журнальные рецензии в «Неве» и «Звезде» – текущая критика. В предотъездное десятилетие (1966–1977) Довлатов опубликовал их около десятка. В среднем по одной в год. Чего он только не рецензировал! Книжки современных авторов (наиболее заметные – сборник юмористических притч Ф. Кривина «Калейдоскоп» и роман А. Розена «Осколок в груди»), историко-литературную монографию А. Горелова «Три судьбы», посвященную Тютчеву, Сухово-Кобылину и Бунину, воспоминания старого большевика и даже книгу о борьбе португальских коммунистов с салазаровской диктатурой.

Стиль «контрольных шедевров» тут вряд ли отличается от общепринятого: «Мемуары Н. Е. Буренина – еще одно свидетельство той замечательной роли, которую сыграла интеллигенция в революционной борьбе»[166]; «Не все равноценно в этом романе, но автору удалось показать движение человеческих судеб, определенное историческими обстоятельствами. Написано еще одно произведение о Гражданской войне и революции – мы снова убеждаемся в неисчерпаемости и величии темы»[167]; «Встреча с новым поэтическим именем должна быть праздником для читателя. Поэт не должен спешить с изданием книги. А издательству следует внимательней относиться именно к первому поэтическому сборнику автора. Иначе праздника не получится»[168].

Но, читая эти безличные, в принципе, тексты как мучительную халтуру автора «Зоны», вдобавок искаженную редакторскими «приписками», обращаешь внимание и на другое. Как в банальном, по оценке рецензента, повествовании безошибочно вылавливается точная деталь: «И вдруг среди этих расхожих, маловыразительных трюизмов – ощутимый и горестный штрих блокадной зимы: „До сих пор в ушах этот ужасный скрип пустой ложки по дну…“»[169] Как неуклюжая, метафорически напыщенная фраза, которая так и просится в довлатовские записные книжки в качестве объекта осмеяния («В повести „Анастасия“ судьба Игоря Лукашова становится полем глубокой и убедительной дискуссии»[170] – судьба становится полем!), вдруг, в следующем же предложении, искупается любимым довлатовским оксюмороном: «Есть какое-то грозное обаяние (! – И. С.) в тете Насте, с ее одинокой преданностью вере, с ее аскетизмом и полным самоотречением».

Больших довлатовских публикаций в официальной литературе было всего две. В позднем интервью он вспоминал: «Журналистом я стал случайно. А потом, потеряв честь и совесть, написал две халтурные повести о рабочем классе. Одну сократили до рассказа и напечатали в журнале „Нева“ то ли в 1967-м, то ли в 1969-м. Она называлась „Завтра будет обычный день“ – ужасная пролетарская повесть… А вторую я сочинил по заказу журнала „Юность“. Эта повесть – „Интервью“ – безусловно, ничтожное произведение»[171].

Рассказ в «Неве» на самом деле был напечатан в 1973 году (№ 5) под заглавием «По собственному желанию» (см. о нем в главе «Ремесло: рассказчик»). Рассказ (так в подзаголовке) «Интервью» с фото автора появился в «Юности» в 1974 году (№ 6). Приятелю он был подарен с трогательной надписью: «Портрет хорош, годится для кино. Но текст – беспрецедентное говно!»[172] В «Невидимой книге» (3, 379) эта эпиграмма приписана анонимному поклоннику-завистнику, она же упоминается в одном из писем (МД, 312).

Меньше ясности с неопубликованными текстами, с «самсебяиздатом», который читался знакомыми и путешествовал по редакциям. В первом варианте «Невидимой книги» количество отрицательных рецензий на свои рассказы Довлатов оценивал так: «около пятидесяти»[173]. При включении в «Ремесло» цифра увеличилась вдвое: «Таких рецензий у меня накопилось больше сотни» (3, 374).

Объем написанного Довлатовым в России тоже рос. В одном из первых эмигрантских писем из Вены (18 сентября 1978 года) сказано: «У Леши (Л. Лосева. – И. С.) – 1600 моих страниц» (МД, 316). Через полгода эта цифра увеличивается еще наполовину: «Из моих 2500 страниц…» (МД, 318).

Что было на тех страницах, насколько опубликованные в Америке ранние тексты подверглись позднейшей редактуре – пока приходится только догадываться…

«„Записки тренера“ подвигаются довольно быстро и сулят 100 страниц. 40 – готовы» (июнь 1968 года. – МД, 307).

«Вторые сутки печатаю „Чужую смерть“…» (28 мая 1969 года – МД, 309) Конечно, речь не идет о «Компромиссе одиннадцатом» (в отдельных публикациях – «Чья-то смерть и другие заботы» или просто «Чья-то смерть»), который строится на таллинском материале. Это другой текст под сходным заглавием.

«Я довольно много написал за это время. Страниц 8 романа, половину маленькой детской повести о цирке и 30 страниц драмы про В. Ф. Панову» (20 декабря 1969 года. – МД, 311).

«Я заканчиваю роман „В тихом городе“… Роман (предыдущий) „Дорога к славе“ буду подавать на рецензию в августе» (июнь 1974 года. – МД, 312).

«У меня есть рукопись о журналистике, полудокументальная. И еще роман о заповеднике, в том же духе» (18 сентября 1978 года. – МД, 316). Здесь уже ясно, что речь идет о будущих «Компромиссе» и «Заповеднике», хотя первоначальные редакции рассказов (см.: Черным по белому (из сборника «Компромисс») // Время и мы. 1979. № 40) существенно отличаются от последних.

Подробнее всего рассказано в «Невидимой книге» о судьбе романа в двух частях «Пять углов» (его заглавие совпадает с названием запрещенного в Таллине сборника рассказов), представленного в издательство «Советский писатель» в 1975 году (3, 431–432). Двумя страницами раньше дата сдвигается на год вперед: «летом 76-го года» (3, 429). Через полгода роман был дополнен третьей частью «Судейский протокол» (3, 431). По свидетельству А. Арьева, этот роман, в окончательном варианте называющийся «Один на ринге», находится в семейном архиве.

На этих же полутора или двух с половиной тысячах страниц находились рассказы из будущей «Зоны» и совместного сборника «Демарш энтузиастов», «сентиментальный детектив» «Ослик должен быть худым» (в авторской машинописи стоит дата: 1969 год) и «сентиментальная повесть» «Иная жизнь» (первоначальное заглавие – «Отражение в самоваре»), рассказы «Солдаты на Невском», «Роль», «Дорога в новую квартиру».

Получается, что, вопреки первоначальному эмигрантскому шоку («Литературные перспективы ничтожны. 80 % из написанного я даже не буду пытаться издать. Есть одна приличная книжка о журналистике, и все». – МД, 316; «Из моих 2500 стр. печатать целесообразно 1/6 часть. Остальное – макулатура. Пятнадцать лет бессмысленных стараний…» – МД, 318), до «Наших» и «Чемодана» Довлатов не столько писал, сколько редактировал и переписывал уже сделанное. Не только биографически, но и материально бо́льшая часть его прозы вырастает на ленинградской почве.

Но в резкости самооценок есть своя не только психологическая, но объективно-эстетическая правда.

По гамбургскому счету сентиментальные истории интересны сегодня лишь потому, что они написаны автором «Зоны» и «Заповедника».

В сентиментальном детективе американский шпион Джон Смит попадает в Советский Союз, вербует в подручные тамбовского волка (сюжетная реализация поговорки «тамбовский волк тебе товарищ»), работает механиком в химчистке, влюбляется в простую русскую женщину Надю, приходит сдаваться на Лубянку и, прощенный полковником Громобоевым, взятый на поруки трудовым коллективом, отправляется домой. И тамбовского волка тоже прощают и оформляют в детские ясли на улице Чкалова, 5. «Полковник Громобоев встал. Подошел к окну и взглянул вниз на нашу землю, которая крутится испокон века, таская на себе нелегкую поклажу – человечество!» (МД, 128).

В сентиментальной повести «Иная жизнь» филолог Красноперов, напротив, из Ленинграда отправляется в Париж писать о духовной репатриации Бунина, пьет водку с журналистом Дебошириным, попадает под наблюдение кагэбэшника, взорвавшегося в собственном сортире (реализация поговорки «сгорел на работе»), этапируется на родину и встречает в ресторане на Невском под звуки джаза любимых российской интеллигенцией шестидесятых и простым народом западных кинокумиров Софи Лорен, Бельмондо и пр.

Автор пытается смешить во что бы то ни стало. Придумывает диковинные фамилии и совершенно условный сюжет, чуть ли не каждую реплику пытается превратить в репризу, пародирует, иронизирует, ностальгирует, направо и налево цитирует. Получается то ли повесть-фельетон для «Крокодила», то ли сочинение для шестнадцатой полосы «Литературной газеты», любимого приюта официальных зубоскалов шестидесятых-семидесятых годов, откуда вышел, скажем, один из довлатовских соавторов и героев Вагрич Бахчанян.

Как пародия – слишком растянуто и беззубо, в качестве картины нравов – легковесно, сентиментальному трансу, напротив, мешает нарочитая смешливость. «Ослика…» можно прочесть как вещь до приторности советскую, «Иную жизнь» – как умеренно-диссидентскую. Но, как говорил довлатовский же герой, между тем и другим нет большой разницы. Стиль оказывается важнее темы.

«Дорога в новую квартиру», «Солдаты на Невском» – хорошая проза, но мало похожая на привычного, фирменного Довлатова. Тут нет автопсихологического персонажа, почти нет анекдотических бубенчиков. Доминирующей оказывается лирико-романтическая интонация, некий коллективный стиль ленинградской прозы шестидесятых (Рид Грачев, ранний Битов и пр.).

«Взвод построился на шоссе и двинулся к лагерю, вдавливая подошвы сапог в тяжелую пыль. Проходили мимо стрельбища, где одинокая береза протягивала по утреннему ветру тонкие веточки. Проходили мимо дома командира роты, и Пашков запел старинную песню о том, что началась война и что рабочему нужно бросать свое дело и подниматься на бой. Ему подтянул Капустин, и грянул следом уверенный припев, бодрый и молодой, как люди, шагавшие в ногу навстречу рассвету.

Жители просыпались в домах, но не сердились на солдат: здесь привыкли к тому, что по ночам мужчины распевают на дорогах боевые песни» (Р. Грачев. «Песни на рассвете». 1958)[174].

«Мужчины забывали друг друга, усталые и разные, как новобранцы после тяжелого кросса… Ты возвращаешься знакомой дорогой. Мученья позади. Болтается противогаз. Разрешено курить. Полковник едет в кузове машины, с ним рядом замполит и фельдшер.

И тут впереди оказывается запевала. Мелодия крепнет. Она требует марша. И всем уже ясно, как давно ты поешь эти старые гимны о братьях, а не о себе!» («Дорога в новую квартиру». – 1, 149).

Ранние «невидимые книги» еще раз подтверждают, что довлатовский анекдотический реализм, довлатовский герой и стиль сложились не стихийно, не произвольно, а были результатом поиска и выбора.

«Есть люди, у которых разница между халтурой и личным творчеством не так заметна, – признавался Довлатов. – А у меня, видимо, какие-то другие разделы мозга этим заняты. Если я делаю что-то заказное, пишу не от души, то это очевидно плохо. В результате – неуклюжая глупая публикация, которая ничего тебе не дает: ни денег, ни славы»[175].

Характерно, что у «американского» Довлатова напряжение, конфликт и контраст между своим и заказным, халтурой и личным творчеством, в общем, сохраняются.

Колонки из «Нового американца» (отчасти собранные в книге «Марш одиноких») вроде бы не чета заметкам из «Советской Эстонии» и пишутся не под диктовку главного редактора и партийных органов (Довлатов сам – главный редактор). Но здесь в бодрой, жизнерадостной манере проговариваются другие банальности. Тут есть и заигрывание с читателями, и комплименты новой родине, партии и правительству (в лице президента Рейгана), и новый старый интернационализм (люди всего мира – родственники, братья), и самореклама («Интеллигент – это тот, кто выписывает газету „Новый американец“»), и еврейский, афганский, польский и прочие вопросы, решаемые на двух машинописных страницах. Есть и улыбка над всем этим, которая, впрочем, не спасает. Газета есть газета. («Глотатели пустот – читатели газет». М. Цветаева).

«Барри Тарасевич продолжал:

– Не пишите, что Москва исступленно бряцает оружием. Что кремлевские геронтократы держат склеротический палец…

Я перебил его:

– На спусковом крючке войны?

– Откуда вы знаете?

– Я десять лет писал это в советских газетах.

– О кремлевских геронтократах?

– Нет, о ястребах из Пентагона» («Филиал». – 4, 297).

Открывая и осмеивая эту странную зеркальность в прозе, Довлатов тем не менее должен был следовать сложившимся канонам и правилам в публицистике. Причем речь не обязательно идет о политике.

В «Невидимой книге» с насмешливой гордостью рассказано об опубликованной в «Советской Эстонии» заметке, посвященной гастролям знаменитого джазового музыканта Оскара Питерсона. «Питерсон торжественно жал мне руку, восклицая: „Это рекорд! Настоящий рекорд! Впервые обо мне написали таким мелким шрифтом!..“» (3, 403). Здесь же перепечатана и сама заметка «Семь нот в тишине».

Через семь долгих лет, наполненных сменой городов, стран, друзей, образа жизни, главный редактор «Нового американца» в цикле «Путеводитель по Америке» рассказывает о посещении джаз-клуба, где портрет «джазового гения» Питерсона висит на стене, а играет «тощий лохматый парень», в конце вечера к тому же раскрывающий автору репортажа свою лирическую душу в одном абзаце: «Я задал Корни Прайсу единственный вопрос: „Ты счастлив, когда играешь?“ – „Я живу, – ответил мистер Прайс, – моя душа живет. У каждой души свои причуды. Одна душа хорошо считает на компьютере. Другая предпочитает бейсбол. А вот моя душа играет на саксофоне. И без этого она мертва…“» (3, 320).

Как называется материал? Правильно: «Семь нот в тишине». («Довлатов и джаз» – тема особая. В том же «Новом американце» (1982. № 107–109) он начинает «мини-историю джаза, написанную безответственным профаном, частичным оправданием которому служит его фанатическая увлеченность затронутой темой». После четырех очерков работа прерывается из-за ухода автора из газеты.)

А еще ему приходится писать о музее старинных экипажей, проблеме абортов, дурацких учебниках русского языка, американской системе страховой компенсации… «Передо мной – ценнейшая брошюра видного американского юриста С. Шапиро, которая называется „Возмещение при несчастных случаях“. Название, согласен, малопоэтическое. Заучивать брошюру наизусть, как „Мцыри“, – лишнее. Но знать ее содержание – полезно каждому. Мало ли что в жизни бывает…» (3, 304). И дальше на трех газетных полосах честно пересказывается полезное содержание, венчающееся выделенным крупным шрифтом напутствием: «И дай вам бог получить – ОГРОМНУЮ ОГРОМНУЮ ОГРОМНУЮ КОМПЕНСАЦИЮ!»

Наверное, при желании Довлатов мог бы написать «Компромисс» – второй, подобно тому как он сочинил вторую часть «Ремесла» и «Записных книжек». «Поденщина» (название одной старой книжки В. Шкловского) – неустранимая часть жизни, необходимое зло не только подневольного советского, но и свободного русско-американского литератора.

«Он жил литературной поденщиной, всегда скверно оплачиваемой, а в эмиграции и тем более. Под „успехом“ я подразумеваю то, что переводы его рассказов (в тексте опечатка: переводов. – И. С.) печатались в лучших журналах и издательствах страны, а не контракты с Голливудом и объем недвижимости. Тем не менее это была подлинная, честная, страшная, в конце концов, жизнь профессионального литератора, и жалоб я от него никогда не слышал. Не думаю, чтоб он сильно горевал по отсутствию контрактов с Голливудом – не больше, чем по отсутствию оных с Мосфильмом» (И. Бродский. – МД, 397).

В «Невидимой книге», правда, рассказано о контактах с Ленфильмом (сценарий разгульных грузин-джойсистов, который берется переписать Довлатов, называется, кстати, так же, как его сентиментальная повесть: «Ослик должен быть худым». – 3, 395–397). Из недавно опубликованных писем стало известно о столь же обреченной попытке «завязать отношения с Голливудом» (МД, 326). Но главное сказано поэтом о литераторе глубоко и точно. «Писатель не может бросить свое занятие. Это неизбежно привело бы к искажению его личности», – формулирует сам Довлатов в «Ремесле» (3, 367).

Страшнее литературной поденщины и отсутствия публикаций для профессионального литератора может быть, наверное, только ощущение конца, тотальной неудачи.

«Мое сочинение скучно и терпеливо, как жизнь, из которой оно сделано». Любимый Довлатовым Андрей Платонов приписал этот афоризм вымышленному писателю конца XIX века Ивану Шаронову и сделал эпиграфом «Города Градова».

Короткие и меланхолически-веселые довлатовские книги делались по тому же, в сущности, лирическому принципу – из собственной жизни. Написать книгу – значит прожить, в новом ракурсе увидеть прожитое. Исписаться, следовательно, – это изжить себя.

К концу восьмидесятых годов книжки рассказчика Довлатова сложились в лирико-анекдотическую исповедь лишнего блудного сына века, историю о взаимоотношениях пишущего человека с российским (советским) и американским социумом, о семейных корнях и литературных нравах, о пьянстве, терпении, любви и верности. Как рудокоп, он пласт за пластом снимал слои собственной жизни, превращая ее в литературу.

Предки, семья, детство и юность («Наши») – армейская служба («Зона») – литературный быт, служба в советских газетах («Невидимая книга», «Компромисс») – драма отъезда, эмиграции («Заповедник») – служба в американской прессе («Невидимая газета») – работа на радио, литературный быт и нравы филиала («Иностранка», «Филиал»). Есть краткий пересказ, дайджест основных сюжетов и мотивов («Чемодан»). Обнародованы даже материалы из творческой лаборатории («Записные книжки»).

К сорока шести годам собрание сочинений скомплектовано, закончено, издано. Основная порода вынута. В капустном кочне обнажилась кочерыжка. «Сам я ничего, кроме радиоскриптов, не пишу и близок к тому, чтобы возненавидеть печатное слово» (МД, 361).

Что дальше?

Довлатов сочиняет рассказ о поездке хорошо устроенного, благополучного эмигранта в перестроечную Россию к своей бывшей жене («Встретились, поговорили»). Он действительно сочинен по рассказам и газетам и воспринимается в той же тональности «клюквы с кусочками самовара», что и «Отражение в самоваре». В письме эта публикация оценивается любимым словечком: «Рассказ в „Континенте“ – г…» (МД, 378).

Он, кажется, впервые повторяет себя, задумывая книжку «Холодильник» по конструктивному принципу «говорящих вещей», уже использованному в «Чемодане».

Поиск нового жизненного пласта и нового приема идет ощупью. Самая последовательная попытка – создание новой маски, нового лирического героя. Так, после Алиханова – Довлатова – Живого автора – Далматова в довлатовской прозе появляется Григорий Борисович Кошиц. Он объединяет три довлатовских текста – «Ариэль», «Игрушка», «Мы и гинеколог Буданицкий» – в цикл «Рассказов о минувшем лете» (подзаголовок последнего).

Герой живет в летней русской колонии чуть западнее Монтиселло. Слывет человеком неразговорчивым и замкнутым. Кажется, одинок («У писателя, видимо, родственников не было, да и знакомых тоже. Лишь однажды его навестил молодой американец с кинокамерой». – 4, 280). Читает «сенсационные» мемуары Яновского (Довлатов действительно написал небольшое предисловие к «Полям Елисейским»). Целыми днями стучит на пишущей машинке.

С прежними довлатовскими лирическими ликами героя связывает лишь упоминание о службе охранником в Мордовии да страх перед чистым листом бумаги. А остальное – совсем иное.

Григорий Борисович житейски бесплотен, отрешен от базара житейской суеты. Он пытается отмахнуться, спрятаться от окружающей жизни, но та все время настигает его в каких-то уже не анекдотически-парадоксальных, как раньше, а невинно-случайных формах.

В одном рассказе он успокаивает мальчишку Ариэля, придумывая сказку о замечательных вшах с большими синими глазами. В другом тот же самый мальчуган терроризирует его, постоянно напоминая о потерянной игрушечной машинке: «Короче, лето превратилось в ад. Ариэль появлялся, как тень отца в „Гамлете“. Ужасом веяло на писателя от его слов: „Не беспокойтесь. Она найдется“»… – „Ничего, – издали шептал Григорий Борисович, – потерпи. Лето все равно уже кончается“» (4, 287). В третьем писательский покой нарушают уже взрослые соседи: муж жалуется на жену и хочет поселиться у него; жена жалуется на мужа и хочет временно поселить у него своего любовника; и все дружно требуют описать их нынешнее благополучие, противопоставленное советской бедности.

Писатель страдает от назойливых вторжений в его частную жизнь, от запутанности ее контуров. Но в конце вроде бы находит выход; испытывает «сочувствие ходу жизни в целом» и «вставляет»-таки своих соседей в рассказ. «Как же это будет называться? Допустим – „Мы и гинеколог…“. Надо заменить фамилию… (Рассказчик Довлатов, как мы помним, работал по-иному. – И. С.) Ну, скажем: „Мы и гинеколог Буданицкий“» (4, 292).

Прием здесь вроде бы тот же самый, привычно-довлатовский: рассказ о рассказе, жизнь врасплох, которая сама себя фиксирует писательским голосом. Но он не срабатывает. Жизнь в этом цикле предстает не забавно-драматической, пронзительно-обаятельной, как в прежних довлатовских книгах, а вымученно-дистиллированной.

Дело тут не только в элементарных фабулах. Хотя, конечно, страдания мальчишки, которому вымыли голову порошком от вшей, не чета истории отрубающего себе руку уголовника Купцова, а метаморфозы отношений Вениамина Берновича с женой явно уступают причудливости любовных мозаик «Компромисса».

Фабулы – проекция внутреннего сюжета, внутренней писательской драмы. Зона как ад, «ад – это мы сами» или воспринимаемое как ад, в шекспировских тонах (пусть даже с юмором), мирное дачное американское лето – две разные концепции мира. В прежних своих воплощениях Довлатов-герой был лирически размягчен и отстранен от жизни, но Довлатов-автор – полон острого, хищного интереса к ней. В этом цикле они вдруг начинают сближаться, почти совпадать.

Алиханов был и частью, и микрокосмом изображаемой реальности, был «своим» в мире «наших».

«Мы и гинеколог Буданицкий» написаны не о «нас», а о «них». «Бернович и Фаина заходили к писателю все чаще. Бернович дарил ему только что пойманных, еще холодных маленьких окуней. Фаина неожиданно и решительно мыла ему посуду».

«Демократия, – размышлял он, – не только благо. Это еще и бремя. В Союзе такие люди были частью пейзажа. Я воспринимал их как статистов. Здесь они превратились в равноправных действующих лиц. Впрочем, – спохватывался писатель, – это хорошие, добрые люди. О них можно, в принципе, написать рассказ…» (4, 289).

Можно написать. И он в конце концов написал. Но кажется, можно и не писать. И почему целый день стучит пишущая машинка, так и неясно. Те, кто окружает Григория Борисовича и просит написать про их роскошную жизнь, книжек не читают.

В письме середины семидесятых Довлатов объяснял: «Что касается стихов, Поэзия есть форма человеческого страдания (Гертруда [ироническое сокращение от почетного звания «Герой Социалистического труда». – И. С.] Довлатов в разговоре.) Не уныния, меланхолии, флегмы, а именно – страдания. И не в красивом элегантном смысле, а на уровне физической боли. Как от удара лыжами по голове. То есть альтернатива: плохая жизнь – хорошие стихи. А не: хорошая жизнь, а стихи еще лучше. Бог дает человеку не поэтический талант (это были бы так называемые литературные способности), а талант плохой жизни. Не будет лыжами по морде, стихов не будет» (МД, 517–518).

Речь тут, конечно, идет не только о поэзии, но о литературе вообще. И не о внешних материальных обстоятельствах, а о внутреннем самоощущении, что Довлатов пояснил специально:

«Фраза Достоевского, насмешившая три поколения журналистов, – буквальна. Не „каторга духа“, одиночество и тому подобные элегантные мучения, а реальная баланда. Путей искать не стоит. Честного и доброго они сами найдут.

Только не думайте, что в разговоре о „плохой жизни“ я имел в виду финансовое бессилие. Тут мы все живем одинаково. Плюс-минус шесть котлет значения не имеют. Речь шла о гражданском поведении, оптимизме, слепоте и дурости» (МД, 518).

В американском письме восемьдесят четвертого года речь идет уже о другом страдании – об исчерпании того, что Толстой называл «энергией заблуждения», о страхе наступающей немоты. «Пьянство мое затихло, но приступы депрессии учащаются, именно депрессии, то есть беспричинной тоски, бессилия и отвращения к жизни. Лечиться не буду, и в психиатрию я не верю. Просто я всю жизнь чего-то ждал: аттестата зрелости, потери девственности, женитьбы, ребенка, первой книжки, минимальных денег, а сейчас все произошло, ждать больше нечего, источников радости нет. Главная моя ошибка – в надежде, что, легализовавшись как писатель, я стану веселым и счастливым. Этого не случилось? Состояние бывает такое, что я даже пробовал разговаривать со священником… но он, к моему удивлению, оказался как раз счастливым, веселым, но абсолютно неверующим человеком» (МД, 454)[176].

Рассказы о минувшем лете написаны усталым и замученным человеком. Притом что внешне герой абсолютно благополучен и все его несчастья сводятся к надоедливому мальчику и назойливым, самодовольным соседям.

Лучшие из поздних довлатовских рассказов порождены не пушкинским «острым сочувствием ходу жизни в целом», а, напротив, мотивом памяти и ощущением конца.

«Старый петух, запеченный в глине» кажется эпилогом к «Зоне». Вообще, зона догоняет довлатовских героев, в том числе центрального автопсихологического персонажа, всю жизнь. Почти в каждой книге есть эпизод, навязчивый мотив неожиданной встречи с ней.

Впервые он возникает в самой книге. Приехавший на юг капитан Егоров выходит из ресторана с девушкой, которая станет его женой.

«Они пошли к выходу. У окна сидел мужчина в зеленой бобочке и чистил апельсин. Егоров хотел пройти мимо, но тот заговорил:

– Узнаете, гражданин начальник?

Боевик, подумал Егоров, ковбойский фильм…

– Нет, – сказал он.

– А штрафной изолятор вы помните?

– Нет, я же сказал.

– А пересылку на Витью?

– Никаких пересылок. Я в отпуске…

– Может, лесоповал под Синдором? – не унимался бывший зэк.

– Там было слишком много комаров, – припомнил Егоров.

Мужчина встал. Из кулака его выскользнуло узкое белое лезвие» (1, 255).

В рассказе «Шоферские перчатки» из «Чемодана» прошлое появляется в образе костюмера на киностудии.

«Из-за ширмы появился Чипа. Это был средних лет мужчина в тельняшке и цилиндре. Он долго смотрел на меня, а затем поинтересовался:

– Ты в охране служил?

– А что?

– Помнишь штрафной изолятор на Ропче?

– Ну.

– А помнишь, как зэк на ремне удавился?

– Что-то припоминаю.

– Так это я был. Два часа откачивали, суки… 〈…〉

Когда мы прощались, он вдруг говорит:

– Пока сидел, на волю рвался. А сейчас – поддам, и в лагерь тянет. Какие были люди – Сивый, Мотыль, Паровоз!..» (4, 221).

Потом – встреча в Лос-Анджелесе, по пути на симпозиум о новой России.

«Таксист поглядел на меня в зеркало и спрашивает:

– Земляк, ты в Устьвымлаге попкой не служил? Году в шестидесятом?

– Служил. Не попкой, а контролером штрафного изолятора.

– Второй лагпункт, двенадцать километров от Иоссера?

– Допустим.

– Потрясающе! А я там свой червонец оттянул. Какая встреча, гражданин начальник!» (4, 306–307).

Прошлое тянется через годы, как узкое лезвие ножа, догоняет, как неутомимый рабкор беднягу-редактора.

В «Старом петухе…» оно возвращается ночным телефонным звонком бывшего уголовника Страхуила:

«– Я дико извиняюсь, гражданин начальник. Страхуил вас беспокоит. Не помните? Восемьдесят девятая статья, часть первая. Без применения технических средств.

Я все еще не мог сосредоточиться. Слышу:

– Шестой лагпункт, двенадцатая бригада, расконвоированный по кличке Страхуил.

– О господи, – сказал я» (4, 437).

История с продолжением о короле шмена с Лиговки (критики справедливо опознали в ней перелицованную фабулу шекспировского «Короля Лира»), которую Страхуил с перерывом в десятилетия рассказывает герою, венчается экзистенциальной максимой: «Кто знает, что в жизни главное, что лишнее… Да лишнего-то мне как раз и надо, суки вы позорные!»

Но сама эта тройная встреча (в Зоне, в Петербурге, в Америке), смена ролей («Сегодня ты начальник, завтра я»), ощущение абсурдной тесноты мира («Я понял, что должен защититься от надвигающегося хаоса. Он преследовал меня в Союзе, я уехал. Теперь он настиг меня в Америке. Хаос и абсурд») возвращают, кристаллизуют навязчивый мотив последних довлатовских вещей: плен прошлого, нелепого, ужасного, забавного в мелочах, но – вот в чем дело! – более реального, чем нынешняя реальность.

«Господи, да я и без него все помнил. Прожитая жизнь только кажется бесконечной, воспоминания длятся одну секунду. Конечно, я все помнил» (4, 443).

Но возможен и иной – тютчевский – вариант: потеря памяти, отмирание ее.

Как ни тяжел последний час —

Та непонятная для нас

Истома смертного страданья, —

Но для души еще страшней

Следить, как вымирают в ней

Все лучшие воспоминанья…[177]

Довлатов как писатель легализовался в журналах «Континент» и «Время и мы». Через одиннадцать лет в том же «Времени…» появился – почему-то никем не замеченный – рассказ «Жизнь коротка», который воспринимается как последняя точка, эпилог ко всему.

В основе рассказа – архетипический для русской жизни сюжет: приход восхищенного ученика к обожаемому писателю за благословлением при вступлении на литературный путь. «И тут у Регины возникла неотступная мысль о Левицком… В общем, Регину спросили: „Что ты собираешься делать на Западе?“ В ответ прозвучало: „Многое будет зависеть от разговора с Левицким“».

И вот, оказавшись на Западе, выпустив первую книгу, она является к Левицкому в день его семидесятилетия со своими рассказами, захватив в качестве подарка с большим трудом добытую его первую книгу. «Регина знала, что у самого Левицкого нет этой книги. Об этом шла речь в его знаменитом интервью по „Голосу Америки“. Левицкого спросили:

– Ваше отношение к юношеским стихам?

– Они забыты. Это были эскизы моих последующих романов. Их не существует. Последним экземпляром знаменитый горец растопил буржуйку у себя на даче в Кунцеве».

«Знаменитый горец», конечно, Сталин. Так в сюжет включается еще один архетипический мотив: поэт и царь.

А в описании Левицкого Довлатов пользуется уже опробованным в «Филиале» приемом «наводящего прототипа». Фамилию знаменитости ни в одном справочнике не отыщешь. Но все конкретные детали его биографии ведут к одному абсолютно узнаваемому реальному человеку.

Левицкий от стихов перешел к прозе, потом с русского языка – на английский («стал единственным тогда русско-американским прозаиком»), да еще увлекался коллекционированием бабочек.

Дальше можно было бы не продолжать. Но Довлатов упомянет, что Левицкий был сыном видного меньшевистского деятеля (на самом деле – кадетского). Назовет точный год выхода его первого сборника: 1916-й (на самом деле книжка называлась не «Пробуждение», а просто «Стихи» и не могла появиться в Санкт-Петербурге, который два года как не существовал, будучи переименованным в Петроград). Забавно переиначит названия его произведений: «Далекий берег», «Шар», «Происхождение танго» – «Другие берега», «Дар», «Изобретение Вальса». Вспомнит истории о его высокомерии и чудачествах, в том числе постоянную жизнь в швейцарском отеле, куда и является Регина Гаспарян.

Правда, в этот весьма правдоподобный мозаичный портрет довлатовского «Набокова» вклиниваются диссонирующие детали. Скажем, старый писатель Янсон жалуется Регине, что Левицкий обозвал его говном, а даму этот эстет и сноб выходит встречать в байковых штанах. Думаю, что они не случайны. В отличие от «Филиала», прием намека на прототип Довлатов усложняет наложением прототипов.

Два ключевых мотива рассказа отсылают уже не к знаменитому предшественнику, а к довлатовскому современнику.

«Левицкий вдруг перешел на шепот. Глаза его странно округлились.

– Запомните главное, – сказал он, – жизнь коротка…»

Эта важная реплика, ставшая заглавием рассказа, встречается в довлатовских записных книжках: «Иосиф Бродский любит повторять: „Жизнь коротка и печальна. Ты заметил, чем она вообще кончается?“» (5, 109).

На соседней странице обнаруживается и еще более важный, конструктивный, фабульный мотив: ненужность поэту его собственной первой книги: «Помню, раздобыл я книгу Бродского 64-го года. Уплатил как за библиографическую редкость приличные деньги. Долларов, если не ошибаюсь, пятьдесят. Сообщил об этом Иосифу. Слышу:

– А у меня такого сборника нет.

Я говорю:

– Хотите, подарю вам?

Иосиф удивился:

– Что же я с ним буду делать? Читать?!» (5, 111).

Левицкий преодолевает искушение перечитать себя более радикальным способом: отправляет редчайшую книгу в мусоропровод вместе с полученной рукописью.

Кажется, этот парадоксальный жест отказа (нежелание записывать придуманные метафоры, пускаться в «словесные приключения» в начале рассказа, предпочтение игры в карты с кухаркой беседам об искусстве – в конце) имеет и еще один, непосредственно биографический исток.

Когда-то Довлатов утверждал, что писатель не может бросить свое занятие без искажения личности. Оказывается, что бросить можно, и даже очень хочется. «Вообще, если бы так случилось, что я заработал бы большие деньги, я бы, наверное, прекратил журналистскую деятельность, – мечтает он в одном из последних интервью. – Но, с другой стороны, если бы я заработал огромные деньги, я бы литературную деятельность тоже прекратил. Я бы прекратил всяческое творчество. Я бы лежал на диване, создавал какие-то организации, объездил весь мир, помогал бы всем материально, что, между прочим, доставляет мне массу радости»[178].

Очень характерный для литературоцентристской страны жест: шаг от творчества то ли в учительство, то ли в попечительство.

Название рассказа – часть известного, восходящего к греческому врачу Гиппократу афоризма: «Жизнь коротка, искусство долго». Довлатов перевертывает мудрость древних. «Жизнь коротка» – новелла о наступившей «немоте паучьей», о творчестве, которое оказалось короче жизни. Жизнь продолжается, но она уже не способна и не хочет рассказать о себе.

Жизнь коротка, рассказчик Довлатов не дожил до своей мечты.

Грустно, но этот рассказ о конце кажется началом нового писателя, не меланхолически-неторопливого рассказчика, а расчетливого новеллиста, ставящего неожиданную, взрывную фабульную точку в последней фразе.

Не все замечают, что, в общем, легковесная «Иная жизнь» тоже кончается кивком в сторону Набокова, записанными в строчку стихами. «Стишки в прозаическом тексте – очень древний фокус… Набоков в 30-е годы закончил стихами „Дар“. Стилистически это – курсив, выделение. Все равно что напечатать абзац зеленой краской» (МД, 347).

Зеленой краской в «Иной жизни» выделено вот что:

Кончается история моя,

Мы не постигнем тайны бытия

вне опыта законченной игры.

Иная жизнь, далекие миры —

все это бред. Разгадка в нас самих.

Ее узнаешь ты в последний миг.

В последнюю минуту рвется нить.

Но поздно, поздно что-то изменить…

«Все интересуются, что там будет после смерти?

После смерти начинается – история».

Место: Начинается история

Стоит сказать «Иванов», как другая эра

сразу же тут как тут, вместо минувших лет.

Так солдаты в окопе поверх бруствера

смотрят туда, где их больше нет.

Мы – на раскопках грядущего, бьющего здесь ключом,

то есть жизни без нас, уже вывозимой за море…

Один из важных мотивов тамиздатской литературы едва ли не с двадцатых годов – саморефлексия, сопоставление условий ее существования «там», в изгнании, в послании и «здесь», в подневольной стране, в большой зоне. «Здесь» и «там», впрочем, могли меняться местами. Но то, что «здесь вам не там» (и наоборот), было очевидно для всех. «Про это» думали и писали и Бунин с Зайцевым, и Ходасевич с Адамовичем, и Синявский с Солженицыным.

Но конкретизация формулы отношений метрополии и филиала получалась противоречивой. Эмиграция подцензурность и подневольность меняла на свободу. С другой стороны, исчезало ощущение «читателя, советника, врача», широкого круга восхищающихся и сочувствующих (даже если на самом деле он был узким неофициальным кругом «своих»), которое было воздухом советской эпохи. В эмиграции писательство, издание, успех становилось частным, приватным делом. На первом же плане вдруг оказывались факторы грубо материальные, экономические.

В 1921 году в знаменитой статье-манифесте еретика Е. Замятина «Я боюсь» (многие годы, как и «Мы», запрещенной, непереиздававшейся) было сказано, что «последний период русской литературы войдет в историю под именем юркой школы» придворных поэтов, верных слуг нового режима. «А неюркие молчат… Писатель, который не может стать юрким, должен ходить на службу с портфелем, если он хочет жить. В наши дни – в театральный отдел с портфелем бегал бы Гоголь; Тургенев во „Всемирной Литературе“, несомненно, переводил бы Бальзака и Флобера; Герцен читал бы лекции в Балтфлоте; Чехов служил бы в Комздраве. Иначе, чтобы жить – жить так, как пять лет назад жил студент на сорок рублей, – Гоголю пришлось бы писать в месяц по четыре „Ревизора“, Тургеневу – каждые два месяца по трое „Отцов и детей“, Чехову – в месяц по сотне рассказов. Это кажется нелепой шуткой, но это, к несчастью, не шутка, а настоящие цифры. Труд художника слова, медленно и мучительно-радостно „воплощающего свои замыслы в бронзе“, и труд словоблуда, работа Чехова и работа Брешко-Брешковского – теперь расцениваются одинаково: на аршины, на листы. И перед писателем – выбор: или стать Брешко-Брешковским – или замолчать. Для писателя, для поэта настоящего – выбор ясен»[179].

В начале тридцатых, когда еретик Замятин одним из последних будет отпущен умирать за границу, один из самых юрких нового призыва отчеканит на Первом съезде советских писателей замечательный афоризм: «Партия и правительство дали советскому писателю решительно все. Они отняли у него только одно – право плохо писать»[180]. На практике он приобрел иной вид: партия дает решительно все послушным за обязанность (которую нужно лицемерно выдавать за право) писать правильно.

Годом раньше (1933) непримиримый В. Ходасевич после резкой статьи «Литература и власть в Советской России» напишет «Литературу в изгнании». «Русская литература разделена надвое. Обе ее половины еще живут, подвергаясь мучительствам, разнородным по форме, но одинаковым по последствиям», – констатировал критик. Диагноз второй, эмигрантской половине, оказывался таким: «В условиях современной жизни, когда писатель стал профессионалом, живущим на средства, добываемые литературным трудом, читатели необходимы ему не только как аудитория, но и просто как потребители. Вот такого-то потребительского круга эмиграция для своих писателей не составляет… Малый тираж влечет за собой удорожание издания, а дороговизна книг в свою очередь еще более сокращает их распространение. Получается порочный круг, из которого выхода не видится.

Печатание книг становится почти невозможно. Уже в Варшаве выходят брошюры, отпечатанные на гектографе, а один писатель с крупным и заслуженным именем пытается продавать свои мелкие сочинения в виде автографов. Если немногочисленным нашим читателям угрожает голод только литературный, то перед нами стоит и физический»[181].

«Третья волна» в этом отношении, кажется, многое изменила. «Третья эмиграция выпускает около 100 журналов (на 1980)…» – утверждал автор «Энциклопедического словаря русской литературы с 1917 года»[182]. Но количественные параметры (притом что многие журналы оказались недолговечны) не отменили принципиальных установок. Большинство авторов «третьей волны» не сменили ни материал, ни язык, ни образ аудитории: они писали о России, на русском, для тех читателей, которых оставили дома. Тем более что в семидесятые годы прохудившийся железный занавес легко преодолевался в обе стороны.

«Конечно, молодому писателю в эмиграции трудно, – словно подхватывал Ходасевича на конференции филиала Наум Коржавин. – Когда есть отдельные писатели, которые живут сами по себе, но нет читателя, нет цельной литературы, – никто ни на кого не влияет, но и не поддерживает. Но чашу эту следует испить до конца, а не находить подмену тому, чего нет»[183]. В довлатовской повести его двойник Рувим Ковригин будет выражаться куда крепче: «Плевать я хотел на ваш симпозиум. Все собравшиеся здесь – банкроты. Западное общество морально разложилось. Эмиграция – тем более. Значительные события могут произойти только в России!» (4, 312).

Объяснения, что «здесь вам не там», занимают много места в довлатовской публицистике.

«Перелетев через океан, вы окажетесь далеко не в раю (я говорю сейчас не о колбасе и джинсах, речь идет только о прозе).

Цензура действительно отсутствует, а вот конъюнктура имеется. (Я давно заметил, что гнусности тяготеют к рифме. Цензура-конъюнктура… Местком-горком-профком…) Дома мы имели дело с идеологической конъюнктурой. Здесь имеем дело с конъюнктурой рынка, спроса. С гнетущей и непостижимой для беспечного литератора идеей рентабельности.

Русский издатель на Западе вам скажет:

– Ты не обладаешь достаточной известностью. Ты не Солженицын и не Бродский. Твоя книга не сулит мне барышей. Давай я издам ее за твой собственный счет…

Американский издатель поведет себя деликатнее. Он скажет:

– Твоя книга – прекрасна. Но о лагерях мы уже писали. О диссидентах писали. О КГБ и фарцовщиках писали. Тошнотворная хроника советских будней надоела читателю… Напиши что-нибудь смешное об Америке… Или о Древнем Египте…

И при этом вы будете лишены даже последнего утешения неудачника – права на смертельную обиду» (5, 252).

В другом очерке сопоставляются два вида удачи, успеха. «Сам успех здесь не такой, как дома. На родине успех – понятие цельное, всеобъемлющее и однозначное. Охватывает все: известность, деньги, положение, комфорт. Плюс какие-то бесчисленные льготы. В Америке успех бывает разный. Например, коммерческий успех, далеко не всегда сопровождающийся известностью. Или, скажем, богемный успех, отнюдь не всегда подразумевающий деньги. Бывает успех среди критиков. Или, допустим, в академических кругах. И так далее. Тут можно быть знаменитым и нищим. И наоборот, безвестным, хотя и зажиточным» (5, 341).

Живую контрастную картинку-анекдот изобразил в начале восьмидесятых главный редактор журнала «Время и мы», публиковавший «Невидимую книгу» и многое другое довлатовское. У его эссе характерное заглавие – «Пир победителей».

Победители тут – персонажи вроде Лоры с Фимой из «Иностранки» или соседей писателя из «Рассказов о минувшем лете». Другие же, опубликовав и сказав наконец все, что хотели, таковыми себя не чувствуют.

Посидев в компании преуспевающих людей, умеющих и любящих «хорошо покушать и одеться», целый вечер обсуждающих налоги и цены на золото, произносящих тосты за «новую Родину», – автор вспоминает обычное московское застолье; «веселый нищий стол» с водкой, селедкой и кабачковой икрой. «И так до полуночи, а в полночь все идет прахом. Стук в дверь – и вваливается, ну как вы думаете, кто? Михаил Аркадьевич Светлов, в дрезину пьяный, расхлестанный, где-то уже вывалявшийся. И такого как есть – пьяного, расхлестанного, его, как короля, усаживают за стол, и он бурчит что-то ужасно потешное себе под нос, острит, посмеивается, и надо было видеть в этот момент всех нас и особенно наших русских девочек, не сводящих со Светлова своих влюбленных глаз. Позови он любую, и пошла бы, не глядя, что пьян, бездомен и беспутен. И кажется, в тот именно вечер пришла мне в голову мысль: „Нет, не режим, а поэты царствуют в России!“»[184]

Казалось, так будет всегда. «Русская книга (если брать ее по серьезному, по большому счету) всегда писалась и пишется кровью, и в этом ее преимущество, в этом ее первенство в мировой литературе. Оттого теперь так проигрывает Госиздат перед Самиздатом, хотя силы далеко не равны»[185].

«Ни подпольная торговля книгами, ни самиздат никогда не прекратятся, потому что не прекратится та неутолимая жажда, которая мучит русских людей»[186].

Но с конца восьмидесятых, когда начало происходить то, что в итоге произошло, все фантастически изменилось. Самиздат практически прекратился, потому что гос– и другие издаты на время стали его филиалами. Отмена цензуры, публикации «здесь» возвращенной литературы почти разорили эмигрантские издательства и журналы «там». Появилась наконец возможность, как у Хармса, назвать гения – гением, а г… – г…

Привычная с тридцатых годов «структура литературного процесса в России», казавшаяся незыблемой, почти мгновенно оказалась сломана, смята.

Но этот свободный полет, праздник непослушания и возвращения, оказался недолог, как и все праздники. В один прекрасный день (дата условна и необязательно совпадает с декабрем девяносто первого) мы все проснулись в незнакомой стране – эмигрантами.

Короткое пока существование в новом культурном пространстве, новой, похожей на западную, мозаичной парадигме обозначило одну печальную вещь. Госиздат проигрывал самиздату, пока литература была делом государственным. На самом деле и он, и официоз были сиамскими близнецами, при колоссальных порой различиях связанными общей кровеносной (читай: экономической) системой.

Глыбы собраний сочинений официальных Гертруд и вирши придворных поэтов были основой их благополучия. «Дача, построенная на моей крови», – говорят, шутила Ахматова, указывая в Комарово на хоромы одного критика, активно разрабатывавшего в своих статьях идеи ждановского доклада.

Но и честные, не обласканные режимом авторы из официальной оппозиции, выпускавшие книжку в три-пять лет, и даже молодые самиздатчики имели возможность худо-бедно существовать литературным трудом: переводы, внутренние рецензии, сценарии, работа в многочисленных и многолюдных издательствах, чтение лекций по разнарядке, непыльная служба, оставлявшая голову свободной для любимых занятий, наконец, вспомоществование своих более удачливых собратьев. Исключенный из Союза писателей и преданный остракизму «дачник» Пастернак, опальные в течение многих лет Ахматова и Зощенко тем не менее всю свою жизнь «жили литературой» в прямом смысле слова. Не говорим уже об их более благополучных (и менее талантливых) современниках.

В письме старшему и уважаемому товарищу в конце этой эпохи Довлатов признается: «Помните, дорогой Израиль Моисеевич, что поколение моих сверстников – это, за редкими исключениями, нищие, то есть люди, которые годами, выходя из дома, подсчитывали, хватит ли у них мелочи на сигареты и троллейбус»[187].

Но это был выбор, сознательная жертва, которая тем не менее позволяла существовать не хуже учителя, врача и прочих людей интеллигентских «прослоек». «В молодые годы писатель Владимир Марамзин настоятельно советовал мне не бросать инженерную деятельность, которая меня кормила, а писать по вечерам. „Иначе, – говорил он, – тебе все равно придется зарабатывать на жизнь, но уже тогда какой-нибудь литературной поденщиной, а для писателя это плохо, потому что и «литература» и «литературная поденщина» из одного места берутся“. Сергей Довлатов, наоборот, считал, что настоящему писателю надо решиться на литературную судьбу и для этого первым делом уйти с государственной службы, вспоминает довлатовский собеседник и современник. „Но Сережа, – возражал я, – у меня нет жировых запасов, а уже на следующий день мне приспичит делать шам-шам и нужны будут деньги“. – „Вы не знаете, Игорь, – говорил мне важно Довлатов, – это невозможно объяснить, но еда как-то образуется: то соседи нальют тебе супчик, то приятель… иногда Глафира («Глаша», терьерчик Сергея) с тобой поделится…“» (МД, 435).

Так совпало, в том же номере «Звезды» (1995. № 1), где под рубрикой «Из литературного наследия» печатаются последние довлатовские рассказы, в том числе «Третий поворот налево», история американского благополучия новых американских русских Лоры и Фимы, опубликованы повесть «Душа плюс деньги» и несколько страниц вне жанра под заглавием «Жизнь натощак».

Герои повести – «новые русские» (хотя живут в Белоруссии), которые торгуют книгами. Завязка полудетективной истории такова: «Издательский концерн „Диамант“! Даже в самых дерзких фантазиях они не доходили до того, до чего дошли в жизни: квартальный тираж полмиллиона и две пули Ильину – одна в сердце (на каждом, кто соприкасался с „Диамантом“, отпечаток этого сердца), другая в голову, в голову, на которой все держалось»… В самом конце – цитата из дневника героя (повесть написана по-довлатовски, в два шрифта): «Мы создали „Диамант“, думая, что это ручной зверек… А он оказался монстром, питающимся душами! Первой приглянулась моя, он присосался, и уже по-живому не отодрать!..»[188]

Книги в этой повести – только средство, жизнь отдают за иное.

«Свобода натощак» посвящена памяти «вятского литератора» и может восприниматься как «Невидимая книга» иной, более жестокой эпохи. Герой тут не проталкивает написанный роман в редакции, а гоняет по Питеру в поисках работы, куска хлеба, лишь мечтая о литературе и вспоминая прошлые проклятые времена с ностальгией и злостью.

«Я вошел в состояние мертвых людей. (Мне двадцать шесть лет.)»

«Потеря работы дает: либо шанс иметь все (на что способен), либо – потерять все.

Завод, конечно, болото. Но это и похлебка.

Свобода – березовая роща. Но натощак».

«Мне всегда сложно было ужиться с действительностью. Теперь – особенно.

К сожалению, я умею только пить чай, слушать Баха и писать эти записки. Но за это не платят деньги. Даже если кому-то это и интересно».

«Еще совсем недавно можно было позволить себе такую роскошь: нигде не работать, пить кофе, курить папиросы, писать и читать. И при этом чувствовать себя кем-то, например писателем. Этаким вольным художником.

Сегодня этим похвастать могут немногие, или уже никто.

Богемная жизнь, которой питались и в которой процветали многие и многие, сегодня – история.

Попробуй-ка сейчас назвать себя вольным художником».

«Я верю, что я писатель… Ну и что?»[189]

«И представляю я Михаила Светлова в Бруклине, случайно забредшего в „Голден Палас“, как некогда заворачивал он в кафе „Националь“, – тоже ностальгически продолжал светловский сюжет автор упомянутого „Пира победителей“. – Там его сажали за почетный стол, а здесь сколько мне пришлось бы объяснять, кто этот странный, пьяненький старикашка, прежде чем поднесли бы ему стопку, и почему он не хочет идти на велфер, хотя у него за душой ни гроша»[190].

Вопрос: за кого Светлова приняли бы в сегодняшнем «Национале» или ресторане «Кавказский»? Притом что и на велфер он пойти не мог.

«Такие дела», как говорил герой романа любимого Довлатовым американца.

Самое фантастическое, что в его литературной судьбе все мечтаемое в конце концов сбылось (но уже без него).

В 1991 году в привычной дискуссии «Литература конца XX века: упадок или поиски новых путей?» М. Л. Гаспаров предложил «Несколько параллелей»: «Когда в современной русской литературе явится писатель с правом называться великим, то это будет писатель, которого одновременно будет ценить знаток и расхватывать массовая публика. Сейчас такой писатель только один: это Солженицын»[191].

Думаю, что еще один такой автор в это самое время не появился, а явился. Ценимый знатоками и расхватанный публикой. Может быть, за исключением эпитета. Рассказчики «великими», как правило, не бывают, этот титул – для других профессиональных ролей.

Сергей Довлатов оказался, наверное, последним культурным героем советской эпохи. Если литературные парадигмы «Поэт – Писатель – Литератор» заполнить конкретными именами, сегодняшний ряд выстроится такой: Бродский – Солженицын – Довлатов.

Рассказчик Довлатов оказался фигурой общепритягательной, соединяющей. Его тексты мгновенно разошлись на поговорки и анекдоты, вернулись в среду, отчасти их породившую (в сходной роли в другие советские эпохи, у других поколений выступали «Двенадцать стульев» и «Мастер и Маргарита»). Какое-нибудь юное музыкальное дарование, давая интервью после победы на конкурсе, может сказать, что больше всего любит Данте и Довлатова (именно в такой сочинительной связи).

Почти мгновенно сложившаяся формула «всеобщего, цельного и однозначного успеха», естественно, не может вызвать всеобщего энтузиазма. «Привычка грамотного человека к чтению есть форма мазохизма. Критика меня влечет. Одна из целей критики – заставить читателя усомниться в своих умственных способностях. Я усомнился и стал читать Довлатова и пришел к выводу, что такую прозу можно писать погонными километрами. Мне есть очень мало дела до всего вашего семейства, сказал Коменж. У всяк своя компания, чего читать, тут и свои друзья осточертели. Я уже читал в детстве такую книжку, она называлась „Где я был и что я видел“. Где ты был, ничего ты не увидел, хрен с тобой. Дали боги дожить, и стало спартанцам не до чужих бед, своих хватает»[192].

Самое любопытное, что автор «литературно-эмигрантского романа» «Ножик Сережи Довлатова», откуда взята эта инвектива, в общем, идет по следам «Невидимой книги» и «Филиала»: в использовании «внутрилитературной тематики», выяснении отношений с друзьями и миром, лирической партии повествователя, мотиве двойника, черного человека (им и оказывается «Сережа Довлатов»). Только довлатовский юмор сменяется злой иронией, что выглядит современно, но отчуждает от текста.

У всяк своя компания…

Что до своих и чужих бед, то мне вспоминается разговор с голландским студентом-славистом. «Знаете, за что я люблю Довлатова? Он такой же раздолбай, как и я». (Ключевое слово было другим, но с акцентом оно выглядело не грубо, а мило.)

При всей (преимущественно эпистолярной) язвительности и резкостях пафос Довлатова, рассказчика и публициста, был примиряюще-объединительным.

«Нет сомнения, что лучшие из нас по обе стороны железного занавеса рано или поздно встретятся в одной антологии», – предсказывал он в начале восьмидесятых (5, 255).

На конференции Филиала, чтобы разгадать будущее литературы, он предлагал посмотреть в прошлое. «Очень полезно было бы взглянуть на сегодняшнюю ситуацию через двести лет. Это сделать невозможно, но можно поступить наоборот. Можно взглянуть отсюда на литературу столетней давности, и тогда сразу возникнут впечатляющие аналогии… Время сглаживает политические разногласия, заглушает социальные мотивы и в конечном счете наводит порядок. Взаимоисключающие тенденции образуют единый поток… Сто лет назад было все: были правоверные, были либералы, был самиздат, были диссиденты… Все было, и всякое бывало. Мне кажется, что любой из присутствующих сможет обнаружить в истории литературы своего двойника… Литературный процесс разнороден, литература же едина. Так было раньше, и так, мне кажется, будет всегда» (5, 190).

Его двойником через столетие может оказаться, скажем, рассказчик Гаршин, про которого Глеб Успенский сказал: «В его маленьких рассказах и сказках, иногда в несколько страниц, положительно исчерпано все содержание нашей жизни, в условиях которой пришлось жить и Гаршину, и всем его читателям»[193].

Или сегодня мало кому известный (но от этого не ставший хуже) Осипович-Новодворский, автор единственной книжки рассказов, умерший в двадцать девять лет, которого критики-современники, бывало, сравнивали с Гейне-прозаиком или ставили в ряд лучших русских юмористов между Гоголем и Чеховым.

В двойной рецензии на «Компромисс» и сборник рассказов И. Суслова (1982) критик журнала «22» тоже занимался литературными мечтаниями. «Словно сегодняшний иностранец; замрут историки десятилетия или столетия спустя в непонимании советского общества (поди объясни им, что такое „приписка“ и разное прочее!). Обратятся они к Аксенову или Битову и совсем падут духом. И придет новый Лотман, и напишет комментарий к Войновичу и Искандеру. „А-а!..“ – скажет историк, и хотя поймет, но объяснить – вряд ли сможет. А новый Флейшман ответит: „То-то“ – и пойдет делать выписки из Довлатова и Суслова»[194]. Будущее наступило быстрее, чем предполагалось. Настающее настоящее словно заметает следы.

Сгорел Дом писателя, где читались первые довлатовские рассказы.

На месте «Сайгона» сегодня – магазин итальянской сантехники. Вместо «Чемодана» можно писать «Мойдодыр».

Едва вернувшись в Россию, книги Сергея Довлатова стали анекдотической сагой об ушедшем времени.

И лирической прозой о чем-то непреходящем.

И дружно ему закричали друзья:

– Нам всем непонятна манера твоя!

И так как они не признали его,

Решил написать он

Себя самого.

И вышла картина на свет изо тьмы…

И все закричали ему:

– Это мы![195]

«В нашей литературе со всеми ее эверестами есть отныне особое довлатовское место…»[196]. – «Эх, занять бы это место…» (МД, 451).

Темнеет за окном незнакомый город и непонятный мир.

Место свободно.

Примечания

Наиболее полное издание довлатовской прозы: Довлатов С. Собр. соч.: В 5 т. СПб.: Азбука-Аттикус, 2019; 2-е изд. – 2024. Ссылки на Собрание сочинений даются в тексте с указанием тома и страницы.

Книга «Малоизвестный Довлатов» (последний том Собрания сочинений в 4 томах – СПб.: Азбука, 2021), включающая письма С. Довлатова, воспоминания и статьи о нем, обозначается как МД.

Ссылки на все остальные цитируемые издания приводятся в примечаниях.

Приложение

Достоянье доцента: комментарий к Довлатову как проблема

(Несколько положений)

Наше заглавие – контаминация двух цитат.

Печальная доля – так сложно,

Так трудно и празднично жить,

И стать достояньем доцента,

И критиков новых плодить…

(А. Блок. «Друзьям». 24 июля 1908)

Главное – не Шекспир, а примечания к нему.

(А. Чехов. Записные книжки)

Стоит, однако, заметить, что автор стихотворения «Друзьям» окончил историко-филологический факультет Петербургского университета и временами занимался вполне филологической работой (писал критику, издавал Аполлона Григорьева). А прозаик, кажется презиравший филологов (вспомним хотя бы профессора Серебрякова из «Дяди Вани»), тем не менее внимательно читал почти все заметные статьи о себе и мечтал о критике как серьезном чтении, «бальзаме для праздного ума моего».

Аналогично обстоит дело с нашим автором. «Я не интересуюсь, что пишут обо мне. Я обижаюсь, когда не пишут» (С. Довлатов. «Записные книжки»). Но в то же время сводная сестра С. Д. рассказывала, что он предлагал ей написать дипломную работу о своей прозе, но что-то не сладилось, пришлось заниматься Достоевским.

Основание для нашего разговора – подготовленное мной новое четырехтомное довлатовское собрание в сборниках, включающее примерно три четверти известных текстов, подчиненных общей мысли, концепции и впервые насквозь прокомментированных:

– Лишний («Зона», «Компромисс», «Заповедник»). СПб.: Азбука-Аттикус, 2011.

– Рассказы из чемодана («Наши», «Чемодан», «Филиал»). СПб.: Азбука-Аттикус, 2011.

– Иная жизнь. СПб.: Азбука-Аттикус, 2011.

– Уроки чтения. СПб.: Азбука-Аттикус, 2011.

Первые два тома включают шестикнижие Довлатова, главные книги, представляющие последовательную историю автопсихологического героя. В третий том вошли тексты художественной периферии: юмористика из сборника «Демарш энтузиастов», экспериментальная ранняя проза в духе «философской ахинеи» («Иная жизнь», «Ослик должен быть худым») и в манере Хемингуэя («Роль», «Солдаты на Невском»), а также немногочисленные поздние рассказы, не успевшие сложиться в книги («Жизнь коротка», «Виноград», «Старый петух, запеченный в глине»).

Нижеследующее – мнение профессора, обсуждение некоторых существенных проблем и принципов, возникших, выявившихся в процессе этой большой работы.

1. Комментарий обычно содержит персональный слой: пояснение упоминаемых в тексте личных имен, указание на прототипы. В так называемых «романах с ключом» («Сумасшедший корабль» О. Форш, «Алмазный мой венец» В. Катаева, «Таинственная страсть» В. Аксенова) соотнесение персонажей с реальными людьми становится важной частью замысла и предпосылкой эстетического восприятия.

Элементы романа с ключом есть в «Филиале». В этой повести предполагается раскрытие реальных имен большинства участников конгресса о будущем России и способы превращения Наума Коржавина в Рувима Ковригина, Синявского в Белякова, В. Некрасова в Панаева и т. д.

Но в ряде случаев приходится идти противоположным путем. Названные собственными именами реальные люди в произведениях Довлатова совершают поступки и произносят слова, за которые прототипы не отвечают. Было бы неосмотрительным или даже смешным уточнять, болел ли триппером упоминаемый в «Компромиссе» друг-«подонок», действительно ли женщина-редактор «Звезды» (сюжет «Записных книжек») грубо разговаривала с героем, потому что не успела опохмелиться.

В подобных (не столь уж редких) случаях выходом представляется отказ от комментария, расподобление довлатовского героя и прототипа. Круг упоминаемых в произведениях С. Д. имен может быть обозначен в именном указателе большого собрания сочинений (если таковое состоится), вне прямой, жесткой связи с конкретными сюжетами. Для довлатовской прозы, пожалуй, характерен (конечно, с вариациями) следующий принцип: реальные люди и довлатовские персонажи с теми же именами чаще всего не родственники, а однофамильцы.

2. Многократно рассказано и написано, что история знакомства с женой представлена в прозе С. Д. трижды (и ни одна версия не соответствует реальности, утверждает однофамилец-прототип). Таких вариаций у С. Д. оказывается довольно много. Можно утверждать, что для его прозы важен принцип сюжетно-тематических повторов, параллельных мест, который можно интерпретировать и как творческую беззаботность (или даже бесплодность), и как сознательный художественный прием, подобный джазовым вариациям.

Вот несколько примеров подобных вариаций.

Одну и ту же реплику – в почти двадцатилетнем интервале – у С. Д. подают режиссер, пьяница-фотограф, молодая писательница, сам автор, приписывая ее известной американской актрисе.

«Браиловский кричит: „Шапки долой! Перед вами – актриса!“ Общий восторг!» («Роль», 1972).

«Марков обращался в пространство: – Шапки долой, господа! Перед вами – гений!..» («Заповедник», 1983).

«Ей не давала покоя кем-то сказанная фраза: „Шапки долой, господа! Перед вами – гений!“ Кто это сказал? Когда? О ком?..» («Жизнь коротка», 1988).

«Завидев меня, полуодетая Джулия Эндрюс восклицает: – Шапки долой, господа! Перед вами гений!» («Филиал», 1990).

Фразу «Это не букет, а венок!» произносит в финале «Компромисса» тот же фотограф, но в записных книжках она приписана Берии и приобретает уже не комический, а зловещий смысл.

Усовершенствование, уточнение сюжета особенно очевидно в такой вариации.

«Владимир Максимов побывал как-то раз на званом обеде. Давал его великий князь Чавчавадзе. Среди гостей присутствовала Аллилуева. Максимов потом рассказывал:

– Сидим, выпиваем, беседуем. Слева – Аллилуева, Справа – великий князь. Она – дочь Сталина. Он – потомок государя. А между ними – я. То есть народ. Тот самый, который они не поделили» («Записные книжки).

В «Филиале» Максимов превращается в Далматова, рассказ – в действие, званый обед, видимо, в Париже – в пьянку на американо-русском радио в Нью-Йорке. Но самое главное, исторический набор персонажей усложняется, оппозиция «дочь Сталина – потомок государя» превращается в наследственно-политический треугольник, в него включается недолговременный демократический правитель. Результат для «народа», однако, остается прежним: смешным и безнадежно-драматическим.

«Попадаются на радио довольно замечательные личности. Есть внучатый племянник Керенского с неожиданной фамилией Бухман. Есть отдаленный потомок государя императора – Владимир Константинович Татищев.

Как-то у нас была пьянка в честь дочери Сталина. Сидел я как раз между Татищевым и Бухманом. Строго напротив Аллилуевой. Справа, думаю, родственник Керенского. Слева – потомок императора. Напротив – дочка Сталина. А между ними – я. Представитель народа. Того самого, который они не поделили».

Задача комментария – выявление тематических рядов и объяснение (по возможности) их художественной функции.

3. «Фактические ошибки – часть моей поэтики», – утверждал, согласно мемуаристам, С. Д. Задача комментария – составить список подобных «ошибок» и по возможности объяснить их смысл (хотя это могут быть и ошибки как таковые, вне всякой поэтики).

Пример последнего, пожалуй, в курсивном слое «Зоны».

«Я немного знал Варлама Тихоновича через Гену Айги», – утверждает автор в письме (на самом деле, псевдописьме) издателю.

Однако это утверждение с большой долей вероятности – мистификация или забывчивость. Геннадий Айги (настоящая фамилия Лисин, 1934–2006) считал Шаламова великим писателем, но встречался с ним лишь однажды, в декабре 1967 года, о чем написал воспоминания «Один вечер с Шаламовым» (1982). Об участии в этой встрече С. Д. он ничего не говорит. Так что «заочным» знакомством в данном случае мог быть лишь рассказ Айги об этой встрече, о чем тоже ничего не известно.

Противоположный вариант художественной ошибки обнаруживается в тех же записных книжках.

«В детскую редакцию зашел поэт Семен Ботвинник. Рассказал, как он познакомился с нетребовательной дамой. Досадовал, что не воспользовался противозачаточным средством. Оставил первомайские стихи. Финал их был такой:

„…Адмиралтейская игла / Сегодня, дети, без чехла!..“

Как вы думаете, это – подсознание?»

С точки зрения С. Д., это не подсознание, а художественная игра. В этом анекдоте относительно точна только стихотворная цитата. Все же остальное – сплошная фактическая ошибка: на самом деле было то, не с тем и не тогда.

«И вновь сверкает без чехла / Адмиралтейская игла» написал Александр Хазин (1912–1976) в сатирическом фельетоне «Возвращение Онегина» (1946), за который удостоился попасть в знаменитый ждановский доклад о журналах «Звезда» и «Ленинград». Тут, однако, никакого подтекста и подсознания не было, это обычная предметная деталь: осенью 1941 года шпиль Адмиралтейства был затянут огромным чехлом, его снятие в апреле 1945 года означало возвращение города к мирной жизни.

Составление списка «ошибок» и их предположительное объяснение – еще одна важная, и нетривиальная, редкая, задача комментария.

4. Сюрпризы преподносит и привычная комментаторская работа – выявление источников цитат и реминисценций. Она корректирует привычное авторское самоуничижение в связи с плохой образованностью, извинения за «мысли» и пр.

Оказывается, цитированная выше фраза «Шапки долой, господа, перед вами гений!» принадлежит Р. Шуману и написана в связи с триумфальными парижским гастролями Ф. Шопена в 1831 году (она известна преимущественно в музыкальной среде).

Афоризм «Самое большое несчастье моей жизни – гибель Анны Карениной», за который мемуаристка упрекала С. Д. в «саморекламе и безвкусице», восходит к такому эстету, как О. Уайльд: «Одна из величайших драм моей жизни – это смерть Люсьена дю Рюбампре» («Упадок лжи», 1891).

А короткий анекдот: «– Как вас постричь. – Молча» – и вовсе имеет бороду в две тысячи лет, относится к числу длинных бродячих сюжетов. Это не только легендарный ответ Пастернака феноменально словоохотливому писательскому парикмахеру Маргулису, но и диалог Македонского царя Архелая (ок. V в. до н. э.) со своим цирюльником. Он встречается у Плутарха в «Изречениях царей и полководцев» (I в. н. э.) и входит в анекдотический сборник «Филогелос» (любитель посмеяться, смехач; IV в. н. э.).

За «кражу сюжетов» на С. Д. имеет основание обижаться не только современный поэт, но и древний оратор.

В довлатовских текстах обнаруживаются также цитаты из Хемингуэя и Геннадия Шпаликова, Мандельштама и узницы АЛЖИРа (Акмолинского лагеря жен изменников родины), Н. Берберовой и Ю. Казакова.

Опыт комментирования довлатовских текстов показывает, что, наряду с БСЭ и МСЭ, можно представить МДЭ (малую довлатовскую энциклопедию), ядром которой оказываются советские и эмигрантские урбанистические будни, с акцентом на литературный быт и нравы.

Филолог Довлатов: зачет по критике

«Корпуса университета находились в старинной части города. Сочетание воды и камня порождает здесь особую, величественную атмосферу. В подобной обстановке трудно быть лентяем, но мне это удавалось.

Существуют в мире точные науки. А значит, существуют и неточные. Среди неточных, я думаю, первое место занимает филология. Так я превратился в студента филфака» («Чемодан»).

Сергей Довлатов проучился на филфаке два с половиной года (в одном из писем он гордо говорит о девяти годах) и был – вполне заслуженно – отчислен за неуспеваемость.

«В январе напротив деканата появился список исключенных. Я был в этом списке третьим, на букву „Д“. Меня это почти не огорчило. 〈…〉 Я ждал этого момента. Я случайно оказался на филфаке и готов был покинуть его в любую минуту» («Филиал»).

Сегодня, кстати, фамилия Довлатова значится на сайте выпускников факультета журналистики СПбГУ – как не окончившего курс!

Филология, однако, не только профессия, но – дар, сродный поэтическому, только, возможно, более редкий. Есть крупные специалисты, являющиеся филологами лишь по диплому. Любовь к слову можно подменить биографической фактографией, «умными» теоретическими разглагольствованиями, фельетонной полемикой с другими словолюбами, – да мало ли еще чем.

«Бывший филолог в нем все-таки ощущался», – заметил позднее Довлатов об одном из товарищей. Природный филологизм не скроешь и не пропьешь.

Человек, вопреки скептицизму знакомой («это самореклама и безвкусица»), восклицающий (в «Соло на ундервуде»): «Самое большое несчастье моей жизни – гибель Анны Карениной», – или (в повести «Иностранка»): «О господи! Какая честь! Какая незаслуженная милость: я знаю русский алфавит!» – природный филолог, какие бы оценки по специальности он ни получал.

Писатель, который специально следит за тем, чтобы слова в предложении не начинались с одной буквы (некоторым собратьям, филфаки окончившим, это казалось чудачеством или просто глупостью), – кто он, если не филолог?

«Довлатов должен был родиться профессором Хиггинсом. Его бросало в жар от неграмотного правописания и произношения. 〈…〉 Сергей был нетерпим к пошлым пословицам и поговоркам, к ошибкам в ударениях, к вульгаризмам и украинизмам. Люди, говорящие „позвОнишь“, „катАлог“, „пара дней“, переставали для него существовать. Он мог буквально возненавидеть собеседника за употребление слов „вкуснятина“, „ладненько“, „кушать“ („мы кушали в семь часов“), „на минуточку“ („он на минуточку оказался ее мужем“), „Звякни мне утром“ или „Я подскочу к тебе вечером“» (Штерн Л. Довлатов – добрый мой приятель. СПб., 2005. С. 82).

Довлатов не просто был природным филологом, он сделал филологию предметом своей литературы. В записных книжках есть анекдоты о филфаковских профессорах и множество размышлений на литературные темы. Одна из сюжетных линий «Филиала» – любовь на Университетской набережной, 11.

Не менее существенно и другое: филологическая прививка (проблемы писательства, журналистики, издательского дела, включая такие «мелочи», как опечатки) становится важной чертой, характеризующей довлатовского лирического героя, того сквозного, лейтмотивного персонажа Алиханова – Довлатова – Далматова – Пожилого писателя, который скрепляет все довлатовские тексты.

Однако и тексты, которые привычно называют литературной критикой, занимают скромное, но необходимое место в его собрании-наследии.

Обычно говорят, что в СССР Довлатов имел то ли две, то ли три публикации. Это неправда. Текстов с подписью «С. Довлатов» за десятилетие литературных мытарств тоже набралось больше десятка (примерно по одному в год!). Просто рецензии, опубликованные в ленинградских журналах «Звезда» и «Нева», автор хотел забыть, точно так же как не любил вспоминать повести в той же «Неве» и популярнейшей «Юности», попасть в которую хотелось каждому молодому (и не только молодому) автору.

«Портрет хорош, годится для кино, но текст – беспрецедентное г…!» – эпиграмма на публикацию в «Юности», честно приведенная в «Невидимой книге».

«Есть люди, у которых разница между халтурой и личным творчеством не так заметна, – признавался Довлатов в интервью. – А у меня, видимо, какие-то другие разделы мозга этим заняты. Если я делаю что-то заказное, пишу не от души, то это очевидно плохо. В результате – неуклюжая глупая публикация, которая ничего тебе не дает: ни денег, ни славы» (Довлатов С. Собр. соч.: В 4 т. СПб., 2011. Т. 4. С. 470).

Любопытно, что и у «американского» Довлатова напряжение, конфликт и контраст между своим и заказным, халтурой и личным творчеством, в общем, сохраняется. В эссе «Трудное слово» он выделяет два значения: «В первом случае халтура – это дополнительная, внеочередная, выгодная работа с целью дополнительного заработка. Во втором случае халтура – это работа, изделие, продукт труда, который выполнен быстро, недобросовестно, кое-как. В первом случае понятие „халтура“ носит более или менее позитивный характер, во втором случае – негативный». При этом автопсихологический герой «Филиала» называет себя «опытным халтурщиком».

Тут не обойтись еще без одного понятия, которое припомнил И. Бродский в замечательной статье-некрологе «О Сереже Довлатове»: «Он жил литературной поденщиной, всегда скверно оплачиваемой, а в эмиграции и тем более. 〈…〉 Тем не менее это была подлинная, честная, страшная в конце концов жизнь профессионального литератора, и жалоб я от него никогда не слышал».

Есть существенная разница между халтурой и поденщиной. Халтура – работа вполсилы, спустя рукава на заказную, нелюбимую тему. Поденщина – неизбежное для литератора-профессионала отвлечение от главного, труд, тоже не совсем близкий сердцу, но выполненный в полную силу.

«Поденщина» – уничижительно-гордо называлась одна из книжек Виктора Шкловского (1930). На поденщине вполне можно ставить фирменный знак, это дополнительный том в собрании сочинений (если автор такое собрание все-таки заслужил).

Довлатовская «халтура» в первом значении – это, пожалуй, и есть поденщина в смысле Шкловского-Бродского.

Критика, как литературная, так и «говорная» (скрипты на радио «Свобода»), конечно, и в эмиграции была для Довлатова поденщиной. Но и здесь он, как «опытный халтурщик», нашел способы совмещения ее с основным занятием.

Довлатов вполне предсказуем, когда вынужден писать традиционные рецензии – на книги уже не о пламенных революционерах, а о гибели академика Вавилова или антисоветском юморе. Он ведет себя как филфаковский третьекурсник, сдающий скучный зачет равнодушному преподавателю: честно пересказывает содержание, мимоходом отмечает «художественные особенности», в заключение хвалит или скромно критикует автора за какие-то мелочи: случайный принцип разделения материала по томам или неточное указание опубликованных в СССР стихов Бродского (хотя сам в другой рецензии даст иную цифру). Культурный контекст ограничивается упомянутыми через запятую другими писателями и риторическими выпадами против советских властей (или Советской власти).

Но Довлатов мгновенно меняется, подключает другие «разделы мозга», когда от разбора переходит к рассказу, от текстов – к авторам, от высказывания литературных мнений – к выяснению человеческих отношений.

Рецензии превращаются в литературные портреты («Рыжий», «Верхом на улитке») или очерки литературных нравов («Литература продолжается», «Переводные картинки») и смыкаются с такой же «литературой о литературе», как «Невидимая книга» или «Соло на ундервуде».

Создавать портрет может мелкий штрих, кинжально выделенная психологическая деталь, иногда буквально ОДНО слово.

«И, наверное, все чаще рвется из глубины души этого старого, умного, талантливого, циничного и беспринципного человека отчаянный вопль:

– За что боролись?! За что ЧУЖУЮ кровь проливали?!

И гробовая тишина – в ответ» («Чернеет парус одинокий»).

«Янов производит чрезвычайно благоприятное впечатление. 〈…〉 По утрам он бегает трусцой. Даже – находясь в командировке. Даже – наутро после банкета в ресторане „Моне“… 〈…〉 Попытайтесь вообразить Солженицына, бегущего трусцой. Да еще – после банкета в ресторане „Моне“…» («Литература продолжается»).

Критическая статья (рецензия) трансформируется при таком подходе в литературные картинки, филологическую прозу.

В «записных книжках» Довлатов четко, но опять-таки нелогически, а наглядно-топографически разграничил точки зрения филолога и критика. «Критика – часть литературы. Филология – косвенный продукт ее. Критик смотрит на литературу изнутри. Филолог – с ближайшей колокольни».

В халтурных рецензиях Довлатов даже на современников пытается смотреть равнодушно-почтительно, с ближайшей колокольни. «Рассказ написан легко, изящно, со свойственным Владимову юмором и без малейшего нагнетания ужасов, и все-таки, читая его, испытываешь чувство обреченности и бессилия» («Красные дьяволята»). «Так именно на Западе были изданы лучшие вещи Замятина, Булгакова, Платонова, Войновича, Владимова, Аксенова, Гладилина, Синявского – Терца, Гарика – Губермана, Сагаловского, Камова – Канделя и многих, многих других мастеров горького, язвительного, беспощадного и очищающего смеха» («Антология смеха»). Получается, в общем, безлико, никак, неотличимо от потока.

Но когда автор спускается с колокольни, меняет историческую оптику на актуальное выяснение отношений даже с классиками, давно ставшими предметом филологических штудий, картина резко меняется, писательское обаяние возвращается к нему.

Особенно замечательна в этом смысле университетская лекция перед американскими студентами «Блеск и нищета русской литературы». Вместо спокойного хронологического перечисления авторов и конкретных характеристик произведений Довлатов создает из русских классиков и современников два непримиримых лагеря – публицистов и эстетов – и предлагает даже не портреты, а мгновенные шаржи, где историческая объективность приносится в жертву очевидной личной пристрастности.

Вот довлатовский Тургенев: «Тургенев начал с гениальных „Записок охотника“, затем писал романы „с идеями“ и уже при жизни утратил свою былую славу. Защищая Тургенева, его поклонники любят говорить о выдающихся описаниях природы у Тургенева, мне же эти описания кажутся плоскими и натуралистичными, они, я думаю, могли бы заинтересовать лишь ботаника или краеведа. Герои Тургенева схематичны, а знаменитые тургеневские женщины вызывают любые чувства, кроме желания с ними познакомиться. В наши дни мне трудно представить себе интеллигента, перечитывающего романы Тургенева без какой-либо практической или академической цели вроде написания ученой диссертации на тему: „Тургенев и русская общественная мысль 60-х годов девятнадцатого столетия“».

А вот – еще хлеще – Лев Толстой: «Лев Толстой, написав десяток гениальных книг, создал затем бесплодное нравственное учение, отрекся от своих произведений, исписал тысячи страниц необычайно скучными баснями для народа и почти дегенеративными трактатами об искусстве, о балете и шекспировской драме и умер в страшных нравственных мучениях на заброшенной железнодорожной станции, покинув семью и не разрешив ни одну из мучивших его проблем».

Было бы скучным педантизмом спрашивать, кто считает критерием качества литературных персонажей желание с ними познакомиться, какие толстовские басни составляют тысячи страниц, почему «каторга, ссылка, солдатчина» Достоевского связаны «с попытками утвердить себя во внехудожественных сферах» (ведь не сам же себя он отправил на каторгу). Это, скорее, литературные анекдоты в духе Хармса (хотя слушатели Довлатова о таком авторе, вероятно, не подозревали).

Зато этим общественно-озабоченным личностям противопоставлены образы «чистого эстета», «художника по преимуществу» Пушкина (как будто он не писал «Вольность» и послания к декабристам) и истинного европейца Чехова, «не запятнавшего себя никакими общественно-политическими выходками и фокусами» (как будто поездка на Сахалин или выход из почетных академиков не были такими фокусами).

Филологическая проза Довлатова привлекательна не объективностью, а как раз личным тоном, язвительностью или юмором – теми же свойствами, которыми отличается его «обычная» проза.

Но в ней есть и другое: точность характеристики, добытая, однако, не рефлексивно-логическим путем, накоплением и анализом материала, а мгновенным афористическим уколом.

Довлатова называли писателем фразы (см. выше). У него есть не только фразы-рассказы, но и фразы – критические статьи, даже фразы-диссертации, вполне допускающие логическое развертывание, но замечательно обходящиеся и без этого.

«Рядом с Чеховым даже Толстой кажется провинциалом. Разумеется, гениальным провинциалом. Даже „Крейцерова соната“ – провинциальный шедевр.

А теперь вспомним Чехова. Например, его любимую тему: раскачивание маятника супружеской жизни от идиллии к драме. Вроде бы что тут особенного. Для Толстого это мелко. Достоевский не стал бы писать о такой чепухе.

А Чехов сделал на этом мировое имя. Благодаря общечеловеческому ферменту» («Как издаваться на Западе?»).

«Мне кажется, что любой из присутствующих сможет обнаружить в истории литературы своего двойника» («Две литературы или одна?»).

«Нет сомнения, что лучшие из нас по обе стороны железного занавеса рано или поздно встретятся в одной антологии» («From USA with love»).

В общем, и филологическая проза Довлатова стоит на тех же двух китах, что и проза обычная: анекдоте и афоризме.

В недавнем мемуаре о давнем рассказано, как студент Довлатов сдавал зачет (почему-то на другой кафедре, где до сих пор работает автор этого вступления). «На следующий день я на кафедре истории русской литературы принимаю зачет. Студенты уже готовятся, и вдруг в дверях появляется тот самый Довлатов. Не торопясь, с достаточно обреченным видом, он подходит к моему столу и, возвышаясь надо мной, начинает говорить: „Вы знаете, я сейчас должен сдавать вам сербский язык…“ Я понимаю, что сейчас он начнет мне долго и нудно объяснять, что он не был, пропустил, не нашел, не понял. Мне не хотелось, чтобы он это афишировал. Я змеиным шепотом, чтобы никто не обратил внимания, его спросила: „Учебник, по крайней мере, у вас есть?“ Он понял, что нас никто слышать не должен, поэтому ничего не ответил, но сделал мне выразительную гримасу. Тогда я потихоньку достала из сумочки свой учебник, открыла наугад какой-то текст и сказала: „Этот отрывок прочесть и перевести“. А затем опять же шепотом добавила: „Словарь в конце!“ Дальше говорю строго: „Затем ответите на вопросы по грамматике“. И потом опять шепотом: „Первая и вторая палатализация, страницы такие-то и такие-то“. Я понимала, что худо будет, если он пойдет отвечать последним, когда в аудитории, кроме нас, никого не останется. Но Довлатов не тянул до конца, так что были свидетели тому, что он текст перевел и рассказал про первую и вторую палатализации. Я не сомневалась, что он с заданием справится: умный студент на филфаке, располагающий учебником, словарем и двумя часами времени, может прочесть и перевести что угодно» (М. Бершадская // Ковалова А., Лурье Л. Довлатов. СПб., 2009).

Вторая палатализация не помогла. Через несколько месяцев Довлатов вылетел с филфака и загремел в армию. Зачет по критике, однако, он сдал успешно. Без учебника, словаря и подсказок.

«О господи! Какая честь! Какая незаслуженная милость: я знаю русский алфавит!»

Довлатов и Ерофеев: соседи по алфавиту

Поначалу кажется, что сходство между Сергеем Довлатовым и Венедиктом Ерофеевым лежит на поверхности и сводится к эффектной и мало кому знакомой цитате из чеховского рассказа «Шведская спичка». Герой, которого долго ищут, считают убитым, обнаруживается в бане у любовницы и произносит, увидев друзей-приятелей: «Да пейте же, черт вас возьми. Разбудили, так пейте! Любовь, водка и закуска!»

В соответствии с любимым приемом обоих авторов цитата легко трансформируется, приобретая академически-респектабельный характер: «Любовь к водке и закуске в прозе…»

Материала, естественно, хоть отбавляй.

«– Мне угодно сто граммов водки, пиво и два бутерброда. – С чем? – С колбасой, наверное… Официант принес графинчик, бутылку и две конфеты. – Бутерброды кончились, – проговорил он с фальшивым трагизмом» («Заповедник»).

«…Два часа подряд пейте что-нибудь крепкое, старку, или зверобой, или охотничью. Пейте большими стаканами через полчаса по стакану, по возможности избегая всяких закусок. Если это кому-нибудь трудно, можно позволить себе минимум закуски, но самой неприхотливой: не очень свежий хлеб, кильку простого посола, кильку в томате» («Москва – Петушки»).

Однако исследователь «кулинарного репертуара» русской классики со вкусной фамилией Похлебкин мало чем тут поживится. На фоне «гоголевского обеда № 3» (суп – лабардан – чернослив – водка – селедка – семга – икра) или «чеховского обеда» (икра паюсная – севрюга – керченский пузанок с прованским маслом – водка – красное вино – индейка жареная – мороженое с ромом) ассортимент лужского буфета (где начинается действие «Заповедника») или московской забегаловки выглядит убого. Относительное разнообразие крепких напитков никак не компенсируется скудостью закуски. Какая уж там семга… И кто, кроме В. Похлебкина, нынче объяснит, что такое «лабардан» и с чем его едят?!

Дальнейшие умозаключения и выводы в этом направлении могли бы быть столь же занимательны, но поверхностны – по определению. Между тем алфавит не обманывает. «Веришь ли, я иногда почти кричу: „О господи! Какая честь! Какая незаслуженная милость: я знаю русский алфавит!“» («Иностранка»). Случайное соседство («Вы на „Д“, а я на „Е“») на самом деле оборачивается глубоким родством. Ужесточу тезис: в последней, уже миновавшей, литературной эпохе, кажется, нет писателей ближе – со всеми различиями, вытекающими из исходного глубинного родства.

Развернем тезис, как говорил ранний Шкловский.

На общекультурном, так сказать, уровне родство Довлатова и Ерофеева можно – продолжая алфавитные эксперименты – обозначить с помощью трех «К». Это писатели культовые, кружковые и Книги (в смысле – одной книги).

Культовыми авторами принято называть тех, жизнь которых сливается с литературой, становится ее продолжением, мифологизируется, оказывается объектом поклонения, культурного язычничества. Культ не обязателен даже для большого писателя и вообще не соразмерен эстетическому масштабу. Гаршин (если проецировать нашу проблематику в XIX век) был, несомненно, культовым писателем, а, скажем, Гончаров – ни в коей мере. Культовость Хемингуэя, Булгакова или Солженицына в нашей культуре XX века противостоит отсутствию таковой у эстетически соизмеримых с ними Фолкнера, Платонова и Шаламова. Свойства прозы (о чем чуть позже) и превратности судьбы сделали Сергея и Веничку самыми культовыми фигурами времени. Уже сегодня они окружены частоколом мемуаров и культурных акций (довлатовский пивной ларек, ерофеевская электричка).

Но в мозаичной культуре (а сегодня мы существуем именно в ней) универсальный миф (подобный пушкинскому) невозможен. Культовый персонаж неизбежно становится кружковым – продуктом определенной почвы и судьбы, важным прежде всего для своих. Среди несвоих он неизбежно подвергается переоценке – от мягких форм эстетического скептицизма до открытого иконоборчества – антимемуаров и бытовых разоблачений. И эти процессы вокруг Довлатова и Ерофеева мы наблюдаем тоже.

Наконец, оба писателя, в сущности, остались в культурном сознании авторами одной книги, Книги с большой буквы. В случае с Ерофеевым это более очевидно. Все остальное, написанное Веничкой, читается и издается лишь потому, что оно принадлежит автору поэмы «Москва – Петушки». Но и Сергея Довлатова можно воспринимать как автора одного, главного текста. Его пятикнижие («Зона» – «Заповедник» – «Наши» – «Чемодан» – «Филиал») можно интерпретировать как роман рассказчика, метароман, роман в пяти частях (подобный «Герою нашего времени»). Все остальное – строительные леса, подходы, наброски, так или иначе комментирующие развернутый в метаромане основной сюжет.

Если укрупнить оптику и перейти от культуры к структуре этих Книг, здесь тоже обнаружится много общего. Практически все принципы довлатовской поэтики можно проиллюстрировать ерофеевской поэмой.

Анекдотичность видения; анекдот как клетка, ячейка, исходная точка повествования.

Неразличение жизни и литературы, стирание границ между «было» и «не было». Заглянем в журнал «Театр» (1991. № 9) с самой большой подборкой мемуарных материалов о Ерофееве. Воспоминания там предваряются эпиграфами вроде: «Пришел ко мне Боря с какой-то полоумной поэтессою… Венедикт Ерофеев. Упоминание о Б. Сорокине и О. Седаковой в поэме „Москва – Петушки“». «То был черноусый, в жакетке и коричневом берете…» Упоминание об И. Авдиеве в поэме «Москва – Петушки». И здесь – для верности – фотопортрет, без берета, но с бородой и, конечно, усами.

Автопсихологичность центрального персонажа: Веничка и Алиханов – Довлатов – Далматов, становящиеся авторскими двойниками в художественной реальности, подменяющие их.

Роман с языком, тонкость и точность в работе со словом. Перед нами писатели-часовщики, а не монтеры или лесорубы. Они играют с цитатами, обновляют бюрократические шаблоны, все время что-то изобретают и придумывают:

«Рожденный ползать, летать не может… и не хочет». – «Я согласен жить вечно, если мне покажут на земле уголок, где не всегда есть место подвигу».

«Директор Британского музея сэр Комби Корм» – «Сотрудники ЦРУ майор Гарри Зонт и лейтенант Билли Ярд».

На уровне иронической цитаты-цикады оба автора сливаются до неразличимости.

Более того, при несомненном интересе друг к другу (по крайней мере – Довлатова, оставившего о «Петушках» несколько высоких отзывов) они словно обменялись литературными портретами.

Веничка отчетливо проступает в фотографе Валере из «Заповедника», в его неконтролируемом алкогольном и словесном потоке.

«А я говорю – нет!.. Нет говорю я зарвавшимся империалистическим хищникам! Нет – вторят мне труженики уральского целлюлозно-бумажного комбината… Нет в жизни счастья, дорогие радиослушатели! Это говорю вам я – единственный уцелевший панфиловец… И то же самое говорил Заратустра…» – декламирует распоясавшийся довлатовский герой.

«Мне это нравится. Мне нравится, что у народа моей страны глаза такие пустые и выпуклые. Это вселяет в меня чувство законной гордости. Можно себе представить, какие глаза там. Где все продается и все покупается:…глубоко спрятанные, притаившиеся, хищные и перепуганные глаза… Коррупция, девальвация, безработица, пауперизм… Смотрят исподлобья, с неутихающей заботой и мукой – вот какие глаза в мире Чистогана… Зато у моего народа – какие глаза! Они постоянно навыкате, но – никакого напряжения в них. Полное отсутствие всякого смысла – но зато какая мощь! (Какая духовная мощь!) Эти глаза не продадут. Ничего не продадут и ничего не купят. Что бы ни случилось с моей страной. Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий, в годину любых испытаний и бедствий – эти глаза не сморгнут. Им все божья роса…» – словно подхватывает персонаж Ерофеева.

Довлатовский герой-протагонист (в одной из его ипостасей) угадывается в вагонном попутчике, которому так завидует Веничка (глава «Карачарово – Чухлинка»). «Вот – справа, у окошка – сидят двое. Один такой тупой-тупой и в телогрейке. А другой такой умный-умный и в коверкотовом пальто. И пожалуйста – никого не стыдятся, наливают и пьют. Не выбегают в тамбур и не заламывают рук. Тупой-тупой выпьет, крякнет и говорит: „А! Хорошо пошла, курва!“ А умный-умный выпьет и говорит: „Транс-цен-дентально!“ И таким праздничным голосом! Тупой-тупой закусывает и говорит: „Заку-уска у нас сегодня – блеск! Закуска типа «я вас умоляю»!“ А умный-умный жует и говорит: „Да-а-а… Транс-цен-ден-тально!“ Поразительно! Я вошел в вагон и сижу, страдаю от мысли, за кого меня приняли – мавра или не мавра? Плохо обо мне подумали, хорошо ли? А эти – пьют горячо и открыто, как венцы творения, пьют с сознанием собственного превосходства над миром… „Закуска типа «я вас умоляю»!“…Я, похмеляясь утром, прячусь от неба и земли, потому что это интимнее всякой интимности!.. До работы пью – прячусь. Во время работы пью – прячусь… а эти: „Транс-цен-ден-тально!“»

Сравним фрагмент из «Филиала»: «Вспоминаю, как я начинал писать для радио. Рецензировал новые книги. Назойливо демонстрировал свою эрудицию. Я употреблял такие слова, как „философема“, „экстраполяция“, „релевантный“. Наконец, редактор вызвал меня и говорит: „Такие передачи и глушить не обязательно. Все равно их понимают только аспиранты МГУ“».

Такие параллели можно множить, но они не отменяют двух фундаментальных противоположностей.

Первая из них – стилистическая. «Москва – Петушки» – это неудержимый речевой поток, словесная лава, «речевая блевотина», лихорадочные спазмы, в которых тонет фабула, как чертики, появляются и исчезают герои. Проза Ерофеева – это проза словесной массы, надрывной, форсированной, юродской интонации. Если искать ей структурные аналогии, то это Гоголь, ранний Пастернак или, скажем, Бродский, который, начав, никак не может закончить предложение. Вообще, «Москву – Петушки» можно прочесть как одну длинную фразу.

Проза Довлатова – это проза выделенного слова, четких контуров, ровного дыхания, размеренной и спокойной интонации. Проза не горячая и не холодная, а – вот именно – теплая. Ее стилистическими аналогами будут Пушкин, Мандельштам или А. Кушнер.

Вторая противоположность – идеологическая. «„Москва – Петушки“ – глубоко религиозная книга, – замечает Вл. Муравьев, – но там он (герой. – И. С.) идет, во-первых, к любовнице, а во-вторых, к жене с ребенком. И что, он раскаивается? Да ему это в голову не приходит… Его (Ерофеева-автора. – И. С.) религиозность – в постоянном присутствии высшей силы, попытка ей соответствовать и отвержение законнического способа соответствовать путем выполнения инструкций».

Какими бы ни были конкретные отношения с этой силой, в книге Ерофеева она присутствует как доминирующая значимая величина. Герои поэмы – не только умный и глупый, контролер Семеныч и прочие обитатели вагона электрички, но и ангелы, Сатана, Бог, который не приходит на помощь герою, молчит, но все же включен в картину мира.

Ерофеевская картина мира вертикальна, как в средневековых мистериях. «Москва – Петушки», в общем, и есть мистерия о страданиях души человеческой.

Как с этими делами обстоят дела у Довлатова? Он мог бы сказать, как тот философ тому императору: я не нуждаюсь в этой гипотезе. Поэтому его проза горизонтальна. Она не взрывается, не рвется к Абсолюту, а стелется, развертывается в пространстве, перетекая вместе с центральным персонажем из Зоны в Заповедник, из Таллина в Петербург, из Нью-Йорка в Лос-Анджелес. Заглавие «Москва – Петушки», в сущности, довлатовское; ерофеевскому тексту больше подошло бы что-нибудь вроде «Хождение души по мукам».

В «Зоне» письмо Богу сочиняет разбитной и распутный охранник Фидель: «Милый Бог! Надеюсь, ты видишь этот бардак?! Надеюсь, ты понял, что значит вохра?! Так сделай, чтобы меня перевели в авиацию. Или, на худой конец, в стройбат. И еще распорядись, чтобы я не спился окончательно». И чуть позднее на реплику Алиханова: «Ты же в рай собирался?» – реагирует: «Мне и в аду не худо».

В финале «Заповедника» впадающий в Веничкино галлюцинаторное состояние герой видит потустороннее очень просто:

«Я даже не спросил – где мы встретимся? Это не имело значения. Может быть, в раю. Потому что рай – это и есть место встречи. И больше ничего. Камера общего типа, где можно встретить близкого человека…» И дальше – опять о земном.

Метафизика для Довлатова – локальная тема, а не мысль, определяющая всю структуру образа.

Описанные различия можно объяснять индивидуальными свойствами авторов. Но можно увидеть в них и новый виток взаимоотношений «петербургского» и «московского» текстов.

Коллизию «Довлатов – Ерофеев» можно обозначить и так: коммунальный классицизм против барачного барокко.

И последнее. А. Григорьев в теории «органической критики» делил все произведения искусства на «живые» и «деланные». Здесь мы имеем дело с двумя формами органического, живого – и это самое главное, самое фундаментальное сходство.

Вклейка

Сергей Довлатов. 1967

Валерий Грубин. Конец 1950-х

Из архива Андрея Арьева

С Асей Пекуровской.

Новогодний университетский бал в Павловске. 1961

Квартира Лосевых. Стоят: Михаил Еремин, Сергей Кулле, Нина Лосева, Владимир Уфлянд; сидят: Леонид Виноградов, Маргарита Разумовская,

Лев Лосев. Конец 1950-х

Фото Натальи Шарымовой

Евгений Рейн. Конец 1950-х

Фото Натальи Шарымовой

С сослуживцами во время прохождения воинской службы.

Мордовия, 1962

Анатолий Найман. 1959

Фото Натальи Шарымовой

Игорь Ефимов и Иосиф Бродский в деревне Норенская.

Октябрь 1964 года. Фото Якова Гордина

Сергей Вольф. Ленинград, 1961

С Андреем Арьевым. Ленинград, 1967

Фото из архива Андрея Арьева

Вера Федоровна Панова

Яков Гордин и Сергей Довлатов

в Доме писателя имени В. В. Маяковского. 13 декабря 1967 года

Фото Натальи Шарымовой

В Таллине, на фоне Дома печати. Начало 1970-х

С экскурсионной группой в Пушкинских Горах. 1976–1977

Федор Чирсков, Александр Гаврилов, Андрей Арьев, Нателла Вайдман, Сергей Довлатов.

Пушкинский заповедник, 1976

Фото Валерия Карпова

Переезд редакции газеты «Новый американец». Нью-Йорк, 1981

Фото Нины Аловерт

Юз Алешковский, Иосиф Бродский, Сергей Довлатов, Саша Соколов, Карл Проффер в Мичиганском университете. Конец 1970-х – начало 1980-х

Обложки книг, опубликованных издательством «Ардис»

В редакции газеты «Новый американец». Нью-Йорк, 1980

Фото Нины Аловерт

Номера газеты «Новый американец»

С Куртом Воннегутом. 1980-е

Фото Нины Аловерт

Обложки книг «Демарш энтузиастов» (Париж, издательство «Синтаксис», 1985) и «Ремесло» (Анн-Арбор, издательство «Ардис», 1985)

Один из трех снимков, присланных Сергеем Довлатовым в 1990 году для возможной публикации на родине. Нью-Йорк, зима 1986/87 года

Фото Нины Аловерт

На 14-й улице Манхэттена. Нью-Йорк, 1981

Фото Нины Аловерт

Указатель на перекрестке, в 2014 году названном в честь Сергея Довлатова (Нью-Йорк, район Форест-Хилс боро Куинс)

Notes

1

Эпиграфы – из стихов И. Бродского.

2

Трифонов Ю. Дом на набережной // Трифонов Ю. Время и место. М., 1988. С. 5.

3

Пушкин А. С. Борис Годунов // Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Т. 5. 4-е изд. Л., 1978. С. 199.

4

Трифонов Ю. Старик // Трифонов Ю. Вечные темы. М., 1985. С. 196.

5

Шаламов В. Из записных книжек // Знамя. 1995. № 6. С. 154.

6

Мандельштам О. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М., 1990. С. 92.

7

Цена метафоры, или Преступление и наказание Синявского и Даниэля. М., 1989. С. 516, 522.

8

Там же. С. 522.

9

Лазарев Л. «Покуда над стихами плачут…» (О Борисе Слуцком) // Вопросы литературы. 1988. № 7. С. 211. Возможно, это бродячий в советской литературной среде сюжет. Нечто подобное в ироническом отклике на доклад М. Горького предлагал еще на I съезде писателей М. Кольцов: «Я слышал, что в связи с тем, что Алексей Максимович открыл 5 вакансий для гениальных и 45 для очень талантливых писателей, уже началась дележка… Говорят, появился даже чей-то проектец: ввести и форму для членов писательского союза… Писатели будут носить форму, и она будет разделяться по жанрам. Примерно: красный кант – для прозы, синий – для поэзии, а черный – для критиков… И значки ввести: для прозы – чернильницу, для поэзии – лиру, а для критиков – небольшую дубинку. Идет по улице критик с четырьмя дубинами в петлице, и все писатели на улице становятся во фронт…» (Первый Всесоюзный съезд советских писателей. 1934. Стенографический отчет. М., 1990. С. 222.)

10

Эта классификация, как и один из первых очерков «нового» самиздата, принадлежит Л. Лосеву. См.: Лосев Л. Закрытый распределитель. Анн-Арбор, 1984. С. 139–179 («Самиздат и самогон»). Обложку книги оформил Довлатов. На ней воспроизведена стилизованная первая полоса главной партийной газеты СССР «Правда», в которую включены портрет автора (рис. М. Беломлинского), биографическая справка о нем, вверху же, рядом с орденами, вместо привычного заглавия знаменитым правдинским шрифтом впечатано «Жратва» (название одного из включенных в книгу очерков). Об истории самиздата см. также: Терц Абрам. Литературный процесс в России // Континент. 1974. № 1. С. 143–189; Самиздат: (По материалам конференции «30 лет независимой печати. 1950–80 годы». Санкт-Петербург, 25–27 апреля 1992 г.). СПб., 1993; Иванов Б. В бытность Петербурга Ленинградом: О ленинградском самиздате // Новое литературное обозрение. 1995. № 14. С. 188–199.

11

Галич А. Генеральная репетиция. М., 1991. С. 75.

12

Лосев Л. Закрытый распределитель. С. 166.

13

Казак В. Энциклопедический словарь русской литературы с 1917 года. Лондон, 1988. С. 751 (статья «Тамиздат»).

14

Лосев Л. Закрытый распределитель. С. 169.

15

Мальцев Ю. Промежуточная литература и критерий подлинности // Континент. 1980. № 25. С. 319.

16

The Third Wave: Russian Literature in Emigration. Ann Arbor, 1984. Р. 31, 24.

17

Халиф Л. ЦДЛ. Los Angeles, 1979. С. 105. Довлатов написал рецензию на эту книгу (5, 171–175).

18

Кузьминский К. Поэты и кафе-шалманы // Антология новейшей русской поэзии «У голубой лагуны». Т. 4А. Ньютонвилл, 1983. С. 153.

19

Довлатов С. Собр. соч.: В 4 т. СПб.: Азбука, 2011. Т. 4. С. 470.

20

Там же. С. 465. РЕМЕСЛО: РАССКАЗЧИК

21

Довлатов С. Собр. соч.: В 4 т. СПб.: Азбука, 2011. Т. 4. С. 475.

22

Анастасьев Н. «Слова – моя профессия»: О прозе Сергея Довлатова // Вопросы литературы. 1995. № 1. С. 3.

23

Далее кратко излагается содержание моей статьи «Чеховские писатели и литератор Чехов» // Литературное обозрение. 1994. № 11/12.

24

Одоевский В. Ф. Русские ночи. Л., 1975. С. 23.

25

Гоголь Н. В. Собр. соч.: В 7 т. Т. 5. М., 1967. С. 157.

26

Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: В 20 т. Т. 5. М., 1966. С. 185.

27

Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Письма. Т. 5. М., 1977. С. 133.

28

Там же. С. 134.

29

Там же. Т. 13. С. 30.

30

О различии авторитарного и внутренне убедительного слова см.: Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С. 154–158.

31

Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем. Соч. Т. 2. С. 313.

32

Там же. Т. 13. С. 29.

33

Там же. С. 30.

34

Бунин И. А. Собр. соч.: В 6 т. Т. 6. М., 1988. С. 165.

35

Шаламов В. О литературе // Вопросы литературы. 1989. № 5. С. 232–233.

36

Лосев Л. Русский писатель Сергей Довлатов // Русская мысль. 1990. 31 августа. № 3843 (http://sergeidovlatov.com/books/losev.html).

37

Самойлов Д. Стихотворения. М., 1985. С. 52.

38

Соколов В. Избранные произведения: В 2 т. Т. 1. М., 1981. С. 10.

39

Пастернак Б. Собр. соч.: В 5 т. Т. 3. М., 1990. С. 435.

40

Довлатов С. По собственному желанию // Нева. 1973. № 5. С. 16. Довлатов, по обыкновению, переиначивает текст. У Ю. Казакова в рассказе «Голубое и зеленое» этот фрагмент выглядит так: «Иногда кто-нибудь впереди бросает окурок на дорогу. Мы подходим, он все еще светится. Вокруг огонька – маленькое розовое пятнышко на снегу. Мы не наступаем на него. Пусть еще посветится во тьме» (Казаков Ю. На полустанке. М., 1959. С. 81).

41

Бродский И. Сочинения. Т. 1. СПб., 1992. С. 9. ЖАНР: МЕЖДУ АНЕКДОТОМ И ДРАМОЙ

42

Солженицын А. Бодался теленок с дубом: Очерки литературной жизни // Новый мир. 1991. № 6. С. 6.

43

Довлатов С. Соло на ундервуде. Париж; Нью-Йорк, 1980, последняя страница обложки. См. также: Петрополь. Вып. 5. СПб., 1994. С. 47.

44

Олеша Ю. Избранное. М., 1974. С. 568, примечания.

45

Терц Абрам. Анекдот в анекдоте // Одна или две русских литературы? Международный симпозиум, созванный факультетом словесности Женевского университета и Швейцарской академией славистики. Женева. 13–14–15 апреля 1978 г. Lausanne, 1981. С. 167–179, точная цитата – с. 177.

46

Глэд Дж. Беседы в изгнании. Русское литературное зарубежье. М., 1991. С. 89.

47

О теории и истории анекдота см.: Гроссман Л. П. Искусство анекдота у Пушкина // Гроссман Л. П. Этюды о Пушкине. М.; Пг., 1923. С. 37–75; Сухих И. Н. Проблемы поэтики А. П. Чехова. Л., 1987. С. 52–64; Учебный материал по теории литературы. Жанры словесного творчества. Анекдот. Таллин, 1989; Курганов Е. Литературный анекдот пушкинской эпохи. Helsinki, 1995.

48

Довлатов С. Кто такие Вайль и Генис? // Литературная газета. 1991. № 35. 4 сентября. С. 11.

49

Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Т. 2. М., 1993. С. 188–189.

50

Там же. С. 190.

51

Топоров В. Дом, который построил Джек: (О прозе Довлатова) // Звезда. 1994. № 3. С. 175.

52

См.: Осовцев С. Протей. Загадка И. Л. А. // Нева. 1995. № 7. С. 225.

53

Берберова Н. Курсив мой. München, 1972. С. 134.

54

Соколов Саша. В ожидании Нобеля, или Общая тетрадь. СПб., 1993. С. 36.

55

Гинзбург Л. Претворение опыта. Рига; Л., 1991. С. 137.

56

Чуковский К. Дневник. 1930–1969. М., 1995. С. 154.

57

Терц Абрам. Анекдот в анекдоте. С. 168.

58

Ефимов И. Дневник книгочея // Синтаксис. 1986. № 16. С. 171.

59

Савицкий Д. Выступление на конференции во Фрибурге // Синтаксис. 1987. № 18. С. 159–160.

60

Лемхин М. Прощай, Сергей // Русская мысль. 1990. № 3843. 31 августа. С. 17.

61

Арьев А. История рассказчика // Довлатов С. Собр. соч.: В 4 т. СПб.: Азбука, 2011. Т. 1. С. 27.

62

Тарковский А. Стихотворения. М., 1974. С. 163.

63

Шукшин В. Вопросы самому себе. М., 1981. С. 246.

64

Там же. С. 249. ЛИЦА: БЫЛО – НЕ БЫЛО

65

Рейн Е. Несколько слов вдогонку // Малоизвестный Довлатов. СПб.: Азбука, 1995. С. 402.

66

Глэд Дж. Беседы в изгнании. С. 90.

67

Петрополь. Вып. 5. С. 10.

68

Там же.

69

Петрополь. Вып. 5. С. 15.

70

Довлатов С. Невидимая книга. Ann Arbor, 1977. С. 45.

71

Там же. С. 21.

72

Там же. С. 11–12.

73

Топоров В. Дом, который построил Джек. С. 176.

74

Петрополь. Вып. 5. С. 33. Ср. 3, 275.

75

Семин В. Страницы из переписки последних лет // Новый мир. 1988. № 1. С. 226.

76

Репортаж о поездке в Пушкинские Горы и встрече с прототипами героев «Заповедника» см.: Петров А. Довлатовские места // Курьер СВ. 1995. № 1, октябрь. С. 28–29. Так начиналось создание нового мифа: пушкинские места одновременно становились «довлатовскими». Этот журналистский прием стал распространенным, см.: Рискин А. Юбилейный год. Последняя нота // Ex libris НГ. 1999. 23 декабря. С. 3. Сафронов Ю. А Довлатов теперь тоже – наше все // Новая газета. 2001. № 63. 3 сентября. С. 9; Рудницкая А. По дороге в литературу // Московские новости. 2003. № 45. С. 28.

77

Петрополь. Вып. 5. С. 146.

78

Довлатов С. Невидимая книга. С. 47, 48.

79

Радуга. 1993. № 3. С. 46. Письмо А. Калласс от 28 октября 1988 г. ВИДИМЫЕ КНИГИ: УРОКИ ЧТЕНИЯ

80

Бродский И. Форма времени: Стихотворения, эссе, пьесы: В 2 т. Т. 2. Минск, 1992. С. 334–335.

81

Рейн Е. Несколько слов вдогонку. С. 399–400.

82

Олеша Ю. Избранное. С. 471.

83

Глэд Дж. Беседы в изгнании. С. 86.

84

Вайль П., Генис А. 60-е. Мир советского человека. Ann Arbor, 1988. С. 53.

85

Довлатов С. Невидимая книга. С. 15.

86

Рейн Е. Несколько слов вдогонку. С. 400.

87

Довлатов С. Невидимая книга. С. 15.

88

Бунин И. А. Собр. соч. Т. 6. С. 195.

89

Довлатов С. Невидимая книга. С. 45.

90

Лосев Л. Русский писатель Сергей Довлатов // http://sergeidovlatov.com/books/losev.html.

91

Аноним. Анекдоты о русских писателях // Ковчег. 1979. № 4. С. 96. В российских переизданиях 1980–1990-х гг. авторство этого цикла иногда приписывают московским художникам В. Пятницкому и Н. Доброхотовой.

92

Глэд Дж. Беседы в изгнании. С. 93.

93

Петрополь. Вып. 5. С. 153.

94

Там же. С. 156.

95

Глэд Дж. Беседы в изгнании. С. 95.

96

Петрополь. Вып. 5. С. 156.

97

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 7. С. 12.

98

Глэд Дж. Беседы в изгнании. С. 94.

99

Цит. по: Серман И. Гражданин двух миров // Звезда. 1994. № 3. С. 192.

100

Пастернак Б. Собр. соч. Т. 1. С. 382.

101

Григорович Д. В. Литературные воспоминания. М., 1987. С. 79. ЗОНА: ДВА АДА И ЧУЖИЕ ГОЛОСА

102

Довлатов С. Невидимая книга. С. 17.

103

Там же. С. 16.

104

〈Без подписи〉 С. Довлатов. Зона. США: «Эрмитаж», 1982 // Континент. 1983. № 35. С. 407.

105

Довлатов С. Невидимая книга. С. 16, 17.

106

Серман И. Театр Сергея Довлатова // Грани. 1985. № 136. С. 148.

107

Тургенев И. С. Отцы и дети // Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Т. 7. М., 1981. С. 79.

108

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 25. Л., 1983. С. 201.

109

Там же. Т. 4. С. 67.

110

Солженицын А. Архипелаг ГУЛАГ // Новый мир. 1989. № 8. С. 57.

111

Шаламов В. О литературе. С. 243.

112

Шаламов В. Левый берег. М., 1989. С. 547.

113

Довлатов С. Невидимая книга. С. 65.

114

Анастасьев Н. «Слова – моя профессия». С. 17.

115

Хемингуэй Э. Прощай, оружие! Рассказы. М., 1977. С. 232.

116

Пушкин А. С. Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года // Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 455.

117

Пушкин А. С. Пиковая дама // Там же. С. 218–219.

118

Довлатов С. Купцов и другие // Время и мы. 1978. № 28. С. 31.

119

Чехов А. П. Новая дача // Чехов А. П. Полн. собр. соч. Т. 10. С. 119.

120

Там же. С. 25.

121

Пастернак Б. Собр. соч. Т. 3. С. 511.

122

Там же. Т. 2. С. 89.

123

Достоевский Ф. М. Записки из Мертвого дома // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. Т. 4. С. 119.

124

Там же. С. 129–130. КОМПРОМИСС: ПО ДРУГУЮ СТОРОНУ ЗАПРЕТКИ

125

Как мы пишем: Сб. М., 1989. С. 140, 141.

126

Берберова Н. Курсив мой. С. 199–200.

127

Семин В. Что истинно в литературе. М., 1987. С. 299, 300.

128

Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: В 20 т. Т. 1. М., 1965. С. 265. ЗАПОВЕДНИК: ПОПЫТКА К БЕГСТВУ

129

Самойлов Д. Стихотворения. С. 54.

130

Гейченко С. С. У Лукоморья. 4-е изд. Л., 1981. С. 12, 14.

131

Лосев Л. Закрытый распределитель. С. 30.

132

Там же. С. 33.

133

Самойлов Д. Поденные записи: (Из дневников) // Знамя. 1995. № 3. С. 148.

134

Нагибин Ю. Дневник. М., 1995. С. 171.

135

Там же. С. 373.

136

Пастернак Б. Собр. соч. Т. 4. С. 338.

137

Очевидцы утверждают, что подмена стихов была сознательной провокацией, не разоблаченной игрой с экскурсантами – преподавателями литературы (Рейн Е. Возразить нечего // Московские новости. 1996. № 36. С. 24).

138

Ключевский В. О. Евгений Онегин и его предки // Ключевский В. О. Соч.: В 9 т. Т. 9. М., 1990. С. 101.

139

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 451–452.

140

Там же. Т. 5. С. 46–47.

141

Гоголь Н. В. Собр. соч. Т. 6. С. 216.

142

Булгаков М. Мастер и Маргарита // Булгаков М. А. Собр. соч.: В 5 т. Т. 5. М., 1990. С. 73.

143

Толстой Л. Н. Казаки // Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. Т. 3. М., 1979. С. 226–227.

144

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 5. С. 162. НАШИ: ОТ ЭПОСА К ИСТОРИИ

145

Владимир Набоков о Чехове // Театр. 1991. № 1. С. 74.

146

Глэд Дж. Беседы в изгнании. С. 88.

147

Гоголь Н. В. Собр. соч. Т. 5. С. 261–262.

148

Серман И. Театр Сергея Довлатова. С. 140.

149

Лосев Л. Русский писатель Сергей Довлатов // http://sergeidovlatov.com/books/losev.html.

150

Этот анекдот отдаленно напоминает рассказ В. Голявкина «Аврелика» о докторе филологических наук, «пустившем по свету» загадочное слово (Голявкин В. Большие скорости. Л., 1988. С. 342–346). ЧЕМОДАН: ЧТО ОН ВЫВЕЗ

151

Глэд Дж. Беседы в изгнании. С. 93.

152

Голявкин В. Большие скорости. С. 419.

153

Блок А. А. Собр. соч.: В 8 т. Т. 3. М.; Л., 1960. С. 274.

154

Осоргин М. Сивцев Вражек. М., 1990. С. 453–456.

155

Тарковский А. Стихотворения. С. 129.

156

См.: Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность. М., 1975. С. 149–158.

157

Пушкин А. С. Домик в Коломне // Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 4. С. 244.

158

Русская мысль. 1995. № 4090. 31 августа – 6 сентября. ИНОСТРАННЫЙ ФИЛИАЛ: ПУТЕШЕСТВИЕ В ОБРАТНО

159

Интервью С. Довлатова журналу «Слово» // http://sergeidovlatov.com/books/slovo.html.

160

См.: Петербургский литератор. 1992. № 1 (7). С. 7. Письмо Довлатова А. Половцу от 7 мая 1986 г.

161

Некоторые исповеди «иностранок» воспринимаются как прямые источники довлатовской повести, но с драматическим, а не благополучным финалом. Ср., например: «Ведь как думалось, когда была ТАМ, – рассказывает тридцатилетняя с ребенком (типичный случай), – Америка – громадная ярмарка невест, где российские нарасхват. Мне прямо так в письмах и писали: приезжай, выскочишь за миллионера. Американки все коровы. Приехала – полон Манхаттен красоток… Мне бы уж какого ни на есть эмигрантика подцепить. Да не тут-то было. Не очень-то разбежались. Только в качестве „бойфренда“ согласны. Один так прямо откровенно и сказал. Знаешь, Муся (вдруг совпало даже имя. – И. С.), сколько стоит в Америке ребенка воспитать, дать ему приличное образование? 300 тысяч долларов. На своего еще можно потратиться. Но на чужого козленка – извини-прости. Так и сказал» (Рыскин Г. Одиночество в эмиграции // Новый американец. 1982. № 132. 24–30 августа. С. 16). «Мне тридцать пять лет. Я не самая красивая на земле, но я женщина, и это уже немало. Как-то я пришла в страшный дождь к назначенному месту встречи в Квинсе. Он подъехал, открыл стекло, задержался на секунду, а потом дал газ, облил меня водой из лужи и умчался, не сказав ни одного слова. Я была в шоке. И это мужчина? Что теперь означает это слово? Скажите мне, если вы знаете…» (Тульчинский А. Он, она, они… // Новый американец. 1982. № 137. 29 сентября – 4 октября. С. 23).

162

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 357.

163

The Third Wave. Р. 167.

164

Там же. P. 171–172.

165

Перельман В. Театр абсурда. Нью-Йорк; Иерусалим; Париж, 1984. С. 77. НЕВИДИМЫЕ КНИГИ: ПУТЕШЕСТВИЯ В РАЗНЫЕ СТОРОНЫ

166

Довлатов С. Н. Е. Буренин. Памятные годы. Лениздат, 1967 // Звезда. 1967. № 8. С. 218.

167

Довлатов С. История, люди. Виктор Бакинский. История четырех братьев. Л.: Советский писатель, 1971 // Нева. 1973. № 2. С. 194.

168

Довлатов С. Александр Шкляринский. Городская черта. Стихи. Лениздат, 1971 // Звезда. 1972. № 2. С. 218.

169

Довлатов С. Нина Петролли. Первое лето. Изд-во «Советский писатель». Л., 1975 // Звезда. 1975. № 10. С. 219.

170

Довлатов С. Э. Аленик. Анастасия. Изд-во «Советский писатель». М., 1970 // Звезда. 1971. № 9. С. 218.

171

Довлатов С. Собр. соч.: В 4 т. СПб.: Азбука, 2011. Т. 4. С. 470.

172

Арьев А. История рассказчика. С. 24.

173

Довлатов С. Невидимая книга. С. 30.

174

Грачев Р. Где твой дом. М.; Л., 1967. С. 30–31.

175

Довлатов С. Собр. соч.: В 4 т. Т. 4. С. 470.

176

В «Записных книжках» Довлатов вспоминал идею Шкловского о самопроизвольном возникновении сюжетов и продолжал: «Это значит, что литература, в сущности, предрешена» (3, 306). Любопытно, что последняя часть довлатовской исповеди (визит к неверующему священнику) самопроизвольно перекликается с сюжетом рассказа В. Шукшина «Верую!». Герой, у которого болит душа, приходит за облегчением к попу, который оказывается разбитным, пьющим, счастливым, верующим «в авиацию, в механизацию сельского хозяйства, в научную революцию… в барсучье сало, в бычачий рог, в стоячую оглоблю» и прочие вполне светские материи (см.: Шукшин В. Беседы при ясной луне. М., 1975. С. 120–128).

177

Тютчев Ф. И. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М., 1984. С. 212.

178

Довлатов С. Собр. соч.: В 4 т. Т. 4. С. 476. МЕСТО: НАЧИНАЕТСЯ ИСТОРИЯ

179

Замятин Е. И. Соч. Т. 4. Мюнхен, 1988. С. 254–255.

180

Первый Всесоюзный съезд советских писателей. 1934. Стенографический отчет. М., 1990 (репринт 1934). С. 203–204 (речь Л. Соболева).

181

Ходасевич В. Колеблемый треножник. М., 1991. С. 466, 471–472.

182

Казак В. Энциклопедический словарь русской литературы с 1917 года. С. 881.

183

The Third Wave. Р. 281.

184

Перельман В. Пир победителей. Мысли вслух // Время и мы. 1982. № 64. С. 143–144.

185

Терц Абрам. Литературный процесс в России. С. 181–182.

186

Лосев Л. Закрытый распределитель. С. 177.

187

Петрополь. Вып. 5. С. 151.

188

Згировский А. Душа плюс деньги // Звезда. 1995. № 1. С. 13, 57.

189

Филатьев В. Свобода натощак // Там же. С. 59, 62, 63, 65.

190

Перельман В. Пир победителей. С. 144.

191

Гаспаров М. Л. Несколько параллелей //Литературная учеба. 1991. Кн. 5. С. 115.

192

Веллер М. Ножик Сережи Довлатова // Знамя. 1994. № 6. С. 72.

193

Успенский Г. И. Смерть В. М. Гаршина // Собр. соч.: В 9 т. Т. 9. М., 1957. С. 148.

194

Малер И. Свидетели // 22. 1981. № 21. С. 199.

195

Мартынов Л. Первородство. М., 1965. С. 193.

196

Рейн Е. Несколько слов вдогонку. С. 404.

Content

Игорь Сухих
Сергей Довлатов: время, место, судьба

Предисловие–2025

Место: Вторая реальность

Ремесло: Рассказчик

Жанр: Между анекдотом и драмой

Лица: Было – не было

Видимые книги: Уроки чтения

Зона: Два ада и чужие голоса

Компромисс: По другую сторону запретки

Заповедник: Попытка к бегству

Наши: От эпоса к истории

Чемодан: Что он вывез

Иностранный филиал: Путешествие в обратно

Невидимые книги: Путешествия в разные стороны

Место: Начинается история

Примечания

Приложение

Достоянье доцента: комментарий к Довлатову как проблема (Несколько положений)

Филолог Довлатов: зачет по критике

Довлатов и Ерофеев: соседи по алфавиту

Вклейка

Notes