Кэтрин Херлок

Мировые религии и культы: главные святыни. От паломничества до религиозного туризма

Kathryn Hurlock

HOLY PLACES

How Pilgrimage Changed the World

© Kathryn Hurlock, 2025

© Обатуров Е. О., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

КоЛибри®

* * *

Кэтрин Херлок – историк средних веков, получила степень PhD в Университете Уэльса, с 2008 г. преподает на факультете истории, политики и философии Манчестерского университета (Великобритания), с 2023 г. возглавляет там Центр исторических исследований.

Kathryn Hurlock

«В этой книге я выбрала места, опираясь на то, что они расскажут о роли паломничества в мировой истории: как оно может создавать или разрушать политические режимы, побуждать миллионы людей молиться об исцелении, создавать и объединять общины, вдохновлять строительство глобальной инфраструктуры или воплощать идентичность народа. Без сомнений, многие из них вам уже знакомы – Рим, Иерусалим, Сантьяго, Сикоку. А другие менее известны, но не менее важны для понимания многообразия способов паломничества людей и влияния, которое оно оказало на них, их общества и весь остальной мир».

Кэтрин Херлок

Введение

Мир паломничества

Зимой 1171 года король Англии Генрих II, направляясь в Ирландию через Уэльс, решил совершить короткое паломничество. Поездка в Ирландию была сугубо политической, ведь базирующаяся в Уэльсе нормандская знать недавно завоевала ее часть и монарху нужно было лично встретиться с ее представителями и тем самым утвердить свои притязания на территории. Других причин посетить весьма отдаленный регион Пембрукшир у короля не было, однако сейчас у него появилась прекрасная возможность совершить паломничество к самому важному религиозному объекту страны – малому собору Святого Давида. За полвека до этого папа римский заявил, что два паломничества к этому собору духовно равнозначны одному паломничеству в Рим, поэтому предложение было заманчивым. Было также мудро помолиться о безопасном проезде, ведь Генрих II собирался пересекать Ирландское море зимой. Раньше он таким же образом путешествовал к своим землям во Франции. Пока монарх находился в Уэльсе, он преподнес собору дары (две мантии и немного серебра), чтобы продемонстрировать открытость своих намерений. У его паломничества могла быть и третья причина: король недавно поссорился с Рисом ап Грифидом, правителем того региона Уэльса, и паломничество явилось бы символом мира. И пока Генрих II путешествовал, ему было нужно, чтобы Рис в это верил.

На следующий год король вернулся из Ирландии и высадился в гавани Сент-Юстиниан, всего в трех километрах от собора. Он пришел туда «пешком, опираясь на посох, и одетый как паломник». В отличие от его паломничества на пути в Ирландию этот визит был очевидно религиозной направленности, поскольку он приехал без своей семьи, которую отправил дальше на юг, в порт Милфорд-Хейвен. Плюс к этому монарх решил, что нанесет свой визит сразу после Пасхи. По прибытии Генриха II тепло встретили каноники (в отличие от одной местной женщины, которая предсказала, что он погибнет), и он зашел внутрь, чтобы помолиться и получить тем самым духовную награду за второе паломничество. По ощущениям, именно это ему и было нужно. В декабре 1170 года его бывший друг, архиепископ Томас Бекет, умер мученической смертью, согласно преданиям, по приказу самого Генриха II. Поэтому король очень нуждался в отпущении грехов[1]. Удаленность собора Святого Давида и его скромные размеры давали неверное представление о его значимости. Генрих II верил, что это место паломничества обеспечит ему безопасность во время морских путешествий, взаимодействие с другими правителями и подарит бессмертие его душе. Один лишь факт, что он туда приехал, становился свидетельством его могущества, ведь Южный Уэльс не всегда тепло принимал английских королей.

Тысячелетиями люди по всему миру совершали паломничества в поисках помощи и исцеления у своих богов, святых и духов, когда им была необходима защита и успокоение души; с желанием поблагодарить их или сделать какое-то политическое заявление. Для некоторых это означало преодолеть тысячи километров за месяцы, если не годы, чтобы добраться до святого места. Но большинство могли совершить паломничество за один день. Многие паломники, как Генрих II, раз за разом отправлялись в паломничество по разным причинам, ведь в каждом святом месте можно было найти что-то свое.

Паломничество как практика, принятая в большинстве мировых религий, всегда было отражением последних событий вне зависимости от того, кто совершает это путешествие, будь то приверженцы основных религий, небольших сект или люди, не принадлежащие никаким конфессиям. Каждый мусульманин, у которого есть возможность, обязан хоть раз в жизни посетить Мекку. Для христиан паломничества добровольны, но достаточно традиционны. Индуистов и буддистов призывают к паломничествам, а для индейцев Великих равнин и цыган в Европе это важная веха и неотъемлемая часть жизни. Однако с течением времени в разных уголках планеты ответы на связанные с паломничествами вопросы «как?», «когда?» и «почему?» менялись в зависимости от внешних факторов – от военных действий до погоды. В свою очередь, паломничества совершались по самым разным причинам – от личного исцеления и духовного роста до поиска одобрения политических решений или получения поддержки со стороны имперского правления. На сегодняшний день паломничества в первую очередь являются возможностью поразмышлять о вере и благополучии или поспособствовать их обретению, но у многих в древности сочетание духовного и земного было очень крепким, почти неразделимым. Древние греки регулярно консультировались у оракулов по вопросам политики и войны, в Древнем Китае ожидали одобрения высших сил природы при смене правящей династии, средневековые короли искали духовной поддержки во время войн и возносили благодарность в местах паломничества, когда одерживали победы на поле боя. Какой могла бы быть история, не будь паломничество частью политического мира? И оно ведь не менее важно и на личном уровне: пока медицина не стала доступна широким слоям населения, что бы делали тысячи паломников, искавших исцеления в святилищах, у святых источников и религиозных мест по всему миру? Куда бы они обратились в тяжелые времена?

Некоторые места паломничества существуют уже тысячи лет, например священные горы Китая или почитаемые во всем мире реки или иные водоемы. Другие места появляются, но исчезают из-за конкуренции, ведь возникают новые центры притяжения паломников со своими достопримечательностями и особенностями. Больше чудес, более могущественные боги, более крупные здания – все это побуждает паломников выбирать новые святые места. Места с меньшей притягательностью, с меньшими доходами и проходимостью остаются в стороне. Некоторые паломничества прекратились, поскольку изначально привлекательные для этого места либо пришли в упадок, либо попросту исчезли. На протяжении истории святыни и захоронения разрушались природными стихиями, враждебными правителями или захватчиками. Иногда это лишь сопутствующий ущерб, но если центры паломничества играют определяющую роль в суверенитете населенного пункта или всей страны, нападения на них могут быть целенаправленными и политическими. Именно политические трения привели к разрушению святынь суфиев и алидов в Иране и Центральной Азии в Средние века, а также храмов в Индии во время европейской колонизации. Ввиду изменений убеждений и идеологий места паломничества были разрушены, и даже само паломничество порой запрещали. В период Реформации были снесены святыни в Британии и Нидерландах, тысячи зданий были заперты; статуи, раки и живописные изображения были уничтожены и расплавлены, а паломничество фактически стало противозаконным, ведь католицизм был подавлен.

Далее мы увидим, что новые места для паломников все же создаются. Люди, ищущие более тесной связи с божественным, приняли все: от пещер до священных рощ, от тел святых до картин. Благодаря новым религиям появляются места паломничества в связанных с основателями этих верований локациях, подобно тому, как это происходило и происходит у всех основных религий. В официальной доктрине Церкви Иисуса Христа Святых последних дней (или мормонов), религии XIX века реставрационистского происхождения, нет паломничества, но именно оно является причиной появления новых сторонников этой веры. Все больше верующих привлекают места, связанные с основателем мормонизма Джозефом Смитом: например, храм, где у него было первое видение, или локации, где он с последователями останавливался во время своего трехмесячного похода по штату Юта. Похожую картину можно наблюдать по всему миру: причины появления новых центров для паломников столь же разнообразны, как и лежащие в их основе новые верования.

Перемещаясь по миру, приверженцы более древних религий – торговцы, колонизаторы, миссионеры – всегда строили новые храмы и святилища так, чтобы быть ближе к богам. Именно это и произошло в Гоа: иезуитские миссионеры из Португалии построили там церковь, куда перевезли мощи одного из основателей их ордена, Франциска Ксаверия, скончавшегося в 1552 году на пути в Китай. Этот великолепный памятник, базилика Бон-Жезуш, находится в самом сердце построенного португальцами города Старого Гоа и является одним из семи чудес португальской колониальной архитектуры. Это свидетельство того, как миссионеры и колонизаторы распространяли паломничество и проповедовали свою веру, создавая новые центры. Но также это лишь одно из сотен мест во всем мире, которые люди всех вероисповеданий использовали для создания новых общин, центров паломничества и обращения в свою веру. Влияние подобных мест увеличивалось, а параллельно с этим росла значимость других центров паломничества, и это позволяло им становиться частью локальной (если не национальной) идентичности.

Иногда доступ к местам паломничества затруднялся или вовсе ограничивался: всемирная история паломничества также является историей политического и демографического контроля. Например, во время Второй мировой войны из-за нарушения повседневной жизни и дезорганизации путешествий совершать паломничества стало сложнее. Тем не менее именно в это время многие люди искали спасение в вере, поэтому паломники так или иначе находили способы путешествий к святым местам. Неудивительно, что в паломничествах люди молились о мире и помощи против врага, а доступ к местам паломничества был закрыт оккупационными силами, намеревавшимися лишить побежденных их идентичности и успокоения, которые паломничество дарило всем без исключения. Немецкие оккупанты переименовали аллею Пресвятой Девы Марии в городе Ченстохове, являющуюся объектом паломничества и ведущую к Ясногорскому монастырю, где хранится икона «Черная мадонна» («Царица Польши»), в аллею Адольфа Гитлера, чтобы придать городу немецкого колорита[2]. В последнее время паломничества также используются для обеспечения политического и светского контроля в мирное время. В конце 2020 года китайские власти ввели запрет на паломничества в Мекку для уйгурских мусульман. Лондонская газета «Таймс» даже выпустила статью с заголовком «Китай запрещает хадж[3] для мусульман, не прошедших тест на патриотизм», поскольку были обнародованы планы подвергнуть потенциальных паломников обучению и проверкам перед выдачей им разрешений на поездку в Саудовскую Аравию под наблюдением сопровождающих[4].

За последнее столетие термином «паломничество» все чаще стали обозначать все сколько-нибудь значимые путешествия: марши протеста против безработицы или требования права голоса; отпуск в домах знаменитостей, например Элвиса Пресли; поездки памяти и траура на Западный фронт Первой мировой войны; поездки в японские лагеря для интернированных времен Второй мировой войны. Всегда существовала спорная связь между паломничеством и туризмом, которая выдвигается на первый план, когда термин «паломничество» ассоциируется с побегом от стресса современной жизни, временем, проведенным на природе, или возможностью побыть вместе с семьей. Это признак секуляризации[5] общества, однако религиозное паломничество также продолжает набирать обороты. Казалось бы, мотивация к паломничеству изменилась. Несмотря на это, многое из того, что побуждает паломников путешествовать, никуда не делось, и порой удивительно, что это продолжает влиять на современный мир.

На страницах этой книги всемирная история паломничества будет изучена сквозь призму девятнадцати мест паломничества. Также мы изучим их роль в мировой истории и понаблюдаем, как они формировали общество, культуру и политику от Античности до наших дней. Путь начнется на востоке, с двух величайших мест паломничества в мире, древних колыбелей цивилизации: горы Тайшань в Китае и реки Ганг в Индии. Затем мы отправимся на запад, в греческие Дельфы, в храм оракула, который консультировал древнегреческих политиков и полководцев. После этого нас ждут четыре наиважнейших для сохранения и продолжения величайших традиций мирового паломничества города: Иерусалим, центр паломничества трех основных мировых религий; Мекка, главный священный город мусульман; Рим, центр католицизма, и Стамбул – город, который в разное время находился под контролем православных христиан, католиков, а теперь и мусульман.

Оттуда мы переместимся в два места, которые отражают более узкие и личные традиции паломничества, хоть и по-разному. Айона, маленький остров на западе Шотландии, в Средние века был важным центром паломничества для Королевства Островов[6], но теперь это место экуменизма[7] и центр для членов международного сообщества Айоны. Город Кербела (Ирак), напротив, является местом крупнейшего мусульманского паломничества в мире, однако там царит та же комфортная, семейная атмосфера, что и на Айоне.

Далее мы отправимся в город Чичен-Ицу в Мексике и к холму Беар-Бьютт (США). Это два религиозных места индейцев с практиками, чуждыми европейцам, которые с ними столкнулись. А в городке Мушима (Ангола) ситуация обратная: захватчики и колонизаторы основали это поселение и построили там церковь, где насильно крестили рабов. Такой произвол противоречит заявленному посылу мирного паломничества. Примерно в то же время на севере Индии, в городе Амритсаре, был создан новый центр паломничества. Не принудительным заселением, не колонизацией – путем покупки земли с целью создания святого места для паломников.

В последних шести главах будут охвачены самые разные паломничества – всемирно известные, малоизвестные и, вероятно, языческие. Их объединяет то, что они отражают современные идеи паломничества и разнообразие принимаемых им форм. Лурд и Сент-Мари-де-ла-Мер – два святилища на юге Франции, где поклоняются женщинам, которые радикально отличаются друг от друга. Первое посвящено Деве Марии, и это образец традиционного католического паломничества: больных сопровождают священники, монахини и волонтеры, которые совершают акты веры, помогая больным и сопровождая их. Другое же – место встречи цыганских паломников, музицирующих и празднующих до глубокой ночи так, что их более консервативные визави в Лурде наверняка будут шокированы, а также поклоняющихся Черной Саре, которую Католическая церковь не причисляет к лику святых. На следующих двух паломничествах, в городке Ратана Па (Новая Зеландия) и в столице Аргентины, Буэнос-Айресе, чествуют деятелей XX века, которых, несмотря на значительные противоречия, почитали как при жизни, так и после смерти. Эти паломничества тесно переплетены с политикой этих стран, и продолжающие приезжать туда паломники делают это с целью или получить политическую поддержку, или выразить свой протест. В последних главах мы охватим два великих паломнических маршрута мира: круговой маршрут по острову Сикоку в Японии протяженностью около 1200 километров и 770-километровую «Дорогу французских королей» в город Сантьяго-де-Компостела на севере Испании. Несмотря на то что в обоих случаях паломники двигаются по заданному маршруту, они проходят их по-разному: предметом вечного спора о том, что вообще значит быть паломником, является выбранный им способ передвижения – пешком, на велосипеде или на машине.

Я бы с легкостью могла выбрать около сотни мест паломничества в одной стране, и все равно я бы мучилась из-за тех мест, которые пришлось опустить. Сотни маленьких церквей, крошечных источников и отдаленных горных святилищ жизненно важны для тех, кто живет в непосредственной близости от них, но на этом их влияние заканчивается. На каждую Мекку или Лурд, куда съезжаются миллионы паломников со всего мира, найдутся тысячи малоизвестных мест, посвященных людям, о которых вы никогда не услышите, но которые ежегодно посещает группа паломников. Для них эти места невероятно важны, в нас же они пробуждают некоторое любопытство. Также можно отметить, что существуют важные центры паломничества с глобальным охватом, но я о них не расскажу, потому что они схожи с историями избранных мной локаций. Вероятно, для них найдется место в другой книге. А для этой я выбрала места, опираясь на то, что они расскажут о роли паломничества в мировой истории: как оно может создавать или разрушать политические режимы, побуждать миллионы людей молиться об исцелении, создавать и объединять общины, вдохновлять строительство глобальной инфраструктуры или воплощать идентичность народа. Без сомнений, многие из них вам уже знакомы – Рим, Иерусалим, Сантьяго, Сикоку. А другие менее известны, но не менее важны для понимания многообразия способов паломничества людей и влияния, которое оно оказало на них, их общества и весь остальной мир.

Глава 1

Тайшань

Китай

В 1999 году в Китае начали вводить в обращение денежные знаки нового образца. Одним из главных изменений стал дизайн банкнот: если на прежних купюрах можно было видеть представителей различных народностей Китая, то на лицевой стороне новых банковских билетов был изображен портрет бывшего лидера страны Мао Цзэдуна, написанный художником Лю Вэньси. На другой стороне власти решили показать культурно или исторически значимые для китайского народа места: на банкноте в 100 юаней изображен Дом народных собраний в Пекине, здание парламента; а реверс банкноты в десять юаней занял невероятно красивый регион «Три ущелья» на реке Янцзы. Для купюры в 5 юаней было выбрано изображение горы Тайшань (Тай), самого почитаемого священного пика Китая[8]. Это высочайшая гора в провинции Шаньдун. Она расположена в 500 километрах к югу от Пекина и возвышается более чем на 1500 метров над городом Тайань. Более резкий контраст, чем между портретом Мао и изображением горы Тайшань, придумать было сложно. С одной стороны, отец-основатель китайского коммунизма, который придерживался антиимпериалистических взглядов и отвергал традиционную «отцовскую власть» и почтение к предкам, а его главным стремлением было сделать поклонение коммунистическому народу и строю основной идеологией. С другой – место, символизирующее императорскую власть (отвергнутую коммунистами) и сыновнюю почтительность (поклонение предкам), в значительной степени подавляемую коммунизмом. Однако она занимала важнейшее место в культуре и обществе Китая на протяжении нескольких тысячелетий.

Банкнота достоинством в 5 юаней образца 2005 года. На новых банкнотах изображены объекты национального значения в Китае, например гора Тайшань, избранная для самой распространенной банкноты в обращении

В Китае пять священных гор: Хуашань на западе, Тайшань на востоке, две горы Хэншань – одна на севере, другая – на юге – и Суншань в центре. Каждая из них олицетворяет пять элементов (землю, воду, дерево, огонь, металл), которые, по общему убеждению, образуют всё во вселенной[9]. Все пять пиков являются объектами паломничества. Несмотря на то что некоторые из них выше, Тайшань является важнейшим из них: ввиду расположения на востоке пик освещается солнцем, источником жизни, раньше других. И действительно, ночное восхождение – это популярный способ посетить Тайшань, ведь у паломников появляется возможность наблюдать за восходом солнца с самой вершины. Вероятно, на эту гору поднимаются чаще, чем на другие склоны мира, а поклоняться ей начали уже в эпоху неолита, хотя самые ранние свидетельства паломничества датируются 219 годом до н. э., когда восхождение совершил первый император[10].

В то время Тайшань привлекал величайших лидеров Китая, а также ученых, философов, судебных чиновников, крестьян и беднейшие слои населения. Они приходили по множеству причин, связанных с верой, философией и иными жизненными обстоятельствами. Тайшань для даосов – дом бога природы, приносящего столь необходимый дождь, а он сам своим размером и присутствием олицетворяет стабильность в тяжелые времена[11]. Для других людей это источник жизни или место, куда возвращаются души и где дух горы Тай правил царством мертвых. На Тайшане поклоняются многим божествам, в том числе и дочери бога горы, Бися Юаньцзюнь, однако и саму гору считают богом с большой властью над судьбами людей[12]. На Тайшане люди поклоняются природе, паломники молятся за детей или умерших и находят помощь, как и во многих других местах по всему миру. По политическим причинам гора привлекала китайских лидеров, среди которых было по меньшей мере 12 императоров и более 90 царей Древнего Китая.

Паломники преодолевали около 6700 ступеней от Северных ворот до вершины, следуя по тропе, усеянной небольшими храмами и святилищами, 11 воротами и 14 арками, проходя мимо увековечивающих визиты предыдущих паломников надписей, высеченных на скалах. Они приезжали со всех уголков Китая и представляли самые разные слои общества. В 1313 году один чиновник пожаловался:

В наши дни благородные господа, крестьяне, ремесленники, купцы, и даже бегуны, борцы, актеры и блудницы… ради молитв об удаче и исполнения своих обетов пренебрегут своими делами, но при этом соберут деньги и товары, золото и серебро, вазы и тарелки, лошадей и седла, одежду и шелка, и соберутся со всех уголков мира; должно быть, тут собираются десятки тысяч человек, и гвалт несколько дней не прекращается… А раз существует такая толпа простых и сбитых с толку людей, должны быть и люди хитрые, злые. И это приведет не только к однозначному осквернению божественного разума, но и, боюсь, к возникновению всевозможных неприятностей[13].

Ведущая вдоль склона горы тропа часто была заполнена посетителями: особенно в теплые месяцы толпы были настолько плотными, что их сравнивали с роем насекомых. Чиновник Ван Шичжэнь, посетивший это место в 1550-х годах трижды, считал, что поднимавшиеся по этой извилистой горной тропе перед рассветом паломники с фонарями напоминали «большой рой светлячков»[14]. На вершину горы также направлялось огромное количество паломников, чьих имен мы не знаем: к 1600 году, возможно, оно уже достигло миллиона человек в год[15].

Со временем появлялись новые сакральные сооружения. Например, храм у бассейна Нефритовой Девы (XV век) или кипарис, посаженный, чтобы увековечить паломничество императора У-ди (правил в 141–87 годах до н. э.). Сейчас их стало настолько много, что паломников теперь предупреждают, чтобы они по пути наверх не останавливались слишком часто, иначе до вершины никогда не дойдут. Большинство паломников идут пешком, хотя на протяжении нескольких столетий состоятельные граждане платили за то, чтобы их несли в паланкине. А с 1983 года паломники ездили на автобусе и по канатной дороге (до того момента, пока гору не добавили в список Всемирного наследия ЮНЕСКО и эти варианты передвижения не убрали)[16].

Экономика процветала, поэтому росла необходимость обслуживать все большее количество паломников к горе Тайшань. Ученый и чиновник Чан Тай в XVII веке во время своего визита засвидетельствовал наличие на маршруте паломничества гидов, которые размещали людей и принимали у них плату за доступ к горе, управляли носильщиками паланкинов и даже могли предоставить наложниц для желающих. Для паломников устраивались большие пиры с музыкой и пением, а гиды получали немалую прибыль с 8–9 тысяч паломников, ведь именно столько людей приходило к горе ежедневно, по словам Чан Тая. Перед храмом Дунъюэ паломники XVII века также могли насладиться петушиными боями и борьбой, посмотреть пьесы, послушать рассказы или сделать покупки в многочисленных киосках и павильонах.

За несколько веков на маршруте к пику Тайшань появилось множество торговцев и компаний, обслуживающих паломников[17]. Неприятное впечатление на Чан Тая произвели бедняки, просящие милостыню вдоль всего маршрута, и надписи на склоне горы. «Нищим гора Тай нужна только ради денег, а победители пользовались ей лишь ради славы», – жаловался он, когда его несли в паланкине мимо протянутых рук бедняков[18]. Их все еще оставалось на маршруте немало, когда в паломничество в 1930-х годах отправилась американская художница Мэри Малликин. Один из них специально оборудовал кровать на обочине дороги, а другой смастерил чучело самого себя, которое усадил рядом с чашей для подаяний, пока сам занимался другими делами. Игнорировать сидящих посреди толпы нищих было невозможно[19].

Важность горы Тайшань определяет то, что она символизирует. Горы – это главный символ паломничества в Китае. В отличие от других частей света центры паломничества в Китае, как правило, находятся не в городах, а вокруг природных объектов. На самом деле, в китайском языке нет прямого эквивалента слову «паломничество». Вместо этого люди говорят «чаошань», что означает «отдать дань уважения горе», «цзяньсян» или «шаньсян» («предложить благовония»), то есть это обычный религиозный ритуал паломников, странствующих в горах[20]. Горы были и остаются важной составляющей многих практикуемых в Китае верований – даосизма, буддизма, конфуцианства, народных религий. То же самое можно сказать о курильницах для благовоний в форме горных хребтов или пиков, продающихся по всему Китаю. Приверженцы разных религий могут поклоняться своим богам и богиням в этих местах, а также верить, что именно они несут ответственность за различные аспекты человеческой жизни. Несмотря на это, главной остается сама гора. Французский историк Эдуар Шаванн сказал: «В Китае горы – это божества»[21].

Паломничество как долг

Одним из убеждений, определяющих китайское общество, является важность сыновней почтительности – ключевого принципа конфуцианства и даосизма. Сыновняя почтительность охватывает множество поступков и принципов поведения, но к главным из них относятся почтительное отношение к предкам и беспрекословное подчинение им, забота о них и способность обеспечить наследников мужского пола для продолжения рода. Эти принципы свойственны почти всем китайским верованиям и действуют на протяжении уже нескольких тысячелетий. Сыновняя почтительность была настолько важна в истории Китая, что еще в период правления династии Тан (VII–X века) законом осуждалось оставлять своих родителей или недостаточно скорбеть по ним. Между тем недавняя демографическая политика Китая (один ребенок на одну семью) приводила к случаям принудительных абортов по половому признаку, детоубийств и отказов от детей, поскольку родители отчаянно хотели именно мальчика. Однако сыновняя почтительность – это нечто большее, чем семейная ценность. Верность предкам отождествлялась с верностью империи, поэтому принципы сыновней почтительности пропагандировались на протяжении большей части истории имперского Китая[22].

Паломничества во имя предков были настолько популярны, что со времен Средневековья о них писали стихотворения, пьесы и романы, которые становились поучительными историями о важности истинного сыновнего почтения. Согласно этим верованиям, живые обязаны выражать почтение предкам мужского пола с помощью подношений и молитв, а духи предков взамен помогут живым в трудные времена. Паломники могли обратиться к мертвым на Тайшане, ведь гора была для них воротами. Китайцы верили, что души покойных отправлялись на небольшой холм у подножия горы, где их судьбы вершило ее божество. Благодаря этому Тайшань является идеальным местом общения с предками, ведь там их было легче найти. И гора действительно настолько сильно ассоциируется со смертью и предками, что некоторые придавали могилам усопших форму гор. Неудивительно, что «восхождение на вершину Тайшаня» стало метафорой смерти[23].

Род не должен был прерываться, чтобы живые могли молиться за умерших и оставаться в безопасности, зная, что в будущем их потомки смогут таким же образом молиться за них. Это означало, что паломничество на Тайшань было связано и с предками, и с потомками, ведь в дополнение к почитанию умерших мужчина также мог молиться о своем сыне, который продолжил бы выполнять семейные обязательства после смерти главы семьи. Если мужчина не мог завести сына, это означало, что он подвел своих предков[24]. С XIII века на гору Тай начали подниматься женщины, верившие, что это принесет им и их семье наследника мужского пола. Бездетным женщинам не было места в китайских семьях, поэтому необходимо было родить сына, чтобы сохранить свое место в роду и гарантировать безопасность в доме в течение их жизни. Принцессы и супруги императоров просили на пике горы сына, наследника, «чтобы обеспечить прочность государства»[25]. Пожилые женщины с забинтованными ногами ходили молиться за внуков, а жены – за сыновей, сжигая свои подношения в надежде, что это поможет. В первую очередь они молились дочери бога горы, Бися Юаньцзюнь, которая играла (и продолжает играть) особую роль богини плодородия и славилась тем, что даровала беременность парам без наследников. Несмотря на то что сыновняя почтительность уже не так сильно влияет на китайское общество в наши дни, женщины по-прежнему поднимаются на гору в надежде, что у них или их детей получится зачать мальчика, там они сжигают бумажные деньги и благовония, как и на протяжении многих веков.

В Китае женщины-паломницы долгое время вызывали подозрение. Вероятно, из-за того, что они использовали паломничество, чтобы избежать строгих и ограничивающих рамок китайских общественных нравов. В середине XVII века магистрат по имени Хуан Лю Хун составил известное в Китае руководство для своих коллег-судей, в котором утверждал, что женщины использовали паломничества как прикрытие для путешествий ради предосудительной деятельности, которую явно нельзя было назвать религиозной. Он предупреждал, что женщины «ищут связей с распутными юношами в секретных проходах монастырей»[26]. Он жаловался на оргии в святынях Тайшаня. Подозрительность к женщинам-паломницам – это лейтмотив в истории всех верований, и гнев Хуан Лю Хуна, вероятно, больше говорит о нем самом, чем о реальном поведении китаянок во время паломничества. Тем не менее его обвинения получили широкое распространение, и китайцы стремились принять законы, которые напрямую запрещали женщинам отправляться в паломничества. Правда, влияния они не оказали почти никакого[27].

Паломничества императоров

Самое раннее зафиксированное монаршее восхождение на Тайшань было совершено первым самопровозглашенным императодом Китая, жестоким тираном Цинь Шихуанди (правил в 221–210 годах до н. э.)[28]. Это было очень четкое заявление: он объединил Китай, чтобы создать империю, и его правление не должно вызывать вопросов. Вероятно, он больше известен строительством Великой Китайской стены и охраняемой Терракотовой армией гробницей в мавзолее, построенном в тени горы Тай. Однако подлинным венцом его славы стало присвоение титула императора, ведь до этого в Китае правили только цари. Он явно привык выставлять себя напоказ, поэтому неудивительно, что в рассказах о его паломничестве описывается, как он оскорблял ученых, советовавших ему совершить восхождение на гору смиренно, пешком; ведь он буквально мчался туда на императорской колеснице. Он был наказан за свою гордыню: оскорбленное божество наслало на него бурю, поэтому императору пришлось бросить свою колесницу на обратном пути[29].

Во время паломничества Цинь Шихуанди осуществил жертвоприношения фэн и шань – ритуалы в честь неба и земли соответственно[30]. Подробности этих церемоний остаются до конца не известными, но к ним относились подношения богу горы Тай у ее подножия (шань), а затем на ее вершине (фэн), где императоры могли закапывать нефритовые таблички, на которых фиксировали свои успехи, и сжигать подношения Нефритовому императору[31] на небесах, правителю мира, чей величественный храм находился неподалеку. Успешное завершение жертвоприношений фэн шань было знаком получения правителем небесного мандата власти, одобрения его правления. Он провозглашался Сыном Неба.

Эти ритуалы были окутаны завесой тайны. Рядом с императором У-ди, в правление которого в Китае открылся Великий Шелковый путь, во время жертвоприношения фэн в 110 году до н. э. на вершине горы присутствовало лишь одно доверенное лицо. Через несколько дней после подношения этот человек умер, и император остался единственным, кто знал, что там происходило. По предположениям историков, либо он верил, что после ритуала его помощник подхватит какую-то неизвестную болезнь, либо он искал бессмертие, которое боги даровали императорам, заслужившим их благословение[32]. А эта вера могла вдохновить и других императоров, совершивших паломничество. Примерно 200 лет спустя появилась надпись: «Если вы взойдете на гору Тай, вы сможете увидеть бессмертных существ. Они питаются чистейшим нефритом, пьют из источников манны небесной. Они запрягают чешуйчатых драконов в свою повозку и взбираются на плывущие облака… И да получишь ты долгую жизнь, которая продлится 10 000 лет, вечную жизнь»[33].

Чтобы достичь вершины Тайшаня, нужно было преодолеть тысячи ступеней. Император Цинь Шихуанди попытался сделать это на своей колеснице, а некоторые современные паломники предпочитают канатную дорогу

Паломничество на Тайшань демонстрировало могущество императора и священное одобрение его правления. Основатель династии Хань, Гуанъу-ди (правил в 25–57 годах н. э.), после провозглашения себя императором очень долго ждал, чтобы совершить свое паломничество на священную гору, ведь изначально он правил лишь частью Китая[34]. Лишь в 56 году, после долгих лет завоеваний и принуждения местных военачальников признать его власть, он мог считаться достойным управлять всей страной и, как следствие, совершить паломничество. На Тайшане он получил небесный мандат власти – знак одобрения и легитимности своего правления[35].

Паломничество императора Гао-цзуна (формально правил в 649–683 годах) символизировало нечто большее, чем просто контроль над китайскими землями. К 660-м годам он господствовал над своими соседями и достиг большего могущества, чем его отец Тай-цзун (правил в 626–649 годах). Последний никогда не поднимался на Тайшань, несмотря на частые призывы его придворных, ведь он считал, что «его заслуги не были настолько выдающимися, чтобы удостоиться такой чести»[36]. Побудила Гао-цзуна отправиться в паломничество его жена – часто осуждаемая, но грозная императрица У Цзэтянь. Она была наложницей, но стала второй женой Гао-цзуна после того, как первая оказалась бесплодной. У Цзэтянь была безжалостной и амбициозной. По версиям некоторых исследователей, она убила собственную дочь, чтобы подставить соперницу. После первого инсульта мужа она с 660 года начала сосредоточивать в руках все больше власти и фактически правила страной, сидя за жемчужной ширмой на заседаниях совета, подслушивая содержание бесед и нашептывая указания супругу. Она была единственной женщиной в истории Китая, принявшей титул «император» (хуанди). Совершив со своим мужем паломничество на Тайшань, она стала единственной женщиной-императором, когда-либо поднимавшейся на вершину горы[37].

В то паломничество с мужем У Цзэтянь отправилась с размахом: кавалькада сопровождающих императорскую чету растянулась почти на 100 километров. В нее входили принцы, судебные чиновники, солдаты, иностранные официальные лица, а также сотни повозок с едой и необходимыми паломникам палатками. Они начали свой путь в последние недели 665 года и прибыли на Тайшань в следующем году[38].

Императрицу интересовали предзнаменования и символы. Она знала, как использовать их для усиления собственной власти, поэтому требовала, чтобы ее полностью посвящали в тонкости паломнических ритуалов. При совершении жертвоприношений фэн и шань[39] У Цзэтянь настояла на том, чтобы ей позволили принять участие в ритуалах в знак почтения к предыдущим императрицам (уважение к предкам было хорошим поводом), но этим она также хотела продемонстрировать свое могущество. Она и ее муж настояли не только на том, чтобы с ними отправилось большинство придворных – их сопровождали представители Японии, Индии, кхмеров, Хотана[40], трех корейских государств, а также изгнанного персидского двора, лидер которого был одним из генералов при императоре[41]. С таким сопровождением это паломничество не только продемонстрировало господство императорской семьи над Китаем и его соседями, но и утвердило ее могущество во всей Азии.

Паломничество императрицы У Цзэтянь было связано с властью, экспансией и ее собственным статусом. Паломничество императора династии Сун Чжэнь-цзуна (правил в 997–1022 годах) в 997 году также было актом политическим, но он впоследствии вдохновился чудесами Тайшаня и рассказывал о них жителям Китая. В 47 дней паломничества, совершенного в его первый год на престоле, вошли объявление амнистии и трехдневной вакханалии[42]. Это был интересный выбор при посещении святых мест, учитывая, что летописцы сильно критиковали тех, кто совершал паломничество без должной торжественности. Однако Чжэнь-цзун, казалось, был более щедрым и любящим веселье императором, чем большинство его предшественников. В стремлении прославить Тайшань и его духовное значение для своего народа он 13 лет спустя разрешил жителям северной провинции Шаньси построить храмы в честь горы ближе к их дому, ведь Тайшань находился от них слишком далеко и добраться туда было проблематично[43]. Так он духовно подкрепил свое правление, за годы которого упрочил положение династии и консолидировал ее власть в Китае, что вполне можно было назвать результатом его провозглашения Сыном Неба в начале его царствования[44].

Император Канси (правил в 1661–1722 годы, что является рекордно долгим сроком) из династии Цин, возможно, был величайшим императором в истории Китая. А также он возродил традицию путешествовать императорской семьей после разрушительной гражданской войны, а странствовал он много. Формально на престол он вступил в нежном возрасте шести лет, и в первые годы правления затянувшееся восстание «трех князей-данников» препятствовало его попыткам сосредоточить контроль над империей. Однако он был политически проницательным и осознавал, что ему необходимо объединить не только свое наследие (он был представителем маньчжурской династии), но и наследие всего китайского народа. В юности и в годы восстания он изучил китайский язык и понял, что для достижения успеха ему необходимо сосредоточить вокруг себя историков, литературоведов и других главных ученых страны. Также он понимал, что многие из его подданных с неохотой принимают новую династию (он был лишь вторым императором из династии Цин во главе Китая), по привычке придерживаясь устоев, сформировавшихся во время правившей до этого династии Мин. Чтобы привлечь этих людей на свою сторону, Канси должен был показать, что его поддерживают высшие силы и что его приняли как Сына Неба. Это было важно еще и потому, что с приходом к власти маньчжуры стали утверждать, что победили предшественников потому, что из-за своей бесполезности те лишились божественного благословения. Как следствие, Канси отправился в восточный тур и совершил паломничество на Тайшань в 1684 году[45].

По прибытии он помолился лично, чтобы его связь со священной горой не подвергалась сомнениям. Важно отметить, что бо́льшую часть своего восхождения он совершил пешком в знак уважения к святейшему из мест Китая[46]. Начало было положено, но в этом паломничестве Канси должен был решить и другие проблемы. Ему нужно было соблюсти баланс между разными этническими группами в Китае так, чтобы все остались довольными, ведь оттолкнуть целые слои населения одним необдуманным поступком было легко. Поэтому его паломничество было не совсем таким, как у других императоров. Правители должны были в первую очередь почитать бога горы Тай, но в 1684 году император Канси посвятил больше времени и энергии, молясь богине Бися Юаньцзюнь[47]. Вероятнее всего, он сделал это, чтобы привлечь все население Китая на свою сторону. Если восхождение на Тайшань удовлетворило элиту ханьцев[48], а сохранение маньчжурских культурных традиций оценили на его исторической родине, то восхвалением Бися, известной своим состраданием к людям богини, он расположил к себе весь Китай[49].

Для Канси было важно править гуманно, поэтому он использовал паломничество, чтобы показать, насколько сильно заботится о своем народе. Он гарантировал, что полученные от налога на благовония средства вместо государственной казны отправятся на оплату труда рабочих, которые содержат здания на горе Тайшань[50]. Также немаловажной стала его реакция на место у самого пика горы, которое долгое время называли «Скала самоубийц»: некоторые паломники в конце пути прыгали оттуда и разбивались насмерть. И этот поступок они считали актом сыновней почтительности, отдавая свои жизни ради выздоровления отцов или других родственников. Ранее чиновники пытались предотвратить череду смертей, назвав это место «Скалой любви и жизни» или «Скалой любви к жизни», однако этот «ребрендинг» ничего не изменил: к тому времени, когда на гору поднялся император, самоубийства не прекратились[51]. Его спросили, не хочет ли он подойти и посмотреть на этот утес. Это предложение его разгневало. Он заявил, что люди обязаны заботиться о себе и тем самым чтить своих родителей, подаривших им тела. По его убеждению, самоубийство противоречило сыновней почтительности, и он в ярости ответил: «Если дети уже покончили с собой, они не смогут позаботиться о своих родителях. В самоубийстве нет ничего уважительного к предкам… Так и зачем мне посещать такое место?!»[52]

Интересен контраст между императорами Канси и Чжэнь-цзуном: последний хотел, чтобы у китайцев напоминание о горе и императорские ассоциации с ней были ближе к дому. Канси же хотел символически владеть Тайшанем, контролировать его даже в моменты, когда физически он там не присутствовал. Он распорядился создать карту, посвященную паломничеству 1684 года, которая вошла в историю под названием «Карта горы Тай» (Chart of Mount Tai). Даже когда император не совершал паломничество на гору, он хранил его символ в архивах администрации империи, в Запретном городе[53]: там он собирал самую большую коллекцию произведений искусства в истории Китая[54].

Несколько лет спустя Канси поручил создать серию декоративных свитков о его путешествиях по югу страны, включая паломничество на Тайшань. На них император был изображен как идеальный классический китайский правитель, а сами свитки служили постоянным напоминанием о том, что именно после паломничества он получил полномочия для правления всем Китаем[55]. Затем он пошел еще дальше: власть от высших сил горы он мог получить подобно другим китайским лидерам, даже несмотря на то, что был маньчжуром. Он написал труд, где утверждал следующее: подножие Тайшаня, святого для китайцев места с древних времен, находится в плоскогорье Чанбайшань, отделяющем Маньчжурию от Корейского полуострова. По его словам, Тайшань был головой дракона, чье тело лежало под землей и морем, контролируемыми Китаем, а его хвост и образовал Чанбайшань. Канси умело использовал принципы философии фэншуй, чтобы подкрепить свою точку зрения: он тщательно исследовал факты, демонстрируя не только свою связь с горой Тай, но и свои знания китайской мудрости[56].

Цяньлун (правил в 1735–1796 годах) был внуком Канси и последним императором, совершившим паломничество на Тайшань. Он во многом шел по стопам своего предка, когда поднялся на гору в 1748 году: и это было его первое паломничество на священный пик из девяти[57]. Оно стало актом сыновней почтительности в честь его деда, которого он очень уважал. Он жил долго, и в момент, когда понял, что может править дольше, чем Канси, Цяньлун отрекся от престола, чтобы не затмить славу деда.

К моменту своего первого паломничества Цяньлун уже правил Китаем 12 лет, но прежде он не чувствовал необходимости в восхождении на Тайшань: похоже, ему не особо было нужно закреплять факт своего правления паломничеством. Но 1748 год выдался особенно тяжелым для императора: он находился в глубоком трауре после смерти своего маленького сына Юнцуна от оспы, в которой он винил себя, а спустя три месяца не стало и его жены, набожной и благочестивой Сяосяньчунь[58]. Император в трауре был подвержен настолько сильным вспышкам гнева, что лишил наследства двух своих сыновей за недостаток почтительности и наказал сотни чиновников, которые, по его мнению, слишком неубедительно оплакивали его жену[59]. По мнению некоторых историков, причиной подобных реакций было чувство незащищенности, и с помощью последовавшего за этим публичного торжества на Тайшане он повысил свою самооценку, ведь он взывал к своим императорским предкам в самый трудный час. При этом не было сомнений, что он по-настоящему оплакивал жену, ведь в течение следующих 40 лет он сочинил более 100 стихотворений, посвященных ей[60]. Смерть также можно было рассматривать как знак недовольства высших сил. Таким образом, паломничество было способом вернуть милость богов.

Цяньлун оставил свой след на горе, распорядившись вырезать стихотворение на 20-метровом прямоугольнике из светлого камня. Это единственное рукотворное дополнение, возвышающееся над городом Тайанем: его можно увидеть с юга[61]. Стихотворение было написано самим императором в память о своем первом паломничестве – так он его увековечил. В то же время это было признаком собственности: он отметил гору так же, как впоследствии проштамповал всю императорскую коллекцию произведений искусства. В целом он распорядился высечь на скалах Тайшаня больше петроглифов, чем любой другой император.

После смерти Цяньлуна в 1799 году ни один император больше не совершал паломничество на Тайшань. Отчасти это можно было связать с отсутствием необходимости: вопреки некоторым внутренним проблемам и угрозам со стороны Запада территория Китая росла, стабилизировалась и превратилась в ту страну, которую мы видим сегодня. А династия Цин просуществовала до революции 1911–1912 годов без необходимости совершать жертвоприношения фэн и шань[62]. Заманчиво думать, что императорских паломничеств больше не было, потому что величайшие императоры Китая символически завладели горой, изобразив свои паломничества на работах, которые хранились в Запретном городе, и оставив весьма заметные следы на самой горе навсегда. Вместо всего этого императоры в конфуцианском стиле справедливых правителей правили более гуманно по отношению к своим подданным, а Тайшань и паломничества на его вершину спокойно можно было передавать населению Китая.

Глава 2

Ганг

Индия

В Гималаях, на высоте более 3500 метров медленно отступает ледник Ганготри, имеющий длину около 30 километров. Воздух там разреженный, земля часто покрывается снегом и льдом. Благоприятными условия не назвать, но люди приезжают сюда в паломничество, поскольку для многих индуистов ледник является истоком реки Ганг, их священной реки. Также они верят в то, что Гималаи – это дом богов. Из Гаумукха, нижнего конца ледника, напоминающего рот коровы, талая вода течет вниз, через предгорья региона Гархвал, к Индо-Гангской равнине, где проживает почти полмиллиарда человек. Река Ганг проходит через поселения, которые из-за этого сами по себе стали основными местами паломничества, и принимает все больше воды из десятков притоков. Пройдя более 2500 километров по Северной Индии, Ганг (на территории Бангладеш река носит название Падма) разделяется на каналы, пересекающие крупнейшую в мире дельту реки, и впадает в Бенгальский залив.

Река Ганг – крупнейшее и самое протяженное место паломничества на планете. В Упанишадах, древнеиндийских трактатах о происхождении вселенной, река появилась, когда Шива, один из главных богов индуизма, подставил свои волосы, чтобы выдержать мощь схождения богини Ганги с небес на землю. А там, куда Ганга спустилась, она сохранилась в форме реки. Как и в случае с большинством мест паломничества, у паломников множество причин отправиться к Гангу. Например, чтобы освободиться от грехов, ведь они верят, что вода из реки способна их смыть. Некоторые приезжают за помощью в бизнесе или в зале суда, другие – поблагодарить, попросить о физическом или духовном исцелении. Существует старое поверье, которое роднит Ганг с другими местами паломничества, связанными со смертью и возрождением: посещение Ганга может помочь женщине зачать ребенка, и, если ей это удастся, она должна будет бросить своего первенца в воду[63].

Вода Ганга дает знания, открывает портал в другой мир, содержит нектар бессмертия и до сих пор считается бесконечно чистой. Ее сила выходит далеко за пределы самой реки. Раджендра Великий, император Чолы, охватывавшей юг Индии, с 1012 по 1044 годы, был настолько преисполнен решимости использовать святость Ганга, что посылал своих военачальников наполнять для него кувшины с водой из реки. После завоевания земель вокруг Ганга Раджендра построил резервуар в храме, посвященном Шиве, который наполнялся водой из реки (это делали его пленники). Столицу своего государства он назвал Гангайкондачулапурам («Город императора, завоевавшего Ганг»)[64].

Акбар, один из величайших падишахов империи Великих Моголов (правил в 1556–1605 годах), настаивал на том, чтобы ему приносили воду из реки, где бы он ни находился, ведь это была единственная вода, которую он пил и на которой ему готовили пищу[65]. Среди подданных ему индуистов это было настолько популярно, что эту практику продолжили его сын и внук. Около 300 лет спустя на речной воде начали клясться в судах[66]. Из самого Ганга отводили воду, чтобы создать дополнительные центры паломничества. Так, например, образовался водоем в Манипуре, где более тысячи лет назад реку отвели на 3 километра к так называемым «Вратам Ганга»: там паломники могли искупаться, воспользоваться бесплатным жильем и предоставленными им местными правителями благами. В последнее время на ежегодном фестивале «Канвар Мела» в честь бога Шивы миллионы паломников, большинство из которых бедны, разносят емкости с водой из Ганга в храмы и дома по всей Индии. Это считается способом укрепить связь между индуизмом, Индией и Гангом, и в последние годы обычай приобрел большую популярность, став ответной реакцией на политические перемены и рост идеологии потребления, поскольку благодаря ему бедные люди продолжают играть важную роль в индуистском обществе[67].

Вода Ганга была настолько духовно сильной, что ее часто перевозили по всей Индии носильщики святой воды или рабы. Ее использовали в религиозных церемониях, для мытья или создания бассейнов для паломничества и молитв

Ганг – это лишь одна из семи главных индийских рек, которые считаются воплощением богинь, но при этом самая важная: ей начали поклоняться в период примерно с 1700 по 1100 годы до н. э. Свидетельства паломничества в ранней индуистской традиции практически отсутствуют, и потребовалось определенное время, прежде чем их начали практиковать. За исключением некоторых текстов III–V веков упоминания не появлялись в традиционных работах по индуистскому праву до XII века[68]. А примерно 300 лет спустя паломничество к Гангу станет постоянным и будет нуждаться в регулировании, для чего составленные в Средние века кодексы нередко пересматривались. В этих работах были изложены законы и порядок того, как следует совершать паломничество к Гангу (и в другие места в Индии).

К середине XVI века поток паломников значительно вырос. Империя Великих Моголов обеспечивала стабильность и, как следствие, безопасность путешествий на большие расстояния[69]. В 1620-е годы английский священнослужитель Сэмюэль Пёрчас утверждал, что иезуитский священник Эмануэль Пиннер стал свидетелем того, как 4000 паломников отправились к Гангу в Варанаси, одном из важнейших городов вдоль реки, а потом губернатор Бенгалии сообщил Пиннеру, что «туда пришло где-то 300 или 400 тысяч паломников»[70]. Он был одним из многих сторонних наблюдателей, сообщавших о паломничествах к Гангу. Парижский исследователь Жан де Тевено, путешествовавший по Индии в 1666–1667 годах, утверждал, что видел, как паломники бросались в реку голыми[71]. Еще пару веков спустя другой путешественник (да, именно путешественники являются одними из наших лучших свидетелей) Джон Мэтисон поделился, что видел паломника, который молился на вершине стоящей в реке в Варанаси колонны[72].

Паломничество к Гангу: города

Вся река Ганг священна, но определенные места являются пересечением между этим миром и миром богов, оттого их считают в определенное время года «более святыми», чем другие. Наиболее важными считаются города Харидвар (он же Маяпури, Гангадвар или Капила), Праяградж (он же Аллахабад или Праяга) и Варанаси (он же Авимукта, Каши или Бенарес), но было множество мест поменьше, которые обладали, а в некоторых случаях все еще обладают своим очарованием. Согласно написанному в 1910-е годы путеводителю, паломники приезжали в городок Бандакпур зимой, чтобы окропить водой из Ганга изображение бога Шивы в храме Джагешвар в знак благодарности или в поисках благосклонности. Жители находящейся неподалеку от Ганга (но не на нем) деревни Какора извлекают выгоду из ярмарки, которую проводят в Картику, поскольку паломники приезжают торговать после того, как искупаются в реке[73].

В двух самых священных городах на Ганге проводится великий религиозный фестиваль Кумбха Мела. Там чествуют Кумбха – взятый из океана сосуд с нектаром бессмертия, бурлящего от войны между богами и демонами. Фестиваль проводится в январе и феврале примерно каждые 12 лет в тех городах, куда упали капли бесценной жидкости из этого сосуда (а в других версиях легенды – где кувшин остановился на своем пути в рай): в Харидваре и Праяградже на Ганге, а также в Удджайне и Насике на других реках. Время проведения праздника связано с движением планет, поэтому даты всегда разнятся. Паломники приезжают, чтобы прикоснуться к этому бессмертию и войти в Ганг в тиртхе – одном из священных мест пересечения, приближающих их к высшим силам, ведь время Кумбха Мелы считается особенно благоприятным для омовения. Эти места обладают настолько сильным притяжением, что искушают отправиться в паломничество даже сотни садху – монахов нищенствующего ордена, обычно ведущих аскетический образ жизни. Также проводятся более скромные фестивали (Мелы) с другой периодичностью и в других местах, но они также приводят паломников к берегам Ганга.

Первый крупный центр паломничества на берегу Ганга и одно из мест проведения Кумбха Мелы – город Харидвар. Он находится примерно в 150 километрах от истока реки. Именно в этом месте Ганг спускается с Гималаев к равнинам. Город почитают как место, куда боги пролили золотой нектар, и его называют воротами к богам – Вишну и Шиве. Несмотря на то что первые упоминания об этом относятся к древности, истоки проведения Кумбха Мелы в Харидваре трудно определить. В 1399 году город пал под натиском Тамерлана, который убил множество паломников, возможно, как раз бывших там на Кумбха Меле, но источники в этом отношении неоднозначны. Самое раннее достоверное упоминание о проведении фестиваля в Харидваре встречается в хронике 1695 года «Хуласат-ут-таварих», в которой город называют «величайшим из всех» мест на берегах реки, а проводимый там праздник упоминают как Кумбха Мелу[74]. Скопление людей было безусловно огромным, и оно превратило Харидвар из малого прибрежного поселения в большой город, процветающий рынок, приносивший огромные богатства за счет торговли солью и тканями, латунью и слоновой костью, зеркалами и оружием[75]. К середине XIX века Харидвар уже был «знаменитым местом паломничества индуистов», куда люди приходили, чтобы совершить омовение в одном из многочисленных гхатов – больших каменных ступенчатых сооружений, обеспечивающих легкий доступ к реке и из нее. Автор одного из путеводителей 1842 года описывал «великий праздник», который проводился в городе и привлекал примерно два миллиона человек, а также упоминал веру в то, что вода «должна была каждый двенадцатый год приобретать дополнительную святость, и именно тогда скопления паломников неизменно были самыми большими»[76].

Примерно в 680 километрах по прямой вниз по течению находится город Праяградж, также известный, как Тирита Раджа («царь тиртх») – несомненно, священное место пересечения, ведь тут происходит слияние рек Ганг и Ямуна. Как и Ганг, Ямуна является священной рекой и воплощением богини. В слиянии двух рек есть сила стихии, и места этих слияний вдоль Ганга (сангамы) считаются особенно священными. Праяградж считается самым священным местом, потому что с Гангом и Ямуной также встречается третья река – мифическая и невидимая Сарасвати. Эта важность является причиной, по которой тут проводится Кумбха Мела, ведь именно в момент праздника во всех трех реках течет нектар бессмертия. Но местный фестиваль не настолько древний, как в Харидваре. Во всяком случае, убедительных свидетельств проведения Кумбха Мелы в Праяге[77] до 1870 года не было – речь всегда шла о других обрядах. Похоже, название как будто спустилось вниз по реке из Харидвара, чтобы его применили в ретроспективе.

Несмотря на то что история фестиваля Кумбха Мела в Праяградже не уходит корнями в древность, масштаб события с лихвой компенсирует эту «молодость». На месте слияния трех рек десятки миллионов паломников собираются в течение месяца. Они оказываются в крупном поселении площадью в 52 квадратных километра, которое сооружается всего за два месяца до фестиваля. В 2013 году Кумбха Мела длился 55 дней и привлек от 70 до 120 миллионов паломников. Это временное поселение настолько велико, что на изображениях со спутника Cartosat-2, отправленных в 2019 году в Индийскую организацию космических исследований, его легко можно увидеть из космоса. По размерам его можно сравнить с городом Эксетером в Англии или Ренном во Франции. Это чудо современного градостроительства и гражданского управления, ведь фактически город с населением примерно в миллион человек вырастает, занимая землю на неразвитой пойме рядом со слиянием рек. Такому поселению нужны не только палатки для размещения паломников и персонала фестиваля и временные гхаты с доступом к Гангу, но и различные услуги для постоянных поселений – медицинское обслуживание, пожарные станции, полиция и продовольственные магазины[78]. Город разделен на 14 районов, каждый из которых оснащен всем необходимым. В пределах поселения реку пересекают 18 временных понтонных мостов.

Гхаты – это массивные лестничные пролеты, дающие доступ к воде Ганга. Некоторые из них считаются особо святыми для паломников, а другие являются популярными местами кремации, и, как следствие, они зачастую весьма многолюдны

Да, без проблем объединение миллионов людей в одном месте на короткий период времени не проходит, однако это также открывает возможности. Многие из них охотно используют жители Праяграджа, которые считают это время прибыльным и обслуживают паломников. Но раз со всего Индийского субконтинента приезжает так много людей, это значит, что влияние Кумбха Мелы очевидно и далеко за пределами Ганга. Ведь информация передается паломниками из уст в уста у них дома за сотни, если не тысячи километров от святого места.

С опорой на сохранившиеся источники можно утверждать, что впервые Кумхба Мела в Праяградже прошел в 1870 году. Тогда городом управляли британцы, и они столкнулись с теми же организационными проблемами, что и их нынешние последователи, хоть и в меньших масштабах. Историк Кара Маклин утверждает, что индуистская община города заявляла, что Кумбха Мела в их городе проводится с древнейших времен, чтобы британские власти не запретили ее. Придав масштабному событию более высокий статус, они не только отстояли его, но и побудили британцев поддержать паломничество с точки зрения организации и логистики. В течение нескольких следующих десятилетий присутствовала определенная оппозиция британской роли в паломничестве, в частности со стороны индийских христианских миссионеров, которых ужаснул тот факт, что государство оказывает поддержку языческой религии.

Бесспорно, паломничества к Гангу приносили пользу и паломникам, и организаторам, однако фатальной проблемой могло стать растущее число людей, стекающихся к святым местам. Это по-настоящему заботило британские власти Индии. В 1858 году британская корона взяла на себя прямое управление Индией, и вскоре после этого они начали изучать роль массовых паломничеств в распространении холеры. Стало очевидно, что фестивали Кумбха Мела создавали идеальные условия для этого[79]. Весьма вероятно, что вспышку холеры в 1891–1892 годах усугубило огромное скопление паломников в Харидваре[80]. Это привело к тому, что в городе погибло почти 170 000 человек, а по всей Индии – около 750 000. Из-за передвижений паломников болезнь распространилась за пределы страны, и за последующие два года сотни тысяч людей погибли в Афганистане, Персии и Российской империи.

Однако относиться к некоторым обвинениям в адрес паломников в том, что они оказались суперраспространителями, следует настороженно. Колонизаторы зачастую уничижительно относились к религиозным практикам индуистов и критиковали поклонение Гангу. Тем не менее распространению эпидемии скопления паломников вне всяких сомнений способствовали. На борьбу с этой угрозой были направлены значительные усилия, что привело к созданию британским правительством комитета в Бомбее, который сообщил об «угрозе, которую Харидвар представляет для общественного здравоохранения»[81].

Еще одной угрозой жизни и здоровью населения был контроль скученности (или его отсутствие). Гхаты у реки были слишком малы, все приходящие к ним люди там не вмещались. В 1820 году на Кумбха Меле в Харидваре произошла давка, в результате которой погибли почти 500 человек, и после этого гхат расширили. Почти полтора века спустя, в 1954 году Индира Деви[82] стала свидетельницей того, как в первые два месяца года в Праяградж прибыло около шести миллионов паломников. Вероятно, такой наплыв был связан с тем, что в том году дата проведения Кумбха Мелы считалась особенно благоприятной из-за полнолуния, пришедшегося на конкретные дни недели. Также это был первый Кумбха Мела после менее масштабного фестиваля 1942 года, проведенного в условиях военных ограничений на передвижения и антипропаганды обрядов, а также первый Кумбха Мела с момента обретения Индией независимости в 1947 году. Количество присутствовавших существенно усилило нагрузку на инфраструктуру. Это привело к гибели 800 паломников 3 февраля. Во время дачи показаний на следствии одна скорбящая женщина обвинила чиновников в том, что они пообещали «отличные условия» для всех, но им было дело лишь до самых важных паломников. Она потеряла восьмерых членов своей семьи. В день трагедии столпотворения были особенно большими. Люди жаловались на невозможность дышать в условиях невыносимой жары, хоть утром и было холодно. Да, это была трагедия, но не все воспринимали гибель людей в 1954 году одинаково. В обращении к следственному комитету один паломник заявил следующее: «Если нас убьют, мы обретем спасение. Если мы избежим смерти, то вернемся домой. В любом случае мы победим. Удача одарит тех, кто умрет в таком священном месте, в момент такой благосклонности! Мы хотим, чтобы удача сопровождала нас»[83].

Самым важным из городов паломничества на реке Ганг является Варанаси, который находится примерно на полпути между Дели и Калькуттой. Говорят, что это один из старейших городов мира, который был постоянно заселен. Он выходит на широкий изгиб реки, и в нем сооружены 88 гхатов. Вероятно, самым старым из них является построенный в V веке Маникарника-гхат, однако большинство из них были перестроены в XVIII веке. Варанаси – город Шивы, бога-разрушителя, который помог богине Ганге спустить воды своей реки на землю. Также город считается центром мира (в частности, на эту честь как раз претендует Маникарника-гхат). Это делает его единственным среди тысяч мест паломничества в Индии, которое индуист действительно должен посетить хотя бы однажды.

В городе тысячи храмов, и даже граничащие с ним населенные пункты в радиусе нескольких километров в любом направлении считаются священными. Нахождение на Ганге повышает престиж города, как и тот факт, что Варанаси в древности располагался по обоим берегам реки, благодаря чему служил переправой, что делало этот город еще более значимым, поэтому его население увеличивалось. К XIX веку регион был более густонаселенным, чем любая часть Европы, что обеспечивало город постоянным притоком местных паломников[84]. К тому времени, как американец Роберт Боун Минтерн описал свой визит в Варанаси в конце 1850-х годов, он счел, что может назвать его «священным городом Индии», местом, где богатые люди предпочитали строить большие дома на набережной, чтобы иметь возможность прожить свою жизнь у священного Ганга[85].

Паломникам в Варанаси помогали люди из организации Paryatak Mitra, состоящей из мужчин той же семьи, которая обслуживала еще предков этих паломников[86]. Эта система действовала и в Праяградже, и получить право сопровождать новые семьи паломников было настолько почетно, что Paryatak Mitra часто отправляли своих людей по всей стране, чтобы заключить новые договоренности заранее[87]. Удовлетворение потребностей паломников было индустрией с сильной конкуренцией, ведь это касалось огромного количества семей, живущих вдоль Ганга. Брахманы (жрецы), представители высшей варны[88], были духовными наставниками паломников, советовали им, когда бриться и как одеваться, и напоминали, что важно, чтобы не оказаться проклятыми. По действовавшим правилам, брахманам было запрещено принимать подарки, чтобы исключить взяточничество в таких вещах, как, например, доступ к лучшим местам на гхатах. В 1820-х годах около 20 % населения Варанаси были брахманами. Из этой пропорции можно сделать вывод, сколько паломников приезжало в город ежегодно.

Главной достопримечательностью Варанаси для паломников была (и остается) Махашамшана («Великая земля кремации») – тиртха на Ганге, где верующие могли достичь мокши и высвободиться из бесконечного цикла смерти и возрождения. Поэтому, раз Варанаси считался городом смерти, для пожилых людей в порядке вещей было попросить членов своих семей отвезти их в последнее паломничество именно туда. Несмотря на то что на 10-километровом участке вдоль реки есть множество гхатов, пять из них в Варанаси считаются особо важными местами для кремации, поэтому и паломники, и скорбящие пытаются заполучить лучшее место. Неудивительно, что главным из них является Маникарника-гхат. Но, где бы ни происходила кремация, прах всегда развеивался в реке[89].

В прошлом кремировать могли и тех, кто нашел смерть в водах самой реки: близость потустороннего мира делала Ганг привлекательным местом для самоубийства[90]. Некоторые верят, что утопившиеся в Ганге прервут цикл земного перерождения и возродятся на небесах, где будут поистине счастливы. Также люди надеются, что недавно умерший человек, чье тело было брошено в воды Ганга, при следующем перерождении не станет воплощением зла[91]. Самый ранний письменный источник о паломничестве к Гангу – работа китайского буддистского монаха VII века Сюаньцзаня. Он писал, что был свидетелем того, как сотни людей бросались в реку в Праяге, совершая акт ритуального самопожертвования[92]. Семь веков спустя самоубийства паломников не прекратились. Мусульманский исследователь из Марокко Ибн Баттута провел около 30 лет (с 1320-х по 1350-е годы) в путешествиях по Африке. В своих трудах он несколько раз упоминал паломничество к Гангу. По его словам, паломники, которые заканчивали жизнь в реке, утверждали, что делают это ради того, чтобы стать ближе к своему богу. Об одном паломнике-индуисте он написал: «Он затем топится, а когда умирает, его вытаскивают, сжигают и развевают его пепел в реку»[93].

Паломничество и контроль

При написании своего завещания первый премьер-министр независимой Индии Джавахарлал Неру (1889–1964) попросил, чтобы его кремировали, а прах отвезли в Варанаси и частично развеяли по Гангу. Неру утверждал, что у него нет «религиозных чувств», но он выбрал реку, поскольку она олицетворяла его любимую страну: «Ганг… – река Индии, любимая ее народом, с которой связаны ее родовые воспоминания, надежды и страхи, песни триумфа, победы и поражения. Она была символом многовековой индийской культуры и цивилизации, всегда менялась, никогда не останавливалась, при этом оставаясь той же Гангой»[94].

Вопреки религиозным противоречиям река всегда оставалась объединяющим фактором. В 1917 году политический активист Сароджини Найду выступила с речью, чтобы объединить людей. В ней она напомнила своим слушателям, что «когда первая исламская армия пришла в Индию, они разместили свои караваны на берегах священного Ганга, закалили и охладили свои мечи в священных водах. Именно так Ганг крестил исламских захватчиков, которые с годами и новыми поколениями стали детьми Индии»[95]. Учитывая подобную сильную эмоциональную привязанность к Гангу, река, поток ее вод, доступ к ее берегам – все это было способом контролировать Индию и ее народ. За контроль над паломничествами можно было впоследствии получить награду, похвалу или прибыль от налогов, а еще с его помощью можно было и ограничить духовную поддержку, о чем упоминал Неру.

Британское правление в Индии началось в конце 1750-х годов, когда Ост-Индская компания сломила сопротивление бенгальского наваба. Вероятно, в ответ на это индуисты чаще стали совершать паломничества к Гангу за годы правления Компании. Ганг без сомнений оставался Индией, и паломничество к нему было практически актом неповиновения. Масштабы задачи не остановили попытки Ост-Индской компании получить контроль над рекой. Наиболее амбициозными проектами были строительство плотины Бхим Года неподалеку от Харидвара и строительство Гангского канала, начатое в 1842 году вследствие массового голода, который привел к смерти примерно 800 000 человек. Сама трагедия, по всей видимости, не так беспокоила Компанию, в отличие от факта понесенных значительных убытков. Гангский канал должен был предотвратить повторение голода. Неудивительно, что набожные индуисты явно обеспокоились тем, что их таким образом отдалили от их богини, и жрецы в Харидваре встревожились, что плотина воспрепятствует течению священной реки. Эти проблемы Компания решала так же, как и большинство других, – она купила покорность, профинансировав реконструкцию гхатов вдоль реки.

Многим правителям Индии предоставили налоговые послабления от уплаты налога на паломничество, если это было в интересах Ост-Индской компании. Это касалось сотен или даже тысяч паломников, ведь махараджи путешествовали с большими свитами, демонстрируя свою власть. К примеру, махараджа Бахтавар Сингх из Алвара совершил паломничество в Праяградж в 1813 году, и его сопровождал караван из 5 слонов, 25 верблюдов и более 1000 подданных и солдат. Паломников более высокого статуса везли либо в одном из 40 паланкинов, либо в одной из 20 повозок. Пункт назначения находился рядом с британским фортом Аллахабадом, и поэтому наличие солдат среди приближенных вызывало определенное беспокойство. Возможно, Бахтавар Сингх использовал всех своих подданных, чтобы напомнить Ост-Индской компании, что он все еще могущественный человек. Другой неназванный махараджа 1830-х годов совершил паломничество в тот же город. По всей видимости, он использовал его в целях выстраивания отношений и связей с общественностью. Генриетту Эшмор, жену одного из офицеров, обстановка не очень впечатлила, и она поделилась следующим:

Утром 13 февраля расположили лагерь богатого махараджи: мы поняли, что он совершает паломничество из Бенгалии в Аллахабад, чтобы искупаться в священном месте слияния рек Ямуна и Ганг. Некоторые из нашей группы зашли в лагерь, и им показали бои перепелов. В его свите было много слонов: одному красивому малышу было лишь пять месяцев, и он облизал поднесенную ему руку. Вечером несколько запряженных слонов махараджи пришли в наш лагерь, и на них сели те, кто не нашел более интересного занятия[96].

В 1808 году Ост-Индская компания отменила налог на паломничество для всех индийских наемных солдат (сипаев), состоявших на ее службе, которые хотели совершить омовение в Ганге в Праяградже[97]. Это уже была значительная уступка, ведь большинство из 250 000 солдат было индийцами, но в Компании сочли, что это стоит того, чтобы гарантировать их верность. Уэльский автор путевых очерков Фанни Паркс, жена одного из сотрудников Компании, прожившая некоторое время в Праяградже, прокомментировала это так: «Каждый мужчина, даже самый последний нищий, обязан заплатить одну рупию за право искупаться в святом месте. Если учесть, что одной рупии достаточно, чтобы обеспечить комфорт этому человеку на целый месяц, то налог становится суровым бременем»[98]. Несколько десятилетий спустя американский преподаватель Калеб Райт читал лекцию о своем недавнем посещении Индии: «От Ганга до Ямуны простирается барьер или ограда. И там расставили солдат, чтобы те не пускали паломников, пока они не купят билеты Ост-Индской компании, дающие разрешение на омовение»[99].

Неудивительно, что британский контроль и налоги, взимаемые с обычных людей, стали причиной сильного гнева и негодования среди брахманов, находившихся у власти до того, как Компания отстранила их в 1801 году. В Праяградже у жрецов-брахманов была репутация жадных людей, и их возмутил этот налог: ведь если паломники потратят все свои кровные, чтобы попасть к Гангу, что тогда останется им? Когда британцы отменили налог, брахманы жаловались и на это. Недовольство нарастало до середины века, когда жрецы начали распускать слухи о предполагаемых планах британцев принудительно обратить народ в христианство. В 1857 году ситуация достигла апогея, когда те же брахманы присоединились к восстанию, поднятому сипаями Ост-Индской компании: они решили, что бумажные упаковки патронов для их оружия пропитывались смесью свиного и говяжьего жира, а вскрывать их нужно было зубами. Это было оскорбительно как для мусульман, так и для индуистов. Восстание в итоге было подавлено, но в Праяградже осталось достаточно брахманов, чтобы продолжить свою деятельность после возобновления паломничеств.

Одним из непредвиденных преимуществ британского правления явилось то, что паломничества к Гангу стали быстрее и совершать их стало проще. Железные дороги начали строить в 1853 году, а к 1901 году страна уже могла похвастаться более чем 40 000 километров дорог. Сеть железных дорог Индии была построена для поддержки интересов британской короны в торговле, чтобы был обеспечен доступ к сырью и транспортировке промышленных товаров. При этом Ост-Индская компания изначально не рассматривала ее как пассажирскую сеть, считая, что спрос будет низким. В чем-то они оказались правы: многие индусы считали железную дорогу чем-то чуждым, колониальным, не имеющим отношения к их жизни. Однако паломники начали часто пользоваться поездами в начале XX века, несмотря на то, что некоторые компании недвусмысленно заявили, что паломников перевозить не будут, особенно во время Кумбха Мелы. Вероятно, против туристов, путешествующих поездом в паломнические города, они не возражали: в местном «Путеводителе путешественников» (Travellers’ Companion) 1907 года, изданном по заказу Министерства путей сообщения Индии, конкретно описывали места паломничества, «расположенные на существующих железных дорогах или неподалеку»[100].

Ганг умирает?

К месту сброса в Бенгальский залив кристально чистая вода ледника Ганготри уже доходит чрезвычайно грязной. Когда-то вода была чистой: в персидской хронике конца XVII века написано: «Самый невероятный факт: если вода хранится в сосуде даже год, она не приобретет неприятный запах и не поменяет свой цвет»[101]. К сожалению, уже в начале XX века люди с горечью осознавали, насколько загрязненной становится река. Один разгневанный корреспондент главного британского медицинского журнала The Lancet назвал Ганг «огромной канализацией, принимающей сточные воды из всех канализаций городов на своих берегах». Большая часть загрязнения исходила из города Канпура, где кожевенные заводы и текстильные фабрики сбрасывали свои отходы прямо в реку[102].

С тех пор объем загрязняющих веществ только вырос, поскольку увеличилось количество паломников, жителей и предприятий разных профилей[103]. Неочищенные сточные воды (более 18 миллиардов литров ежедневно), химические отходы, тяжелые металлы из золы, паводковые стоки – более 6 миллионов тонн загрязнителей в год – смешиваются в «токсичный суп». Опасно возрос уровень кишечных бактерий[104]. Когда Ганг достигает Варанаси, он фактически становится открытой канализацией. В этом месте в реку ежегодно сбрасывается около 40 000 тел, некоторые из них сожжены лишь частично, поскольку люди не могут позволить себе топливо для полной кремации[105]. И пока все попытки улучшить ситуацию успехом не увенчались. Премьер-министр Индии Нарендра Моди, баллотировавшийся в парламент от Варанаси, пообещал очистить реку. Придя к власти в 2014 году, Моди драматично заявил: «Мать Ганга призвала меня очистить свою реку». Однако ученые утверждают, что отступление питающего Ганг ледника в итоге приведет к сокращению объема воды в реке. Как следствие, концентрация загрязнителей лишь увеличится.

Среди многих индуистов существует поверье, что река Ганг сама по себе является очистителем, поэтому она никогда по-настоящему не загрязнится: вода всегда будет и духовно, и физически чистой. И это лишь усугубляет проблему спасения Ганга. У разных людей свои представления насчет того, что является загрязнением, а что – нет, что гигиенично, а что – нет, но факт остается фактом: независимо от культурных норм паломников Ганга флора и фауна реки находятся в катастрофическом упадке. Многие индийцы больше не купаются в Ганге и не берут из него воду, так как обеспокоены ростом числа связанных с ней заболеваний. Для Ганга и его паломников это действительно тревожный знак. В 2016 году в прибрежном городе Ришикеше отшельник Чидананд Сарасвати рассуждал о состоянии реки и вреде, который наносится богине, почитаемой многими как мать. Его предупреждение было суровым: «Если Ганга умрет, умрет и Индия»[106]. Что же тогда будет с паломничеством? То же, что и с другими местами, имеющими особую важность для самоидентификации общин, например холмом Беар-Бьютт для коренных американцев, городом Амритсаром для сикхов и Меккой для мусульман. Если доступу паломников к святым местам будет что-то угрожать, это не обойдется без последствий, и они выйдут далеко за пределы самой реки.

Глава 3

Дельфы

Греция

Места паломничества не застрахованы от течения времени. Они могут казаться вечными, но гарантий того, что паломничества будут продолжаться вечно или что святость горы, реки или храма по-прежнему будет признаваться, нет. Места, куда когда-то стекались толпы людей, могут прийти в упадок, а подробности их истории могут быть непонятными или безвозвратно утерянными. Эта участь постигла Дельфы, некогда главный центр паломничества в Древней Греции.

В находящемся более чем в 2000 километров к северу от Дельф Старом музее в Берлине сохранилась одна из самых обширных в мире коллекций периода классической античности. Изначально в нее входили скульптуры, вывезенные из Варшавы в середине XVIII века королем Пруссии Фридрихом Вильгельмом II, но коллекция постоянно пополнялась. В конце концов было принято решение основать новый музей и предоставить населению доступ к тому, что раньше было королевской коллекцией. Ценные экспонаты разместили на недавно построенных витринах в нескольких залах, а скульптуры дополнили новыми приобретениями – от керамики и стеклянной посуды до новых статуй и всевозможных археологических находок.

Среди этих сокровищ хранится ничем не примечательное терракотово-черное блюдо с двумя ручками, на котором изображены две фигуры – женщина, сидящая на высоком трехногом табурете, держащая блюдо и лавровую ветвь, и стоящий перед ней мужчина[107]. Женщина – это Фемида, дочь Геи, отождествляемая с землей хранительница Дельфийского оракула, расположенного на склонах горы Парнас в Греции. Мужчина – Эгей, мифический царь Афин. Блюдо было изготовлено около 2500 лет назад, и оно является свидетельством традиции вопрошать оракула Аполлона в Дельфах – некогда главном месте паломничества в Древней Греции. Цари и воины искали здесь совета по важнейшим государственным делам и интересовались своими шансами на успех на поле боя. Однако примерно через 1000 лет влияние оракула ослабло, и город был разрушен.

Послания от бога Аполлона передавались его оракулом, Пифией, в его храме в Дельфах. Величайшие цари и беднейшие крестьяне искали ее совета для решения своих проблем

Зарождение

Истоки паломничества в Дельфы не столь однозначны, ведь установленные факты смешаны с мифическими сюжетами. В какой-то момент богиня Фемида уступила свою власть Аполлону, который, помимо прочего, был богом истины и ясновидения. Прорицания в Дельфах он передавал через свою верховную жрицу, Пифию. «Гомеровский гимн к Аполлону Пифийскому», написанный в период с конца VII до середины VI века до н. э., повествует о его поисках подходящего места для строительства храма в свою честь. Их кульминацией стал выбор места, которое тогда называлось Криса. Найдя это идеальное место на склонах горы Парнас, Аполлон принял облик дельфина и привлек моряков с Крита, чтобы они пришли и основали там новое поселение. Оно и стало Дельфами[108].

Другую версию истории описал лирический поэт Алкей (умер около 580 года до н. э.). В ней Аполлон изначально неохотно взялся за создание оракула, ведь это приказал сделать его отец Зевс, верховный бог. Немного поколебавшись, Аполлон выполнил приказ отца. Третий вариант описан в пьесе «Эвмениды» V века до н. э.: как раз его и напоминает сюжет на блюде из берлинского Старого музея. Здесь Гея, воплощение земли, передает оракула своим потомкам, титанидам Фемиде и Фебе, а уже затем он передается Аполлону. Помимо легенд, существуют и свидетельства, по которым можно предположить, что Дельфы могли привлекать паломников в поисках совета у оракула Аполлона еще в начале VIII века до н. э. Для древних греков Дельфы были важным, культурно значимым объектом, известным, как омфал (пуп Земли) – резной камень-глыба, символизирующий центр мироздания[109].

Паломники прибывали туда либо на лодке, либо одним из сухопутных маршрутов, связывавших Дельфы с Центральной Грецией и Коринфом. Большинство выбирали путешествие по морю, особенно спартанцы: они плыли через Коринфский залив и высаживались на его побережье, в городах Кирре и Итее, а затем поднимались на крутой холм к храмовому комплексу. Также паломники могли передвигаться транспортными маршрутами, которыми пользовались зрители Пифийских игр, проводившихся в Дельфах раз в четыре года начиная с 582 года до н. э. Игры были одними из четырех общегреческих игр и уступали по значимости лишь Олимпийским.

Время посещений оракула было ограничено, поскольку ограничивалось и время его консультаций. Дельфы могли закрываться на зиму, когда море было слишком бурным для паломников или когда считалось, что Аполлон отсутствует в городе[110]. Вне этих ограничений паломники могли увидеть Пифию только в определенные дни. Даты широко рекламировали, чтобы путники не совершали бесполезных поездок, но этих дней было не очень много: хоть оракул и готов был давать советы ежегодно, это происходило только в конкретные моменты истории Дельф. Паломникам приходилось искать альтернативные способы получения мудрости Аполлона, когда Пифия была недоступна. Например, они прибегали к толкованию предзнаменований по некоторым предметам и к гаданию на игральных костях.

Паломничества и запросы к оракулу включали выполнение определенных ритуалов. Сначала паломники омывались в Кастальском источнике, в 100 метрах от стен святилища. Затем они проходили по Священной дороге через окруженные стенами Дельфы, мимо многочисленных сокровищниц, свидетельствовавших о богатстве граждан, к главному храму Аполлона. В некоторых случаях от имени паломников жертвоприношение совершали проксены[111] в Дельфах. Обычно жертвенного козла окропляли водой и наблюдали за его реакцией: если он вздрагивал, то для пророчества был хороший день. Более скромное жертвоприношение предполагало сжигание пеланоса – небольшого пирога, который готовили специально для дельфийского ритуала. Его стоимость варьировалась в зависимости от статуса паломника. И даже такой вариант не был слишком дешевым: одному афинскому паломнику он мог обойтись в его двухдневную зарплату[112].

Когда паломники доходили до Пифии, они видели перед собой местную женщину, вероятно из семьи среднего или низшего сословия. Она сидела на треножнике. Благодаря Плутарху мы можем очень хорошо представить себе ее[113]:

А Пифия, которая теперь служит здесь богу, заняла это место прекрасно и по праву, как никто другой, и жизнь прожила добропорядочно; но выросла она в бедном крестьянском доме и сошла она в это прорицалище, не принесши с собой никакого искусства, никакого опыта, никаких способностей. Как Ксенофонт полагает, что невеста мужа должна ему представать, почти еще ничего в жизни не увидев и не услышав, так и эта дева, будучи почти во всем неопытной и несведущей, поистине душой своей сожительствует с богом[114].

У более образованного человека или представителя более статусной семьи могло возникнуть собственное мнение. Аполлону же нужен был чистый сосуд для передачи своих посланий.

Скорее всего, Пифия была постклимактерического возраста, поскольку тот же Плутарх писал, что избранные женщины обычно были старше 50 лет и должны были продолжать это служение до конца жизни[115]. Они должны были соблюдать целибат и могли быть вдовами, однако в одежду девственницы их одевали в честь первой жрицы, которую похитили и изнасиловали. Именно судьба этой женщины стала предпосылкой к решению выбирать женщин постарше[116]. Архиепископ Константинопольский Иоанн Златоуст в период после разрушения Дельф утверждал, что Пифия была женой Аполлона, а на треножнике своем она сидела, чтобы «принимать» его. Он утверждал: «Когда злой дух поднимается снизу и проскальзывает через ее гениталии, она наполняется безумием. Распуская волосы, она обезумевает и вещает о будущем с пеной у рта»[117]. Без сомнений, такая интерпретация происходящего больше говорит нам о добром архиепископе, чем о Пифии.

Никто не знал, как именно Дельфийского оракула посещали видения. По расхожим версиям легенд, треножник Пифии стоял над пропастью, расщелиной или пещерой. Теории о ядовитых парах, просачивающихся из разлома в земле, основаны на работах нескольких писателей I–II веков н. э., но они в значительной степени были отвергнуты, поскольку относились к поздней римской эпохе в Дельфах, да и разлом, из которого исходил пар, не был найден[118]. Однако сейсмическая активность в этом районе наблюдается, поэтому не исключено, что разлом существовал, но затем закрылся. С другой стороны, исследовавшие это место в 1990-х годах геологи сделали вывод, что известняк, на котором построены Дельфы, выделяет этилен, газ со сладковатым запахом, и этим можно объяснить видения и своего рода священный запах. Успеха эта теория имела не больше, чем любая другая.

Историю о безумии Пифии написал римский поэт Марк Анней Лукан (39–65). Причиной безумия он считал не одурманивающие испарения или священный запах, а одержимость богом Аполлоном, что было самой сутью оракула. За век до этого, в 48 году до н. э. римский военачальник Аппий Клавдий Пульхр посетил бездействовавшую к тому моменту уже несколько лет Пифию, чтобы узнать исход гражданской войны. Ее разумный ответ он не счел убедительным. Последовали угрозы. В этот момент в нее вселился Аполлон и…

…Безумьем полна, неистово мчится

Вдоль по пещерам она с волосами, вставшими дыбом,

…с затуманенным мозгом…[119]

Она опрокинула треножник, замотала головой, закружилась и начала сгорать от гнева. Аппий Клавдий посчитал, что это представление гораздо лучше, и его удовлетворило ее пророчество: в войне он впоследствии не участвовал[120].

Посетивший Дельфы во II веке н. э. греческий географ Павсаний считал, что вдохновение Пифия получала, испивая из дельфийского источника. В этом случае фантастические истории о безумно экзальтированной Пифии оказываются не вполне точными, поскольку консультации оракула были делом более спокойным и простым. Проблема в том, что большинство описывающих ритуал прорицания людей никогда не лицезрели его, не говоря уж о том, что они не бывали в Дельфах. Поэтому они в лучшем случае пересказывали услышанное из вторых или третьих уст. Плутарх же был жрецом храма Аполлона в Дельфах, поэтому он был единственным человеком, от которого можно было бы ожидать достоверных данных. И в его описаниях нет ничего о ядовитых газах и неразборчивых пророчествах. Но он написал о пневме[121] (а она может символизировать что угодно, от ветра до вдохновения), исходившей от земли и влиявшей на Пифию во многом так же, как небесные тела влияют на тех, кто читает по ним. Кажется вероятным (и удручающим) факт, что идея о безумной Пифии возникла из-за неправильно истолкованной платоновской концепции мании и других текстов[122]. А она была воспринята с энтузиазмом, ведь одурманенная жрица, изрекающая безумные пророчества, впечатляет больше, чем непримечательная женщина средних лет, просто передающая послания от Аполлона.

Главные вопросы

Слава Дельф зиждилась на репутации города: ведь лидерам можно было обратиться туда за советом о политических решениях, вопросах законодательства, социальных проблемах, шансах на войне, богах, которым следует поклоняться. А может, им просто нужно было узнать, как действовать в кризисы, чуму или голод, например. Обращение к оракулу было разумным шагом, когда требовалось принять потенциально непопулярное решение, ведь лидер мог сослаться на совет Аполлона (сочти он его приемлемым), и люди были бы менее склонны возражать.

До нас дошли сведения о вопросах людей, ведь около 600 ответов Пифии было зафиксировано: часть – в исторических источниках, другая, вероятно, – в легендах. Вопросы, касающиеся войны и государственных дел, лучше других дают понять, почему Дельфы были так знамениты. Они показывают нам, насколько важны были консультативные паломничества для принятия решений, имевших значение далеко за пределами этого городка. Однако без проблем не обходилось: доступ к оракулу строго контролировался и зависел от статуса обращающегося и, что более важно, того, откуда он приехал. Первыми в очереди были люди непосредственно из Дельф, затем шли приезжие из тех городов, кто получил это почетное право: например, из Афин или Спарты (это право можно было отозвать или восстановить в зависимости от политических отношений между городами). Следующими по приоритету шли делегации из других греческих полисов. Последними к оракулу попадали люди, чьи проблемы, вероятно, считались наименее важными. Невольно возникает вопрос: все ли люди в хвосте очереди сумели за отведенное им время получить совет, ведь они наверняка проделали долгий путь[123].

Из-за наличия иерархии в доступе к оракулу и его отличной репутации лидеры стремились показать, что они совершили паломничество, чтобы получить политический совет или удостовериться в правильности уже принятых решений. Афиняне, для которых Пифийский Аполлон был одним из важнейших богов, регулярно отправляли своих представителей в паломничество в Дельфы, особенно при необходимости принятия важных решений. А их враги, спартанцы, в стремлении к превосходству над остальными утверждали, что их законы Ликурга исходят от Дельфийского оракула. Города-государства также использовали возможность получить похвалу от Аполлона в паломничествах к оракулу, чтобы потом ей похвастаться. Поистине преступная дерзость. Около 700 года до н. э. представители Мегары, города на побережье к западу от Афин, задали важнейший вопрос: кто были лучшими из всех греков? Они явно ожидали услышать, что это они сами (иначе зачем спрашивать?), но ответ получили довольно унизительный: мегарцы даже в первую десятку не входили[124].

Более безопасный вопрос для паломников касался того, какого бога следует почитать, чтобы возросли шансы на успех. Паломники из города Фурии в Южной Италии спрашивали, какому богу им следует поклоняться как своему создателю. Оракул Аполлона, как и следовало ожидать, ответил, что это должен быть сам Аполлон. Когда на Афины обрушилась катастрофическая чума, уносившая жизни горожан в течение четырех долгих лет, власти города, по-видимому, отправляли паломников в Дельфы, потому что они воздвигли в городе статую Аполлона Алексикакоса (отвратителя зла), либо в надежде предотвратить будущие бедствия, либо с целью поблагодарить Аполлона за помощь[125].

Несомненно, люди гораздо чаще посещали оракула для личных вопросов, хоть о результатах таких консультаций известно гораздо меньше. Стоит ли мне жениться? Будут ли у меня дети? Как мне восстановить здоровье? Жрец Иеракл из Фокиды спросил: что мне делать, если я нарушил свои обеты, напившись и совершив акт прелюбодеяния? На стыке между общественным и личным дельфийцы спрашивали: что им делать, если Ясон Ферский, который готовился председательствовать на Пифийских играх в 370 году до н. э., ограбит казну Дельф? Причины для беспокойства были, ведь он был правителем могущественного греческого региона и руководил грозным отрядом наемников. Проблема была решена перед началом игр: он был убит[126].

Зачастую задаваемые вопросы не сохранялись: до нас дошли лишь ответы. Интересно, на какой вопрос жителей деревни Алеи, заданный до 300 года до н. э., был дан ответ: «Нужно высечь женщин на Дионисиях[127]»?[128] А в III веке до н. э. паломники задали оракулу один из самых конкретных вопросов: что делать с зайцами, наводнившими остров Астипалея в юго-восточной части Эгейского моря? Оракул посоветовал купить охотничьих собак, и проблема вскоре была решена. Очевидно, до решения паломники могли додуматься самостоятельно. Тем не менее люди преодолевали огромные расстояния, не боясь задавать самые банальные вопросы. Этот факт показывает, насколько безопасным было в то время Восточное Средиземноморье.

Победа или поражение?

В Древней Греции политические структуры могли меняться, но, к сожалению, без конфликтов не обходилось. Как следствие, совершались паломничества с целью узнать вероятность победы в них. С VII века до н. э. греческие города-государства начали процесс территориальной экспансии, и их правители часто консультировались с Дельфийским оракулом о том, насколько реалистичными были их военные планы. Самая ранняя консультация, за которой, вероятнее всего, последовала колонизация, привела к основанию Сиракуз на Сицилии в 730-х годах до н. э. Затем было множество других. Паломники интересовались, поддерживать ли греков в войне против персов в 480 году до н. э.[129], разумно ли для царя Гига захватывать трон Лидии и как царю Спарты Агесиполиду I вести свой поход на Аргос в 388 году до н. э.[130] По данным афинского полководца и историка Фукидида (умер около 400 года до н. э.), спартанцы советовались с Пифией, прежде чем объявить войну Афинам и перед принятием решения колонизировать Гераклею Фракийскую[131].

Многие подобные консультации были фактически направлены на получение одобрения Аполлона на уже принятые решения. В других случаях просьбой о совете и получением ответа оракула дело не ограничилось. Согласно Геродоту, «отцу истории», хорошо знавшему Дельфы, когда в конце VII века до н. э. Гринн, царь острова Фера (сегодня он называется Санторини), отправился за советом к Аполлону, оракул сказал ему основать новый город в Ливии. К сожалению, ни сам царь Гринн, ни Батт (человек, которому он поручил это дело, потому что, по собственному признанию царя, уже был слишком старым и тучным) понятия не имели, где находится Ливия. Они не справились с задачей, и царство Фера на семь тяжелых лет поразила засуха. Они снова обратились за советом в Дельфы в поисках ее причин, и им ответили, что всему виной их неспособность исполнить повеление Аполлона. И Батт вновь отправился в путь, чтобы выполнить указания оракула. На этот раз он посетил остров Крит, но Ливию найти не смог, высадившись на другом острове. И они снова вернулись в Дельфы. Видимо, греческий бог любит троицу: оракул велел им найти материковую часть Ливии, и Батт на этот раз преуспел, основав город Кирена, неподалеку от современного города Шаххата[132]. Кирена была могущественным городом. Его территорию несколько раз захватывали разные правители, и город выстоял после нескольких землетрясений, однако в VII веке н. э. его окончательно покинули жители. Несмотря на это, город является свидетельством мудрости жрицы Аполлона.

Иногда ответы оракула были запутанными, неоднозначными. Их можно было интерпретировать по-разному, если это в принципе было возможно. Самым известным из таких пророчеств было данное богатейшему царю Лидии Крезу, правившему примерно с 560 года до н. э. Он почитал оракула и посылал дары в Дельфы, включая пурпурные одежды для прославления Аполлона. Ему нужен был совет, стоит ли атаковать персов. Он отправил послов за ответами к нескольким оракулам в Греции и Ливии. Получив ответы, Крез прочитал их и проигнорировал те, что ему не понравились. Уже принятому им решению соответствовал ответ Дельфийского оракула: если Крез пересечет реку Галис, обозначавшую границу между Лидией и Персией, великое царство будет разрушено. Крез воодушевился и отправился в путь, уверенный в победе. И царство действительно было разрушено. К сожалению, его собственное[133].

Другой пример: афиняне спросили оракула, как им защититься от персов. Оракул посоветовал довериться своим деревянным стенам. Этот ответ вызвал споры: шла ли речь о частоколе, окружавшем Афинский Акрополь? Или оракул имел в виду деревянные корабли афинского флота, которые, по утверждению полководца Фемистокла, станут спасением города и его жителей? К Пифии снова обратились, и ее ответ побудил большинство афинян принять сторону Фемистокла. Впоследствии афинский флот добился победы в битве при Саламине (480 год до н. э.). Правота Фемистокла и оракула была подтверждена[134].

Неоднозначность прорицаний оракула обычно оставляла их открытыми для интерпретаций, но в ходе некоторых конфликтов Аполлон и его жрица обвинялись в том, что принимали чью-то сторону. Во время греко-персидских войн (499–449 годы до н. э.) советы Дельф считались проперсидскими; когда Спарта вступила в первую Пелопоннесскую войну (460–445 годы до н. э.), поддержка Аполлона была на стороне ее врагов. Когда подобное случалось, паломники часто отправлялись к другим оракулам в надежде получить другой ответ. Одним из наиболее известных был оракул Зевса в Додоне на северо-западе Греции. Афиняне ходили к нему, если оракул в привычных для них Дельфах демонстрировал предвзятое отношение к ним. Похоже, это в любом случае был правильный выбор, ведь совет Дельфийского оракула (не нападать на персов) оказался совершенно неверным.

Священные войны

Учитывая важность Дельфийского оракула в консультациях перед принятием политических решений, доступ к святилищу Аполлона ревностно охранялся, а за контроль над ним шла борьба. Несмотря на то что порой разные соперничающие греческие города-государства действительно устанавливали контроль над этим местом, это все равно считалось нежелательным. Было принято решение создать конфедерацию из представителей всей Греции и дельфийского союза (Амфиктионии) для защиты святилища.

В 595 году до н. э. Амфиктиония начала войну против города Кирры. Этот близлежащий порт облагал налогами путешественников в Дельфы, что сокращало доходы святыни от паломников. Дельфийский союз одержал победу, порт был разрушен. Примерно полтора века спустя началась вторая Священная война: фокидяне, народ из Центральной Греции, к которой также относились Дельфы, захватили святилище. Спартанцы ненадолго вытеснили их, но стоило им вернуться домой, фокидяне повторили маневр уже при поддержке афинян. Почти 30 лет спустя благодаря Никиеву миру (421 год до н. э.), договору между Спартой и Афинами, доступ в Дельфы вернули всем. Несмотря на это, в городе продолжались грабежи, вооруженные столкновения и вандализм для уплаты жалованья наемным войскам в течение трех следующих Священных войн[135].

Аполлон наконец вмешался, чтобы защитить своих. Во время нашествия галлов из Западной Европы в 279 году до н. э. дельфийцы обратились за помощью непосредственно к Аполлону. По легенде, он ниспослал могучую силу против захватчиков. С горы Парнас обрушились скалы, земля сотряслась, галлов мучил суровый холод, а древнегреческие герои вернулись и спасли святилище. Аполлон и греки одержали победу, галлы были повержены, однако Дельфы уже теряли свою значимость.

Закат и падение

Упадок Дельф как священного центра паломничества начался примерно со времен победы армии царя Филиппа II Македонского над Фивами и Афинами в битве при Херонее (338 год до н. э.) и правления его сына и преемника Александра Македонского, пришедшего к власти в 336 году до н. э. Ранее греческие правители и политические образования решали свои споры либо на поле боя, либо консультируясь с единственным непререкаемым авторитетом для всех – богами. Пифия, будучи важнейшим оракулом в Древней Греции, имела безоговорочное влияние. Но Филипп II и Александр не признали Дельфы, и после подчинения Греции Македонией власть перешла к царю[136]. Взаимодействие Александра Македонского с Дельфами было кратковременным и жестоким: он пытался проконсультироваться с Пифией силой, а после провала этой затеи выступил против оракула. После завоевания города Милета в Малой Азии он отдал предпочтение другому оракулу Аполлона неподалеку, в Дидиме, в самом сердце его империи. Этот город казался более подходящим местом для получения совета от богов.

А Дельфийский оракул все больше привлекал внимание римлян. Да, Аполлон был греческим богом, но в V веке до н. э. его включили в римский пантеон, что несомненно означало, что фигурой он там был знаковой и почитаемой. Римские паломники просили совета в Дельфах в 216 году до н. э., когда полководец Карфагена Ганнибал вторгся на Апеннинский полуостров[137]. Спустя еще 25 лет римляне установили контроль над Дельфами, изгнав оттуда этолийцев, удерживавших власть в городе около века, и римские лидеры начали проявлять интерес к городу. Например, император Август возродил идею Амфиктионии. Греческий географ Страбон, чьи труды приходятся на первые годы нашей эры, писал, что в его время Дельфы все еще не утратили известность и почитались, поскольку там давали советы некоторым важным фигурам греческой истории и мифологии[138]:

[Дельфы] славятся святилищем Пифийского Аполлона и древним оракулом, если действительно Агамемнон, по словам Гомера, вопрошал его; ведь Гомер выводит кифареда, который поет:

Брань Одиссея с Пелеевым сыном Ахиллом,

Как между ними однажды в ужасных словах загорелась,

Агамемнон же мужевладыка в духе своем веселился,

Знаменьем добрым ему ту вражду предсказал Аполлонов

В храме Пифийском оракул.

Дельфы славны этим…[139]

После IV века н. э. веру в оракула сменили христианские верования. Дельфы и храм Аполлона пришли в упадок, заново они открылись лишь в конце XV века

В I веке н. э. посещения города отчасти возобновились, но их нельзя было назвать паломничествами. Император Нерон сделал это в 67 году ради Пифийских игр: неудивительно, что он стал победителем всех состязаний и увез 500 статуй из 3500[140]. Это не значит, что Дельфы были забыты, ведь здания были перестроены, город получил свои дары, и некоторые из них были довольно щедрыми, к примеру, библиотека и новый дом для Пифии.

Началом конца для Дельф стало христианство. Император Константин Великий (правил в 306–337 годах), первый христианский правитель Рима, забрал многие дельфийские статуи для украшения своего нового дворца в Константинополе. Последний совет Дельфийского оракула был дан в годы правления (361–363) Юлиана Отступника, отправившего в паломничество своего личного врача. Юлиан тогда задумал восстановить язычество, вытеснив им относительно новую христианскую веру, и хотел узнать, получится ли у него это сделать. По-видимому, Пифия сообщила ему, что у бога Аполлона больше нет «пророческого лавра и говорящего источника»[141]. Спустя пару лет святилище в Дельфах было повреждено мощным землетрясением, затем прошло еще почти 20 лет, прежде чем римляне вовсе его закрыли. Всем оракулам в Греции было запрещено передавать волю богов в конце IV века, и паломничества к этим святым местам прекратились совершенно[142]. В Риме теперь почитали христианского бога, а раз люди больше не верили в Аполлона, какой был смысл отправляться в паломничество и спрашивать совета Пифии? Вскоре после этого храм Аполлона был разрушен, и тысячелетняя история пророчеств в Дельфах подошла к концу.

Современные оракулы?

С тех пор никто не совершал паломничество в Дельфы, ведь там больше нет Пифии, которая могла бы передать послание от бога. Забытый и заброшенный на долгие столетия город был заново открыт итальянским купцом Кириаком Анконским в 1486 году: он нанес руины на карту и изучил уцелевшие надписи. Еще несколько веков спустя члены созданного в Великобритании Общества психических исследований, основателями которого, среди прочих, были Альфред Теннисон и Льюис Кэрролл, решили заняться темой оракула всерьез. Этот, а также археологический интерес к Дельфам побудил к длительным переговорам, которые привели к началу изысканий, проведенных примерно в 1900 году. Не было найдено никаких доказательств существования разлома, источающего пар, поэтому происхождение предполагаемых видений Пифии объяснить не удалось[143]. Вместо этого появились другие теории: оракул был экстрасенсом или обладал телепатическими способностями либо же все это было хитрой выдумкой и все пророчества диктовали скрытые от глаз жрецы[144]. Как бы то ни было, паломничества в Дельфы не возродились. Христианские паломники все чаще путешествовали по всей Европе, но в Греции паломничества к святилищу языческого бога никого не привлекали.

Вероятно, паломничества в Дельфы возобновятся, хоть и в другой форме. Паломничества в маргинальные или ранее не признанные места, например в Ратана Па в Новой Зеландии или в Буэнос-Айрес, начались в прошлом веке. В 2009 году греческий общественный деятель Лукас Цукалис встретился с группой «мыслителей и политиков» в Дельфах, чтобы обсудить состояние Европейского союза и «сравнить альтернативные направления политики». Их обсуждение и собранные данные он описал как результат консультации с каким-то оракулом. Из рассказа Цукалиса (как и из любого античного текста) непонятно, с кем или чем консультировались его собеседники, но он утверждает, что группа советовалась с современной Пифией, которая давала многие ответы (иногда через интернет), трудно поддающиеся интерпретации. Впрочем, некоторые из них отличались потрясающей ясностью. Весьма вероятно, что она сказала им изменить свой образ мышления, ведь она уже ранее сталкивалась с такими проблемами в Европе, и что Европа хорошо подготовлена к адаптации.

Да, скорее всего, это не самый разумный способ справляться со сложностями международных отношений и межгосударственного сотрудничества. Однако, учитывая состояние мировой политики в первые десятилетия XXI века, возможно, искать совет в паломничестве к Дельфийскому оракулу не худший вариант.

Глава 4

Иерусалим

Израиль/Палестина

В 1581 году немец Генрих Бюнтинг из Магдебурга опубликовал карту мира, которая была бы совершенно бесполезна для путешественника или любого другого картографа. Она также не помогла бы морякам сориентироваться на берегах даже их родных земель, не говоря уж о дальних странах. Эти недостатки Бюнтинга совершенно не беспокоили, ведь целью его работы было сопровождение его Itinerarium Sacrae Scripturae – руководства для читающих Библию. На его карте мира (или mappa mundi) мир был изображен в форме клеверного листа, символа святой Троицы и его родного города. Бюнтинг объяснил, что он создал «целый мир на клеверном листе, который является гербом Ганновера, моей любимой родины». Этот мир состоял из трех континентов в форме листа – красноватой Европы, солнечно-желтой Африки и травянисто-зеленой Азии. В центре этой композиции находился город с красными крышами зданий. Он соединял эти земли вместе и сосредоточивал на себе внимание тех, кто будет держать эту карту в руках, и всего мира Бюнтинга. Иерусалим.

Для евреев, первых паломников, обитель Бога находится в Иерусалиме. Христиане начали совершать паломничества туда вскоре после смерти Иисуса в 33 году. Для них это место его жизни, и именно тут развивались важные события в ее конце – Тайная вечеря, предательство, арест, «Путь скорби» к месту распятия, само распятие, погребение, воскрешение и вознесение на небеса. Мусульмане же знают, что именно в Иерусалиме совершил свое ночное вознесение пророк Мухаммед приблизительно в 619 году, оставив на земле свой след, которым он обозначил место, где открывались Небесные Врата[145]. Иерусалим никогда не был достаточно важным городом, чтобы быть столицей империи; достаточно удачно расположенным, чтобы быть административным и транспортным узлом, и тут не столько ресурсов, чтобы город был ключевым центром производства. Город был построен для религии и на религии. Иерусалим, как реальный, так и город-образ, имеет совершенно особый статус в мире, привлекая паломников тысячами, а то и миллионами на протяжении веков. Вероятно, это самый известный город в мире, и самый оспариваемый. На протяжении тысячелетий приверженцы разных вер боролись за право закрепиться в нем, чтобы поклоняться своим богам, а также за право паломников посещать самые святые места своих вероисповеданий.

Рождение паломничества

Центром паломничества для евреев всегда был Храм. Первый Храм был построен около 3000 лет назад царем Соломоном, сыном библейского царя Давида. Он простоял почти четыре века, затем город был осажден, и Храм сожгли вавилоняне в 586 году до н. э. Большинство жителей были сосланы в Вавилон и не возвращались домой около 50 лет, пока их не пригласили восстановить Храм. Второй Храм был демонтирован, а затем реконструирован иудейским царем Иродом I (ок. 72 года до н. э. – ок. 4 года н. э.). Мотивы Ирода были корыстными: он активно пытался привлечь еврейских паломников ради доходов, которые они могли бы принести.

Вложения Ирода окупились. Он превратил тесный и неприветливый город в нечто привлекательное для паломников. Были построены гостиницы и постоялые дворы; акведуки подавали воду для ритуальных омовений, всё, от общественного питания до торговли сувенирами, получило мощный толчок к развитию. Реконструированный Храм и окружающий его комплекс занимали более 14 гектаров, что делало его крупнейшим святилищем в мире на тот момент[146]. Учитывая, что за несколько веков до этого на меньшей площади умещался весь город, этот Второй Храм оказывал преобладающее влияние в Иерусалиме. Мы знаем, что паломничество в Иерусалим впоследствии стало невероятно популярным, и еврейские паломники из-за пределов страны впервые упоминаются в источниках как раз времен царя Ирода I.

К середине I века н. э. паломников было так много, что, когда вторгшаяся в 66 году римская армия прибыла в Лидду, они увидели пустой город, поскольку все отправились в Иерусалим на Праздник кущей[147]. Город в том году принял якобы три миллиона еврейских паломников. Цифра сильно завышена и тем не менее дает представление о том, насколько переполненным казался в то время этот небольшой город[148]. В важные святые дни население могло увеличиваться вдвое, и всем паломникам нужно было где-то остановиться, питаться и мыться. Сначала большинство сооружений были временными, например палатки, и воду брали из источников, однако со временем появились постоянные здания и цистерны для сбора воды.

Все изменилось, когда Второй Храм был окончательно разрушен римлянами в 70 году. Они были настолько довольны этим достижением, что по возвращении в Рим отметили свою победу, украсив триумфальную арку Тита неподалеку от Римского форума изображениями добытых ими трофеев. Храм так и не был восстановлен. Для еврейских паломников уцелела лишь часть комплекса – Западная стена (Стена плача). Они были лишены даже этого остатка своего священного прошлого через 60 лет, когда римский император Адриан велел построить на руинах Иерусалима колонию Элию Капитолину, ввел там культ бога Юпитера и запретил евреям входить в город. Большинство евреев бежало на восток или юг, что обусловило создание еврейской диаспоры. Когда они возвращались в паломничество, они это делали в первую очередь для того, чтобы оплакать потерю Храма и разрушение Иерусалима.

Упадок иудеев в Иерусалиме совпал с началом неуклонного роста христианства. Казнь Христа чуть более чем за 30 лет до окончательного разрушения Второго Храма не сразу вызвала волны христианских паломников, ведь этому препятствовала оккупация Иерусалима римлянами. Но все начало меняться, когда X Охраняющий пролив легион перевели в Айлу (современная Акаба) на северном побережье Красного моря в конце III века. Вскоре после этого Римскую империю возглавил первый христианский император Константин Великий (правил в 306–337 годах), который преобразил Иерусалим, чтобы принимать паломников своей веры. Самым важным дополнением стал храм Гроба Господня, построенный на месте погребения Христа. Анонимный паломник из Бордо, автор самого раннего из сохранившихся источников о христианском паломничестве, прибыл в Иерусалим около 333 года. До завершения строительства оставалось еще несколько лет, но он запечатлел ход работ над этим «храмом дивной красоты», ставшим центром паломничества для христиан в Иерусалиме. Константин издал указ, провозглашающий религиозную терпимость на территории Римской империи. К сожалению, к иудеям император был менее терпим: он считал их членами «отвратительной секты». Он продлил запрет на их вход в город, хотя иудейским паломникам он разрешил раз в год посещать Западную стену – все, что осталось от разрушенного Храма.

Храм Гроба Господня, построенный над гробницей Христа, был важнейшим местом паломничества для христиан в Иерусалиме. Эта гравюра на дереве иллюстрирует историю паломничества, совершенного Бернхардом фон Брейденбахом, пребендарием[149] Майнцского собора. Она была создана в 1480-х годах и широко известна в Европе

Планы Константина по застройке были только началом. Они охватывали и сам город, и его окрестности, благодаря чему для христианских паломников должно было становиться все больше святых мест, что приводило к более длительному пребыванию и бо́льшим расходам. Император Юстиниан I построил на горе Сион огромную церковь Неа (Новую), предназначенную для размещения большого количества паломников[150]. Более 1000 лет назад церковь была разрушена, однако ее можно увидеть на созданной в VI веке мозаичной карте, украшающей пол церкви в Иордании[151]: очевидно, что это было одно из самых выдающихся зданий в городе. Около 520 года византийский император совершил паломничество, и к этому времени только на Масличной горе уже было 24 церкви. Христиане приходили туда же, куда и паломники, ведь они хотели обосноваться в Иерусалиме навсегда. Появлялись монастыри, в том числе и женские: там размещались общины верующих, многие из которых поддерживали развивающуюся индустрию паломничества. Анонимный автор, известный как пилигрим из Пьяченцы (по месту своего происхождения), прибыл в Иерусалим в конце VI века и сообщил о том, что «посетил множество монастырей и мест в городе, где творились чудеса»[152].

Иудеям и христианам стало труднее совершать паломничество в Иерусалим, поскольку в 638 году, через шесть лет после смерти пророка Мухаммеда, его завоевали мусульмане. Ислам все еще был сравнительно новой религией, но город играл важную роль в жизни пророка, и в нем были священные для мусульман места. Были написаны тексты (в том числе и «Добродетели Иерусалима» [Merits of Jerusalem]), в которых превозносилась святость города и говорилось, что он должен сыграть свою роль в конце света. Полвека спустя халиф Омейядского халифата Абдул-Малик ибн Мерван (умер в 705 году), изменил религиозную топографию Иерусалима, построив невероятной красоты святилище Купол Скалы на Храмовой горе (на месте Второго Храма) и мечеть Аль-Акса. Его враг, претендент на титул халифа Абдуллах ибн аз-Зубайр (умер в 692 году) контролировал священный для мусульман город Мекку. Купол Скалы был построен на камне, которым, по преданиям, отмечено место, где Бог создал мир. Иудеи верили, что именно на этом камне Авраам намеревался принести в жертву своего сына, прежде чем вмешался Бог. Мусульманам рекомендовали посещать Иерусалим по пути в Мекку. Это интегрировало его в паломнические традиции мусульман, ведь он продвигался как третий по значимости город для ислама. Также это позволило Абдул-Малику доказать состоятельность его претензий на халифат относительно его соперника, ибн аз-Зубайра.

Для паломников-немусульман Иерусалим, где преобладали приверженцы ислама, был сложным местом. К примеру, коптские христиане, которых мусульмане исторически преследовали за отказ принять их веру, перестали приезжать в неспокойные X–XI века. В разное время действовали запреты на паломничества. В 1008 году халиф из династии Фатимидов аль-Хаким Биамриллах (либо безумный и с диктаторскими наклонностями, либо боговдохновенный, в зависимости от вашего вероисповедания) запретил паломникам посещать город в Вербное воскресенье[153]. Критической точки ситуация достигла в сентябре следующего года, когда аль-Хаким приказал разрушить синагоги, храмы и, что шокировало сильнее всего, сам храм Гроба Господня. Он был стерт с лица земли. По словам одного современного историка, скальная гробница Христа была разрушена, в результате чего «все ее следы исчезли»[154]. К счастью для христианских и еврейских паломников, аль-Хаким и его деяние стали исключением из правил; храм был восстановлен его сыном, и вскоре после этого город снова приветствовал паломников-немусульман.

Персидский писатель и путешественник Насир Хосров (1004–1072/88) отмечал: «Из византийских владений и других мест также приезжали христиане и иудеи, чтобы посетить расположенные там церкви и синагоги»[155]. Но добираться до Иерусалима все еще было небезопасно: в этом на собственном опыте убедились участники большого немецкого паломничества 1064 года. По разным оценкам, в нем участвовало до 12 000 человек. Безоружных паломников не встретили с распростертыми объятиями ни в Европе, ни в Константинополе – вместо этого на многих нападали, морили их голодом, сажали в тюрьму и лишали воды. Выжившие в конце концов добрались до Иерусалима, но их опыт показал опасность этого путешествия. Семь лет спустя Иерусалим пал под натиском сельджуков[156], и христианам вход в город был закрыт. Именно опасности путешествия и захват города сельджуками явились причинами военной интервенции в Святую Землю – крестовых походов.

Более безопасное путешествие и доступ в Иерусалим для христианских паломников во многом были обеспечены армией крестоносцев во время Первого крестового похода в 1099 году. С паломников взимались налоги, и новые правители щедро тратили деньги на христианские святыни: поврежденные или разрушенные при правлении мусульман церкви были восстановлены, а для умерших во время паломничества были построены кладбища. Также появилась новая инфраструктура богаделен и рынков, где продавали провизию и сувениры, что позволило торговцам и жителям Иерусалима зарабатывать на паломниках. Одну из улиц назвали Malquisinat: ее построили на дороге к северу от улицы Давида по приказу королевы Мелисенды (умерла в 1161 году), первой христианской королевы Иерусалима. На этой улице продавали готовую еду проходящим паломникам, что и стало предпосылкой к такому названию: его можно перевести как «улица плохой кухни»[157].

Для защиты христианских паломников от нападения (если не от еды) в Иерусалиме в XI–XII веках основали два духовно-рыцарских ордена: орден братьев иерусалимского госпиталя святого Иоанна Крестителя, или госпитальеры (все еще существует в Великобритании как орден Святого Иоанна), и «Бедные воины Христа и Храма Соломона», или тамплиеры. Тем не менее паломничество было сопряжено с опасностью, ведь необходимо было пересекать враждебные земли или опасные моря, чтобы достичь Иерусалима, и даже в этом случае безопасность не была гарантирована. Решительная Маргарита Иерусалимская (Маргарет Беверли) в 1180-х годах совершила паломничество на родную землю (она была англичанкой, но родилась в Иерусалиме). Ее младший брат Томас написал книгу, где изложил ее опыт: как раз в то время Иерусалим был осажден Саладином, что привело к Третьему крестовому походу (1189–1192). Маргарита надела на голову кастрюлю и защищала стены города, принося солдатам воду до тех пор, пока не получила удар по голове[158].

Потрясения того периода не означали, что приверженцы других вер, кроме христианской, прекратили совершать паломничества: иудейским паломникам из Западной Европы было значительно проще добираться в Святую Землю. Несмотря на то что конфликт между враждующими религиями за контроль над Иерусалимом был жестоким и кровавым, когда дело доходило до религиозных практик, зачастую наблюдалась удивительная степень терпимости. Сирийский писатель Усама ибн Мункыз (умер в 1188 году) совершил паломничество несколько раз. Многие священные для мусульман места были преобразованы христианами для их собственного использования. Например, Купол Скалы и мечеть Аль-Акса превратили в церковь и штаб-квартиру тамплиеров соответственно. Однако Усаму радушно принимали, и он мог исповедовать свою веру. «Всякий раз, когда я отправлялся к святым местам Иерусалима, я заходил в мечеть Аль-Акса, рядом с которой стояла небольшая мечеть, которую франки превратили в церковь. В мечети Аль-Акса находились мои друзья, тамплиеры, и они очищали эту маленькую мечеть, когда я заходил, чтобы я мог помолиться в ней»[159]. Тем не менее враждебность со стороны некоторых христиан еще сохранялась. Однажды недавно прибывший в Иерусалим мужчина ворвался в мечеть и попытался заставить Усаму молиться на христианский манер – лицом на восток. По крайней мере, писателю повезло, что ему удалось благополучно завершить свое паломничество. Еврейский поэт родом из Туделы (Испания) Иегуда Галеви приехал в контролируемый мусульманами Иерусалим около 1141 года, но на пути домой, вероятно, был убит крестоносцами[160].

С приходом к власти Саладина в 1187 году мусульманские паломники вернулись в Иерусалим. Однако новый режим также предусматривал доступ к святым местам и представителям других религий, поэтому и коптов (которых крестоносцы причислили к еретикам, после чего запретили заходить в город), и иудеев восстановили в их правах: первые получили возможность совершать паломничества, а вторым снова разрешили селиться в городе. Последние также продолжали приезжать в паломничество: раввин Самуил бен Самсон сделал это в 1210 году, а раввин Иаков – в 1238–1244 годах[161]. Крестоносцы строили или расширяли христианские святыни, демонтировали или присваивали мусульманские святилища – Саладин и его преемники делали обратное. Церковь Святой Марии на горе Сион, возможное место Тайной Вечери, была практически полностью разрушена, а Иерусалим реинтегрировали в исламскую иерархию паломничества с Меккой и Мединой. Своеобразной реакцией на годы под контролем крестоносцев стало развитие исламского богословия в городе, хоть ему и не удалось стать столь же значимым в этом отношении, как Дамаску и Каиру[162]. После падения в 1291 году Акры, последнего оплота крестоносцев на Святой Земле, регион стал более стабильным, и Иерусалим снова начали продвигать в качестве исламского города. Паломничества туда вновь стали совершаться чаще.

Конец эпохи крестовых походов и уверенное исламское управление городом привели к более сбалансированному подходу к паломничеству в Иерусалим для представителей различных вероисповеданий. Это не значит, что рисков не осталось совсем, но для многих людей город был достаточно важен, чтобы пойти на них. В «Путеводителе по Палестине» (Guide-Book to Palestine, ок. 1350) присутствует такое описание:

Иерусалим – наисвятейший из святых городов, владыка народов, глава провинций, Город Великого Царя, расположенный посреди земли, центр вселенной, чтобы «все народы могли стекаться к нему». Владение патриархов, кормилец пророков, учитель апостолов, колыбель нашего спасения, страна Господа, колыбель веры; как и Рим был колыбелью верующих; город, по которому Бог ступал и который он избрал и благословил; место, почитаемое ангелами, посещаемое каждым народом под небесами[163].

Наблюдая за сотрудничеством представителей разных религий в то время, секретарь казначейства мамлюков (они пришли к власти в 1260 году) в Иерусалиме прокомментировал: «Благородный Иерусалим почитают все мусульмане, иудеи и христиане. Для всех них посещение города – добродетель. Разница лишь в местах в пределах Иерусалима, которые они посещают. Мы выделили этот момент лишь потому, что это показательный пример взаимного согласия относительно почитания города и определения его статуса как достопримечательности»[164].

Посещающим город христианам приходилось полагаться на францисканцев[165], которые управляли паломничествами после 1342 года. Нищенствующие монахи были осторожны, чтобы не нарушать статус-кво, и они направляли паломников по их святым местам на рассвете, чтобы избежать столкновений с мусульманами[166]. Исламский закон защищал свободу вероисповедания христиан и иудеев: это касалось как жителей, так и гостей города; в свою очередь, паломники способствовали процветанию города через торговлю и уплату налогов. Именно поэтому раввин Овадья из Бертиноро (Италия), приехавший в город в конце 1480-х годов, сообщил: «Иудеев арабы в этих краях не преследуют. Я объездил всю страну вдоль и поперек, и никто из них не чинил мне препятствий»[167].

К XV веку паломничество в Иерусалим превратилось в серьезный крупный бизнес, особенно при обслуживании потоков христиан и иудеев из Венеции. Как правило, европейские паломники прибывали из порта, поэтому вдобавок к необходимости остановиться на несколько ночей (а то и недель, если погода была против них) перед отплытием им также нужно было купить провизию (матрас, курицу-несушку, одежду, еду) и билет на корабль. Люди, которые могли себе позволить такой размах, совершали паломничество несколько раз, а это, очевидно, влекло за собой те же расходы. Опыт паломников XV века стал предтечей для современного туризма в Иерусалим, поскольку они все чаще платили за организованную поездку и горько сетовали, если не получали ожидаемого. Монах доминиканского ордена Феликс Фабри (из города Ульма, Германия) отправился в паломничество в начале 1480-х годов. Поездка его настолько разочаровала, что он вскоре отправился туда вновь. Своим читателям он объяснил это так:

Мое первое паломничество меня совсем не удовлетворило, потому что оно было слишком коротким и поспешным: мы бегали по святым местам, не понимая и не чувствуя, что они собой представляют. Кроме того, нам не разрешили посетить некоторые святые места и в Иерусалиме, и за его пределами… Мне казалось, что теперь я знаю обо всех этих святынях меньше, чем до того, как я их посетил[168].

Османский период

В 1517 году Османская империя победила мамлюков и взяла Иерусалим под свой контроль. Султан Сулейман Великолепный уделил значительное внимание восстановлению города. Он не жалел средств на исламские святыни, восстановил Купол Скалы и заплатил за его внешнюю отделку роскошным фаянсом[169]. Он также заплатил за капитальный ремонт системы водоснабжения Иерусалима. Поддержка паломников была делом семейным, так как его влиятельная жена Роксолана (Хюррем) превратила бывший дворец мамлюков в убежище для паломников и столовую для бедных, где с комфортом кормили по 500 человек каждый день[170].

Были разрешены паломничества для христиан и иудеев, поскольку эта практика для мусульман была религиозным долгом, правда, паломники-немусульмане не должны были привлекать к себе внимания. Но это не означало, что паломничество вернулось на прежний уровень популярности. На Западе бытовало мнение, что турки-османы были настоящим сбродом, они разрушили святые места и из-за них путь в Иерусалим был полон опасностей. Хотя на самом деле турки делали все возможное, чтобы защитить паломников. Городской гарнизон потратил немало времени, выгоняя «мятежных бедуинов», которые только и ждали паломников, ведь их можно было легко ограбить или похитить[171]. Аквиланте Роккетта, путешественник из итальянской Калабрии (XVI век), утверждал, что он «редко слышал о паломниках, убитых арабскими грабителями или захваченных турками», и что эти же турки, с которыми они сталкивались, как правило, предлагали помощь[172].

Реформация XVI века в Европе привела к сокращению числа паломников, прибывающих с Запада. Католиков стало меньше, потому что они концентрировались на молитвах, чтобы вернуть обращенных в протестантство, а количество протестантов сократилось, поскольку они не верили в духовную пользу паломничества. Это привело к сокращению расходов и доходов. Несмотря на все восстановительные работы предыдущего столетия, в XVII веке Иерусалим пришел в упадок. Францисканский писатель Жан Буше, творивший в середине 1610-х годов, связывал запустение города с божественной немилостью, обвиняя христиан в неспособности распознать послание Христа и следующую за этим божью кару[173].

Паломники, которые все же добирались до Иерусалима, могли столкнуться с проблемами, исходящими и от местных христиан, и от мусульманских властей. Османская империя приходила в упадок, вместе с этим ослабевала ее власть над городом. Представители различных христианских конфессий – греческой православной церкви, армянской, католической – беспрестанно спорили по различным вопросам, попутно захватывая имущество друг друга[174]. В 1719 году храм Гроба Господня восстановили из руин, и споры о доступе к святыне привели к тому, что указ Османской империи 1757 года, известный под названием «Статус-кво», разделил контроль над храмом между шестью деноминациями. Указ был эффективным, и он продолжает действовать и по сей день, но группы настолько не доверяли друг другу, что отдали ключ от храма на хранение местной мусульманской семье. Они до сих пор хранят его во имя межконфессионального мира[175].

Помимо постоянно спорящих друг с другом христиан, посещать Иерусалим продолжали паломники из еврейских общин по всей Европе, заручившиеся поддержкой иудеев города. С начала 1730-х годов в Святую Землю начали прибывать зафрахтованные суда с иудейскими паломниками на борту, причем большинство из них прибывало из Италии, Турции, Балкан, Северной Африки и Восточной Европы. Сефарды[176] в Стамбуле ежегодно арендовали лодку, для иудейских паломников в Иерусалиме выпускались путеводители. Взамен еврейский квартал города получал небольшой доход (бо́льшая часть уходила его мусульманским властям) и сохранял связь с еврейскими общинами за пределами Святой Земли. Многие еврейские паломники также поселились в городе, что помогло выжить стареющему еврейскому поселению, страдающему от высокой смертности и низкого уровня рождаемости[177]. В следующем веке возникла идея создания еврейского государства в Палестине. Тот факт, что евреи уже мигрировали в Иерусалим, безусловно, поддержал дело сионистов[178].

В 1853 году небольшое разногласие в Иерусалиме между католическими священниками, поддерживаемыми Францией, и православными монахами, поддерживаемыми Россией, спровоцировало начало Крымской войны между Российской империей и союзом Османской империи, Великобритании, Франции и Сардинии[179]. Это катастрофически повлияло на Иерусалим, ведь финансовая поддержка из России прекратилась, а регулярный поток паломников иссяк. Зависевшее от милостыни и доходов от паломников еврейское население сильно пострадало и было вынуждено полагаться на благотворительность от более обеспеченных христиан. Российский чиновник Борис Павлович Мансуров (1828–1910) по поручению брата Александра II, великого князя Константина Николаевича, был отправлен в Иерусалим, чтобы создать путеводитель. Однако Мансуров ужаснулся условиям, в которых оказались там русские паломники, и вместо этого написал в 1857 году доклад, где предупреждал о «серии испытаний», которая ожидала паломников на входе в город[180].

Когда путешествовать снова стало безопасно, паломники вернулись в Иерусалим с удвоенным рвением. Западноевропейцы пользовались быстро развивающимися пароходными маршрутами, а русские православные паломники активно передвигались по железнодорожной сети, простиравшейся по всей империи[181]. Асфальтированная дорога в Иерусалим из прибрежного порта Яффа была открыта в 1867 году, железную дорогу открыли в 1892 году, и город начал привлекать все больше американцев. В 1867 году вместе с паломниками и туристами в Иерусалим приехал писатель Марк Твен. Это путешествие вдохновило его на написание романа «Простаки за границей, или Путь новых паломников». Паломники в романе зачастую не были слишком религиозны[182]. Паломничество в Иерусалим все чаще совмещало священные и светские мотивы. Несмотря на то что посетители все еще приезжали по религиозным причинам, многие просто хотели увидеть исторические места города, проникнуться его памятниками и (в случае некоторых британцев) «смело заявить» о том, что имеют полное право пройти через Палестину, чтобы попасть в Индию и, как следствие, в Британскую империю[183].

Набравшись опыта дома, в частности на поездках на Великую выставку 1851 года в Лондоне, предприимчивый турагент Томас Кук в 1869 году повез группу людей по Палестине. Идея пришла ему в голову еще в 1850 году: о Святой Земле ему рассказал священник, которого Кук встретил в одном из своих туров по Хайленду. Он вдохновился и начал прорабатывать практические аспекты поездки. Кук хотел убедиться, что женщины тоже смогут принять участие, и он преуспел в этом до запуска своего первого паломнического тура, сделав Иерусалим и паломничество к его святым местам ключевыми в развитии современного туризма[184]. Компания Кука организовала свое первое католическое паломничество из США в 1889 году. В этот первоклассный туристический пакет входило посещение Парижа, Милана, Венеции, а также основных достопримечательностей Рима, где участники посещали значимые для пилигримов церкви по пути в Иерусалим. Они останавливались в довольно роскошных местах, например в парижском «Гранд Отеле» (вопреки распространенному мнению, паломники зачастую стремились к комфорту в своих путешествиях). Однако в Иерусалиме их местом жительства был более строгий (хоть теперь и роскошный) францисканский гостевой дом «Каса Нова».

Не все богатые паломники в Иерусалим были довольны размещением в монастыре (или имели нужную для этого религиозную подготовку). Требовались более современные, лучше оснащенные общежития и гостиницы для размещения новых состоятельных паломников. Например, в середине 1880-х годов ассумпционисты[185] построили гостевой дом для французских паломников, «Нотр-Дам-де-Франс», который впоследствии превратился в папский центр «Нотр-Дам» в Иерусалиме, переданный Ватикану. Простая жизнь набожного паломника осталась позади – паломники в начале XXI века после дня религиозного туризма могут спокойно расслабиться, отведав лучших импортных сыров и выпив вина на крыше ресторана с видом на Старый город[186].

Необходимость обеспечить паломников позволила представителям различных религиозных групп и национальностей закрепиться в Иерусалиме. С позднего Средневековья в Иерусалиме появлялись сообщества, места поклонения, постоялые дворы и богадельни для людей определенных стран и вероисповеданий. Например, существуют специализированные учреждения для суфиев, мужские и женские монастыри для различных христианских деноминаций – греков, коптов, сирийцев, несториан. В 1730 году город посетил святой отец Хорн из Тюрингии (Священная Римская империя). Он обвинил многие подобные заведения в алчности, а не благотворительности, ведь они «очень хорошо знали, как опустошить карманы паломников»[187].

Русские православные паломники приезжали на поезде по субсидированным билетам, и их всегда было настолько много, что их ежегодный приток описывали как вторжение армии крестьян[188]. Они пользовались специальным районом, построенным для них за стенами города после Крымской войны. Туда входили общежития и новый русский собор, и район поддерживался российским консульством и царем[189]. Звучит как альтруизм, однако паломников поощряли и поддерживали, потому что так обеспечивалось присутствие Российской империи в Иерусалиме, когда он еще был частью Османской империи[190].

В своем желании создать политический плацдарм в Иерусалиме Российская империя не была одинока: многие страны открыли консульства якобы для обслуживания своих паломников во время посещения города. Дипмиссии начали появляться в середине XVIII века, однако именно открытие британского консульства в конце 1830-х годов ускорило появление других стран в городе для лоббирования собственных интересов. Как следствие, возникла борьба за пространство. Например, французы построили свое общежитие между городом и Русским подворьем (первым важным иностранным строительным проектом за пределами Старого города) на Яффской дороге, чтобы препятствовать распространению православного влияния[191]. Строительная гонка была отчасти связана с необходимостью не отставать от соседей. Однако также это был способ наблюдать за ними.

Несмотря на то что иностранные державы могли использовать паломников и паломничества для усиления влияния в Иерусалиме, для тех, кого геополитика не интересовала, паломничество в город являлось важным показателем статуса на их родине. Греческие православные паломники, начавшие приезжать толпами в XIX веке, по возвращении домой заслуживали уважение своей общины за посещение святого города. Начиная с XVI века, балканские православные христиане, совершившие паломничество в Иерусалим, становились «хаджи» (используя терминологию мусульман, посетивших святые места в Мекке). Со временем это стало очень важным показателем статуса, и Иерусалим превратился в популярное место для медового месяца, чтобы в святом городе зачать ребенка. Рожденные там дети также становились «хаджи». Болгарский историк Валентина Измирлиева, отвечая на вопрос, почему для православных христиан паломничество в Иерусалим было настолько важно, пояснила, что это была попытка греков достичь определенного статуса в Османской империи, чтобы их паломничество было столь же значимым и уважаемым, как и мусульманский хадж в Мекку. Впрочем, как и во многих других случаях, паломничество и использование сопутствующего ему титула стали настолько популярными, что превратились в обыденность и утратили свою привлекательность[192].

XX век

Во время Первой мировой войны в Иерусалим пришли изменения. В основном из-за того, что британский премьер-министр Ллойд Джордж столкнулся с растущим недовольством общества из-за катастрофических потерь на Западном фронте. Ему нужен был противовес негативным заголовкам в прессе, успех, который смог бы перекрыть ужасы войны и дать серьезный, универсальный инфоповод, знак надежды. На встрече с генералами Ллойд Джордж заявил, что хочет сделать британскому народу подарок на Рождество – Иерусалим[193]. На европейском театре военных действий у Великобритании были трудности, но для захвата самого святого города сил было достаточно. На Ближний Восток отправили генерала Эдмунда Г. Алленби, и после нескольких недель кровопролития мэр Иерусалима сдал город. До того, как бомбардировки могли повредить его святые места.

Алленби в одеянии паломника вошел в город через Яффские ворота 11 декабря 1917 года. Операторы снимали это событие на пленку, чтобы британцы в своих местных кинотеатрах смогли насладиться зрелищем под названием «Вход генерала Алленби в Иерусалим» (General Allenby’s Entry to Jerusalem)[194]. Так паломничество в святой город открыли для новой демографической группы – военных на Ближнем Востоке. И вскоре оно стало популярным среди более набожных людей. «Мечтой моей жизни всегда было увидеть Иерусалим», – писал монах-бенедиктинец Бид Кэмм, служивший военным капелланом и присоединившийся к одному из первых военных паломничеств в 1918 году. «Но я никогда не ожидал увидеть его таким, как увидел: Иерусалим был освобожден. Освобожден от вековой тирании турок, с развевающимся над его башнями британским флагом, а его улицы заполнены британскими солдатами»[195].

В том, что Ллойд Джордж использовал Иерусалим в политических целях, не было ничего нового: на протяжении всей истории города контроль над ним был способом для разных стран продемонстрировать свою военную мощь и религиозный авторитет. Почти за 20 лет до триумфа Алленби в Иерусалим вошел кайзер Германии Вильгельм II с визитом к османскому султану. Вошел он через те же самые Яффские ворота, которые были расширены, чтобы влезла вся свита. Эти изменения не понравились даже немцам, однако справедливости ради стоит отметить, что идея о расширении ворот принадлежала османам, а не кайзеру[196]. Но вот о параде кайзера в честь открытия в Иерусалиме церкви Христа Искупителя так сказать уже было нельзя: на нем были белые одеяния рыцарей Тевтонского ордена[197], и его сопровождала мелодия Генделя «Вот он грядет, украшенный венком[198]»[199].

Британское правление ознаменовало начало более современного и организованного стиля паломничества в Иерусалим. Транспортное сообщение развивалось, ведь британцы хотели более эффективных коммуникаций, чтобы лучше контролировать Палестину. Для паломников улучшения стали удобством, и в первую пасхальную неделю после окончания Первой мировой войны тысячи паломников всех вероисповеданий приехали из соседних стран на автобусах. Все это продолжалось до 1960-х годов – улучшенные железнодорожные маршруты, современные дороги, более организованные порты и судоходство, а со временем и новые аэропорты. Благодаря всему этому в город было привлечено еще больше паломников. Строились более крупные и роскошные отели в европейском стиле, создавались телеграфные и телефонные сети.

Однако для паломников Иерусалима не всегда все шло гладко: порой возникали споры о том, кто имел право вести их по городу – евреи или арабы. У каждого из них был свой взгляд на Иерусалим, что могло усилить напряженность. Особенно это было заметно, когда дело касалось Стены Плача. При османах иудеи имели право там молиться, а Сулейман Великолепный даже приказал построить площадь перед ней, чтобы туда легче было попасть, хоть права иудейских паломников и не всегда соблюдались. В XIX веке положение паломников улучшилось, и их стало больше. Однако это вызвало гнев мусульман из прилегающей части города. Некоторые из них стали выгуливать своих животных на площади и позволять им испражняться там, где иудейские паломники пытались молиться. Относительно доступа к святым местам британцы придерживались той же позиции, что и османы, и они приняли закон «Статус-кво святых мест». Но контролировать Стену Плача без напряжения по-прежнему было невозможно, что в 1920-х годах привело к беспорядкам[200].

Западная Стена (или Стена Плача) – это все, что осталось от Второго Храма, разрушенного в 70 году. Она остается главным местом паломничества в Иерусалиме для иудеев, которые приходят оплакивать потерю своего Храма

А британцы тем временем закладывали фундамент родины для евреев в Палестине. Они поощряли и паломничества, и поселения в быстро разрастающемся Новом городе. Еврейские поселенцы были из разных стран и придерживались разных вероисповеданий. Тем не менее в рамках британской политики они были привилегированными. Это спровоцировало дальнейшие столкновения и восстание палестинцев против британцев в конце 1930-х годов. Проблемы не были решены, и ситуация быстро ухудшалась с конца 1947 года. Непреодолимые разногласия привели к гражданской войне и уходу британцев из Иерусалима в мае 1948 года.

Иерусалим под контролем Израиля/Палестины

После окончания британского правления и создания Государства Израиль в 1948 году карта паломничества в Иерусалиме была переписана. К моменту окончания последовавшей за этим арабо-израильской войны королевство Трансиордания[201] контролировало Западный берег реки Иордан, и Иерусалим был разделен: Западный Иерусалим остался за Израилем, а Восточный Иерусалим – за Трансиорданией. На израильской половине осталась гора Сион и важные места для мусульман, а на иорданской – весь Старый город, храм Гроба Господня и Храмовая гора. Но для евреев критическим моментом было то, что Стена Плача оставалась под контролем иорданцев, игнорировавших соглашение, по которому у иудейских паломников был доступ к ней.

Это было серьезным разочарованием для нового Государства Израиль и для евреев в целом. Святые места Иерусалима использовались сионистами с XIX века для продвижения идеи еврейской государственности. Несмотря на то что столь желанная родина была создана, у евреев по-прежнему не было доступа ко всем священным местам паломничества[202]. Директор департамента по делам религии, доктор Шмуэль Занвиль Кахане решил создать альтернативный священный ландшафт для своего народа. Для этого он придумал истории происхождения существующих святынь и создал совершенно новые места паломничества. Например, гробница царя Давида на горе Сион не представляла особого интереса для еврейских паломников, но теперь стала важнейшей иудейской святыней в Израиле. Львиную пещеру Кахане он продвигал с помощью легенд. Они не для всех были убедительными, хоть пещера и привлекала паломников. Однако высказывались опасения, что люди будут наделять ее святостью, которой она никогда не обладала[203].

Несмотря на то что иудейский Израиль и исламская Трансиордания разделили Иерусалим, христиане все еще хотели совершать паломничество вопреки тому, что самое важное для них место (храм Гроба Господня) могли посещать лишь избранные, в частности священнослужители и монашеская община. Проблемы с доступом едва не стали причиной кризиса, когда папа римский Пий XII предложил католикам совершить паломничество и в Иерусалим, и в Рим в Юбилейном 1950 году. Израильтяне подсчитали, что в Священном городе соберется около 100 000 христианских паломников, и это их серьезно обеспокоило. Места, которые они хотели посетить, находились в плачевном состоянии после недавней войны, а Израиль просто был не в состоянии обслужить столько людей помимо своего постоянного населения, увеличенного за счет послевоенных еврейских беженцев из Европы. Все еще действовали продовольственные нормы. Сильнее тревожило то, что огромный приток паломников наверняка привел бы к столкновениям между иудеями и христианами. В конце концов неспособные остановить паломничество израильтяне смирились с тем, что его не миновать, и тепло приняли немногочисленных гостей – 1400 человек[204].

Раскол Иерусалима на две половины и влияние этого деления как на паломничество, так и на политику сохранялись до Шестидневной войны 1967 года, в которой израильские войска одержали победу над коалицией арабских государств, взяв под контроль Восточный Иерусалим. Впервые за 19 столетий Стена Плача наконец-то контролировалась евреями[205]. Израильтяне не теряли времени, создав обширное открытое пространство вокруг самого священного места для иудеев, отправив туда бульдозеры через четыре дня и снеся дома, в которых жили более 600 человек. Иерусалим вновь стал столицей Израиля, а Стену Плача тесно связали с Армией обороны страны. С тех пор они использовали ее для проведения разных мероприятий, например инаугураций и поминальных церемоний[206].

Иерусалим, центр мира, всегда был особым политическим и религиозным местом. Большая часть его истории повествует о насилии против зданий, святилищ и людей, поскольку представители различных религий и армий захватывали контроль и меняли город в соответствии со своими потребностями. При этом святые места иудеев, христиан и мусульман были повреждены или разрушены. Несмотря на трудности, с которыми сталкивались паломники всех вероисповеданий, они продолжали приезжать в город. Экономически Иерусалим разросся за счет доходов от паломничества, особенно в XIX веке, когда туризм и более доступный транспорт способствовали увеличению количества паломников, а состоятельные паломники захотели отдыхать в более комфортных условиях. У главных мировых держав возникали политические разногласия из-за Иерусалима, и они становились причинами войн вдали от него, что также приводило к демонстрации силы в самом святом городе мира. А это, несомненно, накладывало на него отпечаток.

Глава 5

Мекка

Саудовская Аравия

В 1045 году Насир Хосров отправился в паломничество в Мекку, потому что у него был кризис веры. Это известно, потому что он рассказывает об этом в самом начале своей «Сафар-наме, или Книги странствий». Он описывает хадж из дома в Хорасане к самому священному городу для мусульман. Насиру было тогда 42 года. После долгих лет довольно скучной административной работы в налоговой службе он ушел на месяц в запой. Что, конечно, противоречит нормам ислама. Вдоволь напившись вина, Насир увидел сон, в котором ему сказали отправиться в Мекку. Он был настолько потрясен этим божественным посланием, что протрезвел, собрался и отправился в путь.

Согласно шариату, исламскому каноническому праву, основанному на Коране и традициях пророка Мухаммеда, хадж – это пятый столп ислама. Он гласит, что все физически и финансово способные мусульмане обязаны совершить паломничество в Мекку хотя бы раз в жизни. Поэтому паломники приезжают туда на протяжении почти 1400 лет. Причина, по которой Насир отправился в хадж, – лишь одна из множества сил, побуждающих людей отвлечься от своей обычной жизни и отправиться в Мекку. У него было своего рода прозрение о том, что он жил неправильно и неправедно, а ниспосланный ему сон заставил его понять свои ошибки[207].

Мекка – город без выхода к морю на западе Саудовской Аравии, зажатый в узком коридоре между высокими и суровыми горами шириной примерно в километр и длиной в три. Изначально это был небольшой оазис, который посещали торговые караваны, пересекавшие Аравию. Им управляли различные племена, и он не отличался от многих других поселений в регионе. До мусульман паломники приходили сюда, чтобы почтить Хубала, бога прорицания и одного из многих богов, которого почитали, но с разным рвением в зависимости от места[208]. Согласно традиции, город стал святым местом для мусульман после того, как Авраам (Ибрагим) и Измаил, сын Агари, построили Дом Божий, известный под названием Кааба, формы неправильного куба высотой примерно в 15 метров. В один из ее углов пророк Мухаммед вмонтировал Черный камень шириной в 30 сантиметров, особо почитаемый паломниками. Кааба покрыта кисвой – огромным черным покрывалом, которое заменяют один раз в год. Его веками ткали в Египте до переноса этой обязанности в Медину в середине XX века. Мекка – самый священный город ислама, причем настолько для него важный, что мусульмане по всему миру молятся в его направлении (кибле) пять раз в день, следя за тем, чтобы их молитвенные коврики (зачастую в форме Каабы) располагались по направлению к городу. Во всех мечетях есть михраб – ниша, указывающая направление на Мекку. Хотя в Касабланке, где находится вторая по величине мечеть в мире, на Мекку во время ночных молитв направляет свои лучи лазерный прожектор.

Примерно в 570 году в Мекке родился человек, который стал пророком Мухаммедом, основателем ислама. Пятьдесят лет спустя он начал получать откровения от ангела Джабраила о новой монотеистической вере. Учитывая, что Мекка в то время была политеистической, его проповеди не нашли отклика, поэтому он с последователями бежал на север, в Медину. В 628 году они вернулись в Мекку, совершая паломничество. Несмотря на то что жители не позволили им тогда войти в город, был заключен Худайбийский мирный договор, который среди прочего защитил его право на паломничество. Через два года после этого пророк выдвинулся в Мекку с 30 000 последователей, захватил город и все его жители были обращены в ислам.

В последующие годы территория вокруг Каабы медленно развивалась под руководством преемников Мухаммеда, лидера мусульман. Второй халиф построил вокруг Каабы стену, чтобы огородить территорию. Эту стену достраивали и украшали последующие правители. Третий халиф счел необходимым расширить главную мечеть города, чтобы вместить больше паломников и расширить территорию, ограниченную его предшественником стеной. В конечном счете Мекку преобразовали паломничества: в первые века ислама она не была центром арабо-исламского мира. Как минимум халифы Омейядов, а затем Аббасидов выбирали в качестве столиц другие города, например Медину, второй по значимости город для ислама, место захоронения пророка Мухаммеда, и Багдад, который на протяжении большей части раннего Средневековья был крупнейшим городом мира.

До нефтяного богатства Саудовской Аравии Мекка была небольшим городом, окруженным горами. Многие из них сейчас сровняли с землей, чтобы освободить место для расширения города, включая строительство Королевской часовой башни и окружающего ее комплекса зданий

Сам хадж обычно длится десять дней в течение Зуль-Хиджи, двенадцатого месяца мусульманского календаря, хотя паломники могут посещать город и в любое другое время года в рамках малого паломничества, умры. Прежде чем оказаться в Каабе, паломники должны совершить целый ряд религиозных обрядов в качестве подготовки: посетить места вокруг Мекки, связанные с жизнью и смертью Мухаммеда, омыться, облачиться в бесшовную белую одежду, которая символизирует смерть и Судный день, напоминает о них, и обязательно помолиться. Уже в самой Мекке паломники обходят Каабу семь раз до посещения более важных религиозных мест города.

В последние годы Мекка расширилась: она охватывает площадь в 26 квадратных километров, там живет более полутора миллионов человек[209], несколько холмов сдерживают ее расширение, но на протяжении большей части своей истории город не был ни особо крупным, ни особо богатым. В течение века городом правили шарифы из династии Хашимитов, потомки Мухаммеда, но они всегда были вассалами одной из более крупных держав: Омейядского халифата в Дамаске, Османской империи или египтян. Тем не менее контроль над Меккой и хаджем долгое время находился в политической плоскости, что наделяло властью его обладателей. Власть была в том числе и религиозная, ведь правители города контролировали доступ и к Каабе, а это уже был показатель их главенствующего среди мусульман положения. Интерес к городу и его паломникам ввиду их важности для множества людей проявляли даже немусульманские державы, а также страны, в принципе не посягавшие на Мекку. Королева Великобритании Виктория и премьер-министр Ллойд Джордж (который называл Британию «величайшей мусульманской державой мира», поскольку Британская империя главенствовала над миллионами мусульман Индии) прекрасно знали, когда совершался хадж[210]. Владение Меккой издовна было синонимом власти, и сегодня оно дает королевской династии Саудитов глобальное влияние, дипломатические рычаги и международный статус. Всего этого не было бы в противоположной ситуации.

Средневековая Мекка

В Средние века в Мекке и на ведущих к ней маршрутах могло быть много преступников, поэтому для паломников это было чревато опасностью. По крайней мере с конца VIII века некоторую безопасность людям обеспечивали два ежегодных паломнических каравана – из Дамаска и Каира. В середине XIII века они разрослись и стали более сложными с точки зрения логистики. Однако в 833 году после смерти седьмого халифа из династии Аббасидов, Абдуллаха аль-Мамуна, настало время политических потрясений для паломников и Мекки, а нападения воинственных исламских карматов с востока Аравии в X веке закончились похищением и вывозом Черного камня в 930 году. Его вернули лишь спустя 20 лет. К последней четверти того же века меккане были достаточно уверены в своем положении и предприняли попытку добиться независимости: хашимитские шарифы отказались оказывать почтение халифу Фатимидов в Северной Африке, однако город долго не продержался. Фатимиды расширяли свое влияние в Египте и смогли отрезать Мекку от торговли и, как следствие, от продовольствия. Шарифы вынужденно повиновались, но будущих лидеров Мекки в их попытках стать независимыми это не остановило.

За полувеком (1254–1301) прочного верховенства шарифов при Абу Нумае I последовал почти век внутренних распрей, ведь за власть после его смерти боролись 30 его сыновей. До второй половины XV века спокойствие и процветание не вернулись в полной мере: именно тогда египетский султан начал крупную программу строительства в Мекке. Однако вне зависимости от политической ситуации в городе мусульманам было необходимо совершать хадж. А это означало, что рано или поздно важнейшие лидеры исламского мира все равно попадали в Мекку. Бесследно это пройти не могло.

Во время своего знаменитого паломничества 1324 года правитель Мали Манса Муса, который в Каталонском атласе 1375 года значился богатейшим человеком своего времени[211], по всей видимости в сопровождении каравана в десятки тысяч человек, прошел через Африку. Это была прекрасная возможность продемонстрировать богатство Мали и могущество Мусы. Во время путешествия он делился своим состоянием в городах по пути и с бедняками. За три месяца в Каире он и его свита предположительно потратили так много золота, что его стоимость в Египте рухнула на долгие годы вперед[212]. Возможно, это преувеличение, но визит Мусы безусловно оказал значительное влияние на торговлю страны. Однако не все паломничества высокопоставленных лиц были столь экономически разрушительными. Паломничество короля Судана Али в Мекку в 1494 году дало ему возможность встретиться с выдающимся ученым и получить подборку книг по истории, праву и грамматике. Он также получил поддержку своего правления для укрепления власти на родине[213].

Для экономического выживания Мекки все более важным становилось прибытие паломников, желающих провести в городе какое-то время. Одна местная поговорка гласила: «Мы не сеем пшеницу или сорго, наш урожай – это паломники»[214]. Такое сравнение неудивительно, ведь земля в Мекке и вокруг нее практически непригодна для сельского хозяйства. Для раннего исламского поэта аль-Хайкатана Мекка была местом, где «зима и лето были одинаково невыносимыми. Вода не течет… ни травинки, услады для глаз, и охоты нет. Одни торговцы, самые презренные работники»[215]. Продажа товаров и оказание услуг паломникам были двумя жизненными артериями Мекки, и возникли гильдии разных работников – гидов, поставщиков воды, продавцов верблюдов, да и внутри каждой профессии существовала конкуренция за самую прибыльную работу. Например, гиды, которые работали с самыми состоятельными паломниками, могли требовать более высокую оплату, в результате чего они добивались большего уважения и более высокого социального статуса, чем их коллеги[216].

Все способные на то мусульмане были обязаны совершить хадж. Это означало, что важнейшие исламские лидеры мира нашли свой путь в Мекку. Король Мали Манса Муса путешествовал с такой большой свитой, что расходы на нее очень серьезно повлияли на экономику Египта

Торговым центром Мекка была еще задолго до хаджа. Мухаммед был выходцем из семьи торговцев, а в Коране подвергалась критике меркантильность городских купцов, которых деньги беспокоили больше, чем помощь людям. Но после смерти пророка торговцы переехали в Медину, поэтому торговля в Мекке возродилась лишь благодаря росту числа паломников. В 1183 году Ибн Джубайр прибыл в Мекку из Аль-Андалуса (юг Испании). Многие паломники привозили с собой вещи для торговли, зачастую – целыми караванами, и продавали их местным жителям и другим паломникам. Это привлекло его внимание:

Несмотря на то, что вне паломничества торговли не было, тем не менее люди приезжали и с востока, и с запада, и поэтому за один день продадут… драгоценности, например жемчуг, сапфиры и другие камни; разные духи, например с мускусом; камфору, янтарь, алоэ, индийские лекарства, другие предметы из Индии и Эфиопии, продукты промышленности Ирака и Йемена, товары Хорасана, Магриба и много других товаров, которые невозможно перечислить или правильно оценить[217].

Некоторые группы, например племя сару из Йемена, приезжали с товарами за десять дней до начала ритуалов хаджа. Это продовольствие обеспечивало меккан на год вперед[218].

К концу Средневековья Мекка стала городом средних размеров. Поврежденный пожаром постоялый двор восстановили, а старые дома снесли, чтобы освободить место для новой теологической школы. В 1503 году итальянский путешественник Лодовико ди Вартема отправился в Мекку наемником. Он назвал город «прекраснейшим, очень густонаселенным местом, в котором проживало около 6000 семей»[219]. Самый большой комплимент из его уст прозвучал так: увиденные в Мекке дома были столь же хороши, как и дома в Болонье. Хоть там и было слишком жарко и почти не было воды.

Под контролем Османской империи

В 1517 году Мекка перешла под контроль Османской империи, когда хашимитский эмир города Бакарат послал своего сына добровольно передать ключи от Мекки и Медины султану Селиму I (он же Селим Грозный, человек «свирепой хитрости», по мнению венецианского дожа) и признать того халифом. За исключением короткого периода Мекка оставалась под контролем османов до 1917 года.

Преемник и сын Селима Сулейман Великолепный (правил в 1520–1566 годах) в ходе своего правления щедро тратил деньги не только на ремонт и расширение Великой мечети, но и на защиту дороги между Дамаском и Меккой с помощью ряда крепостей, простирающихся вплоть до Хиджаза (западной части Аравийского полуострова, в которой находятся Мекка и Медина). Учитывая, что он также не жалел средств на улучшение Иерусалима, на одни только центры паломничества на подконтрольных ему территориях он потратил огромные деньги. В первые годы его правления была отремонтирована система водоснабжения Мекки, а еще несколько лет спустя – сама Великая мечеть: для этой работы он лично отобрал архитекторов[220].

Под его сюзеренитетом шарифы Мекки обеспечили городу стабильность, а во время владычества Сулеймана над Меккой, Стамбулом и Иерусалимом было налажено сообщение по всей Османской империи, благодаря чему путь к местам паломничества становился более легким и безопасным (по крайней мере, в теории). Но отношения между Сулейманом и его вассалами были непростыми, не в последнюю очередь из-за отсутствия взаимопонимания. Османский султан изгнал персов-шиитов из Мекки (турки были мусульманами-суннитами) и запретил им совершать паломничества – это повысило бы вероятность беспорядков в обществе и снизило доходы Мекки, поэтому эмир проигнорировал приказ.

Несмотря на все денежные и энергетические вливания Сулеймана в Мекку, его улучшения касались паломничеств и их непосредственной инфраструктуры, но не города в широком смысле. Как поселение Мекка не развивалась с момента визита Ибн Джубайра в 1180-х годах. Джозеф Питтс был первым англичанином, который совершил хадж в Мекку: это произошло в 1684 году. В его полной приключений биографии описывалось, как его неоднократно продавали в рабство. Он назвал Мекку «жалким городком» и поразился тому, как вообще можно было организовать там такой наплыв паломников (на самом деле жители сдавали свои свободные комнаты паломникам и получали солидную прибыль)[221]. Регион он считал «бесплодным местом», где было нечего делать и куда приходилось все привозить, ведь там ничего не производилось, и выживал город только благодаря ежегодному паломничеству[222]. Также там было невероятно жарко.

К началу XIX века османы еще оставались у власти, однако на Мекку уже поглядывала Российская империя, видя открывающиеся возможности. Православная церковь использовала желание мусульман, проживающих на контролируемых империей территориях, отправиться в паломничество, чтобы расширить свое влияние. Фактически она взяла под наблюдение передвижение паломников в пределах империи, осуществлявшееся при поддержке российского правительства. Оно издало новые законы, которые гарантировали безопасность паломников, а также обеспечило дешевый транспорт, построив инфраструктуру для их перевозки из российских регионов, включая Сибирь, на Аравийский полуостров[223]. Это было мотивировано личными интересами Российской империи, ведь на ее землях проживало множество людей разных национальностей. Более того, их удовлетворенность способствовала бы улучшению дипломатических отношений России с ее мусульманскими соседями. Тем временем в контролируемой Британией Центральной Индии наваб[224] Сикандер Бегум (правила в 1860–1868 годах) была обеспокоена защитой своих подданных, совершавших хадж. Она была первым индийским лидером, совершившим паломничество в Мекку, и лично пережила все его опасности: ее неоднократно грабили, обманывали, ее мать похищали на короткое время, поэтому она в полной мере осознавала необходимость защиты и значимость паломничества для ее мусульманских подданных[225].

Безопасность паломников всегда была проблемой. В Средние века через пустыню проходили огромные караваны паломников. Сотни километров были усеяны рынками, источниками, путевыми указателями, жильем, однако все это не охранялось должным образом. Опасности поджидали даже в то время: Ибн Джубайр писал, что люди Хиджаза «обращаются с паломниками так, как не обращаются с христианами и иудеями, платящими дань. Они забирают бо́льшую часть их припасов, грабят их и находят повод лишить их всего. На их землях паломнику всегда придется платить монетой и едой, пока Бог не поможет ему вернуться на родину»[226].

Караваны паломников утратили актуальность в конце XIX века с появлением железных дорог. В 1860-х годах обсуждалось создание непрерывного маршрута из османской столицы, Стамбула, в священные города Хиджаза. Железная дорога имела значение не только для паломников (она использовалась и в военных целях), однако именно доступ поездов к Медине и Мекке оказался решающим. Линию профинансировали османы, она открылась в 1908 году. Она должна была сократить 40-дневное путешествие из Дамаска до четырех дней, однако линию достроили лишь до Медины: всему виной Первая мировая война. Железная дорога все же помогала миллионам паломников добираться до Мекки, хотя и не без опасностей. Когда английский офицер Артур Уэйвелл отправился в Мекку под видом мусульманского паломника, его друг Абдулла предупредил его: «Если на вас нападут в поезде или в караване превосходящие силы, не пытайтесь оказывать сопротивление»[227]. Несмотря на относительную новизну, железная дорога по пути в Хиджаз уже разрушалась: насыпи были завалены паровозами, сошедшими с плохо проложенных рельсов[228]. В Медине паломники высаживались и преодолевали оставшиеся 300 километров до Мекки другими способами.

Еще до начала строительства шариф Мекки жаловался, что любой железнодорожный маршрут угрожает караванам верблюдов. Другие люди выражали тревогу, что по этой самой железной дороге в Хиджаз приедут немусульмане и европейцы, что станет угрозой его исключительно исламскому характеру[229]. В 1869 году открылся Суэцкий канал, и этим маршрутом пользовались многие паломники, добиравшиеся до Красного моря на кораблях. Соответственно, международные поездки на поездах и судах приводили к большему смешению мусульман и немусульман, если не на борту, то в портах и на станциях. Мухаммед Фарахани по поручению персидского шаха составлял различные путеводители с указанием новых маршрутов и способов перемещения для потенциальных паломников. Он был в ужасе от распущенности и атеизма многих людей, с которыми столкнулся во время своего паломничества 1885–1886 годов. Он предупреждал читателей, что в поезде представители разных полов и религий будут сидеть рядом. «Этого не избежать», – сетовал он[230].

Неудивительно, что толпы людей, ежегодно собиравшихся в маленькой Мекке, распространяли болезни: исторически это делали многие паломники и в других местах. Еще в конце 1340-х годов паломники распространяли «черную смерть», но это не идет ни в какое сравнение с тем, что случилось из-за скоплений людей в XIX веке. Начиная с 1830 года около 30 эпидемий холеры опустошали Мекку на протяжении 100 лет. Проблема стала настолько серьезной, что политические лидеры европейских и других стран начали изучать последствия паломничества для общественного здравоохранения. По сути, принятые ими меры стали предпосылками к созданию Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ)[231]. В краткосрочной перспективе после вспышки в 1860-х годах британцы взяли на себя (хоть и неохотно) ответственность за здоровье паломников из Индии. Удручающее состояние транспорта заставляло паломников протестовать, из-за чего компания Thomas Cook & Son стала индийским агентом по хаджу с 1888 по 1893 годы, занимаясь обслуживанием и защитой интересов паломников[232]. Британское государство фактически финансировало паломничества, компенсируя разницу между расходами компании и доходами с паломников. Эта масштабная инициатива привела к значительным убыткам в казне, учитывая, что в 1880 году паломников из контролируемой Британией Индии было около 55 000 человек – больше, чем из любой другой страны, включая Османскую империю. Однако тем, что британские власти и Томас Кук сосредоточились на транспортных вопросах и обещали не вмешиваться в вопросы религиозные, они фактически не признали, что холера передается от человека к человеку, а подданные им индийские паломники приобрели репутацию распространителей болезни[233]. Это была своего рода пиар-катастрофа.

Подобные эпидемические проблемы преследовали Мекку и ее паломников вплоть до XX века. Для противодействия болезням паломники должны были проходить через карантинные станции, но многие люди прикладывали немало усилий, чтобы их избежать. Тысячи выходцев из Западной Африки с 1920-х по 1950-е годы пересекали Красное море, не останавливаясь в официальных портах. Они путешествовали настолько большими группами, что им дали прозвище «паломники-дау» в честь парусников, которые они использовали для пересечения Красного моря[234].

Создание Саудовской Аравии

Окончание Первой мировой войны в 1918 году ознаменовало первое значимое изменение статуса Мекки за четыре века. Рухнула Османская империя, а вместе с ней – и ее владычество в Хиджазе и его священных городах. Что это означало для Мекки и паломников, которые хотели туда попасть? Хиджаз теперь оспаривался, так как на него давно претендовал Египет (фактически находившийся под контролем Великобритании): между двумя территориями пролегало лишь Красное море. А правившие Меккой с середины X века хашимиты все еще контролировали город усилиями эмира Хусейна ибн Али аль-Хашими. Он правил Меккой и Хиджазом от имени Османской империи с 1908 года, но в 1916 году попытался воспользоваться участием Турции в Первой мировой войне, чтобы получить независимость и объявить себя королем, а затем и халифом. Это привело к повреждению бомбой Каабы и сожжению кисвы, но он победил. Результатом его восстания стало образование хашимитского Королевства Хиджаз (хоть оно и недолго просуществовало). К несчастью для Хусейна, у него не было поддержки извне. Под давлением харизматичного Абдул-Азиза ибн Абдуррахмана Аль Сауда (Ибн Сауда) он был вынужден бежать на Кипр[235].

В 1925 году Ибн Сауд завершил завоевание Хиджаза. Он был младшим сыном эмира Неджда. В 1890 году он и его семья были изгнаны из своего дома в Эр-Рияде, но 12 лет спустя он вернул его. С тех пор территории под его контролем по всей Аравии увеличивались. Саудиты давно хотели вырвать Хиджаз из-под власти Османской империи, но все предыдущие попытки заканчивались неудачей. В лице Ибн Сауда у них появился лидер, который мог рассчитывать на успех. Его завоевание Мекки было проявлением уважения к святости города: его люди с официальным предложением мира были отправлены туда в традиционных одеяниях паломников. Захват не прошел идеально, так как были разрушены некоторые части города, в том числе и место рождения пророка Мухаммеда, однако в целом довольно мирно. Ибн Сауда на специальной церемонии признали королем, и он зашел в Каабу, чтобы провести свои обряды. Мекка стала столицей его нового королевства.

Мекка создала Саудовскую Аравию. Контроль над городом легитимизировал Ибн Сауда, утвердив его право на владение завоеванными им территориями. Во время хаджа 1925 года просто, но хорошо одетый Ибн Сауд в солнцезащитных очках лично приветствовал паломников, производя впечатление на тех, кто его видел[236]. Год спустя в своей вступительной речи на Всемирной исламской конференции он объяснил, что завоевание Хиджаза было его долгом, ведь выходцы из Неджда (центр Аравии) не могли совершить паломничество в Мекку[237]. Эта конференция была предшественницей Всемирного исламского конгресса. Причиной ее созыва во время сезона хаджа было желание Ибн Сауда заручиться одобрением своего контроля над священными городами Хиджаза.

Значительную славу Ибн Сауду принесли его поддержка хаджа 1925 года и работа по очистке мечети аль-Харам[238]. Элдон Раттер, обращенный в ислам во время пребывания в Малайе англичанин, отметил в описании того паломничества, что оно прошло очень гладко и способствовало продвижению преимуществ нового режима. Также он признал, что Ибн Сауд был проницательным политиком, и его контроль над Меккой был полезен для его амбиций. После встречи с ним Раттер написал: «Сам Абдул-Азиз не является религиозным фанатиком, но он амбициозный государственный деятель; в этом качестве он не гнушается использовать религиозный фанатизм для достижения целей своих амбиций»[239].

Хадж следующего года привлек около 200 000 паломников. Это было признаком того, насколько доступной стала Мекка при Саудитах. В 1927–1928 годах за счет короля осуществляются дальнейшая очистка и ремонт города, а также строительство новых объектов. Среди прочего были возведены большие брезентовые навесы, чтобы защитить паломников от солнца. Мечеть аль-Харам была электрифицирована, а за следующие десять лет увеличились поставки электроэнергии в город, и строительных работ становилось все больше. Политика Ибн Сауда окупилась. Саудиты сохранили святость города и доступ к нему, необходимый всем мусульманам. Контроль над Меккой обеспечил поддержку и признание королю со стороны исламского мира: его считали защитником хаджа и Мекки. При поддержке Великобритании в 1932 году Ибн Сауд правил большей частью Аравийского полуострова, и королевство в его честь было переименовано в Саудовскую Аравию.

Однако не все шло по плану Ибн Сауда. Он пришел к власти во время войны и глобальной депрессии, и к середине 1920-х годов заработки от паломничества были настолько низкими, что правительству пришлось ввести новую налоговую систему, основанную на доходах от сельского хозяйства. В 1930 году Мекку посетило около 200 000 паломников, а в 1933 году их число сократилось до скромных 20 000. Это особенно разрушительно подействовало на экономику, ведь отсутствовали в основном паломники из дальних стран, к примеру Малайи или Индонезии: они проживали в Мекке чаще всего в течение нескольких месяцев. Дохода от подушного налога с паломников, ставшего основным источником прибыли для правительства, теперь было недостаточно для поддержки режима Ибн Сауда[240], но Саудовскую Аравию спасло открытие в 1938 году месторождений нефти. К концу Второй мировой войны доходы от нефти затмили уровень поступлений, который ранее приносили паломничества. Налоги, взимаемые с середины 1920-х годов, сначала были снижены, а затем и вовсе отменены в 1970-х годах[241].

Свое новое богатство саудовцы вложили в поддержку людей, совершавших паломничество в Мекку. Город рос и модернизировался: с ростом числа паломников владельцы гостиниц и торговцы Мекки процветали. В 1920-х годах очевидцы обращали внимание, что зданий в три-пять этажей было мало[242]. В 1930-х годах начали появляться первые современные гостиницы. На рубеже XX и XXI веков привезенные из Медины на 15 000 автобусах паломники останавливались в роскошных отелях или размещались в палатках с кондиционерами в долине Мина, а на склонах горы Арафат паломников опрыскивали водой, чтобы поддерживать прохладу. К первым десятилетиям XXI века большую часть Мекки, включая горы, ограничивавшие город до сравнительно узкой долины, снесли, чтобы освободить место для строительства отеля «Королевская часовая башня» и других зданий, предназначенных для обслуживания растущего числа паломников. На сегодняшний день ежегодно в город приезжает более двух миллионов паломников, а отель, являющийся частью крупнейшего комплекса зданий в мире[243], вмещает около 10 000.

Роскошные отели и магазины ужаснули многих мусульман, но некоторых из них строительство комплекса на месте османской крепости освободило от ощущения угнетения. Хоть теперь Мекка и может вместить гораздо больше людей во время хаджа, по мнению других, эта легкость и более сжатые сроки их пребывания в городе оказали пагубное влияние на способность Мекки, цитируя историка Адама Сильверстайна, «распространять идеи, товары, новости и ощущение единой уммы [мусульманской общины]»[244].

Доступ в Мекку был (и до сих пор) разрешен только мусульманам. Этот факт создает впечатление изолированного города. Французский дипломат Леон Рош переоделся, чтобы попасть в Мекку и Каабу в 1841 году; 12 лет спустя британский путешественник и писатель сэр Ричард Бертон смог попасть в Мекку лишь потому, что он одевался и вел себя как мусульманин. Однако Мекка уже давно стала «плавильным котлом» для людей со всего мира, ведь мусульмане вне зависимости от места рождения или жительства обязаны попасть в Мекку. И паломники зачастую остаются, вступая в брак с местными жителями, что делает этнический состав города еще более разнообразным. Американский активист и борец за права человека Малкольм Икс приехал на хадж весной 1964 года. Он увидел в подобном разнообразии знак того, что разногласия на расовой почве, с которыми он боролся в Америке, можно в некотором роде искоренить верой:

Мне посчастливилось посетить священный город Мекку… там были десятки тысяч паломников со всего мира. Это были люди всех цветов кожи, от голубоглазых блондинов до чернокожих африканцев. Но мы все участвовали в одном ритуале, демонстрируя дух единства и братства, которого, судя по моему опыту проживания в Америке, никогда не могло существовать между белыми и цветными… Мы были все по-настоящему равны (братьями), потому что их вера в единого Бога удалила «белое» из их разума, «белое» из их поведения и «белое» из их мироощущения[245].

Он, конечно, преувеличивал степень равенства, ведь предрассудки и социальное разделение в исламе присутствуют, как и в любой другой религии и обществе. Но Мекка – единственный город, который объединяет мусульман ради общей цели.

В начале XXI века в Китае мусульманам-уйгурам разрешается совершить хадж лишь один раз в жизни, и это путешествие им позволено провести только в случае, если паломничество организует Китайская исламская ассоциация. Требуются большие депозиты, и это не по карману многим уйгурам. И даже если они смогут зарезервировать одно место из ограниченного количества, жесткие финансовые требования направлены на сдерживание людей, надеющихся использовать паломничество в Мекку, чтобы сбежать из Китая. В 2020 году был принят закон, который позволяет лишь «патриотичным и хорошего поведения» верующим совершать паломничество. Ранее уйгуров с внешним миром связывали истории и подарки, привезенные вернувшимися паломниками. Ограничение и прекращение паломничества для китайских мусульман нарушает связи между ними и их единоверцами.

В самой Мекке тоже не все идеально, ведь темпы развития и рост числа паломников сопряжены со своими проблемами. В 1990 году при обрушении пешеходного туннеля, построенного, чтобы разгрузить переполненный город, погибло более 1400 паломников. В 2015 году в массовой давке в долине Мина погибло более 2000 человек. Это повлекло за собой критику способности саудовской правящей элиты управлять хаджем[246]. В ответ на это Саудиты ввели систему квот, чтобы ограничить число приезжающих в Мекку. Так они показали, что им можно доверить управление как Меккой, так и хаджем, а многим администраторам на местах, что поток паломников значителен. Каждой стране было выделено определенное количество мест – по одному на каждую тысячу мусульман ее населения на каждый хадж. Эту систему также критикуют. «Что бы на это сказал Аллах?» – спросил один начинающий паломник, встревоженный растущими расходами и трудностями получения квоты.

И реальность, и восприятие управления хаджем имеют значение. Потеря Мекки станет экзистенциальной угрозой для режима, поскольку без нее саудиты утратят свое лидирующее положение в исламе. В начале XXI века руководство страны черпает свое богатство и авторитет из Мекки и ее паломников, а также из добычи нефти. Последнее не будет длиться вечно, поэтому, если ослабеет контроль над первым, вероятно, ослабеет и сама Саудовская Аравия.

Глава 6

Рим

Италия

В 1433 году папа римский Евгений IV заказал новые двери для старого собора Святого Петра в Риме. Он планировал отреставрировать знаменитые церемониальные врата Porta Argentea, некогда красиво украшенные серебром. Евгений IV любил великолепие, поэтому хотел только лучшего. Флорентийский скульптор Антонио ди Пьетро Аверлино (он же Филарете, отчего двери получили название «портал Филарете») спроектировал и выполнил шесть панелей из бронзы, вокруг которых находились изображения событий понтификата Евгения IV, а также сцена из «Метаморфоз» Овидия и «Басен» Эзопа. Отчасти двери были политическим спектаклем и при этом казались настолько важными, что стали одним из немногих декоративных элементов, которому нашлось место в новом здании собора, построенном в XVI–XVII веках.

Из четырех небольших панелей в центре двери три были посвящены Ферраро-Флорентийскому собору (1438–1442), который проходил параллельно с работой Филарете над своим 13-летним проектом. Одна из панелей размещена под иконой святого Петра, передающего ключи преклонившему колено папе. На ней изображена процессия входящих в Рим эфиопских паломников, недавно присутствовавших на соборе[247]. Евгений IV, которого однажды вынудили бежать из города и которому пришлось бороться за свою власть после Великого западного раскола[248], словно демонстрировал: «Смотрите! Рим, мой город, привлекает паломников со всего мира!»[249]

В средневековом мире Рим занимал особое место и в духовном, и в психологическом плане, но в глазах людей он не всегда был процветающим городом. Из-за славы Древнего Рима и современного ореола этого города веры создается впечатление, что его история – это история вечного величия, однако в течение долгих периодов Рим был местом политической опасности и древних руин и отчаянно нуждался в инвестициях и стабильности. К XV веку Рим, будучи в долгосрочном упадке, лишь отдаленно напоминал старый имперский город. В 1402 году англо-валлийский летописец и правовед Адам из Аска отправился в Рим в поисках «священного служения» (работы). Однако он не нашел того, что ожидал, посетовав: «О Боже, как жалок Рим! Когда-то он изобиловал принцами, их дворцами, а теперь он заброшен, полон трущоб, воров, волков и паразитов, а до нищеты его довели сами римляне – междоусобицами»[250]. Тогда это был не самый крупный и не самый процветающий город на территории современной Италии (этих эпитетов тогда были удостоены Неаполь и Милан соответственно).

Славу Риму вернуло паломничество.

Средневековый Рим

Строительство базилики Святого Петра в Ватикане приписывают новообращенному императору Константину Великому (умер в 337 году) и его христианской семье. Он был настолько очарован культами ранних мучеников, что его биограф Евсевий Кесарийский утверждал, что Константин «никогда не переставал чтить память святых мучеников Божьих»[251]. В 410 году Рим разграбили варвары, после чего папа римский начал вывозить кости мучеников из катакомб за пределы города, чтобы сохранить их, а в понтификаты Дамасия I и Симмаха (366–384 и 498–514 годы) мученики Рима и паломничества в их честь стали считаться важнейшими для статуса города. В Liber Pontificalis[252] написано, что папа Дамасий I «искал и находил тела многих святых, а также декламировал их [деяния] в стихах». Имидж Рима он строил на костях, и даже мало связанные с городом люди становились однозначно римскими мучениками[253].

Из катакомб и прочих мест в Рим поступало огромное количество реликвий. Процессии повозок тянулись в город (28 повозок в 609 году доехали до одного только Пантеона), а некоторые церкви обогатились более чем на 2000 предметов[254]. Примыкающие к базилике Святого Иоанна на Латеранском холме (с кафедрой римского епископа и троном папы), баптистерий и дворец стали сокровищницей реликвий (среди прочих там хранятся головы святых Петра и Павла). К VII веку в Риме уже было множество достопримечательностей для благочестивых паломников.

Следующие папы использовали эту историю успеха, приписывая себе заслугу в пополнении священной коллекции при любом удобном случае. Они возводили здания для хранения любых реликвий, обозначали места мученичества, сооружали гробницы[255]. На месте поклонения святому Лаврентию на начальном участке Тибуртинской дороги (от Рима до Тиволи на северо-восток) появилась надпись, напоминавшая всем, кто ее читал, что папа римский печется об улучшениях, приносящих пользу людям[256]. Со временем культ святого Петра стал главенствующим в Риме: это поощрял папа Симмах (правил в 498–514 годах). Он был вынужден проводить бо́льшую часть своего времени в Ватикане (ведь его соперник находился в соборе на Латеранском холме). Симмах возвысил значимость святого Петра и его церкви[257]. Это было началом постепенного переноса паломнической деятельности из Латерана в Ватикан, который был завершен уже во время понтификата Николая III (1277–1280).

В VII веке Иерусалим отошел мусульманам, поэтому статус и привлекательность Рима для паломников возросли: паломничество в «Вечный город» зачастую считалось равноценным паломничеству в Иерусалим. В средневековых путеводителях по обоим городам было написано, что находящиеся в Риме духовные ценности были такими же, как и в Иерусалиме[258]. Мир и относительная стабильность Италии также способствовали тому, что это путешествие было более достижимым.

Некоторые из паломников были из Англии. Один из крупнейших теологов и писателей раннего Средневековья Беда Достопочтенный отмечал, что паломничество в Рим было очень популярным и что именно в этом городе было лучше всего хранить реликвии, чтобы развивать локальные культовые центры[259]. Ценности были транспортабельны, и это позволяло Католической церкви расширить паломнический бизнес в регионах. А после разграбления Константинополя в 1204 году во время Четвертого крестового похода в Рим было отправлено еще больше реликвий: благодаря этому «Вечный город» стал крупнейшим хранилищем христианских ценностей в мире.

Плат Вероники – это ткань, на которой виден нерукотворный лик Христа. Считалось, что лик Иисуса запечатлелся на куске ткани, которым он отер свое лицо. А подала этот кусок ткани ему святая Вероника. В средневековом Риме это была одна из самых почитаемых реликвий, и ее приняли в качестве паломнической эмблемы города

Среди великого множества предметов некоторые были особенно почитаемы. Таков, например, Плат Вероники (искаженное латинское выражение vera iconica – истинный образ) – ткань, которой святая Вероника предположительно вытерла лицо Иисуса, когда он нес свой крест по «Пути Скорби» (Via Dolorosa) на Голгофу. Она еще более прославилась в 1216 году: тогда изображение лика Христа чудесным образом перевернулось вверх ногами, когда его несли в папской процессии. Это побудило папу Иннокентия III предложить индульгенцию (духовную награду, освобождающую от пребывания в Чистилище) тем, кому довелось увидеть Веронику, произнести молитву Господу и пять раз прочесть «Аве Мария». Этот чудесный запечатленный на ткани лик Христа был той самой реликвией, которую многие паломники жаждали увидеть по приезде в Рим, хотя некоторых он пугал. Немецкий паломник Нихол Муффель в 1453 году сказал, что «сердце пронзает ужас при взгляде на это»[260].

Римские Юбилейные годы

Значимость Рима для паломников резко возросла с объявлением первого Юбилейного (или Святого) года в 1300 году. Идея пришла в голову папе Бонифацию VIII случайно: к ней его в значительной степени подтолкнули приезжавшие в Рим толпы людей, ожидавших от него какого-то особенного объявления. В течение Юбилейного года паломники могли получить индульгенцию, если они за этот год посещали базилики Святых Петра и Павла. Поскольку папа был единственным человеком, который мог распределять эти блага из Сокровищницы добрых дел (виртуального источника прощения, созданного после смерти Иисуса за грехи человечества), это давало ему уникальную власть над любым человеком, заботившимся о спасении своей души. Таким образом формировалось весьма привлекательное предложение совершить паломничество. Оно было очень хорошо раскручено и разрекламировано, и для первого Юбилейного года в рамках «брендинга» использовалось изображение уже популярной Вероники[261].

Святые годы пользовались невероятным успехом. Первый из них привлек так много паломников, что торговец из провинции Асти Гульельмо Вентура (умер в 1320-х годах) «часто видел, как ногами затаптывали странников обоего пола», и сам зачастую подвергался опасности, пробиваясь сквозь заполонившие улицы города толпы[262]. Изначально предполагалось, что Святой год будет объявляться каждые 100 лет, однако их популярность не раз приводила к сокращению интервала, а в Юбилейный 1450 год папа Николай V (правил в 1447–1455 годах) объявил, что они будут проводиться каждые 25 лет. Со временем росло число паломников, стекающихся в Рим на каждый Юбилейный год. В 1400 году папа ввиду популярности события расширил возможности получения паломниками духовных наград до 1401 года. Согласно неподтвержденным записям, к 1600 году Юбилейный год привлекал до 500 000 паломников[263].

Иногда Святой год объявляли, чтобы отметить особые случаи: например, 1866–1867 годы стали Святыми в честь недавно канонизированных мучеников Японии, а в 1933–1934 годы отмечали 1900-ю годовщину смерти и воскресения Христа. А еще 50 лет спустя Святой год специально окрестили 1950-й годовщиной человеческого искупления[264]. Всего таких событий с 1300 года произошло около 90.

Юбилейные годы были успешной акцией, но без проблем не обходилось. Святой 1400 год совпал с сильной вспышкой чумы: в день умирало до 800 человек. Большинство из них были паломниками, ведь болезнь легко распространялась среди людей, которые останавливались в переполненных гостиницах или на постоялых дворах[265]. Несмотря на эти риски, все римляне, так или иначе обслуживавшие паломников, будь то владельцы гостиниц и общежитий, аптекари, поставщики продовольствия, менялы, проститутки, производители и продавцы сувениров или сдававшие комнаты арендодатели, извлекали огромную выгоду в пики наплыва паломников. Однако это вызывало напряженность, поскольку необходимость обеспечить кров и стол для десятков тысяч дополнительных ртов приводила к росту цен и нехватке продовольствия[266]. Паломникам, которые не могли найти себе ночлег, приходилось арендовать соломенные матрасы и спать на улице, что могло привести зимой к летальным исходам[267]. Рим зачастую пребывал в плачевном состоянии, особенно в период Авиньонского пленения пап[268], когда их резиденцию перенесли из «Вечного города» на юг Франции. Итальянский гуманист и поэт Франческо Петрарка (1304–1374) тогда обратился к папе Урбану V с просьбой вернуться: «Как вы можете спать под своими золочеными сводами на берегу Роны, когда Мать всех церквей, Латеран, разрушена и без крыши, открыта ветру и дождю; сотрясаются главные святыни – святыни Петра и Павла; а то, что когда-то было церковью Святых Апостолов, – сейчас лишь руины и бесформенная груда камней»[269].

Многие критики считали Юбилейные годы циничными мероприятиями с единственной целью – заработать денег. Что-то в этом было, и не только потому, что паломничества служили основным источником пополнения римской казны в Средние века. Папа Бонифаций IX объявил 1390 год Юбилейным и продавал индульгенции в почти промышленных масштабах, потому что ему нужны были деньги[270]. По итогам Юбилейного 1450 года папа римский заработал 100 000 золотых флоринов. Их использовали на строительные проекты, среди которых была прославленная Ватиканская апостольская библиотека папы Николая VI. По крайней мере, многие из этих зданий принесли пользу городу, его жителям и паломникам в долгосрочной перспективе. Однако доход от Юбилейного 1500 года, по слухам, передали незаконнорожденному сыну папы, Чезаре Борджиа, для ведения его войн в Центральной Италии[271]. В XX веке некоторые более циничные паломники полагали, что Юбилейные годы связаны не столько с верой, сколько с папской властью, хотя вполне возможно, что так было всегда. Американская писательница Элеанор Кларк посетила Рим в Юбилейном 1950 году. Она отметила торжества, восхваляющие Деву Марию (это был посвященный ей год), но написала, что было гораздо сильнее заметно, что это «год Пия XII, и, возможно, еще никогда не было Святого года, так тесно связанного с личностью папы римского»[272].

Восстановление Рима

Рим был отстроен заново именно благодаря паломничеству. Стоит сегодня пройтись по его улицам, и чаще всего вы будете следовать маршрутами, проложенными для оптимального передвижения паломников, проходить мимо зданий, предназначенных для их размещения и питания, или посещать церкви, построенные для хранения реликвий, которые они приехали посмотреть. Формирование города началось почти сразу же, как только паломничества в Рим стали популярными. При папе Симмахе I появились фонтаны и «удобства», а также он распорядился восстановить катакомбы и другие места после разрушительного землетрясения в 508 году[273]. Еще в 556–561 годах папа Пелагий I перепроектировал базилику Сан-Лоренцо, чтобы паломникам было легче видеть могилу мученика[274]. Также в VI веке к собору Святого Петра пристроили полукруглую внутреннюю галерею, чтобы толпы паломников могли беспрепятственно проходить мимо реликвий в церкви[275].

Второй период интенсивного строительства пришелся на XV век после окончания Авиньонского пленения пап и их возвращения. Рим превратился из полуразрушенного средневекового города в столицу христианского мира. Перед Юбилейным 1450 годом в городе построили новую дорогу, Виа дель Пеллегрино: она облегчала доступ к мосту Святого Ангела и далее к собору Святого Петра из той части города, где находились национальные паломнические общежития. Подобно другим крупным местам паломничества, Рим был усеян церквями и оспициями[276], которые обслуживали людей из разных городов. Некоторые из этих учреждений уже существовали прежде, однако папство в XV веке инициировало перестройку города, повлекшую за собой инвестиции, количество которых выросло соразмерно огромному росту числа паломников.

Построенная в это время церковь Санто-Стефано обслуживала эфиопских паломников, у которых уже был свой, основанный еще в XII веке оспиций; Английский оспиций 1362 года (который стал Английским колледжем после Реформации, ведь для английских изгнанников потребовалась семинария) принимал английских и валлийских паломников. Две тысячи мужчин, женщин и детей, которые в Юбилейном 1450 году отправились в паломничество из Данцига (современный Гданьск, Польша), почти наверняка размещались (по крайней мере, частично) в оспиции при церкви Санта-Мария-дель-Анима, распахнувшем двери в XIV веке для немецкоговорящих паломников. В большинстве этих учреждений вели учет пилигримов, которые там останавливались, а порой и оставленных ими вещей – путевых журналов, путеводителей и других мелочей[277]. С конца XVI века паломники со всей Европы также могли удовлетворить свои духовные потребности благодаря исповедникам в соборе Святого Петра – многонациональной группе иезуитов, известной под названием penitenzieri.

К сожалению, инфраструктура города все еще оставляла желать лучшего. За неделю до Рождества 1450 года людей в Риме было так много, что, когда мул на мосту Святого Ангела встал на дыбы, последовала паника, из-за которой примерно 200 человек упали в реку и погибли, а еще 100 человек были затоптаны[278]. Папа отреагировал на это, очистив мост от магазинов и освободив тем самым больше места для паломников.

В период, когда Рим преображался и попутно достигал новых высот популярности среди паломников, подверглась нападкам сама практика паломничества. Католический монах из Эрфурта Мартин Лютер впервые прибыл в Рим в 1511 году. Он был полон оптимизма, но обнаружил, что церковники и «необразованные люди» в большей степени были озабочены земными вопросами, нежели духовными. Несмотря на это, он изначально не критиковал паломничество – его больше беспокоила Сокровищница добрых дел, позволявшая папе римскому раздавать индульгенции в обмен на определенные действия, среди которых могло быть то же самое паломничество. В своем знаменитом документе «95 тезисов» 1517 года, вывешенном на двери церкви в немецком Виттенберге, он раскритиковал практику индульгенций. Хотя уже в следующем году он счел необходимым смягчить свою критику, заявив, что паломничество стоит индульгенции, если совершается с благими намерениями и в правильные места. В своем обращении «К христианскому дворянству немецкой нации» 1520 года Лютер попросил немецких правителей ограничить или вовсе запретить паломничества в Рим. Он жаловался: «В них нет ничего хорошего. Напротив, эти паломничества дают бесчисленные возможности совершать грех и презирать заповеди Божьи»[279].

Возможно, визит Лютера в Рим не принес плодов до середины 1520-х годов[280], но он не был единственным, кто обвинял папство и Католическую церковь во всевозможных религиозных и моральных преступлениях, в частности в коррупционной практике продажи спасения в форме индульгенций. В качестве ответа на подобные нападки папы намеревались продемонстрировать лидерство Католической церкви в духовных вопросах с помощью инфраструктуры Рима. Строительные работы в городе велись почти непрерывно, ведь понтифики стремились улучшить улицы, их мощение, условия размещения паломников и церкви для них[281]. До 1500 года работы велись бессистемно: в частности, были сужены Виа Систина (ок. 1475), Виа Александрия (ок. 1500) и Виа Джулия (ок. 1505), а религиозные здания украшали художники, например Микеланджело. Рим должен был соответствовать духовным идеалам и авторитетам, которые папству теперь необходимо было продвигать.

В ответ на Реформацию и протестантскую критику католицизма с 1540-х по 1563 годы были проведены заседания Тридентского собора. После него папа Григорий XIII (правил в 1572–1585 годах) взялся за масштабную реконструкцию города, поощряя строительство и украшение зданий[282]. Однако только его преемник Сикст V (правил в 1585–1590 годах) поставил перед собой задачу превратить Рим в «святая святых»[283]. Никакой папа до него не был столь непреклонен в желании преобразовать систему паломничества в Риме. На следующий год после начала его понтификата он издал указ, согласно которому папа римский контролировал маршруты передвигавшихся через Рим паломников[284]. Он распорядился поставить древнеримские и египетские обелиски снаружи четырех из семи главных церквей паломников. Отчасти для демонстрации триумфа христианства над язычеством, но в первую очередь для создания визуальных указателей для паломников. Так проводилась своего рода Контрреформация: папство заявило о себе как о единственном источнике власти над христианами перед лицом протестантского вызова. Помимо этого Сикст V перестроил Латеранский дворец, христианизировал древнеримские колонны Марка Аврелия и Траяна, а также перепроектировал несколько улиц, выпрямив и замостив их, чтобы улучшить доступ к местам паломничества[285].

Чуть более 60 лет спустя папа Александр VII распорядился соорудить новый проект на площади перед собором Святого Петра. Старый собор был снесен в 1505 году, и в течение века строилась новая базилика (в основном на средства от продажи индульгенций). Ее окончательно освятили в 1626 году. В 1656–1667 годах архитектор Джованни Лоренцо Бернини спроектировал и построил обширный эллиптический ансамбль. По его концепции стороны площади Святого Петра были широкими руками Бога, приветствующими верующих в Его самой важной церкви.

Однако нововведения для паломников заключались не только в создании для них физического пространства. Поэтому папа Урбан VIII (правил в 1623–1644 годах) приказал провести опрос населения, чтобы проверить, достаточно ли люди набожны. Он хотел узнать, принимают ли они таинства, посещают ли надлежащим образом богослужения, заботятся ли о бедных и больных[286]. Все это проводилось с целью утвердить верховный авторитет Рима в религиозных вопросах: так паломники по-прежнему могли верить словам папы. Реформация уже прочно укоренилась в значительной части Европы, поэтому некоторые католики из протестантских стран сосредоточились на паломничестве в Рим как на способе сохранить и продемонстрировать свою веру (необязательно властям на родине), хотя большинство из них боялись рисков. Паломников из Англии стало так мало, что возникли споры о будущем Английского оспиция.

В эту эпоху появилось примечательное новшество – печатная карта паломничества. Различные путеводители существовали на протяжении веков. К примеру, в 1581 году английский священник Грегори Мартин опубликовал свой, Roma Sacra. В нем он отразил все многообразие достопримечательностей, которым теперь мог похвастаться город[287]. Однако возрождение города, его перестройка и появление печатного станка вдохновили и сделали возможным создание новых карт, специально предназначенных для демонстрации паломникам святости Рима. К Юбилейному 1575 году была выпущена книга картографа Антонио Лафрери «Семь церквей Рима» (The Seven Churches of Rome). В ней паломникам показывали семь мест, которые они должны были посетить, чтобы получить свою индульгенцию (в 1450 году таких мест было лишь четыре). В качестве практической схемы города книга была бесполезна: улицы Рима она не показывала. Историк Джессика Майер назвала ее «своего рода версией паломничества “для чайников”». Однако суть была не в этом[288]: книга укрепляла идею о том, что Рим был священным городом паломничества, и ее покупатели получали удобный сувенир, который можно было забрать домой и показать друзьям и родным[289]. Святой Филипп Нери составил одно- или двухдневный маршрут, по которому паломники могли следовать в 1552 году, посетив те же семь базилик. Он оказался очень популярным. Еще одну карту создал к Юбилейному 1600 году художник Джованни Маджи: он изобразил на ней возведенные при папе Сиксте V обелиски. Эта карта и ее версии в течение полутора веков оставались популярными. Хотя, опять же, для навигации по городу она была не слишком полезна: на ней были изображены лишь три из семи базилик Рима[290].

Но не вечно грелся Рим в лучах Контрреформационной славы эпохи Возрождения и значительного прироста числа паломников – пик ажиотажа миновал, и паломнический бизнес города снова пошел на спад. Период XVIII–XIX веков был блеклым для Рима и его религиозных достопримечательностей. Папство как институт светской власти пришло в упадок, его все больше игнорировали, авторитет папы снизился, однако он по-прежнему отвечал за духовные вопросы. Рим не шел в ногу с европейской эпохой Просвещения, по-видимому застряв в своем ренессансном блеске. Почти не было грандиозных религиозных строительных проектов, как в прошлые века. Все больше гостей города приезжали в рамках Гран-тура[291]: они хотели посетить церкви и святыни Рима ради их художественной, а не духовной ценности, посмотреть на его классические достопримечательности, а британцев интересовало совершение литературного паломничества к дому и могиле поэта-романтика Джона Китса, умершего в Риме в возрасте 25 лет.

В первые годы XIX века авторитет пап был на самом низком уровне с начала XVI века. В 1799 году папа Пий VI умер во французской тюрьме, куда его посадил Наполеон за отказ отречься от его светской власти над Папской областью. Его преемник Пий VII тоже находился в заключении во Франции с 1809 по 1814 годы. Он вернулся в Рим только после освобождения.

Рост паломничества привлек в Рим тысячи дополнительных паломников и огромные деньги (особенно в Юбилейные годы). Часть из них пошла на восстановление города. Для помощи паломникам в навигации были созданы карты, подобные составленной Лафрери

Паломничество и политика

На протяжении всей истории в паломничестве в Рим присутствовал политический аспект, поскольку на протяжении многих веков у папы было огромное влияние, ведь он был главой Католической церкви. Король-викинг Кнуд Великий отправился в паломничество в 1027–1028 годах, чтобы получить одобрение папы на свое правление Англией, Норвегией и Данией, а также показать, что он был христианином[292]. Его мотивом могло также стать духовное искупление за возможное участие в убийстве своего зятя в том же году, но для паломника-короля однозначно были важны светские вопросы[293].

Более девяти веков спустя самый влиятельный папа XIX века Пий IX (правил в 1846–1878 годах) был главой Католической церкви в период объединения Италии. Предметом дискуссии, получившей название «Римский вопрос», стало то, как папство и Папская область впишутся в новое единое королевство. И изначально папство проигрывало: в 1860 году армия Пия IX была разгромлена войсками королевства, и были захвачены все папские территории, кроме Рима и непосредственно окружающей его области, управляемой папой римским с середины VIII века. Город пал десять лет спустя, и Пий IX объявил себя «пленником Ватикана». Он отказался признать королевство Италия, но фактически никакую территорию не контролировал. Эта проблема была решена лишь в 1929 году: были подписаны Латеранские соглашения, по которым в Риме было создано государство-город Ватикан, контролируемое папой.

Верующие католики отреагировали на то, что считали атакой на папство, совершением паломничеств в его поддержку. Проводимые в Риме мероприятия вдохновили немало местных жителей и паломников. Также были организованы крупномасштабные национальные паломничества: они начались до перехода Рима под контроль Италии, но впоследствии их стало только больше. Первое французское национальное паломничество состоялось в 1873 году, испанское – тремя годами позже, их примеру далее последовали Бельгия (1877), Ирландия (1893) и многие другие страны[294]. Даже когда положение папства стало более устойчивым, национальные паломничества не прекратились, поскольку они способствовали объединению католиков на родине. Ирландское национальное паломничество 1909 года в честь юбилея папы Пия X назвали «похвальным для Ирландии»: так укреплялась национальная гордость. Ирландцам показали достопримечательности Рима и Ватикана, в том числе и более позднюю «реликвию» – дверь, через которую бежал папа Пий IX, когда на папский дворец напали республиканцы[295]. Стимулом для трех национальных паломничеств из Мексики стало ухудшение ситуации для католиков на родине. За годами секуляризации последовало возрождение веры в стране и основание религиозных орденов. На это их вдохновили европейские ордены, которые организовывали национальные паломничества[296].

Вероятно, в самом неоплатном долгу перед папством были французские католики, и «выплачивали» они его паломничествами. В 1870 году произошел вывод французских войск из Рима, из-за чего город был захвачен, а папа подвергся (они это видели так) жестокому обращению. Некоторые считали, что их наказал Бог. Франко-прусская война закончилась поражением и территориальными потерями. Все было настолько плохо, что французские католики построили величественную базилику Сакре-Кёр на Монмартре в Париже и дали «национальную клятву» искупить свою вину за то, что «позволили» итальянским войскам захватить Рим. В 1870-х годах французы совершали паломничества, чтобы продемонстрировать свою поддержку папе и восстановлению монархии во Франции.

Эта поддержка могла стать физической, как, например, во время паломничества французских рабочих 1891 года: паломники столкнулись тогда с итальянскими националистами, считая, что те подрывали папскую власть. Для других паломничество в Рим было отказом от светской Третьей республики – системы правления, принятой во Франции в 1870 году и просуществовавшей до Второй мировой войны. Некоторые рабочие из Франции в ходе паломничества демонстрировали католическое единство и преданность папе – это был их способ борьбы с социализмом[297]. Чтобы противостоять этим демонстрациям поддержки папства, республиканцы и секуляристы организовывали собственные паломничества.

Первого короля единой Италии Виктора Эммануила II не стало в 1878 году. Шестая годовщина его смерти была отмечена итальянским национальным паломничеством в Пантеон (его освятили как церковь), где на обозрение выставили его гроб[298]. Его восхваляли как героя, внесшего весомый вклад в объединение Италии. Идея паломничеств в Пантеон обсуждалась за два года до этого в социалистической газете La Riforma. Там уже захоронили некоторых выдающихся деятелей итальянского искусства, а впоследствии также сына и наследника Виктора Эммануила II, короля Умберто I, и его жену, королеву. Предложение не встретило особой поддержки. Несмотря на это, в 1900 году были организованы светские паломничества в явно антиклерикальные места Рима[299].

Несколько десятилетий спустя вождь итальянского фашизма Бенито Муссолини (правил в 1922–1943 годы) поощрял паломничества в политических целях. Это не имело никакого отношения к религии – лишь к самому Муссолини (Дуче) и его режиму. Он был убежденным атеистом, который регулярно совершал нападки на Католическую церковь, хотя со временем смягчил свою враждебность к папству, потому что это было политически выгодно. Во время своей диктатуры Муссолини представляли богоподобной фигурой, а фашизм напоминал чуть ли не религию. Новая вера очень быстро распространялась. В лондонской газете Weekly Dispatch писали, что британские фашисты совершали «паломничество в Рим» в 1923 году, всего через год после прихода Муссолини к власти[300].

За десять лет Дуче у власти в мышлении фашистов настолько укоренилось его почитание, что режим назвал «паломниками» 4 миллиона человек, которые пришли на Выставку фашистской революции 1932 года. Австралийский историк Р. Дж. Б. Босуорт писал, что подобная деятельность была «обязанностью всех истинных фашистов», придававшей режиму правомочность[301]. Выставка в значительной степени опиралась на религиозные образы. Последний из выставочных залов был посвящен «Святилищу мучеников фашистской революции». Такое название почти по умолчанию делало его местом паломничества, а драматический эффект усиливал семиметровый «Крест мучеников», который еще и подсвечивался со всех сторон[302]. Конечной целью всего мероприятия было создать духовную историю фашизма в стране, а также достичь максимального эмоционального воздействия на зрителей. Неудивительно, что в организации выставки участвовал художник-декоратор передвижного театра.

К этим событиям возник международный интерес, ведь режим поощрял идеологические и политические паломничества в Рим, чтобы распространять свою пропаганду и продвигать культ Муссолини за пределы Италии. Молодежь из зарубежных фашистских организаций использовала возможность совершить паломничество осенью 1932 года, ведь так они могли увидеть Рим и Муссолини, и режим тогда не противостоял папству, поэтому папа мог отслужить для них специальную мессу[303]. В 1929 и 1938 годах масштабные паломничества совершили румыны, однако для Муссолини особенно важным было их паломничество 1933 года. Оно сыграло большую роль в праздновании Святого года, ведь отмечалась 1900-я годовщина смерти и воскресения Христа. Настолько большую, что папство решило не отставать и выставило на севере Италии Туринскую плащаницу, тем самым создав конкурирующее место паломничества в Турине. В том же году Адольф Гитлер стал канцлером Германии. Это событие побудило Муссолини, самого заметного фашистского главаря 1920-х годов, найти способ показать, что его фашизм лучше немецкого. И такой способ был – международное признание[304]. В Румынии было свое фашистское движение – «Железная гвардия». Поэтому именно румын было логично пригласить на паломничество в Рим[305]. Также на подобные политические паломничества были приглашены и другие фашистские лидеры – из Швейцарии, Болгарии и Франции. Цель была однозначная – представить их Муссолини[306].

Возможно, Муссолини и его режим использовали паломничество для распространения своей идеологии, но они не изобрели ничего нового. На протяжении нескольких веков власть католического Рима распространяли возвращающиеся домой паломники. В раннем Средневековье началось перенесение реликвий: так верующим показывали расширение власти Рима. В XI веке король Кнуд вернулся в Англию с обломками Животворящего Креста и Яслями Христовыми. «Повторное открытие» заросших римских катакомб в 1578 году привело к тому, что на рынке появилось множество якобы святых предметов: многие из них оказались в немецких землях – ими заменили утраченные во время Реформации реликвии. Там их покрывали золотом и драгоценным камнями, чтобы создать искусные и красочные предметы поклонения[307]. Это были дорогие предметы, которые набожные люди обычно видели лишь издалека, но в XIV веке папство нашло способ, чтобы простые паломники могли взять что-то домой из Рима. Во время Юбилейных 1300 и 1350 годов продавали бумажные изображения Вероники. И делалось это для того, чтобы паломники в своих домах молились на них[308].

Не все эти предметы были получены законным путем, и Рим был центром крупной незаконной торговли украденными реликвиями. А это возвращает нас к скульптору Филарете, чьи изысканно украшенные двери открыли эту главу. В конце концов он бежал из Рима в 1448 году после обвинения в краже мощей Иоанна Крестителя.

Глава 7

Стамбул

Турция

Иоанн Златоуст (правил в 398–404 годах) уже больше года был архиепископом Константинополя (современный Стамбул), когда однажды стал свидетелем того, как императрица Элия Евдоксия (умерла в 404 году) возглавляла перенесение мощей неизвестных мучеников в церковь в Дрипии, небольшом поселении в 15 километрах от центра города. Процессия в темноте отправлялась от собора Святой Софии, важнейшего религиозного сооружения Константинополя, на запад к небольшому пригороду: мощи нужно было перенести в церковь апостола Фомы. Когда все собрались, архиепископ произнес проповедь, в которой отразилось влияние подобного события на людей того времени: «Что я могу сказать? Что я должен сказать? Я прыгаю от волнения и объят безумным исступлением за гранью здравого смысла. Я летаю, танцую, я на седьмом небе, да и в целом опьянен этим духовным наслаждением»[309].

На следующий день муж императрицы Флавий Аркадий совершил паломничество в сопровождении императорской свиты, чтобы увидеть работу своей жены, и архиепископ произнес вторую проповедь. Перенос реликвий в Константинополе из одного место в другое (обычно более подходящее) был настолько популярен, что Иоанн Златоуст читал проповеди о заслугах различных мучеников на протяжении всего срока своего служения. Около 40 лет спустя, в 438 году, мощи самого архиепископа были возвращены из Каппадокии, куда его изгнали, в Константинополь. Там их поместили в новое святилище в его честь в церкви Святых Апостолов, важнейшей церкви города в то время после собора Святой Софии. Несмотря на изгнание Иоанна Златоуста в 404 году за нападки на развращенность императорского двора, его очень любили жители города, и его возвращение было политически дальновидным шагом правящей элиты.

Новый святой город?

На самом деле история паломничества в Константинополь началась примерно за век до возвращения мощей Иоанна Златоуста. Император Константин Великий сделал древнегреческое поселение Византий столицей Римской империи. Он назвал его Новым Римом. После распада Западной Римской империи город стал столицей Восточной Римской (Византийской) империи. Константин выбрал это место по стратегическим соображениям: город располагался на берегу пролива Босфор, соединяющего Эгейское и Черное моря. Однако очевидно, что там не было ничего привлекающего внимание с точки зрения религии, и это было проблемой.

В Константинополе (именно так называли город в первой половине V века) не было почти никаких священных мест или объектов, которые заинтересовали бы потенциальных паломников-христиан. Привлечь их в город могли только два мученика: Мокий Амфипольский (обезглавлен в 295 году, хоть и выжил после пылающей печи и растерзания львами) и святой Акакий (его бичевали и обезглавили в 305 году). Правда, интерес к ним был лишь локальный, для столицы Римской империи их имена были недостаточно громкими. Константину и его преемникам нужно было обеспечить город подходящими святыми предметами и местами, чтобы отразить его священный статус. Несмотря на то что для решения этой проблемы были и политические причины, в первую очередь это делалось для соответствия стилю паломничества в Византийской империи.

В западном христианском мире святые места были тесно связаны с ландшафтом. Часть паломничества – это путешествие, и паломники проходили сотни, если не тысячи километров к местам, с которыми связаны жизни святых, их мученические подвиги и захоронения. Для восточных христиан, православных верующих, паломничество было связано с проскинезой, актом почитания: важно было оказаться непосредственно рядом с мощами или иконой, а не просто в месте их нахождения[310].

Константин хотел, чтобы его город был отмечен на карте священных городов реликвиями высшего статуса, поэтому он искал тела двенадцати апостолов, чтобы превратить свой город в равный Риму, где хранились важнейшие мощи апостолов Петра и Павла. Потерпев неудачу, он был вынужден довольствоваться мощами менее известных последователей Христа. Однако не все было потеряно. По-видимому, свое рвение к христианству Константин перенял от матери, Елены. Она отправилась в паломничество в Иерусалим и прислала ему Животворящий Крест и гвозди с распятия Христа: одним украсили корону Константина, еще один вправили в сбрую его коня. Это были первые из главных реликвий, связанных с жизнью и смертью Христа, попавшие в город.

Преемники Константина Великого с большим энтузиазмом занялись сбором реликвий, подражая ему во многих вещах. Так они преобразили священный ландшафт Константинополя. Для размещения реликвий были построены и освящены новые церкви. Его сын, Констанций II, похоже вдохновленный одним из основателей Рима, Ромулом, завладел мощами трех святых для защиты Нового Рима: Тимофея, ученика апостола Павла, в 357 году, апостола Андрея и евангелиста Луки – годом позже[311]. Он также стал строителем первого храма Святой Софии (Премудрости Божией), хотя до 430 года он так не назывался. Храм сгорел в 404 году, и его отстраивали заново. С новой церковью произошло то же самое в 532 году, и ее перестроили уже при императоре Юстиниане I.

Интерес к реликвиям и паломничеству резко возрос во время правления императора Феодосия I (правил в 379–395 годы): он запретил язычество и объявил христианство официальной религией империи. Он был полон решимости сделать город одним из наиболее святых в христианском мире. В 381 году он провел Вселенский собор, где постановил, что Константинополь является вторым по старшинству после Рима в церковной иерархии. Поддержки в других важных религиозных центрах Восточной Римской империи это заявление Феодосия не нашло: ни в Антиохии, ни в Александрии и ни даже в Риме[312]. Однако ему нужно было превратить город в мировой религиозный центр, который привлекал бы паломников, увеличивая тем самым его политический вес. Также он очень хотел заполучить правильные реликвии и осознавал их важность для своей репутации. Поэтому он лично доставил в Константинополь голову Иоанна Крестителя (во всяком случае, одну из них, ведь еще одна находится в Дамаске) и построил маленькую церковь Иоанна Предтечи, чтобы хранить ее там[313].

Собор Святой Софии на горизонте Стамбула. Изначально эту церковь посещали православные христиане, почитавшие само здание. В XV веке она стала мечетью, а затем музеем, однако в последние годы это снова мечеть

Сын Феодосия I Флавий Аркадий (правил Византией в 395–408 годах) и его внук Феодосий II (правил в 408–450 годах) продолжили его политику благоприобретения. Ее же держались жена Феодосия II Евдокия и его сестра, императрица Пульхерия, жена Маркиана (правил в 450–457 годах). Мощи святого Фоки перевезли в город в последние годы IV века, а останки пророка Самуила – десятью годами позже. Флавий Аркадий распорядился доставить их в город в сопровождении охраны и всего сената. В 415 году духовных приобретений у Константинополя вышло особенно много: в город привезли мощи отца Иоанна Крестителя, Захарии, и Иосифа, сына Иакова. После нескольких неудачных попыток благочестивой Пульхерии довелось заполучить руку Стефана Первомученика – мощи настолько ценные, что их поместили в специальную церковь при императорском дворце. Невестка Пульхерии Евдокия перенесла остальные мощи святого Стефана позже, и их поместили в церкви Святого Лаврентия[314].

Примерно через 100 лет после смерти Константина Великого город стал сокровищницей христианских реликвий, а при Феодосии II Новый Рим приобрел такую репутацию, что его стали называть вторым Иерусалимом. Этот эпитет впервые использовал сирийский монах Симеон Столпник, который, как известно, жил на вершине столпа. Согласно «Житию святого Даниила» (Life of St Daniel), по дороге в Иерусалим Симеон встретил святого Даниила (умер в 493 году) и посоветовал ему идти не туда, а «в Византию, и ты увидишь там второй Иерусалим, а именно Константинополь: там ты сможешь насладиться святынями мучеников и великими молитвенными домами». Мощи святого Симеона были доставлены в Константинополь для императора после его смерти, а святой Даниил, который тоже следовал аскезе столпничества, жил на окраине города на вершине столпа. Его впоследствии похоронили в могиле под мощами мучеников. В итоге оба подвижника оказались в священном городе, который искали за несколько лет до этого[315]. К концу века Константинополь также мог похвастаться иллюстрированным Евангелием от Матфея, которое было спрятано в могиле святого Варнавы, но извлечено оттуда и представлено императору.

Репутация святого города быстро закрепилась за Константинополем. О силе его святых и святилищ были написаны сборники чудес, первый из которых был посвящен близнецам Косме и Дамиану (в русской традиции – Кузьме и Демьяну), братьям-врачевателям. Место их погребения находилось за пределами городских стен на входе в бухту Золотой Рог, впадающую в Босфор, во Влахерне. Император Юстиниан I (правил в 527–565 годах) привез их прославленные мощи в город. После того как они чудесным образом исцелили его, он построил церковь в их честь. Им приписывают 38 чудес, которые могли произойти в их святилище или не произойти (они удивительно напоминают чудеса, связанные с другими местами), но это не имело значения. В тексте другого сборника чудес, посвященного святому Артемию Антиохийскому, написано, как благодаря его мощам творились чудеса в храме Иоанна Предтечи и больные исцелялись в Константинополе[316].

Вершиной архитектуры стал величественный собор Святой Софии. Когда он был перестроен, он был самым грандиозным зданием на планете. Юстиниан I хотел «мгновенное чудо света»[317]. Прокопий Кесарийский подробнее других описал правление императора: в его книгах указано, что входящие в церковь понимали, что «благодаря не человеческой силе или мастерству, а влиянию Божественному эта работа была сделана настолько тонко»[318]. Другим важным центром реликвий и паломничества был храм Богоматери Фаросской (Богородицы при маяке), который находится в самом сердце императорского комплекса. Впервые данные о нем появились в конце VIII века, но его перестроили полвека спустя по распоряжению Михаила III (правил в 840–867 годах), ставшего императором еще ребенком. В храме хранилось 48 реликвий, связанных со Страстями Христовыми, и среди них присутствуют несколько частей Животворящего Креста, самую известную из которых привезла еще в IV веке мать императора Константина Великого, о чем говорилось выше.

Идея сделать из Константинополя новый Иерусалим прожила долго и засела настолько глубоко, что когда грузинский архиепископ увидел город в середине XVIII века, он заплакал при виде «Константинополя… первого города, принявшего христианство»[319]. Однако обладание всеми этими реликвиями было необходимо не только ради создания большего количества достопримечательностей для паломников: благодаря этому правители Константинополя стали хранителями самых священных артефактов христианского мира. Владение ими служило свидетельством «богохранимого» статуса императоров и их права на власть[320]. За раннее Средневековье в императорском комплексе были построены множество церквей и часовен, куда впоследствии поместили найденные реликвии – правую руку Иоанна Крестителя, терновый венец, саван и сандалии Христа, а также чудотворный Мандилион (убрус) Христа, приобретенный в середине X века. Эта ткань, на которой чудесным образом запечатлено его изображение, является одной из самых известных реликвий – своего рода константинопольский аналог Вероники в Риме. Почти столь же привлекательными для паломников (если не в большей степени) были реликвии, связанные с Девой Марией, ведь Константинополь принял ее в качестве покровительницы в VI веке[321]. Для повышения статуса города и привлечения паломников императрица Пульхерия (умерла в 453 году) раздобыла для города пояс Богородицы из верблюжьей шерсти, ее покрывало или мантию, а жена Феодосия II Евдокия привезла в Константинополь икону Пресвятой Девы с младенцем Иисусом, написанную евангелистом Лукой. Также во Влахернской церкви Богородицы находился названный в ее честь источник[322].

Простым паломникам зачастую были недоступны достопримечательности такого высокого ранга, ведь они хранились в императорских часовнях и доступ к ним открывался только в определенное время года. Нужны были альтернативы, и они пользовались популярностью, если были связаны с лечением. Мощи святого Артемия Антиохийского в церкви Иоанна Предтечи в Оксее могли посещать все страдавшие от грыж или заболеваний половых органов[323]. В построенном неподалеку от городской дамбы монастыре Пантократора вода из святого источника направлялась в специальную цистерну. Из нее она выливалась на прибрежный песок, и там паломники зачерпывали ее и забирали с собой для использования в лечебных целях. Самой же известной альтернативой стал храм Живоносного Источника. Этот самый источник побудил императора Юстиниана распорядиться построить здание, используя материалы, оставшиеся от недавнего строительства собора Святой Софии[324]. Императрицу Ирину воды из этого источника исцелили от кровоизлияния, после чего храм в знак благодарности получил щедрые дары[325].

В качестве центра христианства и альтернативы Иерусалиму город стал еще более значимым после завоевания Святой Земли мусульманами в 630-х годах. Из-за возникшей для Византии угрозы арабской экспансии самые важные реликвии христианского мира, связанные с распятием, были перевезены из Иерусалима в Константинополь. Вероятно, именно их видел испанский дипломат Руй Гонсалес де Клавихо при посещении города в начале XV века. Он описал их довольно подробно: в церкви Иоанна Крестителя был кусок хлеба с Тайной Вечери, немного крови Христа, волосы из его бороды; камень, на котором лежало его тело; «тонкий, как шип», наконечник копья, пронзивший его бок, губка, на которой ему во время распятия давали смешанный с желчью уксус, и часть его одежды из красной тонкой ткани. Также там была еще одна часть Животворящего Креста[326].

Несмотря на инвестиции империи в город и его колоссальный рост, Константинополь в VII–VIII веках переживал одну катастрофу за другой. Нападения мусульманских армий, блокады, потеря основного водоснабжения, изгнание жителей, которые не могли прокормить себя во время осад, периодические землетрясения и продолжительная чума – из-за всего этого население уменьшилось и город обеднел. Многие построенные в первые века истории Константинополя здания были повреждены или разрушены. В IX веке некоторые церкви были реконструированы императором Василием I (правил в 867–886 годах), благодаря чему восстановилось производство и возобновилась внутренняя и внешняя торговля.

Это совпало с появлением большой группы привлеченных к городу потенциальных паломников – новообращенных славян Киевской Руси. С IX по XIII века это государство охватывало части современных России, Белоруссии и Украины. В 988 году после столетия растущего интереса христианство стало официальной религией Киевской Руси. До этого между Русью и Константинополем были контакты, и славяне знали о духовных богатствах города. В 911 году в Константинополь прибыла делегация для заключения торгового договора: языческой Руси показали некоторые бесценные реликвии императора. Согласно «Повести временных лет», где описывается история славян около 850–1150 годов, император показал им терновый венец, гвозди от распятия и другие реликвии с целью рассказать им о христианстве[327]. Около 40 лет спустя вдова Игоря Рюриковича княгиня Ольга отправилась в Константинополь, чтобы принять христианство[328]. Вернувшись, она безуспешно пыталась обратить своего сына. Однако на всей территории Руси христианство стало официальной религией во время правления ее внука, Владимира Святославича, который обратился, чтобы жениться на сестре византийского императора.

Какими бы ни были мотивы Киева, принятие им православного христианства византийского образца означало, что Константинополь приобрел духовную власть над славянскими христианами, которую, в свою очередь, западные европейцы отдали Риму. Чем больше восточных европейцев становились православными христианами, тем быстрее расширялась база потенциальных паломников города. Паломническая активность росла, а влияние Константинополя увеличивалось[329].

Эпоха Крестовых походов

В конце XI века в Константинополе останавливались армии крестоносцев, направлявшиеся в Святую Землю или возвращавшиеся из нее. Паломники посещали Иерусалим с IV века, когда паломница Эгерия посетила «все церкви апостолов и все мемориалы мучеников, коих было очень много» на ее пути[330]. За несколько лет до провозглашения Первого крестового похода в 1095 году монах из Кентербери Джозеф, уже совершив паломничество в Иерусалим, решил, что хочет отправиться в Константинополь, чтобы увидеть его «несравненную сокровищницу реликвий». Он хотел «лично предать свою душу их благословениям»[331]. Наступление эпохи Крестовых походов означало, что большие группы вооруженных паломников устремлялись на восток, и путешественники, при других обстоятельствах не посетившие бы город, захотели увидеть его сокровища. Фульхерий Шартрский, французский священник и хронист Первого крестового похода (1096–1099), был ослеплен увиденными им богатствами:

О, какой превосходный и красивый город! Сколько в нем монастырей и дворцов, сколько чудесных и искусно сделанных творений! Сколько чудес можно увидеть на улицах города! Трудно даже перечислить, какое изобилие всевозможных товаров там есть: золото, серебро, множество мантий и святых реликвий[332].

Когда благочестивый король Франции Людовик VII (правил в 1137–1180 годах) проезжал через город в 1147 году во время Второго крестового похода, ему показали некоторые из самых священных реликвий Константинополя. Византийский писатель Иоанн Киннам рассказывает: «Он отправился вместе с императором во дворец [Влахерны] к югу от города, чтобы посмотреть на достойные благоговения вещи и созерцать святыни в местной церкви: имею в виду те вещи, которые были близко к телу Христа, поэтому они и являются знаками божественной защиты для христиан»[333].

Успехи первых крестовых походов обеспечили более легкий (и теоретически более безопасный) доступ в Иерусалим. Это стало предпосылкой к увеличению числа паломников из Европы в Святую Землю, и многие из них проходили через Константинополь. Однако этот военизированный поток паломников в конечном счете оказался для города чрезвычайно разрушительным: армии Четвертого крестового похода в 1204 году по пути в Египет с большим рвением разграбили Константинополь.

Всего за несколько лет до этого паломник из Киевской Руси Антоний Новгородский написал отчет об увиденном во время своего паломничества, детально описав святыни Константинополя аккурат перед тем, как многие из них были утрачены. Антонию удалось осмотреть 76 святынь в самом городе и еще 21 в пригородах. Главной из них был собор Святой Софии: похоже, его православные паломники почитали так же, как и его реликвии. Он молился над мощами, костями, реликвиями Страстей Христовых и предметами, принадлежавшими Деве Марии, не говоря уж о различных священных крестах, иконах, овчине, столе и трубах Иисуса Навина[334].

В 1204 году крестоносцы вошли в Константинополь, сразу же захватили все духовные ценности и отправили их в Европу в качестве даров, как личных, так и дипломатических. Одним из крестоносцев был рыцарь из французской Пикардии Робер де Клари. В его удивительно подробном описании разграбления говорится, как «там нашли две части Животворящего Креста размером с ногу человека… а еще благословенный венец, которым венчали Его: он был сделан из терновника, чьи шипы были острыми, как кинжалы»[335]. Он видел, как их выносили, но не хотел оставаться сторонним наблюдателем. Робер собрал свой набор реликвий, чтобы украсить город Корби на севере Франции: половину пояса Девы Марии, руку святого Марка и один из пальцев святой Елены. Де Клари составил список из 54 предметов, которые он забрал из Константинополя.

Сверхъестественное изобилие святынь и мест паломничества Константинополя оказало преобразующее влияние на многие места в Европе. Реликвии позволили церквям и монастырям привлекать своих паломников, дали им статус и престиж. Тело святого Луки тайно увезли в Венецию, что спровоцировало диспут с бенедиктинцами из Падуи, утверждавшими, что оно уже было у них. Венецианцы также получили мощи святого Павла Фивейского и святой Люсии, ставшей покровительницей города[336]. Мощи апостола Андрея были доставлены в Амальфи (Италия), голова Иоанна Крестителя – в Амьен (Франция), голова святой Анны – в Шартр (Франция), а частица Животворящего Креста оказалась в небольшом монастыре Бромхольм на побережье Норфолка в Англии. Цистерцианский[337] монастырь Пэри в Эльзасе (Франция) украсили разнообразными костями святых (в основном конечностями), а также частью камня Гроба Господня и частью стола, который использовался во время Тайной вечери. Их привез настоятель монастыря, Мартин: он завернул реликвии в свою рясу, прежде чем вынести их из монастыря Пантократора (Вседержителя)[338].

Разграбление города и его сокровищ вызвало у византийцев глубокий шок. Один из них, историк Никита Хониат, оплакивал жестокое нападение крестоносцев: «О, это позорное бросание почитаемых икон на землю и мощей святых… в оскверненные места!»[339]

Изначально разграбление большинства реликвий Константинополя было хорошо организовано. Крестоносцы назначали епископа Труа для надзора за сбором и перераспределением коллекции по Европе. К сожалению, на обратном пути в Европу его не стало, а его преемник, папский легат[340], небрежно отнесся к своим обязанностям, в результате чего некоторые реликвии не попали в изначально определенные места. Однако с Четвертым крестовым походом потери не закончились. Последний латинский император Константинополя Балдуин II де Куртене (правил в 1228–1273 годах, с 1261 года был в изгнании) внес большинство оставшихся в городе реликвий Страстей Господних в качестве залога по займу Венеции в 1235 году. Он не выполнил свои обязательства, и реликвии, в том числе и терновый венец, перешли венецианцам. А уже они продали венец королю Франции Людовику IX, который поместил ее вместе с другими собранными им реликвиями Страстей Господних в своей новой, специально построенной часовне, похожей на драгоценность, – Сент-Шапель, на острове Сите в Париже.

Латинская империя Константинополя просуществовала чуть более полувека, хотя Балдуин II и его преемники продолжали использовать титул императора даже после возвращения Византийской империи в 1261 году. Несмотря на попытки крестоносцев лишить город духовной составляющей, многое было потеряно, но еще больше – приобретено. Быстро возобновились паломничества православных христиан для поклонения иконам и реликвиям. Во время своего визита в Константинополь в конце 1280-х годов китайский путешественник, почетный гость императора Раббан Шаума выяснил, что многие реликвии уцелели, чем он и поделился в своем рассказе. Некоторые из них были очень важными, к примеру, камень из якобы гробницы Христа и рука Иоанна Крестителя. Возникает закономерный вопрос: а знали ли латинские правители об их существовании? И если знали, то сохранили ли они некоторые реликвии в городе, чтобы поддержать его духовный престиж?[341]

Для православия иконы имеют огромное значение. Однако для паломников-латинян они не представляли особого интереса. При разграблении города их почти никто не тронул. Например, почитаемая икона Богоматери Одигитрии (Путеводительницы), написанная святым Лукой, хранилась в монастыре Пантократора, и крестоносцы не обратили на нее никакого внимания. К XIV веку икона стала выдающимся объектом паломничества в городе. Возродились и многие целебные святыни, проигнорированные населением Латинской империи: они вновь стали популярны среди паломников. Это возрождение религиозного рвения в Константинополе совпало с появлением новых православных святых, главным из которых был патриарх Константинопольский Афанасий I (умер около 1311 года), чьи мощи стали исцеляющими через три года после его смерти[342].

В последующие века возобновились связи между Константинополем и Русью, что совпало с упадком огромной Монгольской империи. Благодаря этому стало легче совершать потенциальные паломничества. Стефан Новгородец и его восемь спутников совершили свое в 1348–1349 годах, надеясь «поклониться святым местам и поцеловать тела святых»[343]. В их недельное путешествие в Константинополь входило посещение собора Святой Софии и других почитаемых мест: Стефан тщательно документировал свои встречи с многочисленными реликвиями и иконами. Вероятно, паломники были богаты (даже весьма вероятно, поскольку Стефан мог пожертвовать деньги на ремонт купола собора Святой Софии)[344], ведь они наняли гида, который провел их по городу; а еще они были персонами знатными, потому что им выпала честь встретиться с патриархом Константинопольским, что редко удавалось обычным паломникам. Около 40 лет спустя совершил паломничество Игнатий Смольнянин, диакон с западных окраин современной России: он сопровождал митрополита всея Руси в его третьем паломничестве в город. Игнатий задокументировал не только их опыт пребывания в городе, но и все начавшееся с их отъезда из Москвы 13 апреля 1389 года путешествие[345].

Направление для паломничества Новгород – Константинополь, по которому Антоний Новгородский проследовал всего за несколько лет до разграбления 1204 года, снова стало популярным. В середине XIII века Новгород, один из важнейших европейских городов той эпохи, не был разрушен монголами: их войско повернуло назад, отказавшись от идеи бродить по новгородским лесам. Новгород считался колыбелью Руси, городом этнического разнообразия и высокой культуры: русский философ князь Евгений Трубецкой (1863–1920) называл его «русской Флоренцией»[346]. Новгородская республика процветала в торговом и демократическом отношении и поддерживала прочные связи с Константинополем: именно за счет торговли жители города разбогатели. Между Новгородом и Константинополем путешествовали не только паломники, но и ремесленники, украшавшие новгородские церкви, а также представители духовенства, служившие духовными наставниками жителям города.

Примерно через 12 лет после Игнатия Смольнянина в примечательное путешествие в Константинополь отправился испанский аристократ Руй Гонсалес де Клавихо. Его назначил послом король Кастилии и Леона Энрике III (правил в 1390–1406 годах), и это посольство было отправлено к жестокому правителю центральноазиатской империи Тимуридов Тамерлану. Однако де Клавихо со спутниками задержались в Константинополе суровой зимой 1403–1404 годов из-за непогоды. Паломники поневоле отправили послание императору о том, что они «желают увидеть город, церкви и реликвии, которые там хранились»[347]. В ходе своих передвижений по Константинополю они увидели левую руку Иоанна Крестителя, которая «засохла так, что остались лишь кожа да кости», а в другой церкви – его правую руку, «нетронутую и здоровую»[348]. Он увидел Животворящий Крест, кусок хлеба «примерно в три пальца шириной», который Иисус дал Иуде на Тайной вечере; немного крови Христа, камень, на котором лежало его тело, и пронзившее его бок копье. Также он увидел десятки других костей, рук, больших пальцев, голов и других реликвий, к примеру несколько икон.

Де Клавихо восхитился обилием мест паломничества. Он подсчитал, что в городе было около 3000 церквей и бесчисленное количество реликвий. «Хоть посетитель и должен был возвращаться каждый день, чтобы увидеть все возможное, на следующий день он всегда мог увидеть новые достопримечательности»[349]. Тем не менее, вопреки своему восхищению духовными богатствами города, испанец завершил рассказ о паломничестве на грустной ноте: «В этом городе, Константинополе, много великих церквей и монастырей, но на месте большинства из них – руины. Хотя совершенно очевидно, что в прежние времена, когда город только был основан, он был самым известным в мире». Несколько столетий город находился в упадке. Примерно за 150 лет до визита де Клавихо последний латинский император Константинополя Балдуин II снял свинец с крыш города в отчаянной попытке собрать деньги на его оборону.

Мусульманский город

Паломничество христиан в Константинополь резко прекратилось, когда султан Османской империи Мехмед II (правил в 1451–1481 годах) покорил город поздней весной 1453 года и сделал его новой столицей своей империи. Амбиции захватить Константинополь Мехмед II выразил сразу, как стал султаном: им двигало желание исполнить пророчество пророка Мухаммеда о том, что его последователи возьмут город[350]. Османы решили перестроить один из великих центров паломничества христиан в мусульманский город, где верующие могли бы жить по правилам ислама. Следуя старому как мир имперскому сценарию, они преобразовали священный ландшафт своего нового владения, опираясь на собственные религиозные потребности, и укрепили свой статус ведущей исламской державы. Церкви преобразовали в мечети. Примечательно, что у собора Святой Софии, квинтэссенции православного христианства и вершины византийской архитектуры, было четыре минарета, достроенных под руководством главного архитектора империи Синана (ок. 1489–1588). Среди других преобразований следует отметить трансформацию Студийского монастыря, где хранилось множество реликвий в последние перед падением города десятилетия, в мечеть Имрахор Джами[351].

Божественное одобрение завоевания города было ознаменовано тем, что духовный наставник Мехмеда II нашел гробницу сподвижника пророка Мухаммеда Абу Айюба аль-Ансари. Он был убит во время неудачного штурма Константинополя в 674–678 годах, и его гробница была встроена в стену мечети Эйюпа Султана неподалеку от Золотого Рога. Она стала почитаемой святыней и местом паломничества мусульман[352]. Паломники направлялись туда по разным причинам. Например, если у них были проблемы с работой, они могли набрать немного святой воды из одного из четырех кранов во дворе мечети. Статус мечети был окончательно закреплен решением проводить там обряд опоясывания новых османских султанов мечом, принадлежавшим Осману I (умер в 1323 году), основателю династии Османов. Совершение обряда узаконивало правителя империи, даря ему чувство единения с ней[353]. Благодаря инвестициям новых султанов в гробницу Айюба возникла символическая связь между нынешними мусульманскими лидерами и пророком Мухаммедом через него, поэтому мечеть и стала местом паломничества, однозначно связанным с властью Османов. Святилище также превратило Константинополь в важнейший в Турции мусульманский город паломничества.

В 1591 году марокканский посол увидел мечеть и сообщил, что «великие вельможи империи стремятся быть захороненными рядом с ним [Айюбом]. Они приобретают там участки по высочайшим ценам. Все добрые люди, даже скромного достатка, также делают все возможное, чтобы получить свое место рядом с этой могилой»[354]. Большинство мертвых лежало на обширном кладбище рядом с мечетью, но Мехмеда II похоронили в купольном мавзолее в самой мечети. Она также стала местом паломничества. Новые султаны, которые стремились воплотить в себе лучшие качества Мехмеда, приходили молиться туда, а паломники всех слоев общества искали в ней помощи.

Помимо этих выдающихся святых мест, Константинополь в османскую эпоху мог похвастаться несколькими менее известными центрами паломничества. Например, вода из святого источника Меркеза Эфенди (умер в 1552 году), суфийского ученого и целителя, якобы имела лечебные свойства и использовалась для купания. В городе также было множество гробниц (до 500) почитаемых людей, которые составляли центр зиярата – исламского термина, символизирующего акт посещения гробницы или паломничества к ней. Некоторые из этих святынь были известны только локально.

Величайшие реликвии христианского Константинополя были связаны с Христом. Главные реликвии новой исламской столицы уже были связаны с пророком Мухаммедом. После завоевания Аравии Османской империей в 1517 году ее султаны начали привозить исламские реликвии оттуда в Константинополь. Их разместили в резиденции султана, во дворце Топкапы, в Палате святых реликвий. В коллекцию входили волос из бороды Мухаммеда, его сандалии, один из зубов, меч, пыль из его гробницы и сохраненные в камне отпечатки его ступней. Из реликвий также выделяется Хиркат ас-Са’ада – мантия пророка, которую регулярно выставляли в праздники. Вторую мантию Мухаммеда позже разместили в новом здании, построенном при султане Абдул-Меджиде I (правил в 1839–1861 годах). Оно хоть и называлось мечетью, но предназначалось исключительно для доступа паломников к мантии. Если во время Рамадана во дворце было много паломников, это подчеркивало набожность султанов и повышало их религиозный авторитет[355]. На деле размещение реликвий в императорском дворце означало лишь то, что, помимо элиты, их увидят немногие.

В этой связи отпечаток стопы пророка (а их было много) был размещен в гробнице султана-пацифиста Абдул-Хамида I (правил в 1774–1789 годах). Перед своей смертью он заключил соглашение с религиозными лидерами о том, что паломники смогут пройти к гробнице, на северной стене которой и выставили отпечаток стопы. Он беспокоился из-за паломников, поскольку понимал, насколько паломничество может быть важно для демонстрации императорской власти. У султана в то время было немало опасений о том, способен ли он руководить исламским миром и защищать его, особенно с учетом недавней потери Крыма и его мусульманского населения: он был присоединен к Российской империи. Паломничество было верным способом продемонстрировать его религиозный авторитет и укрепить его шаткую легитимность[356]. Это был не единственный случай, когда султаны Константинополя использовали реликвии и святые места, чтобы усилить свою ослабевающую власть. На протяжении XIX века это происходило не раз.

Гробницы исламских лидеров, османских султанов Махмуда II (правил в 1808–1839 годах) и Абдул-Азиза (правил в 1861–1876 годах) на улице Диван-Йолу в Стамбуле, ставшие местами паломничества

В 1922–1923 годах был упразднен султанат, и на смену Османской империи пришла светская Турецкая республика. В 1930 году Константинополь был официально переименован в Стамбул – название, которое в различных формах использовали с X века. Символом приверженности нового государства секуляризму стало превращение мечети в бывшей церкви Святой Софии в музей. В 2020 году она вновь стала мечетью. До конца Второй мировой войны секуляризм соблюдался строго, а последовавшие за ее окончанием политические изменения привели к постепенному возвращению мусульманских ценностей: мечети были восстановлены, религиозные братства возродили, и турки снова могли посетить Мекку.

Возникла странная ситуация: к местам, которые десятки лет рассматривались исключительно с точки зрения исторического интереса, снова можно было совершать паломничество. В отличие от Мекки, куда немусульманам вход был и остается запрещенным, Стамбул принимал не только самых набожных паломников, но и светские туристические группы. В святилищах, годами функционировавших как музеи, туристы свободно бродили по экспозициям, а паломники искали гробницы, которые изначально были целью их посещения. Однако это уже была возможность, а не проблема. И неважно, что это было: содействие хаджу в Мекку или помощь паломникам в Стамбуле – для турецкого государства было важно поддерживать паломничества мусульман и одновременно приветствовать людей со стороны, ведь Турция позиционировала себя в качестве моста между Востоком и Западом, «посредника» между западными и мусульманскими странами[357].

И сам город (и как Константинополь, и как Стамбул), и его бесценные святыни пережили не один политический режим и веками удовлетворяли религиозные и медицинские потребности как высокопоставленных, так и простых паломников. Важность реликвий для статуса города и его взаимоотношений с остальным миром лишь подчеркивает его значимость. В ноябре 2004 года часть мощей святого Иоанна Златоуста, архиепископа, сыгравшего немаловажную роль в становлении священного Константинополя, были перенесены в главный православный храм Стамбула – собор Святого Георгия. В 1204 году их украли из Константинополя и перевезли в Рим, где они хранились в течение 800 лет, хотя папство упорно отрицало этот факт. Восемь веков спустя, отказавшись от этого обмана, Ватикан вернул их в ларце из хрусталя и алебастра, в котором они лежали на желтых бархатных подушках. По словам папы римского Иоанна Павла II, решение их вернуть было жестом примирения с Православной церковью, чтобы «очистить раны нашей памяти»[358].

Подобно императорам Константинополя и сменившим их османским султанам, папа использовал «дипломатию реликвий». Однако Иоанн Павел II понимал, насколько важен контроль над реликвиями в борьбе за власть между двумя политическими и религиозными столицами. Поэтому часть костей Иоанна Крестителя он сохранил в Риме.

Глава 8

Айона

Шотландия

Осенью 1773 года английский лексикограф Сэмюэль Джонсон со своим другом и биографом Джеймсом Босуэллом провели семь недель на Внутренних Гебридских островах у западного побережья Шотландии. В описании путешествия Джонсон рассказал, как они поздно прибыли к побережью острова Айона и их перенесли на «этот прославленный остров» (они не смогли причалить), чтобы они посетили колыбель кельтского христианства. Без сомнений, для глубоко верующего англиканца Джонсона этот опыт был трогательным. Одна лишь мысль о том, что кто-то может быть равнодушен к острову, была ему чужда. Он утверждал: «Не стоит завидовать человеку, чей патриотизм не усилился бы на равнине Марафона или чья религиозность не стала бы теплее среди руин Айоны!»[359]

Многие считают Айону местом рождения шотландского христианства. С монахом по имени святой Колумба (ирландское имя – Колум Килле, 521–597) в Шотландию пришло христианство, хотя ирландские христиане там были и до него. Во многом историческая достоверность, или хотя бы дошедшее до нас благодаря житиям святых и легендам подтверждение существования Айоны, уступает важности самого острова для людей. Поэт Арчибальд Ламонт назвал его «святыней нации, которая еще не появилась»[360]. Летом 1949 года газета Aberdeen Press and Journal вышла с заголовком Iona is the Soul of Scotland («Айона – душа Шотландии»). Автор статьи под этим заголовком Раунтри Харви с беспокойством писал, что многие люди в стране не слышали об острове или не понимали, насколько он ценен для истории Шотландии. Он сообщил своим читателям: «Колумба сделал Айону тем, чем она является, – местом, в котором вы чувствуете, что все время окружены облаком свидетелей, сделавших остров тем, чем он на самом деле и является – святилищем души Шотландии»[361].

Остров святого Колумбы

В 563 году Колумба на небольшом куррахе (лодке с плетеным каркасом, обтянутым кожей) добрался из Ольстера на западные берега Шотландии. Его сопровождали 12 спутников, среди которых был его дядя Эрнан и два его кузена. Этому ирландскому принцу уже было за 40, когда он совершил одно из знаковых путешествий своего времени. По всей видимости, выходец из королевской семьи Ирландии посчитал мудрым покинуть родину после битвы при Кул Древне за три года до этого. Эта битва якобы была связана со спором о псалтыре, скопированном Колумбой. Некоторые предполагают, что его изгнали за роль в распре, однако его агиограф Адамнан предлагает другую точку зрения. Он утверждает, что истинная мотивация Колумбы была религиозной: он хотел «стать паломником для Христа» и найти новый дом, где мог бы жить жизнью монаха-аскета. Вне зависимости от мотивов Колумбы его вояж стал поворотным моментом в распространении христианства[362].

Если его план заключался именно в этом, то места лучше Айоны было просто не найти. Этот небольшой остров площадью в 9 квадратных километров лежит у западного побережья острова Малл, второго по величине из Внутренних Гебридских островов. Острова отделены друг от друга узким проливом. Его окружают светлые песчаные пляжи и кристально чистая вода. Во времена Колумбы Айона, вероятно, была необитаема и ландшафт был первозданным, нетронутым. Независимо от того, выбрал ли он Айону намеренно, наткнулся на остров случайно или получил его в дар от короля Дал Риады[363] в обмен на обращение пиктов – перед ним был чистый лист[364]. Там он мог воплотить свой план – сделать остров христианским религиозным центром.

Колумба исповедовал эту веру, основываясь на принципах аскетизма и самоизоляции от общества. Однако вскоре успех Айоны привел к тому, что люди начали искать Колумбу, приезжали туда паломниками в поисках его духовного совета или обращались к нему по теологическим вопросам. Епископ с острова Линдисфарн попросил его совета по сложному вопросу: как определить дату Пасхи[365]. Некоторые паломники получили больше, чем рассчитывали. Однажды на остров прибыли два брата. Они сказали святому, что приехали, чтобы «стать паломниками в вашем монастыре в этом году». Колумба ответил, что примет их лишь в том случае, если они примут монашеские обеты и станут постоянными членами общины острова. И они согласились: такова была репутация Колумбы[366].

Под его руководством Айона расцвела и превратилась в почитаемый духовный рай. Девятый аббат Айоны и еще один будущий святой Адамнан (ок. 624–704) написал в конце VII века житие святого Колумбы, в тексте которого было много сравнений с Иерусалимом. Это неудивительно, ведь другая книга Адамнана, «О святых местах» (On the Holy Places), как раз была описанием Иерусалима и других мест Святой Земли и Египта. Поэтому ее можно было бы использовать в качестве путеводителя и по самой Айоне.

Путь прибывающих на Айону паломников пролегал от места высадки на восточном берегу острова до святилища Святого Колумбы. Этот путь назывался «Улицей мертвых» и напоминал маршрут паломников к гробнице Христа в Иерусалиме по «Пути Скорби»[367]. Духовную атмосферу Айоны подкрепляли легенды, в которых это изолированное место было центром христианской истории. Согласно одной из них, Дева Мария посещала Айону, а в другой предсказывалось, что в Судный день сам Иисус явится на остров.

Культ святого Колумбы еще не развился в то время, когда писал Адамнан. Колумбу похоронили на монастырском кладбище в 597 году, но нет никаких свидетельств того, что паломники приходили к нему на могилу. Вероятно, те немногие, кто пришел, поклонялись либо его книгам, либо тунике, которую он носил перед смертью: Адамнан положил их на алтарь монастырской церкви во время молитвы о хорошей погоде для доставки стройматериалов, поэтому доподлинно известно, что во время его настоятельства священные предметы находились на острове. Но реальных усилий для обустройства могилы Колумбы или острова в целом для привлечения паломников не было предпринято по простой причине: вероятно, Адамнан не хотел этого делать и активно отговаривал паломников и других посетителей от приезда[368]. Возможно, к 750-м годам уже существовал реликварий, где хранились мощи Колумбы, поскольку в некоторых юридических документах того времени есть сведения, что мощи были доступны на официальных церемониях, где совершалась клятва на священных предметах. Такой обычай существовал в Ирландии, а религиозные практики и традиции Айоны и Ирландии были тесно связаны.

Слава и богатства Айоны привлекали викингов. Залив к югу от современной пристани назвали заливом Мучеников в честь 68 монахов, которых налетчики убили в 806 году. Около 825 года викинги пришли в поисках раки, где хранились мощи святого Колумбы, по некоторым версиям украшенной драгоценными камнями. Германский монах Валафрид Страбон, писавший четверть века спустя, приводит историю о том, как действующий на тот момент аббат Блатмак был замучен за отказ раскрыть местонахождение ковчега с мощами. Блатмак и его собратья-монахи были предупреждены о готовящемся набеге, поэтому закопали ларец из «драгоценного металла» в траншее и прикрыли его дерном[369]. Возможно, до перемещения в траншею рака хранилась в небольшой келье около западной двери современного аббатства, которую в XIII веке называли часовней Святого Колумбы[370]. Блатмака похоронили на Айоне, причислили к лику святых, и благодаря нему начали происходить чудеса[371].

К XII веку паломники также могли посетить место захоронения спутника святого Колумбы святого Орана (или Одрана). Несмотря на то что он умер несколькими веками ранее, его культ обрел популярность только в XII веке, когда люди поверили, что Колумба сказал Орану: «Ничья просьба не будет исполнена у моей могилы, если сначала человек не обратится с ней к тебе»[372]. К югу от аббатства была построена посвященная ему часовня, и паломники проходили мимо нее от места высадки на острове к часовне Святого Колумбы. Это позволяло им следовать завету святого, поэтому они сначала останавливались в часовне Святого Орана.

Айона была отдаленным островом, где было сложно и дорого достраивать монастырь или строить больше святынь. В связи с этим на острове появились особые точки для паломников, некоторые из них были отмечены крестами, а остальные названы так, чтобы они ассоциировались со святым Колумбой. В результате вокруг острова образовался путь, напоминающий некоторые паломнические маршруты в Ирландии. Следовавшие по этому пути паломники посещали такие места, как залив, где высадились Колумба и его спутники, когда впервые приехали на остров, или Холм Ангелов, где он беседовал с посланниками Божьими и где когда-то могла стоять часовня[373]. Еще в маршрут входил большой крест VIII века, посвященный евангелисту Иоанну Богослову и установленный для молитв прямо перед западной дверью аббатства, а также несколько источников, которые в ходе истории острова стали святыми.

На северной окраине Айоны источник Северного Ветра якобы обеспечивал попутный ветер нуждающимся в нем морякам. Рядом с ныне разрушенной часовней Святой Марии находится источник, посвященный ирландскому монаху святому Китану (или Киану), который, возможно, был как-то связан с облегчением пропуска в рай, ибо на смертном одре люди просили воды из этого источника[374]. На вершине самой высокой точки острова, холма Дан, находится еще один природный источник, вода из которого могла даровать вечную молодость или исполнять желания; предположительно, он был благословлен ирландской настоятельницей святой Бригиттой[375]. Благодаря этому святой источник стал одним из старейших не только на Айоне, но, возможно, и во всей Шотландии.

В последние десятилетия XI века Айона начала привлекать высокопоставленных паломников и богатых жертвователей. Известная своей набожностью святая Маргарита Шотландская (умерла в 1093 году), супруга короля Шотландии, оплатила восстановление разрушающейся церкви аббатства. Должно быть, король Норвегии Магнус III Голоногий (правил в 1093–1103 годах) видел отреставрированное здание, когда совершил паломничество на остров в 1090-х годах вскоре после завоевания Айоны. Его решение посетить остров показывает, что он почитал святого и не преминул отдать дань уважения часовне Колумбы. В норвежской саге о его деяниях из «Круга Земного»[376] сообщается: «Он [Магнус] хотел отпереть часовню [Колумбы], но не вошел в нее, а закрыл дверь на замок и сказал, чтобы никто не смел больше заходить в эту часовню»[377]. Учитывая, что он и его люди с наслаждением разоряли и сжигали практически все на своем пути, святость часовни святого Колумбы его явно впечатлила[378].

Реконструированное в XX веке аббатство на острове Айона сегодня является местом экуменического паломничества. Паломники приезжают, чтобы почтить память святого Колумбы, который, вероятно, был похоронен в маленькой келье слева от западной двери аббатства, а также насладиться священным ландшафтом острова

Около 1200 года сыновья короля Островов Сомерледа (умер в 1164 году) поселили в аббатство бенедиктинских монахов. Это способствовало увеличению масштабов строительства и дальнейшему развитию Айоны как места паломничества. Они похоронили Сомерледа на Айоне и превратили остров в своего рода королевский мавзолей. То есть к северу от аббатства возвели новую часовню, часовню святого Михаила, а около места высадки на остров для тех, кто прибывал с острова Малл, появилась община августинок-канонисс. Реконструкция приходской церкви Святого Ронана и часовни паломников в соборе Святой Марии пошла острову только на пользу[379]. Лорд Островов Дональд Макдональд (умер в 1423 году) передал городу раку из золота и серебра для хранения руки святого Колумбы[380].

К сожалению, несмотря на эту щедрость, и Айоне, и другим центрам паломничества в Шотландии приходилось бороться за привлечение пилигримов, и в основном приезжали шотландцы. Айону в позднее Средневековье никак нельзя было назвать местом международного паломничества. К 1428 году аббатство снова нуждалось в ремонте: рухнули деревянные конструкции на хорах[381]. Аббат Доминик предлагал паломникам индульгенции, но было уже слишком поздно. С началом Реформации монашеству на Айоне пришел конец: остров стал резиденцией нового епископа-протестанта. Однако и это продлилось недолго: в конце XVII века резиденция была упразднена, после чего религиозная жизнь Айоны резко пошла на спад[382].

Возрождение

Некогда на Айону приезжали благочестивые религиозные пилигримы. Но позже, подобно многим святым местам по всей Европе после Реформации, остров стал центром экскурсий и литературного паломничества. Именно такое место, настоящая сокровищница древностей, привлекало путешественников в годы после того, как по всей Шотландии проложили дорожную сеть. Джентльмены и антиквары путешествовали по островам и Хайленду, и многие писали путевые отчеты или просто рисовали пейзажи Айоны[383]. Сэмюэль Джонсон, Джон Китс, Вальтер Скотт, Роберт Льюис Стивенсон – всех их остров привлек своей отдаленностью, романтизированной историей, а также мыслью о том, что, возможно, они найдут что-то утраченное. Поэт Джон Китс написал в июле 1818 года своему брату Тому: «Не знаю, много ли ты слышал об этом острове. Я никогда о нем не слышал, пока не приблизился к нему»[384]. Руины Айоны поражали воображение шотландских художников, неоднократно изображавших их в тот период. Один из них, Джон Маккалох, объяснил свое очарование так:

Руины Айоны – душа и центр пейзажа Художника. Без них пейзаж – ничто, с ними – всё, потому что сами по себе руины – всё. Но, что еще важнее, они центр пейзажа Поэта; потому что История окутала их магией и интересом за пределами досягаемости и силы карандаша… Все они говорят не с глазом, а с разумом… Это Айона[385].

Айона вдохновила поэта-романтика Уильяма Вордсворта, и он посетил остров в 1833 году. Он посетовал на состояние этой «Славы Запада»: некогда это был дом для монахов и монахинь[386]. Остров представлял собой живописные руины, а его религиозная жизнь практически прекратилась. Посетив остров в 1828 году, преподобный Норман Маклеод высказал мнение, что Айона «осталась без церкви, постоянного проповедника и богослужения. Об этой печальной перемене стыдно рассказывать». Однако он пророчески заключил: «Но наступают лучшие времена».

Во второй половине XIX века на Айоне произошло массовое возрождение паломничества. Впрочем, это происходило по всей Великобритании. Благодаря акту о католической эмансипации 1829 года и восстановлению папой римским католической иерархии в Англии и Уэльсе в 1850 году британские католики вновь обрели уверенность и свободу. А католиков в стране за счет иммиграции и (в меньшей степени) обращения становилось все больше. Рос интерес к святому Колумбе и Айоне со стороны туристов и антикваров: ведь большой камень, который некогда стоял рядом с могилой монаха, идентифицировали как подушку святого Колумбы[387]. И все это способствовало продвижению туристических возможностей острова. В конце 1860-х годов в бывшем особняке Свободной церкви между пристанью и аббатством открылся отель «Колумба». Это могло означать лишь одно: размещать гостей острова было практически некуда.

Вера и история острова привлекали не меньше внимания. Одним из наиболее влиятельных авторов того времени была Фиона Маклауд (псевдоним писателя Уильяма Шарпа, 1855–1905). Шарп регулярно совершал паломничества на Айону с начала 1880-х годов для развития личности своего альтер эго, пытаясь сделать ее признанным экспертом по шотландскому кельтскому ренессансу. Шарп много писал о том, что вера Айоны укоренена в старых друидических верованиях, и полагал, что рассказать историю Айоны было равнозначно «возвращению к Богу»[388]. Его книги не прошли проверку временем, но идея кельтской Айоны остается сильной, и некоторые современные паломники считают, что остров приближает их к более простой вере, которая существовала до начала Средних веков.

Растущий интерес к религиозному прошлому Айоны совпал с фактом наследования острова 8-м герцогом исторической области Аргайл Джорджем. Он получил остров от своего отца в 1847 году, ровно через год после того, как его жители пострадали от картофельного голода. Его предки пытались защитить руины аббатства, огородив их стеной и поручив своим арендаторам присматривать за заброшенным женским монастырем, но результат этих усилий был достаточно скромным. При новом герцоге была проведена некоторая реставрация, и он активно интересовался улучшениями. Он также написал и опубликовал в 1871 году исследование «Айона» (Iona) о важности острова. Идее паломничества и почитания Святого Колумбы он не симпатизировал: последнее он считал обыкновенным суеверием. Однако это не помешало острову снова стать центром паломничества[389].

Первое масштабное национальное католическое паломничество на Айону после Реформации состоялось летом 1888 года[390]. Паломники, приезжавшие со всей Шотландии, собирались в порту Обан на западном побережье, где садились на пароход до Айоны. Вероятно, это было важнейшее паломничество в истории острова по религиозным и политическим причинам. По словам историка Кэтрин Гренье, шотландские католики организовали паломничество на Айону, чтобы утвердить свое преобладание на значимом для истории страны острове, ведь именно там зародилось христианство для шотландцев[391]. Время выдалось примечательное: 1888 год ознаменовал 300-летие победы английских протестантов над испанской Непобедимой Армадой и 200-летие с момента свержения английского короля-католика Якова II (Якова VII в Шотландии). Святой Колумба был ирландско-шотландским святым, но католическая епархия Аргайла и Островов выбрала его своим покровителем. Неудивительно, что протестанты не одобрили идею паломничества. Репортер газеты Daily Mail (Глазго) утверждал: «Можно с уверенностью сказать, что плебисцит местного населения не поддержал бы разрешение» на проведение католического паломничества. Для некоторых протестантов это был демарш. Шотландский ученый Джон Фрэнсис Кэмпбелл в тревоге утверждал: «Римляне хотят обосноваться на Айоне»[392].

В 1897 году была 1300-я годовщина смерти святого Колумбы, которую ознаменовали два крупных паломничества на Айону: католическое и протестантское. Первыми на остров прибыли пресвитериане: они провели свои церемонии за неделю до прибытия католиков. Пресвитерианских паломников приветствовали в руинах церкви аббатства, где установили временную кафедру и престол. Неделей позже 500 католических паломников пришли в то же место и отслужили мессу[393]. В знак единства и ради охвата наибольшего числа паломников католикам произнесли «самую впечатляющую» проповедь на английском языке, подготовленную архиепископом архиепархии Сент-Эндрюса и Эдинбурга, и проповедь на гэльском языке, прочитанную отцом-иезуитом[394]. Не всегда все было организовано гладко, и иногда мероприятия пересекались. В 1936 году католическая месса и протестантская служба совпали, поэтому верующие могли слышать, что происходило у соседей[395].

Вновь возросшая роль Айоны как места религиозного паломничества побудила герцога Аргайла в 1899 году принести руины собора и женского монастыря в дар фонду собора Айоны. Он мотивировал это решение необходимостью сохранить «здания, представляющие такой большой исторический интерес для всего христианского мира»[396]. Тогда начались работы по реставрации церкви, которые завершились в июле 1913 года.

Последним крупным событием в истории острова стало основание общины Айоны в 1938 году. Ее основал Джордж Маклеод, пастор церкви Шотландии из Глазго. Во время Первой мировой войны он получил ранение на поле боя, после чего обратился к вере. В 1933 году он совершил паломничество в Иерусалим со своим отцом, и это путешествие произвело на него неизгладимое впечатление[397]. Он явно искал чего-то большего от своей веры и пришел к убеждению, что ему нужно основать экуменическую христианскую общину, сглаживающую любые разногласия. Маклеод был выходцем из промышленного пояса Шотландии, поэтому хорошо понимал, что такое трудности и безработица. Также он надеялся, что восстановление древних сооружений Айоны даст цель людям, потерявшим работу.

В 1920-е годы идея создания некой общины на Айоне обсуждалась владельцем прибыльной бумажной фабрики Дэвидом Расселлом, но безрезультатно, хотя для духовного уединения на острове в 1929 году было создано содружество Айоны. В 1935 году поступило предложение от американского сообщества Айоны в Нью-Йорке о создании «Гэльского университета», а в 1938 году маркиз Бьют, католик, захотел купить остров, чтобы построить там католическую семинарию. Интерес также проявлял Клэр Вайнер, с 1923 года владевший величественными руинами Фаунтинского аббатства в Йоркшире. Фонд собора Айоны выбрал схему, предложенную Джорджем Маклеодом.

В течение следующих десятилетий Маклеод с общиной собирал средства и обеспечивал рабочую силу для восстановления остальных зданий аббатства. Он также отвечал за запуск еженедельных паломнических туров по острову. Постепенно они стали напоминать паломничества в места, связанные с религиозной историей острова, однако изначально были просто попыткой Маклеода отдохнуть от шума постоянной стройплощадки, в которую превратилось аббатство[398]. Паломничества служили и приятной прогулкой, и духовным обновлением: именно такое сочетание часто упоминается в отзывах современных паломников, которые находят удаленность и тишину Айоны освежающим контрастом по сравнению с их повседневной жизнью. Паломнические прогулки проводятся еженедельно и по сей день. Они начинаются у креста святого Мартина за западным фасадом церкви аббатства, далее паломники посещают мраморный карьер на южном берегу острова, откуда поставляли камень для бенедиктинского алтаря; залив, где высадился Колумба, и известную келью отшельника. После чего путь лежит обратно, в часовню Святого Орана.

Смысл создания общины Айоны был и остается в объединении приверженцев разных религий. Изначально ее учредили для восстановления аббатства и окружающих его зданий, но община разрослась и стала принимать новых членов со всего мира: на недельные паломничества приезжают туристы из Америки и Австралии, и зачастую не единожды. Один человек в 1977 году сказал: «Я не мог долго оставаться вдали. Меня постоянно тянет обратно, в то место, где со мной говорят о Боге множеством способов»[399]. Другие группы организовали собственные паломничества (православные христиане, епископалы[400]), а в 2014 году состоялось межконфессиональное паломничество иудеев, сикхов, индуистов, мусульман и буддистов.

Несмотря на то что основным посылом паломников являются вера и гармония, не все посетившие Айону во второй половине XX века делали это во имя экуменизма. Во время паломничества в день святого Колумбы 1963 года англикане решили проводить богослужения отдельно[401]. Тем не менее надежду на то, что Айона может стать местом, которое объединяет представителей разных вероисповеданий, выразил папа римский Иоанн Павел II в 1982 году в ходе визита в Великобританию. Он призвал христиан Шотландии совершить паломничество в Айону «рука об руку» независимо от их конфессии. Лидеры общины Айоны ответили на этот призыв, предложив остров в качестве места для совместного поклонения, и два года спустя на Айоне состоялось историческое собрание шотландских церковных лидеров. Однако, как и 20 лет назад, все прошло не так гладко, как могло бы. Некоторые протестантские экстремисты во главе с активистом-антикатоликом, пастором Джеком Глассом (которого в газете «Таймс» называли «шотландским ответом Иэну Пейсли[402]», хотя сам Гласс считал Пейсли слишком либеральным) «захватили келью святого Колумбы и разместили прибывающих гостей в бараках»[403].

Постоянные паломничества

На протяжении всей изменчивой истории острова на Айону приезжали постоянные паломники. Например, святой Колумба, который не собирался возвращаться домой, зная, что проживет здесь жизнь в поисках Бога. В написанном на древнеирландском языке житии святого его сравнивают с библейским Авраамом, который путешествовал в поисках «Земли обетованной», совершая «идеальное паломничество по воле Божьей»[404]. Другие люди также совершали в некотором роде долгосрочное паломничество. Знатного ирландца Эйда Блэка привез на Айону священник по имени Финдчан, чтобы «несколько лет подвизаться» вместе со святым Колумбой. Эйда терзало чувство вины за совершенные им убийства, в особенности Диормота, сына правителя всей Ирландии Кербалла. Впоследствии Эйд был рукоположен в священники[405].

Настоящим паломником-завсегдатаем стал король Коннахта[406] Артгал. Отрекшись от престола в 782 году, он год спустя отправился на Айону «с посохом паломника». Это был билет в один конец: он прожил на острове несколько лет до своей смерти[407]. Остаток жизни на Айоне также провел король Дублина Олав III (или Анлав Кваран). Средневековые ирландские анналы Тигернаха сообщают нам, что он совершил паломничество покаяния, вызванное недавним поражением от ирландцев, которым он был вынужден отдать сокровища и драгоценности[408]. В 980 году он сдал город верховному королю Ирландии Маэльсехнайллу, после чего, уже будучи в преклонном возрасте, удалился на Айону, где в том же году и умер[409].

Неудивительно, что смерть стала неотъемлемым атрибутом многих религиозных ландшафтов. Нередко неподалеку от мест паломничества находятся связанные с ними кладбища и гробницы, и верующие хотят быть и после смерти как можно ближе к тем, кого чтили при жизни. На Айоне мимо кладбища не пройти: все паломники по пути от гавани к аббатству неизбежно пройдут по Улице Мертвых. В разные времена на острове могло быть до девяти кладбищ. В трагедии Шекспира «Макбет», написанной для постановки в лондонском театре «Глобус» около 1606 года, шотландский дворянин Росс интересуется: «Где тело короля?» Макдуф отвечает ему:

Увезено в Колм-Килл,

Сокровищницу прежних государей,

Где спят их кости[410].

Колм-Килл – это Айона. К тому времени, когда писал Шекспир, остров был известен главным образом как место захоронения, а не как место паломничества, хотя аудитория великого писателя тоже знала о связи острова со святым Колумбой.

В конце XX века после захоронения лидера лейбористов Джона Смита на Айоне в 1994 году паломничество на могилу политического лидера вновь стало популярным, хоть и не среди самих островитян. Ранее некоторые из них возражали против выдачи разрешения на захоронение, ведь Смит не был жителем Айоны. В итоге жители острова сокрушались, что понесли ущерб в связи с огромным наплывом людей. Оказались повреждены и близлежащие могилы. В газете «Индепендент» писали о надежде местных жителей на то, что «через год после его смерти число политических паломников резко сократится»[411].

Глава 9

Кербела

Ирак

На десятый день месяца Мухаррам[412] (10 октября) 680 года внук пророка Мухаммеда Хусейн ибн Али был убит в битве с халифом Омейядов Язидом I. Их силы столкнулись на берегах Евфрата на территории современного Южного Ирака, чтобы определить, кто должен править мусульманами.

Язид I явно не был идеальным кандидатом на пост халифа: он был неверующим, настроенным против мусульман пьяницей без всяких моральных принципов. Неудивительно, что люди были против его правления. Его поддерживали мусульмане-сунниты, однако шииты считали истинным халифом Хусейна, поскольку имамат (право руководить верующими) передавался по мужской линии от дочери Мухаммеда, матери Хусейна Фатимы. Соответственно, жители иракского гарнизона Куфа призвали Хусейна взять власть в свои руки: ему тогда было за 50, и он находился в Медине[413]. По пути на север в город (или на обратном пути: тут сведения расходятся) его, в сопровождении друзей и родственников, перехватил Язид со своей армией. Хусейн разбил лагерь на равнине за пределами Кербелы, где проходили переговоры. Они зашли в тупик: Хусейн отказался присягать Язиду, и началось сражение.

Хусейн явно не был готов к нему: его сопровождали лишь около 200 мужчин, гарем и родные, среди которых были женщины и дети. А халиф привел с собой армию из 4000 человек. Исход битвы был жестоким: Хусейн, его брат и двое его сыновей были убиты, как и все мужчины его отряда. Их отрубленные головы солдаты Язида взяли в качестве мрачных трофеев. Останки Хусейна были осквернены: его раздели, сняв с него шелковое одеяние, плащ и сандалии; меч забрали с собой, а тело оставили «лежать обнаженным на песках Кербелы»[414]. Он был похоронен на поле битвы примерно в 100 километрах к юго-западу от Багдада.

Готовность Хусейна противостоять халифу и его мученическая смерть (ее представили именно так) приобрели особую важность для шиитского ислама. В его честь построили мечеть и мавзолей, позже их увенчали позолоченными куполами, а сами святыни стали центрами преданности и паломничества. Кербела стала одним из четырех шиитских городов-святынь на территории современного Ирака, которые иначе называют порогами[415]. В мавзолее также находились могилы сыновей Хусейна, его соратников и его друга Хабиба – человека, который писал Хусейну из Куфы и просил его взять власть в свои руки. К западу от мечети Хусейна возвели отдельную гробницу в честь его единокровного брата – знаменосца в битве при Кербеле, Абу Фадла аль-Аббаса. Несмотря на попытки ограничить расширение святынь, через 100 лет после битвы при Кербеле это все-таки произошло, и они привлекали тысячи, а затем и миллионы паломников каждый год.

Смерть Хусейна, третьего имама шиитов, стала вехой в развитии ислама. До этого шииты и сунниты не были теологически разделены. Мученичество Хусейна изменило это: по словам историка Филиппа Хитти, «десятого Мухаррама родился шиизм»[416]. До этого разногласия между сторонниками одних или других были в основном политическими, но теперь они стали решительно теологическими. Родословная «Двенадцати имамов» продолжалась сыновьями, внуками и потомками Хусейна вплоть до 874 года. Их приверженцев стали называть шиитами-двунадесятниками, и они были сосредочены в Кербеле. Количество имамов остановилось на двенадцати из-за веры в то, что двенадцатый имам, Мухаммад ибн Хасан аль-Махди, не умер. Утверждают, что он скрывается, а в конце времен вернется как махди, чтобы восстановить справедливость и мир во всем мире.

Со времен сына и преемника Хусейна имамы все больше придавали Кербеле священные смыслы, но именно мученичество самого Хусейна и его гробница в Кербеле сделали город столь важным и влиятельным местом для паломников-шиитов. Если Мекка – обязательное место паломничества для мусульман, и это обязательство отражено в Коране, то паломничество к гробницам Хусейна и его единокровного брата является зияратом – добровольным посещением святого места. Паломничество в Кербелу – вопрос шиитской идентичности, единства и власти.

Гробница имама Хусейна в Кербеле после его мученической смерти стала важнейшим объектом паломничества для шиитов. Паломники приезжают тысячами, чтобы оплакать Хусейна, тем самым стимулируя местную экономику и влияя на отношения между Ираком, Ираном и Индией

Траурные паломничества

Первые паломники появились в Кербеле через несколько лет после роковой битвы: они плакали на могиле Хусейна. Хотя одно предание гласит, что друг пророка Мухаммеда Джабер услышал в далекой Медине голос, возвестивший о смерти Хусейна, и немедленно выдвинулся в Кербелу, чтобы оплакать его. Через два года после смерти Хусейна выжившие женщины из его семьи были освобождены из заключения у Язида в Дамаске и отправились в траурное паломничество в Кербелу. Весьма вероятно, три года спустя 1000 мужчин из Куфы сделали то же самое: они плакали, кричали, молились у могилы мученика и каялись, чтобы искупить свою неспособность спасти Хусейна в битве, в которую они его невольно втянули[417]. Неудивительно, что после такого начала истории паломничества в Кербелу центральными в шиитской практике стали именно паломничества траура. Также рекомендовалось чтение молитв и стихов в честь Хусейна у самой могилы и на пути к ней. Это принесло свои плоды. Поэт ас-Саид аль-Химьяри, писавший через век после смерти Хусейна, утверждал: «Тот, кто читает стихи для аль-Хусейна, плачет и заставляет людей плакать, тот вместе с ними и попадет в рай»[418].

Первым поэтом, сочинившим элегию в память о Хусейне, был совершивший зиярат в Кербелу спустя несколько десятилетий после смерти имама поэт-паломник Икба ибн Амр аль-Сахми:

Я прошел мимо могилы Хусейна в Кербеле, и у нее мои слезы обильно текли.

Я продолжал плакать и горевать о его страданиях: я не мог сдержать слез и рыданий. Вместе с ним я оплакивал людей, чьи могилы окружали его.

Да померкнет свет ока, ищущего утешения в той жизни, где страх был вашим [Хусейна и его последователей] спутником в этом мире.

Мир обитателям этих могил в Кербеле… Да пребудет с ними мир с заходом солнца и его восходом: мир, принесенный от меня ветрами, когда они дуют в разные стороны.

Воины продолжают совершать паломничество к его могиле, где на них льется его мускусный и сладкий аромат[419].

Рассказы о печали паломничества в Кербелу часто идут вразрез с радостью, выражаемой паломниками в других местах, однако скорбь – лейтмотив в почитании памяти Хусейна. «Каждый знает, как чувствует себя в такой день», – написала в 1889 году в своем дневнике Сакине, бывшая жена шаха из иранской династии каджаров. В 1880 году дочь каджарского принца Мехрмах Ханом остановилась в Кербеле во время хаджа в Мекку и пошла к гробнице Хусейна, где она «немного поплакала о ненадежности этого мира и превратностях жизни, после чего попросила прощения у Аллаха». Похожий трогательный опыт примерно в 1910 году испытала жена главного судьи города Хайдарабада в Индии, Бегум Сарбуланд Джанг. Она написала: «В момент нашего прибытия мое сердце охватило странное ощущение, которое я не в состоянии описать». Она рассказала о нем своему мужу, и он ответил: «Просто посмотри, как влияет это место на твое сердце». На это она ответила, плача: «Я искренне желаю никогда не уходить оттуда»[420]. Подобные переживания записывали и многие другие люди.

Некоторые паломники-шииты заходят еще дальше: их ритуалы включают бичевание и самоистязание, ведь предполагается, что они отражают страдания Хусейна и его семьи. Этот обряд носит название татбир. В крайних случаях мужчины могут ударить себя мечом по голове, чтобы пролилась кровь. Говорят, что это происходит в память о сестре Хусейна, Зайнаб: она разбила голову о столб, увидев отрубленную голову своего брата. Несмотря на запрет этого обряда в Иране и Ливане, тысячи набожных паломников все еще ему следуют[421].

Страдания и смерть Хусейна стали вдохновением для ежегодного крупнейшего шиитского паломничества в мире, Арба’ина. Это пешее паломничество, совпадающее с 40-м днем траура после Ашуры (дня битвы при Кербеле). В некоторых традициях маршрут паломничества совпадает с тем, по которому отрубленную голову Хусейна перевозили из Дамаска (туда ее отвез Язид) в Кербелу для захоронения через 40 дней после смерти Хусейна. В течение трех недель миллионы паломников со всего Ближнего Востока, из Индии и Турции движутся в Кербелу. Они не всегда проходят весь маршрут пешком: обычно они собираются в Басре или Эн-Наджафе и оттуда идут пешком. Однако это все же больше сотни километров, поэтому поход занимает несколько дней, и по пути паломники размышляют о страданиях Хусейна. Многие идут босиком или в носках, а поскольку процессия траурная, многие носят черное, как шестая жена пророка Мухаммеда Умм Сала после мученической смерти Хусейна[422]. Также паломники практикуют воздержание и много плачут: слезы они порой стимулируют употреблением в пищу жареной чечевицы – считается, что она смягчает сердце[423].

Сама по себе поддержка совершающих Арба’ин паломников является благочестивым актом, и шииты надеются, что будут за него вознаграждены. Деньги на обеспечение паломников жильем и едой поступают и от богатых, и от тех, кто едва в состоянии позволить себе это. Некоторые люди приглашают паломников на маршруте останавливаться бесплатно. Другие раздают на обочине еду и питье или предлагают бесплатный массаж. Гостеприимство играет важнейшую роль в паломничестве Арба’ин[424].

В Кербеле множество священных могил, и город является средоточием скорби, поэтому он считается востребованным местом захоронения: некоторые паломники приезжают в надежде умереть там. Отчасти это связано с близостью к мученикам, но также их привлекает вера в то, что свята сама земля Кербелы. Различные истории о ее святости были добавлены в путеводители по местам паломничества и в религиозные труды. Например, в одной из них ангел Джабраил (Гавриил) отвел пророка Мухаммеда в Кербелу и дал ему немного земли, пахнувшей плесенью. Пророк заплакал, когда узнал, что именно на этой земле умрет его внук, Хусейн[425].

В этой книге уже упомянуты и еще будут упомянуты многие места, где паломники ищут смерти и погребения – Константинополь, Амритсар, Сикоку. Людей привлекает возможность провести вечность в том месте, которое они считают самым святым на земле. Высоко ценятся и похороны в Кербеле, в частности – на кладбище Вади ас-Имам: люди верят, что именно там открываются врата на небеса и там они могут заслужить заступничество усопшего Хусейна в Судный день. «Достоинство тех, кто покоится в Кербеле, никогда не будет унижено», – писал шиитский ученый Шахид-и-Салид[426] (1549–1610).

Неважно, кто он – он обратится в прах,

Ибо будет он взят и превращен в четки.

Четки, которые украшают верные Аллаху руки[427].

Похороны в Кербеле были настолько популярны, что перевозку мертвых начали называть «трупопоток». К сожалению, по этому потоку стали передаваться и болезни. Вопреки вере в то, что земля Кербелы сама по себе целительна, город часто был местом эпидемических вспышек[428]. Шиитский теолог аль-Муфид (умер в 1022 году) писал: «Земля из могилы Хусейна… это лекарство от всех болезней. Съев ее, произнесите: “Во имя Аллаха, пусть эта земля щедро подкрепит наши силы, станет ценным знанием и лекарством от всех болезней. Клянусь, ты властен над всем”»[429]. Шиитский богослов Мухаммад Бакир аль-Маджлиси в XVI веке работал над путеводителем для паломников. По его словам, в Кербеле была целебна лишь та глина, которую брали у могилы Хусейна. Благодаря этому глина стала востребованным сувениром. Впоследствии из этой глины делали таблички, молитвенные четки (тасбихи), которые продавали паломникам, а также экспортировали ее в Индию. В самой Кербеле верующие иногда ложатся ниц на таблички, чтобы помолиться, а из Индии поступали запросы на глину, ведь с ее помощью строили новые мечети[430].

Власть

Популярность Кербелы зачастую была поводом для беспокойства мусульман-суннитов. На протяжении 1300-летней истории паломничества город и его гробницы подвергались нападениям, разрушались, восстанавливались, и этот цикл повторялся. Пятый халиф из династии Аббасидов (столицей государства тогда был Багдад) Харун ар-Рашид запретил паломничество в город на период своего правления (786–809). Тогда все указатели к могиле Хусейна были уничтожены, чтобы к ней не смогли прийти будущие паломники. По-видимому, это не сработало: в середине IX века другой халиф приказал полностью разрушить могилу и вспахать землю, а яму – заполнить водой[431].

Святыни были отреставрированы, но затем их опять разрушили: на этот раз в 971 году их сожгли ханбалиты – представители военной секты суннитов из Багдада[432]. В ответ могущественный номинальный вассал халифа Аббасидов Азуд ад-Доуле (правил в 949–983 годах) реконструировал святыни ближе к концу X века и застроил прилегающую территорию, осознавая, насколько весомой может быть финансовая выгода от приезжающих в Кербелу паломников[433]. Новые здания оставались нетронутыми лишь до 1016 года, однако тогда ущерб был случайным: две крупные свечи стали причиной пожара, уничтожившего купол мечети Хусейна. Его вновь восстановили. После этого святилища сохранялись, и со временем их улучшали и расширяли. Потомок Чингисхана Газан-хан посетил город в 1303 году и щедро одарил его[434]. Марокканский путешественник Ибн Баттута был гостем города в 1320-х годах. Он обнаружил

небольшой город, окруженный пальмовыми рощами и орошаемый Евфратом. Священная гробница [Хусейна] находится внутри города, а рядом с ней располагаются крупное училище и благородный монастырь, в котором всем путникам дают еду. У ворот мавзолея стоят распорядители и стражники, без разрешения которых никто не может войти внутрь… Над священной гробницей висят лампы из золота и серебра, а на ее дверях – шелковые занавеси[435].

Святилище Хусейна в Кербеле всегда было важнейшим для религиозной и политической власти не только Ирака, но и всего шиитского мира, поэтому его лидеры считали паломничество в Кербелу способом укрепления своей власти. Во время иракской кампании в 1530-х годах османский султан Сулейман Великолепный (суннит) посетил могилу Хусейна в Кербеле в знак своей власти над ней и в честь победы над Сефевидами (шиитами). Сулейман очень хорошо понимал, насколько важно контролировать основные места паломничества на завоеванных им территориях, о чем свидетельствует его покровительство святым местам Иерусалима и Мекки. Молодой шах Сефевидов Сефи I, внук и преемник Аббаса I (умер в 1629 году), совершил паломничество в Кербелу в первые годы своего правления[436]. Он был безжалостным и политически проницательным человеком, и он использовал паломничество, чтобы узаконить свое правление.

Сулейман приказал построить канал для подачи воды в город, но, вероятно, его либо изначально плохо спроектировали, либо потом плохо обслуживали: по сообщениям, к концу XVI века Кербела лишилась паломников из-за дефицита воды. До начала XVIII века проблема оставалась актуальной, пока канал не улучшили по приказу османского правителя Хасана-паши (правил в 1704–1723 годах): так было создано стабильное водоснабжение для Кербелы. Это было критически важно для того, чтобы центр паломничества стал главнейшим из четырех городов – святынь Ирака[437]. С ростом числа паломников экономика окрепла, а пополнявшуюся казну можно было использовать для превращения Кербелы в учебный центр шиизма. Город продолжал расти, а щедрые дары позволили роскошно украсить две святыни.

Весной 1801 года около 12 000 бойцов-ваххабитов (суннитов-фундаменталистов из Центральной Аравии) разграбили Кербелу и ее святыни, убив тысячи шиитов. Ваххабиты были полны решимости вернуть ислам к тому, что они считали его чистой формой: избавиться от гробниц и святынь, подобных тем, что были в Кербеле, и искоренить шиитские практики идолопоклонничества. Мамлюкский правитель города бежал, и жители были вынуждены положиться на помощь Фетх Али-шаха, правителя Персии, шиита из династии Каджаров[438]. Однако нападение ваххабитов на Кербелу и другую важную святыню, Эн-Наджаф, только укрепило решимость шиитов восстановить свой город и обратить племена суннитов в Ираке. У шиитов в Кербеле устоялась традиция отправлять миссионеров, и они могли распространять свою веру практически без сопротивления. В результате шиитское население на юге Ирака становилось все сильнее и сильнее.

К сожалению, несмотря на распространение шиизма, сама Кербела погружалась в беззаконие. С 1820-х годов стабильности города угрожали преступность, коррупция, оппортунизм и жестокий бандитизм. Контроль османов ослабевал, а в вопросе святынь в городе образовался политический вакуум. Хранитель святыни Хусейна стал неофициальным губернатором города, под покровительством которого более десятка банд вымогали деньги за защиту у жителей и приезжих паломников. Фактические правители Кербелы могли наложить вето на решения османских правителей города, вытесняя своих оппонентов или убивая их[439].

Контроль над Кербелой стал бы политической победой для любого, кто хотел бы утвердиться в своей власти над шиитами, однако далеко не каждый был столь же искусен в использовании паломничества в город для продвижения своих интересов, как Сулейман Великолепный или шах Сефи I. Османский губернатор Багдада Али Риза-паша попытался использовать паломничество для демонстрации своей политической силы в 1841 году, но потерпел неудачу[440]. Городские власти знали, чего пытался добиться Али Риза, и были готовы принять его, но на определенных условиях: они настаивали, чтобы он привел с собой свиту, состоящую только из 15 человек. И Али Риза решил отменить свое паломничество, чтобы избежать публичного унижения из-за того, что его заставили прийти с такой маленькой свитой[441]. Однако османы отомстили: они осадили и взяли Кербелу в январе 1843 года, жестоко убив более 5000 шиитов и назначив нового губернатора, Наджиб-пашу. Многие верующие покинули Кербелу и перебрались в Эн-Наджаф, что привело к духовной утечке мозгов, из-за которой учебный центр шиитской веры был перемещен в более южный город[442].

В 1844–1845 годах в Кербеле появился человек, заявивший, что именно он является физическим воплощением скрывшегося 12-го имама. Это привело к пику значимости города, после которого она быстро пошла на спад. К концу Первой мировой войны бо́льшая часть Османской империи перешла под контроль Великобритании, а в 1921 году было создано королевство Ирак, которым правила династия Хашимитов под британским сюзеренитетом. Тем не менее паломники оставались жизненно важными для экономики города. Английская писательница Гертруда Белл в письме мачехе описывала свой визит в Кербелу в январе 1918 года. Она написала, что именно «благодаря гробнице Хусейна Кербела остается богатой»[443].

Предпринятое с целью консолидации и утверждения власти паломничество в Кербелу не гарантировало политического выживания. Именно это показала судьба последнего шахиншаха соседнего Ирана, Мохаммеда Реза Пехлеви (правил в 1941–1979 годах), чье правление закончилось революцией[444]. Около 80 % его подданных придерживались шиитского ислама, поэтому он совершил паломничества в Мекку, Кербелу, Кум и Мешхед (последние два города находятся в Иране и являются сугубо шиитскими центрами паломничества) и стремился поднять собственный авторитет в сложном социально-политическом ландшафте Ирана, используя религиозную символику. Но, судя по его поступкам на политической арене и событиям во время правления, его привязанность к шиитскому исламу была в лучшем случае поверхностной. По-видимому, он также верил, что с детства всеми его действиями руководил Аллах[445].

Как следствие, подтекст революции стал очевидно религиозным, хотя изначально при отстранении Мохаммеда Реза от власти причины революции были политическими и экономическими. Однако мятежники использовали символы, связанные с Кербелой и мученичеством Хусейна. История о неповиновении Хусейна власти и его последующем мученичестве перекликалась с оппозицией шахиншаха, члены которой отказывались признавать его власть в Иране. Так же, как Хусейн отказывался признавать вступление Язида I в халифат. Аятоллы[446] произносили проповеди, проводя параллели между Мохаммедом Резой и Язидом I и изображая обоих тиранами. Толпы скандировали: «Повсюду Кербела, и каждый день происходит Ашура». Даже траурное паломничество, которое шииты совершали через 40 дней после похорон, было переориентировано в политические демонстрации[447].

В 1980-х годах жертв революции увековечили фресками в Тегеране, изобразив их подобно мученикам Кербелы[448]. Иранские паломничества в Кербелу были наполнены националистическим революционным пылом: некоторые паломники несли фотографии популярного генерала Сулеймани, командующего КСИР[449], чтобы показать, насколько Иран был силен в «обеспечении безопасности региона» и защите интересов шиитов.

В Ираке шииты превосходят суннитов численностью примерно в два раза. Придя к власти в 1979 году, Саддам Хусейн (суннит, казнен в 2006 году) пытался заключить союз с влиятельными аятоллами Кербелы[450]. Попытки были тщетными, и Саддам наказал шиитов, полностью запретив паломничество Арба’ин и введя ограничения на ряд шиитских религиозных мероприятий. Также он принял политику, направленную на отказ в выдаче виз иностранным паломникам: так он пытался контролировать религиозные практики и парализовать экономику Кербелы и других городов-святынь. Подобно многим правителям до него, Саддам боялся, что паломничества станут предлогом для его противников, чтобы объединиться и действовать против него в сговоре[451].

После поражения Ирака в Ирано-иракской войне (1988) восстали шииты, что привело к значительным повреждениям мечети Хусейна: ее обстреляли войска Саддама. Несмотря на ее реконструкцию, шиитские общины, их религиозных лидеров и священнослужителей притесняли и преследовали. В 1990-е годы и начале XXI века гробницы оставались очагом конфликта, поэтому паломникам становилось все сложнее попасть к ним. После падения режима Саддама Хусейна паломники-шииты вновь могли свободно совершать паломничество в Кербелу, и в первые десятилетия XXI века это ежегодно делали десятки миллионов паломников. Однако свобода не означала безопасность, поэтому во время и после войны в Ираке паломничество было более опасным, чем когда-либо, ведь сформировалась фундаменталистская суннитская группировка «Исламское государство»[452], которая захватила части Ирака[453]. Только за 2004–2010 годы прогремели десять взрывов, которые были направлены специально на паломников и святыни Кербелы. Погибло более 500 человек, а раненых было намного больше.

Глобальные связи

Все эти испытания не помешали Кербеле сохранить свой глубокий смысл: город оставался краеугольным камнем шиитской идентичности, и паломничество способствовало консолидации общества и сохранению преданности религии. В Ираке Саддама Кербела играла ключевую роль в отстаивании мусульманами-шиитами своей самобытности, пока их притесняло правительство, главным образом состоявшее из суннитов. Влияние Кербелы также простирается за пределы Ирака: святыня является символом, объединяющим шиитов других стран, к примеру Бахрейна, которым с XVIII века управляет суннитская династия Аль-Халифа, и Лакхнау, культурного города Индии, ставшего важным центром шиизма[454].

На протяжении веков паломничество в Кербелу связывало Индию и Ирак. Процветающие торговые отношения между странами с XVI века способствовали притоку в город немалого количества паломников и их капиталов. В XVIII–XIX веках также поступали дары от жителей и правителей североиндийского штата Авадх (Ауд): помимо денег, балдахин из бархата и серебра для гробницы Хусейна[455]. Это были значительные поступления (известные как «индийские деньги»), которые сделали Кербелу финансово зависимой от Индии[456]. В 1849 году размер выплат в рамках «индийских денег» был увеличен за счет вакфа[457] короля Авада в пользу городов-святынь Кербелы и Эн-Наджафа на сумму более 6 миллионов рупий, которые передавались в течение 53 лет. Средства были предназначены хранителям святынь в Кербеле, студентам и неимущим. Дополнительные пожертвования были использованы для строительства канала в Кербеле, улучшения условий для паломников и строительства стены вокруг города после нападения суннитов-ваххабитов. Щедрость индийцев стала спасательным кругом для города в трудные времена.

Количество индийских паломников побудило руководство городов создавать перевалочные пункты для их размещения. Например, в Карачи община Давуди Бохра после 1880 года создала «приемную» для паломников в своей мечети и предоставила им комфортное размещение. В других городах Индии то же самое сделали в мечетях и турагентствах. Также в поддержке паломников были заинтересованы торговцы. К примеру, из путеводителя 1923 года Rāhe Karbalā видно, насколько тесной была взаимосвязь торговых интересов и паломничества в Индии. В этом и других путеводителях рекламировали различные предметы первой необходимости, в том числе благовония и топленое масло. Это гарантировало возможность паломникам покупать все необходимое на месте, прежде чем отправляться в путешествие за границу[458].

Не все в Кербеле были рады притоку индийцев. Один критик в 1932 года пожаловался, что в создании местной шиитской общины большое количество паломников не помогало, а, напротив, мешало, ведь разжигались споры и усугублялись разногласия. Безусловно, это относилось к общинам двунадесятников Ходжа и Давуди Бохра. Эти две группы в Индии разделяли кастовые различия, которые не смогло преодолеть даже их общее почтение к Кербеле. Некоторые священнослужители Кербелы также видели в присутствии этих организованных групп угрозу их влиянию на паломников в городе и той интерпретации шиитского ислама, которую они предлагали[459].

Не менее значимыми были исторические связи между Ираком и соседней Персией, которая не в полном составе была переименована в Иран в 1935 году. Во время правления династии Сефевидов (1501–1736) практики суннитов подавлялись, людей принудительно обращали в шиитский ислам, а паломничества в Кербелу и Эн-Наджаф были приоритетнее хаджа в Мекку[460]. Близость к Персии, где доминировали шииты, принесла множество дивидендов Кербеле. Персидские паломники приносили в город настолько несметные богатства, что султан Османской империи Мурад IV (правил в 1623–1640 годах), захотевший отомстить шиитам за нападение на иракских суннитов в 1623 году, воздержался от преследования паломников, понимая, какой ущерб это бы нанесло благополучию города[461]. В середине XVIII века паломникам были предоставлены налоговые льготы, что позволяло им тратить в Кербеле больше денег. Связь с Персией также дала шиитам Кербелы рычаг влияния на правителей Ирака, ведь любая угроза в их адрес могла бы привести к прекращению торговли, что, в свою очередь, было чревато разрушительными финансовыми последствиями не только для Кербелы и других городов-святынь, но и для самого Багдада[462].

На протяжении веков Кербела служила объединяющей силой для мусульман-шиитов, укрепляя их общность, идентичность и преданность религии. Паломничество в город поддерживало мусульман-шиитов сразу после мученичества Хусейна. Оно продолжает их поддерживать и сейчас, одновременно способствуя международному культурному обмену и торговле, попутно стимулируя экономику города. Для мусульман-шиитов по всему миру Кербела остается метафорой страдания и сопротивления, символом угнетения и мученичества.

Глава 10

Чичен-Ица

Мексика

В книге изобретателя и археолога-любителя Теодора Уилларда «Город священного сенота» (The City of the Sacred Well, 1926) ее нью-йоркские издатели поместили фронтиспис[463] с изображением известного исторического события. На нем был мужчина из племени майя в одеянии священника, его большой головной убор из перьев задевал верхнюю часть дверного проема, в котором он стоял; его рука была протянута к большой карстовой воронке слева от него. По ее краю собрались сотни людей, чтобы стать свидетелями того, как двое минимально одетых длинноволосых мужчин несут девушку без сознания к краю этого колодца. Под фронтисписом была подпись: «Последний взмах, и невеста Юм Чака улетит на самое дно колодца»[464]. Эта колониальная, вводящая в заблуждение трактовка обычаев майя во многом задала тон остальным частям книги Уилларда и многим популярным (и научным) идеям о том, что делали паломники в поселении майя Чичен-Ица у гигантской воронки – Священного сенота, или Колодца жертв.

Довольно витиеватый труд Уилларда был основан на раскопках, исследованиях и теориях археолога-энтузиаста майя Эдварда Герберта Томпсона. В 1885 году 28-летний Томпсон переехал в Мексику, на полуостров Юкатан, чтобы занять должность американского консула. Место для него зарезервировало Американское антикварное общество (ААО), и частью его миссии было исследование усеивающих ландшафт руин цивилизации майя. Его предыдущая работа о затерянном городе Атлантиде привлекла определенное внимание, и члены ААО (штаб-квартира которого находится в родном городе Томпсона Вустере, штат Массачусетс) посчитали, что именно его нужно направить на эту работу. В течение следующих 40 лет он жил и трудился на Юкатане, посвятив себя изучению истории и археологии майя. Особенно он был одержим историей Чичен-Ицы, в том числе и Священного сенота – места паломничества майя, из-за которого в 1894 году он приобрел асьенду[465], построенную в тени руин. Исследования и раскопки этого места заняли несколько десятилетий его жизни[466]. Исследование Священного сенота он назвал «венцом работы всей моей жизни»[467].

В 1923 году Томпсон дал интервью журналистке Альме Рид, предложив ей «эксклюзивную историю о «величайшем археологическом приключении Нового Света»»[468]. Он рассказал ей о своих открытиях в сеноте и в частности – об извлечении человеческих останков, которые, по его мнению, были результатом человеческих жертвоприношений. Рид написала на страницах журнала El Palacio, что «в жертву в сеноте приносились военнопленные и девственницы безупречной красоты. С раннего детства о девушках заботились, стремясь к их физическому совершенству. Мученичество во имя общего блага было идеалом их духовного воспитания»[469]. У Томпсона имелись свои теории относительно причин принесения девушек в жертву и того, как это происходило: он сказал Рид, что «в ходе мистической свадебной церемонии их топили, и это объединяло их с божеством, которое они хотели умилостивить»[470]. Яркий образ молодых девственниц, брошенных в колодец доколумбовым обществом, закрепился. За 14 лет до этого Томпсон показал кости из сенота американским журналистам Ченнингу Арнольду и Фредерику Дж. Табору Фросту, а также рассказал об их возрасте и поле. Репортеров убедили аргументы соотечественника. Они написали: «Одних этих фактов достаточно, чтобы сделать единственный возможный вывод: жертвоприношения в сеноте действительно имели место, в жертву приносили молодых девушек, которых священники бросали в пропасть. Возможно, после того как их растлевали верховные жрецы в небольшом здании на краю бассейна»[471].

Такие теории гораздо больше говорят о мужчинах, которые их сформулировали, – до исторической достоверности тут далеко. Прежде всего, как они узнали, что скелетированные останки принадлежали девственницам, не говоря уж о том, что эти девственницы были «безупречной красоты»?

Священный город Чичен-Ица находится примерно в 200 километрах к западу от современного мексиканского города Канкуна. Когда-то Чичен-Ица была столицей майя на Юкатане. Сегодня от города остались только руины огромных храмов, дворов и других зданий, вероятно построенных в период с 550 по 1250 годы. Существуют некоторые споры о том, можно ли Чичен-Ицу называть городом, однако в этом поселении было несколько священных центров и две гигантские, заполненные водой карстовые воронки, называемые сенотами. Один из них был местом паломничества. Это был Сеноте Саградо (Священный сенот), настолько важное место, что оно дало свою идентичность всему близлежащему поселению: Чичен-Ица с языка майя можно перевести как «устье колодца Ица» или «на краю колодца Ица»[472]. Ширина самого сенота – 60 метров, от края до поверхности воды – около 20 метров, а ее глубина – более 13 метров.

Известняк полуострова Юкатан в Мексике повсюду образует воронки. Та, что находится в Чичен-Ице, стала центром паломничества, где, возможно, призывают дождь в местности, где нет рек

Паломнический остров Косумель был местом, куда майя могли обратиться за гаданиями и помощью при беременности; в город Исамаль они отправлялись за исцелением, а Чичен-Ица была центром, где паломники хотели умилостивить богов погоды. По словам епископа Диего де Ланды, испанского инквизитора Юкатана в 1550-х и 1560-х годах, Косумель и сенот в Чичен-Ице были «столь же почетны, как паломничества в Иерусалим и Рим»[473]. Для археолога института Карнеги Сильвануса Морли Чичен-Ица была «древней американской Меккой», которая в XIII–XIV веках была «самым священным городом в Новой империи, и, что важнее, Меккой мира майя»[474].

Майя и Священный сенот

Мексиканские майя до колонизации жили на территории Юкатана с III века до 1697 года: именно тогда испанцы захватили их последний независимый город, построенный на острове посреди озера – Нохпетан. Чичен-Ицу завоевали гораздо раньше, в середине XVI века: конкистадор Франсиско де Монтехо сделал его столицей своих завоеванных земель на Юкатане. В VIII–XIII веках Чичен-Ица была одним из крупнейших поселений майя в регионе, хотя его судьба порой слишком резко менялась. Поначалу это был центр оживленной торговли и дом священников: несколько святилищ были его гордостью. Затем внезапно настали трудные времена, и Чичен-Ица пришла в такой упадок, что поселение было практически заброшено. Вероятно, в XIII веке оно уже почти опустело, когда паломники проходили через него по пути к сеноту. Новую жизнь в него вдохнуло прибытие народа Ица, который оживил северные части поселения[475], однако в начале XV века Чичен-Ица снова пришла в упадок, из которого уже не восстала, поскольку в XVI веке на континент нагрянули испанцы.

Только религиозная значимость Чичен-Ицы оставалась неизменной благодаря местоположению сенота. Майя перенесли свое главное поселение в Майяпан, к югу от города Мериды. Несмотря на это, паломники продолжали прибывать. Поклонение карстовой воронке показывает, насколько глубоко вера майя укоренена в ландшафтах Юкатана. Полуостров вдается на севере в Мексиканский залив и практически не имеет крупных пресных водоемов. Однако дождевая вода, попадающая через трещины в водорастворимом известняке, создала на полуострове карстовые воронки и подземные потоки. Учитывая, что паломничество к различным водоемам присутствует во многих мировых религиях, неудивительно, что крупная карстовая воронка стала сакральной и начала привлекать паломников со всей территории современной Мексики. В космологии майя вода занимала центральное место, она была связью с подземным миром и отражением прошлого, настоящего и будущего[476]. Вода в сенотах символизировала воду, сохранившуюся со времен сотворения мира и создания небес[477].

Своего расцвета Чичен-Ица достигла в период 800–1000 годов, а если точнее – около 950 года, когда произошли самые опустошительные засухи в истории. В это время были построены некоторые из крупнейших зданий города, а владения его правителей расширились до северных низменностей майя[478]. Именно тогда мощь южных майя начала ослабевать, что позволило правителям Чичен-Ицы извлечь выгоду как из этого, так и из обладания массивным резервуаром святой воды.

Теорий о поклонении сеноту предостаточно. Одна из них основывается на вере в то, что из воды вылез крокодил, чтобы принимать жертвоприношения, поэтому сенот считался местом поклонения верховному богу майя Ицамне[479]. Согласно другой теории, люди совершают паломничество, чтобы попросить хороший урожай и в поисках здоровья и долголетия. Также на дне Священного сенота были найдены остатки погремушки: это навело Томпсона (и профессора Сэвилла) на мысль о подношениях богу Шипе-Тотеку, владыке побережья и покровителю мастеров-ювелиров. Его иногда изображают одетым в содранную человеческую кожу и с жезлом с погремушкой в руках[480]. Чичен-Ицу также признают международным центром поклонения ацтекскому богу Кецалькоатлю (в мифологии майя – Кукулькан), пернатому змееподобному существу. Подношения в воронке были найдены самые разные, поэтому предполагается, что там поклонялись нескольким божествам, однако преобладало количество нефритовых табличек и бус, а этот минерал связывали с Кецалькоатлем[481]. Паломники и другие путешественники распространили поклонение Кецалькоатлю, и Чичен-Ица стала важным центром расширения этого культа с III по X век. На художественных изображениях в руинах этого места бог часто предстает в виде гремучей змеи с перьями – существа, связанного с ветром и дождем[482].

Поэтому кажется весьма вероятным, что некоторые паломничества к сеноту были частью политических ритуалов. Для майя Чичен-Ица была одним из нескольких толланов – мест, где ландшафт был связан с их историей и политической властью. Именно там лидеров наделяли властью и полномочиями, поэтому толланы были религиозно и политически значимыми местами, что позволяло тем, кто их контролировал, считать себя властелинами жизни и смерти. И это лишь одна из интерпретаций целей строительства большой дамбы длиной в несколько сотен метров, идущей на север от Пирамиды Кукулькана (сейчас ее называют Эль-Кастильо) к краю сенота. Исходя из этого, предполагается некая церемониальная цель, хотя позже будет понятно, что у нее могла быть и значительно более мрачная функция.

В 1536 году на пути к сеноту во время паломничества был убит взывавший к дождю жрец Напот Сю и более 30 членов его семьи. Они надеялись, что дождь положит конец длительной засухе. Но, несмотря на отдельные инциденты, паломники преодолевали расстояние до Чичен-Ицы и Священного сенота ни в чем не нуждаясь благодаря хорошо организованной сети. Как и в других местах паломничества во всем мире, паломникам нужно было жилье и питание в ходе путешествия. Археолог-антрополог Уильям Рингл предполагал, что гостеприимство было частью «механизма распространения» культа Кецалькоатля/Кукулькана, которому был посвящен храм в Чичен-Ице. Изначально именно он был центром его культа, но поскольку о нем стало известно в таких местах, как Белиз и Гватемала, логично предположить, что люди хотели посетить его главный храм[483]. Благодаря нему развилось поселение Суэнкаль (примерно в 50 километрах к северу от Чичен-Ицы)[484]. Нам также известно, что паломники путешествовали по сакбе – мощеным дорогам майя на возвышениях над болотами или лесами, по которым они переходили из одного важного поселения в другое. Эти священные дороги были защищены высшими силами и, как следствие, теоретически безопасны для паломников[485].

Паломничества жертвоприношения

Вне зависимости от божества, к которому обращался паломник, или средства исцеления, которое он искал, одной из главных причин паломничества к Священному сеноту Чичен-Ицы были человеческие жертвоприношения. В этом Эдвард Томпсон был прав.

Испанский монах-францисканец Диего де Ланда прибыл в Новый Свет в 1549 году и начал кампанию против религии майя: он подверг нападкам их верования и разбивал их идолов. Истории миссионеров и завоевателей полны жестокости, однако де Ланда в этом плане превзошел всех. В 1562 году он провел публичное наказание еретиков – аутодафе, в результате которого ему удалось добыть почти 150 свидетельств человеческих жертвоприношений на Юкатане, многие из которых предположительно происходили в христианских церквях. Его вызвали обратно в Испанию, где судили за превышение полномочий, однако, к сожалению, обвинительного приговора не последовало. В 1573 году де Ланда вернулся в Мексику, где стал епископом Юкатана: его зверства принесли ему повышение, а не наказание.

Поскольку де Ланда сжег рукописи майя, в которых описывались их общество и религия, наш главный источник о событиях в Священном сеноте вышел из-под пера самого епископа. С опорой на добытые под пытками «доказательства» он около 1566 года написал «Сообщение о делах в Юкатане» (Relación de las cosas de Yucatán). В книге он утверждал, что одного ребенка принесли в жертву и бросили в колодец, а другого, вероятно, бросили в воду живым по приказу халач-виника[486] Сотуты Начи Кокома, который ожидал, что тот вернется с посланием от оракула. Предположительно, ребенок утонул, поскольку человек, ожидавший послания, был вынужден вернуться к своему вождю с пустыми руками[487]. Далее приводится одна из версий ритуала жертвоприношения, описанная де Ландой:

Представители элиты всех провинций Вальядолида (в Юкатане) практиковали такой обычай (после поста в течение 60 дней и без единого взгляда на своих женщин, и даже на тех, кто приносил им еду). Они прибыли к устью этого сенота [sic] на рассвете, бросили в него нескольких индейцев, принадлежащих каждому из вождей. Этим индейцам было приказано просить обо всех благах, которые они только могли бы пожелать, когда их бросали в воду. Их не привязали, но бросили с большой высоты, чтобы создать большой всплеск. Около полудня они начали кричать, и им спустили веревку, чтобы вытащить их еле живыми. Вокруг них развели большие костры, и их очистили копалом (разновидность ладана). Придя в себя, эти индейцы сказали, что в пещере видели много их соплеменников, как мужчин, так и женщин. И как только они подняли головы, чтобы увидеть этих людей, их ударили по ушам, чтобы они опустили головы под воду (где было много камер и ям) и держали их там. Они отвечали на вопросы индейцев: будет ли год хорошим или плохим, зол ли дьявол на кого-то из вождей, которые бросили их в воду. Ведь те знали, что если индеец к полудню не умоляет, чтобы его вытащили, значит, дьявол был недоволен правителем, и этот индеец никогда оттуда не выйдет… тогда, не видя, что он появляется, правитель и все его люди бросали большие камни в воду и убегали, крича от страха[488].

Конечно, история де Ланды вряд ли была беспристрастной; свидетельства, собранные в ходе спровоцированных им же судебных разбирательств, вероятно, были сильно приукрашены, или же майя, которых он допрашивал, попросту говорили ему то, что, по их мнению, он хотел услышать. Тем не менее он записал то, что видел в Чичен-Ице. В частности, он описал ныне не существующее сооружение на краю сенота, где нашел «идолов, сотворенных в честь всех главных культов страны, почти как Пантеон в Риме»[489]. Именно это здание могло быть изображено на фронтисписе книги Уилларда.

Однако свидетельства, обнаруженные археологами со времен Эдварда Томпсона, доказывают, что в Священном сеноте были найдены останки большого количества людей, из которых примерно 60 % были мужскими и 70 % принадлежали детям в возрасте от 7 до 15 лет[490]. Также анализ показал, что и эти люди, и оставленные в качестве подношений предметы были со всей Мексики и из более отдаленных мест[491]. Если считать это свидетельством человеческого жертвоприношения, то напрашивается ужасающий вывод: возможно, для майя их дети были самыми ценными подношениями, которые они только могли сделать. Возможно, эти люди верили, что ввиду своей юности дети были ближе к богам и предкам майя. Скорее всего, никогда доподлинно не будет известно, приносили ли этих несчастных в жертву в другом месте (например, в храмах Чичен-Ицы, стены которых украшены сценами расчленения и извлечения сердца), а потом переносили к сеноту, или же их умертвляли на самом его краю (на это может указывать нож, три части которого были извлечены со дна сенота)[492].

Подношения паломников

Неудивительно, что именно о человеческих жертвоприношениях чаще всего рассказывается в историях паломничества и подношений в Священном сеноте, но, вероятно, большинство паломников приносили к нему менее жуткие вещи: от дорогих украшений и прочих ценностей до чего-то повседневного и обыденного. После Томпсона раскопки проводили также сотрудники Национального института антропологии и истории Мексики, которые извлекли со дна карстовой воронки самые разные предметы: подношения из серебра, золота, меди, резного нефрита и обсидиана, а также керамические изделия и благовония. В густом иле на дне воронки сохранились останки животных, куски ткани и предметы из дерева[493]. При дальнейших раскопках обнаружили кольца, колокольчики, резину, кварц, перламутр, оникс, пять вырезанных из камня ягуаров и несколько деревянных ведер[494]. Предположительно, их потеряли люди, пытавшиеся набрать воды из сенота.

К наиболее известным статусным подношениям относились тонкие золотые диски, украшенные символическими сценами. Перед тем как бросить их в воду, диски разбивали на куски, сминали или сжигали. На одном из них изображен человек, чье сердце потом принесли в жертву, а на другом, который лучше сохранился, показана морская битва, которой руководило крылатое божество[495]. Исходя из такого разнообразия предметов, можно предположить, что подношения делались в разные периоды истории, на протяжении нескольких сотен лет, однако точную дату определить трудно. В начале могли жертвовать нефрит и золото, когда в Чичен-Ице находилась резиденция элиты майя, а после их ухода в сенот сбрасывали медные колокольчики и деревянные предметы[496].

Паломники бросали в сенот в качестве подношений подобные керамические маски. Судя по их происхождению, паломники приезжали издалека, в том числе из других частей Центральной Америки

Один из кованых золотых дисков мог быть сброшен в воду паломником, который искал поддержки в военном конфликте, или же такое подношение могло символизировать благодарность за выживание в битве[497]. Еще один диск украшала сцена победы: на нем было изображено сердце побежденного воина, нагрудные щиты и копьеметалки, предназначенные для метания копья на расстояние, вдвое превышающее обычное. Все это связывает войну и паломничество с сенотом, где люди просили защиты или благодарили богов за победу[498].

По подношениям также можно понять разброс регионов, откуда прибывали паломники: из Чьяпаса, Табаско[499] и Гватемалы. И не только они: след найденных в сеноте металлических предметов вел аж до штатов Герреро и Оахака на тихоокеанском побережье Мексики, Гондураса, Кокле и Верагуаса (провинции Панамы) и Колумбии[500]. На найденной в воронке табличке изображен правитель, держащий дерево какао и стоящий у колонны, покрытой округлыми иероглифами. Это свидетельствует о том, что он прибыл с тихоокеанского побережья Гватемалы, ведь они использовались только там. Гватемальцы также платили дань какао странам Мезоамерики. Также было найдено много маленьких золотых колокольчиков. Вероятно, они были из Панамы или Коста-Рики, хотя особым спросом пользовались колокольчики из Верагуаса, поэтому большая часть золота в сеноте была из этой провинции. Предметы, сделанные из обсидиана и металла из Пачуки, дают основание предполагать, что через Мексиканский залив шла торговля[501]. До завоевания Нового Света минерал нефрит был неизвестен в Европе, поэтому неудивительно, что его использовали для резных подношений. На юге Мексики был его богатейший источник. Он также имел символическое значение, поэтому некоторые подношения паломников были сделаны из него.

Завоеванная Чичен-Ица

Последнее паломничество в Священный сенот совершил незадачливый проситель дождя в 1536 году, хотя некоторые утверждают, что паломничества продолжились до времен Юкатанской войны рас – восстания майя против преобладающего испаноязычного населения, продолжавшегося всю вторую половину XIX века и первые 15 лет XX века[502]. Если паломничества и совершались, то никаких доказательств этого в Чичен-Ице не сохранилось. В 1842 году американский исследователь Джон Ллойд Стивенс обнаружил давно заброшенное место. Он писал: «Его пронизывали какие-то таинственные флюиды, идущие в унисон с историей о том, что источник Чичен был местом паломничества и что в него бросали людей для жертвоприношения»[503]. Путешествие Стивенса заново открыло цивилизацию майя, а всего 40 лет спустя на Юкатан прибыл Эдвард Томпсон.

Совсем недавно Чичен-Ица снова стала центром паломничества. Но паломники приезжают не ради сенота, а чтобы увидеть игру солнечных лучей на центральной пирамиде разрушенного города (Эль-Кастильо) в дни весеннего и осеннего равноденствия. Когда во время равноденствия садится солнце, тень на ступени пирамиды отбрасывается так, что кажется, будто по ним извивается змея. Это знак того, что Кукулькан сходит на землю. Этот эффект впервые заметили в 1920-х годах, когда здание находилось на реставрации. Неизвестно, было ли так задумано строителями изначально или это счастливая случайность. В любом случае многие люди теперь считают движущийся свет священным символом. Он считается настолько особенным, что день весеннего равноденствия, знаменующий начало весны, был в 1976 году объявлен государственным праздником в Юкатане[504].

Для паломничества в Чичен-Ицу появился еще один повод в 2012 году, когда туда съехались люди из Южной Америки, Европы и Азии, ожидавшие конца света по пророчеству майя[505]. Другие были убеждены, что приземлятся инопланетяне, что они станут свидетелями начала новой эры, или раз Чичен-Ица построена на пересечении лей-линий[506], то может возникнуть «воронка». Казалось, что никого из паломников особо не тревожила перспектива любого из этих событий, особенно вероятность их собственного уничтожения. Один паломник из Индии со смехом заявил любопытному репортеру: «По крайней мере, мы можем сказать, что перед смертью видели конец света»[507].

Глава 11

Мушима

Ангола

В Анголе, стране на юго-западе Африки, местная легенда гласит, что группа португальских мореплавателей во главе с исследователем Диогу Каном в 1491 году обнаружила статую Девы Марии на берегу реки Кванза (тогда это была территория королевства Конго). Посчитав это знаком свыше, моряки отвезли статую в близлежащую деревню Мушима, где построили для нее часовню. Поскольку считалось, что появление статуи обусловлено сверхъестественными причинами, вскоре паломники начали посещать святилище Богородицы Мушимы. Среди них были и португальские католические колонисты, и коренные африканцы, обращенные в христианство своими новыми правителями.

Диогу Кан исследовал королевство Конго, в том числе и ту его часть, которая впоследствии стала Анголой. Однако он умер в 1486 году, поэтому его находка сверхъестественной статуи через пять лет была бы чем-то… сверхъестественным. Выбор даты может обуславливаться тем, что именно тогда король Конго Нзинга (правил в 1470–1509 годах) был обращен в христианство. Говорят, что он «погрузил страну в католицизм»[508]. В источниках не зафиксировано, откуда взялась почитаемая в Мушиме статуя Девы Марии. Тем не менее нет сомнений в том, что чуть более века спустя португальцы построили в Мушиме церковь Непорочного Зачатия Богоматери, которую местные жители стали ласково называть Мамой Мушимы. Тогда ее образ установили внутри святилища. С тех пор сравнительно небольшая, простая белая церковь с видом на изгиб реки Кванза стала самым посещаемым местом паломничества в Анголе. Мушиму воспевают в стихотворениях и романах, а в тексте одной из самых известных песен страны, ставшей популярной благодаря группе Ngola Ritmos, поется о зажигании свечей в Мушиме в надежде на мир и процветание[509].

Колониализм и паломничество

Португальское поселение в Мушиме было основано в 1595 году: на реке тогда возвели форт и тюрьму. За 20 лет до того португальцы начали экспансию в этом районе со своей базы в прибрежном поселении Сан-Паулу-ди-Луанда. Частью этой экспансии были иезуиты – католический орден, известный своей преподавательской и миссионерской деятельностью. Они обращали местное население в христианство. В то время территорией вокруг Мушимы правил вождь города Киссамы Мушима Китангомбе. Он приветствовал португальцев, потому что у него с ними был общий враг в королевстве Нгола. В Мушиме построили церковь, чтобы обеспечить духовные потребности гарнизона форта и основать в поселении центр миссионерской деятельности иезуитов[510].

C XVII по XIX век Католическая церковь в Анголе была для португальцев важным средством колонизации и контроля. Португальская империя росла, и на завоеванных территориях строилось все больше церквей, посвященных Деве Марии. Некоторые из них, например иезуитская церковь Вознесения Пресвятой Девы Марии, стали местами паломничества, но далеко не в таких масштабах, как Мушима. Она была открыта для верующих и сильно отличалась от традиционной архитектуры региона, где поселения, места общественных собраний и дома обычно защищались высокими стенами[511]. Поэтому католицизм и почитание Богородицы Мушимы проникли и за пределы города. Летом 1641 года на регион обрушилась засуха, поэтому образ Девы Марии перенесли в португальский благотворительный фонд Casa de Misericórdia[512] в Сан-Паулу-ди-Луанда для духовной поддержки и в надежде вызвать дождь. К концу века уже появились сообщения о чудесах Богородицы Мушимы.

Простая белая церковь в Мушиме с видом на изгиб реки Кванза является важнейшим центром паломничества в Анголе. Несмотря на то что изначально она была португальским учреждением для насильственного обращения рабов в христианство, ее почитают католики Анголы

Тогда португальская экспансия вглубь Анголы встретила сопротивление. В 1640 году голландцы захватили поселение Сан-Паулу-ди-Луанда и вступили в союз с королевой Ндонго[513] Нзингой Мбанди Нгола и королевством Конго. Португальцы искали помощи всюду и в итоге обратились к своей вере. В начале 1643 года губернатор Педру Сезар де Менесес отправился в поход против голландцев, взяв с собой статую Богородицы Мушимы. К сожалению, Дева Мария не смогла помешать голландским кальвинистам[514] атаковать лагерь португальцев, а их конголезским союзникам – украсть реликвию и увезти ее в город Мбанза-Конго[515].

Статую вскоре либо отбили, либо вернули, либо заменили, поскольку три года спустя Дева Мария снова стала покровительницей Мушимы. Правда, новые испытания были не за горами. После разрушения большей части города голландскими войсками осажденные в форте Мушима португальцы построили скромную деревянную часовню в центре крепости и поместили на ее алтарь статую, которую они успели вывезти из церкви[516]. Она была «восемь ладоней в высоту, с очень красивой короной на голове, одетая в золотую ткань». Во время осады крыша этого примитивного здания загорелась, а «четыре залпа артиллерии» изрешетили его стены. Однако статуя осталась целой. Итальянский миссионер-капуцин[517] Джованни Кавацци писал: «Когда осажденные увидели чудо, они возвысили свои голоса в бесконечной благодарности той, которая освободила их, и [принесли] ей обеты». А когда враги попытались использовать церковь у подножия холма для засады, Дева Мария изгнала их. Кавацци заключил: «Мать милосердия не позволила своему Дому стать прибежищем для врагов нашей Святой Религии и защитила своих преданных последователей»[518].

Спустя несколько столетий история завоевания страны христианами и важность Мушимы пропагандировались в столице колонии. В конце XIX века в форте Сан-Паулу-ди-Луанда установили несколько панно из синих и белых плиток, на одном из которых была изображена карта Южной Анголы, а вокруг нее располагались исторические сцены. Плитки слева показывали похороны королевы Нзинги (умерла в 1663 году), знаменитой правительницы королевства Матамба на севере Анголы. Она боролась с португальцами, но обратилась в христианство в 1623 году. Ее похоронную процессию возглавили монахи-капуцины и члены Братства Пресвятого Розария. Она «больше напоминала похоронную процессию христианского монарха, чем вождя Мбунду/Имбангала»[519]. На плитках с другой стороны карты изображалась церковь в Мушиме. Она была показана так, как бы ее видели путешественники с реки. То есть на панно совмещались изображения одного из самых известных лидеров коренного населения страны и ее главной христианской святыни. Это свидетельствовало о том, что вера и церковь были неотъемлемой частью истории Анголы.

Работорговля

Мушима была одним из португальских фортов (пресидио), построенных вдоль реки Кванза, которая течет на запад и впадает в Атлантический океан к югу от современной столицы Анголы, Луанды; другие форты были в Массангано (ок. 1580) и Камбабе (1609), выше по течению. Они были построены для сбора дани с африканцев, плативших товарами и рабами, которых португальцы затем могли продавать за границей[520]. Поставки людей непосредственно вокруг города Сан-Паулу-ди-Луанда начали иссякать, поэтому работорговцы двинулись дальше, в сердце страны. В начале XVII века колонизаторы работали с имбангала – африканскими воинами, которые захватывали дли них людей. Их активное участие привело к значительному увеличению числа захваченных в бассейне Кванзы невольников, которых через город продавали в основном в Бразилию, где использовали на сахарных плантациях[521].

Поиск потенциальных рабов во внутренних районах занимал больше времени, более того, до судов, направлявшихся через Атлантику, добирались не все: многие умирали. Несмотря на это, в середине XVII века Сан-Паулу-ди-Луанда превзошел порты Конго по количеству экспортируемых в Америку рабов[522]. Из 10 миллионов рабов Нового Света около 40 % были выходцами из Конго и Анголы, поэтому трафик по рекам к побережью был существенным и приносил прибыль[523]. В конце XVIII века капитаном портов вдоль Кванзы был Альваро де Карвалью Матозу (умер в 1798 году), одиозный работорговец, который унаследовал бизнес от своего отца, руководившего фортами до него. Бывший дом Матозу в Луанде сейчас по праву является Национальным музеем рабства Анголы.

Священники занимали не последнее место в работорговле в Анголе, в том числе и в вопросах рабовладения и продажи рабов. Франсиско Травассос Вальдес, португальский писатель и противник рабства, увидел в Мушиме «аккуратную маленькую церковь из песчаника… к которой [были] прикреплены несколько рабов, непосредственно ее обслуживавших»[524]. Также священники занимались принудительным обращением рабов: именно этой ролью церковь в Мушиме была печально известна[525]. Другие церкви на маршрутах торговли людьми использовались для той же цели. Некоторые священники не видели смысла в попытках обратить африканцев, но португальские власти сочли это полезным, поэтому к убеждению подключили и военную силу. За десять лет до основания Мушимы святой отец Гарсия Симойнш написал письмо иезуитскому настоятелю на эту же тему: «Почти все подтвердили, что этих варваров не обратят миролюбиво, если только они сами изначально не станут подданными и вассалами нашего Короля и Господина посредством оружия»[526]. Английская писательница Мэри Кингсли путешествовала по Западной Африке на рубеже XIX–XX веков. Она утверждала, что африканцы провозглашают себя приверженцами той или иной веры, «поверхностно перенимая религиозные идеи чужеземцев, с которыми у них есть коммерческие отношения»[527].

Обращение в католицизм зачастую не было абсолютным: было вполне нормально и поклоняться Маме Мушимы, и оставаться приверженцем традиционных африканских верований. В сцене из комедийного романа ангольского националиста Уаненги Шиту (1924–2014) «Мир “Местре” Тамоды» (The World of «Mestre» Tamoda) один из персонажей заявляет: «Я закопаю красного петуха живьем, и ты умрешь! Если ты избежишь смерти, я пойду в церковь Святой Анны или Богородицы Мушимы, потому что ты не имеешь права портить жизнь другим людям»[528]. До португальцев бо́льшая часть территории вокруг Мушимы была монотеистической, поэтому местным жителям не составило особого труда отождествить свое абстрактное божество (Нзамби) с христианским богом. А богиню Нзамби уже почитали во многих местах, поэтому ее образ соединили с образами других святых или божественных ипостасей[529]. То же можно сказать и о баконго, одной из наиболее многочисленных народностей страны: они исповедовали традиционную религию, основанную на духах своих предков, и могли достаточно легко интегрировать различные образы из католицизма в свои верования.

Однако смешение религий иногда приводило к неприятностям. В 1715 году в Мушиме у солдата смешанной расы на службе у португальцев Винсенте де Мораиша нашли «амулет мандинго[530]», поэтому его допрашивали инквизиторы. В вину ему вменяли изготовление талисмана, который сочетал в себе обломок украденного с алтаря церкви камня и карточку с молитвой с нехристианскими амулетами, а также злоупотребление христианскими молитвами. Инквизиторам он рассказал, что амулет защищал его во время столкновений с врагами, под которыми он в основном подразумевал людей внутри самого форта. В итоге его осудили за инакомыслие, сослали в Португалию и приговорили к каторжным работам. И история де Мораиша не была уникальной. Многие солдаты, служившие в Мушиме, Анголе и самой Португалии, смешивали амулеты и христианские обряды. На самом деле де Мораиш утверждал, что связку амулетов ему передал сослуживец из Мушимы Антониу Диаш и что все мужчины в форте носили такие связки[531].

В 1836 году королева Мария II запретила рабство по всей Португальской империи[532]. Однако Католическая церковь все еще занимала центральное место в португальском колониализме, и Мушима оставалась одним из самых важных владений. Представитель креольской элиты Анголы, правительственный чиновник Мануэль Алвеш де Кастро Франсина, докладывая о своем визите летом 1846 года, предупреждал, что церковь в Мушиме нужно сохранить: «[Мы] ни в коем случае не можем позволить себе потерять ее. Не только потому, что это христианский храм поклонения, но и из-за язычников: они твердо верят в чудеса Богоматери Зачатия Мушимы… Это один из главных факторов, а может, и единственный, который противостоит им, но эти преграды исчезнут, если позволить церкви прийти в упадок»[533].

Всего несколько лет спустя католицизм стал официальной религией Анголы, и португальское государство теперь ожидало от своих священников «миссионерского вклада в колониальную задачу»[534]. На то было две главные причины: во-первых, в Африку прибыли протестантские миссионеры, что угрожало влиянию католической Португалии[535], во-вторых, ее правление было не настолько прочным, ведь периферия страны находилась вне контроля. Использование религиозных сетей и таких мест, как Мушима, было логичным способом консолидировать и расширить свою власть.

XIX век

Несмотря на тесную связь церкви Богородицы Мушимы с рабством и веры с колониализмом, и колонисты, и коренные ангольцы в 1870-х годах совершали паломничества, где просили Маму Мушимы о помощи, и делали пожертвования церкви, которая за их счет процветала. За 20 лет до этого в поселение прибыл британский горный инженер Йоахим Джон Монтейро. Он описал церковь так: «Она очень почиталась у всех местных жителей… и даже коренные жители Луанды ищут там заступничества Девы Марии, изображение которой представлено в этой церкви. И мне показали сундук, полный дорогой посуды, цепей, колец и других подношений, которые благочестивые паломники оставляли этой святыне»[536]. Но Монтейро также видел, что само поселение было «еле живым местом», ведь там было не более 500 домов, да и к концу века из-за сокращения объемов торговли от Мушимы остались практически одни руины[537]. Поэтому паломничество было единственным, что держало поселение на плаву.

Паломников прибывало все больше. Это касалось большей части католического мира, потому что после 1850 года масштабные паломничества совершались все чаще, особенно в связанные с Девой Марией места. В Мушиме массовые паломничества проводились ежегодно 31 августа и 1 сентября. Святыня становилась настолько известной во всей Анголе, что описания паломников, буквально стекавшихся в Мушиму в конце XIX века, были отражены в романе португальского писателя и журналиста Антониу де Ассиса Жуниора 1934 года «Тайна мертвой женщины» (O Segredo da Morta)[538].

В 1889 году американская писательница и редактор, заядлая путешественница Мейбл Лумис Тодд сообщила, что церковь в Мушиме «все еще сохранила некоторые драгоценности и мебель, подаренные верующими европейцами и местными жителями»[539]. К тому времени здание было щедро украшено, а также в дар церкви принесли благовония, изготовленные в Бразилии в первой половине XVIII века, и статую святого Антония, держащего меч (также из Бразилии)[540]. По всей вероятности, паломническая святыня получала дары благодаря доходам от отправленных в Бразилию рабов. В 1907 году благовония в качестве сувенира увез домой португальский принц. В какой-то момент вывезли многие богатства, и их отсутствие стало очевидным в момент составления «Описи культурных ценностей» в 1913 году. Однако не было понятно, куда делись «ценнейшие предметы поклонения» из церкви Мушимы, кроме благовоний[541]. Для церкви в Северной Анголе святой Антоний был интересным выбором. В конце XVII века пророчица из народа баконго Дона Беатрис Кимпа Вита утверждала, что святой овладел ею и возглавил движение за прекращение гражданской войны в Конго и возвращение завоеванных европейцами территорий, в том числе и Северную Анголу[542]. Пророчицу сожгли за ересь.

В первые годы XX века окрестности Мушимы поразила эпидемия африканского трипаносомоза (сонной болезни). Впервые она появилась у рабочих на плантациях в середине 1890-х годов, а несколько лет спустя от нее уже умирали целые семьи. Европейские торговцы покинули Мушиму, поскольку там осталось слишком мало людей, которые могли держать свой бизнес на плаву[543]. В 1910 году в Португалии свергли монархию, которую сменила республика: для Католической церкви это был шаг назад, и, вероятно, он опосредованно повлиял на паломничество в Мушиму, однако в 1930-х годах республику сменил авторитарный, консервативный и прокатолический режим Антониу ди Оливейры Салазара. Это привело к увеличению числа обращенных в католицизм в Анголе. Также в следующем десятилетии было заключено соглашение с Ватиканом, благодаря которому Католическая церковь начала контролировать школьное образование[544]. Это стало гарантом того, что будущие поколения будут обучены преимуществам паломничества в Мушиму.

В XX веке в Анголе вырос уровень грамотности, и все больше верующих писали Маме Мушимы просьбы о помощи. В святилище поступали сотни тысяч писем. По словам местного священника, отца Онорио, эти обращения были «написаны на просторечном португальском», а их авторы выражали свои опасения по поводу собственного здоровья, личной жизни и работы[545]. Отправка письма была более безопасным способом обратиться к Деве Марии, поскольку личное посещение, особенно в годы войны за независимость Анголы от Португалии (1961–1974) и гражданской войны 1975–2002 годов, было рискованным. С тех пор ситуация улучшилась, и количество паломников росло из года в год. Этому способствовало строительство асфальтированной дороги и моста, которые сократили время пути из Луанды в Мушиму с одного дня до одного часа.

Не все жители Анголы почитают Маму Мушимы. В воскресный день октября 2013 года в разгар мессы пятеро мужчин и одна женщина из пророческой церкви иудейского Вифлеемского ковчега ворвались в церковь в Мушиме. Вооруженные камнями и палками, они напали на статую Мамы Мушимы. Их мотивом была вера в то, что статуя была символом мракобесия и идолопоклонства[546]. Прихожане бросились защищать ее, повалив вандалов на пол. Статуя получила незначительные повреждения, но другие предметы были разбиты. Местный архиепископ выразил сожаление из-за «морального ущерба», нанесенного этим нападением сердцам верующих[547].

Интересно наблюдать, как Мушима, место, столь тесно связанное с колониальным правлением, стало центральной частью современной политики Анголы. В 1998 году президент страны Жозе Эдуарду душ Сантуш праздновал 56-й день рождения. Неделя торжеств по этому поводу включала паломничество с целью осмотра реставрационных работ в церкви Богородицы Мушимы. Это была «кульминация культа личности» этого коррумпированного правителя[548]. Далее в преддверии выборов 2006 года католики организовали паломничество в Мушиму в ответ на массовое мероприятие пятидесятников[549] на стадионе. Их беспокоило то, что они уступают позиции евангелическим церквям, рост которых был очевиден с начала 1990-х годов. Отклик был массовым: богатые политики прилетели на вертолетах, а победнее – двинулись в путь на роскошных автомобилях или на автобусах[550].

Религиозные разногласия в Анголе долгое время отражали политические взгляды. И до, и после обретения независимости Католическая церковь считалась представителем интересов португальских колонизаторов, а протестантские церкви, как правило, привлекали их оппонентов. Однако предпринимались попытки объединить людей по всей стране и сгладить напряженность, используя Мушиму в качестве символа сплочения. Девизом национального паломничества 2008 года, которое стало седьмым после окончания гражданской войны, организаторы выбрали Boa governação dentro e fora da igreja[551]. В течение нескольких дней паломники шли по грязным дорогам Анголы, чтобы помолиться за правительство и население страны, чтобы все люди работали ради общего блага. В 2017 году дату паломничества в Мушиму даже перенесли на несколько недель, чтобы народ мог завершить путешествие к святыне до голосования на всеобщих выборах[552]. Из символов колониального правления и работорговли Мушима и паломничество к святыне Девы Марии стали неотъемлемой частью жизни представителей всех слоев ангольского общества.

Глава 12

Беар-Бьютт

Южная Дакота, США

На рубеже XIX–XX веков историк и художник племени оглала-лакота Эймос Жестокосердный Бык (умер в 1913 году) решил составить набросок карты хребта Блэк-Хилс в Южной Дакоте. Почти в центре страницы он нарисовал бугры и гребни холмов, заштриховал их и обвел все желтым овалом. Это место называлось Ki Inyanka Ocanku («Священный круг») – там обитала небесная раса, которая основала Блэк-Хилс. На оставшейся части страницы не было ничего примечательного: лишь несколько линий, символизирующих водоемы, и несколько слов, обозначающих реки или поселения, – кроме одного места к северо-востоку от холмов, где Эймос нарисовал голову медведя, который будто смотрит прямо на вас[553]. В 1940-х годах художник племени лакота по имени Стрекоза на листе упаковочной бумаги нарисовал вторую карту Блэк-Хилс, также со священным кругом (на этот раз с существами, описанными в связанной с ним легенде) и холмом в форме спящего бурого медведя[554]. Это был Мато Паха, или Беар-Бьютт, – один из четырех столпов вокруг Блэк-Хилс, который объединяет землю и небо, и одно из важнейших мест паломничества для североамериканских племен шайеннов и лакота[555].

Тысячелетиями паломники могли беспрепятственно посещать Беар-Бьютт, чтобы помолиться и совершить религиозные ритуалы, однако в XIX веке появились белые колонизаторы, и за это место началась более чем столетняя борьба, поскольку за сам холм и доступ к нему боролись и в судах, и на поле боя. История Беар-Бьютта отражает историю религии коренных американцев в США, ибо Первая поправка к Конституции страны должна была гарантировать свободу вероисповедания, но право людей на выбор религии было признано лишь на словах. А паломничество к этому месту отражает переменчивую судьбу индейцев, почитающих этот холм.

Священный ландшафт

Беар-Бьютт – большой изолированный холм к северо-западу от той части Блэк-Хилс, которая находится в Южной Дакоте. Это выступ на местности, образованный расплавленной породой, пробивающейся сквозь земную кору. Лакота утверждают, что их историческая связь с этой территорией насчитывает 11 000 лет, хотя их региональная гегемония – явление сравнительно недавнее[556], а в устной истории племени оглала-лакота Беар-Бьютт известен под названием «Рычащий медведь». Возможно, так холм назывался, когда еще был лакколитом – массой расплавленной породы, издающей звуки[557]. Если смотреть с правильного ракурса, форма холма также напоминает спящего медведя, что и объясняет его название.

Беар-Бьютт является священным для многих индейских народов Америки с территории современных США и Канады – арапахо, кайова, манданы, арикара, хотя наиболее важным холм является для лакота и шайеннов[558]. Некоторые племена получили на горе свои самые священные предметы: арапахо – семь священных свертков, или сумок с амулетами; кайова – почку медведя (религиозный предмет, связанный с Пляской Солнца)[559]. Для племени манданов Беар-Бьютт сродни горе Арарат, где остановился Ноев ковчег после библейского Потопа: именно к этому холму причалило их Большое каноэ после их Великого потопа[560]. В честь этого события манданы должны были совершать паломничество каждый год, чтобы предотвратить опасность нового затопления местности[561].

В религии племени лакота Беар-Бьютт занимает центральное место, и у них есть много историй и священных предметов, связанных с холмом. Они поклоняются ему, потому что Создатель там говорил со своим пророком, и сравнивают его с горой Синай, где Бог дал Моисею Десять заповедей, чтобы тот поведал об их важности христианам и иудеям[562]. Также это уникальное место, где можно найти семь священных элементов, к которым среди прочего относятся камни, необходимые для проведения очищающих ритуалов в индейских парильнях лакота[563]. На склонах холма растут несколько растений, которые используются в духовных и лечебных целях. Именно на Беар-Бьютт Создатель подарил племени лакота священную трубку. Это главный для их культурной и духовной жизни предмет, их главная святыня. Молиться с этой трубкой индейцев лакота научила местная святая, Белая Бизониха, а обладать ей и использовать ее было важно для их благополучия. Лакота также верят, что души ушедших соплеменников собираются на Беар-Бьютт, и поэтому паломничество к нему может быть связано с трауром или утратой[564].

Говорят, что холм Беар-Бьютт напоминает спящего медведя. Он доминирует в районе к востоку от хребта Блэк-Хилс в Южной Дакоте. С XIX века доступу индейских паломников к нему угрожали правовые ограничения, белые колонизаторы и туризм

Современные лакота – перемещенные лица, поэтому для них паломничество на Беар-Бьютт сродни возвращению домой. Паломничество – это возможность встретиться с родственниками, обсудить законы племени, заключить брак. Активистка Шарлотта Черная Лосиха заявила: «Быть лакота для меня подразумевает многое. Во-первых, сохранение религиозных мест… Беар-Бьютт способствует тому, что я становлюсь лакота»[565]. Вне зависимости от конкретной причины паломничества лакота верят, что гора притягивает людей своей духовной силой, и это делает паломничество обязанностью, а не свободным выбором. Целитель лакота Ричард Две Собаки объясняет: «Религия – корень земли. Не может быть религии без земли… Мы не можем совершать ритуалы без священных мест, ведь мы именно оттуда черпаем свою религию»[566].

Примерно до 1850 года в Блэк-Хилс преобладали шайенны (иначе они себя называли Тситсистас). Для них Беар-Бьютт – это Nowah’wus (буквально «Добрая Гора» или «Святая Гора»). Предание гласит, что между 2000 годом до н. э. и 1000 годом н. э. изгнанный подросток-шайенн по имени Сладкое Снадобье четыре года провел в пещере на холме, получил за это время четыре стрелы (две давали власть над людьми, а еще две – над буйволами), духовные знания, информацию о законах и о том, как нужно править. Старейшина шайеннов Уолтер Р. Хэмилтон объясняет: «Четыре священные стрелы с Беар-Бьютт… как завет со Всевышним… [гора, следовательно] является самым святым местом для… людей, которые используют ее для паломничества и думают о ней каждый день, упоминая ее в своих молитвах»[567].

Также стрелы символизировали четыре запрещенные для шайеннов вещи: инцест, прелюбодеяние, воровство и убийство. Спускаясь с Беар-Бьютт, Сладкое Снадобье передал свои новые знания соплеменникам, позволив тем составить правила их общества, которых они придерживаются до сих пор. Стрелы остаются священными для шайеннов, а их хранитель является святейшим человеком племени. В 1945 году в рамках паломничества их перевезли из Оклахомы обратно, на Беар-Бьютт, чтобы «духовно перезарядить» их. Это повторилось в 1948 году[568].

Вожди шайеннов ежегодно совершают паломничество на холм, чтобы получить совет о том, как управлять своими народами, проживающими сейчас в Оклахоме и Монтане; также, чтобы сохранять связь между шайеннами и Беар-Бьютт, каждый мужчина племени носит на шее небольшой мешочек с красной краской из минерального пигмента с холма[569]. Для их культуры это настолько важное место, что шайенны ориентируют на Беар-Бьютт начало своего лагерного круга во время сборов на священную церемонию массаум – пятидневный акт создания вселенной, который впервые на холме провел Сладкое Снадобье[570]. Все племенные постройки в резервации Лэйм-Дир в Монтане (около 300 километров к северо-западу от Беар-Бьютт) были построены лицом к холму[571]. Некоторые шайенны таким же образом строят свои дома[572].

Для лакота Беар-Бьютт является местом для поиска видений. Эти ритуалы, во время которых раскрывается будущее, должны быть завершены до участия в Пляске Солнца, проходящей в долине под Беар-Бьютт[573]. Поиск видений может проходить в другом месте, однако если Беар-Бьютт выбирает либо святой старец, либо почувствовавший зов человек, то лакота должны будут отправиться туда[574]. Согласно одному из преданий, спящий у подножия холма великий медведь хранит сны народа сиу (лакота является одним из его родов), и именно поэтому поиск видений предпочтительнее всего осуществлять на Беар-Бьютт[575]. После многолетней подготовки участники ритуала обращаются к тишине и спокойствию холма, чтобы пообщаться с Создателем. В течение нескольких дней и ночей они соблюдают пост и молятся в одиночестве на холме. Также Беар-Бьютт важен для ряда других ключевых для лакота ритуалов, которые необходимо проводить во избежание катастрофы[576]. Первый этнограф лакота Джордж Бушоттер писал, что они разбивали лагерь на плоской вершине холма: возможно, имелись в виду как раз ловцы видений[577]. Шайенны проводят похожие ритуалы: так они ищут помощи через видения в моменты неопределенности.

Для всех коренных американцев, ищущих ответы или почитающих своих предков, Беар-Бьютт является неотъемлемой частью их верований, тесно связанных с определенными местами[578]. Эта земля – часть культуры индейцев. Создатель выбрал священным местом Беар-Бьютт, и альтернативы, куда, к примеру, можно перенести реликвии, просто недопустимы. Для лакота Беар-Бьютт – место, где живет святой дух и где можно наиболее эффективно проводить священные ритуалы[579].

Беар-Бьютт и белый человек

Паломничество коренных американцев на Беар-Бьютт и проведение там духовных обрядов беспрепятственно продолжалось несколько тысячелетий до прибытия в Южную Дакоту белых поселенцев. В начале XIX века США купили этот штат у французов (тогда это была часть территории Луизианы). Они его исследовали и частично заселили торговцами мехом. В 1850-е годы у армии США появилась военная база «Форт Рэндалл»[580], а европейцев становилось все больше.

Лидер племени оглала Старый Неистовый Конь (ок. 1818–1881) совершил паломничество на Беар-Бьютт летом 1839 года в поиске видений. Достигнув вершины холма, он расстелил на земле шкуру бизона на листьях шалфея и начал свое бдение. Через три дня его посетило видение, что грядет война между индейцами и белыми людьми и что его народ будет подвержен лишениям и нищете. Помимо этого, Старый Неистовый Конь предвидел появление машин и самолетов, а также две мировые войны, после которых его народ наконец обретет мир и духовно пробудится[581].

Его сын, Кудрявый Волос, получил имя отца, когда достиг совершеннолетия по меркам племени и обрел силу воина. Тогда же ему рассказали и о видениях Старого Неистового Коня. Последний утверждал, что ему медведь «дал силу покорить всех земных существ, включая белых людей, приходящих на нашу землю»[582]. Переход состоялся на совете племени, который прошел на Беар-Бьютт в августе 1857 года. Совет изначально созвали в ответ на рост недовольства из-за посягательств на индейские земли, поскольку за год до этого был подписан договор с полковником Уильямом С. Харни, согласно которому передвижение белых людей по индейским землям должно было быть ограничено. Неудивительно, что этого не произошло. И несомненно, что место для совета было выбрано, чтобы в каком-то смысле сформировать общее видение ситуации.

Угроза их земле была вполне реальной. Появился шанс найти месторождения золота в Блэк-Хилс, и поэтому в отчете одного из офицеров армии США было сказано, что из-за этого война с индейцами становится почти неизбежной. Вероятнее всего, лишь начало гражданской войны в США в апреле 1861 года предотвратило конфликт[583]. Однако совет племени стал важным моментом для Беар-Бьютт. Тысячи индейцев на лошадях посетили этот район. Вожди лакота Сидящий Бык и Красное Облако выступали за силовое противостояние с белым человеком. Никаких чужаков на Блэк-Хилс и Беар-Бьютт быть не должно. Иначе лакота нанесут ответный удар.

Однако чужеземцев долго ждать не пришлось[584]. Согласно положениям Гомстед-акта 1862 года, участки земли в Южной Дакоте перешли правительству США, которое перераспределило их среди приезжих. На протяжении 1860-х годов возникали отдельные конфликты, одним из которых была война Красного Облака (1866–1868), в которой победили индейцы. Это привело к заключению договора в форте Ларами, согласно которому у индейцев должен был сохраниться доступ к Беар-Бьютт, однако важнейшее устное соглашение о защите Блэк-Хилс в письменном договоре отражено не было[585]. Переселенцы продолжали прибывать, и доступ к Беар-Бьютт для коренных паломников оказался под угрозой. Возможно, вдохновившись видением своего отца, младший Неистовый Конь вместе с вождем племени лакота Сидящим Быком заключили союз с другими индейцами, чтобы противостоять экспансии. Вступив в битву при Литл-Бигхорне (1876) на юге Монтаны против 700 человек из 7-го кавалерийского полка армии США под руководством полковника Джорджа А. Кастера, союз индейских племен убил более трети сил врага, включая самого Кастера. Согласно одной из легенд, Кастер оскорбил духов Беар-Бьютт, поднявшись на холм перед битвой. Это и привело к его поражению[586].

Паломничество и притеснение

Возможно, «Последний рубеж Кастера» был победой для коренных американцев, но доступ на Беар-Бьютт для паломников она не смогла обеспечить. В Блэк-Хилс за два года до этой битвы обнаружили золото, и в 1877 года правительство США конфисковало землю неподалеку от Беар-Бьютт. Туда быстро начали съезжаться шахтеры со всем необходимым оборудованием, и поселенцев становилось все больше[587]. В 30 километрах к западу от холма находился поселок Дедвуд, незаконно основанный на землях лакота. Со временем он разросся, прославившись 72 лицензированными салунами[588].

Чтобы подорвать связи коренных народов с Блэк-Хилс и в частности с Беар-Бьютт, писатели Эдвин Дениг и Ричард И. Додж утверждали, что индейцы не заинтересованы в этом регионе. Додж был полковником армии США и сопровождал геологическую экспедицию в Блэк-Хилс в 1875 году, а Дениг был этнографом и торговцем мехом, чьи труды (в которых он яростно осуждал моральные принципы индейцев или, по его мнению, их отсутствие) в значительной степени вдохновил иезуит, святой отец Пьер-Жан Де Смет. Впрочем, ханжеское осуждение не помешало Денигу по меньшей мере трижды вступить в «деревенские браки» с индейскими женщинами. Однако как только его экономические интересы оказались под угрозой со стороны индейцев, он начал демонстрировать свое моральное превосходство.

С конца 1870-х годов дела пошли еще хуже. Первоначально принятая в 1868 году мирная политика правительства США была направлена на то, чтобы сделать индейцев более европеизированными, переселить их с исконных земель в резервации и устроить их детей в школы-интернаты, чтобы оградить от влияния родителей и превратить в «цивилизованных» американцев[589]. Также правительство поддерживало усилия христианских миссионеров и порочило религиозные обряды коренных племен, якобы считая их отсталыми. Чиновники также стремились искоренить ритуалы с помощью Кодекса правонарушений индейцев (1883)[590]. Паломничество на Беар-Бьютт теперь было сопряжено с опасностью: паломников могли арестовать и посадить в тюрьму на 30 дней[591]. Движения сопротивления коренных американцев протестовали против колонистов, стремившихся лишить их собственности. Они использовали такие ритуалы, как Пляска Духа, во время которой обращались к своим предкам и пытались остановить экспансию белого человека, и Пляска Солнца, проводимая для исцеления. Но делать это становилось все сложнее[592].

В 1887 году был принят Акт Дауэса. Он поставил точку в попытках интегрировать индейцев в общество белых людей: согласно положениям акта, земли племен коренных американцев должны были быть разделены на небольшие участки (наделы) для проживания, а суверенитету племен был положен конец. В то же десятилетие было принято несколько законов, направленных на подавление религиозных практик коренных народов. Пляска Духа и Пляска Солнца были остановлены военными. В 1890 году сенатор Джонс из штата Арканзас заявил, что «попытки образования индейцев без религии совершенно невозможны. Я не верю, что можно создать какую-либо цивилизацию, которая не будет основана преимущественно на христианской религии»[593]. Годом спустя состоялось последнее великое паломничество, совершенное всеми шайеннами.

Одним из главных препятствий для паломничества на Беар-Бьютт был запрет на поездки индейцев за пределы их новых резерваций. Особенно это ударило по шайеннам, ведь возможность получить духовный совет на холме подкрепляла их племенное самоуправление[594]. Шайенны были вынуждены совершать свои паломничества тайно или под другим предлогом. Внук Пятнистого Хвоста, вождя племени лакота, отправился в паломничество в 1913 году, чтобы держать там пост[595]. Свистящий Вапити совершил паломничество в 1920 году, где получил послание от Создателя, предвещавшее создание атомной бомбы, которая была «чем-то небольшим, но очень мощным»[596]. Четверо шайеннов перед отправкой в Европу на Первую мировую войну тоже предприняли паломничество, чтобы соблюдать пост на холме. Служба в армии освободила их от запрета на передвижение, поэтому они могли совершать паломничество без ведома властей[597]. Группа из примерно 80 лакота, представлявших все семь племенных родов, отправилась в паломничество, чтобы помочь пережить засуху 1935 года. Они добились успеха и вернулись на следующий год в рамках паломничества благодарности[598]. Этим лакота повезло, поскольку многие трудности, выпавшие на долю коренных американцев в те годы, они часто объясняли тем, что они не могли проводить свои религиозные ритуалы или получать советы о действиях в будущем. Кроме того, Глупый Ворон из племени оглала-лакота смог совершить паломничество на Беар-Бьютт и помолиться там о переменах: о лучшем урожае, прекращении пьянства среди своих соплеменников и о возвращении молодежи к обычаям шайеннов[599].

В 1934 году президент США Франклин Рузвельт назначил на должность комиссара по делам индейцев Джона Кольера, и дела стали налаживаться. Последовали распоряжения: «Впредь не допускается любое вмешательство в религиозную жизнь или самовыражение индейцев через проведение ритуалов. Культурная свобода индейцев во всех отношениях приравнивается к свободе любой неиндейской группы». Кольер постановил, что в религиозную жизнь и культурное самовыражение коренных американцев никто не должен вмешиваться, а принятый в том же году Закон о реорганизации индейцев защитил их земли и дал Кольеру полномочия пересматривать границы резерваций, дополнять и защищать их[600]. Однако на практике Конгресс работал над тем, чтобы положить конец той степени самоуправления, которой достигли коренные народы Америки. В так называемую эпоху освобождения индейцев (ок. 1945 – ок. 1968) правительство США стремилось прекратить исполнение своих договорных обязательств перед племенными общинами под предлогом ассимиляции индейцев в более широкое американское общество[601].

Угроза туризма

Верования индейцев стали более надежно защищены лишь несколько десятилетий спустя, однако в это время посещавших Беар-Бьютт паломников стало больше. Первое существенное паломничество шайеннов состоялось в конце сентября 1939 года: его организовали четыре «старых воина», проживавших в резервации реки Тонг: Нельсон Птица-Лекарь, Джон Черный Волк, Чарльз Пятнистый Вапити и 92-летий Роберт Желтый Нос, который более чем за 60 лет до этого сражался в битве с Кастером[602]. По словам одного из паломников, председателя племенного совета северных шайеннов, паломничество было направлено на помощь жителям, живущим неподалеку от Беар-Бьютт (вне зависимости от этнической принадлежности), в изучении истории священного холма. Старейшины надеялись, что Беар-Бьютт признают национальным памятником и, следовательно, защитят его от дальнейших внешних угроз и коммерческой застройки[603].

Очевидно, паломники и члены племенного совета хотели защитить Беар-Бьютт, чтобы сохранить его религиозный характер, но другие думали о его туристическом потенциале. Учитель и историк Томас Оделл написал несколько статей в местные газеты, в которых предлагал сделать гору национальным памятником. Через год после паломничества четырех старейшин была основана компания Bear Butte Company. Ее учредили две местные семьи, Бови и Холлис Деверы, чтобы разрекламировать Беар-Бьютт среди туристов[604]. Члены семьи Бови предлагали поездки на холм на ослах[605]. Эзра Бови начал скупать земли на восточном склоне холма в конце XIX века, а в последующие годы приобрел и другие, включая и сам Беар-Бьютт.

Летом 1944 года, во время Второй мировой войны молодой шайенн по имени Дэвид Дифи увидел во сне четырех мужчин без одежды, выкрашенных в желтый цвет. Будучи не в силах истолковать свое видение, он пошел за советом к священнику, Свистящему Вапити. И получил ответ: его сон означает, что четыре человека должны совершить паломничество на Беар-Бьютт, «чтобы найти способ положить конец войне»[606]. Он собрался в путь, но ему помешало нормирование топлива. Однако в июне 1945 года он в компании еще 20 человек совершил паломничество. На холме Дифи посетило видение, которое было истолковано так, что война закончится победой американцев над японцами. После окончания войны состоялись паломничества с благодарностями за мир[607].

В 1962 году штат Южная Дакота выкупил холм и прилегающую территорию, которая стала государственным парком Беар-Бьютт. Из-за строительства изменилась как физическая форма этого места, так и его атмосфера: были перемещены или построены автомобильные и пешеходные дорожки, а также парковки и информационный центр. Количество туристов неуклонно росло. Для индейских паломников это было сродни проклятию, ведь они посещали Беар-Бьютт только с религиозными целями: они там не охотились, не жили и не строили на холме никаких постоянных сооружений. С конца 1970-х годов туристы наблюдали за ритуалами со смотровых площадок и фотографировали их, несмотря на просьбы не делать этого. Активист и режиссер Крис Пятнистый Орел в 1984 году жаловался: «Представьте, если бы было наоборот, и индейцев было бы на порядок больше в христианских церквях. А в проходах висели бы таблички с надписью «НЕ ФОТОГРАФИРУЙТЕ ХРИСТИАН». И мы, индейцы, заходили бы туда с попкорном и смотрели, как вы исповедуете свою религию»[608]. В чем-то он был прав. Еще в 1927 году к племени сиу обратились с просьбой исполнить Пляску Солнца «неоскорбительно» для туристов, чтобы она была своего рода «представлением без присущих ритуалу священных аспектов». Глупый Ворон совершил паломничество на Беар-Бьютт, чтобы спросить, когда дела у его племени пошли «не так» и как они дожили до того, что их начали просить о подобном. Он получил такой ответ: дело в Первой мировой войне (а не прибытии европейцев) и пенсиях, выдаваемых индейцам-ветеранам, которых интересовала только возможность работать за выпивку[609].

Свобода?

После века запретов, стагнации, преследований и туризма положение коренных американцев и их духовная практика наконец улучшились. В июле 1972 года демократ Моррис Юдалл выступил в Палате представителей США в Вашингтоне, объясняя своим слушателям важность святынь в таком месте, как Беар-Бьютт:

Эта земля полна физических объектов религиозного поклонения для многих племен. Разве мы неспособны понять это? У наших религий есть свои Иерусалимы, Голгофы, Ватиканы и Мекки. Для нас священны Вифлеем, Назарет, Елеонская гора и Стена Плача. Из-за этих религиозных объектов велись кровопролитные войны[610].

Принятие закона о свободе вероисповедания американских индейцев в 1978 году означало, что снова стало законно исповедовать религии коренных народов, хотя новый закон не всегда применялся справедливо и не обходился без проблем. Например, коренным гавайцам на Гавайях «не разрешалось совершать паломничества к священным местам, поскольку они находятся на закрытых землях – землях, принадлежащих военным, государству, частным компаниям или частным лицам»[611]. Однако на Беар-Бьютт произошли кардинальные перемены. Шайеннам предложили преимущественное право покупки частной земли у холма. По сути, это было молчаливым признанием того, что у них были на эту землю какие-то права. Шайенны не могли позволить себе такую цену, однако министр внутренних дел выкупил эту землю от имени всех коренных американцев[612]. Затем в 1980 году Верховный суд США постановил, что Блэк-Хилс и Беар-Бьютт были незаконно захвачены в XIX веке из-за одного из самых «постыдных» законов в истории страны[613]. Судьи заключили, что по договору, заключенному в форте Ларами в 1868 году, племя лакота получило право собственности чуть более чем на 24 миллиона гектаров земли (включая Беар-Бьютт). Однако это не означало, что индейцы получали свои земли обратно. Вместо этого по решению сюда им выплатили 102 миллиона долларов в качестве возмещения ущерба[614].

Два года спустя лакота и шайенны подали в суд на штат Южная Дакота, что привело к открытию знаменитого дела «Глупый Ворон против Гуллета»[615]. Фрэнк Глупый Ворон, которому на момент подачи иска было около 90 лет, был вождем племени оглала-лакота и ярым защитником прав индейцев в Блэк-Хилс. Вместе со своими сторонниками он утверждал, что любое будущее строительство у Беар-Бьютт должно быть запрещено, а также что к холму должен быть гарантирован непрерывный доступ в религиозных целях. В течение долгих лет доступ к месту паломничества был затруднен, но недавно были введены ограничения на посещения по времени, согласно которым индейские паломники могли находиться там только по пять, и лишь в редких случаях – по десять дней. Это прерывало их ритуалы. А еще они должны были платить за размещение, то есть с ними обращались как с туристами, не говоря уж о том, что многие не могли позволить себе такие деньги. Также истцы потребовали устранить все уже сделанные к тому моменту физические изменения (дороги, смотровые площадки, парковки, мосты) и миллион долларов за моральный ущерб. Они проиграли.

Даже у ограниченной религиозной свободы есть своя цена. В последние годы Беар-Бьютт стал центром альтернативного паломничества: коренные паломники должны были делить холм с другими верующими. Теперь люди со всего мира ехали туда на Гармоническую Конвергенцию – веру в то, что вселенная сосредоточивает на Земле мощные силы. И это происходит только в определенных местах. В 6 часов утра 15 августа 1987 года этим местом был Беар-Бьютт. Для местных верующих эти паломники – лишь очередные туристы[616].

Глава 13

Амритсар

Пенджаб, Индия

В апреле 2004 года в газете Times of India опубликовали новость о специальном чартерном рейсе, вылетевшем из аэропорта Амритсара, города с населением чуть более миллиона человек в провинции Пенджаб на северо-западе Индии. Пассажиры на борту этого самолета направлялись в международный аэропорт Торонто имени Пирсона с комфортом. Все 150 пассажиров облачились в шали, и всех их несли на роскошных подушках по взлетно-посадочной полосе к самолету специально отобранные сопровождающие. Те же самые люди несли их на головах мимо радостных толп, когда те покидали Амритсар, их также провожали высокопоставленные должностные лица и последователи сикхизма. Провожающие осыпали процессию лепестками и раздавали подарки в виде печенья, фруктов и религиозных фотографий. Толпу развлекали демонстрацией фехтования, а группы улыбающихся школьников выстроились с почтением, чтобы пожелать пассажирам всего наилучшего. Спустя несколько часов в Торонто самолет встретили премьер-министр Канады Пол Мартин и лидеры сикхов Канады. Оттуда пассажиров того рейса отвезли в одну из гурдвар (место поклонения сикхов), а затем и в другие по всей стране[617].

Этими необычными VIP-персонами были экземпляры «Гуру Грантх Сахиб», священной книги сикхизма. Ее почитают как вечно живого гуру – это источник всей духовной мудрости и кладезь советов о том, как жить. Необходимые канадским сикхам экземпляры должны были прибыть из Амритсара, поскольку больше нигде в мире не разрешено их печатать, и перевезти их должны были со всем подобающим почтением. Оригинал «Гуру Грантх Сахиб», собрания религиозных текстов, составленного первыми десятью сикхскими гуру, хранится в самом городе, в храме Хармандир-Сахиб, главной гурдваре сикхской религии. Учитывая важность Амритсара как города, где хранится основной священный текст сикхов, где построен их главный храм, окруженный священным водоемом, неудивительно, что это важнейшее место паломничества для сикхов.

Основатель сикхизма гуру Нанак (1469–1539) никогда не планировал сделать Амритсар центром паломничества. Нанак родился на территории современного Пакистана, был женатым чиновником и отцом двоих детей, ничем не выделявшимся до тех пор, пока не исчез во время купания в реке с другом. Несколько дней спустя он вернулся невредимым и заявил: «Там нет индуистов, там нет мусульман». После этого он основал свою собственную религию. Нанак ушел с работы и отправился в долгое путешествие по Индии, проповедуя и воспевая свои новые убеждения. Вернувшись наконец домой, он взял свою семью и основал поселение в Картапуре. Люди собирались, желая послушать его проповеди, а впоследствии вокруг него сформировалась целая община. Оттуда он отправился к месту, которое позже стало Амритсаром: это было всего в 50 километрах к югу от его дома. Вероятно, он хотел дойти до озера, где просто надеялся медитировать. Место было практически необитаемо, его окружал лес.

Только после смерти гуру Нанака Амритсар превратился в место паломничества в его честь, хотя Нанак не был большим сторонником этого. Он считал, что путешествие «едва ли стоит семени кунжута», если люди прежде не совершили какое бы то ни было внутреннее духовное паломничество[618]. Из его уст звучал риторический вопрос: «Почему я должен купаться в паломнических святынях? Мое паломничество – это духовная мудрость внутри и размышления о Шабаде»[619]. Тем не менее одну купальню он назвал особым местом, и оно стало настолько важным, что гуру Нанак в своей поэзии окрестил его «бассейном нектара бессмертия»[620]. Своим последователям он сказал: «Грехи смываются купанием в Амритсаре»[621]. Вопрос о том, имел ли он в виду бассейн в Амритсаре в буквальном смысле (воду) или метафорическом (омовение ума духовным учением), является спорным[622]. Очевидно, многие восприняли его заявление буквально, поэтому город сочли достаточно важным для резиденции сикхских гуру и хранения вечного гуру сикхизма – книги «Грантх Сахиб». Несмотря на это, влиятельный комитет Широмани Гурдвара Парбандхак отказывается признавать паломничество частью сикхизма[623]. Причиной может быть его некомфортная близость к индуистской практике[624]. Может быть, стоит сказать об этом тысячам людей, которые ежегодно собираются в Амритсаре?

Амритсар, будучи местом паломничества сикхов в стране, где последователей сикхизма чрезвычайно мало, считается центром солидарности общины, средоточием бунтарских идей. А те, кто владеет городом, могут контролировать сикхов. Неудивительно, что на него часто нападали: разрушали, оскверняли, после чего раз за разом перестраивали. Несмотря на это, Амритсар и паломничество в город только росли. Каждый год его посещают более 6 миллионов паломников.

Основание Амритсара

План создания нового поселения для сикхов изначально родился у гуру Амар Даса (умер в 1574 году), третьего из десяти сикхских гуру, духовных лидеров веры. Существуют по меньшей мере две легенды о том, как была приобретена необходимая земля. По одной из версий, преемник Амар Даса гуру Рам Дас (умер в 1581 году) купил ее у жителей деревни Тунг за 700 рупий, собранных пожертвованиями. По другой версии, менее вероятной, он получил землю в дар от императора Великих Моголов Акбара в качестве благодарности за захват последним крепости Читторгарх в 1567–1568 годах.

В любом случае участок был приобретен, и гуру Амар Дас приказал исследовать его и выкопать большой резервуар для бассейна, а выполнил эту работу его преемник – гуру Рам Дас. Изначально новое поселение называлось Рамдаспур (город гуру Рам Даса). Гостей города попросили внести свой вклад в создание бассейна «Амрит Саровар», который по размерам вмещал 19 олимпийских бассейнов. В честь бассейна Рамдаспур переименовали в Амритсар. Вода, которая туда текла, очищала верующих, смывая не только грязь с их тел, но и грехи.

В итоге поступило достаточно денег для финансирования строительства всех остальных частей комплекса в Амритсаре и еще одного священного водоема под названием Тарн-Таран (бассейн спасения). Он находился примерно в 20 километрах к югу от города и прославился тем, что исцелял проказу[625]. Посетителей становилось все больше, и для их обслуживания Рам Дас пригласил в регион сикхских торговцев и ремесленников. Прибывающих в Амритсар паломников кормили в лангарах – бесплатных общественных столовых, где посменно работали волонтеры, готовившие сотни блюд для гостей вне зависимости от их социального статуса. Это также способствовало процветанию окрестностей города, ведь у фермеров был стабильный спрос на их продукцию. Прошло около 450 лет, а столовая и по сей день обслуживает примерно 100 000 человек в день на тех же условиях.

В конце 1580-х годов третий сын и преемник гуру Рам Даса, пятый сикхский гуру Арджан Дэв (умер в 1606 году) начал строительство Хармандир-Сахиба (Золотого Храма) на платформе, выступавшей в бассейн. Храм был построен так, чтобы все его четыре стороны были открыты для паломников: это символизировало тот факт, что в нем приветствуются все сикхи, независимо от класса, расы или касты. Храм стал физическим средоточием веры сикхов и, естественно, местом паломничества (возможно, изначально гуру так и задумывал)[626]. Со временем вокруг комплекса были добавлены или признаны другие священные достопримечательности, например Дух Бханджани Бер (Дерево, которое уносит печаль), под которым люди совершают омовения в память о паломничестве Биби Ранджи и ее прокаженного мужа, который нашел исцеление в водах Амритсара после неудачных попыток исцелиться в целом ряде мест индуистов. К другим священным местам относятся гробница мученика Баба Дип Сингха (умер в 1757 году), погибшего в битве при защите храма в Амритсаре, и Лах Бер – дерево, под которым сидел Арджан Дэв, когда руководил строительством Хармандир-Сахиба.

Основание центра паломничества в Амритсаре было критически важным для создания политической и духовной столицы, из которой могла бы распространяться вера скихов. Помогло то, что Амритсар располагался на плодородной местности: благодаря этому он стал коммерческим центром, ведь к нему был обеспечен постоянный приток людей и товаров, а вместе с ними – богатые подношения и труд волонтеров, на которых можно было положиться. Дополнительным преимуществом было расположение Амритсара на Великом колесном пути – главной торговой дороге Азии в течение минимум 2500 лет. Она проходила от Кабула (Афганистан) через Хайберский проход, равнины рек Инд и Ганг вниз, к Бангладеш. Все происходившие за это время улучшения шли ему на пользу. Главный герой романа английского писателя Редьярда Киплинга «Ким» (1901) говорит[627]: «Гляди! Брахманы и чамары[628], банкиры и медники, цирюльники и банья[629], паломники и горшечники – весь мир приходит и уходит»[630].

Храм в Амритсаре был позолочен махараджей Ранджитом Сингхом, одним из последних великих правителей Индии. Он был глубоко верующим сикхом, но его щедрость к святыне была способом демонстрации власти

В первые годы XVII века строительство Хармардир-Сахиба наконец было завершено, и гуру Арджан Дэв поместил в него оригинал «Грантх Сахиба». Он был плодовитым автором и поэтом, поэтому половина священной книги состояла из его собственных сочинений. Арджан Дэв поручил человеку по имени Баба Будда, который знал первого сикхского гуру и которому на тот момент было 98 лет (а прожил он 124 года), взять на себя роль первого грантхи – церемониального чтеца книги. Он должен был читать текст каждый день, чтобы советы бывших гуру могли услышать все, кто приходил в святилище. В этом и без того священном месте теперь хранился настолько почитаемый труд, что его печатники должны были воздерживаться от курения и алкоголя, а любые издержки производственного процесса (макулатура, экземпляры с опечатками) торжественно сжигались[631].

Гуру Арджан Дэв стал первым сикхским мучеником, ведь его, по всей вероятности, подвергли пыткам, а в 1606 году его убил император Великих Моголов Джахангир. С тех пор доселе миролюбивых сикхов вдохновлял стать воинственными их шестой гуру, единственный сын Арджан Дэва, Хар Гобинд. Ненасилие лишь поощряло зло, и общину можно было защитить только сражаясь. Во время своего провозглашения гуру Хар Гобинд демонстративно украсил себя двумя мечами. Своим последователям он заявил, что они символизируют его духовную и светскую власть[632]. Также он распорядился построить Акал Тахт (буквально – Трон бессмертного) напротив Харминдара. Это вызвало гнев императора Великих Моголов, у которого в пределах собственной империи было исключительное право сидеть на троне.

Благодаря Акал Тахту у Хар Гобинда появилось земное место власти в самой почитаемой святыне его веры. Его воинственность привела к столкновениям с армией моголов. В 1634 году он одержал над ними победу в Амритсаре, которая продемонстрировала божественное одобрение его милитаризации сикхов. На некоторое время император Великих Моголов заключил гуру Хар Гобинда в тюрьму, но впоследствии отпустил, и они стали друзьями. Однако его внук и преемник, гуру Хар Рай (умер в 1661 году) продолжил действовать в том же воинственном духе. Сын Хар Рая, гуру Хар Кришан почти никак не повлиял на Амритсар, ведь гуру он стал в пять лет, а умер, когда ему было всего семь. Преемник последнего, гуру Тегх Бахадур (умер в 1675 году), выступил против падишаха империи Великих Моголов, который позже арестовал его, пытал и обезглавил.

Последний живой сикхский гуру Гобинд Сингх (умер в 1708 году) унаследовал этот пост в 1675 году, будучи еще ребенком. Его обучили боевым искусствам, и он был отличным наездником, поэтому никого не удивило, что он продолжил трансформацию сикхизма в воинствующую религию, а в 1699 году основал хальсу – объединенную армию сикхов. У сына мученика, как и следовало ожидать, были напряженные отношения с моголами, поэтому в качестве гуру он участвовал в нескольких битвах. Все его сыновья были убиты при его жизни, поэтому незадолго до своей смерти от рук афганских убийц в 1708 году гуру Гобинд Сингх завещал, что его преемником будет не человек, а объект. Таким образом, последним гуру стал и до сих пор остается «Грантх Сахиб» – вечная священная книга сикхов, хранящаяся в Амритсаре[633].

Вечный гуру

Из-за отсутствия живого лидера сикхов в Пенджабе образовался политический вакуум, который угрожал как Амритсару и его священному центру, так и паломничеству к нему. Потенциальные преемники отказались принимать тот факт, что гуру теперь стала священная книга, поэтому в течение нескольких лет в истории сикхов преобладали убийства, битвы между различными фракциями и конфликты с моголами, и все боролись за право контролировать Харминдар-Сахиб. Посещать Амритсар стало опасно, поэтому как служители святыни, так и паломники решили, что разумнее будет просто уйти. Сикхи Амритсара не договорились относительно того, кто должен стать лидером, поэтому они обратились к вдове гуру Гобинда Сингха, Мате Сундари: в ее доме в Дели в каком-то смысле сосредоточились все силы сикхов. В 1721 году она попросила своего друга детства и старейшего ученика своего мужа, ученого Бхаи Мани Сингха, занимавшего важный пост в Амритсаре несколько лет назад, взять на себя обязанности церемониального лидера Харминдара. Таким образом, он стал следующим грантхи, чтецом «Грантх Сахиба»[634].

Сикхи, считавшие, что новым гуру должен быть человек, выражали свое несогласие с Бхаи Мани Сингхом. Однако тот сумел успокоить ситуацию в Амритсаре, хоть паломничество к святыне и оставалось опасным. Могольские правители сикхов запретили паломничество в Амритсар и омовение в святой воде. Они отправили солдат на окраины города, чтобы те арестовывали всех паломников, пытавшихся войти в него. Да, эти меры воспрещали паломничество, но другие религиозные собрания были возможны, поэтому в 1733 году Бхаи Мани Сингх попросил разрешения провести торжества в честь Дивали[635]. Разрешение было получено при условии уплаты штрафного налога. Вполне возможно, что власти Великих Моголов надеялись собрать множество сикхов в Амритсаре, чтобы убить их. Независимо от того, намеревались они сделать это или что-то еще, Бхаи Мани Сингха это напугало (по всей видимости, сикхи из Лахора донесли ему об этом), и он рекомендовал потенциальным гостям города не приезжать. Конечно, отсутствие паломников в Амритсаре означало, что Бхаи Мани Сингх не смог собрать средства для уплаты требуемого налога[636], поэтому его привезли в Лахор и четвертовали. Это дало повод моголам захватить святое место. Захватчики устраивали представления танцоров в Хармандире и бросали в священный водоем мертвых животных. Семь лет спустя в храм пробрались несколько переодетых сикхов и обезглавили местного командира моголов Массу Рангара, но святыня все еще оставалась под контролем императоров[637].

В течение оставшейся части века власть сикхов в основном принадлежала армиям 12 сикхских конфедераций, также известным как армия Хальсы. Изначально они были вовлечены в конфликт с моголами, но в итоге обратились друг против друга. Амритсар и его святыню многократно атаковали и оскверняли, завоевывали и сдавали врагу. Те же, кто добирался до города, были обречены на разочарование, ведь в окружающий Хармандир водоем выбрасывали мусор, загрязнявший воду. Однако большинство так и не добралось. Один мусульманский писатель того времени рассказывал, как «сикхские всадники скакали во весь опор к своей любимой святыне. Их часто убивали при попытках сделать это, а иногда сажали в тюрьму, однако они не останавливались, а продолжали гнаться за мученическим венцом»[638].

Во время могольской оккупации сикхам было запрещено входить в Амритсар: это каралось смертной казнью[639]. Опасность никуда не делась даже после того, как сикхи вернули контроль над городом: храм подвергся нападению, и были жестоко убиты тысячи сикхов. Это произошло во время джихада в Индии, возглавленного основателем современного Афганистана Ахмад-шахом Дуррани. «Священная война» была начата не только для того, чтобы подчинить сикхов, но и чтобы разграбить их поселения[640]. Хармандир-Сахиб был разрушен в этой битве, хотя два года спустя его восстановили. Сикхи тогда заставили своих мусульманских пленников очищать оскверненный ими бассейн[641]. Однако весной 1762 года его взорвал Ахмад-шах Дуррани во время своей шестой индийской кампании. Гостевые дома вокруг водоема были разрушены, а их обломки сбросили в воду. Но сикхи снова отвоевали свой город, который возрождали в течение следующих 30 лет[642].

Целью повторных нападений на Амритсар было разобщить сикхов и уничтожить центр их веры. И моголы не были единственными в Индии, кто признавал стратегическую важность города. По мере расширения и укрепления британского владычества над субконтинентом в XVIII–XIX веках значимость Амритсара становилась для них все яснее. Капитан Бингли из 7-го Бенгальского пехотного полка в справочнике о сикхах объяснил своим соотечественникам, что, построив Амритсар, гуру «предоставили своим последователям точку общего сбора»[643]. Защита Хармандира и окружающего его водоема была для сикхов делом чести. Да и само место их вдохновляло: омовение в священном бассейне вселяло в набожных сикхов доблесть. Историк Г. С. Чхабра писал: «Любую важную экспедицию сикхи начинали с погружения в водоем. После этого ягнята превращались во львов»[644].

Жизнь сикхов Пенджаба значительно улучшилась во время правления их единоверца, махараджи Ранджита Сингха (правил в 1801–1839 годах), которого в народе называли «Львом Пенджаба». Он был проницательным лидером, успешным в военном плане и толерантным ко всем религиям. Завоеванными территориями он управлял с умом. Ранджит Сингх дважды изгнал афганцев из своих владений (в 1797 и 1798 годах), прежде чем стать махараджей, и эти успехи сделали его героем в глазах сикхов. В 1802 году он решил захватить духовно значимый Амритсар, чтобы закрепить свой контроль над сикхами (хотя политический центр своей империи из Амритсара в Лахор он все же переместил). Это явно добавило ему престижа, который был весьма кстати. По сути, в Амритсар его пригласили местные торговцы, уставшие от вымогательств со стороны сборщиков налогов, поэтому никакого сопротивления ему не оказали. А возникшая в результате стабильность позволила жителям города сосредоточиться на развитии торговли, промышленности и возрождении паломничества[645].

Под покровительством Ранджита Сингха убранство Хармандир-Сахиб покрыли прекрасной позолотой. Долгое время считалось, что этот дар взяли из добычи с разграбленных памятников моголов[646]. Вне зависимости от происхождения позолоту нанесли в 10–12 слоев, благодаря чему храм засиял во всем своем великолепии. Вскоре его стали называть не Хармандиром, а Золотым храмом. Ранджит Сингх делал дары главной святыне сикхизма на протяжении остатка своей жизни, как и члены его семьи – мрамор для стен, больше золота для покрытия четырех пар дверей, золотой зонт с драгоценными камнями, а также инкрустированный сапфирами и жемчугом павлин.

Ранджит Сингх был набожным сикхом, однако мотивом его щедрости могло быть нечто большее, чем вера: дары махараджи могли быть актами искупления. В одном из рассказов о его жизни говорится, что в молодые годы он злоупотреблял алкоголем и опиумом и оскорбил подданных ему сикхов, взяв в жены мусульманку, танцовщицу по имени Моран. На путь исправления он встал после посещения Амритсара, где некоторые паломники приняли его извинения[647]. Он совершал паломничества в город и далее: в 1826 году, когда думал, что умирает; после множества своих военных успехов, в частности после завоевания Кашмира; а также в святые дни и праздники[648].

Амритсар в годы Британской Индии, 1849–1947

В первой половине XIX века традиция паломничества в Амритсар и жизнеспособность сикхизма упрочились. Однако начало британского колониального правления в Пенджабе в 1849 году вызвало определенные осложения. Колониальный администратор сэр Ричард Темпл в своем отчете, написанном вскоре после британской аннексии, утверждал, что когда-то «люди присоединялись [к вере сикхов] тысячами, а теперь в таких же количествах уходят. Они возвращаются в ряды индуистов, откуда они изначально пришли, и воспитывают своих детей как индуистов. У священного водоема в Амритсаре все меньше людей, а посещаемость ежегодного фестиваля с каждым годом снижается»[649]. Несколько лет спустя он признал, что, несмотря на целенаправленные усилия протестантской миссии в Амритсаре по обращению местных жителей, сикхизм возрождается. Кроме того, вера сикхов и их священная книга подвергались нападкам в прессе, и британские чиновники предложили привести Золотой храм в упадок, что способствовало бы ослаблению веры из-за пренебрежения[650].

Эти предложения не приняли в качестве политики: скорее, был выбран интервенционистский подход в попытке контролировать сикхов и влиять на них, чтобы они поддержали колониальное правительство[651]. Несмотря на то что в 1863 году был принят закон, лишавший колониальные власти контроля над индийскими религиозными учреждениями, Золотой храм был исключением: британцы продолжали оказывать влияние на святыню, назначая управляющих объектом, ответственных перед заместителем комиссара Амритсара до 1925 года. Эта мера была непопулярна, поскольку управляющих обвиняли в коррупции, и требовались годы протестов и переговоров, чтобы отстранить виновных. Во многих отношениях британцы продолжали политику махарадж, которые также назначали управляющих, но их мотивы были совершенно другими. Ранджит Сингх был глубоко верующим сикхом, а британцы – христианами, считавшими, что злоупотребления или разногласия в святилище могут подтолкнуть импульсивных сикхов к мятежу[652].

И храм устоял, и сикхизм не пошатнулся, и попытки британцев контролировать ситуацию не привели к особому успеху. Баба Рам Сингх, бывший солдат армии Ранджита Сингха и основатель секты Намдхари, привлек в нее тысячи сикхских крестьян и членов касты неприкасаемых. А еще он стал первым серьезным раздражителем для британской администрации Амритсара. Рост его популярности и его призывы бойкотировать все британское, от школ до почты, привели к правительственному расследованию. Хоть и с большой неохотой, но ему разрешили отправиться в Амритсар со своими последователями на празднование Байсакхи[653], однако возникли подозрения, что он разжигает мятеж. Долгое время на праздниках сикхи массово встречались, направлявлялись в Хармандир-Сахиб и порой после утреннего омовения и духовных практик переходили к обсуждению политических вопросов[654]. Как следствие, с 1863 по 1866 годы Баба Рам Сингх находился под арестом в своей деревне Бхайни. Через год после освобождения он возглавил паломничество в Амритсар, в котором приняли участие около 3500 человек в сопровождении военных. В городе он принимал людей, как махараджа, и обращал паломников в свою секту. Во многом Баба Рам Сингх и его последователи воплощали именно то, чего правители Индии боялись веками: они были потенциальными мятежниками, собиравшимися в Амритсаре под предлогом паломничества. Баба Рам Сингха сослали в Бирму, где он умер в 1885 году.

Британцы продолжали с подозрением относиться к паломничествам в Амритсар, полагая, что сбор такого количества сикхов ничем хорошим не кончится. Считалось, что беспорядки в Индии в 1893 году, которые в основном коснулись Бомбея, были обусловлены религиозными мотивами, и в Пенджабе ожидалось нечто подобное. В австралийской газете The Age публиковалось предупреждение: «Амритсар в сезон паломничества печально известен своими беспорядками, и в этот период гарнизоны в городе и форте… укрепляются, чтобы учесть все возможные варианты развития событий»[655].

Несмотря на все усилия колонизаторов, Амритсар стал одним из центров волнений в Британской Индии. Эти события в итоге привели к борьбе индийцев за независимость и освобождению от колониального владычества. Этот и без того тяжелый процесс в Амритсаре 13 апреля 1919 года ознаменовался трагическим событием. Неподалеку от комплекса Хармандир-Сахиб, в большом, окруженном стенами парке Джаллианвала-багх толпа из 20 000 мужчин, женщин и детей, собравшаяся вопреки запрету на собрания, была расстреляна солдатами сикхами и гуркхи[656] из армии Британской Индии. Толпа вышла на мирную демонстрацию против ареста доктора Сайфуддина Китчлу и доктора Сатьяпала, протестовавших против принятых за месяц до этого законов Роулетта – нормативных актов, расширявших полномочия военного времени и разрешавших бессрочное заключение под стражу без суда. Войска под командованием полковника Реджинальда Дайера вошли в город, чтобы ликвидировать тех, кого они считали мятежниками. Накануне в ходе протестов подверглись нападению несколько британцев, а одну британскую миссионерку избили и оставили умирать. Толпа, запертая в пространстве парка с несколькими выходами, была уничтожена. Люди Дайера открыли огонь по протестующим и прекратили его лишь тогда, когда у них кончились боеприпасы. На следствии Дайер утверждал, что не хотел «выставлять себя дураком» и просить толпу разойтись, ведь он думал, что они лишь поиздеваются над ним и вернутся в сад позже[657]. Среди 379 погибших были паломники, приехавшие в город на Байсакхи.

Если Дайер намеревался так упрочить контроль британцев над Амритсаром в частности и Индией в целом, то его действия обернулись оглушительным провалом. Весь мир, в том числе и большая часть Великобритании, был в ужасе (хотя для некоторых британцев Дайер стал героем), а борьба Индии за независимость разгорелась с новой силой. К мотивам паломничества в Амритсар Дайер добавил еще один – сопротивления колониальной власти. В сборнике стихов «Джаллианвала-багх ка Махатма» (Jallianwala Bagh ka Mahatma), опубликованном после резни, сад в Амритсаре назвали местом, где «растерзали мучеников родины и сокровища страны», и предложили считать его местом паломничества[658]. В следующем году появились планы воздвигнуть монумент в память о погибших. Правда, он не был построен до обретения Индией независимости в 1947 году. Спустя несколько десятков лет один из авторов издания Contemporary утверждал: «Джаллианвала-багх – место паломничества для тех, чьим сердцам дорога идея независимости»[659].

Раздел Индии серьезно повлиял на Амритсар. Большая часть мусульман города переехала в новое государство, Пакистан, хотя перед этим некоторые из них напали на состоятельных сикхов и индуистов Амритсара, заставив 50 000 человек укрыться в комплексе Золотого храма. За несколько месяцев до того, как британцы ушли, а Лахор и Амритсар были разделены новой границей, серия нападений Мусульманской лиги разрушила половину Амритсара в пределах городской стены. Из окрестностей огромными потоками прибывали сикхи и рассказывали истории о бойнях по всему Пенджабу. Эти новости только укрепляли решимость сикхов удерживать Амритсар во что бы то ни стало. Город стал пограничным: до границы между Индией и Пакистаном было всего 28 километров. А в 1948 году его списали со счетов как город, находящийся в глубоком упадке[660].

Во время раздела Индии сикхи требовали создать их собственное государство, Халистан. Однако они не смогли этого добиться, и кампания продолжалась еще несколько десятилетий после 1947 года. К 1980-м годам боевики сикхов обрели уже значительную силу, и кульминацией событий стала резня 1984 года, ареной которой послужил сам Золотой храм. Премьер-министр Индии Индира Ганди направила войска, чтобы захватить лидера сепаратистов, обосновавшегося внутри храма[661]. Военная операция получила название «Голубая звезда», и в ее ходе Золотому храму и Акал Тахту были нанесены повреждения, усугубившиеся в ходе трехмесячной оккупации этого места индийской армией. Штурм храма был успешным, но среди погибших оказались и паломники. Было убито от 1500 до 5000 мужчин, женщин и детей – официально власти никогда не называли ни число погибших, ни их имена[662].

Атака на Золотой храм вызвала глубокий и длительный шок, который привел к многолетним беспорядкам и акциям возмездия. Индийский политик и один из самых видных писателей страны Хушвант Сингх посетил святыню через несколько дней после завершения операции. Он лично видел все разрушения и отчаяние сикхов. Он писал: «В своих статьях и речах я умолял миссис Ганди посетить Золотой храм в качестве паломника и попросить прощения. Я заверял ее, что сикхи – эмоциональный народ, и этот жест притупит их чувство боли»[663]. Амритсар был настолько важен для сикхов и борьбы за независимость Индии, что признание его духовной значимости через паломничество во многом помогло бы залечить раны. Миссис Ганди к его совету не прислушалась. Позже в том же году она была убита двумя своими телохранителями. Они были сикхами.

Глава 14

Лурд

Франция

В 1858 году Мария Бернарда Субиру, более известная как Бернадетта, заверила всех, что ей явилась Дева Мария. И это было не таким уж необычным явлением, как можно было бы подумать. Молодые люди, особенно дети крестьян, веками сообщали о том, что видели Деву Марию, и в целом Франция XIX века не была этому чужда. Богородица явилась молодой монахине в Париже в 1830 году и двум детям-пастушкам в деревне Ла-Салетт-Фаллаво – в 1846 году. Поэтому, когда Бернадетта заявила, что видела Пресвятую Деву в гроте Масабьель, нашлось немало людей, готовых ей поверить.

Тогда хилой и необразованной Бернадетте было 14 лет. Она была дочерью безработного мужчины, который когда-то управлял одной из мельниц Лурда, но теперь был вынужден жить с женой и детьми в сыром подвале старой полуразрушенной городской тюрьмы. 11 февраля 1858 года Бернадетта собирала дрова на окраине города со своей сестрой и подругой. Именно тогда она и узрела свое первое видение в пещере. Она сказала, что это была женщина в белом, окруженная мягким светом. У нее с собой были четки, и она перекрестилась. Бернадетта понимала, что никто другой ее не видел. Во время последующих визитов в пещеру Бернадетта снова видела женщину. Однажды та сказала девочке на местном диалекте, что в гроте следует построить часовню. При девятом появлении женщины Бернадетта начала копать землю и обнаружила подземный источник, а во время шестнадцатого видения женщина сказала Бернадетте, что она – Непорочное Зачатие, что отсылает к католической доктрине, согласно которой Дева Мария была с момента зачатия свободна от скверны первородного греха – первого греха человеческого рода.

Грот, где Бернадетте явилась Дева Мария в 1858 году, быстро стал главным местом паломничества. Строительство преобразило небольшой городок Лурд, там начали торговать сувенирами, чтобы обслуживать стекавшихся паломников, многие из которых были больны

К этому моменту у Бернадетты уже появились последователи[664]. Тем не менее она подвергалась нападкам со стороны французской прессы, местная полиция угрожала арестовать ее, а еще ее однажды ударила женщина, когда она возвращалась из школы. Для своих недоброжелателей она была неграмотной и истеричной девушкой, искавшей внимания, или психически больной. Полиция убрала религиозную атрибутику, которая уже начала скапливаться на месте, и забаррикадировала пещеру; даже Бернадетта не смогла попасть внутрь, поэтому последнее видение она узрела 16 июля через реку. Вскоре после этого она поступила в местную богадельню, чтобы избежать нежелательного внимания, а из нее перешла в женский монастырь сестер милосердия в Невере. Она умерла там в 1879 году, ей было всего 35 лет[665]. Закрытие грота и уход Бернадетты в монастырь вполне могли привести к тому, что Лурд снова погрузится в забвение, однако город стал одним из самых популярных мест паломничества в мире. Он прославился исцелениями и чудесами, а также стал местом покоя и согласия в охваченном войной мире.

В начале XXI века Лурд – самое посещаемое туристическое направление во Франции после Парижа и самое посещаемое место паломничества католиков после Рима. Цены на жилье здесь в определенный период соперничали с ценами французской столицы. Наплыв паломников в Лурд привел к его превращению из небольшого города, относительно изолированного от внешнего мира благодаря расположению высоко в северных предгорьях Пиренеев, в международное направление. Сегодня в этом городке с населением около 13 000 человек насчитывается более 350 отелей и 40 000 спальных мест. Ежегодно сюда приезжает около 6 миллионов паломников.

Помогло то, что чудесные исцеления начались вскоре после первого видения Бернадетты. Вероятно, первое «одобренное» чудо произошло 1 марта: местная женщина, которая повредила руку, упав с дерева, помолилась, омыла руку в гроте и мгновенно исцелилась. Несколько дней спустя у 55-летнего лурдского каменотеса Луи Бурьетта восстановилось зрение в правом глазу. Католическая церковь позже признала еще три исцеления чудесными, и все они произошли до того, как видения прекратились. Они широко освещались в прессе, и это вдохновляло все больше людей на приезд. В течение трех лет были заявлены не менее 100 случаев исцеления, 15 из которых признали чудесами после расследования 1861 года[666].

Поначалу не заинтересованная в этой истории Католическая церковь в 1862 году признала видения Бернадетты подлинными. После этого ограничений для роста Лурда не осталось никаких. Епархия начала активно развивать город как место паломничества: была куплена земля вокруг грота, а контролировать ее пригласили «Отцов Грота» – миссионеров часовни Нотр-Дам де Гарезон[667]. Для облегчения передвижения паломников были снесены здания и проложены новые дороги. За следующее десятилетие построили новую часовню, начали строить церковь, установили статую Девы Марии в гроте, а также возвели ограждения, чтобы регулировать растущий поток людей.

С появлением железной дороги в 1866 году Лурд стал местом массового паломничества. Изначально предполагалось, что новая железнодорожная линия пройдет от Тарба до По, минуя Лурд, но по счастливой случайности министр финансов Ашиль Фульд незадолго до этого приобрел землю неподалеку и убедил железнодорожную компанию провести линию через Лурд и его поместье[668]. Железнодорожный доступ в город был очень важен: святыни Девы Марии без него, к примеру Ла-Салетт-Фаллаво во Франции и Нок в Ирландии, не развивались так же быстро, как Лурд.

В 1870-х годах открыли вторую церковь, которую впоследствии освятили в присутствии 100 000 человек, однако людей становилось все больше, поэтому в 1883 году начали строить третью церковь. Это огромное здание, способное вместить 1500 верующих, было возведено в неовизантийском стиле и названо базиликой Святого Розария[669]. Были разработаны новые ритуалы, которые стали регулярными в санктуарии, в том числе факельные шествия в честь Пресвятой Девы, а также перед Первой мировой войной – крестный путь на холме над гротом[670].

Изначально паломничество в Лурд совершали в основном женщины из французской глубинки. Так продолжается и до сих пор. В 1894 году паломники из епархии Камбре массово приехали в Лурд: из 5600 паломников было только 400 мужчин. Критики утверждали, что это связано с иррациональностью, истеричностью и внушаемостью женщин[671]. Однако существует и более разумное объяснение: возможно, преобладание женщин связано с тем, что первопричиной паломничества была девочка Бернадетта, плюс к этому Лурд был изолированным местом, находящимся далеко от главенствующей церкви и контролируемого мужчинами государства. Однако часть элиты Лурд привлекал. Гувернантка сына императора Наполеона III ездила туда за водой, чтобы вылечить солнечный удар ее подопечного; сам император приказал осенью 1858 года вновь открыть святилище, чтобы повысить свою популярность, после того как оно было закрыто полицией.

Лурд быстро стал местом международного паломничества организованных групп. Они прибывали из Бельгии и Канады в 1873 году, а из США – год спустя. За следующие пять лет по мере роста популярности Лурда добавились паломники из Германии, Италии, Польши, Испании, Ирландии и Швейцарии, а позднее начали прибывать католики из стран Южной Америки – Бразилии, Аргентины, Боливии и Венесуэлы[672]. Изначально они приезжали на кораблях или поездах, однако после Второй мировой войны могли воспользоваться преимуществами расширяющегося аэропорта в Тарбе. Святилища и иконы Богоматери Лурдской появлялись по всему миру для тех, кто не мог лично удостоить ее визитом. На сегодняшний день многие женщины, мигрирующие с Африканского континента, первое паломничество совершают именно в Лурд, поскольку благодаря европейским миссионерам Богоматерь Лурдскую в Африке стали почитать с конца XIX века[673]. Она также привлекает паломников некатолической веры. Лурд посещают мусульмане, буддисты и индуисты, которые молятся там вместе с католиками. Также существуют церкви (и паломники) других ветвей христианства, например Украинской православной церкви[674]. Лурд – поистине всемирное место паломничества, где приветствуются люди всех вероисповеданий и атеисты практически со всех уголков планеты. Для конгрегаций, состоящих из паломников из разных стран, проводят мессы, а в Часовне Примирения священники круглосуточно исповедуют почти на всех европейских языках.

Лурд и исцеления

По всему миру места паломничества были местами исцеления и остаются ими на протяжении тысячелетий, но в Лурде, вероятно, связь между верой и медициной была более важной и более горячо обсуждаемой, чем где-либо еще. Однако исцеление не было частью ни одного из посланий Девы Марии Бернадетте. Так почему же Лурд не просто стал местом исцеления, но туда еще и начали совершать паломничества, которые сильнее всего ассоциируются со здоровьем и исцелением? Ведь не поспорить, что слава города настолько громкая, что другие места паломничества в мире, многие из которых намного старше Лурда, примерили на себя его образ. В Стамбуле находится Храм Живоносного Источника (Византийский Лурд), прославившийся чудесами и исцелениями; Кибехо – это Лурд Африки, Чимайо – Лурд Америки, церковь Лас-Лахас – Лурд Южной Америки. На Британских островах Нок претендует на звание ирландского Лурда, Карфин – шотландский Лурд, а источник святого Уайнфрида в Уэльсе (не посвящен Пресвятой Деве, но с VIII века история исцелений там накопилась настолько богатая, что он может посоперничать с Лурдом) с 1890-х годов продвигался как валлийский Лурд.

Несмотря на то что чудесные исцеления происходили с самого начала, только в середине 1870-х годов страдающие от разных болезней люди стали весомой частью прибывающих в Лурд паломников. В конце 1870-х годов ежегодно стабильно приезжали несколько сотен больных: иногда их привозили на специальных поездах, и чаще всего – в инвалидных колясках или на носилках. Особенно трудной была дорога либо в жаркую погоду, либо в переполненных поездах. О больных заботились друзья и родственники, а если их не было, то помогали вера и целебные источники. Около трети прибывших на поездах людей в 1877 году были больны или при смерти, что требовало ускоренного развития медицинских учреждений. Были построены купальни, а в 1890-х годах – бассейны. Чем больше было паломников, тем выше была нагрузка на инфраструктуру, и в 1955 году были открыты более крупные бассейны. Тяжелобольным помогали бранкардиеры (переносчики носилок для бедных). Сначала это были сотрудники больницы в Тулузе, и их иногда обвиняли в издевательствах над паломниками, но со временем эту ношу взвалили на себя волонтеры[675]. Также появились две больницы для ухода за самыми тяжелыми больными – епархия медсестер и сиделок.

Растущее число больных и соотносимое с ним количество заявлений об исцелениях и чудесах приковывали к себе пристальное внимание. В 1883 году опасения по поводу того, как «Отцы Грота» оценивали и регистрировали случаи излечения, привели к основанию Бюро медицинских заключений. В итоге его сотрудники обосновались под одним из пандусов, ведущих к базилике Святого Розария: это было идеальное место для опроса паломников, которые утверждали, что исцелились. Исцеления признавали чудесными только при их соответствии строгим критериям[676].

На сегодняшний день из всех расследований Бюро только 70 случаев исцеления были официально объявлены чудесными. Последний из них произошел в 2008 году: пожилая монахиня, сестра Бернадетт Морио излечилась от заболевания позвоночника, из-за которого была прикована к инвалидному креслу с 1980 года. Чудесным исцеление было объявлено в 2018 году[677]. Медицина развивается, поэтому таких чудес становится все меньше, хотя количество людей, считающих, что они были исцелены, увеличивается. Согласно официальным данным санктуария Лурда, каждый год его посещает около 50 000 человек, хотя реальные цифры, вне сомнений, намного выше.

Бизнес на паломничестве

Город на другом берегу реки от святилища быстро разросся, поскольку местные жители создавали предприятия для торговли с паломниками, а предприниматели в полной мере использовали все доступные им рекламные инструменты. В результате историю Бернадетты знали на каждом углу. Лурд появился и в ранних работах французских пионеров кинематографа, братьев Огюста и Луи Люмьеров. Популярность Лурда привела к тому, что путеводители по городу и санктуарию стали в свое время бестселлерами. Например, книга французского журналиста Анри Лассерра 1869 года выдержала 142 издания всего за 7 лет[678]. К концу века ее перевели на 80 языков. По мере увеличения наплыва паломников жители города превращали свои дома в пансионы, строились гостиницы, а на узких улочках открывались сувенирные лавки, где продавалось все: бутылочки в форме Богородицы, молитвенники, Библии, фотографии Бернадетты, карточки с молитвами; а также полотенца, таблетницы (полезная вещь для больных паломников), мятные леденцы, сделанные на воде из святого источника; четки, в том числе и светящиеся в темноте, статуи Девы Марии. В городе также развивались объекты, привлекающие паломников и туристов, например, в 1974 году был открыт музей восковых фигур, изображающих сцены из жизни Бернадетты. Недаром Лурд называют «Диснейлендом Бога»[679].

Коммерциализация Лурда в конце XIX века привела историка Сюзанну Кауфман к выводу, что город стал важным местом возникновения современной культуры потребления – первой современной капиталистической святыней[680]. Многие критиковали строительный бум и обилие сувенирных магазинов. Однако в местах паломничества всегда обслуживали тех, кто хотел сохранить что-то на память о своем визите. Туристическая татуировка одного человека будет священной реликвией для другого, ведь турист и паломник наделяют один и тот же предмет совершенно разными смыслами. В одном путеводителе паломникам советовали «прочесывать город в поисках материальных сувениров, икон, четок со всеми благословениями и индульгенциями, медалей, красивых безделушек и драгоценностей», чтобы привезти их своим друзьям и семьям, ведь все это находилось под защитой Девы Марии, и таким образом ее благодать попадет в дома паломников[681]. Лурд – великолепный пример связи между мирским и божественным в святых местах, ведь там они перетекают друг в друга, и их зачастую не разделить.

В стремлении избежать обвинений в алчности и попытках нажиться на святых образах религиозные власти дистанцировались от безудержной коммерциализации, запретив лоточникам и торговцам посещать сам санктуарий, однако вместе с тем обратились к СМИ, чтобы рассказать всем о Лурде. В 1873 году для продвижения Лурда и его исцелений начали выпускать информационный бюллетень Le Pelerin. Истории о происходящем в святыне регулярно попадали в национальную и зарубежную прессу либо из-за приезда журналистов в Лурд, либо из-за активной пропаганды церковных властей. «Отцы Грота» учредили свечную фабрику для удовлетворения собственных нужд, а воду из святого источника разливали (и до сих пор разливают) по бутылкам и отправляли по всему миру[682]. «Отцы Грота» утверждали, что так, во-первых, поддерживается давняя традиция получения прибыли для сохранения святыни и, во-вторых, о ее достоинствах узнают те, кто не может ее посетить. Однако критики жалуются, что ненасытная Католическая церковь делает все это лишь для того, чтобы обогатиться.

Критика коммерциализации Лурда и быстрого развития святилища весьма красноречиво звучала не только в прессе, но и в художественной литературе. В романе Эмиля Золя «Лурд» главный герой Пьер видел город во сне[683]: «Он видел Лурд, растленный деньгами, несущий пагубу, отвратительный, превратившийся в огромный базар, где все продается – обедни и души»[684]. Люди жаловались на количество уличных торговцев, навязывающих свои товары паломникам, и на преследовавших их нищих. Еще один писатель, Жорис-Карл Гюисманс, посетил Лурд в 1905 году и пожаловался на «изобилие вульгарности» и «кровоизлияние дурного вкуса», которые воплощал санктуарий и его здания[685]. Растущее количество гостиниц и туристических объектов в XX веке не улучшило ситуацию. Главный герой романа «Незабываемые дни» (Well-Remembered Days) ирландского писателя Артура Мэтьюза, где последний описывал свое посещение города в 1964 году, жалуется: «Лурд был опьяняющим местом, [но] я помню, как думал, что, вероятнее всего, таким бы был и Лас-Вегас, если убрать оттуда казино с ночными клубами и заменить их на католицизм»[686].

Другие не одобряли то, как паломники добирались до города. Железнодорожные перевозки были практичными и быстрыми, и компании предоставляли особые услуги для транспортировки тысяч паломников. На этих «поездах надежды» приезжали люди со всей Европы, и без них большинство тяжелобольных никогда бы не смогли добраться до Лурда. Однако некатолики критиковали эти поезда, считая их жульничеством. Прежде паломничества бывали изнурительными и даже местами опасными, и тот факт, что современные паломники путешествовали первым классом с комфортом, не добавлял им духовности. Католические власти придерживались иной точки зрения, называя путешествие на поезде частью религиозного опыта. В вагонах раздавали руководства и справочники для молитв, священники проводили службы, словом, прилагались все усилия, чтобы глубоко верующие люди ни в чем не нуждались. Возможно, паломники не проходили сотни километров пешком, чего требовали скептики, но религиозный опыт они в любом случае получали.

Религиозный, но современный. Лурд не всем приходился по вкусу и противоречил представлению большинства о том, каким паломничество вообще должно быть. По сути, средневековым или, по крайней мере, тем, что они воспринимали средневековым. Бельгийский паломник Жозеф Демарто в 1906 году пожаловался, что новые религиозные здания строились как современные пятиэтажные дома, что сувениры массово производились в Париже и что эта «грубость» противоречит любой попытке создать впечатление древнего и почитаемого места[687]. В прежде изолированном городе круглосуточно работает электричество, открыты комфортабельные современные отели, к услугам людей множество прекрасных мест, где можно поесть, но какое отношение все это имело к паломничеству? Британская писательница Марина Уорнер в своей блестящей книге «Единственная из всех женщин: миф и культ Девы Марии» (Alone of All Her Sex: the Myth & Cult of the Virgin Mary) писала о Лурде и задавалась вопросом: «Почему многочисленные посетители Лурда остаются недовольными и разочарованными?». Отвечая на этот вопрос, она указала на отсутствие «художественного величия», которое можно встретить, например, в Риме или Флоренции, на украшающую базилику мозаику «исключительной слабости и вульгарности», а также на построенную в 1950-х годах подземную базилику, вмещающую примерно 25 000 паломников, залитую бетоном. Она «напоминает подземную парковку»[688].

В основе всей этой критики лежит недопонимание силы веры, движущей паломниками, но Уорнер справедливо отметила, что святость для Католической церкви всегда проявлялась через красоту и стимуляцию органов чувств, будь то зрение, осязание, обоняние или слух. По ее мнению, именно из-за отсутствия этой стимуляции в Лурде место кажется пустым, хотя для тысяч людей, которые приезжают туда каждый год, это не представляется проблемой.

Лурд и политика

Несмотря на то что по большей части история Лурда – это история веры и паломничества в надежде на исцеление, город также является и политическим символом, священным местом национального масштаба, возникшим в ответ на войну и болезни во Франции. Лурд быстро стал местом, где можно было делать политические заявления под предлогом веры. Историк Мири Рубин утверждала: «В Лурде все было вызовом [светскому] государству». Но этим дело не ограничилось. В XIX веке Франция была центром поклонения Деве Марии: в ее честь строили базилики, ей посвящались новые религиозные ордены, и ее явления Бернадетте были официально признаны. В 1871 году в стране царила атмосфера антикатолицизма: в Байонне убили архиепископа, в Нанте напали на паломников, которые возвращались домой из Лурда[689]. Паломничество того года имело ярко выраженную политическую направленность: на нем поддержали реставрацию королевской династии Бурбонов после краха империи Наполеона III.

Год спустя в Лурде состоялся митинг, организованный священником Виктором Шокарном и одной из его прихожанок, Маргерит де Брик, возглавившей процессию паломников с хоругвями[690], которые возложили их в базилике в знак своей веры в силу Франции. Это было первое крупномасштабное национальное паломничество к святыне. Его назвали «митингом веры и надежды Франции в честь Богоматери Лурдской», а также оно было известно как «паломничество хоругвей». Английская газета The Daily News назвала это паломничество «очевидно политическим»[691].

В 1873 году в Лурд совершили национальное паломничество ассумпционисты. «Отцы Грота» предложили французам искупить там свои грехи, которые отчасти привели к поражению во Франко-прусской войне двумя годами ранее. Тогда же была предпринята попытка напомнить гостям Лурда о средневековом христианском прошлом Франции, и многие паломники 1873 года были с красными крестами из шерсти. Они уподоблялись средневековым крестоносцам и своим паломничеством совершали «поход» будто бы во имя спасения Франции[692].

В начале XX века Лурд столкнулся с трудностями: «Отцов Грота» и ассумпционистов сместили из-за скандала, а грот приватизировало государство. Вскоре местный епископ смог арендовать землю санктуария обратно, однако эта ситуация показала, что Лурд стал центром конфликта между светскими французскими республиканцами и католическими монархистами. Церкви не вернули землю до поражения Франции от нацистской Германии в 1940 году. На следующий год главу марионеточного вишистского режима маршала Петена пригласили в город, однако это принесло лишь дополнительные проблемы и противоречия из-за коллаборационизма Петена с нацистской Германией.

С 1905 года политику Франции определяло отделение церкви от государства. В 2008 году этот принцип был проверен на прочность: Францию с трехдневным визитом посетил папа римский Бенедикт XVI впервые с начала его понтификата. Частью визита было паломничество в Лурд в честь 150-летнего юбилея святыни. Никакого скандала на этом фоне не возникло бы, если бы не поведение президента Франции Николя Саркози. Этот трижды женатый «культурный католик» слишком часто апеллировал в своих речах к Богу в стиле американских политиков. Как следствие, возникли опасения, что визит папы римского во Францию, да еще и в Лурд, был признаком возврата к более тесным связям между Католической церковью и французским государством[693].

Лурд и война

Из всех паломнических направлений христиан с военным паломничеством сильнее других ассоциируется именно Лурд. На заре истории святыни армейские офицеры из известных французских семей принимали участие в организации национальных паломничеств, укрепляя связи между Девой Марией, Лурдом и воинствующей церковью. Однако после двух мировых войн Лурд стал местом примирения и прощения для обеих сторон конфликтов. Во многом факт, что для этого выбрали именно Лурд, был очевидным. Хотя Богородицу обычно воспринимают как воплощение мира и заботы, ее также считают защитницей тех, кто к ней обращается, и покровительницей армий. Эта двойственность особенно привлекала военнослужащих-католиков, ведь Богородица поддерживала их в бою и даровала им утешение, когда они получали физические или душевные раны.

Преданность французов Богоматери Лурдской была заметна в окопах Первой мировой войны, где отчаявшиеся солдаты чаще всего молились ей о защите и давали паломнические обеты. Один боец в 1915 году написал ей молитву в письме, которое оставил в санктуарии в коммуне Экс-Нулетт в Па-де-Кале на севере Франции: «Богоматерь Лурдская, я обращаюсь к тебе, чтобы ты дала мне милость вернуться когда-нибудь в мой маленький дом со всей моей маленькой семьей, как бы далеко я ни был. Храни меня от бедствий, которые я вижу каждый день, и молю тебя: останови наконец эту ужасную бойню, из-за которой умирает так много людей»[694].

На следующий год французские епископы молились Богоматери Лурдской о победе на поле боя, обещая, что после окончания военных действий они организуют национальное паломничество в ее честь. Они были верны своему слову: когда война закончилась, были совершены военные паломничества благодарности, и сотни бывших военнослужащих отправились на юг. В марте 1919 года рыцари святого Колумбы (религиозное братство, основанное для взаимопомощи иммигрантам в США) организовали паломничество в Лурд для 3000 американских «парней в форме», сражавшихся на полях всей Европы[695]. Также паломничество совершили члены антигерманской коалиции: его возглавили архиепископы Реймса и Вестминстера. И если паломничества с политическим или военным подтекстом до Первой мировой войны были, по крайней мере, частично вдохновлены сопротивлением французскому государству и секуляризации, послевоенные паломничества чаще всего были посвящены исцелению и международному примирению.

В годы между двумя мировыми войнами продолжали совершаться военные паломничества в Лурд, и паломников становилось все больше, поскольку привлекались бывшие военные, а иногда и члены их семей со всего света. Паломничества французских ветеранов организовывала Национальная лига священников – экс-комбатантов, а других паломников поддерживало движение Pax Romana. Они стали популярны в Европе, Америке, Австралии и Новой Зеландии, поэтому на каждом континенте собирались группы паломников для ежегодных путешествий в Лурд.

Репутация Лурда как главного места паломничества для солдат и ветеранов резко укрепилась, и особенно в Великобритании, когда инвалид войны по имени Джек Трейнор был исцелен во время паломничества в 1923 году. Католик из Ливерпуля Джек Трейнор участвовал в Первой мировой войне, но уже через месяц действительной службы получил ранение в голову осколком разорвавшегося снаряда. После пяти недель в коме и пребывания в военном госпитале в Англии его отправили в Египет. Вскоре он получил ранение в колено. Однако по-настоящему серьезные травмы ему нанес град пулеметных пуль, под который он попал в Дарданелльской операции в мае 1915 года. Одна из пуль вошла ему в правую руку и остановилась под ключицей. Поскольку он больше не мог пользоваться рукой, его уволили из армии и отправили домой. Со временем у него усилились эпилептические припадки, и, несмотря на лечение и операцию на черепе, он в конечном счете больше не мог ходить и даже просто стоять. С июля 1923 года он был прикован к инвалидному креслу. Военные власти предложили ему место в госпитале для неизлечимо больных в Моссли-Хилл.

В том же месяце до него дошли известия о том, что из Ланкашира в Лурд планируется паломничество. Вопреки возражениям своей жены и врачей, мистер Трейнор был полон решимости поехать туда. История вызвала настоящий ажиотаж и попала в местную прессу. Интерес был настолько высоким, что мистер Трейнор попросил своего брата отвезти его по задворкам Ливерпуля к поезду для паломников, чтобы избежать толп. Он выдержал изнурительную поездку в Лурд, что само по себе считали невозможным. В самом Лурде он совершал омовения в святой воде и с каждым разом чувствовал себя намного лучше. После девятого омовения и благословения он внезапно смог пошевелить рукой. После бессонной ночи на следующее утро он вскочил с постели и побежал в святилище, хотя до этого четыре года не мог ходить. Этот опыт оказал на него сильное влияние. Решив отблагодарить Деву Марию за помощь, он отказался от единственного оставшегося у него порока и бросил курить.

За историю Джека Трейнора ухватилась английская пресса. К моменту его возвращения в Ливерпуль он уже был настоящей сенсацией. Когда его жена приехала на станцию Лайм-стрит, чтобы встретить его, ей пришлось пробираться через толпу на платформе, где ее уже ожидали несколько десятков других женщин, и каждая из них утверждала, что именно она является миссис Трейнор. Реакция британской армии на его выздоровление была красноречивой. Очевидно, они оказались неспособны признать вероятность чудесного исцеления в Лурде, поэтому продолжили выплачивать ему пенсию по инвалидности, несмотря на то, что он был бодр и здоров. Более того, он приступил к работе в собственной компании, и ему никогда больше не понадобилось инвалидное кресло[696].

Паломничество Джека Трейнора было важным для демонстрации возможостей Лурда для ветеранов-инвалидов, однако военные паломничества до следующего десятилетия организовывали сравнительно редко. Но в 1934 году в одобренном папой римским паломничестве приняли участие около 80 000 ветеранов Первой мировой войны из по меньшей мере 19 стран[697]. Для многих это паломничество было поводом для гордости. Имена некоторых британских паломников были напечатаны в местных газетах, и зачастую это сопровождалось подробностями их службы. Паломничество широко осветили в прессе, поскольку среди паломников было десять кавалеров Креста Виктории[698]. Лурд как место согласия и примирения становился все популярнее, и это побудило католического архиепископа Бирмингема доктора Томаса Уильямса призвать Гитлера позволить немецким солдатам присоединиться к паломничеству, чтобы «воззвать к миру во всем мире». Он также произнес проповедь, в которой предложил и самому Гитлеру приехать в качестве паломника, чтобы выразить «глубочайшую любовь к миру», которую тот обрел, сражаясь в окопах Первой мировой. Уильямс сказал своим прихожанам: «Каким прекрасным импульсом к настоящему миру в Европе было бы присутствие герра Гитлера. Это вдохновило бы католиков Германии, блистательно сражавшихся за свою страну в войне, приехать и присоединиться к своим бывшим врагам в молитвах о мире». Зная, как разворачивались дальнейшие события, мы можем утверждать, что надежды архиепископа оказались катастрофически наивными, однако они остаются свидетельством веры в то, что паломничество способно объединять людей и вызывать реальные изменения силой молитвы[699].

Через два года состоялось еще одно, более масштабное паломничество мира в Лурд. Его возглавили епископы, которые сами были ветеранами войны. В нем участвовало около 120 000 бывших военнослужащих[700]. Паломничество 1934 года обошлось без политики, однако из-за растущей напряженности в Европе посыл этого путешествия к святым местам был скорее политическим, поскольку паломников беспокоила вероятность новой войны, и они молились о мире. Хотя Дева Мария не вняла их молитвам, в годы Второй мировой войны вопреки трудностям паломники все еще приезжали десятками тысяч.

После Второй мировой войны количество паломников в Лурд резко возросло. До войны в среднем в год приезжало около 250 000 паломников, а после 1945 года это число быстро стало семизначным. Отчасти это было связано с энергией монсеньора Теаса, епископа Тарба, назначенного в феврале 1947 года. Лурд тогда входил в эту епархию. Теас стремительно приступил к возрождению статуса святыни. Будучи президентом движения Pax Christi[701], он также способствовал примирению между Францией и Германией[702].

Фундамент этих усилий был прочным, ведь паломничества согласия и примирения уже совершались, когда он был назначен епископом. Одно из самых ранних таких паломничеств состоялось в сентябре 1946 года. На подходе к Лурду паломников ожидало поистине впечатляющее зрелище. Поле через реку от грота превратили в карту Германии, на которой все лагеря для военнопленных и концентрационные лагеря были отмечены пятиметровыми статуями, окрашенными в разные цвета для обозначения типа лагеря и категории заключенных. Сто тысяч паломников из Бухенвальда, Дахау и других лагерей заполнили поле. Некоторые из них встретили других заключенных, которых не видели с момента освобождения[703]. Это паломничество в Лурд дало возможность людям со всей Франции и из-за ее пределов, познакомившихся при ужасающих обстоятельствах, снова найти друг друга. А также это паломничество явилось исполнением тысяч обетов, ведь многие заключенные поклялись отправиться в Лурд, если им удастся выжить. Год спустя епископ Теас помог организовать визит 700 паломников из Саара (земли Германии на границе с Францией) в надежде, что вера примирит их с бывшими врагами.

В 1958 году состоялось юбилейное паломничество в Лурд в честь столетия святыни, и его ознаменовал большой праздник. Еще через несколько месяцев состоялось первое международное военное паломничество в Лурд: вооруженные силы Франции пригласили своих немецких визави в Лурд в качестве акта примирения[704]. С тех пор паломничества в Лурд стали краеугольным камнем ежегодных мероприятий многих военных епархий мира, и не только для ветеранов Второй мировой войны. По программе «Солдаты Америки в Лурде» (America’s Warriors to Lourdes) в город ежегодно отправляются тысячи паломников, среди которых в том числе ветераны войн в Ираке и Афганистане, а также действующие солдаты, многие из которых ищут исцеления от ран и инвалидности[705]. Лурд также оказался мощным инструментом примирения во внутренних военных конфликтах. В 1992 году Югославию раздирала гражданская война, поэтому хорваты организовали военное и полицейское паломничества в Лурд. Со временем к хорватским паломникам также присоединились военные представительства других стран[706].

Глава 15

Сент-Мари-Де-Ла-Мер

Франция

Лето 1941 года, пятница, вечер. Платформа железнодорожного вокзала в городке Арле на юге Франции переполнена паломниками. Не имея возможности путешествовать по автомобильным дорогам из-за дефицита бензина во время войны и нехватки лошадей, а также из-за их стоимости, эта большая группа цыган (самоназвание «рома», по-английски gypsy)[707] решила путешествовать поездом. Вагоны были переполнены, и те, кто не смог поместиться внутри, были вынуждены забираться на крыши. Все были парадно одеты: мужчины – в костюмы, женщины и девушки – в лучшие платья, и они с нетерпением ждали, когда останутся позади последние 40 километров по болотам и лагунам Камарга – места обитания диких белых лошадей, быков и фламинго, и они попадут в небольшой прибрежный городок Сент-Мари-де-ла-Мер, чтобы совершить ежегодное паломничество к святой Саре и двум Мариям, в честь которых и названо это место[708].

Это паломничество объединяет цыган Европы по меньшей мере с середины XIX века, хотя Ле-Сент, как обычно называют этот город, был местом паломничества гораздо раньше. Несомненно, это одно из главных мест паломничества цыган в Европе, однако также оно связано с уважением к прошлому и ритуальностью самого процесса. Мероприятие было переформатировано в культурное и туристическое представление, которое не по душе Католической церкви, поэтому она настойчиво пытается контролировать его, а цыганская община и те, кого привлекает ее чувство свободы, всячески стремятся не допустить этого.

Две Марии

Вероятно, Ле-Сент назван в честь Марии Зеведеевой, матери апостола Иакова Старшего, чьи мощи хранятся в городе Сантьяго-де-Компостела, и Марии Клеоповой, двух из трех Марий (третьей была Мария Магдалина), которые несли миро (благовония) к гробу Иисуса и обнаружили, что его в нем больше нет[709]. Согласно легенде, две женщины тогда переплыли Средиземное море и их выбросило на берег в дельте реки Роны в небольшой деревне. Они прожили в ней несколько лет, а после смерти их похоронили в местной церкви, которую впоследствии перестроили и посвятили Деве Марии, матери Христа. В 1521 году священник Венсан Филиппон записал эту историю в «Легенде о святых Мариях» (The Legend of the Saintes-Maries), ее рукопись сейчас хранится в библиотеке в Арле. В истории он упомянул служанку по имени Сара. Хотя, как будет видно дальше, это лишь одна из историй ее происхождения. Цыгане, прибывшие в соседний город Арль в конце 1430-х годов, поклоняются этой женщине как святой Саре[710].

Средневековых свидетельств о паломничестве в Ле-Сент почти не существует, хотя епископ Пьер Бенуа из коммуны Сен-Поль-де-Леон (Бретань) приписывал Мариям исцеление его подагры, за которым последовало паломничество благодарности в 1357 году. Очевидно, паломники ходили в церковь[711]. Расположенный у моря город был уязвим для пиратов, что могло быть препятствием для регулярных паломничеств, поэтому он был защищен валами. Сама церковь была сильно укреплена и в случае нападения служила убежищем.

Вероятно, паломничества начались в XV веке после того, как герцог Анжуйский, правитель Прованса и отец Маргариты Анжуйской (королевы Англии) Рене Добрый в 1448 году вновь обрел мощи святых. Он курировал раскопки, в ходе которых обнаружили их кости, а также свинцовые гробы, керамику и, возможно, останки святого Ипполита Римского, принявшего мученическую смерть в 235 году. Предположительно, вскоре после этого появился некий указатель, поскольку молодой паломник из Саксонии Ханс фон Вальтхайм нашел могилы двух Марий в 1474 году. В качестве священного сувенира он забрал с собой немного земли[712]. Также был найден мраморный стол (который якобы был алтарем из дома двух женщин) и гладкий кусок мрамора, ныне встроенный в стену крипты[713] (его посчитали подушкой святых). Мощи двух Марий поместили в раку, которую сожгли во время Французской революции, также прервавшей паломничества. Реликварий заменили в 1798 году, а еще 40 лет спустя коммуна переименовала город, чтобы почтить обеих[714] Марий[715].

Переименование города было частью проекта его жителей по возрождению статуса Ле-Сента. Учитывая, что окружающая местность представляла собой малярийное болото, а самому городу особо нечего было предложить, логичнее всего было развивать Ле-Сент как место паломничества, ведь реликвии и хорошая история уже были в их распоряжении. Паломники на протяжении веков прибывали сюда, поэтому начинать пришлось бы не с нуля. В 1820 году мэр, докладывая о религиозных мероприятиях города, рассказал о праздниках и присутствии паломников. Пять лет спустя граф де Вильнев, префект департамента Буш-дю-Рон, пояснил, что для поклонения Мариям паломники приезжали в таком огромном количестве, что им приходилось жить в палатках, ведь город был слишком мал, чтобы всех вместить. Они приезжали за исцелением (судя по всему, в то время серьезной проблемой было бешенство) и индульгенциями[716]. Процессия с выносом статуй двух Марий к морю вновь стала кульминацией паломничества в 1862 году, а еще через несколько лет сместили время начала торжеств, чтобы оно совпало с прибытием утреннего поезда, на котором могло приезжать еще больше людей[717]. Так небольшой город Ле-Сент, который во время паломничества всегда был переполнен, старался привлекать религиозных туристов выходного дня.

Празднования для почитателей двух Марий состоят из двух ключевых событий. Первое происходит 24 мая: из комнаты наверху церкви с помощью лебедки на толстых веревках спускают раку с останками святых. С лебедкой работают мужчины из Бокера, города на берегах Роны к северу от Арля[718]. Сам ларец, расписанный сценами прибытия Марий, является объектом поклонения, поэтому паломники даже соперничают друг с другом, чтобы подобраться к нему как можно ближе, дотянуться и потушить свои свечи о его основание, а уже затем коснуться самого ларца, когда он окажется на алтаре[719]. Он останется там до конца второго ключевого события – процессии к морю. Она привлекает большие толпы и важных паломников. Монсеньор Ронкалли возглавил специальную процессию 1948 года, которая была приурочена к 500-летию обнаружения мощей. Десять лет спустя монсеньор стал папой римским Иоанном XXIII.

Давшие название городу две Марии в центре шествия паломников-католиков, которое проходит 24 мая. Процессия в честь почитаемой паломниками-цыганами святой Сары совершается на следующий день

Паломничество цыган

Паломничество в Ле-Сент – это два паломничества в одном: католическое паломничество в честь чтимых в церкви двух Марий и цыганское паломничество к святой Саре, чья статуя спрятана в крипте под церковью. Они проходят на одной и той же неделе и пересекаются. Статую святой Сары можно увидеть только под слоями одежды, в которую ее одевают 23 мая, и все они являются подношениями от набожных паломников. Паломники, которые возвращаются, традиционно забирают прошлогоднее подношение и увозят его домой, разрезают и дарят его куски членам семьи и друзьям[720]. Темный цвет статуи обусловлен нагаром от тысяч свечей, сгоревших в крипте. Возможно, там также находилась рака с ее костями: англичанин Джон Мэнсон сообщал в 1901 году в местном журнале, что стекло раки было покрыто бесчисленными царапинами от прикосновений паломников[721]. Но сейчас от раки не осталось и следа. Доподлинно неизвестно, когда сюда начали приезжать цыгане. Возможно, они посещали Ле-Сент в XV веке, ведь Арль находится достаточно близко и там явно знали о повторном обнаружении мощей.

Некоторые цыгане считают, что Сара была одной из них и что она жила на юге Франции и приветствовала двух Марий, когда они прибыли, буквально войдя в море, чтобы помочь им добраться до берега[722]. По другой версии, она была цыганкой из Египта (сами цыгане считают себя потомками египтян), которая служила у Марии Клеоповой и Марии Зеведеевой[723]. Именно так ее описывает в поэме 1357 года французский поэт Жан де Венет. Он писал, что две Марии не приплыли по морю, а были привезены из Италии французским рыцарем и похоронены в Ле-Сенте. Стихи Венета стали популярными в начале XVI века благодаря их переложению в прозу Жаном Друэном, и этот вариант выдержал несколько изданий в 1506–1511 годах[724]. Еще в одном произведении утверждается, что Сара была женой Понтия Пилата[725]. Вероятно, часть легенд о Саре пришла из других верований. Некоторые из тех, кто поддерживает теорию об индийском происхождении цыган, полагают, что ее цыганское имя, Сара Ла Кали (или Кали Сара, дословно – Черная Сара), предполагает связь с индуистской богиней Кали[726]. В индуизме статуя богини Сати переносится в Ганг. Однако и в католической традиции перенос статуй в море не является чем-то необычным.

Цыганам позволили входить в церковь для участия в спуске раки двух Марий только после того, как в 1921 году архиепископ Экс-ан-Прованса дал на это свое разрешение. После спуска ларца и мессы в церкви 24 мая статую Сары в сопровождении четырех мужчин на белых лошадях проносят в процессии по узким улочкам города. Во время этого действа слышны крики паломников, многие из которых набирают воду из моря, куда в итоге приносят статую. Шествие в честь двух Марий проходит на следующий день. Затем процессия возвращается в крипту церкви.

Как и многое другое в истории цыган, их участие в паломничестве не очень хорошо документировано. Безусловно, они принимали участие в процессиях в 1850-х годах, поскольку об этом в 1852 году написали в журнале L’Illustration[727]. В 1855 году свое паломничество описал поэт Фредерик Мистраль, и он одним из первых рассказал о паломниках-цыганах. Добравшись до церкви со своим спутником, он увидел, что она была «битком набита людьми из Лангедока, женщинами со всего Арля, инвалидами и цыганами, которые фактически лежали друг на друге. И именно цыгане сжигали самые большие свечи, но только у алтаря святой Сары»[728]. В одном фрагменте он описывает, как несколько женщин из Нима дрались за спальное место в самой церкви. Они принесли с собой подушки, но за стулья еще необходимо было побороться. В другой сцене люди пели несколько разных гимнов одновременно. Мистраль «задыхался» от запаха, источаемого таким количеством людей и животных. Агрессивная толпа в церкви резко контрастировала с романтизированным и живописным изображением паломников на картинах. Винсент ван Гог нарисовал нескольких цыган, оставшихся в городе после паломничества примерно в 1888 году. Он был очарован зримым воплощением «мифа о примитивном существовании»[729].

Цыгане приезжают просить Сару о помощи в решении всевозможных проблем, оставляя молитвы и записки перед ее статуей вместе с другими вещами, например свадебными букетами[730]. Многие паломники ищут исцеления. Мистраль с другом приехали на повозке вместе с цыганкой и ее дочерью. Цыганку бросил мужчина, с которым она сбежала, и с «тех пор она была не в себе» и надеялась, что Сара «отвлечет ее или вылечит»[731]. В самой церкви Мистраль видел, как больные паломники пили «стаканы солоноватой воды из святого источника» в нефе, а другие в это время царапали каменную подушку, собирая пыль, чтобы использовать ее потом в лечении[732].

Паломничество цыган всегда было важным для объединения людей, которые обычно разбросаны по всей Европе. Американский искусствовед Мэрилин Браун назвала его «ежегодным съездом цыган континентальной Европы»[733]. Для большинства людей паломничества – это возможность уйти от повседневной жизни, оставить рутину и заняться тихим созерцанием, но приезжающие в Ле-Сент цыгане делают все с точностью до наоборот. Паломничество – это возможность для кочевников собраться и заняться повседневными делами: свадьбами, крестинами, вечеринками, семейными посиделками[734]. Это у цыган в крови. Ежегодные встречи в Ле-Сенте стали причиной создания музыкальной группы Gipsy Kings (сначала она называлась Los Reyes)[735]: две семьи познакомились во время паломничества 1970 года и начали играть вместе. Возможно, самый известный музыкант-цыган Джанго Рейнхардт сочинил во время нацистской оккупации Франции мессу, которую посвятил городу Сент-Мари-де-ла-Мер. Он никогда не записывал ее, но сказал журналисту: «[Надеюсь], что мой народ во всем мире примет мою мессу и что ее освятят на нашем ежегодном собрании в Сент-Мари-де-ла-Мер»[736]. К сожалению, связь цыган с этой территорией использовали против них. Следуя примеру нацистских оккупантов, в вишистской Франции построили лагерь для интернированных цыган в близлежащем Салье. По словам архитектора лагеря, этот регион был «колыбелью их расы»[737].

Если раньше Католическая церковь игнорировала цыганское паломничество в Ле-Сент и относилась к нему с неприкрытой враждебностью, то после Второй мировой войны она начала его продвигать. Первопроходцы среди цыганских католических священников, святые отцы Жан Флери и Андре Бартелеми, приехали в город в 1950 и 1953 годах соответственно, чтобы присоединиться к паломничеству, которое уже совершалось многие десятилетия, если не века[738]. Их мотивом была не столько поддержка цыган, сколько беспокойство о том, что они массово переходят в пятидесятники, особенно после того, как последние в 1958 году основали Евангелическую цыганскую миссию[739]. Возможно, опасения Католической церкви не были беспочвенны: в 1949 году один из гостей города отметил, что в паломничестве участвовало меньше цыган, чем когда-либо прежде, кроме военных лет[740]. Также церковь хотела, чтобы культ Сары больше соответствовал традиционной католической практике, и для этого они попытались с 1958 года ввести в процессию статую Черной Мадонны. Идея вызвала гнев цыган, и они короновали святую Сару, чтобы показать ее центральную роль в их паломничестве[741]. Местное духовенство также не пришло в восторг от новых священников и успокоилось лишь тогда, когда Флери и Бартелеми были официально назначены «священниками цыган» без полномочий в вопросах прихода[742]. Большой интерес к истории и практике паломничества проявлял Пьер Косс, которого и назначили посредником между двумя группами для налаживания отношений[743].

Количество паломников в Ле-Сенте росло в геометрической прогрессии, ведь после войны путешествовать стало легче и дешевле. Как следствие, по сути локальное паломничество стало привлекать цыган со всей Франции, а еще из Испании, Италии и Германии. И это несмотря на то, что цыгане традиционно отказывались от паспортов и проездных документов, которые ограничивали их возможности пересекать границы[744]. Тем не менее этот сдвиг произошел сравнительно недавно. В 1974 году у церковных ворот в Ле-Сенте провели опрос: несмотря на то что из-за пределов Франции приехали 28 % паломников, только 3 % из опрошенных цыган прибыли из-за границы. Большинство цыган (53 %) приехали из того же департамента, еще 44 % – из более отдаленных регионов Франции[745]. Рост числа паломников все сильнее давил на город, ведь требовалось больше места для размещения одновременного притока десятков тысяч людей в город с населением всего в несколько тысяч человек. Когда-то городская площадь Житан[746] могла вместить караваны всех совершавших паломничество цыган. После Второй мировой войны она стала для них тесной[747].

Цыгане не всегда были желанными гостями в Ле-Сенте. В 1895 году указом префекта был наложен запрет на паломничество цыган, хоть он и был снят через три года, а в 1907 году представитель департамента Савойя Фернан Давид снова предложил запретить им участвовать в майском паломничестве[748]. Одно время цыганские паломники могли заходить в крипту только через заднюю дверь церкви[749]. Архиепископ Экс-ан-Прованса монсеньор Кост в 1934 году запретил цыганам нести статую Сары на процессии 25 мая, хотя год спустя запрет был снят после обращения местного аристократа маркиза де Барончелли, приложившего много усилий для признания святой Сары. Местные священники не испытывали никакого энтузиазма по поводу культа Сары. В лучшем случае они его просто терпели[750].

Попытки остановить погружение святой Сары в 1953 году встретили ожесточенное сопротивление. Впервые в них были задействованы священники, вероятно чтобы более жестко взять эту практику под контроль церкви. В 1966 году местные капелланы даже пытались заменить во время шествия статую крестом, что привело к «актам насилия»[751]. Однако в следующем году процессию поддержал сам архиепископ Экс-ан-Прованса, что положило конец попыткам подавить ее. По данным газеты La Provencal, в мае на пресс-конференции он заявил: «Культ святой Сары – очень древний культ. Поэтому я и поддерживаю его в исконном варианте. Как и в случае со многими другими святыми, из исторических источников невозможно почерпнуть какие-либо сведения о характере святой Сары. Однако в этой проблеме должны глубже разбираться именно историки, а не епископ»[752]. Тем не менее предубеждение, граничащее с прямой оппозицией, никуда не делось. В 1972 году одна французская радиостанция вела трехчасовую передачу о Сент-Мари-де-ла-Мер и паломничестве в город. За это время они ни разу не упомянули цыган – поистине титанический труд[753].

Принятие цыган в Католическую церковь долгое время было яблоком раздора. В то же время подозрения относительно их верований были направлены на цыган всей Европы и всех конфессий[754]. Во многом это был плохо замаскированный (или вообще не замаскированный) шовинизм. Французский писатель Жан Экар в романе 1890 года «Король Камарга» (Roi de Camargue) жаловался на «огромное количество коварных цыган» в Ле-Сенте, предполагая, что они «движимы какой-то странной набожностью, смешанной с желанием что-то стянуть у паломников». Цыганское паломничество было «рандеву последних дикарей веры»[755].

В Ле-Сенте много критики вызвало то, как цыгане проводят свое паломничество: это противоречит поведению паломников-католиков. Это справедливо для всех мест паломничества цыган в Европе, например для ирландского Нока или источника святого Уайнфрида в Уэльсе. Однако проблема усугубляется именно в Ле-Сенте из-за огромного количества людей, которые туда приезжают. В 1951 году ирландского ученого Уолтера Старки пригласили в крипту на всенощное бдение. Он был «шокирован поведением» цыганской молодежи, которая большую часть ночи разговаривала и кидалась друг в друга воском[756]. Тот факт, что цыгане проводят всенощное бдение в крипте, только распалил тех, кто с подозрением относился к их мотивам: должно быть, они служили черную мессу или выбирали новую королеву, совершали жертвоприношения или проводили всевозможные тайные ритуалы[757]. Воображение консервативных (или нетерпимых) католиков разыгралось. Местный священник около 1900 года заметил: «Несмотря на их религиозное рвение, энтузиазм и экзальтацию, нельзя не задаться вопросом: являются ли они истинными христианами и действительно ли любовь к святым Мариям вдохновляет их»[758].

Однако цыганские паломники следуют собственному строгому кодексу, который регламентирует особые формы почитания и требует сексуального воздержания. Цыганские мужчины будут целовать статуи двух Марий и прикасаться к ним, но не к статуе Сары, ведь она цыганка и в ее случае должны соблюдаться те же правила, что и в отношении всех цыганских женщин[759]. Возникает вопрос: кто решает, как правильно проводить паломничество?

Паломничество как представление

Несмотря на древние истоки почитания двух Марий, святой Сары и церкви в Ле-Сенте, современное паломничество в город, как уже упоминалось, было детищем маркиза Фолько де Барончелли-Хавона (1869–1943). Он был городским советником, скотоводом и ревностным защитником уникальной культуры Камарга. Он переехал туда в 1895 году и в последующие годы продвигал провансальские традиции, устраивал конные шествия и лично приветствовал паломников в Ле-Сенте. Его страстно увлекала подлинность в любом ее проявлении, и, как и многие другие люди его класса, он был очарован экзотикой цыганской культуры, казавшейся ему радикально дистанцированной от «нормального» общества. Чтобы стать частью цыганского паломничества, необходимо было пересечь некую незримую границу. В 1927 году Ле-Сент посетил писатель Эрнест Хемингуэй: он и его вторая жена Полин провели там медовый месяц. Они приехали во время паломничества, поэтому «испачкали свои лица ягодами и затерялись среди цыган», как будто маскировка была необходима[760].

В 1935 году Барончелли в ранге городского советника сумел возродить процессию со статуей Сары к морю. Он заручился согласием церкви, но хотел продвигать не столько религиозный аспект, сколько культурную идентичность города[761]. Его логика была весьма шаткой. Происхождение двух Марий и святой Сары и так было спорным, но Барончелли добавил еще один фантастический элемент к их истории: он утверждал, что они были потомками одного из четырех племен затерянной Атлантиды[762]. Тем не менее его роль в возрождении паломничества в Ле-Сент настолько велика, что у его могилы в городе проводится особая церемония на следующий день после окончания процессий.

Цыганское паломничество настолько коммерциализировалось, что многие местные жители предпочитают костюмированных артистов настоящим цыганским паломникам (надпись на фотографии в переводе с французского – «паломничество цыган»)

Воссозданное Барончелли паломничество стало сочетанием веры, наследия и туризма: люди наряжаются в костюмы XIX века при поддержке местного туристического бюро[763]. Похоже, гостям города нравится позировать для фотографий с «традиционными» цыганскими паломниками, однако это лишь усиливает впечатление, что паломничество – уже скорее представление, чем акт преданности. Ежегодно крупные газеты по всей Европе публикуют фоторепортажи и заметки о «необычном собрании» в Камарге, почти полностью игнорируя его религиозный смысл. Один из заголовков в газете «Гардиан» гласил: «Вечеринка с цыганами в Камарге»[764]. В рекламных материалах и в турбюро используют образы цыган для продвижения паломничества и самого города. В 1962 году организаторы паломничества заказали плакат местному художнику Анри Куву. Он был известен эффектными изображениями конных шоу, корриды – мероприятий, полных энергии и движения. Он написал плакат в том же духе: правую сторону посвятил практической информации (дате и времени событий, к примеру), а остальное пространство заполнил яркими картинами, создающими образ паломничества. Внизу слева мужчина и женщина в цыганских нарядах скакали на лошади: пышные синие юбки женщины выделялись на фоне белой шерсти скакуна. Над ними Кув расположил двух женщин в пестрых одеждах у традиционной цыганской кибитки. В верхней части плаката было изображение двух Марий, а в правом верхнем углу возвышалась башня церкви, похожая на крепость. Но никаких признаков святой Сары…

Несмотря на использование цыганских образов для рекламы паломничества, к приезжающим в Ле-Сент цыганским паломникам уже давно относятся с большим подозрением. Уровень охраны правопорядка повышается, а других гостей города предупреждают о возможном росте преступности в период паломничества. И кажется, что многие горожане недовольны цыганами. В большинстве мест паломничества по всему миру посетители приветствуются, ведь они являются важным источником дохода и торговли, а в Ле-Сенте многие владельцы бизнеса закрывают магазины и уезжают в отпуск, чтобы избежать того, что они считают вторжением[765]. А те, кто остается и продолжает торговать ради прибыли от туристов, хотят видеть правильных паломников. В последние годы в городе выбрали правого мэра, который вместе со своим заместителем, похоже, изо всех сил стремится оскорбить почитателей Сары. Этот факт совпал с ростом жалоб на паломников-цыган, что наводит на предположение, что они больше не нужны городу и их не хотят видеть там[766].

Паломничество в Сент-Мари-де-ла-Мер уже претерпевало изменения в интересах возрождения города. Возможно, так произойдет и впредь. Некоторые из последних паломников города верят, что святая Сара была внебрачным ребенком Марии Магдалины и Иисуса: эту идею выдвинули в международном бестселлере «Святая Кровь и Святой Грааль» (1982), написанном в духе альтернативной истории, а еще более популярной она стала благодаря международному блокбастеру 2003 года «Код да Винчи». У Дэна Брауна беременная Мария Магдалина бежит из Святой Земли после смерти Иисуса и рожает их дочь Сару по прибытии во Францию[767]. Об обеих книгах высказались презрительно, но, похоже, верящих в легенды о двух Мариях и святой Саре людей больше не заботят неопровержимые доказательства. Так почему же они должны заботить новых паломников?

Цыганских паломников, которые все еще приезжают в Ле-Сент, влечет чувство единения со своим народом. После окончания молитв и процессий, когда все туристы уже разошлись по домам, цыгане на некоторое время остаются, ведь это редчайший случай, когда они могут заняться своими делами, встретившись такой большой группой. Один из паломников поведал следующее о путешествии 1941 года, с которого началась эта глава: «Пока туристы и верующие штурмуют маленький трамвай, цыгане собираются на празднике в кафе у кибиток и проводят свой семейный совет. Мы занимаемся общими делами, планируем свадьбы, обсуждаем, спорим, помогаем друг другу. В день паломничества между семьями устанавливается мир»[768]. Ле-Сент объединяет рассредоточенный народ, как и Беар-Бьютт.

Глава 16

Ратана Па

Новая Зеландия

У скромного 45-летнего фермера-маори по имени Тахупотики Вирему Ратана 8 ноября 1918 года было видение. В нем возникло странное облако, в котором проявился Святой Дух. Он открыл фермеру, что тот должен научить маори, коренной народ Новой Зеландии, как отказаться от своих традиционных верований и культурных практик в пользу христианства. Эта новость не вызвала у его семьи никакого восторга: поначалу его родные думали, что он сошел с ума: по их словам, Ратана утверждал, что начал говорить голосами архангелов Михаила и Гавриила. Однако со временем они начали верить в его видения. В одном из них фигурировали два выброшенных на берег кита. Вероятно, оно означало, что Ратана будет «ловцом людей». Или же у его миссии будет два аспекта – духовный и материальный[769].

Что произошло дальше, версии разнятся, однако в чем-то оценки сходятся. В то время один из его сыновей-близнецов, Омека, находился в больнице. У него в коже на подколенной ямке застряла игла, и это предположительно вызвало сепсис, однако врачи либо не знали об этом, либо не смогли ее извлечь. Ратана отвез Омеку домой, где молился и постился в течение недели. Затем он заявил: «Сынок, я дарую тебе здоровье во имя Бога и его верных ангелов»[770]. Игла вышла из ноги сына сама собой, и он выздоровел. Так Ратана продемонстрировал, что является посланником Бога. Вскоре после этого вождь маори Те Кахупукоро принес к Ратане свою парализованную дочь. Тот велел ей встать и пойти. Она тут же пошла.

Репутация Ратаны-целителя росла, и к нему на семейную ферму приходило все больше людей[771]. Паломничество в Ратана Па стало обычным делом уже в 1920 году[772]. На следующий год заговорили о необходимости специальных поездов для перевозки тысяч паломников, которых ожидали исцеления на специальной рождественской встрече[773]. К этому моменту поселение вокруг фермы уже называли Меккой маори и новозеландским Лурдом. Люди жили там в палатках и молились в небольшой деревянной часовне[774]. Однако чудесные исцеления в конечном счете прекратились, и характер паломничества (случайно или намеренно) изменился: оно стало полностью политическим событием.

Паломничества во имя исцеления

Ратана сначала приобрел известность как целитель, поэтому неудивительно, что многие люди искали его помощи. В то время Новую Зеландию охватила глобальная пандемия испанского гриппа, поразившая общины маори. Врач-маори Те Рангихироа назвал ее «самым серьезным ударом по расе» со времен прихода европейцев: из-за «испанки» умерло больше маори, чем в Первой мировой войне[775], и в восемь раз больше, чем белых поселенцев. По-видимому, заразился и сам Ратана, из-за чего он потерял слух. Прочитав в Новом Завете о чуде исцеления Христом слуги центуриона, Ратана постился и молился шесть дней и выздоровел. Ранние сообщения об исцелениях Ратаны в основном касались гриппа. Например, одна женщина заболела и ослепла, и к ней вернулось зрение, когда она сходила к нему на прием[776].

Многие люди были возмущены тем, что пришлось уступить свою землю поселенцам, а ветеранов войны это особенно сильно раздражало. Пандемия стала катализатором для этих людей: они начали искать решение своих проблем, и им оказался Ратана. Его почитатели прибывали в огромных количествах на его ферму на Северном острове, и постепенно она превратилась в па – деревню и центр нового движения. Последователи продавали свои дома и строили новые в Ратана Па, а если у них не было денег, уповали на Ратану и жили в палатках на ферме. В 1921 году домов на ферме было всего четыре, а к середине 1930-х годов их стало уже больше сотни. Одно из зданий представляло собой большой сарай, который служил своего рода больницей, где паломники на носилках ожидали выздоровления. Это редко занимало больше одного дня, после чего они могли остановиться в деревенских домах на несколько дней перед отъездом[777]. Это означало, что для размещения людей требовалось много места, особенно во время рождественских сборов последователей Ратаны, ведь на первом таком сборе в 1920 году он, по слухам, исцелил 100 человек[778]. Неудивительно, что многие паломники-маори приезжали с больными родственниками. По просьбе семьи Ратаны за несколько лет до этого соорудили небольшую железнодорожную станцию. Там с трудом справлялись с такими потоками людей.

В начале 1921 года мистер Туки Шортленд утверждал, что стал первым человеком из Окленда, которого исцелили. Он страдал астмой. «Клянусь, это тот самый парень, который может сделать отличное лекарство», – сказал он журналисту, хвастаясь тем, как легко теперь может дышать. В Ратана Па он видел «толпы, сотни людей вокруг, и многие из них просто размахивали своими палками», потому что они больше не были нужны[779]. Ратана утверждал, что исцелил девушку, которая около десяти лет была прикована к постели[780]; Тупу Тайнгакава, брат короля маори Махута Тафиао, был исцелен от неуказанной болезни ног, поэтому он пригласил Ратану проповедовать в регион Уаикато[781]; а к министру по делам туземцев вернулось зрение.

Простая церковь, построенная в Ратана Па, является центром общины, куда паломники приезжают почтить ее основателя. Изначально паломничества совершались ради исцеления, но впоследствии Ратана стал защитником прав маори, поэтому его поселение превратилось в центр политического паломничества

Всех людей, которых Ратана сумел излечить, заносили в реестр: пациентов просили подписать его, чтобы подтвердить, что они выздоровели благодаря заступничеству Святого Духа. По некоторым данным, к весне 1921 года было собрано 4722 подписи за полтора года, что в среднем составляло 60 человек в неделю[782]. В тот период Ратана Па посетил мистер Х. М. Стоуэлл из департамента по вопросам развития. Он заявил, что засвидетельствовал факт исцеления 327 человек всего за один день[783].

Первые паломничества в поисках исцеления и укрепления здоровья были спонтанными: люди приезжали на машинах или лодках с Южного острова, когда могли. В Ратана Па допускались только маори: на знаке на воротах было указано, что единственными не из маори, кому дозволялось входить, были репортеры с «надлежащей аккредитацией». Учитывая, что Ратана не искал публичности и избегал признания любого рода, такое исключение было странным[784]. А если люди не излечивались, это была не вина Ратаны. Один мужчина рассказал историю супружеской пары, где муж вылечился, а жена – нет: «А чего еще можно было ожидать, если она не рассказала ему о болезни во всех деталях? Когда вы идете к врачу, вы должны рассказывать ему все, и с Ратаной все так же»[785].

Поскольку европейцам обычно не разрешалось входить в па, их лечили дистанционно, и иногда после этого совершались паломничества благодарности[786]. Им настоятельно рекомендовали писать Ратане вместо личного посещения, и только за один год пришло более 80 000 писем[787]. Отвечать на них было задачей секретаря Ратаны, и это занимало большую часть его времени. Письма приходили со всего мира – из Исландии и Сьерра-Леоне, СССР и Румынии, Китая и Канады. Сам Ратана заявлял о 100 000 исцеленных. Некоторые люди присылали вырезки из газет, в которых сообщалось об их чудесных выздоровлениях. Одним из самых известных исцелившихся у Ратаны была женщина по имени Фанни Ламмас (в некоторых источниках – Ломас) из города Нельсона на Южном острове. Она излечилась от паралича и впоследствии совершила паломничество в знак благодарности, чтобы встретиться с Ратаной лично[788]. В интервью она сказала, что он вернул ей здоровье с помощью «одного обмена письмами». Мисс Ламмас утверждала, что знала и других новозеландцев европейского происхождения, которых излечил Ратана[789]. Это привело к полемике о том, кому Ратана должен помогать, и в конце концов он решил помогать только маори, чтобы его способности «не распылялись слишком широко» и не утратили своей силы[790].

Выход Ратаны на политическое поприще

Ратана распространял свои идеи с помощью тура по Северному и Южному островам, а также далеко за пределы Новой Зеландии. Слава позволила ему поехать в Японию, где его тепло приняли. Однако когда новости о его критике договора Вайтанги дошли до Новой Зеландии, политическое руководство страны стало с подозрением относиться к Ратане и его последователям[791]. Договор Вайтанги был подписан в 1840 году представителями британской короны и вождями маори. Согласно его статьям, у маори сохранялись права собственности на их земли, однако из-за неточного перевода (возможно, это было сделано намеренно со стороны переводчика, миссионера Генри Уильямса) дело дошло до многолетних споров. В 1924 году Ратана отправился с делегацией в Лондон, чтобы подать петицию королю Георгу V и принцу Уэльскому о возмещении ущерба за нарушения договора, однако правительство Новой Зеландии вмешалось, чтобы расстроить эту встречу. В 1925 году последовал визит в США. Ратана использовал свою известность, чтобы попытаться улучшить положение маори, однако не заручился поддержкой почти нигде, кроме Японии.

Он был успешен как целитель, и именно это упрочило его репутацию святого человека и привлекло паломников в Ратана Па. Вещественные доказательства его способностей начали накапливаться уже в начале его карьеры. Молитвенный дом Ратаны был украшен костылями, очками, флаконами из-под лекарств и инвалидным креслом[792]. В музее в Ратана Па также выставили ненужные инвалидные коляски и хирургические держатели[793]. На спектр и количество вылеченных болезней также указывают выброшенные трости, повязки и слуховые трубки.

За 1920-е годы целебные силы Ратаны иссякли, и к 1927 году сообщения об исцелениях перестали поступать. Хотя в ныне исчезнувшей деревне Атене (примерно 50 километров к северу от Ратана Па) верующие сообщали, что некоторые из них излечивались благодаря несомненному присутствию Ратаны еще долгое время после его смерти в 1939 году, и все еще совершали паломничества благодарности[794]. А утрату способностей объясняли его растущей вовлеченностью в светскую жизнь, национальную политику и нарушением собственного обета трезвости. В 1927 году он был арестован за вождение без прав и в состоянии алкогольного опьянения[795].

Скептики утверждали, что у него изначально не было никаких способностей, и отвергали его заявления о том, что он может исцелять больных. Многие посетители Ратана Па отмечали, что никогда не видели исцелений. А в прессу истории попали, по-видимому, от секретаря Ратаны Питы Моко, «глашатая Ратаны в англоязычном мире»[796]. Один неустановленный викарий Окленда считал, что уверовавшие в его исцеления были «слишком внушаемы»[797]. Несмотря на нападки, Ратана Па и церковь продолжали привлекать паломников. Для верующих паломничество туда по-прежнему имело духовный смысл, даже без исцелений. Особым духовным событием для последователей Ратаны является празднование дня его рождения: многие из них читают молитвенник Ратаны во время паломничества, а по прибытии сразу же идут в церковь, чтобы выразить благодарность за свое путешествие[798]. Для маори 1980-х годов «паломничество в па [было] временем для воспоминаний, а также чтобы убедиться, что учению “папы” все еще следуют»[799].

Новая вера

Целительные силы Ратаны ослабли, как он и предсказывал; тем не менее его репутация пророка и основанная им новая вера все еще сохраняли Ратана Па местом, которое привлекало паломников. Мать Ратаны была прихожанкой методистской церкви, а дедушка – англиканцем, а сам Ратана происходил из старинного рода пророков маори. Его тетя Мере Рикирики была целительницей и пророчицей. Хоть Ратана и отрицал, что был пророком, его последователи считали его таковым. Говорят, что за шесть лет до первого видения Ратаны Мере Рикирики утверждала, что ему суждено стать посланником Бога, который объединит маори. Религия Ратаны была своего рода слиянием элементов христианства и традиций полинезийцев и маори, хотя он также стремился бросить вызов суеверным аспектам верований маори[800].

Ратана намеревался использовать свою веру, во многом опиравшуюся на ангелов, чтобы объединить раздробленных маори. Созданное им движение уже насчитывало около 40 000 человек: в какой-то момент священников Ратаны было больше, чем англиканских священнослужителей во всей Новой Зеландии[801]. Несмотря на то что движение Ратаны было одним из многих других религиозных движений маори, большая часть которых считали, что их приверженцы – потомки исчезнувших израильских колен, его движение было единственным, чье влияние продлилось достаточно долго[802].

Официально месяцем основания новой веры был май 1925 года. Была построена церковь, которую освятили в день рождения Ратаны (25 января) в 1928 году. В одной из статей Ратану назвали «рупором Иеговы»[803]. Англиканская церковь прежде оказывала ему всяческую поддержку, но тут посчитала, что он зашел слишком далеко, и объявила его схизматиком[804]. Казалось бы скромный человек, Ратана добавил свой резной портрет в ряд изображений двенадцати апостолов Христа[805]. Почиталась христианская троица, существовала иерархия «истинных, или верных, ангелов». На алтаре церкви в Ратана Па Библия стояла подле Синей книги, написанной самим Ратаной.

К 1930-м годам эта религия все больше стала сосредотачиваться вокруг своего основателя (упоминания Иисуса в молитвах были исключены). В начале 1930-х умерли его сыновья Арепа и Омека, и он велел своим последователям относиться к ним как к святым. При жизни Ратаны приверженцами его движения стали почти 20 % новозеландских маори[806], а ежегодное паломничество в день его рождения привлекало до 12 000 человек. Энтузиазма не убавилось и после смерти Ратаны осенью 1939 года[807]. И даже спустя долгие годы после его смерти дата его видения (8 ноября) остается важнейшим днем в календаре Ратана Па, когда паломники стекаются к нему домой. Другой знаменательной датой является его день рождения: в Ратана Па его отмечают как религиозный праздник. Борец за права маори Ваэрете Норман (1942–1999) вспоминает, как она была там ребенком:

Поездка в па была паломничеством. Она всегда начиналась за два-три дня, мы выезжали около 21 января. В то время мы садились на поезд, специальный поезд, который назывался «Ратана Экспресс». Изначально это сообщение было организовано одним из четырех депутатов маори… Я и по сей день езжу 25-го числа на празднование дня рождения Ратаны… К сожалению, дни «Ратана Экспресс» уже канули в лету[808].

В 1929 году Ратана передал контроль над своей церковью специально отобранному им комитету, объявив об окончании своей духовной миссии и о том, что отныне главный фокус его внимания – политические вопросы, направленные на улучшение положения новозеландских маори. Прежде всего он хотел аннулировать договор Вайтанги. Как политический лидер он, безусловно, был харизматичным. Частично его притягательность была обусловлена волевым посылом, который он внушал своим соотечественникам маори. В одном из докладов было написано, что он убеждал людей, что европейские поселенцы будут «выброшены в океан»[809]. Он приложил серьезные усилия для возвращения земель маори, собрав значительные суммы денег на судебные иски[810].

Его политическая активность была достаточно долгой, несмотря на опровержения его секретаря, который в 1924 году настаивал на том, что Ратана «не вмешивается в политику». Еще в 1920 году к Ратане обращались два лидера монархического движения Уаикато, Тупу Тайнгакава и Ревити Те Уэна: они стремились объединить маори под управлением общего суверена. Они пришли в поисках помощи «не [от] болезней тела, а от болезней земли»[811], желая, чтобы Ратана использовал свое растущее влияние для практической помощи маори. В речи, которую он произнес на Рождество 1923 года, он взял на себя обязательство частичного осуществления политической программы. Два года спустя он начал тайно поддерживать лейбористов Новой Зеландии, присягнув в верности их кандидатам на выборах 1928 года.

Эта стратегия не привела к успеху, но в 1932 году первый депутат Ратаны добился триумфа на промежуточных выборах. До этого судьба движения была неопределенной, но тяготы Великой депрессии послужили импульсом к его развитию, как прежде Первая мировая война и пандемия «испанки»[812]. В центре внимания в ходе кампании было соблюдение условий договора Вайтанги. Три года спустя сын Ратаны Токуру занял второе депутатское кресло, а в 1938 и 1943 годах были получены третье и четвертое. В течение 20 последующих лет все четыре зарезервированных для маори кресла занимали члены организации Ратаны. Благодаря их поддержке у лейбористского правительства Питера Фрейзера в конце 1940-х годов было большинство, хотя критики жаловались, что бразды правления тогда удерживали какие-то мракобесы[813].

Паломничество и политика

В конце января 2012 года в воскресной колонке новозеландской газеты The New Zealand Herald была опубликована статья под заголовком «Политическое паломничество, которое наши лидеры боятся пропустить»[814]. В ней говорится о визите многих членов парламента страны в Ратана Па с целью привлечения голосов маори в ходе паломничества в честь дня рождения Ратаны. В газете Otago Daily Times сообщили:

Можно только предполагать, что постоянная суета, сопровождающая паломничество в Ратану, связана с традицией и политическим театром, возможностью покрасоваться и опробовать несколько лозунгов – словом, это генеральная репетиция возобновления работы парламента и предстоящего дня Вайтанги (дня подписания договора Вайтанги). На этой неделе премьер-министр Джон Ки воспользовался случаем, чтобы громогласно заявить об успехах, которые его партия достигла в связанных с маори инициативах, противопоставить их действиям лейбористов и подчеркнуть важность… реформ, связанных с образованием, здравоохранением и социальным обеспечением[815].

Таковы последствия решения Ратаны переключить свое внимание с духовной на политическую сферу в конце 1920-х годов. В середине XX века Лейбористская партия, заручившаяся поддержкой депутатов Ратаны, была достаточно успешна: ее представители занимали кресло премьер-министра в 1935–1949, 1957–1960 и 1972–1975 годах. Однако затем политическая раздробленность привела к необходимости борьбы за голоса маори. В 1996 году маори впервые в истории не отдали свои голоса лейбористам: они поддержали партию New Zealand First («Новая Зеландия прежде всего»). Через восемь лет после такого шокирующего события была образована Партия маори; плюс к этому кандидаты от маори стали появляться и в других партиях, например в Партии зеленых. Все это еще сильнее разделило голоса коренных новозеландцев.

Дата первого политического паломничества в Ратана Па доподлинно неизвестна, но в 1996 году туда приехали представители всех политических партий Новой Зеландии. С тех пор это паломничество неофициально стало открывать политический год. До 2009 года пресса не называла эти визиты паломничеством: в тот год на Северный остров отправилось около трети депутатов страны. Чуть больше половины из них были членами Национальной партии во главе с премьер-министром Джоном Ки, хотя лейбористов было не намного меньше. С тех пор это событие неоднократно называли «политическим паломничеством» или «паломничеством политиков». Премьер-министр Новой Зеландии с 2017 по 2023 год Джасинда Ардерн тесно сотрудничала с Ратана Па. Она родилась в семье мормонов, однако впоследствии разорвала отношения с этой церковью и стала агностиком[816]. В знак поддержки и доброй воли Ардерн отдала свою детскую Библию церкви Ратана[817]. Она также произнесла свою последнюю речь на посту премьер-министра во время паломничества в Ратана Па.

В целом политическое паломничество в Ратана Па подвергают критике из-за его театральности и считают шансом для политиков «покрасоваться и опробовать несколько лозунгов». В не столь отдаленном будущем его, вероятно, не будет[818]. Правда в том, что большинство людей, если не все, особой симпатии к духовному содержанию движения Ратана не питают. Однако пока многие новозеландские политики продолжат принимать в нем участие. Игнорирование мероприятия дает оппоненту шанс выиграть предвыборную борьбу без сопротивления. Но куда более важно, что это расценивается как признак неуважения политиком народа маори, его веры и проявление безразличия к его проблемам.

Глава 17

Буэнос-Айрес

Аргентина

В 1953 году в столице Аргентины, Буэнос-Айресе, были обнародованы планы о строительстве огромного мавзолея в честь жены президента страны Эвы Перон, которой не стало за год до этого. В британской иллюстрированной газете The Sphere художник изобразил 135-метровую конструкцию с фигурой аргентинского рабочего, расположенную на массивном постаменте. По сравнению с ней другие всемирно известные памятники, например статуя Свободы (46 метров без пьедестала) или статуя Христа-Искупителя в Рио-де-Жанейро (38 метров), кажутся крохотными. В газете также напечатали удобную инфографику для сравнения. Памятник планировали установить напротив президентского дворца в Буэнос-Айресе, чтобы он возвышался над всем городом. В основании мавзолея располагался бы серебряный саркофаг с останками Эвы, а на верхушке памятника была бы отлитая фигура спящей госпожи Перон. Сообщалось, что она сама внесла свой вклад в дизайн монумента, вдохновившись после визита к гробнице Наполеона в Париже. Читателям The Sphere сообщили, что это будет место паломничества для аргентинцев[819].

Памятник так и не был сооружен. Вместо этого официальные лица Аргентины потратили долгие годы и немало сил, чтобы решить, что делать с останками бывшей первой леди страны и стоит ли вообще чтить ее память. Этим вопросам также посвящали целые развороты и аргентинская, и международная пресса.

Значительную роль в политике Аргентины второй половины XX века сыграли попытки заполучить останки Эвы Перон и манипулировать памятью о ней. Воспоминания об Эвите и ее почитание определенными слоями аргентинского общества были настолько глубоки, что отсутствие официально признанного центра паломничества не удерживало людей от совершения паломничества в ее честь. Могилы других великих деятелей XX века, например Элвиса или Ленина, считаются святынями, а Эвита стала центром своего рода культа, который больше всего напоминал культ святой, полный религиозных образов и свидетельств о чудесах. История Эвы Перон, Буэнос-Айреса и паломничества к связанным с Эвой местам – это история контроля и соперничества. Люди, которые любили ее, хотели чувствовать ее присутствие во время паломничества и после ее смерти, а те, кто боялся ее символической власти, пытались им помешать. Поклонение Эвите в столице Аргентины показывает, насколько могущественным может стать место политического паломничества и как оно может включаться в национальный диалог внутри страны.

Рожденная в бедной семье, Эва Дуарте после брака с Хуаном Пероном превратилась в элегантную первую леди Аргентины и любимицу бедняков страны. При жизни и после смерти тщательно создавался ее образ духовного лидера Аргентины: некоторые считали, что она заслуживает причисления к лику святых

Сотворение святой

При рождении Эва Перон получила фамилию Дуарте, а весь мир знает ее как Эвиту. Она была младшей из пяти внебрачных детей. Отец бросил ее и остальных своих детей, когда Эве был всего год. Она отчаянно хотела вырваться из нищеты и решила стать актрисой. В возрасте 15 лет она переехала из провинции в Буэнос-Айрес. Затем она добилась успеха в качестве актрисы радиотеатра. В январе 1944 года Эва познакомилась с полковником Хуаном Пероном на благотворительной встрече по организации сбора средств для жертв землетрясения. Осенью 1945 года они поженились (Эве тогда было 26 лет), а в следующем году Перон был избран президентом Аргентины. Она сыграла ключевую роль в кампании мужа, путешествуя с ним по стране и используя свой опыт работы на радио для выступлений в эфире, которые были направлены преимущественно на бедных. Шесть лет спустя она умерла от рака матки.

Во время президентства Перона Эва была министром труда и здравоохранения, а также основала «Фонд Марии Эвы Дуарте де Перон» для нуждающихся. Хотя ее неофициальная политическая роль была гораздо шире, она сосредоточила свои усилия на помощи аргентинцам из социальных низов (откуда она сама и вышла) – «безрубашечников». Для них она была «леди надежды», а один поклонник нарек ее «нашей маленькой Мадонной из министерства социального обеспечения»[820]. Бедные и обездоленные называли ее «матерью покорных и нуждающихся»[821], писали ей тысячами, а она держала в своем офисе наличные деньги для раздачи их тем, кто приходил к ней лично, чтобы никто не уходил с пустыми руками. Она также прикасалась к больным и немощным даже при наличии риска заражения, чтобы выразить им сочувствие и утешить. Тот факт, что она от них никогда не заражалась, подтверждал для многих почитателей ее святость. Она просто случайно оказалась одетой с головы до ног в дорогую дизайнерскую одежду, стоившую больше, чем «безрубашечник» зарабатывал за всю жизнь.

Перонистский режим упорно трудился над образом святой для Эвиты (для ее мужа – в меньшей степени), в том числе и на международной арене. Ее головокружительный тур по Европе в 1947 году народ Аргентины окрестил «чудом»[822]. В Испании Франко ее называли «почетной прислужницей Богородицы Макарены». В Аргентине идеологическая обработка начиналась с детства. Книга Эвы «Причина моей жизни» (La razón de mi vida) была обязательной для прочтения в начальных классах, а также школьников учили, что Хуан Перон был из «того класса людей, что создают новые религии»[823]. Сообщают, что на одре болезни Эва рассказала одному посетителю, что люди, которых она встречала, смотрели на нее с «выражением обожания, как будто она была сверхъестественным существом». Также она утверждала, что однажды к ней подошел ребенок и сказал: «Мама Эва, благослови меня». Когда она умирала, Хуан Перон назвал ее так: «Женщина, данная мне провидением, чтобы направлять меня»[824]. Люди не жалели сил, чтобы сделать ее знаковой фигурой, центральной для жизни аргентинцев. Кульминацией этих усилий стало объявление о том, что национальный конгресс Аргентины присвоил ей титул «Духовный лидер нации» в день, который оказался ее последним днем рождения[825].

Эва не была всеобщей любимицей. Далеко не была. Тем не менее культ ее личности широко распространился и имел особую силу как при ее жизни, так и после смерти. Его подкрепляли массовые тиражи аргентинских газет и журналов, а также многочисленные книги. Все, что утверждали об Эве обожающие ее авторы, было переиздано, повторено, процитировано в качестве авторитетного источника, и это укрепило ее безупречную репутацию, которая держалась на фактически шатком фундаменте[826]. Об Эве говорили как о святой (в прямом и переносном смысле) благодаря ее работе с малоимущими, особенно в основанном ею фонде; ее готовности прикасаться к больным и заботиться о них, ее болезни и страданиях в последние месяцы жизни, ее смерти в возрасте Христа (в 33 года). Конечно, помог тот факт, что одна из наиболее рьяно продвигавших этот ее образ газет, Democracia, принадлежала ей с 1947 года.

Мученица

Возможно, если бы Эва не умерла так рано, она бы потеряла часть окружавшей ее ауры и была бы свергнута и повсеместно презираема, как и ее муж. Однако ее смерть теплым летним вечером в июле 1952 года превратила ее в мученицу.

Аргентина массово погрузилась в глубокую скорбь. После объявления этой новости кинотеатры немедленно остановили показ фильмов, спектакли были прерваны, владельцы баров и ресторанов выгнали посетителей и закрыли двери заведений, газеты были напечатаны с черными траурными рамками, а во всех магазинах погас свет. Некоторые люди вышли на улицы, крича и плача. Было дано распоряжение открыть все церкви, чтобы люди могли прийти и помолиться за упокой ее души. По данным одной газеты, количество сделавших это людей было беспрецедентным. Атмосфера религиозного экстаза в период траура только накалилась, когда в Аргентину привезли крест из Иерусалима, который несли францисканские миссионеры в рамках духовного крестового похода и тура искупления, не имевшего отношения к событиям в стране[827].

Количество желающих поклониться кресту в сочетании с искавшими утешения в момент национального траура создало своего рода религиозную манию. В городе Тукумане на севере Аргентины это было особенно заметно, ведь там крест несли в процессии на лафете. Монах по имени Антонио Ривас выступил с речью перед толпами с временной кафедры на главной площади города. Он провел прямые параллели между страданиями распятого на кресте Христа и болезнью и смертью Эвы. Он утверждал, что она будто «сама была на Голгофе». Изображения Эвы использовались в домашних молельнях наряду с цветами, свечами и четками и даже размещались в церквях. В нескольких местах были организованы паломничества, чтобы люди могли помолиться за Эву. В городе Транкасе на севере Аргентины скорбящие несли статую Святого Франциска Солано к местному святому источнику, молясь по пути за упокой души Эвы[828].

Неудивительно, что паломничества к Эве начались еще до предания тела земле (далее мы увидим, что этот процесс затянется). Это относится как к людям, которые собирались у дворца Унсуэ в Буэнос-Айресе, где умерла Эва, так и к тем, кто направлялся в город, чтобы увидеть ее тело. Британская газета The Illustrated London News назвала эти толпы частью «общенационального паломничества в министерство труда и социального обеспечения»: после смерти Эвы именно там ее тело было выставлено на всеобщее обозрение на 13 дней[829]. Американский журнал «Тайм» освещал ее похороны. В нем сообщалось: «На прошлой неделе под почти ледяным дождем около 700 000 аргентинцев совершили паломничество к ее гробу в Буэнос-Айресе»[830]. Еще больше людей выстроились на маршруте, ведущем от конгресса в штаб-квартиру конфедерации профсоюзов.

Неудивительно, что преклонение перед Эвой достигло таких безумных масштабов, ведь перонизм де факто заменил в Аргентине Католическую церковь[831]. И Эва, и ее муж пользовались поддержкой католиков, но оба также использовали ее в своих целях. Хуан Перон завершил свою первую президентскую кампанию посещением святилища Богоматери Луханской, потому что он знал, что было жизненно важно показать свою религиозность, а после своей победы на выборах и он, и Эва заимствовали немало религиозных образов, чтобы утвердиться в качестве духовных лидеров нации. Эвита очень старалась преуспеть в этом. И, когда она умерла, официальные фотографии ее лежащего в гробу тела подчеркивали связь между Эвой и католической верой[832].

Ранняя смерть Эвы возвысила ее статус до небывалых высот, а период траура и большинство событий после него строго контролировались перонистским режимом. Решение причислить ее к лику святых было тщательно обдуманным[833]. Все ее снимки и изображения должны были получить официальное одобрение; президент-вдовец со своими сторонниками лоббировали идею возвеличить Эвиту до уровня Девы Марии; а город Ла-Плата, располагающийся южнее Буэнос-Айреса по побережью, переименовали в ее честь[834]. Газета Democracia назвала ее святой, а французская ежедневная газета Le Monde нарекла Эву «Мадонной аргентинских бедняков»[835]. Прилагались значительные усилия по увековечению памяти Эвиты в образе Богоматери[836]. В церковном гимне она была «спасительницей народов», и школьники молились ей: «Эвита, я обещаю быть настолько же добрым к тебе, насколько ты хочешь, чтобы я чтил Бога и любил свою страну, заботясь о генерале Пероне». Или: «Моя мама научила меня молиться. В своих молитвах я никогда не забываю Эву Перон, нашу духовную мать»[837].

В Аргентине звучали призывы к ее канонизации: один профсоюз даже подал прошение в Ватикан[838]. Тот факт, что ее так и не канонизировали, считается для ее сторонников прискорбным упущением папы римского. В 2013 году родившийся в Буэнос-Айресе священник Хорхе Марио Бергольо стал папой Франциском, и сторонники Эвы в профсоюзе снова запустили кампанию по ее канонизации, полагая, что склоняющийся к перонистам Франциск поддержит их[839]. Успехом эти призывы не увенчались, официальной канонизации Эвиты так и не произошло. Однако вместо этого вокруг нее возник культ почитателей, для которых Буэнос-Айрес стал священной землей. Этот статус также распространился и на дальний пригород Сан-Винсенте на юге столицы, где в 2021 году группа паломников посетила дом ее мужа. Они несли статую Богоматери Луханской, на плаще которой были выгравированы инициалы бывшего президента. По всей видимости, паломники почитали обоих супругов. Лидер неоперонистского движения Эвиты Габриэль Дуна утверждал, что действия Эвы и политика президента Перона «очень напоминают Евангелие»[840].

В первую годовщину смерти Эвы в Буэнос-Айресе прошли памятные мероприятия. Здание, в котором покоилось ее тело, украсили цветами, и тысячи людей со свечами заполнили улицы города, молясь за нее. Затем перед молчаливой толпой прозвучала хвалебная речь, в которой Эвиту назвали «чудом любви, общеизвестным и совершенным апостолом… женщиной и символом… избранницей народа… матерью бедняков». На витринах магазинов выставили мемориалы в ее честь, а национальный конгресс воздал ей должное как «самому верному толкователю истинного послания Перона». Модель ее будущего памятника была выставлена на обозрение, и толпы людей часами стояли в очереди, чтобы увидеть ее[841].

Странствия тела Эвы

Сразу после смерти Эвиты доктор Педро Ара подготовил ее тело к бальзамированию. Он быстро провел первоначальную обработку для замедления разложения, а затем тело доставили в здание министерства труда и выставили на всеобщее обозрение. Тысячи людей шествовали мимо Эвиты в течение 13 дней. Шествие остановили лишь тогда, когда тело начало обезвоживаться. Его вывезли из министерства и перевезли мимо огромных толп скорбящих в здание конфедерации профсоюзов. Доктор Ара работал там над бальзамированием тела целый год.

В начале главы рассказывалось, что Эву должны были похоронить в фантастическом памятнике национального масштаба. Утверждалось, что Перон хотел использовать тело супруги для создания центра паломничества, который бы поднял его политический рейтинг, однако на возведение этого памятника требовалось время[842]. Никто толком не знал, что делать с Эвой, поэтому Хуан Перон оставил ее тело там же, где оно и находилось, а в 1955 году был вынужден покинуть Аргентину из-за военного переворота. Он бежал в Парагвай, окольными путями путешествовал по Панаме и Венесуэле, а затем был изгнан в Испанию. Совершать эти передвижения с гробом было бы проблематично, но он, похоже, просто забыл об Эвите. Новый аргентинский режим хотел стереть все следы перонизма, поэтому работа над памятником была остановлена, а ее возобновление явно было бы последним, что могло произойти при новом руководстве. Тем не менее вопрос оставался на повестке дня.

Во избежание повышенного внимания к телу Эвы со стороны перонистов за несколько дней до Рождества 1955 года хунта «похитила» его и перенесла на чердак над кабинетом главы армейской разведки. По-видимому, он планировал похоронить ее, но всякий раз, когда он пытался перевезти тело, рядом со специально подготовленным для этого грузовиком появлялись толпы поклонников[843]. Поэтому два года он хранил тело в вертикальном положении у себя в кабинете, а своему преемнику рассказать о нем забыл: тот споткнулся о гроб через несколько дней после вступления в должность.

В конце концов хунта решила похоронить Эву за границей. Ее руководство наполнило балластом 25 одинаковых гробов и отправило их по всей Аргентине, чтобы сбить почитателей Эвиты со следа. Также были запущены слухи, что ее отправили через Атлантику в посольство Аргентины либо в Италии, либо в Германии, либо во Франции. Уловки и слухи сработали: никто не знал наверняка, куда увезли тело Эвы. Некоторые утверждали, что ее похоронили в Чили или Уругвае; другие говорили, что ее увезли на остров Мартин-Гарсия в эстуарии Ла-Плата. Еще одна группа людей была уверена, что ее кремировали за границей.

До 1970-х годов тело Эвы так и не нашло упокоения. В мае 1957 года ее перевезли на крупнейшее кладбище Милана в районе Мусокко и похоронили под именем Мария Маджи Маджистрис. Затем тело, состояние которого уже оставляло желать лучшего, тайно эксгумировали и вновь бальзамировали перед тем, как доставить в Испанию, где оно оказалось в доме Хуана Перона и его третьей жены, Исабель. Тело держали в столовой их дома, где гости могли видеть его[844].

Могила, которой нет покоя

Хуан Перон вернулся в Аргентину и вновь занял президентское кресло в 1973 году. Перонизм опять стал актуален. Культ Эвиты получил новый импульс государственной поддержки, и плакаты с ее изображением снова появились по всему Буэнос-Айресу, однако сама Эва все еще находилась в Испании: Перон с женой оставили ее тело там. До того момента, как партизанская организация «Монтонерос» выкрала тело бывшего президента страны Педру Арамбуру с кладбища Реколета и потребовала репатриации тела Эвы. Его впоследствии доставили домой[845]. Были воскрешены планы по строительству грандиозного мавзолея, но ненадолго: после смерти Хуана Перона в июле 1974 года президентом стала Исабель. Она решила выставить тело Эвы в склепе президентского дворца рядом с телом своего мужа. Однако в 1976 году аргентинские военные организовали государственный переворот и свергли Исабель с поста. Тело Эвы перевезли.

Его наконец передали ее семье 22 октября 1976 года. Оно было похоронено на кладбище Реколета в столице Аргентины. Вопреки всем грандиозным планам по строительству мавзолея и многоуровневых гробниц, официальные лица почти никак не упоминали о ней тогда. Небольшая семейная усыпальница семейства Дуарте выполнена в готическом стиле, спрятана среди множества других и достаточно скромна. Самой Эве посвятили небольшую табличку, которую можно было бы легко и не заметить, если бы не подношения паломников. В этот раз компанией, занимавшейся строительством банковских хранилищ, были приняты всевозможные меры безопасности, чтобы тело больше никто не потревожил: под склепом находятся две свинцовые плиты, под которыми и захоронено тело Эвы.

Семейная усыпальница Дуарте на кладбище Реколета в Буэнос-Айресе. Она стала местом паломничества для поклонников Эвы Перон, которые приносят к ее могиле цветы и подарки. Для защиты от возможной кражи или осквернения ее тело захоронено глубоко под землей

Усыпальница продолжает привлекать множество самых разных паломников – как любознательных туристов, так и преданных поклонников. В фоторепортаже одной британской газеты, посвященном 70-летию смерти Эвиты, крупным планом была напечатана фотография рук женщины с черными ногтями, державшей белую гвоздику и портрет Эвы, размером меньше игральной карты. Судя по состоянию карточки, она достаточно долго пробыла у этой женщины. На портрете за спиной Эвы находился белый круг, который можно было принять за нимб святой. Подпись под фотографией гласила: «Женщина держит портрет Перон, ожидая своей очереди посетить могилу первой леди»[846]. И это был лишь один из десятков тысяч посетителей гробницы в тот год. У ее могилы собирается так много людей, что ее иногда называют la tumba sin paz [847][848].

Со временем почти все объекты города, связанные с Эвой и (в меньшей степени) ее мужем, стали местами паломничества для людей, считающих ее святой или почитающих перонизм. Чтобы поклонники Эвы не сосредоточили свое внимание на месте ее смерти, в 1958 году свергнувший Перона режим снес дворец Унсуэ в Буэнос-Айресе, а на его месте построили национальную библиотеку Аргентины. Другие места сохранились. Кафе, где регулярно обедали Хуан и Эва, очень популярно и является настолько важным для почитателей, что внутри него находится мемориал Эвы. Также в маршруты паломничества к Эвите вошли места за пределами Буэнос-Айреса, например, дом ее детства, который тоже посещают так часто, что он превратился в святыню. Если вам не чужды подобные идеи и вы ищете доказательства святости Эвы, то вот вам еще один факт: лос-анджелесская премьера фильма «Эвита» 1996 года, в котором главную роль исполнила певица Мадонна, состоялась в концертном зале «Шрайн-Аудиториум»[849].

Возможно, обилие святынь и мест паломничества, связанных с Эвой Перон, не так уж и удивляет. У католиков Аргентины была и остается тенденция возводить в ранг святых светских людей: просто задумайтесь о масштабах любви страны к Диего Марадоне. Эва воспользовалась этой тенденцией, будучи женой Хуана Перона, используя связанные с Девой Марией символы и события для формирования собственного публичного образа. Ее популярность также отражает перемены в экономике Аргентины. В начале XXI века безработица в стране выросла более чем на 20 %, и почти половина населения жила в нищете. Интерес к Эвите резко возрос.

В конце лета 2004 года в Буэнос-Айресе появился новый центр паломничества: саван, три года покрывавший тело Эвиты, пока оно находилось в столовой ее мужа, был передан национальному конгрессу Аргентины. Руководитель фонда при компании Aerolíneas Argentinas Антонио Мата приобрел этот саван на аукционе, организованном известным аукционным домом «Кристис». Учитывая связанную с Эвитой и перонизмом деликатность, аргентинские власти решили хранить ее в застекленном гробу в Синем зале, нейтральном пространстве здания национального конгресса[850]. Спустя полвека после смерти Эвы Перон культ ее личности в столице все еще процветал и имел политическую силу.

Глава 18

Сикоку

Япония

В 1918 году 24-летняя японская писательница Такамуре Ицуэ совершила и описала свое путешествие по четвертому по площади острову Японии – Сикоку. Ее паломничество заняло 1200 километров и несколько месяцев, и она обошла храмы и святилища острова. Она задокументировала его в серии заметок, которых в итоге получилось больше ста, в ежедневной газете Kyushu Daily Newspaper. На удивление, они снискали популярность. В газетах уже не в первый раз писали о паломничестве, однако новизна заключалась в другом: эти заметки написала женщина, причем незамужняя; плюс к этому она не была профессиональным журналистом, поэтому ее рассказ отличался от других и посылом, и настроением.

Одной из особенностей рассказа было то, что он вызывал эмоциональный отклик. «Даже я сама не знаю, почему решила совершить паломничество», – сообщила она читателям. Хотя у нее было несколько мотивов, ведь она была энергичной, независимой и чрезвычайно умной женщиной. В письме своему редактору Миядзаки Дайтаро она развернула эту мысль: «В мире нет ничего более болезненного, чем застой. Я даже думаю, что безрассудное путешествие в неизведанный мир, возможно, более содержательно, чем это»[851]. Сначала она хотела совершить паломничество в Сайгоку: на этом маршруте буддисты обходят 33 храма на западе Японии, но ее вдохновили церковные гимны, и она выбрала маршрут вокруг Сикоку. Она придерживалась возвышенных идеалов, утверждая, что важнее заниматься духовной практикой, чем изучать теорию, однако у ее паломничества были и более земные причины. У нее возникли трудности с партнером, Хасимото (она поклялась ему в вечной любви, он ответил на это без энтузиазма, хоть позже они и поженились), и она была безработной[852]. Опубликованные заметки о паломничестве в Сикоку принесли бы ей столь необходимый доход и дали бы ей немного личного пространства.

Вера и паломничество

Паломничества по храмам Сикоку совершаются в честь буддистского монаха Кукая (774–835). Император Дайго (умер в 930 году) пожаловал ему титул Кобо-дайси, под которым многие его и знали. Кукай основал буддийскую школу Сингон-сю, учение которой сконцентрировано на том, что все существа когда-то достигли просветления и вернуть это состояние люди могут с помощью мудр, мантр и мандал – соответственно, жестов, слов и визуальных представлений, на которых основаны буддистские учения и практики. Паломники Сикоку (хэнро) верят, что Кобо-дайси идет с ними во время их паломничества, что выражено в постулате dōgyō ninin («два человека, одна практика»)[853]. Самые преданные носят белую рубашку и широкую бамбуковую шляпу (касу), на которую переносят обычно написанное на гробах стихотворение. Также они носят пояс со словами dōgyō ninin, чтобы продемонстрировать, что идут вместе с Кобо-дайси, а с собой у них всегда сумка и коробка для листов бумаги, которые они собирают в каждом посещенном храме. Они ходят с посохами.

На текущем маршруте паломничества 88 пронумерованных храмов, которые паломники проходят по часовой стрелке. Каждый из этих храмов посвящен либо одному из главных Будд Сингон, либо самому Кобо-дайси. Некоторые из храмов были построены до визита Кобо-дайси (например, храмы № 77, 78, 80, 82, 85 и 86), и поэтому он о них знал; некоторые он сам или построил, или перестроил (№ 75 и 78), а остальные были построены после его смерти. Паломники могут начинать свой путь с любого из храмов: ни один из них не важнее других, хотя у людей есть свои любимые святыни. Единственное требование – нужно посетить все 88 храмов. В каждом из них паломникам ставят красные восковые печати в походном журнале (nokyo-cho) в знак подтверждения, что они его посетили. Начиная с XI века, некоторые буддисты школы Сингон добавляли 89-ю остановку в конце своего паломничества – гору Коя-сан на острове Хонсю – главном острове Японии: там Кобо-дайси построил храмовый комплекс[854].

Паломники проходят 88 храмов по острову Сикоку в честь Кобо-дайси, чьи изваяния можно встретить повсюду. Полное прохождение маршрута отнимает много времени и сил, поэтому многие паломники совершают паломничество по частям за несколько лет или используют автобусы и автомобили

До сих пор существуют разногласия относительно того, как паломничество охватило 88 мест. Около 1690 года монах Дзякухон (1631–1701) писал, что маршрут был установлен учеником Кобо-дайси, Синдзэем (800–860), совершившим паломничество сразу после смерти своего учителя[855]. Более убедительной звучит версия с принцем крови Синнё-синно, третьим сыном императора Хэйдзэя. Он отправился на Сикоку в 861 году в возрасте 62 лет, и четыре года спустя его не стало. Сейчас он покоится в гробнице в храме Киётакидзи (храм № 35 на маршруте). Возможно, находясь на острове, он и проложил пронумерованный маршрут, по которому паломники следуют и по сей день.

Средневековые истоки паломничества на Сикоку в честь Кобо-дайси и его история широко распространены, однако свидетельств о них не так уж и много. Изначально истории и легенды о Кобо-дайси распространяли странствующие священники, но письменные упоминания о паломничестве начали появляться лишь в XII веке, когда священники-паломники шли по побережью острова «в Иё, Сануки, Аву и Тосу[856]». Кроме того, были и другие духовные причины посетить остров, и нет никаких указаний на то, что это происходило исключительно, чтобы почтить Кобо-дайси[857]. Однако некоторые только ради этого и совершали паломничество. Монах и поэт Сайгё в 1168 году прошел по традиционному маршруту Кобо-дайси и посетил гробницу своего покровителя, императора Сутоку (умер в 1164 году), чтобы умиротворить его дух. Он совершил паломничество в том возрасте, который считал «преклонным», ожидая, что паломничество продлится до самой его смерти, хотя ему было на тот момент около 50 лет и он прожил еще 22 года[858]. Был и другой случай: паломничество на Сикоку стало следствием изгнания. Священника Дохана сослали на остров в 1243 году из-за его участия в диспуте, который закончился тем, что храм Дембёйн в Токио сожгли[859].

Из всего этого можно сделать вывод, что паломничество на Сикоку было уделом монахов, священников и аскетов. В одной поэме XII века рассказывается, как паломники совершают омовение перед завершением паломничества:

Как мы выглядели, в нашем аскетизме

Накидки выносливости висят на плечах,

И плетеные корзины на спинах наших;

Одеяния всегда пропитаны морской водой.

Бесконечно мы ходим по краю острова Сикоку[860].

По-видимому, паломничество на Сикоку на протяжении периодов Камакура (1185–1333) и Муромати (1336–1573) действительно было уделом тех, кто избрал религиозный образ жизни. Именно в конце XV века начали появляться паломники-миряне: об этом свидетельствует выцветшая надпись в храме № 88, повествующая о паломничестве прихода в тот период[861]. Это стало более распространенным явлением к концу XVI века. Возможно, отчасти благодаря тому, что стало проще пересечь внутреннее море, чтобы добраться до острова, поскольку пиратство было взято под контроль Тоётоми Хидэёси (умер в 1598 году), главным советником императора Го-Ёдзэя (правил в 1586–1611 годах).

Организация паломничества

В период Эдо (ок. 1603–1688) буддизм стал главной религией Японии. Как следствие, возросла важность Сикоку как места паломничества. Правящий режим проявлял особый интерес к Сикоку и паломничеству, используя его для «формирования чувства национального самосознания и национальной идентичности»[862]. Настало гораздо более стабильное и благополучное время. Люди могли себе позволить периоды вдали от работы и дома: путешествовать стало легче. Также они были в известной степени защищены сводом законов правительства сегуна Цунаёси[863] 1688 года. Изначально «Закон об обращении с путешественниками, быками и лошадьми» был написан для помощи людям, которые путешествовали по дороге Токайдо из Киото в Токио, но впоследствии его приняли и в других местах Японии, в том числе и на Сикоку[864].

Другими важными факторами стали рост печатной промышленности в Японии и улучшение образования. Первый известный письменный отчет о паломничестве составил в 1638 году монах Кэнмё, а еще через 15 лет в хижине на маршруте уже продавался первый путеводитель по паломничеству на Сикоку, «Записи дневника о храмах паломничества» (Record of the Diary to the Pilgrimage Temples). Его купил среди прочих Чоузен, монах из храма Тисяку-ин в Киото, который потом написал отчет о собственном опыте в 1653 году. Эта запись стала первым задокументированным свидетельством паломничества по всем 88 храмам, но если Чоузен двигался по уже существовавшему путеводителю, то разумно будет предположить, что речь идет о сложившейся практике. Самый ранний путеводитель из сохранившихся появился лишь в 1687 году: монах и постоянный паломник из Осаки Юбэн Синнэн составил «Путеводитель по Сикоку хэнро» (The Guide to the Shikoku Pilgrimage). Благодаря его влиянию Синнэна назвали «отцом Сикоку хэнро». В этом путеводителе все храмы были пронумерованы, а под номером 1 шла его вотчина – храм Рёдзэндзи[865].

В 1688 году Синнэн (умер в 1691 году) написал сборник чудес, в котором демонстрировалась польза паломничества: среди прочего там шла речь о возможности излечения различных недугов, от опухолей до дефектов речи. Всего Синнэн совершил паломничество на Сикоку 10–20 раз. Именно он установил на обочинах некоторые указатели для навигации паломников, ведь ранее в XVII веке уже поступали жалобы на их отсутствие[866] (эта инициатива была профинансирована за счет пожертвований). Также благодаря ему были построены придорожные святилища, которые можно было посещать в дополнение к храмам[867].

Вскоре путеводители и письменные источники стали систематически использоваться для продвижения Сикоку и паломничества на остров. Синнэн-бо из Осаки занимался развитием печатного дела в период Гэнроку (1688–1704). Это было время стремительного коммерческого роста и городского возрождения. Осака находилась к северо-востоку от Сикоку на побережье острова Хонсю. Город стал центром печатного ремесла, а местные торговцы и предприниматели поддерживали культуру Гэнроку, благодаря которой появилось больше возможностей для развлечений. Также все сильнее крепли связи между Осакой и Сикоку через торговлю (особенно солью и индиго), благодаря которой распространялась информация о паломничестве и облегчалось перемещение между островами. Один из храмов Сингон на Сикоку даже отправил самое ценное святое изображение в Осаку, где его выставили в храме Дзимёин для популяризации паломничества на остров[868].

Синнэн-бо опубликовал одну из работ монаха Дзякухона. Издатель стремился найти автора из уважаемого монастыря, а монах очень хотел написать труд в честь Кобо-дайси. Работа получила название «Отчет о путешествии по духовным местам Сикоку» (An Account of the Journey Around the Spiritual Sites of Shikoku, 1689) и была проиллюстрирована деревянными гравюрами. Должно быть, она пользовалась популярностью, поскольку выдержала несколько переизданий. Труд также был очень масштабным: он охватил семь томов, где подчеркивались важные исторические взаимосвязи паломничества и Кобо-дайси. Британский антрополог Иэн Ридер считает, что в рассказе Дзякухона речь шла о том, как «руководство Сингон на горе Коя-сан» контролировало паломничество через издаваемые ими тексты, в нем также содержались советы паломникам о том, где можно было получить пару бесплатных сандалий или другие подарки от верующих[869]. Однако монах не пронумеровал по порядку 88 храмов: вместо этого он назвал в общей сложности 95 мест. Это может означать, что последовательность, предложенная Синнэном, не была заданной. Или же Дзякухон просто не считал ее обязательным условием паломничества[870].

В XVII веке также начали появляться художественные изображения паломничества и паломников, а к середине XVIII века Хосода Сюэй уже составил карту мест паломничества на Сикоку. Английский писатель Майкл Пай утверждал, что самая ранняя карта, «Сикоку Хэнро Эдзу», была составлена в 1747 году: она была вдохновлена паломничеством, которое тогда же и было совершено. Однако в печати она не появилась до 1763 года[871]. На ней изображались все посещаемые сегодня 88 храмов, а в центре красовалась фигура Кобо-дайси. Именно такой формат зачастую копировали.

Чем больше было посетителей, тем больше на острове требовалось удобств для них. Многие паломники полагались на островитян, которые подавали милостыню, поскольку это считалось сродни подаянию самому Кобо-дайси. Поддержка верующих была более существенной. Аскет из провинции Иё Буккай лично совершил 21 паломничество[872], и в середине XVIII века он распорядился построить домики для паломников. Паломники могут начинать и заканчивать свой путь с любой точки, однако они вынуждены соблюдать достаточно строгий режим, частью которого является необходимость получить паспорт паломника. В четырех провинциях Сикоку были разные правила относительно времени, в течение которого паломники могли оставаться в пределах их границ, а также они должны были предъявлять свои паспорта на контрольно-пропускных пунктах, чтобы доказать, что срок их пребывания не истек. Задержаться можно было при болезни, однако при нарушении правил паломникам могли запретить завершение паломничества. Этот регламент и КПП явно служили попыткой обеспечить стабильность потока паломников и предотвратить мошенничество и чрезмерное попрошайничество. Больным, немощным, одиноким молодым или очень старым людям не давали даже начать паломничество[873].

Несмотря на эти ограничения, многие люди совершали паломничество на Сикоку именно из-за того, что были больны. Спазмы желудка, неподвижность после родов и вызванные стрессом травмы – все это фигурирует в отчетах, как и паломничества благодарности за исцеления[874]. Из-за проказы некоторые фактически вынуждены были стать постоянными паломниками и закрепиться на маршруте на Сикоку, чтобы не остаться без необходимой для жизни милостыни[875]. Другие отправлялись на остров, думая, что их жизнь подходит к концу и чтобы их там похоронили. Также были люди, совершавшие паломничество ради духовного блага умершего родственника – этот мотив был популярным во многих местах паломничества по всему миру. С другой стороны, причиной паломничества на Сикоку также могло быть достижение совершеннолетия, готовность к взрослой жизни или к браку[876]. Писавший о паломниках в 1930-х годах Генри Ноэль утверждал, что «в особенности стремились обойти 88 храмов девушки, [потому что]… среди них существует поверье, что у них могут возникнуть трудности с поисками женихов, если они не завершат эту часть своего образования»[877].

Еще одним поводом для паломничества считался возраст якудоси – несчастливые, кризисные годы жизни (например, 25, 37, 49 лет или 61 год). Ну и, конечно, нельзя забывать о бедности и житейских лишениях. Паломники искали утешения и поддержки во время голода годов Тэмпо (1833–1837): тогда был неурожай, вызванный ливнями, наводнениями, холодами, болезнями и нашествием насекомых[878]. Он привел к гибели сотен тысяч людей. Спустя столетие после этих событий немецкий генерал Альфред Бонер назвал мотивы паломников и подытожил:

Среди прочих можно упомянуть еще один мотив, который подталкивает многих на дороги Сикоку. Иногда в нашей жизни наступают моменты, когда все идет не так: каждое начинание, каждый план, как бы хорошо он ни был продуман, терпит неудачу… В таких случаях многие японцы тянутся к яду, бросаются под поезд или сбрасываются в море. Остальные же собирают свои пожитки, скромные или не очень, и отправляются в паломничество… И даже если по возвращении удача так и не поворачивается к ним лицом, они видят свою жизнь под другим углом, и зачастую благодаря этому они могут изменить свою судьбу и встать на верный путь[879].

Отчаявшиеся паломники были проблемой. В 1780-х годах их депортировали с Сикоку, потому что местные жители едва могли прокормить себя, а в 1830-х годах по той же причине был введен прямой запрет на подачу милостыни паломникам на острове[880]. Из-за большого количества паломников всегда мог возникнуть дефицит ресурсов, а это могло перерасти в угрозу благополучию местного населения. Даже в периоды изобилия побирающиеся паломники могли вызывать подозрения, а непослушных детей пугали, что те их похитят[881].

Отличительной особенностью паломничества на Сикоку являются те паломники, которые совершают его повторно. Существует множество примеров паломников, преодолевавших маршрут по кругу до самой смерти, вероятно подражавших ранним аскетам. Иэн Ридер и историк Джон Шульц утверждали, что в этом и заключается «главная тема» паломничества. Такэда Токуэмон (умер в 1814 году) совершил паломничество после смерти сына и четырех дочерей и повторял его трижды в год на протяжении почти 14 лет. Он был с севера Сикоку, поэтому, по крайней мере, далеко ехать ему не пришлось. Накацукасе Мохэю (родился в 1845 году) не повезло в любви. Он совершил свое первое паломничество, когда ему было за 20, и еще 56 лет продолжал регулярно посещать 88 храмов Сикоку. Он является рекордсменом среди паломников: в общей сложности он совершил либо 282 полных круга по острову, либо 254, как указано на табличке в деревне Мукуно. Благодаря обоим мужчинам на маршруте были установлены указатели, которые служат для паломников навигацией. Тада Эмон (умер в 1862 году) из Хиросимы совершил паломничество 136 раз. Во время последнего он скончался[882].

Маршрут вокруг Сикоку усеян мемориалами в память о тех, кто умер во время паломничества и чьи семьи могли за это заплатить[883]. Максимальное количество этих смертей пришлось на XVII–XVIII века[884].

Паломничество культурного наследия

В первой половине XIX века в истории паломничества на Сикоку настал период, который французский историк Натали Куаме называла подобием золотого века[885]. Действительно, духовные богатства Сикоку считались настолько ценными, что их переняли и в других местах Японии, из-за чего по всей стране, как бамбук после дождя, стали появляться новые маршруты для тех, кто не мог или не хотел ехать на сам остров. Или, возможно, эти люди хотели попрактиковаться на более коротком маршруте, прежде чем отправиться на Сикоку. Три из них выделялись: Сасагури на южном острове Японии, Кюсю, по острову Сёдосима, неподалеку от северного побережья Сикоку, и по полуострову Тита: его запустили примерно в 1809 году[886]. Маршрут Сасагури занимает примерно 50 км. Считается, что его установила монахиня Дзинин, вдохновленная собственным паломничеством на Сикоку. Вернувшись в 1835 году домой, она обнаружила, что болезнь опустошила город. Она верила, что Кобо-дайси проводил практики недалеко от Сасагури, благодаря чему это место было благословлено, она помолилась ему о помощи. Город был восстановлен, а паломничество появилось в знак благодарности. Паломничество на Сёдосиме также было связано с Кобо-дайси: он посетил его для размышлений[887].

Расцвет паломничества на Сикоку не продлился долго. После реставрации Мэйдзи в 1868 году, когда страна вернулась к императорской форме правления, паломничество уже считалось устаревшим и полным суеверий, поэтому высмеивалось. Новый режим хотел представить Японию как современную, стремящуюся в будущее страну[888]. Даже те, кто продолжал посещать 88 храмов Сикоку, сталкивались с проблемами, так как в 1870-х и 1880-х годах паломникам запрещалось посещать некоторые из пунктов традиционного маршрута. Государственная политика разделения религий 1868 года предписывала буддийским монахам становиться синтоистами в синтоистских святилищах, поэтому священники не могли быть представителями сразу обеих религий. Синтоизм использовался для укрепления особого статуса императора, а буддисты подвергались преследованиям, на их храмы совершались нападения, статуи разбивались, а священные образы осквернялись[889]. Это привело к закрытию девяти храмов на юге Сикоку, в провинции Тоса, причем некоторых из них – более чем на 20 лет. Другие храмы были полностью разрушены[890]. Храм № 30, Дзэнракудзи, был снесен в 1870 году и заново отстроен лишь в 1964 году. Два года спустя буддийским монахам запретили просить милостыню. Не имея возможности прокормить себя на маршруте паломничества, некоторые были вынуждены покинуть его, а обычные паломники подвергались преследованиям, как отсталые крестьяне прошлого[891].

Однако в XX веке паломничество на Сикоку было восстановлено в качестве символа традиционной японской культуры[892]. Изменения начались после смены режима в 1912 году, которая привела к более благоприятному освещению в прессе. К 1920-м годам устаревшие обычаи паломников на Сикоку и их бедность, которые раньше подвергались критике, стали восхваляться как примеры культурной преемственности перед лицом бесконечной современной пропаганды. Японская интеллигенция, представители которой ранее практически не проявляли интереса к паломничеству, теперь относились к нему как к опыту культурного туризма. Помогло то, что маршрут по Сикоку был сельским и отдаленным по сравнению с более популярными альтернативами, например с паломничеством Сайкоку, которое проходило через крупные города – Осаку и Нару.

Растущий интерес к паломничеству по местам культурного наследия был обусловлен созданием групп по интересам, в том числе и в столице Японии, Токио. Одна из них, Henro-Dogyokai, была основана в 1928 или 1929 году: ее члены издавали журнал о паломничестве. В текстах этого журнала особый акцент был сделан на традициях паломничества. Также они организовывали парады, лекции и программу подготовки для потенциальных паломников. Группа решительно выступила против «декаданса современных хэнро», которые совершали свои паломничества на автобусах или машинах[893]. В 1931 году редактор журнала группы Henro-Dogyokai, Мураками Нагандо, услышал о транспорте, которым пользовались некоторые паломники. После этого он написал:

Я удивился, когда узнал, что многие люди пользуются различными средствами передвижения, нарушая запрет на их использование. Судоходные и железнодорожные компании продают билеты со скидкой, таксомоторные компании убеждают паломников пользоваться их услугами, буквально дергая их за рукава. Дьяволы расставляют сети соблазнов повсюду. Меня раздражает, что некоторые торговцы скрываются, например, в священных храмах… Я считаю, что совершать паломничество пешком важно, поэтому я хочу положить конец неприятной тенденции паломничества с использованием транспорта[894].

Нагандо было не победить в этой битве, но его сетования услышали во всем мире. В том же году Альфред Бонер признал, что паломник для «получения величайшего блага» должен ходить или даже «ковылять на костылях, насколько возможно». Однако для своего паломничества на Сикоку этот офицер Люфтваффе выбрал «роскошное путешествие на поезде и автомобиле»[895]. Железные дороги появились на Сикоку в 1887 году, и до 1930-х годов сеть поэтапно разрасталась. В те части острова, где она не появилась, можно было добраться на автобусе. Портрет среднестатистического паломника изменился: паломничество теперь совершало больше образованных людей и представителей среднего класса. Это сопровождалось поддержкой туризма правительством и данными из периодических изданий. Например, в газете «Асахи симбун» было опубликовано руководство для читателей, как совершить паломничество с помощью поездов и других видов общественного транспорта и как найти комфортное жилье. С конца 1930-х годов правительство поощряло иностранных туристов: в Англии издавались журналы и путеводители, в целом за рубежом открывались туристические офисы. В 1970-х годах наблюдался всплеск паломничества по местам культурного наследия: японские железнодорожные компании продвигали поездки в сельскую местность (следовательно, в исконные части страны)[896].

К концу XX века большинство паломников проходили круговой маршрут на машине или автобусе[897]. То есть многие совершали его за один визит или возвращались год за годом, чтобы совершить паломничество поэтапно. Это вызвало такую же порцию неодобрения, как использование поездов в первой половине века. Исследователь Оливер Статлер совершил паломничество несколько раз, а также проводил экскурсии по острову в 1970-х и 1980-х годах. Он выразил мнение, «что ездить на автобусе или машине – похвально, но это не подвиг аскета и не паломничество»[898]. Легкость передвижения не единственное, что считалось угрозой «правильному» паломничеству, поскольку теперь необходимо было защищать японское наследие, и люди восприняли это слишком остро. В свое время первый корейский гид разместил на маршруте навигационные наклейки, чтобы помочь своим соотечественникам. И вскоре после этого появились знаки, призывающие японцев защищать паломничество «от рук корейцев». Ассоциация по защите японского паломничества попросила людей снять корейские наклейки, и почти единогласно все согласились, что они так или иначе представляют угрозу для японской культуры[899].

С более удобной транспортировкой и сокращением времени в пути Сикоку открылся для международного паломничества. Американский ученый Фредерик Старр, возможно, стал первым иностранным паломником: он проделал часть маршрута от Мацуямы до Комацусимы в 1917 году, а в 1921 году вернулся, чтобы пройти оставшуюся его часть. Это было настолько из ряда вон выходящим событием, что его путешествие отслеживалось в японской прессе[900]. Старр был так поражен, как это паломничество выматывает, что написал своей матери: «Если бы я в полной мере осознавал его продолжительность и трудности, то сомневаюсь, что мне бы хватило смелости пройти этот маршрут»[901]. Уже упоминавшийся немец Альфред Бонер приехал в Японию в 1922 году: ему предложил работу его брат Херманн, который во время Первой мировой войны находился в лагере для интернированных на острове Сикоку. Пять лет спустя Бонер совершил паломничество и опубликовал исследование и рассказ о своем опыте в 1931 году, став первым из западных паломников, кто это сделал.

Во время паломничества Бонера особое внимание уделялось важности пешей ходьбы, хотя это касалось не столько путешествия по храмам, сколько отношения государства к здоровью. Под влиянием нацистской Германии японское правительство поощряло физическую подготовку в рамках глобальной подготовки населения к войне, а летом 1940 года был наложен запрет на альтернативные формы паломничества. Несколько месяцев спустя Япония официально вступила во Вторую мировую войну, и в попытке обеспечить боеготовность людей запрет продолжал действовать. После войны уже возобладал более прагматичный подход. Во время вооруженного конфликта паломники продолжали посещать Сикоку и проходить 88 храмов полностью. Несомненно, многие искали поддержки и молились о мире, а после войны паломничество совершили уже большинство ветеранов. Один из них вернулся с войны и обнаружил, что его дом был уничтожен вместе с семьей. Он отправился на следующие 30 лет в постоянное паломничество[902]. Одним из последствий поражения Японии в войне и самих военных действий стало значительное сокращение благотворительных пожертвований паломникам[903].

По количеству паломников Сикоку не сравнится со многими из важнейших мест паломничества в мире. В конце 1960-х годов транспорт стал более удобным, и с экономической точки зрения в стране был подъем, однако паломников в год по-прежнему насчитывалось всего лишь около 15 000[904]. В начале XXI века их стало примерно 80 000 в год, что является существенным ростом, однако по сравнению с другими центрами паломничества это все равно скромные цифры[905]. Тем не менее правительство признает, что у паломничества есть потенциал для привлечения в Японию людей со всего мира, и делает для этого все возможное. В 1981 году министерство строительства усовершенствовало маршрут, чтобы облегчить длительные пешие походы[906], а летом 2017 года японские власти совместно с Музеем паломничества в испанском Сантьяго-де-Компостела организовали выставку El camino de Shikoku[907].[908]

Япония неоднократно пыталась добиться признания Сикоку у ЮНЕСКО, убеждая представителей организации в «универсальной ценности» острова, однако пока эти попытки тщетны. Историк Сара Канг утверждает, что «в процессе подготовки номинации ЮНЕСКО Сикоку Хэнро стало “национализированным”. В том смысле, что в качестве символического воплощения коллективного, национального прошлого его “культурные” ценности стали предпочтительнее “религиозных” ценностей»[909]. Доля правды в этом есть. Сравнивая Сикоку с Сантьяго-де-Компостела, местом, которое в основном известно по ведущим к нему протяженным маршрутам, ищущие признания со стороны ЮНЕСКО инициаторы решили подчеркнуть наследие японского острова, а не духовные мотивы, которыми руководствуются паломники, чтобы пройти все храмы по кругу. Долгое время было множество причин для паломничества на Сикоку. У людей же, проходящих весь этот путь, их еще больше.

Глава 19

Сантьяго-Де-Компостела

Испания

Поздней ночью 29 января 1879 года небольшая группа мужчин усердно трудилась в соборе в испанском городе Сантьяго-де-Компостела под руководством каноника Антонио Лопеса Феррерио. Их миссию тщательно скрывали с помощью начальника и соратника Феррерио, архиепископа Мигеля Пайи-и-Рико: они месяцами искали крипту. Внутри нее они надеялись найти останки святого Иакова Старшего, ближайшего ученика Христа, апостола, брата Иоанна Богослова, принявшего мученическую смерть (Деяния апостолов, 12:2) около 44 года. Вероятно, их спрятали за алтарем, когда англичане атаковали близлежащую Ла-Корунью в 1589 году. С тех пор их никто не видел[910].

Той ночью они нашли крипту и сокровище, которое искали: сотни фрагментов костей самого́ святого Иакова и двух его учеников[911]. Неделю спустя архиепископ публично объявил, что поиски святого увенчались успехом, хотя изначально вместо этого было заявлено, что проводятся работы по очистке собора. Через пять лет была издана папская булла[912] Deus Omnipotens, которая официально признала фрагментарные останки святого Иакова и двух его учеников, Афанасия и Феодора, подлинными. Следующий год папа римский объявил необычайно священным: в городе на празднования собрались тысячи людей.

Эта глава посвящена городу Сантьяго-де-Компостела и сети паломнических маршрутов к нему, поскольку город и Камино-де-Сантьяго (путь святого Иакова) неразделимы. Для многих Сантьяго-де-Компостела стал образцом паломничества, с которым сравнивают все остальные. Он олицетворяет саму суть паломничества, показывает, что должны делать паломники и то, как паломничество можно использовать в культурных, политических и экономических целях. Современные историки и антропологи называют это «каминоизацией» паломничества.

Собор в Сантьяго, в котором находится гробница святого Иакова. Это конечный пункт паломничества. Культ святого из локального стал национальным, затем в Средние века он превратился в международный феномен: средневековые короли и фашистский лидер Франко использовали его для укрепления собственной власти. Паломничество в Сантьяго со временем стало образцом того, как должны совершаться все остальные паломничества

На сегодняшний день паломничество в Сантьяго-де-Компостела настолько популярно, что люди полагают, будто так было всегда. На самом деле повторное открытие мощей святого Иакова только запустило процесс, и потребовалось более 100 лет, чтобы поднять статус этого паломничества до сегодняшних высот. Тем не менее город и его святой покровитель долгое время занимали важное место в истории не только Испании, но и всей Европы, а паломничество и доступ к мощам святого Иакова имели значение повсеместно. Их впервые обнаружили в IX веке: в то время почти всем Пиренейским полуостровом правили мусульмане. В XVI веке мощи были спрятаны, но тогда сама идея паломничества резко критиковалась мыслителями Реформации. А в 1879 году у папства возникли проблемы в Италии: Католическая церковь и вера подвергались нападкам со стороны политической и духовной оппозиций. Возможно, сегодня Сантьяго-де-Компостела в первую очередь известен как место для светских и христианских пеших путешествий, но в течение нескольких веков его политическое значение было сложно переоценить.

Рождение города

Культ святого Иакова возник в VII–VIII веках, а само паломничество в Сантьяго-де-Компостела, вероятно, начали совершать в середине IX века: около 820 года епископ Ирии Теодемир заявил, что обнаружил останки святого Иакова на территории королевства Астурия. Старейшим источником информации об обнаружении могилы святого Иакова является «Конкордия» 1077 года: в ней рассказывается, как отшельник по имени Пайо увидел огни и услышал музыку над лесами горы Либредон, прошел туда и нашел там гробницу, о чем сразу сообщил епископу. В древности эта территория находилась под контролем Рима: возможно, там даже стоял храм с алтарем, посвященным богу Юпитеру. Как кости святого Иакова, принявшего мученическую смерть на Святой Земле, попали на окраину северо-запада Испании, было загадкой. Лишь одна история могла объяснить, как его кости были доставлены в Галисию по морю: несколько учеников апостола сошли на берег, после чего отправились вглубь страны к заранее известному им месту захоронения[913].

Вне зависимости от происхождения или подлинности мощей названный в честь святого город Сантьяго вскоре стал популярным местом паломничества. Король Астурии Альфонсо II (правил в 791–842 годах) совершил паломничество туда в 834 году. Возможно, он был первым, кто сделал это, и, безусловно, был первым высокопоставленным паломником в Сантьяго. Он приказал построить капеллу для размещения мощей святого и предоставил землю для поддержания основанной им религиозной общины. Король Альфонсо III (правил в 866–910 годах) приезжал в город дважды в 870-х годах. Во второй раз он приехал со своей супругой Хименой Памплонской, принеся городу в качестве даров захваченное у графа-мятежника имущество и искусно украшенный крест, к сожалению, утерянный в 1906 году. Также он сделал значительные пожертвования на реконструкцию самой капеллы и распорядился построить больницы вдоль некоторых маршрутов паломников[914]. Капелла простояла в течение примерно 200 лет. Королевское благочестие кажется искренним, но не обошлось без политического мотива: по сути, короли покупали себе лояльность регионов. Также они хотели найти святого покровителя для королевства Астурия. Святой Иаков, один из двенадцати апостолов, идеально подходил на эту роль.

Новая святыня также сыграла свою роль в войнах против мусульман на Пиренейском полуострове, которые с перерывами продолжались до конца XV века. Христианские короли считали святого Иакова miles Christi, или рыцарем Христа: они приходили в Сантьяго, чтобы помолиться о его помощи в борьбе против неверных, а в случае победы совершали паломничества благодарности или приносили дары церкви. Связывать святого Иакова и войну с мусульманами начали при короле Альфонсо II: он утвердил апостола в качестве защитника армии христиан. Накануне битвы при Клавихо король Астурии Рамиро I (правил в 842–850 годах) якобы увидел во сне, что святой поможет ему одержать победу. История может быть правдой или лишь легендой, но неоспорим тот факт, что апостол Иаков и его святыня сыграли важную роль в Реконкисте, отвоевывании Испании христианами.

Сантьяго был настолько важен для христиан, что в 997 году фактический правитель Кордовского халифата, самого могущественного государства на территории Пиренейского полуострова, аль-Мансур из династии Омейядов (умер в 1002 году) напал на город, сжег церковь и забрал с собой ее колокола. Их переплавили, а металл повторно использовали уже в Кордовской соборной мечети[915]. К счастью, бежавший епископ уже вывез мощи святого, поэтому паломники-христиане вернулись в город сразу же после того, как он был отвоеван. Среди них был Фердинанд I Великий (король Леона в 1037–1065 годах), который при поддержке святого Иакова взял португальский город Коимбру в 1064 году. В произведении XII века на латинском языке Historia Silense продвигалась фигура Сантьяго Матамороса (святого Иакова Мавроборца). Он явился королю и показал ему ключи от города, а затем, оседлав белого коня, сражался с королем рука об руку. В знак благодарности год спустя Фердинанд I совершил паломничество со своей женой Санчей Леонской и их детьми.

Паломничество для Европы

В XII веке Сантьяго-де-Компостела из места сугубо испанского значения перерос в один из главных центров паломничества христианской Европы. Город уже привлекал иностранных паломников из Франции в 950-х годах, а продвижение Фердинандом I (умер в 1065 году) «дороги французских королей» в Компостелу способствовало невероятному увеличению потока паломников, проходящих через Пиренеи. Все они направлялись в город, развитие которого заключалось в поддержании культа и строительстве постоялых домов для паломников.

Это началось при епископе Диего Пелаесе (управлял епархией в 1071–1088 годах). В 1075 году он инициировал реконструкцию собора. Этот процесс продолжил его энергичный преемник, епископ Диего Хельмирес (управлял епархией в 1100–1140, с 1120 года – в ранге архиепископа). Во время восстания 1117 года дворец епископа был разрушен, но это оказалась лишь локальная вспышка: в остальном при Хельмиресе город неуклонно рос. Епископ завершил грандиозные программы строительства, которые принесли пользу и горожанам, и прибывающим паломникам. Были построены сооружения береговой обороны, фонтаны с пресной водой на улицах; после 1120 года были реконструированы больницы для недужных и немощных людей и дворец епископа. Хельмирес также убедил клюнийский монашеский орден, к которому сам и принадлежал, предоставить паломникам, направлявшимся в Сантьяго, жилье в своих монастырях, а также основал поселения в ключевых местах на паломнических маршрутах в город. В самом соборе старый алтарь сменили на новый, украшенный позолоченным серебром. Все это сделали на деньги паломников. Но и не только: городу была предоставлена поистине королевская привилегия – возможность чеканить свою монету[916].

Именно этот собор был описан в «Кодексе Каликста» – рукописи, которая отчасти является путеводителем для паломников, отчасти – житием святого, отчасти – собранием чудес, отчасти – сборником церковных гимнов и молитв[917]. В «Кодексе» присутствуют исторические неточности, но благодаря ему Сантьяго появился на европейской карте паломничества, несмотря на его удаленное расположение на северо-западе Испании. Среди ложных утверждений выделяется одно из книги IV: там говорится, что король Альфонсо III пригласил Карла Великого помочь ему отбить атаку мусульман на Овьедо, столицу Астурии, и что король франков сам пришел на защиту гробницы святого Иакова. Это не может быть правдой, ведь Карл Великий умер в 814 году, еще до того, как мощи святого были обнаружены. Однако это была хорошая история и успешный пример принятой за чистую монету рекламы. И тогда, и сейчас она используется для подчеркивания важности святого покровителя и его города.

Книга V «Кодекса» представляет собой путеводитель для паломников и рассказ о путешествии от первого лица. Вероятно, ее написал Эмерик Пико, священник из Пуату, который совершил паломничество на исходе 1130-х годов. Он расписал четыре маршрута в Сантьяго через Францию, которые пересекаются в городе Сен-Жан-Пье-де-Пор в Пиренеях, а затем проходят через север Испании. На тот момент уже существовали и другие маршруты, но именно эти были самыми известными у паломников и до сих пор такими и остаются. Большинство современных любителей пеших прогулок считают, что именно пешее путешествие является наиболее «аутентичной» формой паломничества, поскольку именно так его совершали их средневековые предки. Однако «Кодекс» опровергает этот факт. Во второй главе книги V путь в Сантьяго через Пиренеи и Ронсевальское ущелье разбит на 13 этапов. Также автор рекомендовал чередовать пеший и конный ход в зависимости от расстояния.

Предпринятые для продвижения Сантьяго усилия вскоре принесли свои плоды. Город посетили высокопоставленные международные паломники из Англии – Генрих Блуаский, епископ Уинчестерский и брат короля Англии Стефана Блуаского, а также граф Солсбери[918]. Также в Сантьяго приехал герцог Аквитании Гильом X, который умер в 1137 году перед алтарем собора в довольно драматичной[919] манере[920]. Архиепископ Хельмирес выразил надежду на то, что его город будет признан одним из самых выдающихся мест паломничества в Европе. И она сбылась всего десятилетие спустя после его смерти. В 1150 году арабский писатель аль-Идриси в своей «Книге Рожера» написал:

Эта церковь известна как конечный пункт паломничества и его центр. Христиане приезжают туда в рамках паломничества отовсюду, и ни одна церковь не впечатляет больше, за исключением той, что стоит в Иерусалиме. Красотой своей конструкции, широтой пространства и разнообразием сокровищ, которые в ней охраняются, она напоминает храм Воскресения Христова (храм Гроба Господня). Это плоды очень щедрых подношений, даров и подаяний[921].

В последующие века всевозможные короли, королевы, священнослужители и простые паломники стекались в Сантьяго вопреки трудностям, возникавшим на их пути. К примеру, из Швеции приехали святая Бригитта, ее отец, дед и прадед[922]. Самым крупным из паломничеств монарших особ был визит королевы-консорта Изабеллы Португальской (правила с 1282 по 1325 годы), известной своей набожностью. В 1325 году Изабелла овдовела, и летом того же года выехала из Коимбры с кучей даров для Сантьяго, в число которых входила ее корона. Приближаясь к городу, Изабелла разделась до сорочки и пошла дальше босиком. Десять лет спустя она предположительно повторила паломничество под видом бедной паломницы, но уже без дорогих даров. Вскоре она умерла. Ее похоронили с церковным посохом и шарфом, украшенными ракушками гребешков[923]. Их подарил ей епископ Сантьяго по случаю ее первого паломничества[924].

Если мотивы Изабеллы были сугубо духовными, то другие монархи приезжали в Сантьяго-де-Компостела ради политической выгоды, которую можно было получить от совершения паломничества к собору святого Иакова. Король Кастилии Альфонсо XI, праздновавший в 1332 году 20-летие своего нахождения на престоле, устроил тогда церемонию, на которой был посвящен в рыцари в соборе механической рукой апостола[925]. Как и многие его предшественники, Альфонсо XI сражался с мусульманами на юге Испании и искал покровительства святого. Впоследствии он вернулся с благодарностями за свою победу в битве при Рио-Саладо – решающем сражении, по итогам которого североафриканская династия Маринидов была вынуждена вернуться в Марокко, а христиане восстановили контроль над Гибралтарским проливом.

В следующие 150 лет на судьбе города сказывалась политическая нестабильность, что существенно осложнило доступ паломников к нему. Во время Столетней войны между Англией и Францией (1337–1453) «дорога французских королей»[926] была полна опасностей. Поэтому казначей Итонского колледжа Уильям Уэй отправился из Англии в Ла-Корунью в 1456 году, как раз после окончания войны[927]. Для паломников из Северной Европы вояж через Бискайский залив мог показаться более простым вариантом, но те из них, кто в средневековье путешествовал на кораблях, регулярно описывали ужасы морского путешествия и возможного кораблекрушения, если им вообще удавалось найти судно[928]. Английская писательница Марджери Кемпе, мать 14 детей, которая бросила свою семью, чтобы стать «серийной паломницей», в 1417 году ждала корабля в Бристоле шесть недель, потому что все они были «задержаны и реквизированы для короля»[929]. Некоторые паломники, путешествовавшие на воде, утонули, едва выбравшись из гавани: эта участь постигла группу паломников, отплывших из деревни Данстер (графство Сомерсет, Англия) в 1332 году[930].

Несмотря на эти опасности как на суше, так и на море, Сантьяго продолжал привлекать паломников со всей Европы. Торговец шерстью из французского города Валансьена Жан де Турне совершил паломничество в Рим, Иерусалим и Сантьяго-де-Компостела в 1488–1489 годах. Несколько лет спустя епископ Эрзинджана (Турция) отправился в Европу в составе дипломатической миссии, чтобы посетить Сантьяго[931]. К началу XVI века город процветал, и паломническая деятельность в нем оставалась очень бурной. Это был период значительной перестройки и собора, и города в целом. Были построены или перестроены больницы и общежития, многие из которых обслуживали паломников, а также проложены новые улицы и площади. У собора обновили крышу, пристроили к нему дополнительные башни, несколько часовен и монастырь.

Реформация и соперничество

Неудивительно, что Реформация и протестантизм не пошли на пользу Сантьяго-де-Компостела. Правда, Испания осталась католической, но число паломников сократилось, поскольку большая часть Северной Европы, в том числе Германия, Англия и скандинавские страны, обратилась в новую веру. Маршруты паломничества, проходящие через север Испании, пришли в упадок. Сантьяго превратился из крупного международного центра паломничества в испанскую, даже локальную, достопримечательность, к которой относились с пренебрежением, считая ее местом суеверий, в том числе и в тех странах, откуда паломники приезжали всего лишь поколение назад. Великий мыслитель эпохи Реформации Эразм Роттердамский высмеивал паломничество в Сантьяго несмотря на то, что когда-то сам его совершил, а Мартин Лютер однажды произнес проповедь, в которой подверг сомнению подлинность реликвий в городе, ведь паломники не могут знать, «захоронен ли там святой Иаков, мертвая собака или другой его мертвый питомец»[932]. Для испанцев город все еще оставался важным: король Филипп II принял там английскую делегацию для подписания брачного договора с королевой Англии Марией Кровавой, и они отслужили мессу в соборе, чтобы отметить это событие. Однако былая слава Сантьяго-де-Компостела в качестве места, куда стремились европейские короли и прелаты[933], уже померкла[934].

К концу XVI века на город обрушились страдания. В 1560 году из-за вспышки чумы умерло много людей, а в 1589 году английский флот под предводительством Фрэнсиса Дрейка доставил армию, осадившую порт для паломников в Ла-Корунье, что побудило священнослужителей собора спрятать мощи святого Иакова[935]. Значимость апостола в ранге покровителя, объединяющего христианскую Испанию, также была снижена после завоевания Гранады, последнего форпоста мусульман на Пиренейском полуострове, в 1492 году. Монархи больше не чувствовали необходимости совершать паломничества в Сантьяго. Между тем внутри Католической церкви под угрозой находился образ самого святого Иакова. В 1592 году кардинал Роберт Беллармин написал доклад для папы римского, в котором оставил рекомендации о том, что следует и не следует включать в пересмотренную версию бревиария – богослужебной книги для ежедневного использования духовенством. Беллармин предложил убрать упоминания о святом Иакове, коль скоро тот никогда не проповедовал в Испании, однако давление испанцев убедило папу оставить апостола в книге[936]. Через 30 лет была канонизирована монахиня и автор мистических сочинений Тереза Авильская. Король Филипп IV в 1626 году сделал ее одним из святых покровителей Испании[937]. На замену святому Иакову в качестве покровителя страны были предложены другие святые: Михаил (в 1643 году), Иосиф (1678) и Януарий (1701). Замены, впрочем, не произошло[938].

В попытках увеличить число паломников в Сантьяго представителям религиозных организаций предлагалось совершить паломничество в святые годы. За исключением Рима, Сантьяго был единственным местом в Европе, где был похоронен один из апостолов Христа. Поэтому город имел право праздновать святой год всякий раз, когда день рождения святого Иакова выпадал на воскресенье, то есть раз в несколько лет. В эти годы паломники получали полную индульгенцию, им прощались все грехи. Также религиозные власти в Сантьяго пытались уговорить испанскую королевскую семью совершить паломничество. Они почти убедили короля Филиппа III и его влиятельную жену, Маргариту Австрийскую, посетить Сантьяго в 1610 году. Филипп III был известен как Благочестивый, но он не приехал, а отправил в Сантьяго вместо себя своего капеллана с огромным количеством даров[939]. Его сын и преемник Филипп IV (правил в 1621–1665 годах) поддержал Сантьяго, вложив значительные суммы в строительство гробницы-кенотафа святого Иакова, которую планировали выставить на всеобщее обозрение, в отличие от настоящих мощей святого. Также Филипп IV ввел Офренду – ежегодное пожертвование Сантьяго от испанской короны. Это позволило укрепить национальный статус святого Иакова.

К сожалению, несмотря на поддержку королей и высокопоставленных гостей (например, на несколько дней в городе останавливался Козимо III Медичи со свитой в 1669 году, за год до того, как стал великим герцогом Тосканы), большинство паломников того времени в основном были бедными, поэтому им приходилось тратить меньше и по пути в город, и в самом городе[940]. И даже неважно, насколько они были богаты или бедны, – они должны были решительно настроиться, ведь у многих потенциальных паломников даже не было возможности отправиться в путь. Из-за конфликтов во Франции и Испанских Нидерландах количество направлявшихся на юг паломников уменьшилось, и также масла в огонь подливала длительная война Португалии за восстановление своей независимости от испанской короны (1640–1668). Французы в 1617 и 1687 годах приняли законы о полном запрете паломничества[941]. В следующем веке лучше не стало. В 1740-х годах итальянец Никола Альбани вел свой дневник паломника. Среди прочего он описал ограбление и покушение на убийство другого паломника по дороге в Сантьяго[942].

К XVIII веку Сантьяго-де-Компостела все еще привлекал паломников, но реалии изменились: и собор, и город почти постоянно перестраивались, и Сантьяго больше не имел общеевропейского значения. Во время Наполеоновских войн город был захвачен маршалом Сультом, а собор – разрушен его войсками. Также было украдено гигантское кадило – курильница, висевшая под куполом собора[943]. В 1833 году Сантьяго утратил свой статус столицы региона (он перешел к Ла-Корунье), а еще два года спустя были закрыты монастыри и общины, которые поддерживали религиозную жизнь города и принимали паломников[944]. В 1868 году венгерский священник Янош Задори совершил паломничество по «дороге французских королей» аж до Асторги[945]. Но к этому времени от паломнической суеты в Сантьяго-де-Компостела уже ничего не осталось[946].

Учитывая отсутствие какой-либо поддержки в то время, это неудивительно. Испанское правительство отменило Офренду, и средств на то, чтобы принимать паломников, стало меньше[947]. На протяжении большей части XIX века паломников все еще было мало, максимум несколько сотен в святые годы, а в остальное время – и того меньше. Однако в Сантьяго и Галисии по-прежнему проходили продолжительные празднования дня святого Иакова (25 июля). В конце 1870-х годов региональная железнодорожная компания начала рекламировать эти празднования, однако их вдохновляла перспектива получения прибыли, а не преданность апостолу. Попытки популяризации путешествий на поезде среди паломников предпринимались с середины века: выпускались рассказы, путеводители и расписания поездов на испанском языке, однако число паломников не увеличивалось[948].

Ситуация начала меняться с повторным открытием мощей святого в 1879 году, хотя моментального эффекта на количество паломников или статус города оно не оказало. Несмотря на сообщения газет о «большом притоке» паломников в Сантьяго на день святого Иакова, в официальных источниках не было указаний на заметный рост числа гостей[949]. Кардинал и архиепископ Мигель Пайя-и-Рико (управлял архиепархией Сантьяго-де-Компостела с 1874 по 1886 год) был полон решимости изменить это. Он организовал и профинансировал поиски мощей святого Иакова в 1879 году, заручился королевской поддержкой и сумел заставить короля Альфонсо XII посетить город дважды, и один из этих визитов пришелся на день святого Иакова. В 1884 году архиепископ представил доказательства того, что обнаруженные в Сантьяго мощи действительно принадлежали их небесному покровителю и святым Афанасию и Феодору. Он был настолько уверен в статусе своего города, что сказал папе римскому в том же году, что «воистину, знамя святого Иакова является символом единства и сплоченности для испанцев, истовых католиков»[950]. Как уже упоминалось ранее, папа принял доказательства архиепископа, выпустил на этом фоне буллу Deus Omnipotens, в которой признал мощи святых подлинными, и призвал католиков снова совершить паломничество в Сантьяго-де-Компостела[951].

В 1885 году отмечался необычный юбилейный год, привлекший паломников обещанием дополнительных духовных наград. Работу Пайи-и-Рико продолжил кардинал и архиепископ Хосе Мартин Эррера, который обеспечил организацию массовых процессий паломников, лично (и очень заметно) принял участие в празднованиях в честь святого Иакова и призвал паломников посетить Сантьяго в поддержку военных действий Испании на Кубе в 1896 году. Некоторые гости воспользовались скидками на железнодорожные билеты (в 1897 году мэр города распорядился продавать билеты паломникам за полцены)[952], а благодаря росту туризма в городе стало намного больше людей. Например, святой 1909 год совпал с проведением в Сантьяго-де-Компостела Галисийской региональной выставки, поэтому количество людей кратно возросло[953].

Путешествия по железной дороге придали паломничеству совершенно иной оттенок. Американская писательница и поэтесса Кэтрин Ли Бейтс приехала в Сантьяго на поезде, о чем написала в своей книге 1900 года: «Мы были лжепаломниками. Мы сели в вагон первого класса, зарезервированный для женщин». Она видела много паломников, шедших пешком, а также тех, кто был в традиционной одежде. Среди них был немец из Виттенберга, который сказал, что он «своими ногами прошел свой путь в Иерусалим и другие далекие святыни» после обращения из лютеранства. Реликвии в Сантьяго не особо впечатлили Бейтс. В кафедральном соборе Овьедо (примерно 350 километров от Сантьяго на запад к Астурии) утверждали, что в их распоряжении находятся гораздо более выдающиеся предметы. Например, частица Животворящего Креста и шипы из тернового венца Христа, который был на нем во время распятия[954].

Сантьяго при диктатуре Франко

Франсиско Франко (находился у власти в 1939–1975 годах) почитал святого Иакова. Он родился в галисийском городе Ферроль, поэтому апостол был святым покровителем его региона. Вспоминая средневековых испанских монархов, Франко утверждал, что его победа над республиканцами в битве при Брунете (1937) неподалеку от Мадрида была обеспечена благодаря святому Иакову. Год спустя он совершил паломничество, чтобы поблагодарить святого за свои успехи в гражданской войне[955]. Фашистам это предоставило отличную возможность для фотосъемки, а фотографии Франко в святилище служили свидетельством божественной поддержки его дела. В период своей диктатуры генерал Франко придерживался политического католицизма и принял святого Иакова в качестве своего духовного лидера. Это привело к тому, что святой Иаков вновь стал официальным покровителем Испании: этот статус был утрачен на короткий период (1931–1936). Также была возвращена Офренда, а день святого Иакова стал государственным праздником. При Франко католицизм превратился в инструмент государства и неотъемлемую часть режима. Появились портреты Франко со святым Иаковом, и апостол использовался для «обеспечения идеологических ценностей политики государства»[956]. Католическая церковь ответила взаимностью: борьбу Франко против марксизма они позиционировали как священный крестовый поход под покровительством святого Иакова, который уже играл аналогичную роль в Реконкисте за несколько веков до этого. В 1940 году Сантьяго-де-Компостела был объявлен историко-художественным памятником национального значения, чтобы испанцы вспомнили о важности города для прошлого страны. Также этот статус положил начало новой программе строительства.

Франко и его жена, Кармен Поло, несколько раз приезжали в Сантьяго. Паломничества большими группами были организованы членами «Фаланги», фашистской партии Испании. Как следствие, три святых года (1937, 1943 и 1948) отметили с грандиозным размахом[957]. Правительство утвердило экономическую помощь Сантьяго в форме улучшения его инфраструктуры, продвижения и святого Иакова, и самого города по всей Испании[958]. В 1942 году Институт Испании провел литературный конкурс, темой которого было паломничество в Сантьяго. В результате появились две содержательные книги, в которых рассказывается об истории Сантьяго-де-Компостела и святого Иакова, а также отмеченная наградами поэзия, написанная специально для Цветочных игр[959] 1945 года, которые под председательством дочери Франко прошли в Сантьяго[960]. В святом 1943 году фашистский писатель Эрнесто Хименес Кабальеро сказал: «Компостела была и будет величайшим европейским и католическим антивосточным символом… подобно Альманзору наших дней, Сталин мог бы послать свои армии к воротам Компостелы, чтобы его зверь мог испить благословенной воды апостола»[961].

В попытках повысить привлекательность паломничества в Сантьяго святой 1954 год был прорекламирован за рубежом. Растущий интерес к туризму, «ребрендинг» святого Иакова в качестве апостола-паломника, популярные книги о паломничестве, интерес к длительным пешим прогулкам – все это в совокупности привело к рекордному количеству гостей города, символом которого стало преобразование королевского госпиталя в роскошный отель в 1954 году. Правительство также профинансировало реставрацию исторических зданий на маршруте паломничества и их превращение в парадоры, роскошные отели[962]. В 1962 году Камино-де-Сантьяго был взят под покровительство государства, а знаменитая раковина морского гребешка и крест святого Иакова стали символами паломничества. Два года спустя члены правительства заявили, что хотят превратить традиционные паломничества в туристические мероприятия[963], что впоследствии и произошло с растущим успехом.

Многие ключевые особенности современного паломничества в Сантьяго-де-Компостела появились при Франко. Они не только стали определять это паломничество, но и были скопированы на других паломнических маршрутах и направлениях по всему миру. Маршрут стал более понятным, его поддержка стала более эффективной, и в результате передвижение пешком становилось более важной частью паломничества в Сантьяго. Как мы уже видели, в прошлом паломники передвигались и пешком, и по железной дороге, однако в течение XX века пешее прохождение маршрутов к Сантьяго все чаще считалось требованием для паломников. Активисты из движения Catholic Action возродили пешее паломничество в Сантьяго в 1940-х годах, а в 1963 году три паломника в средневековых одеждах прошли по маршруту пешком в сопровождении мула и повозки[964]. Веками люди шли по Камино-де-Сантьяго пешком, потому что у них не было другого выбора, но эти паломники добились своего. Именно после этого пешее прохождение всего маршрута все чаще считалось необходимым условием совершения истинного паломничества[965]. В 1965 году, первом святом году за 13 лет, были вручены первые сертификаты тем паломникам, которые прошли пешком не менее 300 километров маршрута до Сантьяго. Сертификат паломника назывался «Компостела». Его выдавали минимум с 1321 года: именно тогда паломник по имени Андре ле Бретон получил свой, и именно тогда впервые официально установили минимальное расстояние, которое нужно было пройти.

Святой 1965 год глобально освещался в прессе. Паломников в городе было намного больше, чем раньше; было опубликовано множество отдельных историй паломников. С середины XX века рассказы о паломничестве от первого лица стали своего рода издательским феноменом: начало им положил ирландец Уолтер Старки, совершивший паломничество покаяния из Арля в 1954 году. Там он стал свидетелем того, как цыгане направлялись в Сент-Мари-де-ла-Мер. Старки бы одобрил новое требование о пешем паломничестве, поскольку он высмеивал «паломничества без слез», которые совершали современные люди. Он считал их «полной противоположностью первоначальной идее паломничества». Стоит отметить, что Старки также пользовался автобусом[966].

Сантьяго на международной арене

После смерти Франко в 1975 году налаженное паломничество в Сантьяго продолжалось, хотя количество паломников, дошедших до самого города, становилось все меньше. По данным официальных источников, даже в юбилейные 1971 и 1976 годы в город зашли всего 500 и 240 паломников соответственно[967]. К счастью для Сантьяго-де-Компостела, 1970-е годы во многом стали затишьем перед бурей: после 1980 года наплыв паломников резко возрос.

В истории Сантьяго-де-Компостела и Камино-де-Сантьяго в XX веке значимой фигурой был Элиас Валинья Сампедро, священник (в приходе с 1957 по 1989 годы) в маленьком и очень отдаленном галисийском поселке О-Себрейро на вершине холма. Поселок был частью маршрута, поэтому паломники проходили через него и останавливались там минимум с IX века, однако он обладал особой религиозной притягательностью, будучи местом, у которого в XIV веке свершилось чудо. Легенда гласит, что один крестьянин с трудом добрался до церкви, поскольку на дворе была зима и стояла отвратительная погода. Крестьянин увидел там лишь унылого священника, который машинально служил мессу. Чтобы вывести священника из состояния безразличия, Бог превратил облатку и вино в настоящие плоть и кровь. Кровь хлынула из чаши, а статуя Девы Марии в церкви склонила голову. Позже реликвии этого чуда были помещены в раку в церкви, а крестьянина и священника похоронили у бокового алтаря, чтобы перед паломниками всегда было напоминание об этой истории[968].

Сампедро руководил восстановлением своего поселка, церквей и гостиниц, используемых паломниками, а также расчищал заросли на маршруте[969]. Будучи историком и увлеченным исследователем, он также написал два путеводителя (опубликованы в 1971 и 1985 годах) для тех, кто ехал по Камино-де-Сантьяго, а не шел пешком[970]. Он принял участие в совещании 1985 года, на котором обсуждалось введение удостоверения паломника. Однако важнее всего, что в 1980-х годах Сампедро с группой волонтеров разметили весь маршрут от станции Ронсесвальес до Компостелы желтыми стрелками. Сампедро при этом использовал остатки краски, которые ему любезно предоставила компания, отвечающая за нанесение дорожной разметки. Этот цвет стал ключевым в брендинге маршрута. Этим дело не ограничилось: правительство Галисии также распорядилось установить знаки с указанием расстояний и многочисленные бетонные указатели с изображениями раковины морского гребешка.

Усилия Сампедро совпали с возобновлением международного интереса к Сантьяго и его основному паломническому маршруту. Папа римский Иоанн Павел II (понтификат 1978–2005 годов) посетил город в 1982 и 1989 годах. Во время первого визита он произнес проповедь, в которой связал Сантьяго и паломничество в город с христианской идентичностью Европы.

Значение паломничества и его стиль уже глубоко укоренились в христианском видении жизни и Церкви. Благодаря Камино-де-Сантьяго создан мощный духовный и культурный поток плодотворного обмена между народами Европы. Но то, что смиренные и раскаивающиеся паломники на самом деле искали, было свидетельством веры, о которой я говорил ранее, – христианской веры, которая, по ощущениям, сочится из камней Компостелы, из которых построена базилика святого. Это та христианская и католическая вера, на которой основывается идентичность испанского народа. В конце моего пастырского визита, здесь, возле мощей апостола Иакова, я приглашаю вас поразмышлять о нашей вере и попытаться восстановить связь с апостольскими истоками вашей христианской традиции[971].

В том же десятилетии Испания стала частью Европейского экономического сообщества (ЕЭС), а в октябре 1987 года Камино-де-Сантьяго был назван первым из культурных маршрутов Совета Европы. Используемая в качестве маркера маршрута желтая раковина теперь красовалась на синем фоне, перекликаясь с цветами европейского флага. Членство в ЕЭС фундаментально повлияла на Сантьяго-де-Компостела и Камино-де-Сантьяго: ежегодное количество паломников возросло с сотен до тысяч.

Паломничество к собору святого Иакова в Галисии стало одним из самых важных и известных в мире. Старая часть города была включена в список Всемирного наследия ЮНЕСКО как символ борьбы испанских христиан против ислама и за свое средневековое паломническое наследие. В последние годы количество паломников со всего мира выросло в геометрической прогрессии. Особенно много в Сантьяго приезжает людей из Южной Кореи: в 2010 году доля корейцев составила четверть от общего числа иностранных паломников. Причинами столь большого количества корейцев можно считать разнообразие религий в стране, степень их защиты в конституции или путешествие по Камино-де-Сантьяго известных личностей, как, например, участников k-pop группы g. o. d.[972] В целом рост численности паломников по меньшей мере частично можно объяснить популярностью этого маршрута среди мирских путешественников и паломников, которые сотнями тысяч ежегодно идут в Сантьяго в поисках благополучия.

Образцовое паломничество?

Вокруг святого Иакова, Сантьяго-де-Компостела и его паломнических маршрутов возникло множество мифов и заблуждений. Одно из распространенных мнений принадлежит немецкому писателю Иоганну Вольфгангу фон Гёте, автору «Фауста»: он утверждал, что «Европа была создана на пути паломников в Компостелу»[973]. Гёте действительно писал о паломничестве и рождении Европы, но Сантьяго не упоминал. Однако паломничество за последние 50 лет стало настолько популярным, что многие люди просто принимают это утверждение, ведь оно так точно передает то, что большинство считает правдой.

Но тем людям, которые пытаются понять, что представляет собой Сантьяго-де-Компостела как место паломничества и какое значение имеет сам город, следует обратиться к работам выдающегося итальянского поэта Данте Алигьери. Он считал, что Сантьяго стоит особняком среди других мест паломничества и что поездка именно в этот город определяет путешествие к святым местам. В сборнике «Новая жизнь» (1295) он писал[974]: «В широком смысле “пилигримом” называется всякий пребывающий вне своей родины; в узком смысле “пилигримами” называются лишь те, кто идут к дому святого Иакова или оттуда возвращаются… они называются “пилигримами”, когда идут в Галисию, так как гробница Святого Иакова находится дальше от его отечества, чем усыпальницы других апостолов»[975]. Паломники, которые направлялись в Рим, назывались ромеями, в Иерусалим – палмерами. И только совершающие паломничество в Сантьяго-де-Компостела заслужили право называться пилигримами.

Благодарности

Прежде всего, благодарю двух других Кэтрин, Кэтрин Флетчер и моего агента в Felicity Bryan Кэтрин Кларк, в первую очередь за то, что вы помогли мне начать писать эту книгу. Спасибо Оуэну Ризу за живое обсуждение идей и несколько откровенно гениальных идей для названия книги; Розамунд Оутс, Джейсону Кроули, Джервасу Филлипу и Кэтрин Флетчер – за прочтение всей рукописи или ее части; Энн Бейли и Филиппу Буту – за всевозможные обсуждения паломничества по суше, морю и воздуху; и Джорджу Абраму – за отличное предложение дизайна обложки с динозаврами (ему 10 лет; малыш, может быть, в следующий раз).

Некоторые из идей о паломничестве в этой книге были проверены на интересных аудиториях в колледже Крайст-черч (Оксфордский университет), университете Де Монтфорт (Лестер), Честерском университете и на ежегодной конференции Общества социальной истории в Ланкастерском университете. Некоторые из самых полезных слушателей представляли различные местные исторические группы, и с ними я обсуждала паломничества последних десятилетий, поскольку их вопросы помогли мне прояснить мое понимание того, что люди думают о паломничестве (или что оно должно собой представлять) и что считают удивительным. Вы дали мне пищу для размышлений.

Сердечно благодарю Сесили Гейфорд, моего редактора из издательства Profile, за ее терпение в ответах на мои вопросы и за то, что она провела меня за руку на этом пути; спасибо Джорджине Диффорд и Джону Петре за помощь в сборе всего воедино. Далее благодарю Хью Дэвиса за скрупулезную редактуру – все оставшиеся ошибки, конечно, целиком и полностью на моей совести.

Сильнее всех благодарю и люблю, как всегда, Энди, Эйду и Джорджа за их готовность бродить по Риму в жару и, в случае Энди, дойти до Сантьяго и отвезти меня на Айону. Без них я бы ничего из этого не смогла сделать.

Примечания

1

Kathryn Hurlock, Medieval Welsh Pilgrimage, c.1100–1500 (New York: Palgrave, 2018), 179–81.

2

‘Adolf Hitler Replaces Częstochowa’s Madonna’, Catholic Bulletin of Foreign News, 26 December 1942, 4.

3

Хадж – паломничество, связанное с посещением Мекки и ее окрестностей. – Здесь и далее в постраничных сносках будут примечания переводчика, примечания автора расположены в конце книги.

4

‘China Bans Haj for Muslims Who Fail Patriotism Test’, The Times 14 October 2020.

5

Секуляризация – процесс вытеснения религии, религиозных организаций и институтов на периферию общественной жизни, связанный, в частности, с потерей престижности религии и ее влияния на культуру; либо в узком смысле – процесс изъятия церковного имущества и земель в пользу государства.

6

Королевство Островов – гэльско-норвежское государство, существовавшее в Средние века на западном побережье Шотландии и Гебридских островах. Долго сохраняло независимость благодаря мощному флоту.

7

Экуменизм – движение, направленное на развитие межхристианского диалога и сближение христианских церквей.

8

Tom F. Liao and Cuntong Wang, ‘The Changing Face of Money: Forging Collective Memory with Chinese Banknote Designs’, China Review 18 (2018), 87–120.

9

Xinping Zhuo, Religious Faith of the Chinese (Singapore: Springer, 2018), 36–7.

10

Susan Naquin, Gods of Mount Tai: Familiarity and the Material Culture of North China, 1000–2000 (Leiden: Brill, 2022), 40.

11

Henry Masperi, Taoism and Chinese Religion, trans. Frank A. Kierman Jr (Amherst: University of Massachusetts Press, 1981), 102–104; Vincent Goossaert, ‘Taishan’, in Encyclopedia of Taoism, I–II, ed. Fabrizio Pregadio (London: Routledge, 2008), 947.

12

Brian R. Dott, Identity Reflections: Pilgrimages to Mount Tai in Late Imperial China (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2004), 111, 114, 115, 122.

13

The Surveillance Commissioner of the Mongol Yuan Dynasty, quoted in Wilt L. Idema, ‘The Pilgrimage to Taishan in the Dramatic Literature of the Thirteenth and Fourteenth Centuries’, Chinese Literature: Essays, Articles, Reviews (CLEAR), 19 (1997), 23–4.

14

Pei-yi Wu, ‘An Ambivalent Pilgrim to T’ai Shan: Some Pages from a Seventeenth Century Novel’, in Pilgrims and Sacred Sites in China, ed. John Lagerway, Susan Nanquin and Chun-Fang Yu (Berkeley, CA.: University of California Press, 1992), 69.

15

Naquin, Gods of Mount Tai, 182.

16

Dott, Identity Reflections, 109; Marcus Bingenheimer, ‘Pilgrimage in China’, in International Perspectives on Pilgrimage Studies: Itineraries, Gaps, and Obstacles, ed. D. Albera and J. Eade (London: Routledge, 2015), 350–51; Edwin Bernbaum, Sacred Mountains of the World, 2nd edn (Cambridge: Cambridge University Press 2022), 65.

17

Pei-yi Wu, ‘An Ambivalent Pilgrim to T’ai Shan’, 72–4, 76–7.

18

Ibid., 77.

19

Dott, Identity Reflections, 118.

20

Bingenheimer, ‘Pilgrimage in China’, 18.

21

Édouard Chavennes, Le T’ai Chan: Essai de Monographie d’un Culte Chinois (Paris: Ernest Leroux, 1910), 3.

22

Dott, Identity Reflections, 1, 115.

23

Bernbaum, Sacred Mountains, 56; Susan Nanquin and Chun-fang Yu, ‘Introduction: Pilgrimage in China’, in Pilgrims and Sacred Sites in China, 14.

24

Dott, Identity Reflections, 115.

25

Pei-yi Wu, ‘An Ambivalent Pilgrim to T’ai Shan’, 79.

26

Huang Liuhong, A Complete Book Concerning Happiness and Benevolence, trans. Djang Chu (Tucson, AZ: University of Arizona Press, 1984), 608.

27

Susan L. Mann, Gender and Sexuality in Modern Chinese History (Cambridge: Cambridge University Press, 2011), 36.

28

Mark C. Elliott, Emperor Qianlong, Son of Heaven, Man of the World (New York: Longman, 2009), 78; John Clements, The First Emperor of China (Stroud: Sutton, 2006), 113–17.

29

Bernbaum, Sacred Mountains, 54.

30

Sima Qian, The First Emperor: Selections from the Historical Records, K. E. Brashier, trans. Raymond Dawson (Oxford: Oxford University Press, 2007), 65, 96, 99.

31

Нефритовый император, или Юй-ди, – верховная фигура даосского божественного пантеона. Именно его милостью земные императоры получали мандат на управление Китаем.

32

Ibid., 54

33

Michael Loewe, Ways to Paradise: The Chinese Quest for Immortality (London: George Allen & Unwin, 1979), 97, 200.

34

‘Record of the Feng and Shan Rites’, in Stephen Bokencamp, ‘Record of the Feng and Shan Sacrifices’, in Religions of China in Practice, ed. Donald S. Lopez Jr (Princeton: Princeton University Press, 1996), 254–60.

35

Howard J. Wechsler, Offerings of Jade and Silk: Ritual and Symbol in the Legitimation of the T’ang Dynasty (New Haven: Yale University Press, 1985), 170–211.

36

Jonathan Karam Skaff, Sui-Tan China and Its Turko-Mongol Neighbors: Culture, Power, and Connections, 580–800, (Oxford: Oxford University Press, 2012), 146; X. L. Woo, Empress Wu the Great (New York: Algora, 2008), 86.

37

Dott, Identity Reflections, 153.

38

N. Harry Rothschild, Empress Wu Zhao and Her Pantheon of Devis, Divinities, and Dynastic Mothers (New York: Columbia University Press, 2015), 115–16, 170.

39

Wechsler, Offerings of Jade and Silk, 184.

40

Хотан – государство, частично занимавшее территории современных Китая и Таджикистана. Было одним из крупных транзитных пунктов Великого шелкового пути. Просуществовало с I века по 1006 год.

41

Skaff, Sui-Tang China, 146.

42

Bingenheimer, ‘Pilgrimage in China’, 349.

43

Ibid., 353

44

Han Lifeng, ‘Communicating Civilization through Rituals: Mount Tai Pilgrimages in Song China, 960–1279’, Journal of Chinese Humanities, 1 (2015), 335–62.

45

Michael G. Chang, A Court on Horseback: Imperial Touring & the Construction of Qing Rule, 1680–1785 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2007), 79–80.

46

Dott, Identity Reflections, 159, 16.

47

Naquin, Gods of Mount Tai, 260.

48

Хань – крупнейшая народность Китая.

49

Dott, Identity Reflections, 165–6.

50

Naquin, Gods of Mount Tai, 260.

51

Dott, Identity Reflections, 175; Jimmy Yu, Sanctity and Self-Inflicted Violence in Chinese Religions, 1500–1700 (Oxford: Oxford University Press, 2012), 168, n. 9.

52

Dott, Identity Reflections, 175; Naquin, Gods of Mount Tai, 198.

53

Запретный город – самый большой дворцовый комплекс в мире (более 720 000 м^2) в центре Пекина. Более 500 лет служил резиденцией императоров, сейчас это музей с 70 000 экспонатов.

54

Dott, Identity Reflections, 159.

55

Dott, Identity Reflections, 166.

56

Ibid., 160; Bernbaum, Sacred Mountains, 55.

57

Naquin, Gods of Mount Tai, 261; Dott, Identity Reflections, 150.

58

Kristina Kleutghen, Imperial Illusions: Crossing Pictorial Boundaries in the Qing Palace (Seattle: University of Washington Press, 2015), 111; Elliott, Emperor Quinlong, 41–3.

59

Norman Kutcher, ‘The death of the Xiaoxian Empress: Bureaucratic Betrayals and the Crises of Eighteenth-Century Chinese Rule’, Journal of Asian Studies, 56 (1997), 708–25.

60

Alexander Woodside, ‘The Ch’ien-lung Reign’, in Cambridge History of China: Volume 9, The Ch’ing Dynasty to 1800, Part 1 (Cambridge: Cambridge University Press, 2008), 234–5; Mark C. Elliott, ‘Introduction: The Qianlong Emperor and His Age’, in The Emperor’s Private Paradise: Treasures from the Forbidden City, ed. Nancy Berliner (New Haven: Yale University Press, 2010), 40.

61

Robert E. Harrist, The Landscape of Words: Stone Inscriptions from Early and Medieval China (Seattle: University of Washington Press, 2008), 246.

62

William T. Rowe, China’s Last Empire: the Great Qing (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2009).

63

Ruth A. Freed and Stanley A. Freed, Rites of Passage of the Shanti Nagar (New York: American Museum of Natural History, 1980), 349.

64

Vidya Dehejia, Art of the Imperial Cholas (New York: Columbia University Press, 1990), 79.

65

Steven G. Darian, The Ganges in Myth and History (Delhi: Motilal Banarsidass Publishers, 1978), 11.

66

Fanny Parks, Wanderings of a Pilgrim, in Search of the Picturesque (London: Richardson, 1850), 260.

67

Vikash Singh and Sangeeta Parashar, ‘Hardwar: Spirit, Place, Politics’, Religions, 10 (2019), 10.

68

Knut A. Jacobson, ‘Pilgrimage’, in Hindu Law: A New History of Dharmaśāstra, ed. Patrick Olivelle and Donald R. David, Jr, (Oxford: Oxford University Press, 2018), 335.

69

Christopher Bayly, ‘From Ritual to Ceremony: Death, Ritual and Society in North India since 1600’, in J. Whaley, ed., Mirrors of Mortality: Studies in the Social History of Death (London: Europa Publications, 1981), 163.

70

Samuel Purchas, Purchas his Pilgrimage (London, 1626), 509.

71

Jean de Thévenot, The travels of Monsieur de Thevenot into the Levant (London: J. Clark, 1687), 66.

72

John Matheson, England to Delhi: A Narrative of Indian Travel (London: Longmans Green, 1835), 315.

73

Abdur Rasheed, The Travellers’ Companion: containing a brief description of places of pilgrimage and important towns in India (Calcutta: Superintendent Government Printing, 1907), 20, 29, 30, 34, 39, 55, 80, 96, 123, 129, 235.

74

Jadunath Sarkar, India of Aurangzib compared with the India of Akbar, with extracts from the Khulastatu-t-Tawarikh (Calcutta: Bose Brothers, 1901), 19.

75

R. V. Raper, ‘Narrative of a Survey for the Purpose of Discovering the Source of the Ganges’, Asiatick Researches, 11 (1810), 452; James H. Lochtefeld, God’s Gateway: identity and meaning in Hindu Pilgrimage Place (Oxford: Oxford University Press, 2010), 49–50.

76

System of University Geography Founded on the Works of Malte-Brun and Balbi (Edinburgh: Adam and Charles Black, 1842), 720.

77

Так город Праяградж назывался до XVII века.

78

Rahul Mehrotra and Felipe Vera, eds, Kumbh Mela: Mapping the Ephemeral Megacity (Allahabad: Noiyogi Books, 2015), 11.

79

David Arnold, ‘The Ecology and Cosmology of Disease in the Banaras Region’, in Culture and Power in Banaras: Community, Performance and Environment, 1800–1980, ed. Sandra B. Freitag (Oxford: University of California Press, 1989), 255–6.

80

‘Incidence and Spread of Cholera in India’, British Medical Journal, 1 (1926), 785.

81

‘Spread of Infection from Pilgrim Centres’, Tribune 25 May 1917.

82

Индира Деви (1892–1968) – махарани (жена махараджи) княжества Куч-Бихар, которое в 1949 году стало частью Индии.

83

Report of the Committee appointed by the Uttar Pradesh Government to enquire into the mishap which occurred in the Kumbh Mela at Prayaga on the 3rd February 1954 (Allahabad: Government of India, 1954), 6, 23, 60, 84–5; Dilip Kumar Roy and Indira Devi, Kumbha: India’s Ageless Festival (Bombay: Bharatiya Vidya Bhavan, 1955), 4.

84

Arnold, ‘Ecology’, 231.

85

Robert B. Minturn, From New York to New Delhi by way of Rio de Janeiro, Australia, and China (New York: D. Appleton & Co., 1858), 137

86

Diana L. Eck, Banaras: City of Light (New York: Alfred A. Knopf, 1982), 21.

87

H. R. Nevill, Allahabad: A Gazetteer vol. 23 (Allahabad: Government Press, 1911), 68–9.

88

Варна – одно из четырех главных сословий древнеиндийского общества. Термин не является синонимом слова «каста», это распространенная ошибка.

89

Christopher Justice, Dying the Good Death: The Pilgrimage to Die in India’s Holy City (New York: SUNY Press, 1997), 20.

90

L. P. Vidyarthi, The Sacred Complex of Kashi: A Microcosm of Indian Civilization (New Delphi: Concept, 2005), 129.

91

Li Rongxi, trans., The Great Tang Dynasty Record of the Western Regions (Ann Arbor: University of Michigan Press, 1996), 109.

92

Sudipta Sen, Ganges: the Many Pasts of an Indian River (Yale: Yale University Press, 2019), 3–4.

93

The Travels of Ibn Battuta in Asia and Africa, 1325–1354, trans. H. A. R. Gibb (New York: Augustus M. Kelley, 1969), 193.

94

Burjor Avari, India: The Ancient Past, A History of the Indian Subcontinent from c. 7000 BC to AD 1200 (London: Routledge, 2007), 18.

95

Verinder Grover and Ranjana Arora, eds, Sarojini Naidu: Great Women of Modern India (New Delhi: Deep & Deep Publications, 1993), 230.

96

Kama Maclean, Pilgrimage and Power: the Kumb Mela in Allahabad (Oxford: Oxford University Press, 2008), 11; Harriette Ashmore, Narrative of a Three Months March in India (London: R. Hastings, 1841), 199–200.

97

MacLean, Pilgrimage and Power, 61.

98

Parks, Wanderings, 162.

99

Caleb Wright, Lectures on India (Boston: Caleb Wright, 1848), 7. См. также: Nancy Gardner Cassels, Religion and Pilgrim Tax under the Company Raj (Riverdale, MD: Riverdale Company, 1988).

100

Rasheed, The Travellers’ Companion, preface; Report of the Committee, 27, 83.

101

Sarkar, India of Aurangzib, 20

102

‘Notes from India’, Lancet 2 September (1911), 731.

103

Eric Newby, Slowly Down the Ganges (London: Hodder & Stoughton, 1989), xvi.

104

Payal Sampat, ‘The River Ganges’ Long Decline’, World Watch, 9.4 (1996).

105

Ellen Wohl, A World of Rivers: Environmental Change of Ten of the World’s Great Rivers (Chicago; University of Chcago Press, 2010), 158–9.

106

Justin Rowlett, ‘India’s dying mother’, BBC News Online 12 May 2016. https://www.bbc.co.uk/news/resources/idt-aad46fca-734a-45f9–8721–61404cc12a39.

107

Oracle of Delphi: King Aigeus in front of the Pythia: Antikensammlung Berlin, Altes Museum, F 2538.

108

‘To Apollo’, in Homeric Hymns, Homeric Apocrypha, Lives of Homer, ed. and trans. Martin L. West (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003), 109.

109

Michael Scott, Delphi: A History at the Center of the World (Princeton: Princeton University Press, 2014), 1.

110

Matthew Dillon, Pilgrims and Pilgrimage in Ancient Greece (Abingdon: Routledge, 1997), 29; Hugh Bowden, ‘Delphi: Historical Overview’, in Michael Gagarin, Oxford Encyclopedia of Ancient Greece and Rome vol. 1 (Oxford: Oxford University Press, 2009), 17.

111

Проксены – представители, как правило, разных греческих полисов, на которых налагались взаимные обязательства. Проксения – институт общественного гостеприимства в Древней Греции.

112

Scott, Delphi, 17.

113

Цитируется по изданию: Плутарх. Моралии. О том, что Пифия более не прорицает стихами / пер. Л. А. Фрейберг. М.: Вестник древней истории, 1978.

114

Sarah Iles Johnston, Ancient Greek Divination (Oxford: Wiley Blackwell, 2008), 39.

115

Bowden, ‘Delphi’, 16.

116

Joan Breton Connelly, Portrait of a Priestess: Women and Ritual in Ancient Greece (Princeton: Princeton University Press, 2007), 43–4.

117

Johnston, Ancient Greek Divination, 40.

118

Diodorus Siculus, Library of History, 16.26, https://www.perseus.tufts.edu/hopper/text?doc=Diod.%2016.26&lang=original; Dillon, Pilgrims, 82.

119

Цитируется по изданию: Марк Анней Лукан. Фарсалия, или Поэма о гражданской войне / пер. Л. Е. Остроумова. М.: Ладомир, 1993.

120

Lucan, Pharsalia, 5.71, https://www.perseus.tufts.edu/hopper/text?doc=Perseus: text:1999.02.0134: book=5: card=71&higlight=de.

121

Пневма – широко толкуемый термин. В философии стоицизма – жизненная сила, отождествляемая с первоогнем, концепция «дыхания жизни». В медицине – эта же самая сила, заключенная в печени, сердце и мозге и распространяющаяся по венам, артериям и нервам.

122

Ibid., Scott, Delphi, 20; Joseph Fontenrose, The Delphic Oracle: Its Responses and Operations (Berkeley: University of California Press, 1978), 197, 204.

123

Bowden, ‘Delphi’, 17.

124

Ibid., 97.

125

James Longrigg, ‘Death and Epidemic Disease in Classical Athens’, in Death and Disease in the Ancient City, ed. Valerie M. Hope and Eireaan Marshall (London: Routledge, 2000), 64 n. 10.

126

Fontenrose, The Delphic Oracle, 249, 255, 263.

127

Дионисии – празднества в Древней Греции в честь бога виноделия, Диониса.

128

Ibid., 353.

129

Dillon, Pilgrims, 90.

130

Xenophon, Hellenica, trans. Carleton L. Brownson (Cambridge: MA: Harvard University Press, 1947), 349.

131

Thucydides, History of the Peloponnesian War, Books III and IV, trans. Charles Forster Smith (London: William Heinemann, 1920), 163–5; Dillon, Pilgrims, 88.

132

Herodotus: The Histories, trans. Aubrey de Selincourt (London: Penguin, 1963), 292–3.

133

Hugh Bowden, Classical Athens and the Delphic Oracle: Divination and Democracy (Cambridge: Cambridge University Press, 2005), 70.

134

Bowden, ‘Delphi’, 38

135

Bowden, Classical Athens, 136–9.

136

Simon Price ‘Delphi and divination’, Greek Religion and Society, ed. P. Easterling and J. Muir (Cambridge: Cambridge University Press, 1985), esp. 154. My thanks go to Dr Jason Crowley for his comments on this shift.

137

Fontenrose, Delphic Oracle, 259.

138

Цитируется по изданию: Страбон. География / пер. Г. А. Стратановского. М.: Ладомир, 1994.

139

The Geography of Strabo, trans. Horace Leonard Jones (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1927), iv, 348–49.

140

Pausanias’s Description of Greece Volume 1; Translation, ed. James George Frazer (Cambridge: Cambridge University Press, 1898, reprinted 2012), 508.

141

Scott, Delphi, 81.

142

Pierre Bonnechere, Divination’, in A Companion to Greek Religion, ed. Daniel Ogden (Oxford: Blackwell, 2010), 158.

143

Michael Scott, ‘The Oracle at Delphi: Unknowability at the Heart of the Ancient Greek Word’, Social Research: an International Quarterly, 87 (2020), 59–60.

144

Ibid., 61–3.

145

Amikan Elad, Medieval Jerusalem and Islamic Worship: Holy places, Ceremonies, Pilgrimage (Leiden Brill, 1999), 79.

146

Jack Feldman, ‘La circulation de la Tora. Les pèlerinages au second Temple’, in La société Juive à travers l’histoire, ed. Shmuel Trigano, 4 vols. (Paris: Fayard, 1993), iv, 161–78.

147

Праздник кущей (суккот) – еврейский осенний семидневный праздник, отличительной особенностью которого является проживание в особом шалаше (куще) в память о блуждании евреев по Синайской пустыне.

148

Flavius Josephus, Translation and Commentary: Volume 1b, Judean War 2, ed. Steve Mason (Leiden: Brill, 2008), 362.

149

Пребендарий – клирик кафедрального собора или коллегиальной церкви у католиков и англиканцев, имеющий право на доход.

150

Susan Graham, ‘Justinian and the Politics of Space’, in Jon L. Berquist and Claudia V. Camp, eds., Constructions of Space II: The Biblical City and Other Imagines Spaces (New York: T. & T. Clark, 2008), 59–61.

151

Речь о Мадабской карте на полу православной Георгиевской церкви в Мадабе, Иордания.

152

Of the Holy Places Visited by Antoninus Martyr, (Circ. 530 A.D.), trans. Aubrey Stewart (London: Palestine Pilgrims’ Text Society, 1887), 14. Antoninus of Piacenza was not actually the author of this account, who was the anonymous individual known simply as the Piacenza Pilgrim.

153

Febe Armanios, Coptic Christianity in Ottoman Egypt (Oxford: Oxford University Press, 2011), 95.

154

Denys Pringle, Churches of the Crusader Kingdom of Jerusalem, A Corpus, Volume 3: the City of Jerusalem (Cambridge: Cambridge University Press, 2007), 10.

155

Nasir-i Khusrū (Khusraw), The Book of Travels, ed. and trans. W. M. Thackston (Costa Mesa, CA: Mazda Publishers, 2001), 27.

156

Сельджуки – исламизированная династия во главе тюрко-персидского государства, образованная в ходе завоевания стран Ближнего и Среднего Востока тюрками-огузами.

157

Adrian J. Boas, ‘The Crusader Period’, Routledge Handbook on Jerusalem, ed. Suleiman Mourad, Bedross Der Matossian and Naomi KoltunFromm (New York: Routledge, 2018), 95.

158

Helen Nicholson, Women and the Crusades (Oxford: Oxford University Press, 2023), 84–5.

159

Usama Munqidh, The Book of Contemplation: Islam and the Crusades, ed. and trans. P. M. Cobb (London: Penguin Books, 2008), 147.

160

Jewish Travellers in the Middle Ages: 19 Firsthand Accounts, ed. Elkan Nathan Adler (New York: Dover Publications, 1987), xii.

161

Jewish Travellers in the Middle Ages, 103–10, 115–29.

162

Suleiman A. Mourad, ‘Jerusalem in Early Islam’, in Routledge Handbook on Jerusalem, ed. Suleiman A. Mourad, Naomi Koltun-Fromm and Bedross Der Matossian (London: Routledge, 2018), 84.

163

Guide-Book to Jerusalem,(Circ. A.D. 1350), trans. J. H. Bernard (London: Palestine Pilgrims’ Text Society, 1894), 3.

164

Zayde Antrim, ‘Jerusalem in Ayyubid and Mamluk Periods’, in Routledge Handbook on Jerusalem, 105.

165

Францисканцы – ниществующий монашеский католический орден, проповедующий аскетизм, апостольскую бедность и любовь к ближнему.

166

Armstrong, The History of Jerusalem, 319.

167

Jewish Travellers in the Middle Ages, 235.

168

Felix Fabri (circa 1480–1483 A.D.), Vol. I, Part I, trans, Aubrey Stewart (London: Palestine Pilgrims’ Text Society, 1896), 48–9.

169

Oleg Grabar, ‘Islamic Jerusalem or Jerusalem under Muslim Rule’, in The City in the Islamic World, Vol. 2, ed. Salma Khadra Jayyusi, Renata Holod, Antillio Petruccioli and André Raymond (Leiden: Brill, 2008), 325.

170

Yuval Ben-Bassat and Johann Buessow, ‘Ottoman Jerusalem, 1517–1918’, in Routledge Handbook on Jerusalem, 114.

171

Uriel Heyd, Ottoman Documents on Palestine, 1552–1615: A Study of the Firman according to the Mühimme Defteri (Oxford: Clarendon Press, 1960), 87–8.

172

Aquilante Rocchetta, Peregrinatione di Terra Santa e d’altre provincie di Don Aquilanta Roccetta Cavaliere del Santissimo Sepolcro (Palermo: Alfonzo dell’Isola, 1630), 2.

173

François Laplanche, ‘Through Travelogues in the Holy Land (XVI–XIX centuries): The Devout, The Curious, The Erudite’, Bulletin du Centre de Recherche Français à Jérusalem, 7 (2000), 130.

174

Grabar, ‘Islamic Jerusalem’, 181–2.

175

Hunt Janin, Four Paths to Jerusalem: Jewish, Christian, Muslim, and Secular Pilgrimages 100 BCE to 2001 CE (London: McFarland, 2002), 25.

176

Сефарды – группа евреев, сформировавшаяся на Пиренейском полуострове из потоков миграции иудеев внутри Римской империи.

177

Jacob Barnai, The Jews in Palestine in the Eighteenth Century, trans. Naomi Goldblum (Tuscaloosa: University of Alabama Press, 1992), 27–9.

178

Сионисты – приверженцы сионизма – политического движения, действующего во имя объединения и возрождения еврейского народа на его исторической родине.

179

David Goldfrank, ‘The Holy Sepulcher and the Origin of the Crimean War’, in The Military and Society in Russia, 1450–1917, ed. Eric Lohr and Marshall Poe (Leiden: Brill, 2002), 491–505; ‘Commons Chamber, Monday 20 February 1854’, Hansard, https://hansard.parliament.uk/Commons/1854–02–20/debates/53ea0417–76e2–4398–84aec76403510d80/CommonsChamber.

180

The Jerusalem Miscellany: An Occasional Publication of the Jerusalem Agricultural Association, ed. A. M’Caul, 1 (January, 1855), 3; Mansurov, Pravoslavnye poklonniki, 11, in Elena Astafieva, ‘Russian Orthodox Pilgrims in Jerusalem in the Second Half of the Nineteenth Century: Between the Old City and «New Jerusalem»’, Acta Slavica Iaponica 40 (2020), 153; A. Gravin, ‘B. P. Mansurov and the creation of the Russian Palestine (1857–1864)’, Tambov University Review: Series Humanities (2019), no pagination.

181

Roberto Mazza, Jerusalem: from the Ottomans to the British (London: I. B. Taurus, 2009), 78.

182

Mark Twain, The Innocents Abroad: or, The New Pilgrims’ Progress (Hartford, CT: American Publishing Company, 1869).

183

Janin, Four Paths to Jerusalem, 166.

184

Ruth Kark, ‘Geopietism and Pilgrimage / Tourism to the Holy Land / Palestine (1850–1918), and the case of Thomas Cook’, Nineteenth Century European Pilgrimages: A New Golden Age, ed. Antón M. Pazos (Abingdon: Routledge, 2020), 68–70; Naomi Shephard, The Zealous Intruders: the Western Discovery of Palestine (London: Harper & Row, 1987), 173–5.

185

Ассумпционисты (Августинцы Успения Пресвятой Богородицы) – католическая монашеская конгрегация, задачи которой – поддержка христианского образования, борьба с церковным сепаратизмом и противодействие секуляризации.

186

Pontifical Institute Notre Dame of Jerusalem Center, www.notredamecenter.org.

187

Elzear O. B. Horn., Ichnographiae Monumentum Terrae Sanctae 1724–1744 (Jerusalem: Franciscan Press, 1962), 183–4.

188

Thomas Hummel, ‘Russian Pilgrims: A Peasant Army Invades Jerusalem’, Jerusalem Quarterly, 44 (2010), 39.

189

Irina Mironenko-Marenkova and Kirill Vakh, ‘An Institution, Its People and Its Documents: the Russian Consulate in Jerusalem through the Foreign Policy Archive of the Russian Empire, 1858–1914’, in Ordinary Jerusalem, 1840–1940: opening new archives, revisiting a global city, ed. Angelos Dalachanis and Vincent Lamire (Ledien: Brill, 2018), 200, 204, 206 n. 18.

190

Thomas Hummel, ‘Russian Pilgrims’, 40.

191

Mazza, Jerusalem, 53.

192

Valentina Izmirlieva, ‘Christian Hajjis – the Other Orthodox Pilgrims to Jerusalem’, Slavic Review, 73.2 (Summer 2014), 322–5.

193

Matthew Hughes, Allenby and British Strategy in the Middle East, 1917–1919 (London: Frank Cass, 1999), 41.

194

Luke McKernan, ‘«The Supreme Moment of the War»: General Allenby’s Entry into Jerusalem’, Historical Journal of Film, Radio, and Television, 13 (1993), 169–80.

195

Dom Bede Camm, ‘A Soldier’s Pilgrimage to Jerusalem’, Downside Review (1919), 17.

196

Matthew P. FitzPatrick, The Kaiser and the Colonies: Monarchy in the Age of Empire (Oxford: Oxford University Press, 2022), 78–81.

197

Тевтонский орден (он же Германский или Немецкий) – духовно-рыцарский орден Католической церкви, основанный германскими крестоносцами (1198–1810, 1834 – наше время).

198

Является частью оратории Генделя «Иуда Маккавей». Иуда Маккавей с 166 года до н. э. до своей смерти в 160 году до н. э. противодействовал тирану Сирии Антиоху IV, который среди прочего осквернил один из храмов Иерусалима.

199

Simon Goldhill, ‘Jerusalem’, in Cities of God: the Bible and Archaeology in Nineteenth Century Britain, ed. David Gange and Michael Ledger Lomas (Cambridge: Cambridge University Press, 2013), 108.

200

Kobi Cohen-Hattab, ‘Religion and Nationalism in Jewish Pilgrimage and Holy Sites: the Western Wall and Rachel’s Tomb as Case Studies’, in Religious Pilgrimage in the Mediterranean World, ed. Antón M. Pazos (London: Routledge, 2023), 132–5.

201

Государство – предшественник современной Иордании (1946–1949).

202

Ibid., 129.

203

Gideon Bar, ‘Reconstructing the Past: the Creation of Jewish Sacred Space in the State of Israel’, Israel Studies, 13 (2008), 1–21; Doron Bar, ‘Re-creating Jewish Sanctity in Jerusalem: Mount Zion and David’s Tomb, 1948–67’, Journal of Israeli History, 23 (2004), 260–78.

204

Uri Bialer, Cross on the Star of David: The Christian World in Israel’s Foreign Policy, 1948–1967 (Bloomington: Indiana University Press, 2005), 187–9.

205

Cohen-Hattab, ‘Religion and Nationalism’, 129.

206

Ibid., 135.

207

Farhad Daftary, The Ismā’ilis: their History and Doctrines (Cambridge: Cambridge University Press, 2007), 205.

208

W. M. Watt, A. J. Wensinck, C. E. Bosworth and R. B. Winder, ‘Mecca (Makka)’, in Historic Cities of the Islamic World, ed. C. Edmund Bosworth (Leiden: Brill, 2007), 344–5.

209

По последним справочным данным площадь Мекки составляет 451 км^2, население 1 944 000 человек (2022).

210

John Slight, The British Empire and the Hajj, 1865–1956 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015), 325, n. 1.

211

L’Atlas Catalan, http://expositions.bnf.fr/ciel/catalan/index.htm.

212

R. M. Eaton, ‘From Bidar to Timbuktu: views from the edge of the 15thcentury Muslim world’, Medieval History Journal, 14 (2011), 1–20; Michael A. Gomez, African Dominion: A New History of Empire in Early and Medieval West Africa (Princeton: Princeton University Press, 2018), 113–22.

213

Adrian Hastings, The Church in Africa: 1450–1950 (Oxford: Clarendon Press, 1994), 61.

214

Michael Naylor Pearson, Pious Passengers: the Hajj in Earlier Times (London: Hurst, 1994), 174.

215

Quoted in Francis E. Peters, Mecca: A Literary History of the Muslim Holy Land (Princeton: Princeton University Press, 1994), 21.

216

Mai Yamani, Cradle of Islam: The Hijaz and the Quest for Identity in Saudi Arabia (London: I. B. Taurus, 2009), 42–4.

217

The Travels of Ibn Jubayr, trans. R. J. C. Broadhurst (London: Jonathan Cape, 1952), 116–17.

218

One Thousand Roads to Mecca: ten centuries of travellers writing about Muslim Pilgrimage, ed. Michael Wolfe (New York: Grove Press, 1997), 43.

219

Ludovico di Varthema, The Travels of Ludovico di Varthema (Frankfurt: Verlag, 2022), 35.

220

Guy Barak, ‘Between Istanbul and Gujarat: Descriptions of Mecca in the Sixteenth-Century Indian Ocean’, Murqarnas, 34 (2017), 311–15.

221

Joseph Pitts, A True and Faithful Account of the Religion & Manners of the Mohametans, in which is a Particular Relations of their Pilgrimage to Mecca (Exeter, 1717), 70.

222

The Red Sea and Adjacent Countries at the Close of the Seventeenth Century, ed. William Foster (London: Hakluyt Society, 1949), 25.

223

E. Kane, Russian Hajj: Empire and the Pilgrimage to Mecca (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2015), 1–2.

224

Наваб – титул правителей некоторых провинций Восточной Индии.

225

The Nawab Sikandar, Begum of Bhopal. A Pilgrimage to Mecca, trans. And ed. Mrs Willoughby-Osborne. London: W. H. Allen, 1870), 9, 42.

226

The Travels of Ibn Jubayr, 91.

227

Arthur J. B. Wavell, A Modern Pilgrim in Mecca and A Siege in Sanaa (London: Constable, 1913), 68.

228

Ibid., 56, 58.

229

Ibid., 76.

230

Mirza Mohammad Hosayn Farahani, A Shi’ite Pilgrimage to Mecca, 1885–86, ed. and trans. Hafez Farmayan and Elton L. Daniel (Austin: University of Texas Press, 1990), 70.

231

Saurabh Misra, Pilgrimage, Politics, and Pestilence: the Haj from the Indian Subcontinent, 1860–1920 (New Delhi: Oxford University Press, 2011).

232

Slight, The British Empire and the Hajj, 41, 64, 99.

233

Michael Christopher Low, ‘«The Infidel Piloting the True Believer»: Thomas Cook and the Business of the Colonial Hajj’, in The Hajj and Europe in the Age of Empire, ed. Umar Ryad (Leiden: Brill, 2017), 47–8.

234

Jonathan Miran, ‘«Stealing the Way» to Mecca: West African Pilgrims and Illicit Red Sea Passages’, Journal of African History, 56 (2015), 391.

235

For the date, Mahlik Dahlan, The Hijaz: the First Islamic State (Oxford: Oxford University Press, 2018), xv.

236

Eldon Rutter, The Holy Cities of Arabia, vol. I (London: G. P. Putnam’s Sons, Ltd, 1928), 173.

237

Dahlan, The Hijaz, 113.

238

Saud al-Sarhan, ‘The Saudis as Managers of the Hajj’, in E Tagliocozzo and Shawkat M. Toorawa, eds, The Hajj: Pilgrimage in Islam (Cambridge: Cambridge University Press, 2016), 201.

239

Rutter, The Holy Cities of Arabia, 174.

240

Madawi al-Rasheed, A History of Saudi Arabia, 2nd edn (Cambridge: Cambridge University Press, 2010), 89.

241

Toby Craig Jones, Desert Kingdom: How Oil and Water Forged Modern Saudi Arabia (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2010), 28, 256.

242

Описание города того времени см.: Rutter, The Holy Cities of Arabia, vol 1, 124–40.

243

Речь о комплексе высотных зданий «Абрадж аль-Бейт».

244

Adam J. Silverstein, Islamic History: A Very Short Introduction (Oxford: Oxford University Press, 2010), 49.

245

Malcolm X, The Autobiography of Malcolm X: As Told to Alex Haley (New York: Ballantine Press, 1973), 346.

246

Joan Catherine Henderson, ‘Religious Tourism and Its Management: The Hajj in Saudi Arabia’, International Journal of Tourism Research, 13 (2011), 541–52; Jonathan Bucks, ‘The Hajj Crush: «It was the closest thing to hell on earth»’, Guardian, 23 December 2015, https://www.theguardian.com/news/2015/dec/23/hajj-crush-pilgrimage-meccastampede-saudi-arabia-mina-valley#:~: text=Alone%20and%20unable%20to%20speak,thing%20to%20hell%20on%20earth.%E2%80%9D.

247

Joseph Gill, The Council of Florence (Cambridge: University of Cambridge Press, 1959), 321–7.; Sam Kennerley, ‘Ethiopian Christians in Rome, c. 1400–c. 1700’, in A Companion to Religious Minorities in Early Modern Rome, ed. M. C. Wainwright and E. Nicholson (Leiden: Brill, 2020), 144–5.

248

Великий западный раскол (Папский раскол) – раскол в Римской церкви (1378–1417), когда сразу несколько претендентов на понтификат назвали себя папами.

249

Robert Glass, ‘Filarete’s Renovation of the Porta Argentea at Old Saint Peter’s’, in Old St Peter’s Rome, ed. R. McKitterick, J. Osborne, C. M. Richardson and J. Story (Cambridge: Cambridge University Press, 2013), 349–52.

250

The Chronicle of Adam of Usk, 1377–1421, ed. and trans. C. Given-Wilson (Oxford: Clarendon Press, 1997), 189.

251

Eusebius, Life of Constantine, trans. and commentary by A. Cameron and S. G. Hall (Oxford: Clarendon Press, 1999), II, 21, 28, 40; III, 1.6.

252

Liber Pontificalis (Книга понтификов) – сборник деяний пап римских, начиная с апостола Петра.

253

The Book of Pontiffs (Liber Pontificalis): the Ancient Biographies of the First Ninety Roman Bishops to AD 715, trans. Raymond Davis (Liverpool: Liverpool University Press, 1989), 29, 212; J. Curran, Pagan City and Christian Capital: Rome in the Fourth Century (Oxford: Clarendon Press, 2000), 152–5.

254

Norbert D. Brockman, ‘Marian Pilgrimage and Shrines’, Marian Studies, 51 (2000), 99.

255

Alan Thacker, ‘Rome: the pilgrims’ city in the seventh century’, in England and Rome in the Early Middle Ages: Pilgrimage, Art, and Politics, ed. Francesca Tinti (Turnhout: Brepols, 2014), 117–18.

256

Alan Thacker, ‘Rome of the Martyr Saints, Cults and Relics, Fourth to Seventh Centuries’, in Roma Felix: Formation and Reflections of Medieval Rome, ed. Éamonn Ó Carragáin, Carol Neumann de Vegvar (London: Routledge, 2007), 33.

257

Gillian Mackie, Early Christian Chapels in the West: Decoration, Function and Patronage (Toronto: University of Toronto Press, 2003), 72, 195, 235–6; The Book of Pontiffs (Liber Pontificalis), I, 261–2.

258

N. Miedema, ‘Following in the Footsteps of Christ: Pilgrimage and Passion Devotion’, in The Broken Body. Passion Devotion in Late-Medieval Culture, ed. A. A. MacDonald, H. N. B. Ridderbos, and R. M. Schlusemann (Groningen: Egbert Forsten, 1998), 80.

259

Bede, The Ecclesiastical History of the English People (Oxford: Oxford University Press, 1999), x–xi, 244–5, 339; Bede, ‘Lives of the Abbots of Wearmouth and Jarrow’, in The Age of Bede, ed. and trans. D. H. Farmer (Harmondsworth: Penguin, 1965), 192–3, 196.

260

Margaret Meserve, Papal Bull: Print, Politics, and Propaganda in Renaissance Rome (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2021), 171.

261

Ibid., 162.

262

Chronicon Astense, in Ferdinand Gregorious, History of the City of Rome in the Middle Ages, Volume V, Part II, trans. Annie Hamilton (London: George Bell, 1906), 560.

263

Jessica Maier, The Eternal City: A History of Rome in Maps (Chicago: University of Chicago Press, 2020), 108.

264

R. J. B. Bosworth, Whispering City: Rome and Its Histories (New Haven: Yale University Press, 2011), 104.

265

Arthur White, Plague and Pleasure: the Renaissance World of Pius II (Catholic University of America Press, 2014), 30.

266

Christopher Hibbert, Rome: The Biography of a City (London: Penguin, 2001), 116–17.

267

Charles Stinger, The Renaissance in Rome (Bloomington: Indiana University Press, 1985), 31.

268

Авиньонское пленение пап – период с 1309 по 1377 годы, когда резиденция папы римского находилась во французском Авиньоне вместо Рима. Папы чувствовали себя там в большей безопасности. Это привело к фактическому распаду Папской области на Апеннинском полуострове.

269

Ernest Hatch Wilkins, Life of Petrarch, (Chicago: University of Chicago Press, 1961), 2.

270

Carol M. Richardson, Reclaiming Rome: Cardinals in the Fifteenth Century (Leiden; Brill, 2009), 147

271

White, Plague and Pleasure, 94, 260; Hibbert, Rome, 116; Bosworth, Whispering City, 62.

272

Eleanor Clark, Rome and a Villa (New York: HarperCollins, 1992), 214.

273

Rosamund McKitterick, ‘The representation of Old Saint Peter’s basilica in the Liber Pontificalis’, in Old Saint Peter’s Rome, 99–100.

274

Hibbert, Rome, 76.

275

Ibid.

276

Оспиций – дом, принадлежащий религиозной общине для совместного проживания ее членов, религиозных собраний, который зачастую служил приютом для странствующих.

277

Yolande Lammerant, ‘Les Pèlerins des Pays-Bas méridionaux a Saint-Julien des-Flamands a Rome au XVIIème et XVIIIème siècle’ in Pèlerins et Pèlerinage dans l’Europe modern: actes de la table ronde organisée par le Département d’Histoire et Civilisation de l’Institut Universitaire Européen de Florence et l’École Francise de Rome (Rome, 4–5 June 1993), 271–306.

278

Loren Partridge, The Renaissance in Rome, 1400–1600 (London: Weidenfeld & Nicholson, 1996), 23.

279

Luther’s Works, Vol. 44: The Christian in Society I, ed. Hartmut T. Lehmann and James Atkinson (Philadelphia; Fortress, 1966), 171; Matthew R. Anderson, ‘Luther and the Trajectories of Western Pilgrimage’, International Journal of Religious Tourism and Pilgrimage, 7 (2019), 52–61.

280

Catherine Fletcher, The Beauty and the Terror (Oxford: Oxford University Press, 2020), 125–9.

281

Partridge, Renaissance in Rome, 25; Jill E. Blondin, ‘Power Made Visible: Pope Sixtus IV as «Urbis Restaurateur» in Quattrocento Rome’, Catholic Historical Review, 91 (2005), 1–25; Peter Partner, Renaissance Rome, 1500–1559: a portrait of a society (Berkeley: University of California Press, 1976), 19.

282

Barbara Wisch, ‘The Matrix: «Le Sette Chiese di Roma» of 1575 and the Image of Pilgrimage’, Memoirs of the American Academy in Rome, 56/57, (2011/2012), 271; Mario Romani, Pellegrini e viaggiatori nell’economia di Roma dal XIV al XVII secolo, (Milan: Vita e Pensiero, 1948), 16–17.

283

Pastor, quoted in Stephen F. Ostrow, ‘The Counter-Reformation and the End of the Century’, in Rome, ed. Marcia Hall (Cambridge: Cambridge University Press, 2005), 281.

284

Partridge, Renaissance in Rome, 32.

285

Ostrow, ‘The Counter-Reformation’, 282–3.

286

Anna Blennow and Stefano Fogelberg Rota, ‘Introduction’, in Rome and the Guidebook Tradition: From the Middle Ages to the 20th Century, ed. Anna Blennow and Stefano Fogelberg Rota (Berlin: De Gruyter, 2019), 25.

287

Gregory Martin, Roma Sacra (1581), ed. George Bruner Parks (Rome, 1969).

288

Maier, The Eternal City, 109–110.

289

Ibid., 109.

290

Ibid., 113.

291

Гран-тур – обязательная образовательная поездка, в которую в XVIII–XIX веках европейские аристократы отправляли своих детей.

292

Minoru Ozawa, ‘Why did a Viking King Meet a Pope? Cnut’s Imperial Politics, Scandinavian Commercial Networks, and the Journey to Rome in 1027’, in Communicating Papal Authority in the Middle Ages, ed. Minoru Ozawa, Thomas W. Smith and Georg Strack (London: Routledge, 2023), 131–44.

293

W. B. Bartlett, King Cnut and the Viking Conquest of England (Stroud: Amberley, 2016), 44.

294

Pall Mall Gazette 1 March 1877; J. Nolan, History of the Irish National Pilgrimage to Rome; or, Notes on the Way (London, 1893).

295

E. O’L. ‘A Pilgrim’s Notes of the Irish National Pilgrimage to Rome: October, 1908’, Irish Monthly, 37 (1909), 136.

296

Francisco Javier Ramón Solans, ‘«A most select gathering»: Mexican National Pilgrimages to Rome during the papacy of Leo XIII’, Religions, 12 (2021), 1–18.

297

Brian Brennan, ‘Visiting «Peter in Chains»: French Pilgrimage to Rome, 1873–1893’, Journal of Ecclesiastical History 51 (2000), 741–65.

298

Christopher Duggan, ‘Political Cults in liberal Italy, 1861–1922’, in The Cult of the Duce: Mussolini and the Italians, ed. Stephen Gundle, Christopher Duggan and Giuliana Peri (Manchester: Manchester University Press, 2013), 15.

299

Aristotle Kallis, The Third Rome, 1922–1943: The Making of a Fascist Capital (Basingstoke: Palgrave, 2014), 107.

300

Weekly Dispatch (London), 28 October 1923, 1.

301

Bosworth, Whispering City, 163

302

Ibid., 164.

303

David I. Ketrtzer, The Pope and Mussolini: The Secret History of Pius XI and the Rise of Fascism in Europe (Oxford: Oxford University Press, 2014), 217.

304

Georgiana Ţăranu, ‘Romanians Visiting Mussolini’s Italy: interwar ideological pilgrimages as efficient propaganda tools’, Annals of the Ovidius University of Constanţa, 6 (2017), 49.

305

Kallis, Third Rome, 235.

306

Ibid., 236, 238.

307

Paul Koudounaris, Heavenly Bodies: cult treasures and spectacular saints from the catacombs (London: W. W. Norton 2013).

308

Kirstin Noreen, ‘Sacred Memory and Confraternal Space: The Insignia of the Confraternity of Santissimo Salvatore (Rome)’, in Roma Felix, 181.

309

Wendy Mayer and Pauline Allen, John Chrysostom (London: Routledge, 2000), 86.

310

Michael Angold, ‘Church and Society: Iconoclasm and After’, in A Social History of Byzantium, ed. John Haldon (Oxford: Wiley Blackwell, 2008), 246.

311

M. M. Mango, ‘Pilgrimage’, in Oxford History of Byzantium, ed. C. Mango (Oxford: Oxford University Press, 2002), 118; Rene Pfeilschifter, ‘Always in Second Place: Constantinople as an Imperial and Religious Center in Late Antiquity’, in City of Caesar, City of God: Constantinople and Jerusalem in Late Antiquity, ed. Konstantin M. Klein and Johannes Wienand (Berlin: De Gruyter, 2022), 51. The earliest text referring to the translations is Jerome’s Chronicon, xxxv, 19 and 20, https://www.tertullian.org/fathers/jerome_chronicle_03_part2.htm; Paulinus of Nola, The Poems of Paulinus of Nola, trans. P. G. Walsh (New York: Newman Press, 1974), 142.

312

Charles Freeman, Holy Bones, Holy Dust: How Relics Shapes the History of Medieval Europe, (New Haven: Yale University Press, 2011), 38.

313

Sozemenus, ‘The Ecclesiastical History of Sozomen’, in Nicene and Post-Nicene Fathers, ed. Philip Schaff (Peabody, MA: Hendrickson, 2004), ii, 391.

314

Paul Stephenson, New Rome: the Empire in the East AD 395–700 (London: Profile, 2022), 120.

315

Three Byzantine Saints: Contemporary Biographies of St. Daniel the Stylite, St. Theodore of Sykeon and St. John the Almsgiver, trans. Elizabeth Dawes, with Norman H. Baynes, (Oxford: Blackwell, 1948), 13; Life of St Daniel (BHG 486), The Cult of Saints in Late Antiquity, http://csla.history.ox.ac.uk/record.php?recid=E04560.

316

Stephanos Efthmiadis and Vincent Déroche, ‘Greek Hagiography in Late Antiquity (Fourth—Seventh Century)’, in The Ashgate Research Companion to Byzantine Hagiography, Volume 1: Periods and Places, ed. Stephanos Efthymiadis (London: Routledge, 2011), 65–6.

317

Edward N. Luttwak, The Grand Strategy of the Byzantine Empire (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009), 115.

318

The Buildings of Procopius, ed. and trans. H. B. Dewing, Loeb Classical Library (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1940), 27.

319

Timothy Gabashvili, Pilgrimage to Mount Athos, Constantinople, and Jerusalem, 1755–1759, trans. Mzia Ebanoidze and John Wilkinson (London: Routledge, 2013), 116.

320

Holger A. Klein, ‘Sacred Relics and Imperial Ceremonies at the Great Palace of Constantinople’, in Visualisierungen von Herrschaft, ed. Franz Alto Bauer (Istanbul: Ege Yayınları, 2006), 80, 91–2.

321

Bryan Ward-Perkins, ‘Old and New Rome Compared: The Rise of Constantinople’, in Two Romes: Rome and Constantinople in Late Antiquity, ed. Lucy Grig and Gavin Kelly (Oxford: Oxford University Press, 2012), 62.

322

Annemarie Weyl Carr, ‘Threads of Authority: The Virgin Mary’s Veil in the Middle Ages’, in Stewart Gordon, ed., Robes and Honor: The Medieval World of Investiture (Basingstoke: Palgrave, 2001), 59–94; Vasiliki Limberis, Divine Heiress: the Virgin Mary and the Creation of Constantinople (London: Routledge, 2012), 57–8; Alexander the Clerk, ‘On Constantinople’, in Russian Travellers to Constantinople, ed. George P. Majeska (Washinghton: Dumbarton Oaks, 1984), 160.

323

The Miracles of St Artemios: A Collection of Miracle Stories by an Anonymous Author of Seventh Century Byzantium, trans. Virgil S. Crisafulli, with John W. Nesbitt (Brill: Leiden, 1997).

324

R. Janin, La géographie ecclésiastique de l’empire byzantin. III Les églises et les monastères (Paris, 1953), 233.

325

Alice-Mary Talbot, ‘Pilgrimage to Healing Shrines: the Evidence of Miracle Accounts’, Dumbarton Oaks Papers, 56 (2002), 162.

326

Narrative of the Embassy of Ruy Gonzalez de Clavijo to the Court of Timor at Samarcand, A. D. 1403–6, trans. C. R. Markham (London: Hakluyt Society, 1859), 29–49.

327

Monica White, ‘Relics and the Princely Clan in Rus’, in Byzantium and the Viking World, ed. F. Androshchuk, J. Shepard and M. White (Uppsala: Acta Universitatis Upsaliensis, 2010), 391.

328

The Russian Primary Chronicle: Laurentian Text, trans. and ed. Samuel Hazzard Cross and Olgerd P. Sherbowitz-Wetzor (Cambridge, MA: Medieval Academy of America, 1953), 82.

329

Annemarie Weyl, Carr, ‘Pilgrimage to Constantinople’, in Cambridge Companion to Constantinople, ed. Sarah Bassett (Cambridge: Cambridge University Press, 2022), 312.

330

The Pilgrimage of Etheria, trans. M. L. McClure and C. L. Fletoe (New York: MacMillan, 1919), 44.

331

Charles H. Haskins, ‘A Canterbury Monk at Constantinople’, English Historical Review, 25 (1910), 294–5.

332

Fulcher of Chartres, Chronicle of the First Crusade, trans. Martha Evelyn McGinty (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1941), 28.

333

John Kinnamos, Deeds of John and Manuel Comnenus, trans. Charles M. Brand (New York: Columbia University Press, 1976), 69.

334

George Majeska, ‘Russian Pilgrims in Constantinople’, Dumbarton Oakes Papers, 56 (2002), 94.

335

Robert of Clari, The Conquest of Constantinople, trans. Edgar Holmes McNeal (New York: Columbia University Press, 2005), 103.

336

David M. Perry, Sacred Plunder: Venice and the Aftermath of the Fourth Crusade, (University Park: Pennsylvania University Press, 2015), 100, 149, 156.

337

Цистерцианцы – католический монашеский орден, действующий с 1098 года. Ведут затворнический образ жизни при почти полном отсутствии живописи, драгоценной утвари и роскоши.

338

Gunther of Pairis, The Capture of Constantinople: the ‘Hystoria Constantinopolitana’ of Gunther of Pairis, ed. and trans. Alfred J. Andrea (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1997), 121–7.

339

O City of Byzantium, Annals of Niketas Choniates, trans. Harry J. Magoulias (Detroit: Wayne State University Press, 1984), 314–15.

340

Папский легат – личный представитель папы римского в разных странах с конкретными срочными поручениями. Назначается с VI века.

341

History of Mar Yahballaha and Rabban Sauma, ed. and trans. Pier Giorgio Borbone (Hamburg: Verlag, 2021).

342

Alice-Mary M. Talbot, Faith Healing in Late Byzantium: the Posthumous Miracles of the Patriarch Athanasios I of Constantinople by Theoktistos the Stoudite, (Brookline, MA: Hellenic College Press, 1983).

343

G. P. Majeska, Russian Travelers to Constantinople in the Fourteenth and Fifteenth Centuries, (Washington DC: Dumbarton Oaks, 1984), 28.

344

Ibid., 18.

345

‘The Journey of Ignatius of Smolensk’, in Ibid., 76.

346

Nicholai N. Petro, ‘The Novgorod Model: Creating a European Past in Russia’, in Cities after the Fall of Communism: Reshaping Cultural Landscapes and European Identity, eds. J. J. Czaplicka et al. (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2009), 53–4.

347

Narrative of the Embassy, 29.

348

Ibid., 30–32.

349

Ibid., 33–49.

350

K. E. Fleming, ‘Constantinople: From Christianity to Islam’, Classical World, 97 (2003), 69.

351

Luttwak, The Grand Strategy of the Byzantine Empire, 115; Marc David Baer, Honoured by the Glory of Islam: Conversion and Conquest in Ottoman Europe (Oxford: Oxford University Press, 2008), 21–2.

352

Baer, Honoured by the Glory of Islam, 35.

353

Lâle Can, Spiritual Subjects: Central Asian Pilgrims and the Ottoman Hajj at the End of Empire (Redwood City, CA: Stanford University Press, 2020), 49.

354

Quoted in Philip Mansel, Constantinople: City of the World’s Desire, 1453–1924 (London: John Murray, 1995), 28.

355

Luca Patrizi, ‘Relics of the Prophet’, in Muhammed in History, Thought, and Culture: An Encyclopedia of the Prophet of God, ed. Coeli FitzPatrick and Adam Hani Walker (ABC–CLIO, 2014), 518; A. Hilâl Uğurlu, ‘Philanthropy in the Form of a Hair Strand: Sacred Relics in Nineteenth Century Ottoman Lands’, in Philanthropy In Anatolia Through the Ages: The First International Suna & İnan Kiraç Symposium on Mediterranean Civilizations, ed. Oğuz Tekin, Christopher H. Roosevelt and Engin Akyürek (Antalya: Koç Üniversitesi, 2020), 217.

356

Ibid., 215.

357

Robert R. Bianchi, Guests of God: Pilgrimage and Politics in the Islamic World (Oxford: Oxford University Press, 2004), 73.

358

‘Vatican Returns Relics to Orthodox Church’, CBC News 27 November 2004; ‘Letter of John Paul II to the Ecumenical Patriarch of Constantinople His Holiness Bartholomew I (2004)’, https://www.vatican.va/content/john-paul-ii/en/letters/2004/documents/hf_jp-ii_let_20041127_consegna-reliquie.html.

359

Samuel Johnson and James Boswell, Journey to the Hebrides: A Journey to the Western Isles of Scotland, The Journal of the Tour to the Hebrides, ed. Ian McGowan (Edinburgh: Canongate, 1996), 131.

360

F. Marian McNeill, An Iona Anthology (Iona: Iona Community, 1990), 106.

361

Rowntree Harvey, ‘Iona is the soul of Scotland’, Aberdeen Press and Journal 15 June 1949, 2.

362

Adomnán’s Life of Columba, ed. and trans. A. O. Anderson and M. O. Anderson, rev. edn, (Oxford: Oxford University Press, 1991), 187.

363

Дал Риада – гэльское королевство, охватывавшее запад Шотландии и север Ирландии. В середине IX века образовало с королевством пиктов Шотландское королевство.

364

Bede’s Ecclesiastical History of the English People, ed. Bartram Colgrave and R. A. B. Mynors (Oxford: Clarendon Press, 1969), bk 3, iv, 223.

365

James E. Fraser, From Caledonia to Pictland: Scotland to 795, (Edinburgh: Edinburgh University Press, 2009), 72.

366

Adomnán’s Life of Columba, 271–3.

367

Ewan Campbell and Adrian Maldonado, ‘A New Jerusalem «at the end of the Earth»: Interpreting Charles Thomas’s Excavations at Iona Abbey, 1956–63’, Antiquaries Journal, 100 (2020), 57.

368

Gilbert Márkus, ‘Four Blessings and a Funeral: Adomnán’s theological map of Iona’, Innes Review, 72 (2021), 1–26.

369

Daíbhí Ó Cróinín, Early Medieval Ireland, 400–1200 (London: Routledge, 2017), 253.

370

Snorri Sturluson Heimskringla: History of the Kings of Norway, trans. Lee M. Hollander (Austin: University of Texas Press, 1964), 675; Aidan McDonald, ‘When Were St Columba’s Corporeal Relics Enshrined?’, Hallel, 23 (1998), 24–6.

371

Walafridus Strabo, ‘Life of Blathmac’, in Early Sources of Scottish History, AD 500 to 1286, trans. Alan Orr Anderson (Edinburgh: Oliver and Boyd, 1922), 264–5.

372

Máire Herbert, Iona, Kells and Derry: The History and Hagiography of the Monastic Familia of Columba (Dublin: Four Courts Press, 1996), 261.

373

Adomnán’s Life of Columba, 16.

374

Argyll: an inventory of the monuments, Volume 4: Iona (Edinburgh: Royal Commission on Ancient and Historical Monuments of Scotland, 1982), 279; F. Marian McNeill, Iona. A History of the Island 7th edn. (Moffat: Lochar, 1991), 72; Mairi MacArthur, Iona. The Living Memory of a Crofting Community (Edinburgh: Edinburgh University Press, 2007), 285.

375

Cindy Pavlinac, ‘Circling Centre, Finding Our Way Home: Pilgrimages around Iona, Mount Tamalpais and Labyrinths’, in The Many Voices of Pilgrimage and Reconciliation, ed. Ian S. McIntosh and Lesley D. Harman (Wallingford: CABI, 2017), 91.

376

«Круг Земной» – свод скандинавских саг о становлении скандинавских государств и жизни викингов. Предположительно написан исландским прозаиком Снорри Стурлусоном в XIII веке.

377

Цитируется по изданию: Снорри Стурлусон. Круг Земной / пер. М. И. Стеблин-Каменского… М.: Наука, 1980.

378

Sturluson, Heimskringla, 675.

379

Peter Yeoman, Pilgrimage in Medieval Scotland (Edinburgh: Historic Scotland, 1999), 81–5.

380

Rosalind K. Marshall, Columba’s Iona: A New History (Dingwall: Sandstone Press, 2013), ix.

381

Calendar of Scottish Supplications to Rome, 1425–1428, ed. Annie I. Dunlop (Edinburgh: T & A Constable, Ltd, 1956), 193.

382

Ron Ferguson, George MacLeod: Founder of the Iona Community (Glasgow: Wild Goose Publications, 1990), 155.

383

Jessica Christian and Charles Stiller, Iona Portrayed: the Island through Artists’ Eyes, 1760–1960 (Inverness: New Iona Press, 2000), 9.

384

John Keats, Letter to his brother Tom while travelling with Charles Brown, 23–26 July 1818, The Letters of John Keats: Volume I, 1814–1818, ed. H. E. Rollins (Cambridge: Cambridge University Press, 2012), 347.

385

John MacCulloch, The Highlands and Western Isles of Scotland, 4 vols (London: Longman, Hurst, Rees, Orme, Brown, and Green, 1824), iv, 182–3.

386

William Wordsworth, ‘Iona’ in The Poems of William Wordsworth: Collected Reading Texts from the Cornell Wordsworth, vol. 3, ed. Jared Curtis (Penrith: Humanities e-Books 2014), 503.

387

James Drummond, ‘Notice of One of the Supposed Burial Places of St Columba’, in Proceedings of the Society of Antiquaries of Scotland, 10 (1870–72), 616; Canmore: National Record of the Historic Environment, https://canmore.org.uk/collection/377992.

388

William F. Halloran, The Life and Letters of William Sharpe and ‘Fiona MacLeod’ Volume 1: 1855–1894 (Cambridge: Open Book Publishers, 2018), 70, 532.

389

Duke of Argyll, Iona (London: Strahan, 1871); Alan MacQuarrie, Iona Through the Ages (Isle of Coll: Society of West Highland and Island Historical Research, 1983), 30; Ian Bradley, Argyll: the Making of a Spiritual Landscape (Edinburgh: St Andrew Press, 2015), 181–6.

390

‘Catholic Pilgrimage to Iona’, Evening Telegraph (Dundee) 11 May 1888, 2.

391

Katherine Haldane Grenier, ‘«Awakening the echoes of the ancient faith»’: the National Pilgrimages to Iona’, Northern Scotland, 12 (2021), 132–54.

392

E. Mairi MacArthur, Columba’s Island: Iona from past to present (Edinburgh: Edinburgh University Press, 1995), 250.

393

‘The Roman Catholic Pilgrimage to Iona’, Dundee Evening Telegraph 16 June 1897, 3.

394

Bernard Aspinwall, ‘The formation of a British identity within Scottish Catholicism, 1830–1914’, in Religion and National Identity: Wales and Scotland, c. 1700–2000, ed. Robert Pope (Cardiff: University of Wales Press, 2001), 283.

395

‘Scotland’s Cradle of Christianity is Scene of High Mass’, Catholic News Service 29 June 1936.

396

http://www.iona-cathedral.org.uk/.

397

Ferguson, George MacLeod, 124.

398

Ferguson, George MacLeod, 306.

399

Ian Bradley, Pilgrimage: A Spiritual and Cultural Journey (Oxford: Lion Hudson, 2009), 124.

400

Епископалы – англиканцы, допускающие существование епископов. Противоположны пресвитерианам, которые отвергали церковную иерархию.

401

Ferguson, George MacLeod, 336.

402

Иэн Пэйсли (1926–2014) – североирландский протестантский священнослужитель, лоялист, активный участник Смуты в Северной Ирландии.

403

Ibid., 401; ‘Obituaries: Jack Glass’, The Times 5 March 2004, 41.

404

P. Sheldrake, Living Between Worlds: Place and Journey in Celtic Spirituality (London: Darton, Longman, and Todd, 1995), 61.

405

Adomnán’s Life of Columba, 279–81.

406

Коннахт – сейчас провинция в Ирландии, в Средневековье была королевством.

407

The Annals of Ulster, 238, 249: http://research.ucc.ie/celt/document/T100001A.

408

The Annals of Tigernach, 341–2: http://research.ucc.ie/celt/document/T100002A.

409

The Annals of Tigernach, 342: http://research.ucc.ie/celt/document/T100002A.

410

Шекспир У. Макбет / Пер. М. Лозинского.

411

‘Anger grows as visitors flock to Smith grave’, Independent 4 June, 1995, https://www.independent.co.uk/news/uk/home-news/angergrows-as-visitors-flock-to-smith-grave-1584918.html.

412

Мухаррам – первый месяц мусульманского календаря.

413

John Robertson, Iraq: A History (London: Oneworld, 2015), 185–6.

414

Abu Mikhnaf, Maqtal al-Husayn, trans. Hamid Mavani, 170, https://moralsandethics.files.wordpress.com/2007/03/maqtal-by-abu-mikhnaf.pdf.

415

Muhammad Muhammadi Rayshahri, The Chronicles of the Martyrdom of Imam Husayn, trans. Abbas Jaffer, (London: ICAS Press, 2020), 604.

416

Philip K. Hitti, History of the Arabs (London: Macmillan, 1946), 191.

417

S. H. M. Jafri, The Origins and Early Development of Shi’a Islam (Oxford: Oxford University Press, 2000), 231.

418

Rayshari, Chronicles of the Martyrdom of Imam Husayn, 901.

419

Mahmud Ayoub, ‘Shi’i Literature’, in Shi’ism: Doctrines, Thought and Spirituality, ed. Seyyed Hossein Nasr, Hamid Dabashi and Seyyed Vali Reza Nasr (New York: State University of New York Press, 1988), 314.

420

Three Centuries of Travel Writing by Muslim Women, ed. Siobhan Lambert-Hurley, Daniel Majchrowicz and Sunil Sharma (Bloomington: Indiana University Press, 2022), 75, 92, 123.

421

E. Szanto, ‘Shi’a Islam in Practice’, in Handbook of Contemporary Islam and Muslim Lives, ed. Ronal Lukens-Bull and Mark Woodward (Cham: Springer, 2021), 50.

422

Rayshari, Chronicles of the Martyrdom of Imam Husayn, 871.

423

Ehsan Yarshater, ed., Encyclopaedia Iranica, vol. 12 (London: Routledge, 1982), 501.

424

https://www.aljazeera.com/gallery/2023/9/7/photos-arbaeen-worlds-largest-annual-pilgrimage-in-iraq.

425

Ibn Qulawayh al-Qummi, Kamil al-Ziyarat, trans. Sayyid Mohsen al-Husayni al-Milani (Miami: Shiabook.ca Press, 2006), 64, 77.

426

Имеется в виду юрист и ученый эпохи Великих Моголов Кази Нуруллах Шустари. (Примеч. ред.)

427

Syed Akbar Hyder, Reliving Karbala: Martyrdom in South Asian Memory (Oxford: Oxford University Press, 2006), 18.

428

Juan Cole, Sacred Space and Holy War: the Politics, Culture and History of Shi’ite Islam (London: I. B. Taurus, 2001), 73.

429

Quoted in Josef W. Meri, The Cult of Saints Among Muslims and Jews in Medieval Syria (Oxford: Oxford University Press, 2002), 164.

430

Jacob N. Kinnard, Places in Motion: the Fluid Identities of Temples, Images, and Pilgrims (Oxford: Oxford University Press, 2014), 161.

431

Meir Litvak, Shi’i Scholars of Nineteenth-Century Iraq: The ‘Ulama’ of Najaf and Karbala (Cambridge: Cambridge University Press, 2002), 16.

432

Robertson, Iraq: A History, 212.

433

James H. Lindsay, Daily Life in the Medieval Islamic World (Cambridge: Hackett, 2005), 164.

434

Toby Matthiesen, The Caliph and the Imam: The Making of Sunnism and Shiism (Oxford: Oxford University Press, 2023), 87.

435

The Travels of Ibn Battuta, 325–26.

436

Zachary M. Heern, The Emergence of Modern Shi’ism: Islamic Reform in Iraq and Iran (London: Oneworld, 2015), 103.

437

Yitzhak Nakash, The Shi’is of Iraq (Princeton: Princeton University Press, 1994), 21–2.

438

Heern, The Emergence of Modern Shi’ism, 145.

439

Litvak, Shi’i Scholars of Nineteenth-Century Iraq, 136.

440

From Juan R. I. Cole and Moojan Momen, ‘Mafia, Mob and Shiism in Iraq: the Rebellion of Ottoman Karbala, 1842–1842’, Past & Present, 112 (1986), 124.

441

Litvak, Shi’i Scholars of Nineteenth-Century Iraq, 136.

442

Ibid., 143, 150–57.

443

Letter from Gertrude Bell to her stepmother, Dame Florence Bell, Gertrude Bell Archive (Newcastle University) GB/1/1/1/1/27/1.

444

Kamran Scot Ashaie, The Martyrs of Karbala; Shi’i Symbols and Rituals in Modern Iran (Washington DC: University of Washington Press, 2004), 60.

445

Marvin Zonis, Majestic Failure: The Fall of the Shah (Chicago: University of Chicago Press, 1991), 150–52.

446

Аятолла – почетный титул шиитских богословов, который имеют полномочия самостоятельно решать вопросы исламского права.

447

M. J. Fischer, Iran: From Religious Dispute to Revolution (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003), 213; V. Nasr, The Shia Revival (New York: W. W. Norton, 2007), 43.

448

Bill Rolston, ‘When everywhere is Karbala: Murals, Martyrdom and propaganda in Iran’, Memory Studies, 13 (2020), 3–23.

449

КСИР (Корпус стражей исламской революции) – созданное в 1979 году военно-политическое формирование Ирана, сторона Ирано-иракской войны. Некоторые страны мира (США, Израиль, Саудовская Аравия) считают КСИР террористической организацией.

450

Robertson, Iraq: A History, 314.

451

Muhsin al-Musawi, Reading Iraq: Culture and Power in Conflict (London: I. B. Taurus, 2006), 51.

452

Террористическая организация, деятельность которой на территории РФ запрещена.

453

A Nikjoo, Neda Razavizadeh and Michael A. Di Giovine, ‘What draws Shia Muslims to an insecure pilgrimage? The Iranian journey to Arbaeen, Iraq during the presence of ISIS’, Journal of Tourism and Cultural Change, 19 (2021), 606–27.

454

Heern, The Emergence of Modern Shi’ism, 31–2.

455

Cole and Momen, ‘Mafia, Mob and Shiism in Iraq’, 112–43.

456

Heern, The Emergence of Modern Shi’ism, 209.

457

Вакф – в мусульманском праве переданное государством имущество на религиозные или благотворительные цели.

458

Michael O’Sullivan, ‘«Indian money», Intra-Shi-i Polemics, and the Bohra and Khoja Pilgrimage Infrastructure in Iraq’s Shrine Cities, 1897–1932’, Journal of the Royal Asiatic Society, 32.1 (2022), 231, 234, 240.

459

Ibid., 213, 224.

460

Ira M. Lapidus, A History of Islamic Societies (Cambridge: Cambridge University Press, 1988), 302.

461

Heern, The Emergence of Modern Shi’ism, 131–2.

462

Nahash, The Shi’is of Iraq, 167.

463

Фронтиспис – рисунок на развороте с титульным листом книги.

464

T. A. Willard, The City of the Sacred Well: Being a Narrative of the Discoveries of and Excavations of Edward Herbert Thompson in the Ancient City of Chi-Chen Itza with Some Discourse on the Culture and Development of the Mayan Civilization as Revealed by their Art and Architecture, here set down and illustrated from photographs (New York: Century Co., 1926), frontispiece.

465

Асьенда – частное поместье в Испании или странах Латинской Америки. К примеру, в Бразилии такие называют фазендами.

466

Edward Herbert Thompson, People of the Serpent: Life and Adventure Among the Maya (New York: Capricorn Books, 1960), 3–4.

467

Ibid., 274.

468

Alma M. Reed, Peregrina: Love and Death in Mexico, ed. Michael K. Schuessler (Houston: University of Texas Press, 2007), 201.

469

Reprinted as Alma Reed, ‘The Well of the Maya’s Human Sacrifice’, El Palacio, 14 (1 June 1923), 160.

470

Reed, Peregrina, 65.

471

Channing Arnold and Frederick J. Tabor Frost, The American Egypt: A Record of Travels in Yucatán (London: Hutchinson & Co., 1909), 92–3.

472

Clemency Chase Coggins, Cenote of Sacrifice: Maya Treasures from the Second Well at Chichen Itza (Austin: University of Texas Press, 1984), 179; ‘Pre-Hispanic City of Chichén-Itzá’, UNESCO: World Heritage Conservation, https://whc.unesco.org/en/list/483/.

473

Landa’s Relación de las Cosas de Yucatán, trans. Alfred M. Tozzer (Cambridge, MA: Peabody Museum Press, 1941), 109, 219.

474

Sylvanus Griswold Morley, ‘Archaeological Investigations of the Carnegie Institution of Washington in the Maya Area of Middle America, during the Past Twenty-Eight Years’, Proceedings of the American Philosophical Society, 86 (1943), 214; Sylvanus Griswold Morley, ‘Chichén Itzá: An Ancient American Mecca’, National Geographic (January 1925), 63–95.

475

T. Douglas Price, Vera Tiesler and Carolyn Freiwald, ‘Place of Origins of the Sacrificial Victims in the sacred Cenote, Chichén Itzá, Mexico’, American Journal of Physical Anthropology, 70 (2019), 100.

476

Nicholas P. Dunning, ‘Life and Death from the Watery Underworld: ancient Maya interaction with caves and cenotes’, in Sacred Waters: A Cross-Cultural Compendium of Hallowed Springs and Holy Wells, ed. Celeste Ray (London: Routledge, 2020), 51.

477

Luis Alberto Martos López, ‘Underwater Archaeological Exploration of the Mayan Cenotes’, Museum International; Underwater Cultural Heritage, LX (2008), 106.

478

David Webster, ‘Maya Drought and Niche Inheritance’, in The Great Maya Droughts in Cultural Context, ed. Gyles Iannone (Boulder: University Press of Colorado, 2014), 334, 356.

479

J. Eric Thompson, Maya History and Religion (Norman: University of Oklahoma Press, 1970, reprinted 1990), 204.

480

Reed, ‘The Well of the Maya’, 161.

481

Joel W. Palka, Maya Pilgrimage to Ritual Landscapes: Insights from Archaeology, History and Ethnography (Albuquerque: University of New Mexico Press, 2014), 56.

482

William M. Ringle, Tomás Gallareta Negrón and George J. Bey III, ‘The Return of Quetzalcoatl: Evidence for the spread of a world religion during the Epiclassic period’, Ancient Mesoamerica, 9 (1998), 183–232.

483

Robert J. Sharer and Loa P. Traxler, The Ancient Maya, 6th edn (Stanford: Stanford University Press, 2006), 619.

484

J. Gregory Smith and Tara M. Bond-Freeman, ‘In the Shadow of Quetzalcoatl: How Small Communities in Northern Yucatán Responded to the Chichén Itzá Phenomenon’, in Landscapes of the Itza: Archaeology and Art History at Chichén Itzá and Neighboring Sites, ed. Linnea Wren, Cynthia Kristan-Graham, Travis Nygard and Kaylee Spencer (Gainesville: University Press of Florida, 2018), 143.

485

Donald Ediger, The Well of Sacrifice (New York: Doubleday, 1971), 16.

486

Халач-виник – глава провинции у юкатанских майя.

487

Inga Clendinnen, Ambivalent Conquests: Maya and Spaniard in Yucatán, 1517–1570 (Cambridge: Cambridge University Press, 2003), 95; Landa’s Relación 180–81, 184.

488

Quoted in Ismael Arturo Montero García, ‘Astronomy, Architecture and Caverns’, in The Role of Archeoastronomy in the Maya World: the Case Study of the Island of Cozumel (Mexico City: UNESCO, 2020), 103–104.

489

Ralph L. Roys, The Book of Chilam Balam of Chumayel (Norman: University of Oklahoma Press, 1967), 173.

490

Kristin Romey, ‘Watery tombs’, Archaeology, 58 (2005), 49.

491

Price et al. ‘Place of Origins’, 98–115.

492

Traci Ardern, ‘Empowered children in Classic Maya Sacrificial Rites’, Childhood in the Past, 4 (2011), 133–45; Guillermo de Anda Alanis, ‘Sacrifice and Ritual Mutilation in Postclassical Maya Society: Taphonomy of the Human Remains from Chichén Itzá’s Cenote Sagrada’, in New Perspectives on Human Sacrifice and Ritual Body Treatments in Ancient Maya Society, ed. Vera Tiesler and Andrea Cucina (New York: Springer, 2007), 190; Reed, ‘The Well of the Maya’, 160–61.

493

Anthony P. Andrews and Roberta Coletta, ‘A Brief History of Underwater Archaeology in the Maya Area’, Ancient MesoAmerica, 6 (1995), 103.

494

Pablo Bush Romero, ‘The sacred well of Chichen-Itza’, Unesco Courier (1972), 32.

495

Annabeth Headrick and John W. Hoopes, ‘Foreign encounters: warfare, trade, and status at Chichen Itza’, in 3,000 Years of War and Peace in the Maya Lowlands, ed Geoffrey E. Braswell (Abingdon: Routledge, 2022), 279–83.

496

Coggins, Cenote of Sacrifice, 26, 111.

497

Disk G, A.D. 800–900. Mexico, Yucatan, Chichén Itzá, Sacred Cenote. Maya. Gold, 24 × 20 × 0.1 cm. Peabody Museum of Archaeology and Ethnology, Harvard University (10–71–20/C10067); Headrick and Hoopes, ‘Foreign encounters’, 279–83; Samuel Kirkland Lothrop, Metals from the Cenote of Sacrifice, Chichén Itza, Yucatan (Cambridge, MA: Peabody Museum Press, 1952), 51–2.

498

Reed, ‘The Well of the Maya’, 161.

499

Чьяпас и Табаско – штаты Мексики.

500

Palka, Maya Pilgrimage to Ritual Landscapes, 81; Lothrop, Metals from the Cenote of Sacrifice, 3.

501

Lothrop, Metals from the Cenote of Sacrifice, 98; Cynthia KristanGraham and Linnea Wren, ‘Introduction: Looking Backward, Looking Forward at Chichén Itza’, in Landscape of the Itzá: Archaeology and Art History at Chichén Itzá and Neighboring Sites, ed. Linnea Wren, Cynthia Kristan-Graham, Travis Nygard and Kaylee Spencer (Gainesville: University Press of Florida, 2018), 20.

502

Romey, ‘Watery tombs’, 49.

503

Quoted in Coggins, Cenote of Sacrifice, 23; John L. Stephens, Incidents of Travel to Yucatan, in 2 Volumes (Frankfurt am Main: Verlag GmbH, 2020), ii, 192.

504

John B. Carson, ‘Pilgrimage and the Equinox «Serpent of Light and Shadow» Phenomenon at the Castillo, Chichén Itzá’, Archeoastronomy: the Journal of Astronomy and Culture, xiv (1999), 136–9.

505

García, ‘Astronomy, Architecture and Caverns’, 85–6.

506

Лей-линии – предполагаемые геометрические энергетические линии разных масштабов, соединяющие древние памятники, вершины, хребты и другие священные места.

507

Alexandra Alper, ‘UFO Lovers, light-seekers and lawyers await Maya end of days’, Reuters 20 December 2012, https://www.reuters.com/article/maya-calendar/ufo-lovers-light-seekers-and-lawyers-await-mayaend-of-days-idUSL1E8NEDID20121220/.

508

Keith Augustus Burton, The Blessing of Africa: The Bible and African Christianity (Downers Grove, IL: IVP Academic, 2007), 199.

509

Bailier Wallys Diffie and George D. Winius, Foundations of the Portuguese Empire, 1415–1580 (Minneapolis: University of Minnesota, 1977), 156–7; Mike Stead, Sean Rorison and Oscar Sacfidi, Angola (Chalfont St Peter: Brandt, 2009), 181.

510

Bengt Sundkler and Christopher Steed, A History of the Church in Africa (Cambridge: Cambridge University Press, 2000), 63.

511

Cecile Fromont, The Art of Conversion: Christian Visual Culture in the Kingdom of Congo (University of North Carolina Press, 2014), 190.

512

В переводе с португальского – «дом милосердия».

513

Ндонго – доколониальное государственное образование на территории Северной Анголы.

514

Кальвинизм – направление протестантизма, отличающееся склонностью к рационализму, недоверием ко всему мистическому и толкованием Библии исключительно на основе библейского текста.

515

Klaas Ratelband, Os holandeses no Brasil e na costa Africana: Angola, Kongo e São Tomé, 1600–1650 (Lisbon: Vega, 2003), 227; Antonio de Oliveira de Cadornega, História geral das guerras Angolanas (Lisbon: Agência-Geral do Ultramar, 1972), iii, 99.

516

Ratelband, Os holandeses no Brasil, 291, Cadornega, História, i, 458–77, iii, 11.

517

Капуцины – монашеский орден, ветвь францисканцев. Стремятся к максимальной простоте и бедности.

518

Missione Evangelilone, Book 2, Chapter 4: Cavazzi, Missione Evangelica | African American & Black Diaspora Studies (https://www.bu.edu/afam/people/faculty/john-thornton/cavazzi-missione-evangelica-2/book-2-chapter-4/).

519

Linda M. Heywood, Njinga of Angola: Africa’s Warrior Queen (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2017), 238.

520

David B. Dominques da Silva, The Atlantic Slave Trade from West Central Africa, 1780–1867 (Cambridge: Cambridge University Press, 2017), 94.

521

Joseph C. Miller, ‘The Slave Trade in Congo and Angola’, in The African Diaspora: Interpretative Essays, 87–8.

522

Missione Evangelilone, Book 2, Chapter 4.

523

Miller, ‘The Slave Trade’, 75.

524

Francisco Travassos Valdez, Six Years of a Traveller’s Life in South Africa (London: Hurst and Blackett, 1861), 134.

525

Christoph Engels, 1000 Sacred Places: the World’s Most Extraordinary Spiritual Sites (Köln: H. F. Ullman, 2010), 789.

526

Gerald J. Bender, Angola Under the Portuguese: the Myth and the Reality (Berkeley: University of California Press, 1978), 15, n. 42.

527

Mary H. Kingsley, West African Studies: with additional chapters (London: MacMillan, 1901), 121.

528

Uanhenga Xitu, The World of ‘Mestre’ Tamoda (London; Readers International, 1988), 120.

529

José Millet, ‘Aspectos da Religiosidad popular Angolana’, Revista do centro de Estudos Africanos, 1–13 (1989/1990), 161.

530

Мандинго – группа народностей в Западной Африке. На сегодняшний день насчитывается около 12–13 миллионов представителей. Больше всего мандинго живет в Гвинее (3,8 миллиона).

531

Vanicléia Silva Santos, ‘Africans, Afro-Brazilians and Afro-Portuguese in the Iberian Inquisition in the Seventeenth and Eighteenth Centuries’, in Rewriting the African Diaspora in Latin America and the Caribbean: Beyond Disciplinary and National Boundaries, ed. Robert Lee Adams Jr (London: Routledge, 2013), 55.

532

Рабство в Португальской империи отменяли поэтапно. Запрет рабства произошел в 1869 году уже не при королеве Марии II. А в Бразилии, ставшей в 1822 году фактически независимым государством, рабство просуществовало до 1888 года.

533

João Figueiredo, ‘The uncanniness of religious encounters in colonial Angola: A brief cultural history of the awkward emotion (18th and 19th centuries)’, Nordic Journal of Africa Studies, 29 (2020), 12–13.

534

Didier Péclard, ‘Religion and Politics in Angola: The Church, the Colonial State and the Emergence of Angolan Nationalism, 1940–1961’, Journal of Religion in Africa, 29 (1998), 166.

535

Ibid., 166.

536

Joachim John Monteiro, Angola and the River Congo, vol. 2 (London: MacMillan & Co., 1875), 123.

537

Nautical Magazine and Naval Chronicle for 1854 (London: Simpkin Marshall and Co., 1854), 95; Consul du Verge, ‘Trade and Customs of the River Quanza’, Reports from the Consuls of the United States on the Commerce, Manufactures, Etc., 31, July 1883 (Washington: Government Printing Office, 1883), 652.

538

David Birmingham, Portugal and Africa (New York: Palgrave MacMillan, 1999), 126.

539

Mabel Loomis Todd, ‘Angola and the Eclipse’, Christian Union, 31 October 1889, 533.

540

Fromont, The Art of Conversion, 54. The boat is now in the Museum in Porto, Portugal, inventory number 129; Santos Furtado, ‘Uma imagem de Santo António em Angola (Santo António da Muxima): Breve estudo e apontamentos’, Boletim do Instituto de Angola, 14 (July—December 1960), 41–51.

541

António Brásio, Spiritana Monumenta Historica: Angola, 5 vols (Pittsburgh: Duquesne University Press, 1966), v, 280.

542

John K. Thornton, The Kongolese Saint Anthony: Dona Beatriz Kimpa Vita and the Antonian Movement, 1684–1706 (Cambridge: Cambridge University Press, 1998).

543

Samuel Coghe, Population Politics in the Tropics: Demography, Health and Transimperialism in Colonial Angola (Cambridge: Cambridge University Press, 2022), 37.

544

Péclard, ‘Religion and Politics in Angola’, 166–7.

545

‘Escritas num português pouco refinado’, in Honório Ruiz de Arcaute, Mil cartas a Mamã Muxima (Luanda: Paulinas, 2010), 19.

546

Knut Rio, Michelle MacCarthy and Ruy Blanes, ‘Introduction to Pentecostal Witchcraft and Spiritual Politics in Africa and Melanasia’, in Pentecostalism and Witchcraft: Spiritual Warfare in Africa and Melanesia, ed. Knut Rio, Michelle MacCarthy and Ruy Blanes (London: Palgrave MacMillan, 2017), 1; Odílio Fernandes, ‘Os azares de nossa Senhora da Muxima: Um percurso de trocas, movimenta ções milagrosas e intolerância’, Economica Informal, 14 (2014), 41–57.

547

‘Angola: Profanation du sanctuaire de Muxima’, https://www.archivioradiovaticana.va/storico/2013/10/29/angola__profanation_du_sanctuaire_de_muxima/fr2–741908.

548

David Birmingham, Empire in Africa: Angola and Its Neighbours (Athens: Ohio University Press, 2006), 148.

549

Пятидесятники (пентекосталисты) – позднепротестантское течение христианства. Придают особое значение крещению Святым Духом.

550

David Birmingham, ‘Is «Nationalism» A Feature of Angola’s Cultural Identity?’, in Sure Road? Nationalisms in Angola, Guinea-Bissau and Mozambique, ed. Eric Morier-Genoud (Leiden: Brill, 2004), 224; David Birmingham, ‘Angola 2006: a British Parliamentary Visit’, Lusotopie xvi (2009), 221–43.

551

В переводе с португальского – «хорошее правительство внутри церкви и за ее пределами».

552

‘Angola: Peregrinações movimentam Santuários da Muxima e do Monte’, Radio Vaticano, https://www.archivioradiovaticana.va/storico/2017/08/04/angola_peregrina%C3%A7%C3%B5es_movimentam_santu%C3%A1rios_da_muxima_e_do_monte/pt-1328814.

553

Helen H. Blish, with Amos Bad Heart Bull and Mari Sandoz, A Pictographic History of the Oglala Sioux (Lincoln: University of Nebraska Press, 1967), 289–90.

554

Linea Sundstrom, ‘Heart of the Earth: A 1940s Lakota Map of the Black Hills Sacred Sites’, Great Plains Quarterly, 41 (2021), 204.

555

Ibid., 209.

556

Pekka Hämäläinen, ‘The Rise and Fall of Plains Indian Horse Cultures’, Journal of American History, vol. 90, 3 (2003), 833–86, esp. 854, 857.

557

Chris Welsch, ‘Bear Butte: Holy Mountain, Fragile Peace’, Star Tribune 27 July 2003.

558

Linea Sundstrom, ‘Mirror of Heaven: Cross-Cultural Transference of the Sacred Geography of the Black Hills’, World Archaeology, 28 (1996), 177.

559

Ibid., 182, 185.

560

Charles Rambow, Bear Butte: Journeys to the Sacred Mountain (Sioux Falls: Pine Hill Press, 2006), 6.

561

Peter Rosen, Pa-ha-sa-pah: or, The Black Hills of South Dakota. A Complete History of the Gold and Wonder-Land of the Dakotas, from the Remotest Date to the Present (St Louis: Nixon-Jones Printing Co., 1895), 54.

562

Joel W. Martin, The Land Looks After Us: A History of Native American Religion (Oxford: Oxford University Press, 2000), 121.

563

K. Forbes-Boyte, ‘Respecting Sacred Perspectives: the Lakotas, Bear Butte, and Land Management Strategies’, Public Historian 18.4 (1996), 104.

564

Linea Sundstrom, Storied Stone: Indian Rock Art in the Black Hills Country (Norman: University of Oklahoma Press, 2004), 141.

565

Charlotte Black Elk, ‘A Song from Sacred Mountain: Lakota-Dakota and Cheyenne Interviews’, in Readings in American Indian Law: Recalling the Rhythm of Survival, ed. Jo Carillo (Philadelphia: Temple University Press, 1998), 105–106.

566

Quoted in K. Forbes-Boyte, ‘Litigation, Mitigation, and American Indian Religious Freedom Act: The Bear Butte Example’, Great Plains Quarterly (1999), 27; Susan L. Johnston, ‘Native American Traditional and Alternative Medicine’, Annals of the American Academy of Political and Social Science 583, Global Perspectives on Complementary and Alternative Medicine (2002), 195–213.

567

Mario Gonzalez, ‘The Black Hills: the Sacred Land of the Lakota and Tsistsistas’, in Native American Voices: A Reader, 3rd edn, eds Susan Lobo, Steve Talbot and Traci L. Morris, (London: Routledge, 2016), 118.

568

Bernbaum, Sacred Mountains of the World, 157.

569

Renate Schukies, Edward Red Hat, Red Hat: Cheyenne Blue Sky Maker and Keeper of the Sacred Arrows (Münster: Lit. Verlag, 1993), 288.

570

K. H. Schlesier, The Wolves of Heaven: Cheyenne Shamanism, Ceremonies and Prehistoric Origins (Norman: University of Oklahoma Press, 1987), 81, 95.

571

Richard Erdoes, Lame Deer: Seeker of Visions (New York: Pocket Books, 1994), xxii.

572

Peter Iverson, The Plains Indians of the Twentieth Century (Norman: University of Oklahoma Press, 1985), 250.

573

Thomas E. Odell, Mato Paha: the Story of Bear Butte (Spearfish SD: privately printed, 1942), 25.

574

Forbes-Boyte, ‘Respecting Sacred Perspectives’, 104–06; Martínez, ‘The Soul of the Indian’, 79–104.

575

Pilgrimage: from the Ganges to Graceland, An Encyclopedia, 2 vols (Santa Barbara: ABC–CLIO, 2002), ii, 55.

576

K. Forbes-Boyte, ‘Indigenous People, Land, and Space: the effects of law on sacred place, the Bear Butte example’, unpublished PhD thesis, University of Nebraska-Lincoln (1997), 94–5.

577

Odell, Mato Paha, 21.

578

Todd Leahy and Nathan Wilson, Historical Dictionary of Native American Movements (Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2016), 217.

579

Martin, The Land Looks After Us, 121.

580

Она располагалась как раз на территории Южной Дакоты.

581

Vinson Brown, Voices of Earth and Sky: Vision Search of the Native Americans (Happy Camp, CA: Naturegraph, 1976), 143–4.

582

Kingsley M. Bray, Crazy Horse: a Lakota Life (Norman: University of Nebraska Press, 2006), 59; Rambow, Bear Butte, 43; Forbes-Boyte, ‘Indigenous People, Land, and Space’, 92.

583

Rambow, Bear Butte, 32.

584

Pekka Hämäläinen, ‘Reconstructing the Great Plains: The Long Struggle for Sovereignty and Dominance in the Heart of the Continent’, Journal of the Civil War Era, 6 (2016), 481–509.

585

Rambow, Bear Butte, 36.

586

Bernbaum, Sacred Mountains of the World, 213.

587

Rambow, Bear Butte, 38.

588

‘Black Hills News’, Bismark Tribune 9 July 1877, 2.

589

K. Tsianina Lomawaima and Jeffrey Ostler, ‘Reconsidering Richard Henry Pratt: Cultural Genocide and Native Liberation in an Era of Racial Oppression’, Journal of American Indian Education, 57 (2018), 79–100.

590

Martin C. Loesch, ‘The First Americans and the «Free» Exercise of Religion’, American Indian Law Review, 18 (1993), 329.

591

Forbes-Boyte, ‘Respecting Sacred Perspectives’, 100–101.

592

Quoted in Philip M. White ‘Researching American Indian Revitalization Movements’, Journal of Religious and Theological Information, 8 (2009), 155–63.

593

L. B. Palladino, Indian and White in the Northwest (Lancaster PA: Wickersham Publishing Company, 1922), 112.

594

Sheldon E. Spotted Elk, ‘Northern Cheyenne Tribe: Traditional Law and Constitutional Reform’, Tribal Law Journal, 11 (2012), 11–12.

595

P. J. Powell, Sweet Medicine: the continuing role of the sacred arrows, the sun dance, and the sacred buffalo hat in northern Cheyenne History (Norman: University of Oklahoma Press, 1998), 414. У Пауэлла написано «дед», а не «внук», но учитывая, что Пятнистый Хвост умер в 1881 году, это, скорее всего, опечатка.

596

Ibid., 414.

597

Ibid.; Rambow, Bear Butte, 50.

598

Forbes-Boyte, ‘Indigenous People, Land, and Space’, 109.

599

Thomas E. Mails and Dallas Chief Eagle, Fools Crow (Lincoln: University of Nebraska Press, 1990), 148–9.

600

Walter R. Echo-Hawk, ‘Native American Religious Liberty: Five Hundred Years after Columbus’, American Indian Culture and Research Journal, 17 (1993), 37–8; Stephen L. Pevar, The Rights of Indians and Tribes, 4th edn (Oxford: Oxford University Press, 2012), 10–11.

601

Loesch, ‘The First Americans’, 331–2.

602

Powell, Sweet Medicine, 414.

603

Rapid City Journal 28 September 1939, in Odell, Mata Paha, 134–5.

604

Rambow, Bear Butte, 70.

605

Pechan, Sturgis, South Dakota, 103.

606

Powell, Sweet Medicine, 416.

607

Ibid., 417–20; John Stands in Timber and Margot Liberty, Cheyenne Memories 2nd edn (Yale: Yale University Press, 1967), 89 n. 17, 90 n. 18.

608

Northern Sun News, November 1984, 6.

609

Mails and Chief Eagle, Fools Crow, 108.

610

Congressional Record at H6872 (18 July 1972), quoted in Echo-Hawk, ‘Native American Religious Liberty’, 40.

611

Announcements: Native American Rights Fund (Winter, 1979), 6, https://narf.org/nill/documents/nlr/nlr5–1.pdf.

612

S. S. Harjo, ‘It began with a vision in a sacred place’, in Past, Present, and Future: Challenges of the National Museum of the American Indian, ed. NMAI (Washington DC: Smithsonian Institution, 2007), 32.

613

United States Senate Committee on Native Affairs, 108–1 Hearing: Native American Sacred Places, S-Hrg, 108–97, 18 June 2003, 78.

614

Gonzalez, ‘The Black Hills’, in Native American Voices, 114.

615

Loesch, ‘The First Americans’, 349–50.

616

Rambow, Bear Butte 120.

617

‘Sikh Holy Books take a flight to Canada’, Times of India 3 April 2004, https://timesofindia.indiatimes.com/city/chandigarh/sikh-holy-bookstake-a-flight-to-canada/articleshow/598186.cms.

618

‘Morning Hymn’, in Guru Nanak, Poems from the Sikh Sacred Tradition, trans. Nikky-Guninder Kaur Singh (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2023), 11; R. S. Jutla, ‘Understanding Sikh Pilgrimage’, Tourism Recreation Research (2002), 68.

619

John Davidson, A Treasury of Mystic Terms: Part III, Spiritual Experience & Practice (New Delhi: Science of the Soul Research Centre, 2019), 88.

620

Амритой на санскрите называют божественный нектар, аналог древнегреческой амброзии.

621

R. S. Jutla, ‘The Evolution of the Golden Temple of Amritsar into a major Sikh Pilgrimage Center’, AIMS Geosciences (2016), 266.

622

Ibid.

623

Andrea Marion Pinkney, ‘What Are Sikhs Doing at «Historical Gurdwaras» if They’re Not on Pilgrimage? Saints, Dust and Memorial Presence at Sikh Religious Places’, in Religious Journeys in India: Pilgrims, Tourists and Travelers, ed. Andrea Marion Pinkney and John Whalen-Bridge (New York: Suny Press, 2018), 221.

624

Ibid., 226.

625

Khushwant Singh, A History of the Sikhs: Volume 1, 1469–1838 (Delhi: Oxford University Press, 2004), 54.

626

J. S. Grewal, The Sikhs: Ideology, Institutions, and Identity (Oxford: Oxford University Press, 2009), 96.

627

Цитируется по изданию: Киплинг Р. Дж. Ким / пер. М. Клягиной-Кондратьевой. М.: Высшая школа, 1990.

628

Чамары – башмачники, кожевники, скорняки. Члены касты неприкасаемых, не относящиеся к варновой системе Индии. Часто подвергаются дискриминации из-за презрительного отношения.

629

Банья – влиятельная финансовая каста Индии и Непала, относятся к варне вайшья.

630

Rudyard Kipling, Kim (Oxford: Oxford University Press, 2008), 57.

631

Eleanor M. Nesbitt, Sikhism: A Very Short Introduction 2nd edn (Oxford: Oxford University Press, 2016), 40.

632

Ibid., 60.

633

Jutla, ‘Understanding Sikh Pilgrimage’, 67.

634

Singh, A History of the Sikhs: Volume 1, 1469–1838, 116.

635

Дивали – главный фестиваль индуистов. Символизирует победу добра над злом. Празднуется в Индии и других странах с крупными общинами индуистов.

636

Charles M. Townsend, ‘The Darbar Sahib’, in Oxford Handbook of Sikh Studies, ed. Pashaura Singh and Louis E. Fenech (Oxford: Oxford University Press, 2014), 432.

637

Ibid.

638

Quoted in Singh, A History of the Sikhs: Volume 1, 121.

639

Simon Coleman and John Elsner, Pilgrimage: Past and Present in World Religions (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995), 164.

640

Meredith L. Runion, The History of Afghanistan, 2nd edn (Santa Barbara, CA: ABC–CLIO, 2017), 69–71.

641

G. S. Chhabra, Advanced Study in History of the Punjab, Volume 1 (1469–1799) (Guru and Post-Guru Period up to Ranjit Singh (Jullundur City: New Academic Publishing Co., 1971), 414.

642

Karamajit K. Malhotra, ‘Emergence of the Golden Temple as the Premier Sikh Institution during the Eighteenth Century’, Proceedings of the Indian History Congress, 76 (2015), 289–90.

643

A. H. Bingley, Handbook for the Indian Army: Sikhs (Simla: Government Central Printing Office, 1899), 14.

644

Chhabra, Advanced Study in History of the Punjab, 146.

645

Mohamed Sheikh, The Emperor of the Five Rivers: the life and times of Maharajah Ranjit Singh (London: I. B. Taurus, 2017), 36.

646

Susan Stronge, ‘Marharaja Ranjit and Artistic Patronage at the Sikh Court’, South Asian Studies, 22 (2006), 95.

647

Rajinder Singh, The Secular Maharaja: Maharaja Ranjit Singh (Delhi: Dynamic Publications, 2008), 30–31.

648

Sheikh, The Emperor of the Five Rivers, 116; Madanjit Kaur, Maharaja Ranjit Singh (Chandigarh: Unistar, 2008), 24.

649

Ahmad Hasan Khan, Census of India, 1931: Volume XVII. Punjab, Part 1. (Lahore: Civil and Military Gazette Press, 1933), 305.

650

K. C. Yadav, Punjab: Colonial Challenge and Popular Response 1849–1947 (Haryana: Hope India, 2003), 28–9.

651

Chhanda Chaterjee, The Sikh Minority and the Partition of the Punjab 1920–1947 (London: Routledge, 2010), 55.

652

Ian J. Kerr, ‘British Relationships with the Golden Temple, 1849–90’, Indian Economic and Social History Review, 21 (1984), 139–51.

653

Байсакхи – сикхский Новый год и праздник урожая, отмечаемый в Пенджабе.

654

Coleman and Elsner, Pilgrimage: Past and Present, 164.

655

‘The Recent Riots in Bombay’, The Age 18 August 1893, 6.

656

Гуркхи – колониальные войска Великобритании на территории Британской Индии, состоявшие из непальских добровольцев.

657

Chandrika Kaul, Reporting the Raj: The British Press and India, c.1880–1922 (Manchester: Manchester University Press, 2003), 211.

658

‘Seditious Publications’, 24 August 2023, https://blogs.bl.uk/untoldlives/2023/08/seditious-publications.html.

659

Contemporary, 23 (1979), 12.

660

Ian Talbot, ‘A Tale of Two Cities: The Aftermath of Partition for Lahore and Amritsar’, Modern Asian Studies, 1 (2007), 152.

661

J. Gordon Melton, ‘Golden Temple’, in J. Gordon Melton and Martin Baumann, eds. Religions of the World: A Comprehensive Encyclopedia of Beliefs and Practices (Santa Barbara, CA: ABC–CLIO, 2002), 1237.

662

Singh, A History of the Sikhs: Volume 2, 364.

663

Khushwant Singh, Truth, Love, and a Little Malice: An Autobiography (London: Penguin, 2002), 328.

664

Thérèse Taylor, Bernadette of Lourdes: her life, death and visions (London; Burns & Oates, 2003), 35–148; René Laurentin, Bernadette of Lourdes: A Life Based on Authenticated Documents, trans. John Drury (Minneapolis: Winston Press, 1978), 25–84; Patrick Marnham, Lourdes: A Modern Pilgrimage (Garden City, NY: Doubleday, 1982), 26–33.

665

Ruth Harris, Lourdes: Body and Spirit in the Secular Age (London: Viking, 1999), 9.

666

Emilie Garrigou-Kampton, ‘Suffering and Healing in the late nineteenth century: medical case studies from the Lourdes sanctuary’, Modern and Contemporary France, 28 (2020), 442.

667

Marnham, Lourdes, 33.

668

Ibid.

669

Розарием в католической традиции принято называть четки, а также цикл молитв, который при чтении отсчитывают по четкам. Паломники в Лурде верят, что своим появлением с четками в руках Дева Мария подчеркнула необходимость чтения цикла Розария.

670

Linda K. Davidson and David Gitlitz, Pilgrimage From Ganges to Graceland, An Encyclopedia, vol. 1 (Santa Barbara: ABC–CLIO, 2002) 356–9.

671

Tine van Osselaer, ‘Marian Piety and Gender: Marian Devotion and the «Feminization» of Religion’, in Oxford Handbook of Mary, ed. Chris Maunder (Oxford: Oxford University Press, 2019), 583.

672

Marnham, Lourdes, 39.

673

Osselaer, ‘Marian Piety and Gender’, 596.

674

John Eade, ‘Parish and Pilgrimage in a Changing Europe’, in Migration, Transnationalism and Catholicism: Global Perspectives, ed. Dominic Pasure and Marta Bivand Erdal (London: Palgrave, 2016), 84.

675

Harris, Lourdes, 269, 313–14.

676

Bernard François, Esther M. Sternberg and Elizabeth Fee, ‘The Lourdes Medical Cures Revisited’, Journal of the History of Medicine and Allied Sciences, 69 (2012), 135–62.

677

‘Meet Sister Bernadette, the most recently-cured person at Lourdes’, https://www.catholicnewsagency.com/news/253153/meet-sister-bernadette-the-most-recently-cured-person-at-lourdes.

678

Henry Lasserre, Our Lady of Lourdes (Lourdes: Notre-Dame de Lourdes, 1869).

679

Suzanne K. Kaufman, Consuming Visions: Mass Culture and the Lourdes Shrine (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2005), 52.

680

Ibid., passim.

681

Suzanne K. Kaufman, ‘Religion and Modernity: the Case of the Lourdes Shrine in Nineteenth-Century France’, in Disciplining Modernity, ed. Pamela L. Caughie (Basingstoke: Palgrave, 2010), 103.

682

Elizabeth Emery, ‘Modern Medieval Pilgrimages: The NineteenthCentury Struggle for Lourdes’, Years’ Work in Medievalism, XV (1999), 155.

683

Цитируется по изданию: Золя Э. Собрание сочинений. Т. 17 / пер. Т. Ириновой. М., 1957.

684

Émile Zola, Lourdes, trans. Ernest A. Vizetelly (New York: Prometheus Books, 2000), 293.

685

Harris, Lourdes, 173–5.

686

Arthur Matthews, Well-Remembered Days: Eoin O’Ceallaigh’s Memoir of a Twentieth-Century Catholic Life (London: Macmillan, 2001), 146.

687

Joseph Demarteau, in Emery, ‘Modern Medieval Pilgrimage’, 194 n. 19.

688

Maria Warner, Alone of All Her Sex: The Myth and the Cult of the Virgin Mary (Oxford: Oxford University Press, 2013), 318.

689

Marnham, Lourdes, 39.

690

Хоругвь – религиозное полотнище с образом Иисуса Христа, Богородицы или других святых, используемое во время крестного хода.

691

Christian Sorrel, ‘Politics of the Sacred: Lourdes, France, and Rome’, in Marian Devotions, Political Mobilization and Nationalism in Europe and America, ed. Roberto di Stefano, Francisco Javier Ramón Solans (London: Palgrave, 2016), 60; Tablet, 12 October 1872, 1.

692

Emery, ‘Modern Medieval Pilgrimages’, 150, 152.

693

Angelique Christafis, ‘Tourism miracle has turned water into profits’, Guardian 9 February 2008, https://www.theguardian.com/world/2008/feb/09/france.catholicism.

694

Annette Becker, War and Faith: The Religious Imagination in France, 1914–1930, trans. Helen McPhail (Oxford: Berg, 1998), 63–4.

695

Patrick H. Kelly, Story of the Knights of Columbus Pilgrimage (Philadelphia: Kelly Publishing Company, 1920).

696

‘Back From Lourdes’, Birmingham Daily Gazette 4 August 1923, 5; ‘Lourdes Cure Creates Profound Effect in Liverpool’, NCWC News Service September 1923; Paul Glynn, Healing Fire of Christ: Reflections on Modern Miracles – Knock, Lourdes, Fatima (Ignatius Press, 2003), 59–73; Patrick O’Connor, I Met A Miracle: the Story of Jack Traynor (London: Catholic Truth Society, 1943); ‘Jack’s Lourdes Cure Still Inspires Faith’, Sunday Mirror 10 January 1982, 21; ‘Lourdes Pilgrims’, Lancashire Evening Post 13 July 1926, 4.

697

‘Pilgrimage to Pray for Peace at Lourdes’, The Times 25 August 1934, 6; Western Daily Press, 19 September 1934, 6; ‘Le pèlerinage des ancient combattants à Lourdes’, L’Action Française, 14 September 1936.

698

Крест Виктории – высшая военная награда Великобритании, вручаемая за героизм на поле боя.

699

‘Austria and Germany’, Catholic Standard 7 September 1934, 20.

700

‘An Arm of Peace for Lourdes’, Tablet 18 April 1936, 505.

701

Pax Christi – пацифистское движение, основанное в 1945 году во Франции для примирения с немецким народом после Второй мировой войны.

702

John M. Todd, ‘The Work for World Peace’, Furrow, 4 (1953), 28–9.

703

‘100,000 Pilgrims Pay Homage at Lourdes’, Irish Weekly and Ulster Examiner 14 September 1946, 1; Phyllis Jenkin, ‘Pilgrimage to Lourdes’, Glasgow Herald 13 September 1946, 3.

704

John Eade, ‘Healing Social and Physical Bodies: Lourdes and Military Pilgrimage’, in Military Pilgrimage and Battlefield Tourism: Commemorating the Dead, ed. John Eade and Mario Katiċ (Abingdon: Routledge, 2018), 15–33.

705

‘Warriors to Lourdes’, https://www.warriorstolourdes.com/en/index.html.

706

Eade, ‘Parish and Pilgrimage’, 83.

707

Friends, Families, & Travellers: Frequently Asked Questions: https://www.gypsy-traveller.org/about-us/frequently-askedquestions/#:~: text=It%20depends.,%27Gypsy%27 %20to%20describe%20themselves. See Minority Rights Group, ‘Language Matters: Representations of Gypsies and Travellers in British Media’, https://minorityrights.org/language-matters-representation-of-gypsies-andtravellers-in-british-media/#:~: text=Alongside%20the%20above%2C%20it%20is, Travellers%20is%20an%20excellent%20start.

708

‘Les Gitans ont invoque Ste Sara’, Compagnons de France (1941), 9.

709

Mark, 16:1–8.

710

Ellen Badone, ‘Pilgrimage, Tourism, and the da Vinci Code at Saintes-Maries-de-la-Mer, France’, Culture and Religion, 9 (2008), 24; Marc Bordigoni, ‘Sara aux Saintes-Maries-de-la-Mer. Métaphore de la presence gitane dans le monde des Gadjé’, Etudes Tsiganes, 20 (2005), 12–34; Sophie Bergaglio, L’Histoire du Pèlerinage des Saintes-Maries-de-la-Mer, (Aix-en-Provence: Édition des Lilas, 2016), 87–88; Pierre Causse, ‘Les Saintes Maries de la Mer’, La Roulette, 49 (1999), http://gitanseneglise.org/cultures-tsiganes.org/st_maries/deux_maries/deux_maries_p1.htm.

711

M. de La Curne, ‘Mémoire concernant le vie de Jean de Venette, avec la Notice de l’Historie en vers des Trois Maries, dont il est auteur’, in Mémoires de Littérature, tirez des registres de L’Academie Royale des Inscriptions et Belles Lettres, vol. 13 (Paris: De L’Imprimerie Royale, 1740), 521.

712

Annie Faugère, ‘Le Pèlerinage de Hans von Waltheym en l’an 1474’, Provence Historique, 166 (1991), 537.

713

Крипта – подземное помещение под алтарной частью храма, где хранятся мощи святых и мучеников. Распространенное явление средневековой западноевропейской архитектуры.

714

На произношении и написании на русском языке это не сказывается, но во французском языке добавились окончания множественного числа: Sainte-Marie-de-la-Mer => Saintes-Maries-de-la-Mer.

715

Zina Peterson, ‘Twisted Paths of Civilization: Saint Sara and the Romani’, Journal of Religion and Popular Culture, 26.3 (2014), 313.

716

Marc Bordigioni, ‘Le pèlerinage de Saintes-Maries-de-la-Mer: De la fête votive au pèlerinage des Gitans xixe–xxe siècles’, in Les Fêtes en Provence Autrefoise et Aujord-hui, ed. Régis Bertrand et Laurent-Sébastien Fournier (Aix-en-Provence: Presses Universitaires de Provence, 2014), 152.

717

A. Mazel, Notes sur la Camargue et les Saintes-Maries-de-la-Mer (Vaison la Romaine: Société de la Bonne Presse du Midi, 1935), 153–4.

718

The Memoirs of Frédérick Mistral, trans. George Wickes (Paris: Alyscamps Press, 1994), 196.

719

Peterson, ‘Twisted Paths’, 310.

720

Gaëlla Loiseau, ‘Globalizing Romani Culture’: the pilgrimage to the sea in Les-Saintes-Maries-de-la-Mer (France)’, in Locality Identities and Transnational Cults within Europe, ed. F. Giacalone and K. Griffin (Wallingford: CABI, 2018), 62.

721

John Manson, ‘A Provençal Pilgrimage’, Gentleman’s Magazine, 290 (1901), 347.

722

M. Dregni, Gypsy Jazz: In Search of Django Reinhardt and Gypsy Swing (New York: Oxford University Press, 2008), 134.

723

Peterson, ‘Twisted Paths’, 313.

724

Janne-Elisabeth McOwan, ‘Ritual Purity: An Aspect of the Gypsy Pilgrimage to Stes-Maries-de-la-Mer’, Journal of the Gypsy Lore Society, 4 (1994), 96; Jacques Lefèvre D’Étaples and The Three Maries Debates: on Mary Magdalen, On Christ’s Three Days in the Tomb, On the One Mary in Place of Three. A Dicsussion. On the Threefold and Single Magdelen. A Second Discussion, ed. and trans. Sheila M. Porrer (Geneva: Librairie Drosz, 2009), 75.

725

McOwan, ‘Ritual Purity’, 96, citing Phillipon, (1521).

726

Ronald Lee, ‘The Romani Goddess Kali Sara’, (2002) Retrieved from: http://kopachi.com/articles/the-romani-goddess-kali-sara-ronald-lee/.

727

Bordigioni, ‘Le «pèlerinage des Gitans»’, 492.

728

The Memoirs of Frédérick Mistral, 197.

729

Marilyn Brown, Gypsies and Other Bohemians: the Myth of the Artist in Nineteenth Century France (Ann Arbor: UMI Research Press, 1985), 96.

730

McOwan, ‘Ritual Purity’, 105.

731

The Memoirs of Frédérick Mistral, 193.

732

Ibid., 197.

733

Brown, Gypsies and Other Bohemians, 22.

734

Eric Wiley, ‘Romani Performance and heritage tourism: the pilgrimage of the Gypsies at Les Saintes-Maries-de-la-Mer’, Drama Review, 49 (2005), 135.

735

Los Reyes в переводе с испанского – «короли», как и слово Kings. Основатели группы Gipsy Kings – цыгане из династии Рейес, отсюда и игра слов.

736

Report quoted in Dregni, Gypsy Jazz, 144.

737

Chris Pearson, Scarred Landscapes: War and Nature in Vichy France (Basingstoke: Palgrave, 2008), 78.

738

Pierre Causse, ‘Le pèlerinage des Saintes-Maries: hier et aujourd’hui’, Monde Gitan, 83 (1992), 33.

739

Angus Fraser, The Gypsies (London: Wiley, 1995), 313–15; Becky Taylor, Another Darkness, Another Dawn: A History of Gypsies, Roma, and Travellers (London: Reaktion Books, 2014), 229.

740

J. de Bariacli Levy, ‘Gypsy Figures at the Fiesta of Les Saintes Maries, 1949’, Romani Studies (1950), 115.

741

Bordigioni, L’Histoire du pèlerinage, 494.

742

Causse, ‘Le pèlerinage des Saintes-Maries’, 34.

743

Ibid., 35.

744

Levy, ‘Gypsy Figures’, 116.

745

Pierre Causse, ‘Un quart de siècle aux Saintes-Maries de la Mer’, Monde Gitan, 46 (1978), 4.

746

В переводе с французского – цыган.

747

Ibid., 1.

748

Ibid.

749

‘Découvrez Les Saintes Maries de la Mer’, https://www.camargue.fr/villes-villages/les-saintes-maries-de-la-mer.

750

Causse, ‘Les Saintes Maries de la Mer’.

751

Ibid.

752

Courrier, ‘Le mystère de Sara la noire’, 4–6.

753

Pierre Derlon, Secrets of the Gypsies (New York: Ballantine Books, 1977), 228–9.

754

Jean-Baptiste Humeau, Tsiganes en France de l’assignation au droit d’habiter (Paris: L’Harmattan, 1995), 196; Fraser, The Gypsies, 312–13.

755

Jean Aicard, King of Camargue (Philadelphia: Georgie Barrie & Son, 1901), 3, 13, 16.

756

Walter Starkie, In Sara’s Tents (London: John Murray, 1953), 21–2.

757

Bordigioni, ‘Le «pèlerinage des Gitans»’, 493.

758

Causse, ‘Les Saintes Maries de la Mer’.

759

McOwan, ‘Ritual Purity’, 98, 106.

760

Ruth A. Hawkins, Unbelievable Happiness and Final Sorrow: The Hemingway—Pfeiffer Marriage (Fayetteville: University of Arkansas Press, 2012), 78.

761

Wiley, ‘Romani Performance’, 152.

762

Falco de Baroncelli-Javon, Les Bohémiens des Saintes-Maries-de-la-Mer (Paris: Lemerre, 1910), 16–17.

763

Wiley, ‘Romani Performance’, 37, 150.

764

Garth Cartwright, ‘Partying with the Gypsies in the Camargue’, Guardian 26 March 2011, https://www.theguardian.com/travel/2011/mar/26/saintes-maires-gypsy-festival-camargue.

765

Ellen Badone, ‘Seduction in the «Gypsy Pilgrimage» at Les Saintes Maries de la Mer’, in The Seductions of Pilgrimage: Sacred Journeys Afar and Astray in the Western Religious Tradition, ed. Michael A. Di Giovane and David Picard (London: Routledge, 2016), 174.

766

Badone, ‘Pilgrimage, Tourism’, 34; Loiseau, ‘Globalizing Romani Culture’, 61.

767

Badone, ‘Pilgrimage, Tourism’, 35–7; Dan Brown, The Da Vinci Code (London: Transworld, 2013) 339; Michael Baigent, Richard Leigh and Henry Lincoln, The Holy Blood and the Holy Grail (London: Jonathan Cape, 1982).

768

‘Les Gitans ont invoque Ste Sara’, Compagnons de France (1941), 9.

769

John Garett, Footsteps in the Sea: Christianity in Oceania to World War II (Suva: Fiji Institute of Pacific Studies, 1992), 134; Lindsay Cox, Kotahitanga: the Search for Māori Political Unity (Auckland, NZ: Oxford University Press, 1993), 117–18.

770

‘Ratana, Tahupotiki Wiremu’, Encyclopedia of New Zealand https://teara.govt.nz/en/biographies/3r4/ratana-tahupotiki-wiremu; ‘Ratana… Maori Prophet Claims 400,000 cures’, 26 August (1939), 18.

771

Marilyn Lashley, ‘In our own way: the parallel development of culturally anchored self-help in African American and New Zealand Maori Communities in Historical Perspectives’, in Identity, Culture and the Politics of Community Development, ed. Stacey-Ann Wilson (Cambridge: Cambridge Scholars Publishing, 2015), 110.

772

‘The Wonder-Worker’, Northern Advocate 8 December 1920, 6; Moana Raureti, ‘The Origins of the Ratana Movement’, in Te Ao Hurihuri: Aspects of Maoritanga, ed. Michael King (Auckland: Raupo Publishing, 1992), 149.

773

‘Ratana the Healer’, Hawke’s Bay Tribune 20 October 1921, 4.

774

‘Mecca of the Maori’, Evening Star 29 December 1921, 6; ‘«Lourdes of New Zealand»’, Harbinger of Light, 1 March 1921, 272–3.

775

John Bell Condliffe, Te Rangi Hiroa: the Life of Sir Peter Buck (Melbourne: Whitcombe and Tombs, 1971), 142.

776

Clair Price, ‘The Miracle Man of New Zealand’, New York Times, 3 August 1924, 8.

777

Ibid.

778

R. J. Walker, ‘The Social Implications of Medical Practice Among Māoris’, Tu Tangata 1 August 1982, 31.

779

‘A Maori «miracle»’, Auckland Star 12 January 1921, 7.

780

‘Maori Faith Healer’, Daily Mercury 19 November 1923, 4.

781

‘Further Afield: Ratana in Morrinsville’, Evening Post 2 April 1921, 8.

782

‘Modern «Miracle Man» Found in New Zealand’, Manchester Guardian 30 March 1921, 4.

783

‘«Lourdes» of New Zealand’, Harbinger of Light, 1 March 1921, 272–3.

784

Price, ‘The Miracle Man’, 8.

785

‘Visiting Ratana’, Greymouth Evening Star 27 January 1921, 5.

786

Wellcome Collection, London: MS 7712.

787

Manchester Guardian 2 March 1922, 14.

788

‘Ratana, the Maori Healer: Story of a Cure’, Queanbeyan Age and Queanbeyan Reporter 7 February 1922, 2.

789

‘A Great Moment’, Taranaki Daily News 25 February 1922, 11.

790

‘Ratana at Home: the Mecca of the Maori’, Evening Post 27 December 1921, 8.

791

‘Maori Visionary: Visit to Japan’, Register 17 January 1925, 11.

792

Arthur F. Williams, ‘The Māori Miracle Man’, Waiapu Church Gazette, XVI, 1 January 1921, 345.

793

‘Maori King Wants Modern Conveniences’, Sun 25 September 1938, 3; ‘Cripples Left Crutches with Ratana’, Pix 26 August 1926, 19–20.

794

Pieter H. de Bres, ‘Religion in the Atene: Religious Associations and the Urban Maori’, Memoirs of the Polynesian Society, 37 (1971), 41.

795

Raureti, ‘Origins’, 150; ‘The Māori Prophet’, Manchester Guardian 18 April 1927, 5.

796

Angela Ballara, ‘Molo, Pita Te Tūruki Tāmati’, Dictionary of New Zealand Biography, first published in 1998. Te Ara – the Encyclopedia of New Zealand, https://teara.nz/en/biographies/4m56/moko-pita-teturuki-tamati (accessed 11 January 2024).

797

‘Spiritual Healing’, Waiapu Church Gazette, XII, 1 September 1921, 306.

798

De Bres, ‘Religion in the Atene’, 29.

799

Selwyn Muru, ‘Ratana Birth Rebirth’, Tu Tangata 1 August 1981, 27.

800

De Bres, ‘Religion in the Atene’, 40.

801

‘Maori Visitors’, Daily Mail 27 April 1924, 17; ‘Ratana Remembered’, World’s News 20 May 1953, 31; ‘Maoris Vote For Cult’, Herald 30 November 1949, 12.

802

Pieter H. de Bres, ‘The contribution of Maori Religious Movements to Religion in New Zealand’, Exchange, 8 (1979), 3.

803

Hans Mol, The Fixed and the Fickle: Religion and Identity in New Zealand (Dunedin: Pilgrims South Press, 2006), 34.

804

Схизма – раскол церкви. Схизматик – принадлежащий к схизме.

805

‘Maoris Vote For Cult’, Herald, 12.

806

G. V. Butterworth, ‘A Rural Maori Renaissance? Māori Society and Politics 1920 to 1951’, Journal of Polynesian Society, 81 (1972), 166.

807

‘Maori Prophet Dies’, Sun 18 September 1939, 8.

808

Waerete Norman, ‘Taura’, Growing Up Māori, ed. Witi Ihimaera (Auckland: Tandem Press, 1998), 123–4.

809

‘Maoris Vote For Cult’, Herald, 12.

810

Nigel Palethorpe, ‘Where Labor is a Religion’, Sun 4 December 1949, 24.

811

Raureti, ‘Origins’, 158; Cox, Kotahitanga, 121.

812

Butterworth, ‘A Rural Maori Renaissance?’, 179.

813

‘Maoris Vote for Cult’, Herald, 12.

814

Matt McCarten, ‘The political pilgrimage our leaders fear to miss’, Herald on Sunday 28 January 2012.

815

‘Pilgrimage to Ratana Pa’, Otago Daily Times 26 January 2012, https://www.odt.co.nz/opinion/editorial/pilgrimage-ratana-pa.

816

Агностик – человек, не отрицающий существование богов, но и не принимающий сторону какой-либо конкретной религии.

817

Michelle Duff, Jacinda Ardern: the Full Story of an Extraordinary Prime Minister (Sydney: Allen & Unwin, 2023), 23.

818

‘Editorial: Pilgrimage to Ratana Pa’, Otago Daily Times 26 January 2023.

819

‘Commemorating Eva Peron’, Sphere 2 August 1953, 192.

820

‘Luck Runs Out For Eva Peron’, American Mercury, January 1952, 34.

821

Donna J. Guy, Creating Charismatic Bonds in Argentina: Letters to Juan and Eva Peron (Albuquerque: University of New Mexico Press, 2016), 136.

822

‘Argentina: Little Eva’, Time 14 July 1947.

823

Quoted in Austen Ivereigh, Catholicism and Politics in Argentina, 1810–1960 (New York: St Martin’s Press, 1995), 160.

824

‘Luck Runs Out, 34.

825

Ibid.

826

L. Ehrlich and S. Gayol, ‘Las vias post mortem de Eva Peron: cuerpo, ausencia y biographias en las revistas de masas de Argentina’, Historia Critica, 70 (2018), 111–31.

827

La Gaceta, 9 August 1952.

828

Susana Bianchi., ‘Catolicismo y peronismo: La religion como campo de conflicto (Argentina, 1945–1955)’, Boletin Americanista, 44 (1994), 25–37.

829

Illustrated London News, 221 (1952), 211.

830

‘Argentina: In Mourning’, Time 11 August 1952.

831

Bianchi, ‘Catolicismo y peronismo’, 31.

832

‘Eva’s Wake at the Ministry of Labour and Welfare’ (fig. 10), in Iliana Cepero, ‘Photographic Propaganda under Peronism, 1946–55: Selections from the Archivo General de la Nación Argentina’, History of Photograph, 40 (2016), 211.

833

Lucía Santos Lepera, ‘Las manifestaciones colectivas de deulo frente a la muerte de Eva Perón’, Americanist Bulletin (2013), 161–80.

834

Newcastle Evening Chronicle 9 August 1952, 5.

835

J. M. Taylor, Eva Peron: the Myths of a Woman (Chicago: Chicago University Press, 1979), 107.

836

Linda B. Hall, ‘Evita and Maria: Religious Reverence and Political Resonance in Argentina’, in Mary, Mother, and Warrior: the Virgin in Spain and the Americas, ed. Linda B. Hall (Austin: University of Texas Press, 2004), 226–7.

837

Taylor, Eva Peron, 170–71; Graciela Albornoz de Videla, Libero de Lactura para Primero Grado Inferior (Buenos Aires, 1953), 10, https://librosperonistas.com/evita/paginas-10–11.html.

838

The Truth, 7 November 1952, 489; Newcastle Evening Chronicle 9 August 1952, 5.

839

Ines San Martin, ‘Argentine Union Wants a St Evita, Church says «not so fast’’, Tablet 22 May 2019.

840

Perón, Evita y Francisco: La Fe como fiesta popular y la fuerza de lucha’, AGN Prensa, 6 July 2021, https://agnprensa.com/peron-evita-y-francisco-la-fe-como-fiesta-popular-y-la-fuerza-de-lucha/.

841

Eduardo Montes-Bradley (director), Evita, Episode 2: ‘Presencia de Eva Peron’ (1953).

842

Edwin Murphy, After the Funeral: the Posthumous Adventures of Famous Corpses (New York: Barnes & Noble, 1998), 172.

843

Hall, ‘Evita and Maria’, 233.

844

Murphy, After the Funeral, 179.

845

María José Moyano, Argentina’s Lost Patrol; Armed Struggle, 1989–1979 (New Haven: Yale University Press, 1995), 58.

846

‘Argentines Remember Eva Perón – In Pictures’, Guardian 27 July 2022, https://www.theguardian.com/world/gallery/2022/jul/27/argentina-remembers-eva-peron-evita-in-pictures.

847

В переводе с испанского – могила без покоя.

848

Donna J. Guy, ‘Life and the Commodification of Death in Argentina: Juan and Eva Person’, in Death, Dismemberment, and Memory: Body Politics in Latin America, ed. Lyman L. Johnson (Albuquerque: University of New Mexico Press, 2004), 250.

849

«Шрайн-Аудиториум» (Shrine Auditorium – дословно «концертный зал-святыня») – концертный зал в Лос-Анджелесе, одна из достопримечательностей города.

850

‘Otra estación para peregrinos: sudario de Eva, al Congreso’, 25 August 2004, https://www.ambito.com/politica/otra-estacion-peregrinos-sudario-eva-al-congreso-n3287181.

851

The 1918 Shikoku Pilgrimage of Takamure Itsue: An English Translation of Musume Junreiki, trans. Susan Tennant (Bowen Island, Canada: Bowen Publishing, 2010), 1–2.

852

Yasuko Sato, Takamure Itsue, Japanese Antiquity, and Matricultural Paradigms that Address the Crisis of Modernity: A Woman from the Land on Fire (Cham: Palgrave MacMillan, 2023), 44; E. Patricia Tsurumi, ‘Feminism and Anarchism in Japan: Takamure Itsue, 1894–1964’, Bulletin of Concerned Asian Scholars, 17 (1985), 4–5.

853

Ian Reader, ‘Dead to the World: Pilgrims in Shikoku’, in Pilgrimage and Popular Culture, ed. Ian Reader and Tony Walter (Basingstoke: Springer, 1993), 111.

854

Michael Pye, Japanese Buddhist Pilgrimage (Sheffield: Rambelli, 2014), 80; Reader, ‘Dead to the World’, 114.

855

Ian Reader, Making Pilgrimage: Meaning and Practice in Shikoku (Honolulu: University of Hawai’i Press, 2005), 119.

856

Провинции на острове Сикоку.

857

Konjaku Monogatari, quoted in Kenji Matsuo, A History of Japanese Buddhism (Leiden: Brill, 2007), 240; Reader, ‘Dead to the World’, 116.

858

Four Japanese Travel Diaries of the Middle Ages, trans. Herbert Plutschow and Hideichi Fukuda (Ithaca, NY: Cornell University, 1981), 15; William R. Lafleur, Awesome Nightfall: The Life, Times and Poetry of Saigyō (Boston: Wisdom Publications, 2003), 32.

859

H. E. Plutschow, ‘Japanese Travel Diaries in the Middle Ages’, Oriens Extremus, 29 (1982), 110.

860

Yung-Hee Kim, Songs to Make the Dust Dance: The Ryōjin hishō of Twelfth-Century Japan (Berkeley: University of California Press, 1994), 106.

861

Alfred Bohner, Two on a Pilgrimage: The 88 Holy Places of Shikoku, trans. Katharine Merrill, ed. David C. Moreton (Frankfurt: E & H Verlag, 2011), 76.

862

Reader, Making Pilgrimage, 128.

863

Токугава Цунаёси (1646 (Год Собаки) – 1709) – 5-й сёгун из династии Токугава, правитель Японии с 1680 по 1709 год. Получил прозвище Собачий сёгун за ряд весьма экстравагантных законов о защите животных: бездомных собак, загнанных лошадей и даже продающейся на рынке рыбы.

864

Natalie Kouamé, ‘The daily life of the henro on the island of Shikoku during the Edo period: A mirror of Tokugawa society’, in Pilgrimages and Spiritual Quests in Japan, ed. Maria Rodríguez del Alisal, Peter Ackermann and Dolores P. Martinez (London: Routledge, 2007), 40.

865

Reader, Making Pilgrimage, 112, 115, 116.

866

Constantine Nomikops Vaporis, Breaking Barriers: Travel and the State in Early Modern Japan (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1994), 329.

867

Ian Reader, ‘Legends, Miracles, and Faith in Kōbō Daishi and Shikoku Pilgrimage’, in Religions of Japan in Practice, ed. George J. Tanabe Jr (Princeton: Princeton University Press, 1999), 362.

868

Reader, Making Pilgrimages 127.

869

Ibid., 119; Bohner, Two on a Pilgrimage, 37.

870

Matsuo, A History of Japanese Buddhism, 242.

871

Reader, Making Pilgrimage, 119; Pye, Japanese Buddhist pilgrimage, 81.

872

Reader, Making Pilgrimage, 121.

873

Kouame, ‘Shikoku’s Local Authorities’, 415–18.

874

Bohner, Two on a Pilgrimage, 130–33.

875

Reader, ‘Kōbō Saishi and Shikoku Pilgrimage’, 364.

876

Oliver Statler, Japanese Pilgrimage (London: Picador, 1984), 218.

877

Henry Noël, Karakoro – At Home in Japan (Tokyo: Hokuseido Press, 1939), 193.

878

Teigo Yoshida, ‘Strangers and Pilgrims in Village Japan’, in Pilgrimages and Spiritual Quests in Japan, 55.

879

Bohner, Two on a Pilgrimage, 134–5.

880

Laura Nenzi, ‘To Ise at All Costs: Religious and Economic Implications of Early Modern Mukemairi’, Japanese Journal of Religious Studies, 33 (2006), 99.

881

Reader, ‘Dead to the World’, 124.

882

Reader, Making Pilgrimage, 121–3; Ian Reader and John Shultz, Unending Pilgrimage in Shikoku (Oxford: Oxford University Press, 2021), 44–7; Bohner, Two on a Pilgrimage, 198.

883

Statler, Japanese Pilgrimage, 205.

884

Reader, ‘Dead to the World’, 121.

885

Nathalie Kouamé, ‘Shikoku’s Local Authorities and Henro during the Golden Age of Pilgrimage’, Japanese Journal of Religious Studies, 24 (1997), 413.

886

Nakayama Kazuhisa, ‘La Dynamique de creation, replication et déclin des lieux de pèlerinage: le nouveau pèlerinage de Shikoku à Sasaguri’, Cahiers d’Extrême Asie, 22 (2013), 274–5.

887

Reader and Shultz, Unending Pilgrimage, 148.

888

Ian Reader, ‘Positively Promoting Pilgrimage: Media representation of Pilgrimage in Japan’, Nova Religio (2007), 15.

889

Chisato Hotta, ‘Japan’s Modernization and the Persecution of Buddhism’, HUE Journal of Humanities, Social and Natural Science, 35 (2012), 61.

890

Statler, Japanese Pilgrimage, 244–5.

891

Sara Kang, ‘Contested Pilgrimage: Shikoku Henro and Dark Tourism’, Asia-Pacific Journal, 17 (2019), 7.

892

Reader, ‘Dead to the World’, 108.

893

M. Mori, ‘Spatial Formation and change in the Henro pilgrimage in Modern Japan [in Japanese]’, Japanese Journal of Human Geography, 54 (2002), 22; M. Mori, ‘Mobilising Pilgrim Bodily Space: the contest between authentic and folk pilgrimage in the interwar period’, in Understanding Tourism Mobilities in Japan, ed. Hideki Endo (London: Routledge, 2021), 172.

894

Murakami, quoted in Ibid., 176.

895

Bohner, Two on a Pilgrimage, 181, 196.

896

M. Mori, ‘Contemporary Religious Meaning of the Pilgrimage Route [in Japanese]’, Japanese Journal of Human Geography, 2 (2001), abstract, 173; Mori, ‘Mobilising Pilgrim Bodily Space’, 174–5; Kang, ‘Contested Pilgrimage’, 12.

897

Eiki Hoshino, ‘Current Increase in Walking Pilgrims’, in Pilgrimages and Spiritual Quests in Japan, ed. Rodríguez del Alisal, María Dolores, Peter Ackerman and D. P. Martinez (London: Routledge, 2007), 63.

898

David C. Moreton, ‘A 100-year History of Foreigners and the Shikoku Pilgrimage – Part 2’, Awa Life, 294 (2015), 4.

899

Kang, ‘Contested Pilgrimage’, 1–3.

900

Statler, Japanese Pilgrimage, 237–40.

901

Moreton, ‘A 100-year History’, 2.

902

Reader and Schultz, Unending Pilgrimage, 47.

903

Reader, ‘Dead to the World’, 119.

904

Ibid., 107.

905

Pye, Japanese Buddhist Pilgrimage, 82.

906

Mori, ‘Contemporary Religious Meaning’, 75.

907

В переводе с испанского – «путь Сикоку».

908

‘Camiño di Shikoku’, https://museoperegrinacions.xunta.gal/gl/exposicions/camino-de-shikoku, 27 July 2017.

909

Kang, ‘Contested Pilgrimage’, 17.

910

Antón M. Pazos, ‘Compostela, Rome and the Revival of the Pilgrimages to Santiago’, in Nineteenth-Century European Pilgrimages: A New Golden Age, ed. Antón M. Pazos (Abingdon: Routledge, 2020), 101; Marilyn Stokstad, Santiago de Compostela in the Age of the Great Pilgrimages (Norman, University of Oklahoma Press, 1978), 160.

911

S. D. Pack, ‘Revival of the Pilgrimage to Santiago de Compostela: the Politics of Religious, National, and European Patrimony, 1879–1988’, Journal of Modern History, 82 (2010), 345.

912

Булла – основной средневековый папский документ.

913

See Translating the Relics of St James, ed. Antón M. Pazos (London: Routledge, 2017).

914

Alberto Ferreiro, ‘The Cult of Saints and Divine Patronage in Gallaecia before Santiago’, in The Pilgrimage to Compostela in the Middle Ages, ed. Linda K. Davidson and Maryjane Dunn (London: Routledge, 2012), 3–22.

915

Ana María Carballeira Debasa, ‘The Pilgrims’ Way of St James and Islam: Pilgrimage, Politics and Militias’, in Pilgrims and Politics: Rediscovering the power of the pilgrimage, ed. Antón M. Pazos (London: Routledge, 2012), 20–25.

916

R. A. Fletcher, St James’s Catapult: the Life and Times of Diego Gelmírez of Santiago de Compostela (Oxford: Oxford University Press, 1984).

917

Liber Sancti Jacobi ‘Codex Calixtinus’, A. Moralejo, C. Torres and J. Feo (Santiago de Compostela: Xunta de Galicia, 2004).

918

R. B. Tate, Pilgrimage to St James of Compostela from the British Isles in the Middle Ages (Liverpool: Liverpool University Press, 1990), Appendix I.

919

На самом деле ничего особенно драматичного: он попросил, чтобы король Франции Людовик VI стал опекуном его пятнадцатилетней дочери Алиеноры Аквитанской и нашел ей достойного мужа. Людовик VI принял опекунство и выдал ее замуж за своего сына, Людовика VII.

920

The Ecclesiastical History of Orderic Vitalis, ed. and trans. Marjorie J. Chibnall, 6 vols (Oxford: Clarendon Press, 1969–1980), vi, 480–82.

921

Description de l’Afrique et de l’Espagne par Edrîsî, ed. and trans. R. Dozy and M. J. de Goeje (Leiden: Brill, 1968); Debasa, ‘The Pilgrims’ Way of St James and Islam’, 12.

922

Pāivi Salmesvuori, ‘Brigitta of Sweden and her pilgrimage to Santiago de Compostela’, in Women and Pilgrimage in Late Medieval Galicia, ed. Carlos Andrés González-Paz (London: Routledge, 2016), 117.

923

Раковина морского гребешка является символом паломничества к святому Иакову в Сантьяго-де-Компостела. Она служит указателем на всем пути Камино-де-Сантьяго. Один из видов морского гребешка носит латинское название Pecten jacobaeus.

924

Denise Péricard-Méa, ‘French Noblewomen on Pilgrimage to Compostela in the Middle Ages’, in Ibid., 102.

925

Teofilo Ruiz, Spain’s Centuries of Crisis: 1300–1474 (Oxford: Blackwell, 2007), 61, 135.

926

Дорога французских королей – часть Пути святого Иакова, составляющая 675,5 км от Памплоны до Сантьяго-де-Компостела.

927

William Wey, The Itineraries of William Wey, trans. and ed. Francis Davey (Oxford: Bodleian Library, 2010), 210–21.

928

Kathryn Hurlock, Medieval Welsh Pilgrimage, c. 1100–1500 (Cardiff: University of Wales Press, 2018), 155–6.

929

The Book of Margery Kempe, trans. Anthony Bale (Oxford: Oxford University Press, 2015), 97.

930

Diana Webb, ed. Pilgrims and Pilgrimage in the Medieval West (London: I. B. Taurus, 2001), 17.

931

Relato del viaje por Europa del obipso armenio Martir (1489–1496), ed. Ignatcio Iñarrea Las Herjas and Denise Péricard-Méa (Logroño: Universidad de la Rioja, 2009).

932

Jan van Herwaarden, Between St James and Erasmus. Studies in Late Medieval Religious Life: Devotion and Pilgrimage in the Netherlands (Leiden: Brill, 2003), 190; Festival Sermons of Martin Luther: The Church Postils, trans. Joel R. Baseley (Dearborn, MI: Mark V Publications, 2005), 123.

933

Прелаты – термин, обобщающий всех священнослужителей Католической церкви на высоких должностях.

934

Henry Kamen, Philip of Spain (New Haven: Yale University Press, 1997), 56.

935

Ofelia Rey Castelao, ‘Visiting the Apostle Santiago: Pilgrimages to Santiago de Compostela in the 16th to 19th centuries’, in Relics, Shrines and Pilgrimages: Sanctity in Europe from Late Antiquity, ed. Antón M. Pazos (London: Routledge, 2020), 97.

936

Katrina B. Olds, ‘The «False Chronicles,» Cardinal Baronio, and Sacred History in Counter-Reformation Spain’, Catholic Historical Review, 100(2014), 13–14.

937

B. Graham and M. Murray, ‘The Spiritual and the Profane: the pilgrimage to Santiago de Compostela’, Ecumene, 4 (1997), 398.

938

Erin Kathleen Rowe, Saint and Nation: Santiago, Teresa of Avila, and Plural Identities in Early Modern Spain (University Park: Pennsylvania State University Press, 2011), 77–106, 222–24.

939

Diego de Guzman, Le peregrinacion a Santiago de Diego de Guzman: diario ineditio de 1610, ed. and trans. Julio Vazque Castro (Santiago de Compostela: Xunta de Galicia, 2014), xx–xx.

940

Miguel Taín Guzmán, A Medici Pilgrimage: The Devotional Journal of Cosimo III to Santiago de Compostela (1669) (Turnhout: Brepols, 2019).

941

Georges Provost, ‘Les pèlerins accueils à d’Hospital Real de Saint-Jacques-de-Compostelle dans la second moite du XVIIeme siècle’, in Pèlerins et pèlerinages dans l’Europe moderne: actes de la table ronde organisée par le Département d’Histoire et Civilisation de l’Instituit Universitaire Européen de Florence et l’École Française de Rome (Rome, 4–5 June 1993), (Rome: École Française de Rome, 2000), 127–50.

942

Maryjane Dunn and Linda Kay Davidson, ‘Introduction: Bibliography of the Pilgrimage: the State of the Art’, in The Pilgrimage to Compostela in the Middle Ages, xxviii.

943

Miguel Taín Guzmán, ‘A Decade of Research’, in Religious Pilgrimages in the Mediterranean World, ed. Antón M. Pazos (London: Routledge, 2023), 101.

944

The Exclaustration Act of 1835, see Stokstad, Santiago de Compostela in the Age of the Great Pilgrimages, 162; María Liňeira, ‘Santiago de Compostela: Fact and Fetish’ in A Companion to Galician Culture, ed. Helena Miguélez-Carballeira (Woodbridge: Boydell and Brewer, 2014), 55.

945

Янош Задори прошел около 440 км, до Сантьяго осталось еще около 240 км.

946

Guzmán, ‘A Decade of Research’, 104; for the text, see János Zádori, Viaje a España ed. A. Pombo Rodríguez (Santiago de Compostela: Xunta de Galicia 2010), 356–77.

947

Pack, ‘Revival of the Pilgrimage’, 336.

948

Dunn and Davidson, ‘Introduction’, in The Pilgrimage to Compostela in the Middle Ages, xix.

949

Pack, ‘Revival of the Pilgrimage’, 384.

950

Bartolini (1885), 232, quoted in John Williams, ‘The Tomb of St James: Coming to terms with History and Tradition’, in Culture and Society in Medieval Galicia (Leiden: Brill, 2015), 552.

951

Leo XIII’s ‘Deus Omnipotens’ Bull: On the Body of the apostle Saint James, Santiago de Compostela: Organizing Committee of the Holy Year, 1953.

952

Pack, ‘Revival of the Pilgrimage’, 349.

953

Rubén C. Lois-González, Xosé M. Santos and Pilar Taboada-de-Zúñiga Romero, ‘The Camino de Santiago de Compostela: the most important historic pilgrimage way in Europe’, in Religious Pilgrimage Routes and Trails, ed. D. H. Olsen and A. Trono (Wallingford: CABI, 2018), 73–4.

954

Katherine Lee Bates, Spanish Highways and Byways (New York: Chautauqua Press, 1905), 394, 424, 426.

955

Paul Preston, Franco: A Biography (London: HarperCollins, 1993), 283.

956

Robert Plötz, quoted in Xosé M. Santos, ‘The Contemporary Resurgence of the Pilgrimage to Santiago’, in Religious Pilgrimages in the Mediterranean World, 115.

957

Pack, ‘Revival of the Pilgrimage’, 353–4.

958

Guzman, ‘A Decade of Research’, 115.

959

Цветочные игры – литературные конкурсы, в которых награждаются выдающиеся поэты и прозаики.

960

Liňeira, ‘Santiago de Compostela: Fact and Fetish’, 59.

961

Quoted in Pack, ‘Revival of the Pilgrimage’, 353.

962

Lynn Talbot, ‘Revival of the Medieval Past: Francisco Franco and the Camino de Santiago’, in The Camino de Santiago in the 21st century: Interdisciplinary Perspectives and Global Views ed. Samuel Sánchez y Sánchez and Annie Hesp (London: Routledge, 2016), 46.

963

Liňeira, ‘Santiago de Compostela: Fact and Fetish’, 64.

964

‘Camino de Santiago: la Peregrinación Moderna’, https://www.sasua.net/estella/articulo.asp?f=santiago2.

965

Anton M. Pazos, ‘Recent Research on a Renewed Pilgrimage: the Way of St James in the Nineteenth and Twentieth Centuries’, in Religious Pilgrimages in the Mediterranean World, 78.

966

Walter Starkie, Road to Santiago (New York: E. R. Dutton & Co., 1957), 152–3.

967

Santos, ‘The Contemporary Resurgence’, 113.

968

Lee Hoinacki, El Camino: Walking to Santiago de Compostela (University Park: Pennsylvania State University Press, 1996), 215; Starkie, Road to Santiago, 292–3.

969

Hoinacki, El Camino, 215.

970

Elías Valiña Sampedro, Caminos a Compostela (Vigo: Faro de Vigo, 1971); Elías Valiña Sampedro, El Camino de Santiago: Guia del Peregrino (León: Everest, 1985); Talbot, ‘Revival of the Medieval Past’, 50.

971

My translation, ‘Homilia de Juan Pablo II’, Santiago de Compostela, 9 Noviember 1982, Vatican, https://www.vatican.va/content/john-paul-ii/es/homilies/1982/documents/hf_jp-ii_hom_19821109_santiagocompostela.html.

972

Park Jin-hai, ‘G.O.D. Returns with Travel Variety Show’, https://www.koreatimes.co.kr/www/art/2024/02/398_256969.html 14 October 2018.

973

Xacopedia: ‘Goethe, Johann Wolfgang’, https://xacopedia.com/Goethe_Johann_Wolfgang.

974

Цитируется по изданию: Алигьери Д. Малые произведения / пер. И. Н. Голенищева-Кутузова. М.: Наука, 1968.

975

Dante Alghieri, la Vita Nuova, trans. Mark Musa (Bloomington: Indiana University Press, 1962), 82.

Content

Кэтрин Херлок
Мировые религии и культы: главные святыни. От паломничества до религиозного туризма

Введение Мир паломничества

Глава 1 Тайшань Китай

Глава 2 Ганг Индия

Глава 3 Дельфы Греция

Глава 4 Иерусалим Израиль/Палестина

Глава 5 Мекка Саудовская Аравия

Глава 6 Рим Италия

Глава 7 Стамбул Турция

Глава 8 Айона Шотландия

Глава 9 Кербела Ирак

Глава 10 Чичен-Ица Мексика

Глава 11 Мушима Ангола

Глава 12 Беар-Бьютт Южная Дакота, США

Глава 13 Амритсар Пенджаб, Индия

Глава 14 Лурд Франция

Глава 15 Сент-Мари-Де-Ла-Мер Франция

Глава 16 Ратана Па Новая Зеландия

Глава 17 Буэнос-Айрес Аргентина

Глава 18 Сикоку Япония

Глава 19 Сантьяго-Де-Компостела Испания

Благодарности

Примечания