Жак Фатрелл

Загадка камеры № 13

Jacques Futrelle

THE PROBLEM OF CELL 13

© И. Н. Петров, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Иностранка®

Загадка камеры № 13

Глава I

Практически все титулы, обычно перечисляемые при упоминании имени Августа С. Ф. Х. Ван Дузена, были приобретены этим джентльменом в ходе блестящей научной карьеры, и его право носить их никогда не вызывало ни у кого даже малейшего сомнения. Доктор философии, юридических и медицинских наук, член Лондонского королевского общества, он также являлся почетным профессором ряда иностранных научных и учебных заведений, число и названия которых сам не мог вспомнить.

Внешность его была не менее примечательна, чем перечень званий. Худощавый и немного сутулый, с узкими плечами и гладко выбритым бледным лицом – результатом замкнутого и сидячего образа жизни. Придававшие ему слегка зловещее выражение постоянно прищуренные и потому напоминавшие узкие щелки глаза имели водянисто-голубой цвет и были спрятаны за толстыми стеклами очков. Но, пожалуй, его главной отличительной особенностью был лоб, чрезмерно широкий и высокий. Густая копна соломенно-желтых волос дополняла весьма своеобразный вид ученого.

Профессор Ван Дузен, помимо прочих, имел немецкие корни. В течение нескольких поколений его предки занимались научными изысканиями, что как бы предопределило его судьбу, а выдающиеся успехи на данном поприще ему обеспечили собственные интеллектуальные способности. И, прежде всего, незаурядное логическое мышление. По крайней мере, тридцать пять лет из своего почти пятидесятилетнего существования он посвятил доказательству того, что в ряде исключительных случаев общеизвестные догмы не работают и что они могут быть применимы далеко не всегда. По его мнению, ничто не проходит бесследно, и, исходя из данного постулата, он пытался решать различные проблемы, используя при этом всю силу своего разума, отчасти унаследованную от предков. Кстати, стоит отметить, что Ван Дузен носил шляпу восьмого размера. Эта информация нам еще понадобится.

Он был известен в мире под прозвищем Мыслящая Машина, которым его наградили газетчики после одного необычного шахматного турнира, где он продемонстрировал, что незнакомый близко с этой игрой человек мог с помощью логики успешно противостоять чемпиону, посвятившему ее изучению всю жизнь. И это прозвище, пожалуй, лучше характеризовало профессора, чем все обычно перечисляемые вместе с его именем титулы, поскольку он проводил неделю за неделей и месяц за месяцем в уединении в своей крошечной лаборатории, где время от времени рождались интересные идеи, шокировавшие научное сообщество и бурно обсуждаемые на всех континентах.

Мыслящую Машину довольно редко навещали гости. Посетители обычно тоже служили науке, и причиной их появления зачастую являлось желание поспорить со знаменитым ученым и, возможно, самоутвердиться. Двое из таких посетителей, доктор Чарльз Рэнсом и Альфред Филдинг, пришли к нему однажды вечером, чтобы обсудить теорию, суть которой не имеет никакого значения для данной истории.

– Это невозможно, – категорично заявил доктор Рэнсом в ходе разговора.

– Нет ничего невозможного, – возразил Мыслящая Машина столь же резко, впрочем, в своей обычной угрюмой манере. – Разум способен преодолеть любые препятствия. Когда наука безоговорочно признает этот факт, ее развитие резко ускорится.

– А как насчет путешествий по воздуху? – спросил доктор Рэнсом.

– И здесь нет ничего невозможного, – ответил Мыслящая Машина. – Когда-нибудь они станут возможными. Я бы сам приложил к этому руку, но слишком занят.

Доктор Рэнсом сдержанно рассмеялся.

– Я уже слышал от вас нечто подобное, – сказал он. – Но это все пустая болтовня. Разум, конечно, способен на многое, но его возможности ограничены. Есть вещи, неподвластные ему, или, точнее, такие, с которыми не справиться с помощью исключительно лишь мозговой деятельности.

– Какие же, например? – поинтересовался Мыслящая Машина.

Доктор Рэнсом задумался на мгновение, вдыхая табачный дым.

– Ну, скажем, тюремные стены, – ответил он. – Ни один человек не способен самостоятельно выбраться из камеры. В противном случае в них не осталось бы заключенных.

– А я полагаю, что человек может с помощью своего мозга и изобретательности покинуть камеру, – буркнул Мыслящая Машина.

Его ответ явно позабавил доктора Рэнсома.

– Давайте рассмотрим такой случай, – сказал он немного погодя. – Возьмем, к примеру, камеру, где содержат приговоренных к смерти заключенных, людей, находящихся на грани отчаяния и сходящих с ума от страха, готовых пойти на любой риск, чтобы обрести свободу. Предположим, вы оказались бы запертым в ней. Сможете вы совершить побег оттуда?

– Само собой, – заявил Мыслящая Машина.

– Конечно, – пробормотал мистер Филдинг, который впервые включился в разговор, – вы могли бы разрушить стену камеры взрывчаткой, но откуда она взялась бы у вас, если бы вы находились внутри в качестве заключенного?

– Ничего подобного не понадобилось бы, – ответил Мыслящая Машина. – Даже если бы со мной обращались как с любым другим приговоренным к смерти узником, я все равно выбрался бы из камеры.

– Это невозможно! Если бы только вы не вошли в нее с необходимым для побега инструментом, – возразил доктор Рэнсом.

Мыслящую Машину явно задели слова собеседника, и его голубые глаза сердито сверкнули.

– Заприте меня в любой момент в любую камеру в любой тюрьме, оставив только одежду, и я сбегу в течение недели! – заявил он твердо.

Доктор Рэнсом выпрямился на своем стуле и с интересом посмотрел на собеседника. Мистер Филдинг закурил новую сигару.

– Вы имеете в виду, что действительно смогли бы самостоятельно выбраться наружу? – спросил доктор Рэнсом.

– Само собой, – услышал он в ответ.

– Это серьезно?

– Конечно, серьезно.

Доктор Рэнсом и мистер Филдинг какое-то время сидели молча.

– Вы хотели бы попробовать? – наконец спросил мистер Филдинг.

– Почему бы и нет, – сказал профессор Ван Дузен с ироничными нотками в голосе. – Мне приходилось делать и более идиотские вещи, чтобы доказать другие, но менее важные истины.

Своим тоном он еще больше уязвил гостей, и обе стороны уже успели распалиться, хоть и старались не показывать этого. Конечно, это была абсурдная идея, но профессор Ван Дузен вновь повторил, что готов совершить побег, и это решило дело.

– Начнем прямо сейчас, – предложил доктор Рэнсом.

– Я предпочел бы завтра, – возразил Мыслящая Машина, – поскольку…

– Нет, сейчас, – категорично заявил мистер Филдинг. – Вас арестуют, не по-настоящему, конечно, и сразу же запрут в камеру, чтобы вы не имели ни малейшей возможности связаться с друзьями, и там с вами будут обращаться точно так же, как с любым приговоренным к смерти. Вы готовы?

– Хорошо, сейчас так сейчас, – согласился Мыслящая Машина и поднялся.

– Скажем, это будет камера смертников в Чисхольмской тюрьме, – продолжил мистер Филдинг.

– Пусть так, – подтвердил профессор.

– И что бы вы хотели иметь из одежды?

– Только самое необходимое, – ответил Мыслящая Машина. – Обувь, носки, брюки и рубашку.

– И вы, конечно, позволите себя обыскать?

– Со мной должны обращаться точно так, как с другими заключенными, – напомнил Мыслящая Машина. – Уделяя внимания не более, но и не менее.

Какое-то время ушло на то, чтобы получить разрешение на проведение эксперимента и решить некоторые организационные вопросы. Поскольку все трое были влиятельными людьми, им удалось уладить необходимые формальности по телефону, хотя руководство тюрьмы, которому объяснили, что речь идет о чисто научном опыте, немного смутило, когда они узнали, кто именно окажется у них в роли заключенного. Такого пленника, как профессор Ван Дузен, у них еще не было.

Надев на себя то, что ему придется носить во время заключения, Мыслящая Машина позвал пожилую женщину, выполнявшую у него обязанности домработницы и кухарки.

– Марта, – сказал он, – сейчас двадцать семь минут десятого. Я уезжаю. Ровно через неделю в половине десятого эти два джентльмена и, возможно, еще один или двое других будут ужинать со мной здесь. Запомните, что доктор Рэнсом обожает артишоки.

Вскоре всю троицу доставили в Чисхольмскую тюрьму, где их ждал начальник, которого уже проинформировали по телефону о сути дела. Из услышанного он понял только то, что его заключенным будет знаменитый профессор Ван Дузен, которого он должен оставить в камере на неделю, и что хоть он не совершил никакого преступления, но с ним следует обращаться так же, как и с остальными узниками.

– Обыщите его, – распорядился доктор Рэнсом.

Это было сделано самым тщательным образом, однако у Мыслящей Машины ничего не нашли. Карманы его брюк оказались пустыми, а на белой рубашке их вообще не было. Обувь и носки тоже проверили, для чего их пришлось снять. Результат оказался таким же. Когда наконец неприятная процедура закончилась и профессор обулся, наблюдавший за ней доктор Рэнсом почти пожалел о своем участии в этом деле. И не только из-за нулевого итога: глядя на бледное лицо и тонкие руки, он понял, насколько физически слабым, не крепче ребенка, был его оппонент.

– Вы уверены в том, что поступаете правильно? – спросил он Мыслящую Машину.

– А у меня есть иной способ убедить вас? – поинтересовался тот вместо ответа.

– Увы, нет.

– Вот видите. Тогда я все же сделаю это, – буркнул профессор, и из-за его сердитого тона сочувствие, внезапно возникшее к нему у доктора Рэнсома, мгновенно исчезло.

Он решил довести эксперимент до конца, подумав, что его результат станет хорошим уроком профессору за излишнее самомнение.

– У мистера Ван Дузена точно не будет ни малейшей возможности связаться с кем-то из внешнего мира? – уточнил Рэнсом.

– Абсолютно исключено, – ответил начальник тюрьмы. – Заключенному не положено никаких письменных принадлежностей.

– А ваши тюремщики не смогут передать послание от него?

– Ни единого слова, – заверил начальник тюрьмы. – Можете быть уверены в этом. Они доложат обо всем, что он скажет, и все, что он попытается им передать, отдадут мне.

– Все это выглядит просто замечательно! – констатировал мистер Филдинг, который уже по-настоящему увлекся происходящим.

– В случае если он сдастся, – сказал доктор Рэнсом, – и попросит дать ему свободу, надеюсь, понятно, что вам следует выпустить его?

– Разумеется, – кивнул начальник тюрьмы.

Мыслящая Машина слышал весь этот диалог, однако молчал и терпеливо ждал, пока переговоры наконец закончатся.

– У меня есть три маленькие просьбы, – буркнул он, когда все детали были уточнены. – И вы можете удовлетворить их или нет, как сами пожелаете.

– Никаких привилегий у вас нет, – предупредил его мистер Филдинг.

– Я ни о чем особом и не прошу, – резко ответил профессор. – Мне нужен какой-нибудь зубной порошок. Купите его сами, чтобы не сомневаться. И я хотел бы иметь одну пятидолларовую и две десятидолларовые купюры.

Доктор Рэнсом, мистер Филдинг и начальник тюрьмы обменялись удивленными взглядами, и они касались не первой просьбы, а денег.

– Кто-то из тех, с кем предстоит общаться нашему другу, может польститься на взятку? – спросил Рэнсом начальника тюрьмы.

– Нет, во всяком случае, когда речь идет о сумме в двадцать пять долларов, – услышал он в ответ.

– Тогда пускай, – сказал мистер Филдинг. – Я думаю, это не повредит.

– И какова третья просьба? – спросил доктор Рэнсом.

– Я хочу, чтобы мне до блеска начистили обувь, – ответил Мыслящая Машина, после чего присутствующие снова удивленно переглянулись.

Последняя просьба показалась им верхом абсурда, поэтому они согласились на нее тоже.

Покончив с приготовлениями, Мыслящую Машину повели к месту предстоящего заключения.

– Вот камера номер тринадцать, – сказал начальник тюрьмы, когда они, оказавшись в длинном коридоре, миновали две двери и остановились у третьей. – В ней мы содержим приговоренных к смерти убийц. Никто не может покинуть ее без моего разрешения, и никто из сидящих в ней не сможет связаться с внешним миром. Я могу поручиться за это собственной репутацией. Мой кабинет находится через три двери от нее, и я сразу услышу любой необычный шум.

– Вас устраивает эта камера, джентльмены? – как всегда, с ироничными нотками в голосе спросил Мыслящая Машина.

– Несомненно! – прозвучало в ответ.

Когда тяжелая дверь открылась и Мыслящая Машина шагнул в темноту, они услышали странный звук, слово множество маленьких лап застучали по полу.

Начальник тюрьмы закрыл дверь и запер на два замка.

– Что это там за шум? – спросил доктор Рэнсом сквозь прутья решетчатой двери.

– Крысы. Тут их целые полчища, – ответил Мыслящая Машина.

Трое мужчин, пожелав ему спокойной ночи, уже собирались уйти, когда он позвал их.

– Сколько сейчас точно времени, господин начальник тюрьмы? – спросил он.

– Семнадцать минут двенадцатого, – ответил тот.

– Я приду к вам в офис через неделю в половину девятого, – пообещал Мыслящая Машина.

– А если вы не сделаете этого?

– Ни о каком «если» не может быть и речи.

Глава II

Чисхольмская тюрьма представляла собой огромное гранитное четырехэтажное здание, стоявшее в центре большого открытого пространства. Ее окружала каменная стена высотой в восемнадцать футов и настолько гладкая, как с внутренней стороны, так и с наружной, что на нее не смог бы вскарабкаться даже самый опытный скалолаз. Вдобавок стену венчал частокол из заостренных пятифутовых стальных прутьев. Таким образом, все это сооружение служило непреодолимой границей между свободой и заточением, поскольку, даже выбравшись из камеры, никто не смог бы вырваться за пределы тюремной территории.

Двор, расположенный вокруг здания, имел ширину в двадцать пять футов – именно такое расстояние отделяло тюрьму от стены. В дневное время он служил местом для прогулок имевших на это право заключенных, которое, конечно же, не распространялось на обитателей камеры номер тринадцать. Двор круглосуточно патрулировали четыре вооруженных охранника – по одному с каждой стороны здания. В ночное время территория была почти столь же хорошо освещена, как и днем: над тюремными стенами возвышались фонари с мощными дуговыми лампами, что позволяло охране ясно видеть все происходившее во дворе. Лампы также освещали верх самой стены и питавшие их кабели, которые поднимались на крышу тюремного здания и оттуда тянулись к столбам, служившим опорами для фонарей.

Все это Мыслящая Машина отметил уже в первое утро своего заключения, когда, стоя на кровати, рассматривал тюремный двор сквозь решетку окна. Он также понял, что где-то за наружной стеной находится река, поскольку время от времени слышал слабое тарахтение лодочного мотора и заметил парящую высоко в небе чайку. С той же стороны доносились крики играющих мальчишек и порой шум ударяющегося о твердую поверхность мяча. Из этого профессор сделал вывод, что между тюремной стеной и рекой имелось открытое пространство, возможно, игровая площадка.

Чисхольмская тюрьма считалась очень надежной. Ни одному человеку пока не удалось сбежать из нее, и Мыслящей Машине не составило труда понять причину этого. Стены здания, возведенные где-то лет двадцать назад, по-прежнему оставались очень крепкими, а на прутьях прочной оконной решетки он не заметил даже следа ржавчины. И в само окно, не имейся даже на нем решетки, тоже вряд ли удалось бы вылезти, поскольку оно было довольно узким.

Тем не менее, осознав все это, профессор не потерял оптимизма и, задумчиво посмотрев на огромную дуговую лампу, уже погасшую, поскольку ярко светило солнце, проследил взглядом за кабелем, тянувшимся от фонаря к зданию.

«Скорее всего, он спускается к земле по этой стене, – подумал Мыслящая Машина, – недалеко от моей камеры. Это может пригодиться».

Камера номер тринадцать находилась на первом этаже, где также располагались служебные помещения, и, чтобы подняться сюда снаружи, требовалось преодолеть лестницу высотой всего в четыре ступеньки. Следовательно, пол камеры возвышался над уровнем земли всего на три-четыре фута. Профессор не мог видеть землю прямо под своим окном, но та часть двора, что находилась на некотором расстоянии от стены, попадала в поле его зрения.

«Что ж, это все тоже неплохо», – решил он.

Затем Мыслящая Машина постарался вспомнить в деталях о том, как его вели к камере. Сначала они миновали встроенную в наружную стену будку внешней охраны, что располагалась у ворот. Там имелись две запирающиеся стальные двери, между которыми постоянно дежурил охранник. Он довольно долго звенел ключами и возился с замками, прежде чем пропустить людей на тюремную территорию, а наружу выпускал только тогда, когда получал на это приказ. Кабинет начальника тюрьмы находился в самом здании, и, чтобы попасть в него со двора, требовалось пройти через массивную стальную дверь с глазком. А для того чтобы оттуда добраться до камеры номер тринадцать, пришлось бы миновать одну тяжелую деревянную и две стальные двери в коридорах тюрьмы. И, наконец, оставалась запертая на два замка дверь самого узилища. Итого, насколько вспомнил Мыслящая Машина, чтобы из камеры номер тринадцать попасть во внешний мир и стать свободным человеком, требовалось преодолеть семь дверей.

Навещали добровольного узника довольно редко. В шесть часов тюремщик принес завтрак из тюремной кухни. Он должен был появиться снова в полдень и в шесть вечера. А в девять, как уведомили Мыслящую Машину, обычно проводилась вечерняя поверка. Вот, в принципе, и все.

«Как замечательно устроена тюремная система! – подумал профессор. – Стоит изучить ее немного подробнее, когда выйду наружу. Я и представить не мог, что в тюрьмах все так хорошо продумано».

В его камере не было абсолютно ничего, кроме железной кровати, сделанной настолько надежно, что никто не смог бы разломать ее на части, не имея в своем распоряжении кувалды или напильника. А наш узник, как известно, ничем подобным не располагал. В камере отсутствовали стул и стол, здесь невозможно было найти даже кусочка жести или черепка от глиняной посуды. Ничего! Даже принимать пищу пришлось в присутствии тюремщика, который стоял рядом, а потом забрал деревянную ложку и миску обратно.

Постепенно мозг Мыслящей Машины переработал всю эту новую для него информацию и успел рассмотреть первую возникшую в его недрах возможность побега. Затем узник занялся изучением камеры: он исследовал все стены, от пола до потолка, а также камни, из которых они были выложены, и цемент между ними. Он прошелся по полу, простукивая его ногами в разных местах, но пол был бетонным и идеально прочным. Закончив с этим, узник сел на край железной кровати и надолго погрузился в размышления. Профессору Августу С. Ф. Х. Ван Дузену, Мыслящей Машине, было о чем подумать.

Но через какое-то время от этого занятия его отвлекла пробежавшая рядом и задевшая его ногу крыса. Она быстро исчезла в ближайшем углу, вероятно испугавшись собственной наглости. Таращась в поглотившую ее темноту, Мыслящая Машина через какое-то время смог разглядеть в ней множество смотревших на него крошечных глаз: он насчитал шесть пар, но, возможно, их было больше. Профессор не мог определить точно, поскольку его зрение оставляло желать лучшего.

Затем Мыслящая Машина, все так же сидя на своей кровати, перевел взгляд на нижнюю часть двери камеры и заметил, что между ней и полом имелся зазор где-то в два дюйма. Не спуская с него глаз, Мыслящая Машина быстро переместился в тот угол, где поблескивали крошечные глазки. Оттуда донесся писк испуганных грызунов, а потом воцарилась тишина. Ни одна из крыс не выбежала наружу через зазор под дверью, но в камере их уже не было. Следовательно, где-то имелся другой выход наружу, хотя и очень маленький. Мыслящая Машина, встав на четвереньки, принялся искать его, ощупывая стену и пол длинными тонкими пальцами.

В конце концов его поиски увенчались успехом: он обнаружил в полу маленькое отверстие. Оно оказалось идеально круглым и размером немного больше серебряного доллара. Через него и сбежали крысы. Профессор просунул в отверстие пальцы. Внутри было сухо и пыльно, похоже, то была неиспользуемая дренажная труба.

Удовлетворив любопытство, узник вернулся на кровать и просидел на ней не менее часа, а затем еще раз исследовал вид из окна. Один из патрулировавших внутренний двор охранников остановился напротив окна камеры и взглянул на него как раз в тот момент, когда там появилась голова Мыслящей Машины, но ученый не заметил его.

Наступил полдень, и тюремщик принес обед, особо не прельщавший ни своим видом, ни запахом. Дома Мыслящая Машина обычно ел все подряд и здесь безропотно принял предложенное.

Воспользовавшись случаем, он заговорил с тюремщиком, стоявшим снаружи у двери камеры и наблюдавшим за ним.

– Здесь проводили какие-то улучшения в последнее время? – спросил ученый.

– Ничего особенного, – ответил тюремщик. – Новую внешнюю стену построили четыре года назад.

– Может, делали какой-то ремонт самого здания тюрьмы?

– Покрасили деревянные части снаружи и, по-моему, где-то семь лет назад запустили новую систему водоснабжения и канализации.

– Ага! – сказал заключенный. – А как далеко отсюда находится река?

– Примерно в трехстах футах. Между ней и стеной есть площадка, где мальчишки обычно играют в баскетбол.

Мыслящая Машина не знал, о чем еще спросить, однако, когда тюремщик собрался уходить, он попросил воды.

– Меня здесь постоянно мучает жажда, – объяснил он. – Вы не могли бы оставить ее немного в миске для меня?

– Я спрошу начальника тюрьмы, – ответил тюремщик и удалился.

Полчаса спустя он вернулся с водой в маленькой глиняной чаше.

– Начальник тюрьмы сказал, что вы можете оставить посуду у себя, – сообщил он заключенному. – Но вы должны показывать ее мне каждый раз, когда я попрошу об этом. Если она окажется разбитой, другой не будет.

– Спасибо, – ответил Мыслящая Машина. – Я не разобью ее.

Тюремщик продолжил разглагольствовать о своих обязанностях, и в какой-то момент ему показалось, что Мыслящая Машина хотел спросить его о чем-то, но затем передумал. А два часа спустя тот же самый тюремщик, проходя мимо камеры номер тринадцать, услышал шум внутри и остановился. Он открыл дверь и увидел, что Мыслящая Машина стоит на четвереньках в углу камеры, откуда доносится испуганный писк. Тюремщик какое-то время с любопытством наблюдал за ним.

– Ага, вот ты и попалась! – услышал он голос заключенного.

– Кто попался? – быстро спросил надзиратель.

– Одна из этих крыс. Видите? – прозвучало в ответ, и тюремщик разглядел маленькую серую крысу, извивавшуюся между пальцами ученого.

Заключенный поднес ее к свету и внимательно рассмотрел.

– Это водяная крыса, – констатировал он.

– Неужели вы не можете найти себе занятие получше, чем ловить этих мерзких тварей? – удивился тюремщик.

– Возмутительно, что они вообще здесь есть, – раздраженно ответил Мыслящая Машина. – Возьмите ее и убейте. Какое же их здесь множество!

Тюремщик взял грызуна и с силой швырнул об пол. Тот пискнул и остался неподвижно лежать. Позднее стражник доложил об этом инциденте начальнику тюрьмы, который только улыбнулся в ответ. А еще позднее, во второй половине дня, вооруженный охранник, патрулировавший двор со стороны камеры номер тринадцать, снова поднял взгляд к ее окну и опять увидел в нем заключенного, который смотрел наружу. Он заметил, как между прутьями решетки просунулась рука, и спустя мгновение что-то приземлилось на землю прямо под окном. Это был маленький свернутый в рулончик кусок белой ткани, к которой была привязана пятидолларовая купюра. Охранник снова взглянул на окно, но заключенного там уже не было видно.

Стражник с ухмылкой поднял кусочек ткани и банкноту и, когда его сменили на посту, отнес их в офис начальника тюрьмы. Там они вместе разобрали то, что было написано на белой материи странными, местами расплывшимися чернилами. На наружной стороне стояло:

НАШЕДШЕГО ПРОШУ ОТНЕСТИ ЭТО ДОКТОРУ ЧАРЛЬЗУ РЭНСОМУ.

– Ага, – сказал начальник тюрьмы и усмехнулся, – первый вариант побега не прошел. Но почему наш узник адресовал свое послание доктору Рэнсому? – добавил он задумчиво.

– И откуда он вообще взял ручку и чернила, чтобы написать это? – спросил охранник.

Какое-то время оба тюремных служителя смотрели молча друга на друга, но никто из них не знал ответа на этот вопрос. Начальник тюрьмы внимательно изучил надпись и покачал головой.

– Давай посмотрим, что профессор хотел сообщить доктору Рэнсому, – наконец произнес он и развернул лежавший внутри первого второй кусок ткани.

Перед ним предстал загадочный набор букв:

ЬТА ЖЕБСЯС Л’АВЕР ЕМАНК АТЕН Е’СВОВ.Я

– Ну, и… что вы об этом думаете? – спросил он, явно ошарашенный.

Глава III

Начальник тюрьмы потратил час, размышляя над шифром, и еще полчаса – стараясь понять, почему заключенный попытался связаться именно с доктором Рэнсомом, по сути являвшимся причиной его появления в тюрьме. Затем он еще какое-то время просидел, гадая о том, где его узник раздобыл письменные принадлежности и что они представляли собой. Стараясь это понять, он снова изучил кусочки ткани. Они имели рваные края и, скорее всего, являлись частью белой рубашки Ван Дузена, но оставалось загадкой, чем, собственно, он писал на ней. Начальник тюрьмы знал, что заключенный не мог иметь при себе ни ручки, ни карандаша, и уже догадывался, что ни то, ни другое в данном случае не использовалось.

«Но что же тогда?» – подумал он и решил лично все выяснить.

Начальник тюрьмы был ответственен за то, чтобы никто из его подопечных не смог самовольно покинуть стены узилища. И если один из них пытался сбежать, отправляя шифрованные послания кому-то из внешнего мира, ему требовалось пресечь это дело, как он поступил бы и в любом другом случае.

Начальник тюрьмы направился к камере номер тринадцать. Открыв ее дверь, он обнаружил Мыслящую Машину стоявшим на четвереньках на полу и занятым не вызывавшим ни малейшего беспокойства делом, а именно ловлей крыс.

Узник, прервав свою охоту, быстро повернулся.

– Это возмутительно, – буркнул он. – Чертовы твари. Здесь их несметное количество.

– Ваши предшественники терпимо относились к ним, – ответил начальник тюрьмы. – Я принес вам новую рубашку, дайте мне ту, которая на вас.

– Почему? – спросил Мыслящая Машина. Судя по изменившемуся тону, его возмутило такое предложение.

– Вы пытались связаться с доктором Рэнсомом, – строго сказал начальник тюрьмы. – Поскольку вы мой заключенный, моя обязанность пресекать подобные действия.

Мыслящая Машина помолчал какое-то время.

– Все правильно, – наконец ответил он. – Действуйте, как должны.

Начальник тюрьмы угрюмо улыбнулся. Заключенный поднялся с пола и снял свою белую рубашку и вместо нее надел полосатую тюремную, которую ему принесли. Начальник тюрьмы нетерпеливо выхватил из рук узника его рубашку и сразу заметил, что в нескольких местах от нее были оторваны лоскуты. Он попытался сравнить с ними кусочки ткани, использованные для шифрованного послания. Мыслящая Машина с любопытством наблюдал за ним.

– Их вам принес охранник, не так ли? – спросил он.

– Естественно. И тем самым на вашей первой попытке сбежать можно поставить крест, – самодовольно заявил начальник тюрьмы. – Чем вы написали это? – спросил он немного спустя, когда ему удалось определить, к какому месту рубашки подходил кусок ткани с шифрованной запиской.

– Я полагаю, вы сами должны найти ответ на интересующий вас вопрос, – с раздражением ответил Мыслящая Машина.

Начальник тюрьмы уже готов был так же резко ему ответить, но сдержался и вместо этого быстро обыскал камеру и самого заключенного. Однако он ничего не нашел – даже спички или зубочистки, которые могли быть использованы в качестве инструмента для письма. И для него по-прежнему оставалось загадкой, какая жидкость заменила Ван Дузену чернила. Однако, хоть начальник тюрьмы и покинул камеру номер тринадцать явно раздосадованный, он все же забрал с собой в качестве трофея рваную белую рубашку.

«С помощью подобных записок этот умник уж точно не сможет выбраться отсюда», – успокоил он себя и, вернувшись в кабинет, сунул обе части тряпичного послания и изъятую рубашку в ящик стола.

«Что же, посмотрим, как дальше будут развиваться события, – подумал он. – Но если этот человек сбежит из камеры, я… уйду в отставку».

На третий день своего заключения Мыслящая Машина попытался выбраться на свободу с помощью взятки. Тюремщик принес заключенному обед и, в ожидании, пока тот поест, стоял прислонившись к закрытой двери. Тогда-то Мыслящая Машина и начал разговор.

– Дренажные трубы тюрьмы ведут к реке, все правильно? – спросил он.

– Да, – подтвердил тюремщик.

– Я полагаю, они очень узкие?

– Даже слишком, если вы хотите воспользоваться ими, чтобы уползти, – ответил тюремщик с ухмылкой.

Мыслящая Машина ничего не ответил и молчал, пока не закончил трапезу.

– Вам же известно, что я не преступник? – спросил он, отодвинув пустые миски.

– Да.

– И что меня освободят, если я попрошу об этом?

– Конечно.

– Я пришел сюда в полной уверенности, что смогу сбежать, – продолжил заключенный и впился взглядом в лицо тюремщика. – За какое денежное вознаграждение вы помогли бы мне сделать это?

Тюремщик, оказавшийся честным парнем, посмотрел на тщедушного, худого узника, на его большую голову с копной соломенно-желтых волос.

– Я думаю, тюрьмы существуют для того, чтобы никому, даже таким, как вы, нельзя было из них выбраться, – ответил он едва ли не с сожалением.

– Но как вы смотрите на предложение помочь мне сбежать? – спросил заключенный почти умоляюще.

– Нет, – отрезал тюремщик.

– Пятьсот долларов, – не сдавался Мыслящая Машина. – Я не преступник.

– Нет, – повторил тюремщик.

– Тысяча?

– Нет, – снова сказал тюремщик и, быстро забрав посуду, поспешил в двери, чтобы избежать продолжения разговора. У самого порога он обернулся: – Даже если бы вы дали мне десять тысяч, я не смог бы тайком вывести вас. Вам необходимо миновать семь дверей, а у меня ключи только от двух, – добавил он.

Позже он рассказал начальнику о предложении заключенного.

– План два провалился, – с мрачным видом заключил тот. – Сначала шифр, затем взятка.

Когда в шесть часов вечера тюремщик снова проходил по коридору, он внезапно услышал очень характерный звук – скрежет металла о металл, который внезапно прекратился – вероятно, из-за звука его шагов.

Тюремщик понял, что звук исходит из камеры номер тринадцать. Зная, что заключенный не может его видеть, он осторожно продолжил путь. Звук возобновился. Тогда тюремщик тихо подобрался к двери камеры, откуда доносился шум, и сквозь прутья решетки заглянул внутрь. Он увидел, как Мыслящая Машина, стоя на железной кровати, что-то делал с решеткой маленького окна. Судя по движениям рук, он, скорее всего, использовал напильник.

Стараясь не шуметь, тюремщик поспешил к начальнику тюрьмы и рассказал о том, что увидел. Вместе, стараясь идти как можно тише, они вернулись к камере номер тринадцать. Оттуда все еще доносился скрежет. Начальник тюрьмы постоял какое-то время под дверью, чтобы убедиться во всем самому, а потом быстро открыл ее.

– Ну? – спросил он с улыбкой на лице.

Мыслящая Машина оглянулся, после чего спрыгнул с кровати на пол, торопливо пряча что-то за спиной.

Начальник тюрьмы вытянул вперед руку.

– Отдайте мне, – сказал он.

– Нет, – ответил быстро заключенный.

– Подойдите и отдайте, – уже строже потребовал начальник тюрьмы. – У меня нет желания обыскивать вас снова.

– Нет, – повторил заключенный.

– Что это было, напильник? – спросил начальник тюрьмы.

Мыслящая Машина промолчал и только посмотрел на него полным разочарования взглядом, так что начальник тюрьмы даже немного посочувствовал ему.

– План номер три провалился, я прав? – спросил он. – Жалко, не так ли?

Заключенный не ответил.

– Обыщи его, – приказал начальник тюрьмы.

Тюремщик тщательно обыскал узника. В конце концов в поясе брюк он обнаружил искусно спрятанную железку длиной примерно в два дюйма, один конец которой имел дугообразную форму.

– Ага, – произнес начальник тюрьмы, получив ее от тюремщика. – От каблука вашего ботинка, – добавил он и весело улыбнулся.

Тюремщик тем временем продолжил обыск и с другой стороны пояса брюк нашел еще одну железку, идентичную первой. Судя по стертым краям, они обе использовались против прутьев оконной решетки.

– С их помощью вы не смогли бы выбраться наружу, – заметил начальник тюрьмы.

– Смог бы, – уверенно ответил Мыслящая Машина.

– Возможно, месяцев через шесть, – добродушно заметил начальник тюрьмы. Он медленно покачал головой, глядя на слегка раскрасневшееся лицо заключенного. – Вы готовы признать свое поражение? – спросил он.

– Я еще и не приступал всерьез, – высокомерно прозвучало в ответ.

После этих слов начался полный обыск камеры. Оба сотрудника тюрьмы тщательно проверили каждый уголок в ней и даже перевернули кровать. И что же они нашли? Ничего! Начальник тюрьмы лично вскарабкался на кровать и проверил прут окна, который пытался пилить заключенный, в результате чего еще больше развеселился.

– Он лишь почистил его немного, и теперь это место блестит, как новое, – сказал он тюремщику, стоявшему с унылой миной.

Начальник тюрьмы взялся за прутья решетки и попробовал потрясти их. Однако они намертво сидели в граните. Он с силой дернул каждый прут отдельно и остался доволен результатом.

– Сдавайтесь, профессор, – предложил он, слезая с кровати.

Мыслящая Машина покачал головой, после чего начальник тюрьмы с тюремщиком удалились. Как только они закрыли за собой дверь, узник опустился на край кровати и обхватил руками голову.

– С его стороны просто безумие пытаться выбраться отсюда, – заметил тюремщик, когда они с начальником возвращались по коридору.

– Конечно, он не сможет сбежать, – согласился начальник. – Но он умен, и мне хотелось бы знать, что он написал в своем шифрованном послании.

На следующий день, примерно в четыре часа утра, тишину тюремного здания пронзил душераздирающий крик. Он исходил откуда-то из центральной части, и, услышав его, начальник тюрьмы вместе с тремя сотрудниками поспешил по коридору, который вел к камере номер тринадцать.

Глава IV

Пока они бежали, ужасный крик повторился. Он стих довольно быстро, успев перед этим превратиться в нечто похожее на вой. Сквозь решетчатые двери камер, попадавшихся им на пути, они видели бледные лица заключенных, которые удивленно и испуганно таращились наружу.

– Это сумасшедший из камеры номер тринадцать, – пробормотал начальник тюрьмы.

Он остановился перед ней и заглянул внутрь через решетку, в то время как один из тюремщиков посветил туда фонарем. «Сумасшедший из камеры номер тринадцать» лежал на своей кровати на спине, с открытым ртом, и храпел.

Пока тюремщики таращились на узника, откуда-то сверху снова раздался пронзительный крик. Все с испуганными лицами устремились вверх по лестнице. В камере номер сорок три, расположенной прямо над номером тринадцать, но на два этажа выше, они обнаружили мужчину, забившегося в угол своего узилища.

– В чем дело? – рявкнул начальник тюрьмы.

– Слава богу, вы пришли… – простонал заключенный, бросившись к двери.

– Что случилось? – повторил начальник свой вопрос.

Он распахнул дверь и шагнул внутрь. Заключенный упал перед ним на колени и обхватил его ноги. Лицо бедняги было белым от ужаса, глаза широко отрыты, и весь он дрожал. Холод, исходивший от его рук, ощущался даже сквозь ткань одежды.

– Заберите меня из этой камеры, пожалуйста, заберите меня отсюда, – взмолился несчастный.

– Да что с тобой случилось? – выкрикнул начальник, теряя терпение.

– Я слышал что-то… что-то, – промямлил заключенный, и его взгляд нервно заметался по камере.

– Что ты слышал?

– Что-то ужасное, – пробормотал заключенный. – Заберите меня отсюда… поместите куда угодно… только заберите отсюда! – добавил он, снова впадая в панику.

Начальник тюрьмы и три тюремщика обменялись взглядами.

– Кто этот парень? За что он здесь? – спросил начальник тюрьмы.

– Джозеф Баллард, – ответил один из тюремщиков. – Ему было предъявлено обвинение в том, что он плеснул женщине в лицо кислотой, отчего та скончалась.

– Это еще не доказано! – простонал заключенный. – Не доказано! Пожалуйста, переведите меня в какую-нибудь другую камеру.

Он все еще обнимал ноги начальника тюрьмы, и тот грубо отпихнул его и стал внимательно рассматривать перепуганного узника, который, похоже, до сих пор находился во власти безумного, панического страха, того, что порой овладевает детьми.

– Посмотри на меня, Баллард, – наконец произнес он. – Если ты слышал что-то, я хочу знать, что это было. Говори сейчас же.

– Я не могу, я не могу… – послышалось в ответ сквозь всхлипывания.

– Откуда это исходило?

– Я не знаю. Отовсюду… и ниоткуда. Я просто слышал нечто.

– Что это было… голос?

– Пожалуйста, не заставляйте меня отвечать, – взмолился заключенный.

– Ты должен ответить, – приказал начальник тюрьмы.

– Это был голос… но… не человеческий, – пробормотал заключенный сквозь слезы.

– Голос, но не человеческий, – повторил озадаченный начальник тюрьмы.

– Он был приглушенным… и звучал как бы издалека… словно с того света, – объяснил мужчина.

– Он шел изнутри или снаружи тюрьмы?

– Этот голос не исходил с какой-то одной стороны… он просто был вокруг, повсюду. Я слышал его. Я просто слышал его.

В течение часа начальник тюрьмы пытался добиться каких-то подробностей, но Баллард внезапно заупрямился и не хотел ничего говорить, лишь молил перевести его в другую камеру или чтобы один из тюремщиков остался с ним до рассвета. Во всех этих просьбах ему было отказано.

– И смотри у меня! – пригрозил начальник тюрьмы. – Еще одна такая истерика, и я посажу тебя в мягкую камеру[1].

Затем он удалился, обеспокоенный и сильно озадаченный, а Баллард до рассвета просидел у двери своей темницы, прижав бледное после пережитого ужаса лицо к ее прутьям и таращась в тюремный коридор широко раскрытыми глазами.

* * *

На четвертый день заточения Мыслящая Машина, этот добровольный узник, проводивший большую часть своего времени у маленького окна, снова озадачил тюремщиков. Он во второй раз выбросил из окна кусок материи. Охранник поднял его и отнес начальнику тюрьмы. На ткани было написано:

ВПЕРЕДИ ЕЩЕ ТРИ ДНЯ

Начальника тюрьмы не удивило послание. Он понял, что Мыслящая Машина имел в виду оставшееся время своего заключения, и воспринял записку как бахвальство. Но как заключенный ее написал? Где Мыслящая Машина нашел новый кусок материи? Начальник тюрьмы тщательно изучил ткань. Она оказалась белой и хорошего качества. Он достал рубашку, которую забрал у заключенного, и точно подходившие к ней два куска ткани, использованные для первой записки. Третий оказался абсолютно лишним, и никуда не подходил, но все равно несомненно являлся частью того же самого предмета гардероба.

– И где… где он взял то, чем это написал? – проговорил начальник тюрьмы, ни к кому не обращаясь.

Позднее, в тот же день, Мыслящая Машина через окно своей комнаты завел разговор с вооруженным охранником, патрулировавшим двор.

– Какое сегодня число? – спросил он.

– Пятнадцатое, – услышал он в ответ и, быстро проведя в уме астрономические вычисления, довольный констатировал, что Луна не появится на небосводе ранее девяти часов вечера. – Кто обслуживает дуговые лампы? – задал он следующий вопрос.

– Человек из сторонней компании.

– То есть у вас нет собственного электрика?

– Нет.

– Я полагаю, вы смогли бы сэкономить деньги, будь он у вас.

– Это не мое дело, – ответил охранник.

В течение дня он много раз замечал Мыслящую Машину в окне камеры, но всегда лицо заключенного выглядело апатичными, а прищуренные глаза за толстыми стеклами очков казались грустными. Со временем страж настолько привык к маячившей в окне львиной голове, что перестал обращать на нее внимание. Он видел, что другие заключенные делали то же самое, скорее всего, как думал охранник, из-за тоски по свободе.

Ближе к вечеру, как раз перед тем как дневного охранника должны были сменить, голова добровольного узника снова появилась в окне. Мыслящая Машина просунул руку между прутьями решетки, и через мгновение какой-то предмет упал на землю. Охранник поднял его. Это оказалась пятидолларовая купюра.

– Она для тебя, – крикнул заключенный.

Как обычно, охранник отнес ее начальнику тюрьмы. Тот подозрительно посмотрел на банкноту – все относившееся к Мыслящей Машине вызывало у него беспокойство.

– Он сказал, что она для меня, – объяснил охранник.

– Это что-то вроде чаевых, я полагаю, – ответил начальник тюрьмы. – Я не вижу особой причины, почему ты не мог бы это принять… – продолжил он и резко замолчал, не закончив фразу.

Ему вспомнилось, что Мыслящая Машина вошел в камеру с одной пятидолларовой и двумя десятидолларовыми купюрами, то есть всего с двадцатью пятью долларами. Пятидолларовую банкноту он выбросил из окна со своим первым посланием. Она все еще находилась у него, и, чтобы убедиться в этом, начальник тюрьмы достал ее и принялся внимательно рассматривать. Это были обычные пять долларов, но сейчас ему принесли еще одну такую же купюру, хотя у Мыслящей Машины должны были остаться только две десятки.

«Возможно, кто-то разменял ему одну десятидолларовую купюру», – подумал тюремщик и с облегчением перевел дух. Но затем он все-таки решил, что ему следует обыскать камеру номер тринадцать столь тщательно, как никто никогда не делал этого прежде. Если заключенный мог писать, когда хотел, менять деньги и делать другие абсолютно необъяснимые вещи, в подведомственном ему хозяйстве явно что-то не так. Начальник тюрьмы решил заявиться к Мыслящей Машине среди ночи, рассчитывая застать узника за занятием запрещенными вещами.

В три часа ночи он неслышно подкрался к камере номер тринадцать, остановился возле двери и прислушался. Изнутри не доносилось ни звука, кроме ровного и спокойного дыхания заключенного. Как можно тише открыв оба замка ключами, начальник тюрьмы шагнул внутрь и закрыл дверь за собой. Тюремщик зажег переносной фонарь и направил его свет в лицо лежавшему на кровати человеку. Однако если начальник тюрьмы планировал напугать Мыслящую Машину, ему это не удалось, поскольку тот просто спокойно открыл глаза, потянулся за своими очками и спросил недовольным тоном:

– Кто это?

Обыск, который провел начальник тюрьмы, можно описать одним словом: скрупулезный. Каждый дюйм камеры и кровати подвергся самому тщательному исследованию. Ретивый служака нашел круглое отверстие в полу и, вдохновленный этим успехом, сунул в него толстые пальцы. Пошарив там, он что-то извлек и рассмотрел при свете фонаря.

– Черт! – воскликнул он.

Это оказалась дохлая крыса. От его вдохновения не осталось и следа, оно растаяло, как туман при первых лучах солнца. Но он все же продолжил обыск.

Поднявшись с кровати, Мыслящая Машина молча отшвырнул ногой крысу, и та вылетела из камеры в коридор.

Между тем начальник тюрьмы забрался на кровать и проверил прутья решетки маленького окна. Они не гнулись, как он ни старался, то же самое касалось прутьев решетчатой двери. Потом начальник тюрьмы обыскал одежду заключенного, начиная с ботинок. В них он ничего не обнаружил. Затем пояс брюк. Опять ничего. Карманы. Из одного он извлек немного бумажных денег и изучил их.

– Пять долларовых купюр! – воскликнул он удивленно.

– Все правильно, – подтвердил заключенный.

– Но у вас же были две десятки и пятерка… как же… как вы провернули это?

– Это мое дело, – буркнул Мыслящая Машина.

– Неужели кто-то из моих людей разменял вам деньги… Скажите честно.

Мыслящая Машина на долю секунды задумался и ответил:

– Нет.

– Признавайтесь, что это за фокусы? – не унимался начальник тюрьмы. Он был готов поверить в любую версию.

– Это мое дело, – повторил заключенный.

Начальник тюрьмы грозно уставился на знаменитого ученого. Он чувствовал, даже знал наверняка, что тот водит его за нос, но не понимал, как именно. Будь перед ним обычный заключенный, он добился бы правды. Хотя, возможно, тогда бы он просто не обратил внимания на все те необъяснимые вещи, которые произошли за эти дни. Оба молчали, таращась друг на друга, затем начальник тюрьмы резко развернулся и вышел из камеры, с грохотом закрыв за собой дверь. Он так и не осмелился ничего сказать ученому.

Когда тюремщик вернулся к себе, было без десяти четыре. И только он успел улечься в кровать, как душераздирающий крик снова нарушил ночную тишину. Выругавшись про себя, начальник снова зажег переносной фонарь и поспешил по коридорам к камере, расположенной на одном из верхних этажей.

Баллард вопил во весь голос, на этот раз прижавшись к двери. Он замолчал только тогда, когда начальник тюрьмы посветил внутрь своим фонарем.

– Заберите меня отсюда! Заберите меня! – выкрикивал заключенный. – Я сделал это! Я сделал это! Я убил ее! Прекратите!

– Прекратить что? – спросил начальник тюрьмы.

– Я плеснул кислотой ей в лицо… я сделал это… я признаюсь. Только заберите меня отсюда…

Баллард выглядел ужасно, и начальник тюрьмы из жалости выпустил его в коридор. Там он сразу же забился в угол, как затравленный зверь, и зажал уши руками. Прошло полчаса, прежде чем он немного успокоился и смог говорить. Затем он рассказал, запинаясь, что же, собственно, произошло.

Ночью, около четырех часов, он услышал словно идущий из могилы глухой и жалобный голос.

– И что он говорил? – спросил начальник тюрьмы с любопытством.

– Кислота… кислота… кислота… – прошептал заключенный. – Он обвинял меня. Кислота! Я плеснул кислотой, и женщина умерла. Ох! – простонал он, дрожа от страха.

– Кислота? – повторил начальник тюрьмы растерянно, поскольку услышанное не прибавило ему ясности, а еще больше сбило с толку.

– Кислота. Это все, что я слышал… Одно слово, повторяемое раз за разом. Там было и что-то другое, но я толком не разобрал.

– Это случилось прошлой ночью, правильно? – спросил начальник тюрьмы. – Но что произошло этой, что напугало тебя именно сейчас?

– То же самое, – промямлил заключенный. – Кислота… кислота… кислота… – Он закрыл лицо руками и снова задрожал. – Я не хотел убивать эту женщину. Но сделал это, и теперь этот голос обвиняет меня, – истерично бормотал он.

– Ты слышал что-нибудь еще?

– Да, еще несколько слов, но не очень понятных.

– Ну и что же это были за слова?

– Я слышал «кислота» три раза, затем долгий похожий на стон звук, потом… потом… голос произнес: «Шляпа восьмого размера». Это голос повторил дважды.

– Шляпа восьмого размера, – повторил начальник тюрьмы. – Что, черт возьми, это значит? Я никогда не слышал, чтобы голос совести, напоминая кому-то о его прегрешениях, упоминал о размерах головного убора.

– Он сошел с ума, – уверенно заключил присоединившийся к начальнику охранник.

– Скорей всего, ты прав, – согласился тот. – Он, вероятно, услышал что-то и сильно испугался. И дрожит до сих пор. Шляпа восьмого размера! Что бы это значило?

Глава V

На пятый день заключения Мыслящей Машины начальник тюрьмы выглядел не лучшим образом. Ему уже хотелось, чтобы вся эта история как можно скорее закончилась. И он не мог избавиться от ощущения, что знаменитый узник от души забавляется. А если это действительно обстояло так, выходит, все его попытки испортить ему настроение ни к чему не приводили. В качестве подтверждения этому на пятый день Мыслящая Машина выбросил в окно новый кусок ткани, содержавший текст:

ЕЩЕ ДВА ДНЯ

К записке были прикреплены полдоллара.

Теперь начальник тюрьмы знал наверняка, что у заключенного камеры тринадцать не было таких монет, он просто не мог иметь их, так же как пера, чернил и ткани, но, как выяснилось, все это было в его распоряжении. Доказательства лежали перед ним, и именно поэтому начальник тюрьмы выглядел как затравленный зверь.

К тому же эти странные слова – «кислота» и «шляпа восьмого размера», – а также связанные с ними необъяснимые события не выходили у него из головы. Они, конечно, могли ничего не значить, и откровения Балларда можно принять за бред сумасшедшего, от страха признавшегося в своем преступлении, но слишком много «ничего не значивших» вещей произошло с тех пор, как Мыслящая Машина появился тут.

На шестой день начальник тюрьмы получил письмо, сообщавшее о том, что доктор Рэнсом и мистер Филдинг собираются посетить Чисхольмскую тюрьму следующим вечером и хотели бы встретиться с профессором Ван Дузеном, конечно, если тот еще не сбежал, в чем они сильно сомневаются, поскольку он до сих пор не дал им знать о себе.

«В случае, если он еще не сбежал! – подумал начальник тюрьмы и мрачно улыбнулся. – Ха-ха, сбежит он, как же!»

В тот день Мыслящая Машина напомнил ему о себе тремя записками. Все они были на той же ткани и все касались их встречи, которую ученый, когда его впервые привели в камеру номер тринадцать, назначил на четверг, в половине девятого вечера.

Во второй половине последнего, седьмого, дня начальник тюрьмы, производя обход, заглянул в камеру ученого. Мыслящая Машина лежал на железной кровати и, похоже, дремал.

На первый взгляд внутри все выглядело как всегда. И начальник готов был поклясться, что никто не смог бы покинуть это помещение за остававшиеся четыре с половиной часа.

На обратном пути он снова подошел к двери камеры номер тринадцать. Из нее доносилось ровное и спокойное дыхание спящего. Проникавший в окно свет падал на лицо лежавшего мужчины, и начальник тюрьмы впервые отметил, насколько его узник выглядит осунувшимся и усталым. В этот момент Мыслящая Машина слегка пошевелился, и начальник тюрьмы со смущенным видом поспешил дальше по коридору.

Вечером, в начале седьмого, он поинтересовался у дежурившего тюремщика:

– В камере номер тринадцать все нормально?

– Да, сэр, – ответил тот. – Мистер Ван Дузен, правда, плохо поел.

Вскоре, после семи часов, начальник тюрьмы с чувством выполненного долга встретил доктора Рэнсома и мистера Фидинга. Он намеревался показать им написанные на ткани записки и рассказать всю довольно долгую историю своих мучений. Но не успел этого сделать, так как в офис вошел охранник, патрулировавший тюремный двор со стороны реки.

– Дуговая лампа в моем секторе двора не горит, – сообщил он.

– Черт побери! Этот человек само несчастье! У нас чего только не происходило с тех пор, как он появился здесь! – воскликнул начальник тюрьмы.

Отправив охранника назад на пост, тюремщик принялся названивать в занимавшуюся электрическим освещением компанию.

– Это Чисхольмская тюрьма, – сказал он. – Быстро пришлите сюда людей для починки дуговой лампы.

Ответ явно удовлетворил начальника, и, повесив трубку, он поспешил во двор. А пока доктор Рэнсом и мистер Филдинг ждали его, явился дежуривший у внешних ворот охранник, который принес доставленное курьерской почтой письмо. Доктор Рэнсом случайно заметил адрес и, когда охранник удалился, взглянул на конверт поближе.

– Вот те на! – воскликнул он.

– В чем дело? – спросил мистер Филдинг.

Доктор молча протянул ему письмо, и он внимательно изучил его.

– Совпадение, – сказал он. – Наверняка.

Было почти восемь часов, когда начальник тюрьмы вернулся в свой офис. Электрики уже прибыли в своем фургоне и приступили к работе.

Начальник тюрьмы связался по внутреннему телефону с охранником, дежурившим у внешних ворот.

– Сколько электриков вошло? Четверо? Трое рабочих в свитерах и комбинезонах, а также мастер? Все правильно. Проверь, чтобы столько же и вышло. Отбой.

Потом начальник тюрьмы повернулся к доктору Рэнсому и мистеру Филдингу.

– Нам приходится быть особенно внимательными, пока у нас здесь сидят взаперти ученые, – заметил он с саркастическими нотками в голосе и, небрежно взяв доставленное курьерской почтой послание, начал вскрывать конверт. – Сначала я хотел бы рассказать вам, джентльмены, немного о том, как… Бог мой! – вскричал он внезапно, когда увидел, что лежало внутри конверта. Какое-то время он сидел неподвижно с открытым от удивления ртом.

– Что это? – спросил мистер Филдинг.

– Заказное письмо из камеры номер тринадцать, – пробормотал начальник тюрьмы. – Приглашение на ужин.

– Что?! – удивленно воскликнули двое его гостей.

Начальник тюрьмы снова уставился на послание, а потом позвал стоявшего в коридоре охранника.

– Сбегай к камере номер тринадцать и посмотри, там ли заключенный, – приказал он.

Стражник сразу же удалился, в то время как доктор Рэнсом и мистер Филдинг занялись изучением сенсационного письма.

– Это почерк Ван Дузена, вне всякого сомнения, – сказал доктор Рэнсом. – Я хорошо с ним знаком.

Зазвонил телефон прямой связи с наружными воротами. Начальник тюрьмы медленно поднял трубку.

– Алло! Два репортера? Впусти их, – приказал он и, внезапно повернувшись к доктору Рэнсому и мистеру Филдингу, пробормотал: – Почему? Профессор же не мог сбежать! Он должен находиться в своей камере.

В этот момент вернулся охранник.

– Заключенный по-прежнему внутри, сэр, – доложил он. – Лежит на кровати.

– Ну, что я вам говорил! – воскликнул начальник тюрьмы и с облегчением перевел дыхание. – Но как он смог прислать это письмо?

В дверь, через которую можно было попасть в офис из тюремного двора, постучали.

– Это репортеры, – сказал начальник. – Впусти их, – приказал он охраннику, а потом добавил, обращаясь к двум другим джентльменам: – Не говорите ничего о вашем эксперименте при них, поскольку я и так уже вне себя от всего этого.

Дверь открылась, и вошли двое мужчин.

– Добрый вечер, джентльмены, – сказал один из них. Это был репортер Хатчинсон Хэтч, которого начальник тюрьмы хорошо знал.

– Ну так что же? – спросил другой раздраженно. – Вот я и здесь.

Все в немом изумлении уставились на него. Это был Мыслящая Машина. Он вызывающе посмотрел на начальника тюрьмы, который сидел с широко открытым ртом, потеряв дар речи.

Доктор Рэнсом и мистер Филдинг были потрясены, но они не знали того, что знал начальник тюрьмы, и поэтому, в отличие от них, он выглядел не просто ошарашенным, а словно разбитым параличом. Хатчинсон Хэтч жадно наблюдал за происходящим.

– Как… как… как вы это сделали? – в конце концов пробормотал начальник тюрьмы.

– Давайте пройдем к камере, – предложил Мыслящая Машина в своей обычной раздраженной манере, хорошо известной всем его коллегам-ученым. Все еще не пришедшему в себя начальнику тюрьмы ничего не оставалось, как принять предложение ученого.

– Посветите внутрь своим фонарем, – приказал Мыслящая Машина, когда они остановились у двери.

Сделав это, начальник тюрьмы увидел, что внутри помещения все выглядит как обычно и… на кровати лежит профессор. Конечно! Он не мог не узнать эти соломенно-желтые волосы! Начальник тюрьмы снова посмотрел на стоявшего рядом с ним мужчину, и на какое-то мгновение ему показалось, что все это происходит не наяву, что он просто спит и видит странный сон.

Дрожащими руками он отпер камеру, и Мыслящая Машина шагнул внутрь.

– Посмотрите сюда, – сказал он и пнул ногой стальные прутья в основании двери камеры, в результате чего три из них сместились со своего места, а четвертый отвалился и выкатился в коридор. – И сюда тоже, – продолжил бывший заключенный, встав на кровать, чтобы дотянуться до маленького окна. Он провел рукой по прутьям решетки, и все они сместились наружу.

– А что на кровати? – спросил начальник тюрьмы, который уже начал постепенно приходить в себя.

– Парик, – прозвучало в ответ. – Уберите одеяло.

Начальник тюрьмы подчинился, и взору присутствующих предстало следующее: большая бухта прочной веревки, длиной тридцать футов или больше, три напильника, нож, десять футов электрического кабеля, тонкие, но мощные стальные клещи, маленький молоток и… пистолет Дерринджер.

– Как вы это сделали?! – воскликнул начальник тюрьмы.

– Я приглашаю вас отужинать со мной в половине девятого, – сказал Мыслящая Машина. – Идемте, или мы опоздаем.

– Но как вы сделали это? – настаивал начальник тюрьмы.

– Вы зря думаете, что сможете удержать здесь человека, который умеет пользоваться своими мозгами, – ответил Мыслящая Машина. – Нам следует поторопиться.

Глава VI

Атмосфера гостиной профессора Ван Дузена была наполнена нетерпеливым ожиданием, отчего ужин проходил, главным образом, в тишине. Помимо хозяина в трапезе принимали участие доктор Рэнсом, Альберт Филдинг, начальник тюрьмы и репортер Хатчинсон Хэтч. Угощение было подано минута в минуту и, в соответствии с инструкциями профессора, данными неделю назад, доктору Рэнсому были предложены артишоки, и тот нашел их весьма вкусными. А когда ужин наконец закончился, Мыслящая Машина повернулся к доктору Рэнсому и гордо посмотрел на него.

– Теперь вы поверили мне? – спросил он.

– Да, – ответил тот.

– Вы согласны, что эксперимент был достаточно строгим?

– Безусловно, – подтвердил доктор Рэнсом.

Как и все другие, и особенно начальник тюрьмы, он с нетерпением ждал объяснений.

– Я полагаю, вы расскажете нам, как… – начал мистер Филдинг.

– Да, расскажите нам, как у вас все получилось, – перебил его начальник тюрьмы.

Мыслящая Машина поправил очки, окинул взглядом свою аудиторию и начал рассказ. Его повествование с первых минут выглядело крайне логичным, и никому никогда, пожалуй, не приходилось выступать перед столь заинтересованными слушателями.

– Я обещал, – начал он, – войти в камеру, не имея ничего, кроме самой необходимой одежды, и покинуть ее в течение недели. Я никогда не видел Чисхольмскую тюрьму. Войдя в камеру, я попросил зубной порошок, две десятидолларовые и одну пятидолларовую купюры, а также, чтобы мои черные ботинки начистили до блеска. Даже если бы в этих просьбах мне отказали, это не имело бы особого значения, но вы согласились на них.

Я знал, что в камере не будет ничего такого, что, по вашему мнению, я мог бы использовать в своих целях. Поэтому, когда начальник тюрьмы закрыл за мной дверь, я, на первый взгляд, оказался беспомощен, если бы только не нашел применения трем на вид невинным вещам. Они принадлежали к тем, что вы позволили бы иметь любому заключенному. Разве не так, господин начальник тюрьмы?

– Зубной порошок и начищенные ботинки, да, но не деньги, – ответил тот.

– Все представляет опасность в руках человека, знающего, как это использовать, – продолжил Мыслящая Машина. – В первую ночь я только спал и охотился на крыс. – Он впился взглядом в начальника тюрьмы. – Я знал, что не смогу ничего сделать сразу, поэтому рассчитывал начать на следующий день. Вы, джентльмены, скорее всего, решили, что мне требовалось время для организации необходимой для побега посторонней помощи, но это не так. Я знал, что смогу связаться с кем угодно и когда угодно.

Начальник тюрьмы какое-то мгновение таращился на него, а потом с серьезным видом затянулся сигарой.

– На следующее утро в шесть часов меня разбудил тюремщик, который принес завтрак, – продолжил ученый. – Он сообщил, что обед будет в полдень, а ужин в шесть вечера. Из его слов я также понял, что в промежутках между приемами пищи буду главным образом предоставлен сам себе. Поэтому сразу же после завтрака, выглянув из окна камеры, я проверил, что находится снаружи. С одного взгляда мне стало ясно, что не имеет смысла пытаться перелезть через стену. Даже если бы я решил вылезти из камеры через окно, моей целью было бы покинуть не только ее, но и территорию тюрьмы. Конечно, я сумел бы перебраться и через стену, но на осуществление этого плана у меня ушло бы больше времени, поэтому я решил отбросить данный вариант.

В результате первой рекогносцировки я установил, что за внешней стеной находится река, а также игровая площадка. Потом мои догадки подтвердил тюремщик. Тогда я выяснил одну важную вещь, а именно – что в случае необходимости любой может приблизиться к стене с наружной стороны, не привлекая особого внимания. Это стоило запомнить.

Однако тогда меня больше всего заинтересовал электрический кабель, ведущий к дуговой лампе, который проходил всего в нескольких футах, вероятно трех или четырех, от окна моей камеры. Я знал, что это могло пригодиться, если бы я посчитал необходимым отключить освещение.

– Ага, значит, это вы накануне перерезали кабель? – спросил начальник тюрьмы.

– Изучив из окна все что можно, – резюмировал Мыслящая Машина, проигнорировав его вопрос, – я стал обдумывать идею побега через саму тюрьму. Постарался вспомнить, как меня вели к камере. Это, как я понимал, был единственный путь. Но от внешнего мира меня отделяли семь дверей, поэтому в тот момент я отказался от идеи сбежать подобным образом. К тому же я не смог бы выбраться в коридор сквозь прочные гранитные стены моей камеры.

Мыслящая Машина сделал короткую паузу, и доктор Рэнсом закурил новую сигару. На несколько минут в комнате воцарилась тишина, а затем ученый продолжил:

– Пока я размышлял обо всех этих вещах, по моей ноге пробежала крыса, что подтолкнуло мои мысли совсем в другом направлении. В камере было по меньшей мере полдюжины ее сородичей, я мог видеть их крошечные глазки. Но я не заметил, чтобы хотя бы одно животное прошмыгнуло под дверью камеры. Я специально их пугал, чтобы проверить, сбегут ли они таким способом. Они не воспользовались им, но на время пропали, а значит, ушли другой дорогой. Следовательно, где-то имелась какая-то дыра.

Я искал ее и нашел. Это оказалась старая, давно неиспользуемая и частично забитая грязью и пылью дренажная труба. Именно с ее помощью крысы попадали в камеру. Но откуда они появлялись? Дренажные трубы обычно ведут за территорию тюрьмы. Эта, вероятно, шла к реке или в том направлении. Следовательно, крысы приходили оттуда. И тогда я решил, что они проделывали весь путь по ней, поскольку железная или свинцовая труба вряд ли может иметь еще какое-то отверстие, кроме выходного.

Когда тюремщик принес мой обед, он, сам того не сознавая, сообщил мне две важные вещи. Во-первых, что новую систему водоснабжения и канализации в тюрьме запустили семь лет назад, а во-вторых, что река находится всего в трехстах футах от тюрьмы. Тогда я понял, что моя дренажная труба является частью старой системы. А также что такие трубы обычно под наклоном идут к реке. Но находится ли ее конец в воде или на суше?

Это был следующий вопрос, который мне предстояло решить. И я разобрался с ним, поймав в камере несколько крыс. Мой тюремщик удивился, застав меня за этим занятием. Я изучил, по крайней мере, дюжину грызунов. Они оказались абсолютно сухими. Из этого я сделал вывод, что пришедшие по трубе крысы были полевыми. А значит, другой конец трубы находится на суше, и за тюремными стенами. Это выглядело обнадеживающе.

Однако, чтобы я мог дальше спокойно заниматься своим делом, мне требовалось переключить внимание начальника тюрьмы. Понимаете, рассказав ему, что я пришел в тюрьму с целью сбежать, вы усложнили эксперимент. Поскольку мне теперь вдобавок ко всему приходилось обманывать его ложными ходами, – объяснил Мыслящая Машина, а начальник тюрьмы угрюмо посмотрел на него. – Для начала я заставил его подумать, что пытался связаться с вами, доктор Рэнсом, – продолжил профессор. – Поэтому я написал записку на куске ткани, который оторвал от рубашки, адресовал ее доктору Рэнсому и, обернув пятидолларовой купюрой, выбросил в окно. Я знал, что охранник отнесет ее начальнику тюрьмы, но я предпочел бы, чтобы тот отправил ее дальше адресату. Моя первая записка при вас, господин начальник тюрьмы? – спросил он.

Тот огласил текст шифрованной записки.

– Что это, черт возьми, означает? – поинтересовался он.

ЬТА ЖЕБСЯС Л’АВЕР ЕМАНК АТЕН Е’СВОВ.Я

– Прочитайте задом наперед, начиная с заглавной «Я» и не обращая внимания на промежутки между словами, – проинструктировал его Мыслящая Машина.

Начальник тюрьмы так и поступил.

– Я в-о-в-с-е… – начал он по буквам, потом еще раз пробежал глазами по тексту и с ухмылкой произнес: – «Я вовсе не так намеревался сбежать». Хорошо, однако, что вы думаете об этом сейчас? – спросил он, все еще ухмыляясь.

– Я знал, что это привлечет ваше внимание. Так все и произошло, – ответил Мыслящая Машина. – И если бы вы поняли, что там написано, это выглядело бы чем-то вроде мягкого укора.

– Чем вы написали это? – спросил доктор Рэнсом, изучив кусок ткани и передав его мистеру Филдингу.

– Этим, – ответил бывший заключенный и вытянул вперед ногу. На ней был ботинок, который он носил в тюрьме, хотя уже не блестевший и довольно обшарпанный. – Смоченный водой обувной крем стал моими чернилами, а из железного наконечника шнурка получилось довольно хорошее перо, – объяснил он.

Начальник тюрьмы поднял на него глаза и громко рассмеялся, вероятно, одновременно от облегчения и восхищения.

– Вы просто чудо! – сказал он восторженно. – Рассказывайте дальше.

– В результате начальник тюрьмы провел обыск в моей камере, на что я и рассчитывал, – продолжил Мыслящая Машина. – Я хотел, чтобы он сделал это несколько раз, а потом, ничего не найдя, разозлился бы и прекратил обыски. Так все в конце концов и получилось.

Начальник тюрьмы смутился.

– Он забрал мою белую рубашку, а взамен дал мне тюремную, – не обращая на это внимания, продолжил свой рассказ профессор. – Он удовлетворился тем, что от нее были оторваны два лоскута. Но, когда он обыскивал мою камеру, еще один кусок ткани, размером примерно в девять квадратных дюймов, лежал у меня во рту, свернутый в маленький шарик.

– Девять дюймов от той же рубашки? – спросил начальник тюрьмы. – Откуда они взялись?

– Ее манишка состояла из трех слоев ткани, – объяснил Мыслящая Машина. – Я отпорол внутренний, оставив только два. Мне подумалось, что вы не заметите этого. Вот, в принципе, и весь секрет.

Возникла пауза, и начальник тюрьмы со смущенной улыбкой окинул взглядом остальных участников встречи.

– Итак, подкинув начальнику тюрьмы пищу для размышления и тем самым на какое-то время избавившись от его опеки, я сделал первый серьезный шаг к свободе, – снова заговорил профессор Ван Дузен. – Я знал, пусть даже с определенной долей сомнения, что моя дренажная труба выходит на поверхность где-то за игровой площадкой. И, насколько я понимал, довольно много мальчишек играли там. Я знал также, что крысы приходили в мою камеру оттуда. Мог ли я связаться с кем-то из внешнего мира, имея такую информацию?

В первую очередь, как я понял, мне требовалась достаточно прочная нить, поэтому… Посмотрите сюда, – продолжил он и, задрав штанины своих брюк, продемонстрировал носки из красивого прочного фильдекоса, у которых отсутствовала верхняя часть. – Я распустил их немного, сначала это было трудновато, но потом пошло как по маслу. И в результате получил четверть мили нити, на которую мог положиться.

Затем на половине моей оставшейся ткани я написал, не без труда, можете мне поверить, письмо, объяснявшее мою ситуацию, присутствующему здесь джентльмену, – сказал Мыслящая Машина и показал на Хатчинсона Хэтча. – Я знал, что он поможет мне в обмен на газетную статью. Я крепко привязал к этому матерчатому письму десятидолларовую купюру, поскольку это был самый надежный способ привлечь чье-то внимание к нему, и написал сверху на ткани:

НАШЕДШЕГО ПРОШУ ДОСТАВИТЬ ХАТЧИНСОНУ ХЭТЧУ ИЗ «ДЕЙЛИ АМЕРИКЕН», КОТОРЫЙ ДАСТ ЕЩЕ ДЕСЯТЬ ДОЛЛАРОВ ЗА ЭТУ ИНФОРМАЦИЮ.

Следующей задачей было доставить мое послание на игровую площадку, где мальчишки могли его найти. Для этого имелось два способа, но я выбрал лучший. Я взял одну из крыс (к тому времени у меня уже здорово получалось ловить их), крепко привязал ткань и купюру к одной ее лапе, прикрепил мою фильдекосовую нить к другой и отпустил ее в дренажную трубу. Я исходил из того, что природный страх заставит грызуна бежать, пока он не достигнет ее внешнего конца, а затем, выбравшись наружу, он, вероятно, остановится, чтобы содрать с себя прикрепленную ткань и деньги.

Как только животное исчезло в пыльной дыре, меня охватило волнение. Слишком многое могло мне помешать. Крыса могла перегрызть нить, другой конец которой я держал в руке, или ее сородичи могли сделать это. Крыса могла выбежать из трубы и оставить послание и купюру там, где их никто никогда не нашел бы, да и вообще, могло случиться все что угодно. Словом, мне пришлось какое-то время понервничать, но тот факт, что в моей камере осталось всего несколько футов нити, свидетельствовал о том, что она добежала и выбралась из трубы. В записке я подробно проинструктировал мистера Хэтча, как ему следовало действовать. Вопрос был только в том, попадет ли она к нему.

Закончив с этим, я мог лишь ждать и обдумывать другие планы на случай, если бы этот провалился. Я попытался подкупить моего тюремщика и узнал от него, что он имеет ключи только от двух из семи дверей, отделявших меня от свободы. Потом я сделал еще кое-что с целью потрепать нервы начальнику тюрьмы: снял железные набойки со своих ботинок и притворился, что пилю прутья решетки окна моей камеры. Начальник тюрьмы здорово разозлился по этому поводу. В результате у него даже появилась привычка трясти прутья окна моей камеры, чтобы убедиться, что с ними все в порядке. Тогда все так и обстояло.

Начальник тюрьмы снова ухмыльнулся. Он уже перестал удивляться.

– Что касается моего плана, то теперь я мог только ждать и наблюдать, как будут дальше развиваться события, – продолжил ученый. – Я не знал, доставили ли мою записку адресату, не знал даже, нашли ли ее и перегрызла ли крыса нить. И я не отваживался потянуть ее хоть немного назад, поскольку только она связывала меня с внешним миром.

В ту ночь я хоть и лег в кровать, но не спал, боясь пропустить легкое подергивание за нить, которое означало бы, что мистер Хэтч получил мое послание. Где-то в половине четвертого я ощутил его, и ни один по-настоящему приговоренный к смерти заключенный, пожалуй, не воспринял бы это более радостно, чем я. – Мыслящая Машина замолчал и повернулся к репортеру. – Вам будет лучше объяснить самому, что вы сделали, – предложил он.

– Записку на кусочке ткани мне принес маленький мальчик, который, по его словам, нашел ее, когда играл в баскетбол, – сказал мистер Хэтч. – Я сразу же почувствовал сенсационную историю, связанную с ней, поэтому немедленно дал ему еще десять долларов и приготовил несколько катушек шелковой нити, немного шпагата и моток тонкой гибкой проволоки. Профессор предлагал мне попросить нашедшего записку показать, где он ее поднял, и предпринять поиски там начиная с двух часов ночи. Найдя конец нити, я должен был мягко дернуть за нее три раза подряд, а затем, чуть погодя, четвертый.

Я занимался поисками с помощью электрического фонарика и через час и двадцать минут нашел конец дренажной трубы, спрятанный в бурьяне. С этого конца она была очень широкой: где-то двенадцать дюймов в диаметре. Обнаружив конец фильдекосовой нити, я дернул за него, как мне предписывалось, и сразу же почувствовал подергивание в ответ.

Тогда я привязал шелковую нить к нему, и профессор Ван Дузен начал тянуть ее в камеру. А у меня чуть не случился сердечный приступ от страха, что эта тонкая связь с ним может порваться. К концу шелковой нити я привязал шпагат, а когда он почти исчез в трубе, прикрепил к его концу проволоку. Когда и она пропала в темноте, между камерой профессора и концом трубы уже образовалась надежная связь, которую не смогли бы перегрызть крысы.

Мыслящая Машина поднял руку, и Хэтч замолчал.

– Все это было проделано в абсолютной тишине, – сказал ученый. – Однако, когда проволока оказалась в моей руке, я чуть не закричал от радости. Затем мы попробовали другой эксперимент, для которого мистер Хэтч был готов. Я попытался использовать трубу в качестве инструмента для переговоров. Мы плохо слышали друг друга, однако я не осмеливался говорить громко из опасения привлечь к себе внимание. В конце концов я смог ему сообщить, что мне требовалось в первую очередь. Я просил об азотной кислоте, а до него никак не доходило, что я имел в виду, и мне пришлось повторять это несколько раз.

Затем я услышал крик из камеры, расположенной надо мной. И мгновенно осознал, что кто-то слышал наши переговоры, потом раздались ваши шаги, господин начальник тюрьмы, и я притворился спящим. Если бы вы вошли в мою камеру в тот момент, весь план побега провалился бы. Тогда я был на грани краха. Но вы прошли мимо.

После того, что я уже рассказал, наверное, нетрудно догадаться, как в моей камере оказывались разные вещи и как они исчезали по моему желанию. Я обычно засовывал их назад в трубу. А вы, господин начальник тюрьмы, не могли дотянуться до прикрепленной к ним проволоки своими пальцами, поскольку они у вас толстые. Мои, как вы видите, тоньше и длиннее. Вдобавок я подкладывал в трубу дохлую крысу, тем самым отвлекая ваше внимание. Вы, господин начальник тюрьмы, вероятно, помните, как это было.

– Да, помню, – подтвердил тот с гримасой отвращения.

– Я подумал, что, если кто-то захочет исследовать дыру в полу, крыса поубавит это желание, – продолжил Мыслящая Машина. – Впрочем, мистер Хэтч не смог переправить мне ничего полезного через трубу до следующей ночи, хотя он с ее помощью разменял мне десять долларов в качестве проверки, и таким образом я выполнил вторую часть своего плана. Затем я продумал сам способ побега, который в конце концов и исполнил.

Чтобы все прошло без сучка, без задоринки, я должен был приучить дежурившего во дворе охранника постоянно видеть меня в окне камеры. Я добивался этого, выбрасывая ему тряпичные записки. Они были хвастливыми по тону, и с их помощью я также пытался убедить начальника тюрьмы, что один из его помощников общается с внешним миром по моей просьбе. Мне приходилось стоять часами в окне, таращась наружу, так чтобы охранник мог видеть меня, и порой разговаривать с ним. Таким образом я выяснил, что в тюрьме нет собственных электриков и у них имеется договор со сторонней фирмой на случай проблем с освещением.

После этого я уже точно знал, как окажусь на свободе. В начале вечера в последний день моего заключения я планировал перерезать проходивший всего в нескольких футах от моего окна электрический кабель с помощью облитой кислотой проволоки, имевшейся у меня. В результате моя часть тюрьмы погрузилась бы в темноту, пока электрики не нашли бы место повреждения. Это также позволило бы мистеру Хэтчу проникнуть в тюремный двор.

Оставалось сделать только одну вещь, прежде чем я мог приступить к своему освобождению, а именно через нашу переговорную трубу обсудить с мистером Хэтчем последние детали. Я потратил на это полчаса после того, как начальник тюрьмы покинул мою камеру в четвертую ночь моего заключения. Мистер Хэтч опять плохо слышал меня, и мне пришлось повторить ему слово «кислота» несколько раз, а затем произнести «шляпа восьмого размера», поскольку такие головные уборы я ношу, и именно это, как рассказал мне на следующий день один из тюремщиков, заставило сидевшего в камере надо мной заключенного признаться в убийстве. Этот узник различил наши голоса, хоть и нечетко, через трубу, которая поднималась и к нему, а вот камера прямо надо мной была пустой, поэтому никто больше не слышал наших разговоров.

Что же касается работы по перерезанию стальных прутьев окна и двери, то она была сравнительно легкой с помощью азотной кислоты, которую я получил через трубу в маленьких бутылочках, но она все равно заняла какое-то время. На пятый, шестой и седьмой день дежуривший во дворе охранник час за часом мог видеть мою голову в окне, пока я трудился над прутьями с помощью кислоты и куска проволоки. Я использовал зубной порошок, чтобы предотвратить распространение кислоты, и по ходу работы рассеянно таращился наружу. С каждой минутой кислота все глубже проникала в металл. Я заметил, что тюремщики всегда проверяли дверь, тряся ее верхнюю часть, но никогда не проделывали это с нижними прутьями, поэтому я перерезал их, оставив висеть на тонкой полоске металла. Но это было немного рискованно, и я все равно не смог бы так легко сбежать этим путем.

Мыслящая Машина помолчал несколько минут.

– Думаю, теперь вам все ясно, – продолжил он. – Те же моменты, которые я не объяснил, имели целью просто сбить с толку начальника тюрьмы и тюремщиков. Ну а все то, что вы обнаружили на кровати, попало в мою камеру по инициативе мистера Хэтча, который хотел добавить истории остроты. Парик, конечно, был необходимой деталью в моем плане. Письмо, доставленное в тюрьму курьерской почтой, я написал в камере авторучкой мистера Хэтча, а потом переслал ему наружу, чтобы он отправил его. Это все, по-моему.

– Но как вы на самом деле покинули тюремную территорию, а затем попали в мой офис через внешние ворота? – спросил начальник тюрьмы.

– Это не составило труда, – ответил ученый. – Я перерезал кабель освещения с помощью кислоты, как и собирался, когда его питание было отключено. Следовательно, когда его включили, дуговая лампа не загорелась. Я знал, что потребуется время для того, чтобы выяснить, в чем дело, и устранить неисправность. Когда охранник пошел доложить вам, что во дворе темно, я не без труда выбрался наружу через маленькое окно, вернул его прутья на место, и оставался стоять в тени на узком выступе, пока не прибыла команда электриков. Мистер Хэтч был одним из них.

Я окрикнул его. Увидев меня, он вручил мне шапку, свитер и комбинезон, которые я надел в десяти футах от вас, когда вы выходили во двор, господин начальник тюрьмы. Позднее мистер Хэтч позвал меня, как рабочего, и вместе мы вышли наружу якобы забрать что-то из фургона. Стоявший у внешних ворот охранник без проблем выпустил нас, приняв за тех двух рабочих, которые только что прошли внутрь. Мы переоделись и появились снова, попросив о встрече с вами. Вот и все, – закончил Мыслящая Машина, после чего в комнате на несколько минут установилась тишина, а затем доктор Рэнсом взял слово.

– Здорово! – воскликнул он. – Просто восхитительно!

– Как мистер Хэтч смог оказаться среди электриков? – спросил мистер Филдинг.

– Его отец руководит этой компанией, – ответил Мыслящая Машина.

– Но как вы справились бы без внешней помощи мистера Хэтча?

– У каждого заключенного есть по крайней мере один друг на свободе, который помог бы ему сбежать, будь у него такая возможность.

– Давайте предположим, просто предположим, что не было бы старой системы водоснабжения и канализации? – спросил начальник тюрьмы.

– У меня в запасе были еще два способа связаться с внешним миром, – загадочно ответил Мыслящая Машина.

Десять минут спустя зазвонил телефон, и звонивший попросил пригласить начальника тюрьмы.

– Со светом все в порядке? – спросил тот, взяв трубку. – Хорошо. Провод перерезан около камеры номер тринадцать? Да, я знаю. На одного электрика больше? Как так? Двое вышли? – Начальник тюрьмы повернулся к остальным с озадаченной миной. – Он впустил внутрь четырех электриков, выпустил двух и говорит, что еще осталось трое.

– Я был лишним, – напомнил Мыслящая Машина.

– Да, – сказал начальник тюрьмы. – Я понял. Выпустите пятого, с ним все в порядке, – добавил он в трубку.

Охота за золотой посудой

Посвящается трем женщинам, которых я люблю: Фаме, Мейзе и Берте

Часть первая

Грабитель и Девушка

Глава I

Кардинал Ришелье и Микадо[2] вышли на узкий балкон, откуда открывался вид на вход в «Севен Оукс», закурили сигары и какое-то время наблюдали за толпой, поднимавшейся по широким мраморным ступеням. Среди прочих здесь можно было увидеть Вдовствующую Императрицу Китая, Индейского Воина в полной боевой раскраске и в соответствующем наряде, за которым семенили две хихикающие Гейши. А вслед за ними в шикарном облачении вышагивал Русский Царь.

Микадо улыбнулся.

– Мой старый враг, – заметил он, обращаясь к Кардиналу.

Христофор Колумб помог выбраться из автомобиля Пастушке, словно сошедшей с картины Ватто. Когда она взяла его под руку и они начали чинно подниматься по лестнице, мимо со смехом пробежала Пьеретта[3], а затем важно прошествовали, позвякивая шпагами, Д’Артаньян, Атос, Арамис и Портос.

– Ах! – воскликнул Кардинал. – Я хорошо знаю этих четырех джентльменов!

Мария Стюарт, Покахонтас[4], Турецкий Султан и Мистер Микобер[5] шли вместе, о чем-то по-приятельски болтая. И тут за ними появился персонаж, который сразу обратил на себя внимание. Это был Грабитель, с ручным фонарем в одной руке и с револьвером в другой. Черная маска закрывала почти все его лицо, широкополая шляпа затеняла глаза, а сумка, вероятно, с соответствовавшими образу принадлежностями, висела на одном плече.

– Боже! – восхитился Кардинал. – Как оригинально!

– Он выглядит как настоящий, – добавил Микадо.

Грабитель уступил дорогу увешанной бриллиантами Королеве Елизавете, а затем начал подниматься по ступенькам. И тогда Кардинал и Микадо вернулись в гостиную, чтобы встретить его.

– Ее королевское величество королева Елизавета! – с каменным лицом объявил одетый в ливрею слуга.

Последовав за Королевой, Грабитель вручил ему свое приглашение и не без удовольствия заметил, как на бесстрастном лице слуги промелькнул испуг, возможно вызванный тем, что он получил приглашение из руки, державшей револьвер. Слуга прочел имя и с облегчением перевел дух.

– Билл, Грабитель! – объявил он.

Среди присутствовавших в холле и находившемся за ним танцевальном зале пробежал удивленный гул вперемежку со смешками, и новый гость на какое-то время оказался в центре внимания. Однако вскоре все взгляды переключились на Шута, идущего сразу за ним, и Грабитель смог быстро смешаться с толпой.

Всего несколько минут спустя Кардинал Ришелье и Микадо окружили его и затащили в курительную комнату. Там к ним присоединился Русский Царь, который находился в весьма близких отношениях с Микадо и называл его Майком. Все четверо закурили.

– Как вы додумались прийти сюда в таком костюме? – спросил Кардинал Грабителя.

Тот громко рассмеялся, обнажив два ряда крепких белых зубов. При этом углубление на его выглядывавшем из-под маски квадратном чисто выбритом подбородке, который любая женщина назвала бы «ямочкой», стало еще заметнее.

– Мне захотелось чего-то особенного, – объяснил он. – И я не придумал ничего более экстравагантного, чем появиться здесь в образе грабителя, готового заняться своей работой.

– Вам повезло, что вас не заметили полицейские, – сказал Царь.

Грабитель снова рассмеялся – он явно был добряком по натуре, несмотря на свой наряд.

– Именно этого я и боялся. Меня могли бы замести по дороге в «Севен Оукс», – ответил он. – То есть захомутать, взять под белые рученьки, отправить на кичу – так это называется в моей среде. И, похоже, я не зря беспокоился, поскольку, когда я подъехал сюда на своей машине и вышел из нее, несколько мужчин окинули меня подозрительным взглядом.

Он отложил в сторону фонарь и револьвер, чтобы закурить новую сигару. Микадо взял фонарь и пощелкал выключателем, в то время как Царь направил револьвер в пол.

– Лучше не делать этого, – заметил Грабитель как бы мимоходом. – Он заряжен.

– Заряжен? – удивился Царь и осторожно вернул оружие на место.

– Не сомневайтесь, – ответил Грабитель и снова рассмеялся. – Я настоящий, с какой стороны ни посмотри, настолько настоящий, что даже револьвер у меня заряжен. Пожалуй, я смогу неплохо поживиться, как говорят в нашей среде, пока не придет время снимать маски.

– Если вы настолько умны, насколько кажетесь, – сказал Кардинал восторженно, – не вижу никаких причин, чтобы ваши усилия не окупились. Например, вы можете собрать коллекцию драгоценностей Елизаветы. Я уже видел здесь четырех Королев, а ведь еще не все собрались.

– О, я постараюсь, – с улыбкой уверил его Грабитель. – Я достаточно умен и много практиковался, да будет вам известно. И, чтобы доказать, насколько я хорош, вот, полюбуйтесь: часы и брошь, которые я украл у моего друга Царя пять минут назад.

Он вытянул вперед одетую в перчатку руку, на которой лежали часы и бриллиантовая брошка. Царь какое-то время таращился на них, не веря своим глазам, затем, внезапно охваченный беспокойством, похлопал себя по карманам и сконфуженно засмеялся. Микадо, подняв сигару к раскосым прорезям для глаз в своей маске, тоже расхохотался.

– Говоря дипломатическим языком, Ник, – обратился он к Царю, – ты – «сама простота». По-моему, ранее мне уже удалось это доказать тебе.

– А вы действительно умны, – заметил Кардинал. – Я, пожалуй, мог бы использовать вас вместе с Д’Артаньяном и другими.

Грабитель снова рассмеялся и неторопливо поднялся.

– Бросьте, это глупо, – ответил он. – Пойдемте посмотрим, что там происходит.

– Постойте, признайтесь только между нами, как вас зовут, – удержал его Царь. – Ваш голос кажется мне знакомым, но я никак не могу понять, кто вы.

– Подождите до тех пор, пока придет время снимать маски, – дружелюбно ответил Грабитель. – Тогда вы все узнаете. Или, если считаете, что сумеете подкупить каменное изваяние, которому я отдал у двери мое приглашение, можете попробовать. Он наверняка запомнил меня. Я никогда в жизни не видел, чтобы так таращились на кого-то.

Вся четверка не спеша вышла в танцевальный зал как раз в тот момент, когда был дан сигнал к началу торжественного шествия. А несколько минут спустя все участники костюмированного бала пришли в движение. Хозяин дома, Стайвесант Рэндольф, изображавший Сэра Уолтера Рэли[6], и его красавица жена в наряде Клеопатры, окинув взглядом пеструю толпу в роскошных костюмах с блестевшими при ярком свете бриллиантами, нашли, что все выглядит выше всяких похвал. Рэндольф улыбался за своей маской, поскольку слишком уж странными казались пары повсюду: компанию Королеве Елизавете составлял Мистер Микобер, Кардиналу Ришелье – Пьеретта, Шут шествовал рядом с Марией Антуанеттой, Русский Царь не спускал глаз с легконогой Гейши, а Микадо веселился вместе с Фолли – звенящим существом со множеством колокольчиков и в короткой юбке.

Но все же самым гротескным персонажем во всей процессии выглядел Грабитель. Свой револьвер он небрежно сунул в карман, а фонарь повесил на пояс. Шепча любезности на ухо Леди Макбет, он старался не наступить на пышный шлейф Вдовствующей Императрицы.

Когда шествие закончилось, все разделились на маленькие группы. Прогуливаясь по залу под руку с Пьереттой, Кардинал Ришелье снова столкнулся с Грабителем.

– Как дела? – спросил он.

– Надеюсь, все сложится, – прозвучало в ответ.

Пьеретта, встав на носочки, заглянула в лицо Грабителю и скривилась.

– О! – воскликнула она. – Какой же ты мерзкий!

– Благодарю, – ответил тот и низко поклонился.

Когда Кардинал вместе со своей спутницей продолжил путь, Грабитель, поглазев немного им вслед, несколько раз окинул взглядом зал, словно ища кого-то, после чего побрел сквозь толпу.

Глава II

Спустя полчаса, когда Грабитель стоял в одиночестве, задумчиво наблюдая за танцующими парами, он почувствовал легкое прикосновение к своей руке. Вздрогнув от неожиданности, он услышал тихий голос, проворковавший ему на ухо:

– Отлично, Дик! Отлично!

Грабитель быстро повернулся и оказался лицом к лицу с Девушкой с Дикого Запада. У нее был прелестный округлый подбородок, слегка приоткрытые розово-красные губы, блестящие выразительные и невероятно голубые глаза. Маска закрывала ее щеки и лоб, а ковбойскую шляпу, из-под которой выглядывали вьющиеся рыжевато-золотистые волосы, украшала трехцветная лента. На бедре у нее висел револьвер, а выглядевший совершенно безобидным нож Боуи[7] был засунут за ремень. Грабитель с любопытством окинул ее взглядом и улыбнулся.

– Как ты узнала меня? – спросил он.

– По твоему подбородку, – ответила она.

Грабитель потрогал его одетой в перчатку рукой.

– Я совсем забыл о нем, – сказал он с сожалением.

– Разве ты меня не заметил?

– Нет.

Девушка подошла ближе и положила ладонь на его руку.

– Все готово? – спросила она, понизив голос.

– О да, – подтвердил он быстро, почти шепотом.

– Ты приехал на машине?

– Да.

– А как насчет шкатулки?

Грабитель задумался на мгновение.

– Шкатулки? – повторил он.

– Ну да, шкатулки. Ты получил ее?

Грабитель снова посмотрел на спутницу, на этот раз с серьезной миной, во всяком случае, если судить по незакрытым маской губам. Девушка впилась в него взглядом, но потом почти сразу же опустила глаза. Ее белый подбородок слегка порозовел.

– Да, получил, – сказал он.

Она быстро перевела дыхание, и ее белые руки слегка задрожали.

– Мы уйдем через несколько минут, не так ли? – спросила она обеспокоенно.

– Да, я полагаю, – ответил он.

– Естественно, до того как придет время снять маски, – продолжила она, – поскольку… поскольку, я думаю, здесь может найтись по крайней мере один человек, кто знает или подозревает, что…

– Подозревает что? – спросил Грабитель.

– Т-ш-ш! – прошипела Девушка с Дикого Запада и приложила палец к губам. – Не так громко. Нас могут услышать. К нам приближаются люди, которых я боюсь. Они знают меня. Давай встретимся в оранжерее, через пять минут. Я не хочу, чтобы они видели, как я разговариваю с тобой.

Она быстро удалилась, а Грабитель посмотрел ей вслед полным восхищения взглядом, в котором можно было заметить и другие эмоции, более интимного свойства.

Он двинулся в сторону оранжереи и тут нос к носу столкнулся с крупным мужчиной, одетым в наряд биржевого маклера, который сидел на нем не лучшим образом. Великан сделал шаг назад и окинул его взглядом.

– Шикарный костюм, молодой человек, – заметил он.

Грабитель удивленно уставился на незнакомца: слова этого человека прозвучали как обидное замечание.

– Я рад, что он понравился вам, – холодно ответил Грабитель и продолжил путь.

Пока он ждал в оранжерее, его удивление сменилось беспокойством. Грабитель заметил, как великан разговаривает с другим мужчиной, показывая при этом в сторону оранжереи. Спустя какое-то время появилась сильно взволнованная Девушка.

– Нам надо уходить, – прошептала она торопливо. – Они нас подозревают. Я в этом уверена!

– Боюсь, ты права, – угрюмо ответил Грабитель. – Именно поэтому детектив только что разговаривал со мной.

– Детектив? – пробормотала Девушка.

– Да, детектив, одетый как биржевой маклер.

– Но что же мы будем делать, если они наблюдают за нами?

Грабитель выглянул наружу и увидел, что мужчина, с которым только что разговаривал великан, направляется в сторону оранжереи.

– Ты действительно хочешь пойти со мной? – спросил он, резко повернувшись к Девушке.

– Конечно, – ответила та с жаром.

– И ты абсолютно уверена в этом?

– Да, Дик, да! – сказала она. – Но если нас поймают…

– Делай все, как я скажу, и нас не поймают, – резко перебил ее Грабитель. – Сейчас ты пойдешь к передней двери и выйдешь наружу, как бы для того, чтобы подышать свежим воздухом, – скомандовал он. – Я последую за тобой через минуту. Наблюдай за мной. Этот детектив становился слишком любопытным. Мы возьмем первую попавшуюся машину и уедем на ней.

Глядя в сторону бального зала, он задумчиво вращал пальцами барабан своего револьвера. Девушка на мгновение невольно прильнула к нему, ее рука дрожала на его руке.

– Я боюсь, – призналась она. – О, Дик, если…

– Не давай волю нервам, – скомандовал он. – В противном случае поймают нас обоих. Иди и сделай все, как я сказал. Я приду… но это может напоминать бегство. Наблюдай за мной.

Девушка еще раз на мгновение прижалась к его руке.

– О Дик, любимый! – прошептала она, затем, повернувшись, направилась к входным дверям.

Из оранжереи Грабитель прекрасно видел, как она прокладывает себе путь сквозь толпу. В конце концов Девушка исчезла из поля его зрения, и он спокойной походкой направился за ней. Грабитель бросил всего лишь один взгляд назад. Великан медленно следовал за ним. Затем он увидел, как слуга в ливрее приблизился к хозяину дома и взволнованно прошептал ему что-то.

– Теперь моя очередь убираться отсюда, – сказал себе Грабитель.

И тут он увидел, что слуга показывает прямо на него. Стайвесант Рэндольф внезапно сорвал свою маску и крикнул:

– Остановите этого человека!

Грабитель резко прибавил шаг. Вокруг на мгновение воцарилась мертвая тишина, за которой последовал общий вздох удивления. Грабитель кинулся к двери. Несколько пар рук потянулись к нему из толпы.

– Вот он! Там! – закричал Грабитель возбужденно. – Этот мужчина побежал вперед! Я поймаю его!

Хитрость сработала, люди расступились перед ним, и он выскочил наружу. Девушка ждала у основания лестницы.

– Они на хвосте! – быстро сказал Грабитель, потянув ее за собой. – Садись в последнюю машину с того конца!

Девушка молча побежала к указанному ей автомобилю и забралась на переднее сиденье. Несколько мужчин выскочили из здания. Она удивленно наблюдала за силуэтом Грабителя, когда тот мчался вдоль стены, едва различимый в ее тени. На мгновение он замешкался под окном, поднял что-то и побежал к машине.

– Остановите его! – раздался крик.

Грабитель швырнул свою ношу к ногам Девушки и запрыгнул внутрь автомобиля, который содрогнулся, когда он приземлился на водительское сиденье. Вывернув руль, он включил двигатель.

– Скорее, Дик, они приближаются! – крикнула Девушка.

Мотор под ними зарычал, и машина рванулась в сторону дороги.

– Остановитесь или я буду стрелять! – раздался новый крик.

– Пригнись! – скомандовал Грабитель.

Его рука тяжело упала на плечо Девушки, заставив ее наклониться вперед. Пригнувшись, он прибавил газу. Автомобиль с горящими фарами выскочил на дорогу как раз в тот момент, когда сзади раздался пистолетный выстрел, за ним сразу же последовал второй.

Машина на предельной скорости понеслась прочь.

Глава III

Стайвесант Рэндольф, миллионер, владелец «Севен Оукс» и организатор костюмированного бала, только в общих чертах смог описать полицейским случившееся. Вкратце его рассказ сводился к тому, что вор, одетый в костюм Грабителя, с фонарем и револьвером, открыто проник на маскарад через главный вход, предъявив приглашение. Более ничего мистер Рэндольф не успел добавить, поскольку, дойдя до этого места, не смог удержаться от смеха.

В итоге удалось установить следующее: вскоре после завершения торжественного шествия, войдя в курительную комнату, слуга обнаружил в ней одного только Грабителя, который стоял у открытого окна и смотрел наружу. Комната была связана коридором с небольшой столовой, где мистер Рэндольф хранил свою золотую посуду, подальше от посторонних глаз. При появлении слуги Грабитель отвернулся от окна и вышел в бальный зал. При нем не было никакого свертка, и он не выглядел обеспокоенным.

Пятнадцать или двадцать минут спустя тот же слуга обнаружил исчезновение одиннадцати тарелок из золотого сервиза общим весом в добрых пятнадцать фунтов, о чем сразу же сообщил мистеру Рэндольфу. Получив такое известие, тот уже больше не мог наслаждаться балом и сразу же попытался разобраться в случившемся.

Выяснилось, что за время между тем моментом, когда Грабитель покинул курительную комнату, и его бегством через главный вход он успел о чем-то поговорить с Девушкой с Дикого Запада. Было установлено, что, оставив его в оранжерее, она вышла наружу через переднюю дверь. Там к ней позднее присоединился Грабитель, и они вдвоем умчались на автомобиле, двигавшемся с ураганной скоростью благодаря двигателю в сорок лошадиных сил. Машина, на которой приехал Грабитель, по-прежнему стояла у «Свен Оукс», и пока никто не заявил своих прав на нее.

Личности Грабителя и Девушки полиция еще не смогла установить. Зато им не составило труда догадаться, как преступник сумел сбежать с золотой посудой. Он зашел в курительную комнату, оттуда проник в столовую, сунул свою добычу в мешок и выбросил его в окно. Все получилось до смешного просто. Однако какое отношение ко всему этому имела Девушка, оставалось неясным. Возможно, по меньшей мере два десятка ювелирных изделий, о пропаже которых заявили гости, были на ее совести.

Также не вызывало удивления, что преступная парочка сумела уйти от погони, организованной полицией на двух автомобилях. Просто выбранная ими машина, по общему мнению, оказалась самой быстрой из всех, да и ночь выдалась очень темной; к этому стоит добавить еще личность Грабителя, который, видимо, был способен на многое. Два выстрела, которые только подстегнули преступника, сделал одетый на манер биржевого маклера мужчина, оказавшийся детективом Каннингхэмом.

Для того чтобы собрать все эти факты воедино, не требовалось большого ума. Гораздо более сложной задачей было установить личности воров. И эту ношу пришлось взвалить на свои плечи детективу Мэллори, считавшемуся лучшим умом криминальной полиции района, где произошло преступление. Имея одиннадцатый размер обуви, он носил шляпы шестого размера, что считалось гармоничным сочетанием, а также был осторожным, подозрительным и проницательным человеком, как и полагалось при его работе. Именно он удивительно доходчиво объяснил, как действовал преступник.

* * *

Детектив Мэллори и три его спутника выслушали историю мистера Рэндольфа, затем объяснения двух мужчин, принимавших участие в костюмированном бале, а также слуг. После этого мистер Мэллори пожевал свою сигару и задумался на несколько минут. Мистер Рэндольф с нетерпением наблюдал за ним. Он не хотел пропустить ни слова.

– Насколько я понимаю, мистер Рэндольф, – сказал Лучший Ум криминальной полиции района, – каждое представленное вашими гостями на входе приглашение содержало имя человека, которому оно было выписано?

– Да, – подтвердил тот.

– Ага! – воскликнул детектив довольно. – Тогда у нас есть подсказка.

– Где приглашения, Кэртис? – обратился мистер Рэндольф к слуге, получавшему их у двери.

– Я не знал, что они представляют какую-то ценность, поэтому их выбросили… в печь, – прозвучало в ответ.

Мистер Мэллори помрачнел.

– А ты не помнишь, в приглашении, которое дал тебе Грабитель во время костюмированного бала в «Севен Оукс», стояло какое-то имя? – спросил он. Ему нравилось задавать обстоятельные вопросы.

– Да, сэр, я обратил на это внимание, поскольку джентльмен был очень странно одет.

– И ты помнишь его?

– Нет, сэр.

– А ты смог бы вспомнить, если бы увидел или услышал снова?

Слуга беспомощно посмотрел на мистера Рэндольфа и ответил:

– Не думаю.

– А Девушка? Ты тщательно проверил приглашение, которое она дала тебе?

– Я совсем не помню ее, сэр. Многие леди приходили в верхней одежде, а ее костюм не настолько бросался в глаза, чтобы я обратил на него внимание, тем более если на ней, например, была накидка.

Лучший Ум на некоторое время задумался. Потом он снова повернулся к мистеру Рэндольфу.

– Вы уверены, что только один мужчина на маскараде был одет как Грабитель? – спросил он.

– Да, спасибо небесам! – ответил тот. – Будь с ним еще такой же, они могли бы прихватить пианино.

Лучший Ум наморщил лоб.

– А девица, которая изображала Девушку с Дикого Запада, тоже была в единственном экземпляре? – спросил он.

– Конечно. Я обратил внимание на ее костюм.

– И никакая другая женщина не имела подобного наряда?

– Нет, – ответил мистер Рэндольф.

– Нет, – эхом повторили два детектива вслед за ним.

– А сейчас скажите, мистер Рэндольф, сколько приглашений вы выписали на ваш бал?

– Три или четыре сотни. Это большой дом, – сказал, как бы извиняясь, мистер Рэндольф. – Мы старались все сделать на уровне.

– А сколько человек, по вашему мнению, действительно присутствовало на нем?

– Ну, три сотни, возможно.

Детектив Мэллори опять задумался.

– Это, вне всякого сомнения, работа двух смелых и умных профессиональных преступников, – наконец решительно заявил он, а его спутники энергично закивали в знак согласия. – Здесь все говорит об этом. Они, возможно, планировали преступление не одну неделю и сделали себе поддельные приглашения или украли их… Наверное, украли, – заключил он, потом, внезапно повернувшись, указал пальцем на слугу Кэртиса. – Ты обратил внимание на почерк в приглашении, которое тебе дал Грабитель? – спросил он.

– Нет, сэр. Не особенно.

– Я имею в виду, ты, наверное, запомнил бы, если бы он каким-то образом отличался от почерка в других приглашениях? – настаивал Лучший Ум.

– Я не думаю, что это было так, сэр.

– Но в противном случае ты заметил бы?

– Да, пожалуй, сэр.

– Имена на всех карточках-приглашениях были написаны одной и той же рукой, мистер Рэндольф?

– Да, секретаршей моей жены.

Детектив Мэллори поднялся и с задумчивой миной принялся ходить туда-сюда по комнате.

– Ага, – сказал он, прервав молчание, – тогда мы знаем, что карточки не подделали, а украли у кого-то из тех, кому вы их отправили. И тогда… – Он резко замолчал.

– Тогда надо найти людей, у кого приглашения похитили те негодяи, что предъявили их на входе в мой дом и сбежали с посудой, – закончил за него предложение мистер Рэндольф.

Лучший Ум сердито уставился на него. Лицо мистера Рэндольфа было абсолютно серьезным: это ведь его обокрали.

– Да, все правильно, – согласился детектив Мэллори. – А сейчас, когда мы разобрались с этим, давайте распределим обязанности. Ты, Дауни, займешься автомобилем, на котором Грабитель приехал на бал, и найдешь его владельца, а также машину, на которой сбежали Грабитель и Девушка. Тебе, Каннингхэм, надо будет поехать в «Севен Оукс» и осмотреть там все помещения. И проверь, не оставила ли Девушка свою накидку, ее ведь не было на ней, когда она уходила оттуда. Если найдешь накидку, займись ею. А ты, Блэнтон, возьмешь список гостей у мистера Рэндольфа, отметишь, кто из них точно был на балу, выяснишь все о тех, кто пренебрег приглашением, и продолжишь копать в том же направлении.

– Но это ведь займет недели! – заныл Блэнтон.

Лучший Ум резко повернулся к нему.

– И что? – спросил он, впившись в своего коллегу злобным и исполненным презрения взглядом, от чего тот весь сжался, словно в ожидании удара. – Я же займусь остальным, – добавил он великодушно.

Так родился план охоты на Грабителя и Девушку.

Глава IV

Хатчинсон Хэтч был газетным репортером. Этот высокий худой и выглядевший всегда голодным молодой человек отличался неутолимым рвением в поисках интересных фактов, что выглядело вполне естественно при его профессии. В то же время он был крайней щепетилен в этом отношении, из-за чего редактор отдела новостей безоговорочно ему верил. Если бы Хэтч, придя в его кабинет, рассказал, что видел голубого слона с розовыми бакенбардами, у редактора не возникло бы ни толики сомнения, что именно так и обстояло дело, и слон, с какой стороны ни посмотри, в психическом, физическом, духовном или нравственном отношении, был именно голубым, а не бледно-зеленым или лиловым.

У Хэтча имелись и другие достоинства. Например, он считал интеллект далеко не лишним качеством в своей профессии и в отдельных случаях демонстрировал, что его умелое использование позволяло многого достичь. Он обладал острым умом, его методы работы были эффективными, а стиль общения прямым.

Наряду с дюжиной других репортеров Хэтч также занимался делом, связанным с ограблением Рэндольфа, и знал о нем не более того, что было известно остальным. Он очень подробно изучил данный случай и даже, как ни странно, начал верить, что полиция, пожалуй, не ошибалась, считая Грабителя и Девушку профессиональными преступниками. Кстати, это тоже входило в число его достоинств: он допускал, что, помимо него самого, кто-то другой тоже мог быть прав.

В субботу, через два дня после произошедшего в «Севен Оукс», Хэтч сидел в кабинете детектива Мэллори в здании полиции, старательно вытягивая из Лучшего Ума неизвестные ему подробности этого события. Их разговор был прерван телефонным звонком. Хэтч мог слышать только одного его участника:

– Алло! Да, детектив Мэллори… Пропала?.. Как ее зовут?.. Что?.. Ах, Дороти!.. Да?.. Мерритт?.. Ах, Мерриттмен!.. Что не так?.. Произнесите по буквам!.. М-е-р-е-д-и-т. Почему вы не сказали этого сначала?.. Как давно она отсутствует?.. Что?.. С вечера четверга?.. Как она выглядит?.. У нее красновато-коричневые волосы. Рыжие, вы имеете в виду?.. Ах, красноватые! Мне хотелось бы знать, в чем здесь разница.

Детектив подтянул к себе блокнот и, как понял Хэтч, принялся записывать в него описание пропавшей девушки.

– Кто говорит? – спросил он, после чего замолчал на какое-то время, очевидно слушая ответ, и в конце концов, присвистнув от удивления, бросил взгляд на репортера, который мечтательно таращился в окно. – Нет, – сказал Лучший Ум в трубку. – Было бы неразумным обнародовать это. В этом абсолютно нет никакой необходимости. Я понимаю. И сразу же прикажу начать поиски. Газеты не получат никаких сведений. До свидания.

– Что-то интересное? – спросил Хэтч с невинной миной, когда детектив повесил трубку.

– Так, ерунда, – услышал он в ответ.

– Да, разумеется, – сухо заметил Хэтч.

– Но в любом случае писать здесь не о чем, – быстро ответил Лучший Ум. Он недолюбливал репортера. – Это один из тех случаев, когда от публикации в газете не будет проку, и я постараюсь, чтобы этого и не произошло, – добавил он.

Хэтч зевнул, показывая, что это его абсолютно не интересует, и удалился. Однако у него зародилась идея, которая испугала бы детектива Мэллори, если бы тот узнал о ней. Пытаясь развить ее, репортер решил немного прогуляться. Итак, пропала девушка! Рыжеволосая! Исчезла с четверга! То есть с того вечера, когда у Рэндольфа был бал-маскарад. У Девушки с Дикого Запада тоже были рыжие волосы. Мэллори, похоже, сильно удивился, узнав имя человека, сообщившего ему об этом. Следовательно, звонивший, вполне возможно, являлся важной персоной. Причем настолько, что мог попросить полицию не распространяться о случившемся и добиться согласия с их стороны. И пропавшую девушку звали Дороти Мередит!

Хэтч долго стоял на краю тротуара, погруженный в размышления. Потом он поспешил к телефону и позвонил Стайвесанту Рэндольфу в «Севен Оукс». Дрожа от волнения, репортер задал свой первый вопрос:

– Мистер Рэндольф, вы не могли бы дать мне адрес мисс Дороти Мередит?

– Мисс Мередит? – услышал он в ответ. – Давайте посмотрим. Я думаю, она остановилась у Моргана Грейтона, в их пригородном доме.

Репортер чуть не вскрикнул от радости. «Сработало, черт побери!» – подумал он.

– Она была на балу в четверг вечером, не так ли? – взяв себя в руки, спокойно спросил Хэтч.

– Во всяком случае, ей отправили приглашение.

– Вы видели ее там?

– Нет. А кто говорит?

Вместо ответа Хэтч повесил трубку. У него голова кружилась от возбуждения, поскольку, в дополнение к уже перечисленным качествам, он был ужасно азартен и сейчас понял, что по воле случая оказался на шаг впереди других. Если даже Мэллори пока не знал, что эта девушка, возможно, участвовала в маскараде Рэндольфа, другие и подавно не смогли бы выяснить это, ибо, по мнению Хэтча, они и в подметки не годились детективу.

В таком настроении Хэтч отправился в пригород на поиски жилища Грейтонов. Он без труда нашел его. Однако самого мистера Моргана, пожилого джентльмена, известного своим богатством и экстравагантными идеями, не оказалось дома, и Хэтч вручил горничной визитку, содержавшую только его имя, и через несколько минут к нему вышла миссис Грейтон. Миловидная старушка лет семидесяти, она принадлежала к тому типу женщин, в обществе которых из-за их изысканных манер простому человеку становилось немного не по себе. У Хэтча это чувство появилось, как только он увидел ее и вспомнил, о чем, собственно, собирался спросить.

– Я из управления полиции, – начал он дипломатично, – пришел выяснить все детали исчезновения мисс Мередит.

– Да, разумеется, – ответила миссис Грейтон. – Мой муж упоминал, что хочет попросить полицию заняться этим делом. Просто уму непостижимо! Мы даже представить не можем, где сейчас находится Долли, если, конечно, она не сбежала. Хотя именно эта мысль постоянно преследует меня и никак не отпускает.

Слушая ее, можно было подумать, что речь идет о непослушном ребенке.

– Вы не могли бы немного рассказать мне о мисс Мередит: кто она и так далее? – попросил Хэтч.

– О да, конечно! – воскликнула миссис Грейтон. – Долли – дальняя родственница мужа сестры моего мужа, – объяснила миссис Грейтон. – Она живет в Балтиморе, но время от времени навещает нас и сейчас была здесь уже несколько недель. Это прелестная милая девушка, но я боюсь… боюсь, что она сбежала.

Голос пожилой дамы немного задрожал, и Хэтч почувствовал себя еще более неловко.

– Какое-то время назад она познакомилась с мужчиной, которого зовут Герберт, Ричард Герберт, по-моему, и…

– Дик Герберт?! – воскликнул репортер.

– Вы знаете этого молодого джентльмена? – спросила пожилая леди.

– Да, так получилось, что мы вместе учились в Гарварде, – ответил репортер.

– И это приличный молодой человек?

– Надежный, честный и добропорядочный, – с энтузиазмом заверил ее Хэтч, который многое мог бы рассказать о нем. – Продолжайте, пожалуйста, – попросил он.

– Ну, по какой-то неизвестной мне причине отцу Долли не нравится внимание мистера Герберта к ней. Фактически мистер Мередит не разрешал им встречаться, но она молода и упряма, и я боюсь, что Долли, хоть с виду и уступила желаниям отца, все равно тайно поддерживала переписку с мистером Гербертом. В прошлый четверг, вечером, она ушла куда-то одна, и с тех пор мы ничего не слышали о ней. И нам – мне и моему мужу – кажется, что они сбежали. Для ее отца и матери это, конечно, будет тяжелым ударом, но я всегда считала, что, если девушка влюбляется в кого-то, она в конце концов добьется своего. И, пожалуй, это даже неплохо, что они сбежали, поскольку, по вашим словам, он хороший человек, – заключила она, а когда замолчала, Хэтч с трудом успел удержаться от вопроса, уже вертевшегося у него на языке.

Ему не хотелось задавать его, поскольку он чувствовал, что эта приятная, словоохотливая женщина воспылала бы ненавистью к нему, узнай причину его любопытства. Но потом желание узнать истину все-таки взяло верх.

– Вы, случайно, не знаете, – поинтересовался он, – мисс Мередит участвовала в бале Рэндольфа в «Севен Оукс» в четверг вечером?

– Вроде бы она получала приглашение, – услышал он в ответ. – Она часто их получает. Но, по-моему, Долли не ходила туда. Это же был маскарад, я полагаю?

Репортер кивнул.

– Тогда мне трудно поверить, что она пошла туда, – заключила миссис Грейтон. – У нее не было сшито никакого костюма. Нет, я уверена, что она сбежала с мистером Гербертом, но хотела бы услышать это от нее, чтобы знать наверняка и объяснить ее родителям. Однако это будет нелегко сделать, ведь мы не разрешали мистеру Герберту приходить сюда.

Хэтч услышал тихий шелест юбки в прихожей и бросил взгляд в сторону двери. Никто не появился, и он снова повернулся к миссис Грейтон.

– А вы не думаете, что мисс Мередит могла вернуться в Балтимор? – спросил он.

– О нет! – уверенно ответила она. – Ее отец прислал ей телеграмму сегодня, и я открыла ее. Мистер Мередит собирается приехать сегодня ближе к ночи, и я не представляю, как расскажу ему о произошедшем. В любом случае я надеялась, что мы услышим и… и…

Волнение помешало ей закончить фразу. Решив, что ему не стоит продолжать разговор, Хэтч извинился за беспокойство и откланялся. Горничная проводила его до двери.

– Насколько вам важно знать, ходила ли мисс Мередит на костюмированный бал? – поинтересовалась она, когда их никто не мог слышать.

– Ты что, подслушивала нас? – спросил Хэтч с отвращением.

Горничная пожала плечами.

– Насколько это важно? – повторила она.

Хэтч протянул ей руку. Она взяла десятидолларовую банкноту, лежащую в ней, и спрятала в каком-то укромном месте своего наряда.

– Мисс Мередит ходила туда, – сказала она. – Она пошла в «Севен Оукс», чтобы встретиться с мистером Гербертом, а потом вместе сбежать. Я была ее доверенным лицом и помогала осуществить этот план.

– В чем она был одета? – с волнением спросил Хэтч.

– В костюм Девушки с Дикого Запада, – ответила горничная. – С ковбойской шляпой, ножом Боуи и револьвером.

Услышав это, Хэтч чуть не поперхнулся.

Глава V

Когда репортер, выйдя на улицу, направился в сторону трамвайной линии, чтобы вернуться в город, его голова была полна вариантами заголовков будущего материала. Прежде чем подняться в вагон, он машинально закурил.

– Здесь не курят, – сказал кондуктор.

Репортер одарил его задумчивым взглядом и, войдя внутрь, сел с сигаретой во рту.

– Здесь не курят, я же вам сказал! – крикнул кондуктор.

– Конечно, конечно, – раздраженно ответил Хэтч.

Он повернулся и уставился на маленькую девочку – единственного, кроме него, пассажира трамвая. Затем посмотрел на кондуктора и внезапно словно проснулся.

«Мисс Мередит и есть та девушка, которую сейчас ищет полиция, – подумал он. – Мэллори понятия не имеет о том, что это она была соучастницей Грабителя на маскараде, и вряд ли когда-либо узнает. Он едва ли пошлет кого-то выяснить то, что уже известно мне. А Грейтоны предпочтут сохранить все в тайне. Они больше никому ничего не расскажут, пока не узнают, что на самом деле произошло. Я добыл эксклюзивную информацию и не знаю, как с ней поступить. Однако прежде всего надо понять, что может связывать Дороти Мередит с Грабителем. Неужели это действительно был Дик Герберт? Нет, конечно, нет! В чем же тогда дело?»

Размышляя над всеми этими вещами, Хэтч сошел с трамвая и поспешил к Дику Герберту. Погруженный в себя, он не заметил, что все окна в доме были плотно занавешены. Репортер позвонил в дверь, и прошло довольно много времени, прежде чем слуга открыл ему.

– Мистер Герберт у себя? – спросил Хэтч.

– Да, сэр, – ответил слуга, – но я не знаю, сможет ли он принять вас. Мистер Герберт не очень хорошо чувствует себя.

– Не очень хорошо? – повторил Хэтч.

– Да, нельзя сказать, что он болен, сэр. Его ранили и…

– Кто там, Блэр? – донесся голос со второго этажа.

– Мистер Хэтч, сэр.

– Поднимайся, Хэтч! – крикнул Дик дружелюбно. – Я рад видеть тебя. Мне так одиноко здесь, я просто не знаю, чем заняться!

Репортер взбежал по лестнице на второй этаж и вошел в комнату Дика.

– Не эту, – улыбнулся тот, когда Хэтч протянул ему правую руку. – Она на время вышла из строя. Попробуй эту… – добавил он, подавая левую руку.

– Что случилось? – поинтересовался Хэтч.

– Небольшая травма всего лишь, – ответил Дик. – Ей немного досталось позапрошлой ночью. И с тех пор я сижу здесь, в этом большом доме, один с Блэром. Доктор попросил меня пока не выходить на улицу, что не прибавляет настроения. Все уехали в Новую Шотландию и взяли остальных слуг с собой. Ну а как у тебя дела?

Хэтч сел и задумчиво посмотрел на него. Дику было около тридцати лет. Он был симпатичным, крепко сложенным молодым человеком. Правда, сейчас естественный загар не мог скрыть проступающую бледность лица. Дик родился в семье, не обремененной большим богатством, но обладал всеми необходимыми качествами, позволяющими добиться успеха. И он производил впечатление надежного, честного и добропорядочного человека. Именно так совсем недавно охарактеризовал его Хэтч.

– Я пришел поговорить с тобой как репортер, – сказал он наконец, – и, честно говоря, не знаю, как начать.

Дик выпрямился и испуганно уставился на своего гостя. Хоть он еще не ответил ни на один вопрос Хэтча, выражения его глаз хватило, чтобы подогреть любопытство репортера.

– Ты читал свежие газеты? – спросил Хэтч. – Я имею в виду в последние несколько дней.

– Да.

– И тогда ты, конечно, видел статьи об ограблении Рэндольфа?

Дик еле заметно улыбнулся.

– Да, – сказал он. – Ловко, разве не так?

– Согласен, – ответил Хэтч и закурил сигарету. – А ты, случайно, ничего не знаешь об этом? – спросил он.

– Нет, помимо того, что я видел в газетах. А в чем дело?

– Я буду честным с тобой и задам несколько вопросов, – продолжил Хэтч извиняющимся тоном. – Помни, что я здесь по официальному делу, то есть не как твой друг. И тебе необязательно отвечать мне, если не хочешь, – добавил он.

Дик при этих словах резко поднялся и, отойдя к окну, встал около него.

– Что тебе, собственно, надо? – спросил он. – Какие еще вопросы?

– Ты знаешь, где сейчас находится мисс Дороти Мередит? – поинтересовался Хэтч.

Дик быстро повернулся и, слегка нахмурив брови, уставился на него угрюмым взглядом. Хэтчу он был хорошо знаком еще с той поры, когда они в одной команде играли в американский футбол, где Дик считался отличным правым защитником.

– А при чем здесь Дороти? – спросил он.

– Где она? – повторил Хэтч.

– Насколько мне известно, дома. А что?

– Ее там нет, – сообщил ему репортер, – и по мнению Грейтонов, она сбежала вместе с тобой.

– Сбежала со мной?! – воскликнул Дик. – Ее нет дома?!

– Да. Она отсутствует с вечера четверга, то есть с тех пор, как ограбили Рэндольфа. Мистер Грейтон попросил полицию помочь в поисках, и они занимаются сейчас этим, но по-тихому. Газеты еще не проведали об этом, я имею в виду – другие газеты. Твое имя не упоминалось в полиции. А сейчас я хотел бы знать: правда ли то, что ты намеревался сбежать с ней?

Дик несколько раз нервно прошелся по комнате, затем остановился перед Хэтчем.

– Это какая-то глупая шутка? – спросил он, едва не дрожа от злости.

– Ты не намеревался сбежать с ней в четверг вечером? – еще раз спросил репортер.

– Я не собираюсь отвечать на этот вопрос.

– Ты получил приглашение на бал Рэндольфа?

– Да.

– Ты ходил туда?

Дик посмотрел прямо в глаза Хэтчу.

– На это я тоже не буду отвечать, – сказал он после паузы.

– А где ты был в тот вечер, когда состоялся бал?

– Не твое дело, – отрезал Дик.

Репортер внимательно посмотрел на Герберта. Когда журналистский инстинкт полностью овладевал им, для него больше не существовало друзей. И сейчас он как будто забыл, что хорошо знал Дика. Перед собой он видел только молодого человека, из которого мог выжать информацию в интересах охочей до новостей публики.

– Больная рука помешала тебе пойти на бал? – продолжил он уже тоном представителя обвинения.

– Я не намерен отвечать на это.

– А что у тебя за травма?

– Послушай меня, Хэтч, – тон Дика говорил о том, что он едва сдерживается, – я не отвечу больше ни на один твой вопрос, особенно на последний, пока не узнаю, в чем, собственно, дело. Кое-что произошло в вечер маскарада, но я не могу обсуждать это ни с тобой, ни с кем-то другим. Однако, судя по тому, что лично мне известно о случившемся тогда, мы говорим об абсолютно разных вещах. – Дик сделал паузу и, похоже, собирался добавить еще что-то, но передумал.

– Это пулевое ранение? – спокойно продолжил Хэтч.

Дик настолько плотно сжал губы, что они превратились в узкую полоску – ему явно стоило труда сохранять самообладание.

– С чего ты взял? – спросил он.

Хэтч задумался, он сам не понимал, откуда у него появилась эта идея, но потом, вспомнив о двух выстрелах, произведенных в Грабителя и Девушку, когда они в спешке уезжали от «Севен Оукс», решил, что подсознательно связал их с травмой друга.

Репортер уже хотел ответить, но в дверь постучали и в комнату вошел Блэр с визиткой в руке. Он вручил ее Дику, который выглядел немного удивленным, когда взглянул на нее, но потом кивнул. Блэр исчез, а вскоре после этого на лестнице послышались шаги, и на пороге появился Стайвесант Рэндольф.

Глава VI

Дик протянул мистеру Рэндольфу левую руку, однако тот проигнорировал ее и впился взглядом в Хэтча.

– Я надеялся поговорить с вами с глазу на глаз, – сказал он холодно.

Репортер сделал попытку подняться.

– Сиди, – остановил его Дик. – Мистер Хэтч – мой друг. Я не знаю, что вы хотите сказать, мистер Рэндольф, но в любом случае вы можете свободно говорить при нем.

Хэтчу хорошо было знакомо такое состояние Дика: когда его приятель хотел поставить кого-то на место, он всегда говорил холодным тоном, четко произнося каждое слово, при этом его лицо становилось особенно бледным.

– Я не хотел бы… – начал мистер Рэндольф.

– Вы можете о чем угодно говорить при мистере Хэтче, или беседа не состоится, – уже спокойно добавил Дик.

Мистер Рэндольф откашлялся, на его лице появилось выражение усталости.

– Ладно, – ответил он. – Я пришел потребовать, чтобы вы вернули мою золотую посуду.

Хэтч подался вперед и вцепился в подлокотники своего кресла. Это требование имело непосредственное отношение к тому, о чем он хотел поговорить с Диком, но не знал, как начать. Для мистера Рэндольфа подобное явно не составляло труда.

– Какую еще золотую посуду? – спросил Дик все тем же тоном.

– Одиннадцать тарелок, которые вы в наряде Грабителя забрали из моего дома в четверг вечером, – так же спокойно ответил мистер Рэндольф.

Дик шагнул вперед, лицо его мгновенно покраснело, а левая рука сжалась в кулак с такой силой, что ногти впились в ладонь, в то время как пальцы беспомощной правой руки нервно подергивались. Хэтчу показалось, что Дик вот-вот набросится на мистера Рэндольфа. Однако ему удалось восстановить контроль над собой. И здесь, пожалуй, значительную роль сыграл тот факт, что мистер Рэндольф был на двадцать лет старше его. Хэтч это понял, но неизвестно, так ли это воспринял сам Стайвесант.

– Сядьте, мистер Рэндольф, и объяснитесь, – предложил Дик.

– Нет необходимости вдаваться в детали, – ответил незваный гость, проигнорировав предложение сесть. – Я не хотел заходить так далеко в присутствии постороннего, но вы вынудили меня это сделать. Итак, вы собираетесь вернуть посуду?

– Не могли бы вы сказать, почему считаете, что она у меня? – поинтересовался Дик.

– Все указывает на это, – заявил мистер Рэндольф. – Вы получили приглашение на мой костюмированный бал и, явившись туда в наряде Грабителя, вручили его на входе моему слуге. Вы привлекли его внимание, и он прочитал ваше имя на карточке. И запомнил его. Мне пришлось рассказать всю эту историю детективу Мэллори. Но я не упомянул вашего имени и запретил слуге называть его полицейским. Он солгал им, сказав, то сжег все карточки-приглашения.

«Неужели это объяснение удовлетворило Мэллори?» – подумал Хэтч.

– Я также не стал намекать полиции, что догадываюсь, кто пришел на мой маскарад в столь странном костюме, – продолжил тем временем мистер Рэндольф. – Просто я решил, что это что-то вроде розыгрыша с вашей стороны и что посуда будет возвращена в ближайшее время. Конечно, я и представить не мог, что вы возьмете ее по какой-то иной причине, и промолчал, само собой разумеется, из уважения к вам и вашему семейству. Однако сейчас мне хотелось бы получить ее назад. Если вы исполнили роль Грабителя ради шутки, то пора закончить с ней. Возможно, вас испугал тот факт, что в это дело оказалась замешана полиция, и поэтому вы решили пока оставить все у себя во избежание неприятностей. Но можете не беспокоиться: как только посуда вернется ко мне, я позабочусь о том, чтобы расследование было прекращено, – добавил Рэндольф.

Пока он говорил, Дик очень внимательно слушал.

Хэтч же за время этого длинного монолога периодически поглядывал на друга, но не заметил на его лице ничего похожего на злость – только озабоченность.

– А Девушка? – спросил наконец Дик. – Может, вам удалось вычислить и ее?

– Нет, – признался мистер Рэндольф. – Я не имею ни малейшего понятия о том, кто она. Мой единственный интерес состоит в том, чтобы вернуть посуду. Да будет вам известно, я звонил сюда вчера, в пятницу, но мне сказали, что вам нездоровится, поэтому я не стал настаивать на встрече и дал вам возможность немного прийти в себя.

– Спасибо, – сухо сказал Дик. – Очень любезно с вашей стороны.

Затем в комнате надолго воцарилась тишина. Хэтч напряженно ждал продолжения, по репортерской привычке стараясь поймать каждое слово.

– Итак, посуда, – нарушил молчание мистер Рэндольф. – Вы отрицаете, что взяли ее?

– Да, – твердо ответил Дик.

– Я боялся такого поворота событий, и поверьте мне, мистер Герберт, вы выбрали неверный путь, – сказал мистер Рэндольф. – Я даю вам двадцать четыре часа на то, чтобы вы передумали. Если до конца этого срока вы вернете посуду, я закрою глаза на произошедшее и использую все свое влияние, чтобы полиция поступила так же. Если же вы этого не сделаете, мне не останется ничего другого, кроме как сообщить им известные мне факты вместе с вашим именем.

– Это все? – внезапно спросил Дик.

– Да, я думаю.

– Тогда убирайтесь отсюда, пока я… – Дик осекся и опустился на стул.

Мистер Рэндольф натянул перчатки и удалился, закрыв за собой дверь.

Герберт долго сидел молча, подперев голову левой рукой и забыв о присутствии Хэтча. Его правая рука беспомощно свисала вдоль тела. Внезапно репортер испытал жалость к Дику: возможно, кому-то это покажется странным, но в его профессиональной сфере не все чужды обычным человеческим чувствам.

– Я могу что-то сделать для тебя? – спросил он наконец. – Ты ничего не хочешь мне рассказать?

– Нет, – ответил Дик устало. – Ничего. Можешь думать что хочешь. Как я уже сказал, есть вещи, о которых я не могу говорить, даже если мне придется… придется, как вору, предстать перед судом. Я просто не могу ничего рассказать.

– Но… но… – пробормотал репортер.

– Больше ни единого слова, – твердо сказал Дик.

Глава VII

Помощники детектива Мэллори, принимавшие участие в расследовании кражи из дома мистера Рэндольфа, в субботу вечером собрались в его офисе в здании полиции. Все они выглядели далеко не радостными. Лучший Ум, положив ноги на стол, окинул их сердитым взглядом, как, собственно, всегда делал в подобных ситуациях.

– Ну, Дауни? – начал он опрос.

– Я съездил к «Севен Оукс» и забрал автомобиль, оставленный Грабителем, – доложил тот. – Затем начал поиски его владельца или того, кто мог бы его назвать. На автомобиле не было номера, поэтому работа оказалась непростой, но я все-таки нашел хозяина.

Детектив Мэллори позволил себе заинтересованную мину.

– Он живет в Мертоне, в четыре милях от «Севен Оукса», – продолжил свой рассказ Дауни. – Его зовут Блейк, Уильям Блейк. В четверг в девять часов вечера машина находилась в гараже, примерно в ста футах от его дома. Но утром в пятницу ее там не оказалось.

– Угу, – заметил детектив Мэллори.

– Блейк, вне всякого сомнения, сказал мне правду, – докладывал Дауни. – Судя по всему, Грабитель прибыл в Мертон на поезде, украл автомобиль и приехал на нем в «Севен Оукс». Похоже, с этим все обстояло именно так. Блейк показал мне документы на владение машиной, и я оставил ее у него.

Лучший Ум энергично пожевал сигару.

– А другой автомобиль? – спросил он.

– Я нашел его сегодня во второй половине дня в Плезантвиле, – ответил Дауни. – Автомобиль принадлежит Нельсону Шарпу, одному из гостей костюмированного бала. По словам его управляющего гаражом, утром он обнаружил машину стоящей перед гаражными воротами, когда пришел открыть их. В салоне была найдена окровавленная подушка от задней части сиденья.

Детектив Мэллори осмотрел подушку, которую ему вручил Дауни. Несколько темно-бурых пятен свидетельствовали о том, что кто-то из воров получил ранение.

– Ну, это уже кое-что, – констатировал Лучший Ум. – Сейчас мы знаем, что, стреляя, Каннингхэм попал по крайней мере в одного из сидевших в машине, и можем учесть это в наших поисках. Грабитель и Девушка, вероятно, покинули ее предыдущей ночью, там, где она была найдена.

– Похоже на то, – согласился Дауни. – Я не думаю, что они рискнули бы надолго оставить ее у себя. Автомобиль такого размера и такой мощности слишком заметен. Я попросил мистера Шарпа приехать и опознать машину, что он и сделал. Раньше в ней не было этих пятен.

Лучший Ум какое-то время переваривал полученную информацию, тогда как помощники наблюдали за ним, пытаясь понять, какие идеи рождаются в его гениальной голове.

– Очень хорошо, Дауни, – сказал наконец детектив. – Какие успехи у тебя, Каннингхэм?

– Никаких, – ответил тот угрюмо. – Ни-ка-ких.

– Ты совсем ничего не обнаружил в «Севен Оуксе»?

– Нет, – ответил Каннингхэм. – Девушка не оставила там накидки. И никто из слуг не помнит, чтобы видел ее в комнате, где снимали верхнюю одежду. Я обыскал территорию вокруг дома и нашел вмятину в земле под окном курительной комнаты, откуда выбросили золотую посуду, и там, похоже, были следы ног. Но это ведь ничего не дает.

– Разумеется, мы же не можем арестовать ни следы, ни какую-то вмятину, – язвительно заметил Лучший Ум.

Его помощники печально усмехнулись, демонстрируя свое согласие.

– А ты, Блэнтон? – спросил мистер Мэллори. – Как у тебя дела со списком приглашенных?

– Мне пока не удалось далеко продвинуться с ним, – пожал плечами Блэнтон. – В нем триста шестьдесят имен. Я сумел проверить где-то три десятка из них. Это хуже, чем составлять городскую телефонную книгу. Я не управлюсь со всеми и за месяц. Рэндольф и его жена отсеяли большое количество лиц, которые, насколько они знали, точно присутствовали на маскараде. С остальными же я постараюсь разобраться как можно быстрее.

Детективы на какое-то время погрузились в размышления.

В конце концов Лучший Ум нарушил тишину.

– Похоже, все наши надежды найти зацепки посредством автомобилей не оправдались. Единственное, что нам известно благодаря им, это то, что кто-то из воров был ранен. Насколько я понимаю, этот парень не из робкого десятка – не всякий решится совершить такую кражу. Сейчас нам надо сконцентрировать все наши усилия на проверке приглашенных и того, где они находились в вечер маскарада. Нам всем придется взяться за эту работу и максимально активизировать ее. Мы ведь знаем, что Грабитель представил на входе чье-то именное приглашение.

Когда помощники детектива Мэллори разошлись каждый своей дорогой, он наконец соблаговолил принять представителей прессы. Среди них находился и весьма озадаченный Хатчинсон Хэтч. Он успел узнать уже многое по делу о похищении золотой посуды, но это не прибавило ему ясности. Репортер чувствовал, что не сможет ничего написать, основываясь только на известных ему фактах, но и делиться ими с полицией не собирался. Неизвестно, кто и как ими воспользуется, к тому же он представлял, как Лучший Ум может запутать ситуацию.

– Итак, парни, – с улыбкой начал детектив Мэллори, когда журналисты заполнили его офис, – мне пока нечего вам сказать. Могу лишь признаться в том, что мы еще не смогли ничего выяснить. По крайней мере, такого, что стоило бы обнародовать. Вы, конечно, уже знаете о том, что были обнаружены два автомобиля, которые фигурировали в этом деле, и об испачканной кровью подушке с заднего сиденья одного из них?

Его гости дружно закивали.

– Но это пока все, – продолжил он. – Мои люди трудятся не покладая рук, но у меня уже появились опасения, что золотая посуда никогда не будет найдена. Ее, вероятно, успели переплавить. Вы сами можете судить о ловкости воров по тому, как они использовали автомобили.

Но ближе к вечеру полицейское управление обнародовало очередную сенсацию. В бюллетене говорилось о телефонном сообщении от Стайвесанта Рэндольфа, в котором он уведомлял полицию о том, что его тарелки вернули в «Севен Оукс» экспресс-почтой. Новость эта весьма озадачила полицию, но их реакция была ничем по сравнению с тем, что творилось в голове Хэтча. Он ведь сам присутствовал при встрече Дика Герберта и мистера Рэндольфа и хорошо помнил угрозу последнего.

«Значит, посуда действительно находилась у Дика», – решил репортер.

Глава VIII

На следующий день, с утра пораньше, возле «Севен Оукс» собралась толпа детективов, репортеров и газетных художников. Накануне вечером, когда появилась сенсация, было уже слишком поздно для общения прессы со следователями. Газеты смогли лишь получить по телефону подтверждение возвращения золотой посуды. Сейчас же собравшиеся все как один требовали: «Предъявите доказательства!»

Хэтч прибыл в «Севен Оукс» вместе с детективами. Первым шел Мэллори, Дауни и Каннингхэм тащились за ним. Блэнтон не присутствовал, он, вероятно, до сих пор где-то занимался своим списком. Мистер Рэндольф еще даже не успел спуститься на завтрак, когда заявились полицейские, однако он разрешил слуге показать посуду, упаковку, в которой она пришла, и бечевку, которой была обвязана.

Тарелки прибыли в картонной коробке, дважды обернутой куском плотной коричневой бумаги, на которой не было никакой иной маркировки, кроме штампа «Оплачено» почтовой компании. Детектив Мэллори сначала изучил адрес получателя. Он выглядел следующим образом:

СТАЙВЕСАНТУ РЭНДОЛЬФУ

«Севен Оукс», Мертон

В левом верхнем углу было нацарапано:

ОТ ДЖОНА СМИТА

Стейт-стрит, Уотертаун

Детективы Мэллори, Дауни и Каннингхэм внимательно изучили надписи.

– Явно писал мужчина, – сказал детектив Дауни.

– Это женская рука, – возразил детектив Каннингхэм.

– Нет, писал ребенок, – заявил детектив Мэллори.

– В любом случае почерк искажен, – заметил Хэтч.

Он был склонен согласиться с детективом Каннингхэмом, что адрес написала женщина, умышленно изменив свою манеру письма. Но в таком случае… О боже! Перед его мысленным взором снова замелькали заголовки, но он тут же с сожалением напомнил себе, что пока не может ничего опубликовать.

Историю прибытия посуды в «Севен Оукс» им взволнованно поведал слуга.

– Это произошло вчера, в восемь часов вечера, – начал он. – Я стоял здесь, в холле. Мистер и миссис Рэндольф еще сидели за столом. Они ужинали. Внезапно я услышал шум колес на гранолитной дороге, проходящей перед домом, и навострил уши. Да, это был звук автомобиля.

Детективы обменялись многозначительными взглядами.

– Услышав, как машина остановилась, – продолжил слуга благоговейным тоном, – я замер и различил звук шагов на дорожке, а потом на ступеньках. Когда я медленно направился к входной двери, прозвенел звонок.

– Да, динь-динь-динь, мы знаем. Давай дальше, – нетерпеливо перебил его Хэтч.

– Я открыл дверь, – продолжил слуга. – Там стоял мужчина с посылкой. Крепкий парень. «Здесь живет мистер Рэндольф?» – спросил он угрюмо. «Да», – ответил я. «У меня посылка для него, – сказал мужчина. – Распишись здесь». Я взял пакет и расписался в книге, которую он дал мне, и… и…

– Другими словами, – перебил его снова Хэтч, – курьер принес сюда посылку, ты расписался, и он удалился?

Слуга высокомерно посмотрел на него.

– Да, все так и было, – подтвердил он холодно.

Несколько минут спустя появился мистер Рэндольф собственной персоной. Он с удивлением посмотрел на Хэтча, коротко кивнул ему и повернулся к детективам.

Хозяин дома не смог ничего добавить к рассказу слуги. Его посуду вернули, заплатив за пересылку. В его представлении дело можно было считать закрытым, поэтому он не видел необходимости в продолжении расследования.

– А что вы скажете относительно драгоценностей, украденных у ваших гостей? – поинтересовался детектив Мэллори.

– Конечно, это тоже имело место, – сказал мистер Рэндольф. – Я совсем забыл об этом.

– То есть вместо того чтобы закончить с этим случаем, нам придется начинать сначала, – констатировал детектив.

Мистер Рэндольф, казалось, потерял интерес к происходящему. Он направился прочь, затем развернулся у двери и подал еле заметный знак Хэтчу, который сразу его понял. И уже спустя несколько минут они сидели вдвоем, запершись в маленькой комнате, с другой стороны холла.

– Могу я узнать ваш род занятий, мистер Хэтч? – поинтересовался мистер Рэндольф.

– Я – репортер, – услышал он в ответ.

– Репортер? – удивленно переспросил мистер Рэндольф. – Увидев вас дома у мистера Герберта, – продолжил он после небольшой паузы, – я решил, что вы просто его друг. Вы видели все, что там произошло. Могу я спросить, что вы собираетесь опубликовать об этой истории?

Хэтч задумался на какое-то мгновение и решил, что, пожалуй, сейчас самое время будет поговорить с Рэндольфом.

– Я не могу ничего опубликовать, пока не буду знать все или пока полиция не закончит свою работу, – признался он честно. – Я как раз обсуждал с мистером Гербертом в общих чертах этот случай, когда вы пришли. Мне известно кое-что из того, о чем полиция даже не подозревает. Во всяком случае, я так думаю. Но, само собой, я напечатаю только то, что они обнародуют.

– Очень рад этому. Действительно очень рад, – сказал мистер Рэндольф. – Все это выглядит глупой выходкой со стороны мистера Герберта, и, честно говоря, я не понимаю его. Конечно, он вернул все, как я и ожидал.

– Вы на самом деле верите, что он приходил сюда в роли Грабителя? – спросил Хэтч, сгорая от любопытства.

– Я никогда не решился бы на разговор, свидетелем которого вы стали, не будь абсолютно уверен, – объяснил мистер Рэндольф. – Один из моментов, который особенно привлек мое внимание – не знаю, известно ли вам о нем, – это ямочка на подбородке Грабителя. Вы знаете, конечно, что у мистера Герберта есть такая. Затем карточка-приглашение с его именем. Все это вместе выглядело крайне убедительно.

Мистер Рэндольф и репортер обменялись рукопожатиями, а три часа спустя пресса и полиция разобрались с другим эпизодом этой таинственной истории: они выяснили, как посылка была отправлена из Уотертауна. Об этом поведал водитель почтового автомобиля, представ перед сыщиками.

– Шеф приказал забрать ее по адресу Стейт-стрит, четыреста десять, – объяснил он. – Думаю, кто-то позвонил ему и попросил прислать курьера. Я прибыл туда вчера утром. Это небольшой дом, стоящий в паре сотен футов от улицы и окруженный каменной оградой. Я открыл калитку, вошел во двор и позвонил в колокольчик.

Никто не ответил, и я позвонил снова. По-прежнему никто не ответил, и я подергал дверь. Она оказалась запертой. Я обошел дом в надежде найти кого-нибудь с другой стороны, но там тоже все было закрыто на замок. Решив, что люди, вызвавшие меня по телефону, куда-то вышли, я направился к своей машине, намереваясь заехать позднее.

И когда я подошел к калитке, чтобы выйти со двора, увидел посылку с долларовой купюрой на ней, лежавшую у внутренней стороны каменной ограды и поэтому невидимую со стороны улицы. Я, естественно, осмотрел ее. Она была адресована мистеру Рэндольфу. Вероятно, тем, кто заказал почтовый автомобиль, пришлось срочно уйти, вот они и оставили посылку для меня. Мне ничего не оставалось, как забрать ее. Я выписал квитанцию на имя Джона Смита и прикрепил ее к почтовому ящику, а потом уехал с посылкой и деньгами. Вот и все.

– Ты не знаешь, она уже была там, когда ты вошел? – спросили его.

– Не знаю. Я не смотрел туда и заметил случайно, когда выходил, поэтому и взял.

Затем полиция разыскала и подвергла допросу шефа курьера.

– Человек, который звонил вам, представился? – спросил детектив Мэллори.

– Нет, я не спросил его имя.

– Это был мужчина или женщина?

– Мужчина, – уверенно ответил шеф. – Звонивший имел низкий грубый голос.

Сильно разочарованные детективы отправились к дому четыреста десять по Стейт-стрит. Оказалось, что в нем никто не живет вот уже несколько месяцев.

Лучший Ум открыл отмычкой замок, и полицейские вошли внутрь. Они рассчитывали обнаружить там по крайней мере место встречи воров. Но внутри не было ничего, кроме грязи и пыли. В итоге они вернулись в город с пустыми руками.

В результате этого дела им только удалось вернуть золотую посуду, хотя и это произошло без их помощи. На том все и закончилось.

* * *

Придя домой, Хэтч уселся в кресло, обхватив голову руками, и попытался подытожить все те моменты, которые вызывали вопросы. Их набралось на удивление много.

«Мне неизвестно, ходил ли Дик Герберт на бал, – подумал он. – Что-то случилось с ним в тот вечер. И я не знаю, украл ли он золотую посуду. Судя по всему, да, но в то же время я знаю, что он не мог этого сделать. И потом – Дороти Мередит: была она на балу или нет? Если верить утверждению горничной, она посетила его, но ее никто не узнал там, а значит, возможно, ее там не было. И кто сбежал оттуда в автомобиле: она или кто-то другой? В любом случае с ней что-то случилось, поскольку она пропала. Золотую посуду украли и вернули. Слава богу, хоть это мне известно наверняка! Но каков итог? Зная об этом деле больше, чем любой другой человек, я фактически не знаю ничего!»

Часть вторая

Девушка и посуда

Глава I

Пригнувшись к рулю, Грабитель гнал автомобиль на огромной скорости прочь от «Севен Оукс». При первом выстреле он нырнул вниз на сиденье, увлекая за собой Девушку. При втором еле заметно поморщился и стиснул зубы.

Фары вырывали из темноты небольшой отрезок дороги перед ними, а деревья мелькали по обеим ее сторонам. Преследователи остались далеко позади, но Девушка по-прежнему крепко сжимала руку спутника.

– Отпусти меня, – резко сказал он. – Иначе мы врежемся во что-нибудь.

– Черт, Дик, они стреляли в нас! – гневно воскликнула она.

Грабитель бросил на нее взгляд, потом быстро перевел его снова на дорогу. Некое подобие улыбки на мгновение проявилось на его губах.

– Да, мне тоже так показалось, – буркнул он.

– Почему? Они же могли убить нас! – продолжала негодовать Девушка.

– Вряд ли они думают об этом, когда стреляют, – ответил Грабитель. – Я полагаю, тебе никогда не приходилось попадать в такую переделку прежде?

– Конечно, нет, – ответила его спутница.

Шум мотора заглушал другие звуки, доносившиеся снаружи, но раз за разом, оглядываясь назад, Грабитель прибавлял газу. Они мчались на ужасной скорости, и девушку подбрасывало вверх на каждой неровности дороги, хоть она и держалась изо всех сил за сиденье.

– Разве обязательно ехать так быстро? – не выдержала она.

Ветер бил ей в лицо, и маска моталась из стороны в сторону, а украшенную лентами ковбойскую шляпу чуть не сорвало с головы. Она в последний момент успела схватить ее и не дала улететь, но ее рыжевато-золотистые волосы упали на плечи и теперь развевались на ветру.

– Ох… – простонала она. – Мне придется снять шляпу.

Грабитель снова бросил взгляд назад, а затем вдавил до предела педаль газа, и машина резко рванулась вперед. Она была одной из тех, что недавно участвовали в гонках на Ормонд Бич.

– Ох, дорогой! – снова воскликнула Девушка. – А ты не мог бы ехать помедленнее?

– Посмотри назад, – буркнул Грабитель.

Она оглянулась и вскрикнула: два огромных глаза таращились на нее с расстояния в несколько сотен ярдов, а сразу за первой преследовавшей их машиной угрожающе блестели фары второй.

– Они и правда гонятся за нами? – спросила она.

– Да, – угрюмо ответил Грабитель, – но если шины выдержат, у них нет ни единого шанса. Любая поломка… – начал он, но не закончил фразу. Его голос звучал зловеще, однако Девушка по-прежнему смотрела назад и сама все поняла. Ей показалось, что маячившие сзади «глаза» неумолимо приближались, и она снова вцепилась в руку Грабителя.

– Не делай этого, я же просил! – снова приказал он.

– Но, Дик, они не должны поймать нас… Не должны!

– Они не поймают.

– Но если они…

– Не поймают, – повторил он.

– Это было бы просто ужасно!

– Хуже того.

Какое-то время Девушка молча наблюдала, как он нависает над рулем. Автомобиль в это время, следуя изгибу дороги, резко повернул, опасно наклонившись, и преследователи исчезли из вида. Только тогда Девушка с облегчением перевела дух, почувствовав себя в безопасности.

– Не знала, что ты так хорошо водишь машину, – сказала она восхищенно.

– Я умею много такого, чего люди абсолютно не ожидают от меня, – ответил он. – Огни еще там?

– Нет, слава богу! – воскликнула она.

Грабитель взялся за рычаг левой рукой, и гул мотора стал тише. А спустя некоторое время скорость начала спадать. Девушка заметила это и удивленно посмотрела на него.

– Мы останавливаемся! – воскликнула она.

– Я знаю.

Они проехали еще где-то сотню футов, затем Грабитель нажал на тормоз, и, дернувшись, машина встала. Он выпрыгнул наружу, чтобы осмотреть ее. Девушка с тревогой наблюдала за ним, а потом услышала звон стекла, и машина немного содрогнулась.

– В чем дело? – спросила она.

– Я разбил задний фонарь, – объяснил он. – Они могут его видеть и по нему выследить нас.

Он втоптал ногой в обочину осколки фонаря, затем обошел машину, чтобы сесть в нее, и протянул Девушке левую руку.

– Быстро, помоги мне, – попросил он.

Она схватила протянутую ладонь и потянула, с трудом втащив его на водительское сиденье. Машина задрожала, когда Грабитель снова завел ее, и тронулась с места, постепенно набирая скорость. Девушка с беспокойством таращилась на своего сообщника.

– Ты ранен? – спросила она.

Он ответил не сразу, а только когда машина, снова разогнавшись, бешено помчалась сквозь ночь.

– Правая рука не действует, – объяснил он коротко. – Вторая пуля попала в плечо.

– О, Дик! Дик! – воскликнула она. – И ты ничего не сказал! Тебе нужна помощь.

В приступе сочувствия она накрыла ладонями его руку. Он резко, со злой миной, стряхнул их.

– Не делай этого! – рявкнул он в третий раз. – Из-за тебя я разобью к черту эту машину.

Его тон был настолько грубым, что она испуганно отшатнулась от него, а автомобиль, не сбавляя скорости, мчался все дальше и дальше. Грабитель время от времени поглядывал назад, но огни преследователей так и не появлялись. Девушка долго молчала, и он в конце концов, бросив на нее виноватый взгляд, проговорил:

– Прошу извинить меня. Я был излишне резок, но… но ты же понимаешь…

– Не стоит извинений, – ответила она. – Это ты прости меня.

– Спасибо, – ответил он.

– Может, ты уже можешь остановиться и дать мне выйти? – спросила она спустя какое-то время.

Грабитель либо не услышал, либо проигнорировал ее просьбу. Тусклые огни маленькой деревни появились перед ними, затем исчезли из поля зрения. Где-то залаяла собака. Свет фар высветил впереди перекресток, позволявший окончательно оторваться от погони. Машина резко повернула. Грабитель все так же не спускал глаз с дороги.

– Рука сильно болит? – робко спросила Девушка.

– Нет, – ответил он коротко. – Она словно онемела. Но я боюсь, что потерял много крови.

– Может, нам стоит вернуться в деревню и поискать врача?

– Не здесь, – ответил Грабитель странным тоном, который она не поняла. – Я скоро остановлюсь где-нибудь, чтобы перевязать рану.

В конце концов, когда деревня уже осталась далеко позади, машина подъехала к узкой темной дороге, которая вела куда-то через лес, и Грабитель сбросил скорость, чтобы свернуть на нее. Оказавшись под прикрытием нависавших над ними веток, они медленно проехали около сотни ярдов и остановились.

– Вот тут мы можем спокойно сделать перевязку, – объявил он.

Но не успел Грабитель выйти из машины, как вдруг покачнулся и рухнул на землю.

Девушка кинулась к нему. В свете фар она увидела, как он пытается подняться. Нижняя часть его лица, выглядывавшая из-под маски, была очень бледной.

– Боюсь, дело плохо, – сказал мужчина слабым голосом и потерял сознание.

Она склонилась над ним, подняла его голову к своей груди и несколько раз лихорадочно поцеловала его в губы.

– Дик, Дик! – всхлипывала она, и ее слезы падали на зловещую маску Грабителя.

Глава II

Очнувшись, Грабитель почувствовал себя так легко, словно оказался в раю. Приятная истома разливалась по всему телу. Женская рука покоилась на его лбу, а другая нежно сжимала запястье. Он лежал неподвижно, пытаясь вспомнить, что с ним произошло, тогда как тихое дыхание находившегося рядом человека, подобно музыке, ласкало его слух.

Затем сначала смутное, а потом все более отчетливое сознание опасности вернулось к нему и заставило действовать. Грабитель освободил левую руку, поднес ее к лицу и, потрогав сдвинутую почти на затылок маску, вспомнил бал, выстрел и погоню и как они остановились в лесу. Вздрогнув, он открыл глаза. Темнота окружала его, и понадобилось время, прежде чем Грабитель понял, что не ослеп, а просто наступила ночь.

– Дик, ты очнулся? – тихо спросила Девушка.

Грабитель сразу узнал голос и вспомнил, кому он принадлежит.

– Да, – ответил он еле слышно, потом снова закрыл глаза и ощутил слабый запах духов. Он ждал. Теплые губы коснулись его губ, и Грабитель испытал необыкновенное волнение. Девушка прижалась мягкой щекой к его щеке.

– Какие мы все-таки были дураки, Дик! – спустя какое-то время сказала она с легким укором. – Из-за меня ты оказался в смертельной опасности, но я и представить не могла, что так все получится. Я никогда не прощу себе, что…

– Но… – попытался он протестовать.

– Ни слова больше об этом, – перебила она его. – Нам скоро продолжать путь. Как ты чувствуешь себя?

– Со мной все нормально или будет все нормально через минуту, – ответил Грабитель и сделал неудачную попытку подняться. – Где машина?

– Рядом с нами. Я выключила фары и смогла заглушить мотор, поскольку боялась, что кто-нибудь может нас заметить.

– Хорошая девочка!

– Ты вышел из машины и потерял сознание. Я боялась, что у меня ничего не получится, но все-таки мне удалось перевязать тебе руку. Разорвала твой пиджак, взяла свой носовой платок, прижала его к ране и перевязала ее. Кровотечение прекратилось, но, Дик, дорогой, тебе надо показаться врачу как можно скорее.

Грабитель шевельнул плечом и поморщился.

– Закончив с перевязкой, – продолжила Девушка, – я поудобнее устроила тебя здесь на подушке сиденья машины.

– Хорошая девочка! – повторил он.

– Потом я сидела и ждала, когда тебе станет немного лучше. У меня не было воды, чтобы привести тебя в чувство, и я не осмеливалась оставить тебя одного, поэтому… поэтому просто ждала, – закончила она немного устало.

– Как долго я находился без памяти? – спросил он.

– Не знаю, полчаса, возможно.

– С мешком все нормально, я полагаю?

– С мешком?

– Мешок с вещами. Я бросил его в машину, когда мы уезжали.

– Ну да, наверное! Действительно, я не подумала об этом.

– Ты не подумала об этом? – с удивлением повторил Грабитель. – О боже, ты чудо! – добавил он.

Грабитель попробовал встать на ноги, затем снова сел.

– Послушай, девочка, – попросил он, – попытайся найти мешок в машине и достань его.

– А где он?

– Где-то впереди, я почувствовал его ногой, когда выбирался наружу.

Из темноты донесся шорох юбки, а спустя мгновение тихое бряцание – звук, который издают металлические предметы, когда ударяются друг о друга.

– Боже! – воскликнула Девушка. – Какой тяжелый! А что в нем?

– Что в нем? – повторил Грабитель. – Почти богатство. Оно стоило полученной мною пули. Дай посмотреть.

Он взял мешок из ее рук и принялся его развязывать. Она снова услышала звяканье, а затем почувствовала, как несколько тяжелых предметов стукнулись о землю.

– Фунтов четырнадцать чистого золота, – прокомментировал Грабитель. – Боже, у меня только одна спичка, но посмотрим, на что это похоже.

Он чиркнул ею, она зашипела и вспыхнула. Девушка увидела, как Грабитель опустился на колени рядом с кучей золотой посуды. Она, как зачарованная, смотрела на нее широко открытыми глазами.

– Что это такое, Дик? – спросила она.

– Тарелки Рэндольфа, – ответил тот спокойно. – Я не знаю, сколько они стоят, но наверняка несколько тысяч.

– И что ты собираешься с ними делать?

– Как что? – удивился Грабитель и посмотрел снизу вверх на нее. Спичка обожгла ему пальцы и упала. – Это глупый вопрос.

– Но как они оказались у тебя? – спросила Девушка.

– Очень просто: я сунул их в мешок и прихватил с собой. Их и тебя в один и тот же вечер, – Грабитель усмехнулся и стал поднимать тарелки, одну за другой, и возвращать их в мешок. – Девять, десять, одиннадцать, – считал он. – Тебе когда-нибудь так везло?

– Дик Герберт, объясни мне, пожалуйста, как ты собираешься поступить с этой золотой посудой? – спросила Девушка. В ее голосе угадывались повелительные нотки.

Он молчал какое-то время и, судя по звуку, задумчиво чесал свой подбородок.

– Ну, я взял ее, чтобы привести в порядок, – ответил Грабитель весело.

– Привести в порядок? Поэтому ты взял ее таким образом и среди ночи?

– Конечно, – подтвердил он со смехом.

– Ты имеешь в виду, что ты… ты… украл ее? – пробормотала Девушка, с трудом выдавив из себя последние слова.

– Ну, я не стал бы называть это так, – заметил Грабитель. – Это грубо. И все равно теперь она моя, пусть мне ее никто не давал и я не покупал ее. Так что сама делай выводы.

Мешок лежал рядом с ним, и он левой рукой нежно гладил его.

– Тебе когда-нибудь так везло? – спросил Грабитель снова.

– Ты… ты украл ее, – повторила Девушка, и в ее голосе чувствовалось одновременно и удивление, и возмущение.

– Ну, если ты предпочитаешь называть это так… тогда да.

Грабитель пристально всматривался в темноту, в ту сторону, откуда доносился ее голос, но ночь была непроглядной, так что ему не удалось разглядеть даже силуэта Девушки. Он снова рассмеялся.

– По-моему, просто здорово, что я решил прихватить с собой посуду именно сегодня вечером и при таких обстоятельствах, – язвительно проговорил Грабитель. – Я имею в виду, здорово для тебя. Не будь меня там, ты попалась бы.

В ответ он услышал только тяжелое дыхание.

– В чем дело? – спросил Грабитель, так и не дождавшись ни слова от Девушки. – Почему ты молчишь?

Он по-прежнему всматривался ничего не видящим взглядом в темноту. Мешок с золотой посудой слегка сместился под его рукой. Грабитель разжал пальцы, чтобы перехватить свою добычу, и зря: мешок в ту же секунду ускользнул из-под его руки, которая смогла схватить только пустоту.

– Прекрати играть со мной! – рявкнул он сердито. – Где ты?

Ему с трудом удалось подняться на ноги. Вместо ответа он услышал хруст ветки справа от себя. Грабитель ринулся в ту сторону и натолкнулся на автомобиль. Повернулся, все еще двигаясь на ощупь, и ударился о дерево. Теперь легкий шум послышался слева от него, и он устремился туда, но снова уперся в какое-то препятствие. И тогда Грабитель дал волю языку: он ругался на чем свет стоит, не стесняясь в выражениях. Его сокровище пропало! Растворилось в темноте! Девушка сбежала. Он звал ее, но не получал ответа. В злобе он вытащил револьвер, потом передумал и со злостью швырнул его на землю.

– А я думал, у меня железные нервы! – пробормотал он.

Глава III

Сверкавшее подобно бриллианту солнце появилось из-за горизонта на востоке, что, в принципе, было в порядке вещей, и, встреченное громким щебетанием птиц, осветило деревенскую дорогу, понурившие головы цветы и блестевшие от росы деревья. Легкий утренний ветер колыхал их листья и едва заметно раскачивал ветви, отчего отбрасываемые ими длинные тени напоминали лениво просыпавшихся живых существ.

Девушка, прелестное создание, смотрела на все это без особого восторга и не испытывая никаких поэтических чувств. Она сидела на камне рядом с желтой песчаной дорогой и казалась олицетворением усталости. Небольшой, но нагруженный чем-то тяжелым мешок из грубой ткани валялся в пыли рядом с ней. Несколько непокорных прядей ее рыжевато-золотистых волос упали ей на лицо. Она держала на коленях украшенную лентами ковбойскую шляпу, служившую дополнением к ее залихватскому наряду, состоящему из короткой юбки, ковбойских перчаток и сапог, а также пояса с ножом и револьвером.

Малиновка, бесстрашно слетевшая с ветки на пень, торчащий с другой стороны дороги, беззастенчиво разглядывала ее. Девушка в ответ уставилась на пичугу, и та за такое внимание к своей особе выдала короткую трель.

– Боже, как мне хочется плакать! – воскликнула Девушка.

Испуганная малиновка упорхнула, а голубые глаза Девушки затуманились на какое-то мгновение, но она с силой сжала зубы и сумела справиться с нахлынувшими на нее чувствами.

– Ах, – вздохнула она, – я так устала, так голодна… И какая же я неудачница!

Но что бы Девушка ни думала о себе, она все-таки встала, расправила плечи, собираясь продолжить путь. И тут ее взгляд упал на мешок. Он показался ей мерзким символом несбывшихся надежд, людского коварства, растаявших амбиций и еще бог знает чего.

– Мне так хочется оставить тебя прямо здесь! – сказала она злобно, а потом добавила, как бы размышляя вслух: – Пожалуй, я могу спрятать его. – Какое-то время она таращилась на него, а потом воскликнула: – Нет, так не годится! Я должна взять его с собой и… и… Ах, Дик! Дик! Что же ты наделал?!

Она снова села и уже не смогла сдержать слез. Вернулась малиновка и спряталась среди листьев. Из своего убежища пичуга наблюдала, как Девушка поднялась и поплелась по пыльной дороге, с мешком, закинутым на плечо.

Она шла, кажется, целую вечность, но в конце концов – а конец, как известно, есть у всего – из-за деревьев показался небольшой дом. Девушка не поверила своим глазам. Он был самым настоящим. Небольшое облако дыма висело над его трубой.

– Спасибо тебе, Господи, что я куда-то пришла! – воскликнула она, слегка воспрянув духом. – Теперь я смогу получить чашечку кофе и какой-нибудь еды.

Она покрепче ухватила драгоценный мешок и преодолела следующие пятьдесят ярдов на одном дыхании, словно сбросив с ног груз усталости. Но вдруг резко остановилась.

– Боже! – воскликнула она и обеспокоенно наморщила лоб.

«Если я войду туда с ножом и револьвером, меня примут за разбойницу… или… или воровку, кем я, пожалуй, и являюсь, – подумала она и опустила мешок на землю. – По крайней мере, при мне находятся ворованные вещи. И что отвечать, если начнут задавать вопросы? Кто я? Они не поверят, если я расскажу им правду. На мне короткая юбка, сапоги и перчатки… Но я знаю, что сказать! Я велосипедистка! У меня сломалось колесо…»

Она осторожно сняла с пояса револьвер и бросила его в кусты, за ним полетел нож. Избавившись от этих жутких вещей, она поправила шляпу, убрала назад непослушные полосы, одернула юбку и смело направилась к маленькому домику.

Там жил ангел в женском обличии, одетый в яркий цветастый наряд. Он встретил незваную гостью с сердитой миной, выслушал наскоро придуманную и довольно бессвязную историю о поломке велосипеда, которая закончилась просьбой о чашечке кофе, и молча отправился готовить его. Поставив яйца вариться и сунув в печь бисквиты, чтобы они подогрелись, Ангел села за стол напротив Девушки и спросила:

– Ты продаешь книги?

– О нет! – ответила она.

– Швейные машинки?

– Нет.

Они помолчали, пока Ангел накрывала на стол и наливала кофе в чашки.

– Работаешь по заказам, я полагаю? – последовал следующий вопрос.

– Нет… – сказала Девушка неуверенно.

– Что ты тогда продаешь?

– Ничего, я… я… – начала она и замолчала.

– Что у тебя в мешке? – не унималась Ангел.

– Так… всякая ерунда, – пробормотала Девушка и почувствовала, как ее лицо покраснело.

– И какая именно? – поинтересовалась Ангел.

Девушка посмотрела в горящие любопытством глаза хозяйки дома и не смогла справиться с охватившим ее ощущением беспомощности. Слезы хлынули из глаз и, сбегая вниз по идеальному носику, падали в кофе. Потом самообладание полностью покинуло ее, и, подавшись вперед, она уронила голову на руки и зарыдала.

– Пожалуйста, пожалуйста, не спрашивайте меня ни о чем! – взмолилась она. – Я бедная, глупая, беспомощная, обманутая, утратившая веру в людей женщина!

– Хорошо, – сказала Ангел.

Она принесла яйца, потом подошла к Девушке и одной рукой обняла ее за плечи.

– Успокойся! – сказал она ласково. – Не стоит все принимать так близко к сердцу! Выпей немного кофе, съешь чего-нибудь, и ты сразу же почувствуешь себя лучше.

– Я не сомкнула глаз и ничего не ела со вчерашнего дня, и я прошла пешком неизвестно сколько миль, – быстро проговорила Девушка. – И все из-за того… из-за того… – продолжила она и резко замолчала.

– Съешь что-нибудь, – снова предложила Ангел.

Девушка подчинилась. Кофе был слабым, мутным, но восхитительным, а бисквиты – желтыми, комковатыми и очень вкусными, ну а яйца оказались обычными.

Ангел сидела напротив и наблюдала за Девушкой, пока та ела.

– Муж избил тебя? – спросил она неожиданно.

Девушка покраснела и поперхнулась.

– Нет, – ответила она. – У меня нет мужа.

– Ну, если ты замужем и муж поколачивает тебя, в этом нет ничего необычного, – констатировала Ангел и умолкла на какое-то время.

Девушка не ответила. У нее было что возразить, но она подавила в себе это желание, хоть это стоило ей немалых усилий. Впрочем, оценить их было некому, и она, молча закончив трапезу, откинулась на спинку стула, всем своим видом показывая, что ей удалось восстановить душевное равновесие.

– Ты спешишь куда-то? – спросила Ангел.

– Нет, мне некуда идти, – ответила Девушка. – Как называется ближайший город или деревня?

– Уотертаун, но тебе лучше остаться здесь и отдохнуть немного. Ты выглядишь слишком уставшей.

– О, огромное спасибо! – поблагодарила Девушка. – Но я и так доставила вам слишком много хлопот…

Ангел подняла ее мешок, встряхнула его как бы ненароком и направилась к короткой лестнице, ведущей наверх.

– Пожалуйста, пожалуйста! – воскликнула Девушка. – Я… я… отдайте мне его, пожалуйста!

Ангел без слов отдала ей мешок. Девушка схватила свою ношу, дрожа от волнения, а затем, внезапно уронив, заключила Ангела в объятия и одарила столь страстным поцелуем в губы, что любой мужчина рискнул бы ради него своей бессмертной душой. Ангел вытерла рот тыльной стороной руки и начала подниматься по лестнице. Девушка двинулась следом.

Она долго лежала с мокрыми от слез глазами на чистой маленькой кровати и, прежде чем заснуть, размышляла о своем унизительном положении, людском вероломстве, крушении надежд и доброте абсолютно незнакомого человека. А во сне за ней гнался полицейский автомобиль, и она видела бесконечную процессию из сваренных вкрутую яиц и желтых комковатых бисквитов.

Когда Девушка проснулась, в комнате было абсолютно темно. Она села в кровати, ничего не понимая, но затем вспомнила все, что с ней произошло. Спустя некоторое время она услышала голос Ангела, доносившийся снизу. Он что-то жалобно лепетал, его перебил грубый мужской голос.

– Кольца с бриллиантами? – спросил он.

Девушка напрягла слух. Она невольно посмотрела на свои руки: ее кольца по-прежнему были на месте.

Снова раздался неразборчивый голос Ангела.

– Что в мешке? – гаркнул мужчина.

Ангел что-то ответила.

Ужас охватил Девушку, воображение тут же нарисовало страшные картины. Дрожа всем телом, она поднялась с кровати и неслышно обследовала комнату. Каждая тень страшила ее. Снизу послышался звук тяжелых шагов. Она замерла. Кто-то направлялся к лестнице, ведущей в ее комнату. На мгновение шаги стихли. Потом чиркнула спичка, и шаги возобновились. Теперь человек поднимался наверх.

Спустя мгновение в дверь постучали, потом еще раз. Наконец, дверь распахнулась, и в проеме возник огромный мужской силуэт. Человек шагнул внутрь, прикрывая свечу одной рукой. Он окинул взглядом комнату.

– Здесь никого нет, – прохрипел он, обращаясь к кому-то внизу.

Послышался звук торопливых шагов, и в комнату вошла Ангел. Ее лицо исказил колеблющийся свет свечи.

– Вот черт! – воскликнула она.

– Смылась, даже не поблагодарив, – буркнул мужчина. Он пересек комнату и закрыл окно. – У тебя мозгов не больше, чем у курицы, – сказал он Ангелу. – Принимаешь любого, кто придет.

Глава IV

Если бы у младшего брата Уилли не заболел живот, эта история могла бы получить совсем иное развитие и другой конец. Но, к счастью, все произошло именно так, и Уилли теплым вечером мчался сломя голову в аптеку по одной из боковых улочек Уотертауна. А ровно в восемь сорок семь, не добежав до цели, он столкнулся с Девушкой, просто ангельским созданием, оказавшимся у него на пути. Она несла мешок, в котором что-то тихо позвякивало при каждом шаге.

– Эй, малыш! – окрикнула она его.

– Ну? – запыхавшись, буркнул Уилли. Он настолько резко затормозил, что чуть не потерял равновесие, и это заставило его остановиться.

– Милый мальчик, – ласково сказала Девушка и погладила его по растрепанным волосам, отчего Уилли так смутился, что стал кусать большой палец. – Я очень устала. Мне пришлось пройти пешком огромное расстояние. Ты не знаешь, случайно, где неподалеку отсюда одинокая леди смогла бы переночевать?

– Чего? – пробормотал Уилли, не вынимая палец изо рта.

Девушка устало повторила свой вопрос, и, когда она закончила, Уилли хихикнул. Это, пожалуй, стало самым раздражающим инцидентом в целой цепи неприятных событий, участницей которых она стала за последние сутки, и Девушка чуть крепче сжала в руке свой мешок. Уилли так никогда и не узнал, как близко он находился к тому, что его могли забить до смерти четырнадцатью фунтами золота.

– Ну? – спросила Девушка снова.

– Не-а, – буркнул Уилли. – У Джимми болит живот, – добавил он абсолютно не к месту.

– Ты не знаешь никакой гостиницы или пансиона здесь поблизости? – не сдавалась Девушка.

– Не-а, – ответил Уилли. – Я бегу в аптеку за лекарством.

Девушка прикусила губу, и это действие, вероятно, спасло Уилли от катастрофических последствий его неосознанного легкомыслия, поскольку спустя мгновение она громко рассмеялась.

– А где находится аптека? – спросила она.

– За углом.

– Я пойду с тобой, если ты не против, – сказала Девушка и зашагала рядом с ним. Она подумала, что аптекарь, пожалуй, сможет прояснить ситуацию.

– Я проглотил монетку в один цент, – внезапно сообщил Уилли.

– Это плохо! – заметила Девушка.

– Не-а, – возразил Уилли. – Потому что, когда я заплакал, папа дал мне четвертак. – Он немного помолчал и добавил: – А если бы я проглотил и его, он, пожалуй, дал бы мне доллар. Вот!

Оптимизм движет миром. Вот и сейчас слова мальчика благотворно сказались на Девушке, приободрив ее. И когда они вошли в аптеку, ее походка была уже более легкой, а на губах играла еле заметная улыбка. Аптекарь, единственный, кто находился внутри, сразу подошел к прилавку.

– Мне нужно что-нибудь от живота, – заявил Уилли.

Девушка улыбнулась еще шире, и аптекарь, не обращая внимания на мальчика, повернулся к ней.

– Лучше займитесь им сначала, – предложила она. – Похоже, у него срочное дело.

Аптекарь повернулся к Уилли.

– Парегорик?[8] – спросил он. – Как много?

– Примерно кварту, я думаю, – ответил мальчик. – Этого достаточно?

– Вполне, – уверил его аптекарь.

Он исчез за перегородкой и мгновение спустя вернулся с маленькой бутылочкой. Мальчик взял ее, передал ему деньги и вышел, насвистывая. Девушка посмотрела ему вслед с легкой тоской в глазах.

– Итак, мадам? – повернулся к ней аптекарь.

– Мне просто нужна кое-какая информация, – ответила она. – Я поехала прокатиться на велосипеде, – продолжила Девушка, сглотнув комок в горле, – а он сломался, и я боюсь, что мне придется заночевать здесь, в городе. Вы не могли бы подсказать мне какую-нибудь гостиницу или пансион, где я могла бы остановиться.

– Конечно, – ответил аптекарь. – «Страдфорд» находится всего в квартале отсюда, вверх по улице. Объясните ваши обстоятельства, и, я думаю, вам помогут.

Девушка улыбнулась ему и довольная отправилась к гостинице. Благодаря мальчику, от ее унылого настроения не осталось и следа. Она без труда нашла «Страдфорд» и использовала все ту же выдуманную историю о велосипеде, добавив к ней немного деталей и явно показывая, насколько ей неловко обращаться с такой просьбой. Ее зарегистрировали как Элизабет Карлтон и отвели в маленькую скромную комнату.

Оставшись в одиночестве, она первым делом спрятала в шкаф мешок с посудой, но, помешкав, быстро переложила его под кровать. Затем села на нее, чтобы подумать, и в течение четырех с лишним часов рассматривала сложившуюся ситуацию со всевозможных сторон, предаваясь одному из любимых занятий женщин, а именно планированию своего безрадостного будущего. Неожиданно ее взгляд упал на дневную газету с кричащими заголовками. Все они относились к краже золотых тарелок у Рэндольфа. Она прочитала статьи, где довольно подробно рассказывалось об этом событии, приукрашенном некоторыми домыслами. Когда Девушка осознала суть прочитанного, ее охватил ужас. Быстро поднявшись с кровати, она засунула мешок с посудой еще глубже под кровать. Потом выключила свет и легла спать, дрожа от страха. Свернувшись калачиком, она накрылась с головой одеялом, однако роившиеся в голове мысли никак не давали ей уснуть. И, когда она встала на следующее утро, у нее уже было готово решение.

Сначала она поместила золотые тарелки в большую картонную коробку, затем тщательно завернула ее в коричневую бумагу, обвязала веревкой и написала сверху адрес доставки:

СТАЙВЕСАНТУ РЭНДОЛЬФУ

«Севен Оукс», Мертон

Ей прежде уже приходилось отправлять посылки экспресс-почтой, и она знала, как это делается. Поэтому в левом верхнем углу, там, где следовало писать адрес отправителя, она добавила:

ОТ ДЖОНА СМИТА

Стейт-стрит, Уотертаун

Закончив с этим, Девушка взяла коробку под мышку, чтобы посмотреть, насколько тяжелой она получилась, и, стараясь ничем не выдать своего волнения, спустилась по лестнице на первый этаж. Она приветливо посмотрела в лицо гостиничному клерку и как можно радушней улыбнулась ему.

– Мой счет, пожалуйста, – попросила она.

– Два доллара, мадам, – вежливо ответил клерк.

– Так получилось, что у меня нет с собой денег, – объяснила она, виновато улыбнувшись. – Я ведь собиралась вернуться домой на велосипеде, но, поскольку он сломался, не могли бы вы взять это, пока я не окажусь снова в городе и не отправлю вам чек по почте.

Она сняла бриллиантовое кольцо со своего тонкого пальца и протянула его клерку.

Он резко покраснел, а Девушка одарила его холодным взглядом.

– Это против наших правил, – объяснил клерк, – но, конечно, в ваших обстоятельствах мы готовы пойти вам навстречу. Вовсе не обязательно, чтобы кольцо оставалось у нас. Достаточно, если вы дадите нам свой адрес.

– Я предпочитаю, чтобы оно осталось здесь, – ответила она твердо, – поскольку, кроме того, я хотела бы попросить вас дать мне на обратную дорогу в город… несколько долларов. Надеюсь, с этим не возникнет проблем?

Клерк спросонья не сразу понял, чего хочет от него эта странная постоялица. Но в конце концов он дал ей два доллара и крепко ухватил пальцами кольцо. Девушка направилась к выходу. Она подумала, как же легко клерк уступал всем ее просьбам. Пожалуй, так она смогла бы забрать с собой всю гостиницу.

Выйдя на улицу, Девушка сразу же прибавила шаг.

– Слава богу, все закончилось! – воскликнула она.

Миновав несколько кварталов, Девушка обратила внимание на табличку «Сдается», висевшую на небольшом доме по адресу Стейт-стрит, четыреста десять. Она заметила калитку в сплошной каменной ограде и вошла во двор. Побродив там какое-то время, сняла с дома табличку и направилась к выходу. У самой калитки, с внутренней стороны ограды, она оставила свою посылку, нацарапав на ней карандашом адрес, и положила сверху однодолларовую купюру. Затем Девушка поспешила к расположенному примерно в квартале от этого места маленькому продуктовому магазину.

– Не могли бы вы позвонить в компанию экспресс-почты, чтобы они прислали машину за посылкой по адресу Стейт-стрит, четыреста десять? – попросила она продавца.

– Конечно, мадам, – ответил тот сиплым голосом.

Девушка подождала, пока он выполнит ее просьбу, потом отправилась в ресторан, чтобы выпить чашечку кофе. Она просидела там довольно долго, после чего потратила значительную часть дня, прогуливаясь туда-сюда по Стейт-стрит. Наконец прибыла машина экспресс-почты, и ее водитель, войдя во двор, где она оставила посылку, скоро вернулся с коробкой в руках.

– Спасибо, Господи, что я избавилась от нее! – воскликнула Девушка. – Теперь я могу вернуться домой.

* * *

Поздно вечером в субботу мисс Долли Мередит возвратилась в дом Грейтонов. Оказавшись в нежных объятиях миссис Грейтон, она наконец дала волю своим чувствам и разрыдалась у нее на груди.

Глава V

Вечером в воскресенье Хатчинсон Хэтч, погруженный в свои невеселые думы, подошел к дому Грейтонов. Обычно он поднимался по лестнице быстро и легко, но не в этот раз, хотя его физическое состояние позволяло это сделать. Сейчас репортер медленно тащился по ступенькам, а когда нажал на звонок, обнаружил, что держит в руке сигарету, которую забыл закурить.

Дверь ему открыла горничная, которую он видел во время своего предыдущего визита.

– Миссис Грейтон дома? – спросил он, слегка поклонившись.

– Нет, сэр.

– А мистер Грейтон?

– Нет, сэр.

– Мистер Мередит приехал из Балтимора?

– Да, сэр. Прошлой ночью.

– Ага. И он здесь?

– Нет, сэр.

Репортер не смог скрыть явного разочарования.

– Полагаю, ты ничего больше не слышала о мисс Мередит? – спросил он на всякий случай.

– Она наверху, сэр.

Любой, кому случалось наступать на острый гвоздь, может представить, что почувствовал Хэтч. Он шагнул через порог, не дожидаясь приглашения, пусть это и считалось грубым нарушением правил приличия, а оказавшись внутри, вытащил дрожащими пальцами из бумажника визитку и вручил ее ожидавшей горничной.

– Когда она вернулась? – спросил он.

– Накануне вечером, около девяти часов, сэр.

– И где она была?

– Я не знаю, сэр.

– Пожалуйста, передай ей мою визитку и объясни, что мне крайне важно пообщаться с ней в течение нескольких минут, – продолжил репортер. – Постарайся убедить ее, что это абсолютно необходимо. Кстати, я полагаю, тебе известно, откуда я, не так ли?

– Да, сэр, вы из управления полиции.

Хэтч постарался выглядеть похожим на детектива, но, пожалуй, слишком интеллигентное лицо выдавало его.

– Ты можешь намекнуть об этом мисс Мередит, – проинструктировал он горничную.

Она исчезла, а Хэтч прошел в гостиную, уселся в кресло и, не в силах сдержать свои эмоции, воскликнул:

– Ну надо же! Надо же! – Потом пробормотал себе под нос: – Золотую посуду прислали Рэндольфу вчера вечером экспресс-почтой, и она вернулась тогда же. И что же это значит?

Примерно через минуту горничная спустилась к нему и сообщила, что мисс Мередит готова встретиться с ним. Хэтч выслушал ее с серьезной миной и заговорщически кивнул, копаясь в своем бумажнике в поисках нужной купюры.

– Как ты сама думаешь, где она могла пропадать? – спросил он.

– Не знаю, сэр. Она не рассказала ничего ни миссис Грейтон, ни своему отцу.

– А как она выглядела, когда вернулась?

– Похоже, она была очень уставшей, сэр, и голодной. И по-прежнему в том же костюме, в котором ушла на бал.

Хэтч расплатился с горничной и снова остался один. Ему пришлось довольно долго ждать, но затем он услышал шуршание юбки, легкие шаги, и Долли Мередит вошла в комнату.

Сейчас она явно нервничала и была бледна, но, судя по манерам и выражению лица, обладала решительным и непокорным характером. Хэтч с искренним восхищением смотрел на нее какое-то время, затем не без труда заставил себя перейти прямо к делу.

– Я полагаю, – сказал он с деловой миной, – горничная сообщила вам, кто я?

– Да, – тихо ответила Долли. – Она сказала, что вы детектив.

– Ага! – воскликнул репортер многозначительно. – Тогда мы понимаем друг друга. А сейчас, мисс Мередит, не могли бы вы мне рассказать, где вы были?

– Нет.

Она ответила так быстро и категорично, что Хэтч немного растерялся. Он откашлялся и начал снова.

– Тогда не могли бы вы сообщить мне в интересах следствия, где находились в тот вечер, когда у Рэндольфа состоялся костюмированный бал? – спросил он, надеясь, что ее должен хоть немного напугать его вопрос.

– Нет.

– Почему вы исчезли?

– Это мое личное дело.

Хэтч задумался и решил изменить тактику, зайдя с другой стороны. Он сменил тон на менее официальный.

– Могу я спросить, вы, случайно, не знакомы с Ричардом Гербертом? – поинтересовался он и заметил, как еще мгновение назад бледное лицо девушки буквально залил румянец.

– Я не хочу говорить с вами об этом, – ответила она.

– А если я вам скажу, что мистер Герберт является моим другом?

– Ну, тогда вам должно быть стыдно за себя! – воскликнула она и впилась в него взглядом.

Ее голубые глаза смущали его, плотно сжатые алые губы как бы говорили, что не стоит хвастаться такой дружбой, а щеки пылали огнем от возмущения из-за того, что он просто упомянул это имя. Хэтч растерялся на мгновение, потом сглотнул комок в горле и сделал новую попытку:

– Вы виделись с Ричардом Гербертом в вечер маскарада?

– Я не собираюсь это обсуждать.

– То есть вы признаетесь, что встречались с ним тогда?

– Я же сказала, что не буду это обсуждать.

– Вам известно, что его ранили?

– Конечно, – ответила она.

Хэтч всегда считал, что лучший способ сделать любой секрет всеобщим достоянием – доверить его женщине, поэтому решил снова сменить тактику.

– Мисс Мередит, – сказал он мягко после паузы, – вы же не будете отрицать, что вам известно об ограблении Рэндольфа?

– Нет, – ответила она. – Конечно, я знаю о нем.

– А вам известно, что в этой краже обвиняют мужчину и женщину, которых сейчас активно разыскивает полиция?

– Да, я знаю.

– И вам, наверное, также известно, что мужчина был в наряде грабителя, а женщина одета на ковбойский манер?

– В газетах это тоже написано, да, – подтвердила она.

– И вы знаете, что Ричард Герберт пришел на бал в костюме Грабителя, а вы – одетой как Девушка с Дикого Запада? – спросил репортер уже более жестким тоном.

Долли впилась взглядом в угрюмое лицо своего дознавателя, и от ее мужества не осталось и следа. Она побледнела и разрыдалась.

– Прошу прощения, – промямлил Хэтч. – Прошу прощения. Я не имел в виду…

Он замолчал, не зная, как продолжить, и просто молча таращился на сидевшую перед ним красивую рыжеволосую женщину. Из всех вещей в мире именно чужие слезы больше всего выбивали его из колеи.

– Я прошу прощения, – повторил он смущенно.

Долли подняла на него заплаканные красные глаза, затем встала и положила обе руки на руку Хэтча, как бы моля о снисхождении. Хэтч затрепетал от волнения.

– Я не представляю, как вы узнали это, – сказала она, дрожа. – Но если вы пришли арестовать меня, я готова пойти с вами.

– Арестовать вас?! – воскликнуть репортер.

– Конечно! И посадить в тюрьму. Разве не так у вас поступают? – спросила она невинно.

Репортер пристально посмотрел на нее.

– Я не арестовал бы вас даже за миллион долларов! – пробормотал он в полном смятении. – Это немыслимо. Ни при каких…

Пять минут спустя Хатчинсон Хэтч бесцельно вышагивал по тротуару, то в одну, то в другую сторону.

Глава VI

Дик Герберт лежал на диване в своей комнате, прижав руки к лицу. После того, как он прочел в воскресной газете сообщение об удивительном возвращении посуды Рэндольфа, у него жутко разболелась голова. Где-то в потаенном уголке мозга шла активная работа, и абсурдные идеи рождались одна за другой, не давая ему покоя. День подошел к концу, наступили сумерки, потом их сменила ночная мгла, а он все еще лежал без движения.

Спустя какое-то время послышался звон колокольчика, и Блэр осторожно переступил порог.

– Прошу прощения, сэр, вы спите? – спросил он.

– Кто там, Блэр?

– Мистер Хэтч, сэр.

– Пусть поднимется.

Дик встал, включил электрическое освещение и заморгал от яркого света. Когда Хэтч вошел, они какое-то время молча смотрели друг на друга. Что-то во взгляде репортера заинтересовало Дика, и Хэтч, в свою очередь, пытался по выражению лица проникнуть в мысли друга. Чтобы ослабить напряжение, ощущавшееся между ними, хозяин дома вытянул вперед левую руку, и гость сердечно пожал ее.

– Ну? – спросил Дик.

Хэтч опустился на стул и принялся нервно теребить свою шляпу.

– Слышал новости? – спросил он.

– Относительно возвращения золотой посуды – да, – ответил Дик и провел рукой по своему горячему лбу. – Я в недоумении.

– Слышал что-нибудь о мисс Мередит?

– Нет. А в чем дело?

– Она вернулась к Грейтонам накануне вечером.

– Вернулась к… – повторил Дик и внезапно осекся. – А, собственно, почему она не должна была этого сделать? – добавил он. – Ты, случайно, не знаешь, где она провела это время?

Репортер покачал головой.

– Я ничего не знаю, – сказал он устало, потом добавил: – За исключением того… – Он резко замолчал.

Дик прошелся несколько раз по комнате, прижав ко лбу руку. Потом быстро повернулся к своему посетителю.

– За исключением чего? – спросил он.

– За исключением того, что мисс Мередит, пусть и не явно, но подтвердила мне, что она либо сама имеет отношение к исчезновению посуды Рэндольфа, либо знает, кто это сделал.

Дик злобно уставился на него.

– Ты же знаешь, что она не брала эти тарелки? – спросил он.

– Конечно, – ответил репортер. – От этого все выглядит еще более странно. Я разговаривал с ней сегодня вечером, и к концу разговора она решила, что я пришел арестовать ее. Она была готова отправиться со мной в тюрьму. Я просто обомлел, когда услышал это.

Дик недоверчиво посмотрел на него и продолжил нервно блуждать по комнате. Но скоро остановился.

– Она упоминала мое имя?

– Я сам упомянул его. Но она не призналась даже в том, что знает тебя.

В комнате на какое-то время воцарилась тишина.

– Я не виню ее, – загадочно заметил Дик. – Она, скорее всего, считает меня подлецом.

Потом они снова немного помолчали.

– Ну и к чему теперь все эти разговоры? – не выдержал Дик. – Посуда возвращена, следовательно, дело закрыто.

– А теперь выслушай меня, – ответил Хэтч. – Я хочу кое-что сказать, только не сходи с ума, пожалуйста, пока я не закончу. Мне известно очень много об этой истории: то, о чем полиция никогда не узнает. И я пока не предал гласности ничего по вполне понятным причинам.

Дик с опаской посмотрел на него.

– Продолжай, – буркнул он.

– Я мог бы опубликовать то, что мне известно, – сказал репортер, – добиться ордера на твой арест в связи с кражей золотой посуды и того, чтобы тебя осудили. На основании твоих собственных показаний и показаний мисс Мередит. Однако, обрати внимание, пока ни твое, ни ее имя нигде не упоминалось.

Дик воспринял слова Хэтча спокойно, хотя и не сводил с него глаз.

– Ты действительно веришь, что я украл эти тарелки? – спросил он.

– Конечно, нет, – ответил Хэтч, – но обнародование фактов, которыми я располагаю, по сути дела докажет, что сделал это ты. Причем эти доказательства удовлетворят любой суд присяжных, и никакие возражения с твоей стороны не будут иметь силы.

– Это все? – спросил Дик после короткого размышления.

– Кроме того, я могу на основании имеющихся у меня данных добиться ордера на арест мисс Мередит, доказать, что она находилась в автомобиле, в котором сбежали преступники, и добиться ее осуждения, как твоей сообщницы. Вот насколько по-идиотски все сейчас выглядит, разве не так?

– Но ты же не веришь, что она имела какое-то отношение ко всей этой истории? Она… она же не из таких.

– Я готов поклясться, что она здесь ни при чем, но в то же время могу доказать обратное, – ответил Хэтч. – И тем самым я просто пытаюсь объяснить тебе, в сколь скверной ситуации вы оба находитесь. Ведь если полицейские сумеют выяснить то, что известно мне, они тут же отправят вас за решетку.

– Я очень благодарен тебе! – горячо воскликнул Дик. – Но что мы можем сделать?

– Нам – мисс Мередит, тебе и мне – необходимо собрать воедино все факты о случившемся, пока не случилось худшего, – ответил репортер. – Предположим сейчас, просто предположим, что мы соберемся втроем и расскажем друг другу всю правду, и посмотрим, что из этого получится.

– Если я поступлю так, – пробормотал Дик с угрюмой миной, – то навечно скомпрометирую мисс Мередит и окажусь настоящей скотиной. Если же она расскажет тебе, что ей известно, то тем самым, несомненно, отправит меня в тюрьму за кражу.

– Но в таком случае… – запротестовал Хэтч.

– Минуту! – перебил его Дик и исчез в соседней комнате, дав репортеру возможность подумать.

Через некоторое время он вернулся одетым для улицы.

– Сейчас, Хэтч, – сказал Дик, – я намерен встретиться с мисс Мередит, хотя не верю, что она захочет принять меня. Если она все-таки согласится, возможно, мне удастся объяснить кое-какие вещи, которые позволят тебе увидеть всю эту историю в истинном свете. Если же у меня не получится… Кстати, ее отец приехал из Балтимора?

– Да.

– Прекрасно! – воскликнул Дик. – Я увижусь с ним тоже, поговорю по душам, а когда все закончится, ты узнаешь, что произошло.

* * *

Распрощавшись с Диком, Хэтч вернулся в свой офис, где устроил разнос мальчику-посыльному, пригрозив засунуть того в корзину для бумаг.

Примерно в то же время в доме Грейтонов мистер Мередит рассматривал визитную карточку, на которой было напечатано «Мистер Ричард Гамильтон Герберт». Прочитав имя, он возмущенно фыркнул и вышел в гостиную. Дик поднялся, намереваясь поздороваться с ним, и протянул руку, но, поняв, что зря сделал это, сразу же опустил ее.

– Я хотел спросить вас, мистер Мередит, – начал он довольно резким тоном, – чем вас не устраивает мое внимание к вашей дочери Дороти?

– Вам это достаточно хорошо известно! – рявкнул пожилой мужчина.

– Вы имеете в виду инцидент, случившийся в Гарварде между мной и вашим сыном Гарри? И это все? Теперь вы всегда будете меня ненавидеть?

– Вы доказали тогда, что не являетесь джентльменом, – зло проговорил мистер Мередит. – Вы самодовольный фат, сэр.

– Не будь вы отцом девушки, которую я люблю, я бы дал вам пощечину, – ответил Дик почти весело. – Где ваш сын сейчас? Неужели нет никакой возможности изменить ваше отношение ко мне?

– Нет! – буркнул старик. – Единственным извинением для вас может стать то, что вы признаете свою непорядочность.

Дика шокировал такой ответ, но ему удалось сохранить самообладание.

– Ваша дочь знает что-нибудь о той истории? – спросил он довольно спокойно.

– Конечно, нет.

– А где ваш сын?

– Это не ваше дело, сэр.

– Я надеюсь, у вас нет сомнений относительно того, что я действительно люблю вашу дочь?

– Вы можете любить ее сколько угодно, – рявкнул старик, – но это вам не поможет!

– И я полагаю, вы знаете, что она любит меня, несмотря на ваши возражения? – продолжил молодой человек.

– Чушь! Вздор!

– И что вы разбиваете ей сердце своей глупой неприязнью ко мне?

– Вы… вы… – прохрипел мистер Мередит.

– Могу я пообщаться с мисс Мередит несколько минут? – продолжил Дик спокойно.

– Она не захочет видеть вас, сэр! – завопил взбешенный родитель. – Она сказала мне вчера вечером, что никогда не согласится встретиться с вами снова.

– А вы дадите мне свое разрешение увидеться с ней здесь и сейчас, если она все-таки согласится? – продолжал настаивать Дик.

– Она не захочет встретиться с вами, я же сказал.

– Могу я передать ей свою визитную карточку?

– Она не захочет встретиться с вами, сэр, – повторил мистер Мередит упрямо.

Дик вышел в прихожую и кивком подозвал горничную.

– Пожалуйста, передай мою визитку мисс Мередит, – попросил он.

Она приняла от него маленький белый прямоугольник, слегка приподняв брови, и направилась вверх по лестнице.

Получив визитку, мисс Мередит нехотя прочитала то, что на ней написано, потом резко выпрямилась, дрожа о возмущения.

– Дик Герберт! – воскликнула она. – Как он осмелился прийти сюда?! Такой наглости я представить себе не могла! Конечно, я не собираюсь встречаться с ним ни при каких обстоятельствах.

Она встала и с вызовом посмотрела на ожидавшую ответа горничную.

– Передай мистеру Герберту, – сказала она решительно, – сообщи ему, что я скоро спущусь.

Глава VII

Мистер Мередит с сердитой миной покинул комнату, и Дик Герберт остался один. Вскоре величавой походкой, с раскрасневшимся от возмущения лицом в гостиную вошла Долли. Она немного наклонила голову набок при виде незваного гостя, чтобы тем самым еще больше подчеркнуть свое негодование. Ее голубые глаза излучали холод, плотно сжатые губы напоминали алую линию, всем своим видом она словно спрашивала его: «Как ты осмелился прийти?»

Дик быстро встал при ее появлении.

– Долли! – воскликнул он горячо.

– Мистер Герберт, – ответила она ледяным тоном и чопорно опустилась на самый край кресла, которое, казалось, раздвинуло подлокотники, чтобы принять ее. – В чем, собственно, дело?

Дик обычно не лез за словом в карман, но ее чрезмерная холодность смутила его, и он какое-то время наблюдал за ней, прежде чем ответить.

– Я пришел объяснить, почему… – начал он, но сбился, когда мисс Долли Мередит громко фыркнула. – Я пришел объяснить, – продолжил он, – почему не встретился с тобой на костюмированном балу у Рэндольфа, как мы планировали.

– И почему же? – спросила она холодно, немного удивленно приподняв дугообразные брови. – Почему же вы не встретились со мной? – повторила она.

– Я прошу тебя поверить, что это так, – продолжил Дик, стараясь не обращать внимания на то, на каком слове она сделала ударение. – Ранее в тот же вечер произошло кое-что, не позволившее мне поехать. Я прекрасно понимаю твое возмущение по поводу того, что я так и не появился, но я не имел ни малейшей возможности связаться с тобой ни в тот вечер, ни позднее. Мне всего час назад стало известно о твоем возвращении. До этого я знал лишь то, что ты исчезла.

Голубые глаза Долли широко открылись, а губы слегка раздвинулись от удивления. Какое-то время она сидела так, таращась на находившегося перед ней молодого человека, затем откинулась на спинку кресла и жадно схватила ртом воздух.

– Могу я поинтересоваться, – спросила она, восстановив дыхание, – относительно причины столь… столь легкомысленного поведения?

– Долли, дорогая, я абсолютно серьезен, – постарался убедить ее Дик. – Я просто пытаюсь все объяснить тебе.

– И почему же вы не встретились со мной? – повторила Долли снова. – Или, точнее, почему вы, на самом деле, встретились со мной там? В этом… в этом ведь все дело!

Какие бы чувства ни захлестнули Дика после ее слов, будь то удивление или нечто другое, он сумел справиться с ними, пусть и далеко не сразу.

– Я думаю, произошла какая-то ошибка, – сказал он спокойно. – Нет, подожди минуту, пожалуйста, не перебивай! Просто выслушай меня, Долли. Меня не было на балу у Рэндольфа. Ты сбежала оттуда, как мы с тобой и планировали, в автомобиле, но не со мной. Ты ушла с каким-то другим мужчиной… мужчиной, действительно укравшим золотую посуду.

Долли открыла рот, намереваясь что-то сказать, но промолчала, и ее губы презрительно скривились.

– Выслушай меня и поверь! – взмолился Дик. – Ты говорила с каким-то другим мужчиной, приняв его за меня. По непонятной причине он оказался в курсе нашего плана и действовал сообразно с ним. В результате ты сбежала с этим незнакомцем, увезшим золотую посуду. Что случилось потом, я даже представить не могу. Я лишь знаю, что ты была той таинственной женщиной, которая исчезла вместе с Грабителем.

Долли снова открыла рот, но уже от удивления. Она пребывала чуть ли не в шоке от нахлынувших на нее эмоций и, побагровев, почти с ненавистью посмотрела на своего собеседника.

– Мистер Герберт, – наконец проговорила она, – я не знаю, за кого вы меня считаете: за ребенка или за дуру, – поскольку ни один нормальный человек не примет ваши басни за чистую монету. Я знаю, что покинула «Севен Оукс» в машине с вами. Я знаю, что именно вы украли золотую посуду, и мне известно, что вы получили пулю в правое плечо. Еще знаю, что потом вы лишились чувств от потери крови. А я перевязала вашу рану и… и… Мне известно и многое другое! – Она так быстро протараторила все это, что у нее на какое-то мгновение перехватило дыхание.

Дик хотел сказать что-то, запротестовать, но она глубоко вздохнула и продолжила столь же горячо:

– Я узнала вас в вашем дурацком наряде благодаря ямочке на подбородке. Назвала вас Диком, и вы ответили мне. Я спросила, получили ли вы маленькую шкатулку, и вы подтвердили это. Я покинула танцевальный зал, как вы сказали, и села в машину. И я прекрасно помню наше ужасное путешествие, и как я взяла мешок с золотыми тарелками и шла… шла сквозь ночь, пока у меня хватило сил. Я помню, как я лгала и притворялась, как рассказывала идиотские истории… но я делала все это, чтобы спасти вас! И сейчас вы осмеливаетесь смотреть мне в глаза и отрицать все это?!

Долли внезапно разрыдалась, и Дик больше не пытался перечить ей. Он не заметил никаких признаков злости у нее на лице – только сильное волнение. Поднявшись, Герберт подошел к окну.

– Я знаю и помню все это, – проговорила Долли, всхлипывая. – Все! Но я никак не могу поверить, что вы заранее решили украсть эти несчастные старые тарелки!

На какое-то время в комнате воцарилась тишина, и она просто смотрела на него сквозь мокрые от слез пальцы.

– Как… как давно, – спросила она, – вы страдаете клептоманией?

Дик с досадой передернул могучими плечами.

– Отец, случайно, не рассказывал тебе, почему он против нашего общения? – спросил он.

– Нет, но теперь я знаю, – ответила она и снова зарыдала. – Потому… потому что вы… берете чужие вещи…

– Ты не поверила тому, что я сказал тебе.

– А как я могу, когда сама помогла вам сбежать с украденным?

– А если я дам честное слово, что говорю правду?

– Я не могу поверить в это! Не могу! – простонала Долли. – Никто не смог бы. У меня не возникло ни малейшего подозрения, ни малейшей мысли о чем-то подобном, даже когда вы лежали раненый в темном лесу. Поскольку в противном случае я, конечно, никогда… никогда… не поцеловала бы вас.

Дик резко повернулся.

– Поцеловали меня?! – воскликнул он.

– Да! Вы страшный человек! – всхлипнула Долли. – И даже если бы у меня раньше и были хоть крохотные сомнения относительно вас, это убедило бы меня, убедило, что со мной находились именно вы, поскольку… поскольку… И, кроме того, если бы я поцеловала не вас, вам сейчас следовало бы сказать мне об этом!

Долли подалась вперед и закрыла лицо руками. Дик быстро пересек комнату и нежно обнял ее за плечи. Долли сердито стряхнула его руки.

– Как вы смеете, сэр! – буркнула она.

– Долли, ты не любишь меня? – спросил он.

– Нет! – последовал быстрый ответ.

– Но ты любила меня прежде?

– Возможно… да, но я… я…

– А ты смогла бы опять полюбить меня?

– Я… я даже не хочу говорить об этом.

– Но ты смогла бы?

– Если бы ты только чистосердечно признался, вместо того чтобы так глупо все отрицать, – пробормотала она сквозь слезы. – Я не знаю, почему ты взял эту посуду. Может… может, ты просто ничего не смог поделать с собой. Но ты же не сказал мне правду.

Дик несколько секунд угрюмо смотрел на ее рыжую голову, затем опустился на колени рядом с ней.

– Предположим, – прошептал он, – предположим, я признаюсь, что взял эти чертовы тарелки.

Долли испуганно посмотрела на него.

– Ох, ты действительно сделал это? – спросила она. – Значит, все и на самом деле так плохо!

– Предположим, я признаюсь, что взял их.

– Ох, Дик! – всхлипнула она, и ее руки внезапно обвили его шею. – Ты разбиваешь мне сердце. Но почему? Почему?

– Это удовлетворило бы тебя? – спросил он.

– Что заставило тебя так поступить? – Любовный блеск снова появился в ее глазах, а алые губы задрожали.

– Предположим, это было просто чудачество с моей стороны, и я собирался… все вернуть, как это и произошло, – продолжил он.

– Глупыш, – сказала Долли, а затем поцеловала Дика. – Но ты должен никогда – слышишь, никогда – больше так не поступать.

– Конечно, – пообещал он торжественно.

Пять минут спустя, покидая дом, Дик столкнулся в прихожей с мистером Мередитом.

– Я собираюсь жениться на вашей дочери, – сказал он абсолютно спокойно.

Спускаясь с крыльца, Дик все еще слышал несущиеся ему вслед проклятия.

Глава VIII

После ухода Дика мисс Мередит закрылась на ключ в своей комнате. Она плакала и смеялась, рыдала и тряслась от хохота, выглядела то задумчивой, то печальной, то чувствовала себя абсолютно счастливой, то погружалась в меланхолию, мечтала о будущем, вспоминала прошлое и думала о настоящем, пела немного глупые романтические песни – всего по несколько строк из каждой – и снова обильно лила слезы.

Отец отослал ее туда со строгим напутствием, и Долли радостно улыбалась каждый раз, когда вспоминала об этом.

«После всего случившегося это сущая безделица, – убеждала она себя. – Дик, конечно, глупо поступил, взяв эту чертову посуду, но она вернулась к владельцу. И, главное, он сказал мне правду. Он и сам собирался это сделать».

В своем нынешнем настроении Долли, пожалуй, простила бы возлюбленному все на свете.

«Он ведь не вор все-таки, – размышляла девушка. – Однако я и представить не могу, что папа даст свое согласие, поэтому в итоге нам придется сбежать, и это будет… просто замечательно! Папа побесится немного, а потом успокоится».

Спустя какое-то время она свернулась калачиком на кровати и лежала так в темноте, пока не заснула. В доме воцарилась тишина. Было примерно два часа ночи, когда она резко села в постели с широко открытыми глазами. Долли не могла понять: то ли ее слух уловил нечто, то ли ей что-то приснилось.

Она внимательно прислушивалась, оглядываясь по сторонам, и в конце концов уловила звук, словно что-то стукнулось в ее окно. Затем снова стало тихо. У Долли от страха озноб пробежал по коже. Спустя немного звук повторился. Она выбралась из кровати и босиком подбежала к приоткрытому на несколько дюймов окну.

Осторожно выглянув наружу, она различила внизу в темноте мужской силуэт. Он наклонился, а потом быстро выпрямился. Она невольно отпрянула назад. В окно опять что-то стукнуло. Стоявший под ним мужчина бросал мелкие камни в стекло, явно стараясь привлечь ее внимание.

– Дик, это ты? – негромко позвала его Долли.

– Т-ш-ш-ш, – услышала она в ответ. – Здесь записка для тебя. Открой окно, чтобы я смог забросить ее.

– Это действительно ты? – спросила Долли.

– Да, – торопливо ответил мужчина. – Быстрее, кто-нибудь может нас увидеть.

Долли распахнула окно и сделала шаг назад. Маленький белый предмет со свистом влетел в комнату и беззвучно приземлился на ковер. Долли жадно схватила его и снова подбежала к окну. Внизу она увидела удалявшийся силуэт мужчины, потом заметила поодаль полицейского, возможно бродившего в поисках места, где можно было бы вздремнуть.

Дрожа от возбуждения, Долли опустила шторы, после чего зажгла газовую лампу. Она торопливо развернула записку, села на пол и прочитала ее. Большая часть послания оказалась полна любовными излияниями, а из действительно важного оно содержало план нового побега, который должен был состояться в среду в такое время, чтобы они смогли успеть на пароход, который отправится в Европу днем, в половине третьего.

Долли несколько раз перечитала записку, написанную на мятом листке, и, выучив содержание практически наизусть, одарила ее множеством поцелуев. Конечно, это было излишне, но девушки ведь удивительные создания!

– Он лучший в мире! – воскликнула Долли.

Она неохотно сожгла послание и избавилась от пепла, выбросив его в окно, после чего вернулась в кровать. На следующее утро, в понедельник, когда Долли с видом невинной овечки спустилась на завтрак, мистер Мередит окинул дочь суровым взглядом. Он пытался понять, что скрывается за ее покорным и послушным видом, но далеко не всякий мужчина способен угадать по лицу женщины ее истинные мысли. Долли очаровательно улыбнулась ему.

После завтрака в солнечном углу библиотеки между отцом и дочерью состоялся короткий разговор.

– Я решил, что в четверг мы с тобой вернемся в Балтимор, – сообщил он ей.

– О, чудесно! – воскликнула Долли.

– Учитывая все обстоятельства и то, что ты нарушила данное мне обещание не видеться с Гербертом, я думаю, так будет разумнее всего, – продолжил он.

– Возможно, – пробормотала она.

– Почему ты встретилась с ним? – спросил мистер Мередит.

– Я согласилась на это с единственной целью: попрощаться, – ответила Долли, скромно опустив глаза. – И объяснить ему свою позицию.

О женщины! Коварные, лицемерные, очаровательные создания! Все сложные ситуации в жизни возникают по вашей милости. Все грехи и страдания – ваша работа!

Мистер Мередит задумчиво почесал подбородок и подумал, что требовать что-то от Долли было бы довольно опасным экспериментом. Но тем не менее, откашлявшись, он сказал:

– Считай это моим пожеланием и даже приказанием, но ты не должна больше общаться с мистером Гербертом ни посредством писем, ни каким другим образом.

– Да, папа, – согласилась она.

Мистера Мередита немного удивило, насколько легко ему удалось достичь нужного результата. Знай он женщин чуть лучше, пожалуй, заподозрил бы неладное.

– На самом деле ты ведь не любишь его, – осмелился он добавить. – Это было всего лишь девичье увлечение.

– Я как раз сказала ему вчера все, что думаю о нем, – ответила Долли. В сущности, это было правдой, поэтому ее ответ прозвучал довольно искренне.

На этом их разговор закончился.

В тот же день, около полудня, Хатчинсон Хэтч навестил Дика Герберта.

– Ну, что тебе удалось выяснить? – спросил он.

– Послушай, старина, – ответил Дик вежливо, – я решил, что не могу ничего рассказать тебе об этом деле. Слишком уж оно личное.

– Да, я понимаю, но полиция не в курсе этого, – угрюмо заметил репортер.

– Полиция! – воскликнул Дик и улыбнулся.

– Ты видел ее? – поинтересовался Хэтч.

– Да, я видел Долли, и ее отца тоже, – ответил Дик.

Хэтч понял, что единственная дверь, которая могла привести его к истине, перед ним захлопнулась.

– Мисс Мередит и была девушкой из автомобиля? – спросил он напрямую.

– Послушай, я не собираюсь отвечать на этот вопрос.

– Ты был мужчиной, укравшим золотую посуду?

– На это я тоже не стану отвечать, – сказал Дик, улыбаясь. – Ты хороший парень, Хэтч. Ты нравишься мне. Я понимаю, что твоя работа – собирать информацию, но в данном случае я постараюсь сделать так, чтобы ты не смог ничего выяснить. Пусть в этом разбирается полиция.

Он подошел к Хэтчу и сердечно пожал ему руку.

– Поверь мне, если я расскажу тебе правду, всю целиком, меня арестуют, как только ты ее опубликуешь, а такой поворот событий не входит в мои планы.

Хэтчу ничего не оставалось, как покинуть дом своего приятеля.

В ту же ночь золотую посуду мистера Рэндольфа похитили во второй раз. А тридцать шесть часов спустя детектив Мэллори арестовал Ричарда Герберта и обнаружил у него украденные тарелки. Когда полицейские пришли за Диком, тот громко рассмеялся.

Часть третья

Мыслящая Машина

Глава I

Профессор Август С. Ф. Х. Ван Дузен, доктор философии, юридических и медицинских наук, член Лондонского королевского общества и так далее и тому подобное, был абсолютным научным авторитетом. Он имел рост пять футов и два дюйма при весе в сто семь фунтов, что считалось чуть выше нормы. Шляпу он носил восьмого размера. Густые соломенно-желтые волосы закрывали его уши и обрамляли чисто выбритое морщинистое лицо, судя по чертам которого профессор, будучи крайне напористым по натуре, как ни парадоксально, обладал довольно капризным характером. Уголки его рта, напоминавшего прямую линию, были чуточку загнуты вниз, а голубые прищуренные глаза прятались под толстыми стеклами очков. Но наиболее заметной частью его облика являлся чрезмерно широкий и высокий лоб, придававший ему довольно своеобразный вид.

В качестве развлекательной литературы в редкие моменты отдыха профессор читал иллюстрированные энциклопедические статьи, посвященные различным наукам. Иногда он и сам писал их, защищая или опровергая различные «измы». Он был правнуком известного немецкого ученого и достойным продолжателем традиций семейства, которое в каждом поколении дарило миру хотя бы одно громкое имя.

Тридцать пять лет из своих пятидесяти он посвятил логике, изучению и анализу причинно-следственных закономерностей, как в живой и неживой природе, так и в области человеческой психики и поведения. Он лично в значительной мере поспособствовал корректировке фундаментальных принципов по крайней мере двух точных наук и внес значительный вклад в копилку знаний многих других. Какое-то время он занимал должность заведующего кафедрой философии в одном знаменитом университете, но однажды провозгласил тезис, шокировавший руководство данного учебного заведения, после чего ему предложили уйти. Однако спустя двенадцать лет руководство этого университета использовало все свое влияние и дипломатические способности, чтобы убедить Ван Дузена принять их степень доктора юридических наук.

В течение многолетней научной деятельности этого человека различные американские и иностранные научные и образовательные институты присваивали ему всевозможные ученые степени, хотя этот факт никогда его особенно не заботил. Он разжигал камин с помощью уведомлений об этих непрошеных почестях и снова возвращался к работе в своей крошечной лаборатории, которая являлась частью его скромного дома. Там он и проводил большую часть времени практически как затворник, а все его простые нужды удовлетворяла пожилая служанка Марта.

Таким был профессор Ван Дузен, также известный как Мыслящая Машина. Данным прозвищем, характеризовавшим его лучше, чем длинный список почетных званий, ученого наградил Хатчинсон Хэтч. Случилось это после того, как тот согласился сыграть партию с чемпионом по шахматам. Получив в день поединка короткий инструктаж относительно этой игры, он одержал победу. Мыслящая Машина заявил тогда, что для логики не существует преград, и матч подтвердил его правоту. Впоследствии между раздражительным гением и репортером возникла своеобразная дружба, в которой Хэтч олицетворял для ученого огромный суматошный внешний мир, тогда как другой видел в друге удивительно проницательный ум, способный быстро находить правильные решения самых сложных практических задач, имевших очень малого общего с деликатной работой в лаборатории.

Сейчас Мыслящая Машина сидел в огромном кресле в своей гостиной, соединив перед собой кончики пальцев обеих рук, и смотрел, прищурившись, на Хэтча, который, почти не прерываясь, говорил уже больше часа. За это время он успел изложить все известные ему и полиции факты, начиная с произошедшего на маскараде в «Севен Оуксе» и заканчивая возвращением мисс Долли Мередит.

– А теперь, мистер Хэтч, – попросил Мыслящая Машина, – расскажите о том, что известно о втором похищении золотой посуды.

– Там все было достаточно просто, – начал репортер. – Обычная кража со взломом. Кто-то проник в дом Рэндольфа, вырезав кусок стекла и открыв задвижку окна. Преступник забрал золотые тарелки и сбежал. Вот и все, что, в принципе, известно об этом.

– И, конечно же, не осталось никаких следов?

– Нет, пока ничего не удалось найти.

– Я полагаю, после возвращения посуды экспресс-почтой мистер Рэндольф приказал поместить ее в ту же маленькую комнату, где она находилась раньше?

– Да.

– Он просто идиот!

– Хм… Возможно.

– Пожалуйста, продолжайте.

– Сейчас полиция по-прежнему отказывается сообщить, какие улики у них есть против Герберта, помимо того, что посуду нашли у него, – сказал репортер. – Хотя, конечно, этого вполне достаточно. Они также не говорят, что изначально позволило им связать его с этой историей. Детектив Мэллори не…

– Когда и где арестовали мистера Герберта? – перебил его профессор.

– Вчера, во вторник, во второй половине дня, у него дома. Четырнадцать предметов золотой посуды лежали в его комнате на столе.

Мыслящая Машина опустил глаза на мгновение, а потом снова, прищурившись, посмотрел на репортера:

– При первой краже пропало только одиннадцать предметов, вы говорили?

– Только одиннадцать, да.

– И, по-моему, вы сказали, что в грабителей дважды стреляли?

– Да.

– И кто стрелял в них?

– Один из детективов. Каннингхэм, я думаю.

– Это точно был детектив, вам это доподлинно известно?

– Да, я точно знаю.

– Ага. Продолжайте, пожалуйста.

– Вся посуда была просто разложена, ее даже не попытались спрятать, – сказал Хэтч. – На полу стояла коробка. В нее Герберт, по всей видимости, собирался упаковывать тарелки, когда детектив Мэллори и двое его людей вошли в комнату. Слуга Герберта, Блэр, в это время как раз куда-то отлучился. А вся родня Дика находится в Новой Шотландии, поэтому он был дома один.

– Скажите, а что-нибудь еще, кроме золотой посуды, нашли?

– О да! – воскликнул репортер. – В одном чемодане обнаружили множество ювелирных украшений и пятнадцать или двадцать драгоценных вещиц. Стоимость этой находки примерно пятьдесят тысяч долларов. Полиция изъяла все, чтобы найти владельцев.

– Боже мой! Боже мой! – воскликнул Мыслящая Машина. – Почему вы не упомянули о драгоценностях сразу? Подождите минуту.

Хэтч замолчал, а ученый уставился в потолок.

Репортер поерзал на своем неудобном стуле и успел выкурить пару сигарет, прежде чем Мыслящая Машина повернулся к нему и кивнул, давая понять, что тот может продолжать.

– Это все, что мне известно, – сказал Хэтч.

– Мистер Герберт говорил что-нибудь, когда его арестовали?

– Нет, Дик только рассмеялся, по непонятной для меня причине. Я не думаю, что мне было бы весело на его месте.

– И он не сказал ничего с тех пор?

– Нет, ничего, ни мне, ни кому-то еще. Ему предъявили обвинение в ходе предварительного слушания, он заявил, что невиновен, и его выпустили под залог в двадцать тысяч долларов. Кто-то из богатых друзей мистера Герберта раскошелился.

– Он объяснил, почему отказывается что-либо рассказать? – спросил Мыслящая Машина.

– Герберт заявил мне, что не собирается ничего говорить, поскольку, даже если расскажет правду, никто ему не поверит.

– Сколько бы он ни заявлял о невиновности, боюсь, никто действительно не поверит ему, – загадочно проговорил ученый. Потом, помолчав несколько минут, пробормотал: – Это мог быть брат, конечно.

– Брат? – быстро спросил Хэтч. – Чей брат? Что за брат?

– Насколько я понимаю, – продолжил ученый, проигнорировав его вопросы, – вы не верите в виновность Герберта в первой краже.

– Я просто не могу в это поверить, – ответил Хэтч. – Не могу, – повторил он.

– Почему?

– Ну, потому… потому что он не из таких, – объяснил репортер. – Я знаю его не один год, лично, не понаслышке.

– Вы были близкими друзьями во время учебы в колледже?

– Нет, не особенно, но мы оба учились в одной группе, и… Дик прекрасно, просто здорово играл в футбол. – Это был сильный аргумент.

– А сейчас вы верите в его виновность? – поинтересовался ученый.

– Я по-прежнему не верю в нее… и готов поручиться головой, что он честный человек.

– А мисс Мередит?

Последний вопрос не понравился репортеру, хотя он видел эту женщину и разговаривал с ней.

– Думаю, нелепо предполагать, что она может иметь отношение к какой-либо краже, не так ли?

Мыслящая Машина не удостоил его ответом.

– Итак, мистер Хэтч, – сказал он наконец, – эта проблема сводится к следующему. Нам надо узнать, действительно ли некий мужчина, который на основании ряда фактов считается виновным в краже золотой посуды, похитил ее. У нас имеется испачканная кровью подушка из автомобиля, на котором сбежали воры. Это дает основание сделать вывод, что один из них ранен. И у нас есть мистер Герберт с травмированным правым плечом. Это повреждение, по его собственному утверждению, он получил в ночь кражи, хотя мистер Герберт и не хочет рассказывать, каким именно образом. Затем мы имеем вторую кражу и тот факт, что украденную собственность нашли у него вместе с другими ворованными вещами, а именно драгоценностями. Если на том и остановиться, это дело, очевидно, могут посчитать раскрытым.

– Но… – попытался возразить Хэтч.

– Однако мы попробуем пойти немного дальше, – перебил его Мыслящая Машина. – Я могу, разобравшись с двумя моментами, стопроцентно доказать, был ли мистер Герберт ранен в той машине. Если все так и произошло, значит, он был первым вором, в противном же случае – нет. А если был первым вором, то, вероятно, и вторым тоже, но даже если он не являлся первым вором, вполне мог быть вторым.

Хэтч слушал его, открыв рот.

– Пожалуй, для начала сейчас мы можем попытаться найти врача, который занимался раной мистера Герберта в ночь на прошлую пятницу, – продолжил Мыслящая Машина. – Мистер Герберт, возможно, имел причину сохранить его имя в секрете, но, пожалуй… Подождите минуту, – сказал ученый и исчез в соседней комнате.

Он вернулся через пять минут.

– Посмотрим, не является ли этим врачом доктор Кларенс Уолпол.

Репортер удивленно поморгал.

– Скорей всего, – сказал он. – А что потом?

– Мы спросим его относительно природы ранения и зададим другие вопросы.

Хэтч кивнул.

– Затем, – продолжил Мыслящая Машина, – принесите мне кровь мистера Герберта.

Репортер снова моргнул и дважды сглотнул комок в горле.

– Как много? – спросил он.

– Маленькой капли на куске стекла будет вполне достаточно, – ответил ученый.

Глава II

Лучший Ум полиции того района, где произошла кража золотой посуды, сидел погруженный в размышления, касавшиеся его собственной великолепной проницательности. И сколько бы он ни напрягал память, ему не удалось вспомнить ни одного другого детектива, который смог бы затмить его в данном отношении или хотя бы просто сравниться с ним. Этот провал в памяти вызвал у него такое восхищение по отношению к собственной персоне, что он, положив ноги на письменный стол, потянулся за очередной сигарой.

В такой позе и застал его Мыслящая Машина. Лучший Ум, мистер Мэллори, хорошо знал профессора Ван Дузена. Он принял его с равнодушной миной, хотя в душе и испытывал настоящий восторг по поводу визита столь именитого гостя. Инспектор умел скрывать свои истинные эмоции. Более того, благодаря замечательному умению держать себя в руках, он постарался выстроить их общение так, чтобы незваный гость сразу почувствовал, кто в доме хозяин.

– А, профессор, – буркнул детектив вместо приветствия.

– Добрый вечер, господин Мэллори, – ответил ученый высоким голосом, всегда ужасно раздражавшим детектива. – Я полагаю, вы не станете мне рассказывать, чем руководствовались, когда пришли арестовывать мистера Герберта?

– Конечно, нет, – быстро ответил мистер Мэллори.

– Ага, и вы также не поведаете мне, какие у вас имеются улики против него, помимо найденных драгоценностей и посуды?

– Конечно, нет, – повторил мистер Мэллори.

– Ну, я так и думал, – заметил Мыслящая Машина. – Кстати, насколько я понимаю, один из ваших людей взял кожаную подушку от сиденья автомобиля, в котором воры сбежали в ночь ограбления.

– Да. И что? – поинтересовался детектив.

– Я просто хотел спросить, не разрешите ли вы мне взглянуть на нее.

Детектив Мэллори подозрительно уставился на ученого, затем на его угрюмом лице мелькнула улыбка, и он рассмеялся, после чего поднялся и пошел за подушкой.

– Если вы собираетесь выяснить что-то с ее помощью, зря потратите время, – сказал он, вернувшись с ней. – Нам известен владелец автомобиля, в котором сбежали мистер Герберт и Девушка. Так что эта вещь абсолютно бесполезна.

Мыслящая Машина изучил толстую кожу и обратил особое внимание на засохшие пятна, имевшиеся на ней. Он поддел одно из них своим перочинным ножом, и оно, отслоившись, упало ему в руку.

– В доме Герберта было обнаружено все украденное! – заявил детектив, ударив по столу могучим кулаком. – Мы нашли преступника!

– Да, – согласился Мыслящая Машина, – многое говорит за то, что вы, как это ни странно, действительно не ошиблись.

Детектив Мэллори недовольно фыркнул.

– Не могли бы вы сказать, удалось ли вам установить владельцев драгоценностей, найденных у мистера Герберта? – спросил ученый.

– Само собой, – ответил детектив. – Этот господин уже не отвертится. Четыре человека, лишившиеся своих побрякушек на маскараде, уже подтвердили, что кое-какие из найденных вещей принадлежат им.

На какое-то мгновение Мыслящая Машина явно озадаченно наморщил лоб.

– Конечно, конечно… – пробормотал он.

– Такой крупный улов краденого уже давно не доставался полиции в этом городе, – заметил детектив самодовольно. – И, если не ошибаюсь, это еще далеко не все. Мистер Герберт, скорей всего, занимался кражами не один год, и ему все сходило с рук благодаря его джентльменской внешности, манерам и всему такому. Я считаю его задержание самым важным событием с тех пор, как я поступил на службу в полицию.

– Действительно? – спросил ученый задумчиво, по-прежнему не отводя взгляда от подушки.

– И это еще не финал, самая важная часть впереди, – продолжил разглагольствовать детектив Мэллори. – Эта история станет настоящей сенсацией, по сравнению с которой арест мистера Герберта покажется мелким эпизодом. Исходя из того, что нам известно, нас ждет еще один арест… Арест человека, стоящего довольно высоко на социальной лестнице…

– Да, – перебил его Мыслящая Машина, – но, по-вашему, будет разумным арестовать ее сейчас?

– Ее? – спросил детектив Мэллори. – Что вам известно об этой женщине?

– Мы говорим о мисс Дороти Мередит, не так ли? – вежливо уточнил Мыслящая Машина. – Я просто спросил, настолько ли разумно, по вашему мнению, заходить так далеко, чтобы арестовывать ее.

Детектив от волнения разломил свою сигару на две части.

– Откуда… откуда вы знаете ее имя? – пробормотал он.

– О, мистер Хэтч назвал мне его, – ответил ученый. – Он уже несколько дней назад знал о ее причастности к этому событию, а также мистера Герберта, и успел переговорить с обоими, я думаю.

Детектива чуть не хватил удар.

– Если Хэтч знал, почему ничего не сказал мне?! – прохрипел он.

– Понятия не имею, – ответил ученый. – Возможно, – добавил он резко, – ему в голову пришла абсурдная мысль, что вы выясните это сами. У него порой возникают такие странные идеи.

Когда детектив Мэллори через некоторое время полностью пришел в себя, Мыслящая Машина откланялся.

Тем временем Хэтч встретился и побеседовал с доктором Кларенсом Уолполом в офисе последнего, расположенном совсем близко от дома Дика Герберта. Журналист поинтересовался, не обращался ли недавно к доктору мистер Герберт по поводу раны, и получил утвердительный ответ. На вопрос, было ли ее причиной огнестрельное ранение, эскулап также ответил положительно.

– Когда это, собственно, произошло? – спросил Хэтч.

– Всего несколько дней назад.

– В четверг ночью, возможно?

Доктор Уолпол проверил по своему ежедневнику.

– Да, в четверг ночью или, скорее, в пятницу утром, – уточнил он. – Это случилось между двумя и тремя часами. Мистер Герберт пришел сюда, и я помог ему.

– Куда его ранили?

– В правое плечо, – сообщил врач. – Вот сюда, – добавил он и коснулся репортера пальцем. – Рана оказалась неопасной, но он потерял много крови.

Хэтч помолчал немного, стараясь справиться с удивлением. Новые сведения, которые ему сейчас сообщили, откровенно свидетельствовали против мистера Герберта. Местоположение раны, способ ее нанесения, а также время обращения за медицинской помощью! Промежуток времени между моментом ограбления, которое произошло достаточно рано, и визитом Дика к доктору Уолполу был достаточным, чтобы он успел совершить все то, в чем его подозревали.

– Насколько я понимаю, мистер Герберт не объяснил, как его ранили? – спросил Хэтч с опаской. Он боялся обратного.

– Да, вы правы. Я поинтересовался, но он пропустил мой вопрос мимо ушей. Это, конечно, было уже не мое дело, после того как я извлек пулю и наложил повязку.

– И она осталась у вас? – спросил Хэтч.

– Да, она обычная, тридцать второго калибра.

Тем все и закончилось. Имелись все основания для предъявления обвинения, доказательства были налицо, вердикт не вызывал сомнения.

Десять минут спустя Дику Герберту сообщили, что к нему пришел Хатчинсон Хэтч. Он встретил журналиста с угрюмой миной, пожал ему руку, затем продолжил бродить по комнате, чем, вероятно, занимался и ранее.

– Я отказался встречаться с прессой, но это касалось представителей других газет, – сказал он устало.

– Послушай, Дик, неужели ты на самом деле не хочешь сделать никакого заявления относительно своей причастности к этому делу? – спросил Хэтч. – Я, честно говоря, уверен, что оно пошло бы тебе на пользу.

– Нет, я не могу сделать никакого заявления. Это все, – сказал Дик, с силой сжав кулаки. – Я просто не могу, – добавил он. – И давай не будем возвращаться к этому.

Он продолжил мерить комнату шагами, а затем повернулся к репортеру.

– Ты веришь в мою виновность? – спросил Герберт внезапно.

– У меня пока не сложилось окончательного мнения, – ответил Хэтч нерешительно. – Но мне не хочется верить в нее. – Он помолчал и добавил: – Я только что встречался с доктором Кларенсом Уолполом.

– Ну и как? – поинтересовался Дик, одарив репортера сердитым взглядом.

– Сказанного им хватило бы, чтобы упечь тебя за решетку, даже если бы в твоем доме ничего не нашли, – ответил Хэтч.

– Значит, ты считаешь меня преступником? – бросил Дик.

– Я стараюсь узнать правду, – покачал головой Хэтч.

– Есть только один человек в мире, которого я должен увидеть, прежде чем может быть рассказана правда, – сказал Дик возбужденно. – Но я не знаю, где он находится.

– Давай я найду его. Кто это? Как его зовут?

– Назвать тебе его имя – это все равно что рассказать все, – ответил Дик. – Исключительно во избежание любого его упоминания мне пришлось пойти на то, чтобы оказаться в моем нынешнем положении. Это наше личное дело, по крайней мере, я хочу решить его сам, встретившись с этим человеком… – продолжил он, в то время как его пальцы нервно сжимались и разжимались. – Правда станет известна, если только я… не убью его раньше.

Еще более смущенный и озадаченный, чем прежде, Хэтч обхватил руками голову, которая, как ему казалось, готова была взорваться от обилия противоречивой информации. В конце концов он посмотрел на Дика, который стоял со сжатыми кулаками и стиснутыми зубами. Искорки безумия горели в его глазах.

– Ты виделся с мисс Мередит после того разговора у нее дома? – спросил репортер.

Дик только рассмеялся в ответ.

Полчаса спустя Хэтч покинул его. На стеклянной крышке чернильницы он нес три капли крови мистера Герберта.

Глава III

Очень добросовестно, почти слово в слово, Хэтч пересказал Мыслящей Машине свой разговор с доктором Кларенсом Уолполом и показал ученому, ткнув его в руку, точное место раны, как эскулап ранее проделал с ним самим. Ученый молча выслушал его доклад, внимательно изучая три багровые капли на стекле.

– У меня создается впечатление, что, делая шаг вперед, я каждый раз на шаг отступаю, – грустно усмехаясь, сказал репортер. – Мне хочется верить, что Дик Герберт не мог украсть посуду, а вместо этого я убедительно доказываю, что именно он и был вором, наклеивая на него этот ярлык столь прочно, что он, пожалуй, никогда не сможет избавиться от него. – Помолчав, он угрюмо добавил: – Если я буду продолжать в том же духе достаточно долго, то сам упеку его в тюрьму.

Мыслящая Машина с вызовом посмотрел на него.

– Вы по-прежнему верите в невиновность мистера Герберта? – спросил он.

– Почему, я… я… – пробормотал Хэтч. – Черт побери, я не знаю, во что верю! – воскликнул он. – Это абсолютно невозможно!

– Нет ничего невозможного, – раздраженно буркнул Мыслящая Машина. – В худшем случае какая-то проблема может оказаться сложной, но все они поддаются решению. Это столь же бесспорно, как и то, что дважды два четыре, и не иногда, а всегда. Пожалуйста, не говорите, что какие-то вещи невозможны. Это ужасно меня раздражает.

Хэтч посмотрел на своего именитого друга и рассеянно улыбнулся. Он тоже сейчас злился на себя. Это происходит, пожалуй, с каждым из нас, когда мы раз за разом сталкиваемся с не устраивающими нас фактами.

– Утверждение доктора Уолпола, – продолжил Мыслящая Машина, спустя некоторое время, – до смешного упрощает нашу проблему. Два аргумента независимо друг от друга убедительно показывают, что мистер Герберт не был мужчиной из автомобиля, который увез украденную посуду. О третьем я сам позабочусь.

Репортер не знал, что и сказать.

– Насколько я понял, мистер Хэтч, – добавил ученый, как бы между делом, – вы закончили Гарвард примерно в девяносто восьмом году. Да? И мистер Герберт учился вместе с вами. Не могли бы вы достать для меня список студентов Гарварда того года? Полный список.

– У меня есть такой, – сказал репортер.

– Отравляйтесь за ним, пожалуйста, и немедленно возвращайтесь сюда, – попросил ученый.

Хэтч ушел, а Мыслящая Машина исчез в своей лаборатории. Если верить часам, он оставался там один час сорок семь минут. Выйдя оттуда, он обнаружил, что репортер сидит в его гостиной, обхватив голову руками.

Лицо Ван Дузена было, как всегда, абсолютно непроницаемо.

– Вот список, – сказал Хэтч и протянул ему несколько листов бумаги.

Мыслящая Машина взял их длинными тонкими пальцами и перевернул два или три. В конце концов он остановился и пробежал пальцем вниз по одной из страниц.

– Ага! – воскликнул он. – Я так и думал!

– Думали что? – с любопытством спросил Хэтч.

– Я отправляюсь к мистеру Мередиту, – сказал Мыслящая Машина, проигнорировав его вопрос. – Составьте мне компанию. Вы когда-нибудь встречались с ним?

– Нет.

* * *

Мистер Мередит уже прочитал в газете об аресте Дика Герберта и изъятии у него золотой посуды и драгоценностей. Он даже успел по-отечески поддеть по этому поводу свою очаровательную дочь. Она плакала непрерывно, плакала навзрыд с тех пор, как познакомилась с этим последним доказательством вероломства и подлости человека, которого любила. Здесь, пожалуй, стоит упомянуть, что при всей своей проницательности мистер Мередит даже не догадывался, что она собиралась сбежать с ним, ни в первый, ни во второй раз.

Когда ему вручили визитку с именем Августа С. Ф. Х. Ван Дузена, он удивился и направился в гостиную. Там на несколько секунд возникла пауза, в течение которой оба мысленно оценивали друг друга, после чего Мыслящая Машина, как обычно, сразу перешел к делу.

– Могу я спросить вас, мистер Мередит, – начал он, – сколько у вас сыновей?

– Один, – ответил озадаченный мистер Мередит.

– А могу ли я узнать его нынешний адрес? – продолжил ученый.

Мистер Мередит заметил воинственный блеск в глазах своего посетителя и, поскольку сам отличался далеко не добрым нравом, испытал раздражение и подумал: «Какое тебе дело до моего сына?»

– Могу я узнать, – спросил он с явным ударением на личном местоимении, – о чем, собственно, идет речь?

Хэтч задумчиво почесал подбородок. Ему стало любопытно, как хозяин дома отреагировал бы, если б узнал истинную причину их визита.

– Если вы дадите мне его адрес, то оба сможете избежать неприятностей, – ответил Мыслящая Машина. – Я хотел бы связаться с ним немедленно по делу личного характера и чрезвычайной важности.

– Личного характера? – повторил мистер Мередит. – Ваша бесцеремонность и манеры, сэр, не располагают к доверительному общению.

Мыслящая Машина церемонно поклонился.

– Могу я попросить адрес вашего сына? – повторил он.

Мистер Мередит ненадолго задумался, а потом, видимо решив, что может его дать, сообщил:

– В настоящее время мой мальчик находится в Южной Америке, в Буэнос-Айресе.

– Что?! – воскликнул Мыслящая Машина так резко, что и Хэтч и мистер Мередит слегка вздрогнули. – Что?! – повторил профессор, и на его огромном лбу внезапно проявились морщины.

– Я сказал, что он в Южной Америке, в Буэнос-Айресе, – холодно проговорил мистер Мередит. – Письма или телеграммы, отправленные через Американское посольство в Буэнос-Айресе, попадают к нему достаточно быстро.

Мыслящая Машина в задумчивости уставился в пол, теребя пальцами все еще украшавшие лоб морщины.

– И как долго мистер Мередит там находится? – спросил он наконец.

– Три месяца.

– Вам точно известно, что он там?

Мистер Мередит хотел что-то сказать, но потом передумал и сглотнул.

– Абсолютно уверен в этом, – ответил он, чуть помедлив. – Три дня назад я получил от него письмо, датированное вторым числом, а также сегодня мне вручили телеграмму, переправленную сюда из Балтимора.

– Вы уверены, что письмо написано рукой вашего сына?

Мистер Мередит чуть не задохнулся от растерянности и негодования, вызванных как смыслом вопроса, так и манерой, в которой он был задан.

– Я абсолютно уверен, да, – все-таки ответил он с вызовом, пусть это и стоило ему немалых усилий. Взглянув на своего гостя, мистер Мередит заметил, что морщины у него на лбу внезапно разгладились. – Какое вам все-таки до этого дело? – спросил мистер Мередит.

– Могу я узнать, где вы были в прошлый четверг вечером? – вместо ответа проговорил спокойным и твердым голосом ученый.

– Это не ваше дело! – выпалил мистер Мередит. – Я находился в Балтиморе.

– Вы сможете доказать это в суде?

– Доказать?! Конечно, я смогу это сделать! – заорал мистер Мередит. Похоже, невозмутимый посетитель окончательно вывел его из себя своими вопросами. – Но это никого не касается.

– Если вы в состоянии доказать это, мистер Мередит, – заметил Мыслящая Машина все тем же спокойным тоном, – лучше подготовьтесь соответствующим образом, поскольку, поверьте мне, вам придется защищаться от обвинения, что это вы украли золотую посуду Рэндольфа в прошлый четверг вечером, во время костюмированного бала. До свидания, сэр.

Глава IV

– Мистер Герберт никого не хочет видеть, – запротестовал Блэр.

– Скажи ему, пожалуйста, что, если я не смогу встретиться с ним немедленно, освобождение под залог будет аннулировано, – сказал Мыслящая Машина.

Блэр направился по лестнице на второй этаж, а ученый остался ждать в прихожей.

Дик Герберт с раздражением взял визитку и впился в нее взглядом.

«Ван Дузен, – прочел он. – Кто это, черт возьми, такой?»

Блэр повторил послание, которое его попросили передать.

– Как он выглядит? – спросил Дик.

– Весь в морщинах, маленького роста и с желто-соломенной головой, сэр, – ответил Блэр.

– Пусть поднимется, – приказал Дик.

В результате менее чем через час после своего разговора с мистером Мередитом Мыслящая Машина встретился с мистером Гербертом.

– При чем здесь освобождение под залог? – поинтересовался Дик.

– Я хотел поговорить с вами, – ответил ученый. – Это показалось мне самым простым способом заставить вас поверить, что нам надо увидеться, поэтому…

Лицо Дика побагровело от этого трюка.

– Ну вот, вы видите меня! – воскликнул он сердито. – По идее, я должен спустить вас с лестницы, но… в чем, собственно, дело?

Не дожидаясь приглашения сесть, Мыслящая Машина расположился на одном из стульев.

– Если вы выслушаете меня, не перебивая, – начал он раздраженно, – думаю, мои рассуждения заинтересуют вас. Я хочу разобраться с историей похищения посуды Рэндольфа, и, возможно, уже продвинулся в моем расследовании дальше кого-либо иного. По крайней мере, я знаю об этом больше других. Но есть некоторые моменты, пока мне не известные, но имеющие огромное значение.

– Послушайте! – взревел Дик.

– Например, – спокойно продолжил ученый, – мне очень важно знать, был ли Гарри Мередит в маске или без нее, когда пришел в эту комнату в прошлый четверг вечером.

Дик уставился на гостя с удивлением, граничившим со страхом. Его глаза широко раскрылись, а нижняя челюсть на мгновение отвисла. Затем он быстро закрыл рот и сел напротив Мыслящей Машины. От недавней злости не осталось и следа, а его чисто выбритое лицо побледнело.

– Кто вы, мистер Ван Дузен? – спросил Герберт мягким и даже почтительным тоном.

– Так он был в маске? – повторил свой вопрос ученый.

Дик долго молчал. Потом поднялся и начал ходить туда-сюда по комнате, поглядывая на своего тщедушного гостя каждый раз, когда менял направление.

– Я не хочу ничего говорить, – решил он наконец.

– Вы не могли бы назвать причину вашей размолвки с Гарри Мередитом в Гарварде? – поинтересовался ученый.

Снова комната надолго погрузилась в тишину.

– Нет, – сказал Дик после паузы.

– Она имела какое-то отношение к краже?

– Я не знаю, кто вы и почему лезете в это дело, которое, по крайней мере на первый взгляд, не касается вас, – ответил Дик. – Я не скажу ничего, если только… если только вы не найдете одного человека, который сможет все объяснить. Сделайте так, чтобы он оказался в этой комнате, где я смогу разобраться с ним!

Мыслящая Машина с нескрываемым восхищением покосился на могучие плечи своего собеседника.

– Вам, случайно, не приходило в голову, мистер Герберт, что Гарри Мередит и его отец имеют одинаковое телосложение?

Выражение лица Дика еле заметно изменилось, хотя он и пытался обуздать свои чувства. Герберт снова впился взглядом в сидевшего на стуле странного человека.

– И что вы с мистером Мередитом практически одинаково сложены? – тем временем продолжил тот.

Терзаемый множеством вопросов, остающимися без ответа, и эмоциями, которые заставляли его молчать с самого начала, Дик продолжил бродить по комнате. У него кружилась голова. То, что он так тщательно скрывал, оказалось известным абсолютно постороннему человеку. Дик внезапно остановился и повернулся к Мыслящей Машине.

– Что вы знаете об этом деле? – спросил он.

– Мне известно, – уверенно ответил ученый, – что вы не были мужчиной из автомобиля, который увез украденную посуду.

– Откуда вы знаете?

– Это не столь важно сейчас.

– Вы знаете, кто был в автомобиле? – спросил Дик.

– Я смогу ответить на этот вопрос только тогда, когда вы ответите на мой, – продолжил ученый. – Гарри Мередит был в маске, когда пришел в эту комнату поздно вечером в четверг?

Дик сел и уставился на свои руки, которые нервно двигались. В конце концов он кивнул.

Мыслящая Машина понял.

– Вы узнали его благодаря какой-то фразе, возможно, по какому-то украшению или безделушке?

Дик неохотно кивнул снова.

– И по тому, и по другому, – добавил он.

Мыслящая Машина откинулся на спинку стула и долго так сидел. Наконец он поднялся, как бы давая понять, что разговор закончен. У него явно не было других вопросов, которые ему хотелось бы задать именно сейчас.

– Вам не о чем беспокоиться, мистер Герберт, – уверил он Дика. – Я буду заниматься этим делом очень осторожно и обещаю не навредить людям, которые вам дороги. Могу сказать также, что вы сделали две серьезные ошибки: во-первых, когда увиделись или связались с мистером Рэндольфом сразу после того, как посуду украли во второй раз, и, во-вторых, когда предприняли что-то из того, чем, собственно, должна заниматься полиция.

После того как Мыслящая Машина ушел, Дик опустился на стул, обхватив руками голову.

* * *

Было уже далеко за полночь, когда крайне возбужденный, судя по его тону и поведению, Хатчинсон Хэтч посетил Мыслящую Машину. Он уже давно привык приходить в любое время, и сейчас застал ученого за работой, как если бы день был в полном разгаре.

– Случилось худшее! – сообщил репортер. – Детектив Мэллори и двое его людей посетили мисс Мередит сегодня около девяти часов вечера и заставили ее во всем признаться, – добавил он торопливо, заметив, что Мыслящая Машина даже не удостоил его взглядом.

– В чем именно?

– Она подтвердила, что в ту ночь находилась в автомобиле, на котором увезли украденную посуду, и что…

– Мистер Герберт был вместе с ней, – закончил за него фразу ученый.

– Да.

– И в чем еще?

– Что ее собственные драгоценности, оцениваемые в двадцать тысяч долларов, находились среди всего того, что обнаружили у мистера Герберта при аресте.

Мыслящая Машина повернулся и, посмотрев на репортера, как бы невзначай поднес ко рту руку, чтобы прикрыть зевок.

– Ну, значит, у нее не оставалось выхода, – сказал он спокойно.

Глава V

Хатчинсон Хэтч более часа провел у Мыслящей Машины, а когда уходил, голова его шла кругом от множества полученных инструкций.

– Встретьтесь со мной в полдень в офисе детектива Мэллори в здании полиции, – сказал Мыслящая Машина ему на прощание. – Мистер Рэндольф и мисс Мередит тоже будут там.

– Мисс Мередит? – повторил Хэтч. – Ее не арестовали, но я сомневаюсь, что она придет.

– Она придет, – ответил ученый, словно это было уже оговорено.

* * *

Когда на следующий день Лучший Ум сидел в своем офисе, он напоминал кота, съевшего канарейку: его лицо буквально светилось от удовольствия, а на лице играла улыбка триумфатора. Она сменилась выражением любопытства, когда дверь его кабинета открылась и к нему вошел Мыслящая Машина в компании Долли Мередит и Стайвесанта Рэндольфа.

– Мистер Хэтч уже здесь? – спросил ученый.

– Нет, – ответил детектив.

– Боже мой! – воскликнул профессор. – Сейчас уже одна минута первого! Что могло задержать его?

Ответом ему стал донесшийся снаружи звук подъехавшего кеба, а несколько мгновений спустя Хэтч буквально ворвался в кабинет. Оглядевшись, он остановился.

– Вы получили его? – спросил Мыслящая Машина.

– Да, но… – начал репортер.

– Пока ни слова больше, – сказал ученый.

На время комната погрузилась в тишину. Когда Мыслящая Машина выбрал наконец себе стул и опустился на него, остальные тоже сели.

– Ну? – нарушил молчание Лучший Ум.

– Я хотел бы спросить вас, мистер Мэллори, – начал ученый, – как вы считаете, смогу ли я убедить вас в невиновности мистера Герберта касательно обвинений, выдвинутых против него?

– У вас ничего не получится, – быстро ответил детектив. – Это невозможно при имеющихся у меня фактах, дополненных показаниями мисс Мередит, то есть ее признанием.

Долли заметно покраснела, и ее губы задрожали.

– А вы как считаете, мисс Мередит, – повернулся к ней ученый, – сумею я убедить вас в невиновности мистера Герберта?

– Я… я так не думаю, – промямлила она. – Я… я знаю, что это невозможно.

Слезы, которые она с трудом сдерживала, внезапно хлынули из ее глаз, и Мыслящая Машина покосился на нее с наигранным удивлением.

– Перестаньте плакать, – попросил он. – Это слишком действует на нервы.

Он помолчал какое-то время, потом повернулся к мистеру Рэндольфу.

– А вы? – спросил он.

Мистер Рэндольф пожал плечами.

Мыслящая Машина, откинувшись на спинку стула, соединил перед собой кончики пальцев обеих рук и устремил взгляд к потолку. Хэтч знал эту позу: что-то должно было случиться. Он ждал, сгорая от нетерпения. Детектив Мэллори тоже знал ее и обеспокоенно заерзал на своем месте.

– Давайте, – начал ученый, – просто попробуем для разнообразия взглянуть на эту проблему с точки зрения здравого смысла и посмотрим, сможем ли мы докопаться до истины среди того хаоса, который своими неумелыми действиями устроила полиция. Давайте используем логику, неумолимую логику, и с ее помощью докажем, не прибегая ни к каким ухищрениям, что, вопреки всем обстоятельствам, мистер Герберт невиновен.

Долли Мередит, с раскрасневшимся лицом, широко распахнутыми глазами и приоткрытым ртом, внезапно подалась вперед на своем стуле. Детектив Мэллори также наклонился вперед, но с совсем другим выражением лица.

– Мисс Мередит, нам известно, что вы находились в автомобиле вместе с Грабителем, который украл посуду, – продолжил Мыслящая Машина. – Вы наверняка знали, что его ранили, и, возможно, помогали ему перевязать рану, как сделала бы на вашем месте любая женщина, или видели, как он делал это сам.

– Я перевязала ее своим носовым платком, – подтвердила девушка. Она произнесла это тихо, почти шепотом.

– Куда его ранили?

– В верхнюю часть руки, – ответила она.

– Сзади или спереди? – поинтересовался ученый.

– Сзади, – ответила она. – На дюйм или около того ниже уровня плеча.

Помимо Мыслящей Машины Хэтч был единственным человеком в комнате, для кого это утверждение что-то значило, и он с трудом удержался, чтобы не вскрикнуть.

– А сейчас, мистер Мэллори, – продолжил ученый, – скажите мне, вы, случайно, не знаете доктора Кларенса Уолпола?

– Я знаю его, да, – ответил детектив. – Это очень уважаемый человек.

– А вы поверили бы ему, если бы он дал показания под присягой?

– Конечно, самой собой, – заявил Лучший Ум, теребя свои колючие усы.

– А если бы доктор Уолпол перевязывал кому-то рану и позднее под присягой указал ее точное место, вы поверили бы ему?

– Разумеется.

– Очень хорошо, – прокомментировал Мыслящая Машина заявление детектива. – А сейчас я сообщу вам одну важную научную информацию. Вы можете проверить ее любым доступным способом. Короче говоря, в среднем диаметр красных кровяных телец человека составляет тридцать три стотысячных дюйма. Запомните это, пожалуйста: тридцать три стотысячных дюйма. Способы измерения ныне достигли такого совершенства, какое некомпетентный человек даже представить себе не может.

Он сделал такую долгую паузу, что детектив Мэллори снова завертелся на своем стуле. Остальные, наклонившись вперед, ждали продолжения с самыми разными выражениями на лицах.

– Теперь, господин Мэллори, – продолжил Мыслящая Машина, – я хотел бы услышать от вас, действительно ли один из ваших людей дважды стрелял в находившегося в автомобиле Грабителя.

– Да, дважды.

– Мистер Каннингхэм?

– Да, детектив Каннингхэм.

– Он здесь сейчас?

Лучший Ум нажал кнопку на своем письменном столе, и в комнату сразу вошел одетый в полицейскую форму мужчина. Получив инструкции, он исчез, а немного спустя перед ними предстал слегка озадаченный детектив Каннингхэм.

– Я полагаю, вы можете утверждать без тени сомнения, – продолжил ученый, все еще обращаясь к мистеру Мэллори, – что было сделано два и только два выстрела?

– Я могу доказать это с помощью двадцати свидетелей, – последовал ответ.

– Хорошо, очень хорошо! – воскликнул ученый и повернулся к Каннингхэму. – Вы знаете, что было сделано только два выстрела?

– Конечно, – ответил Каннингхэм. – Я же сам произвел их.

– Могу я увидеть ваш револьвер?

Каннингхэм достал оружие из кобуры и передал Мыслящей Машине. Тот быстро взглянул на револьвер и снова обратился к детективу.

– Именно этот револьвер вы использовали? – спросил он.

– Да.

– Очень хорошо, – спокойно заметил ученый. – Одного этого утверждения достаточно, чтобы признать мистера Герберта невиновным.

После этих слов присутствующие в комнате удивленно уставились на него.

Хэтч, который уже начал понимать, что Мыслящая Машина имел в виду, с любопытством наблюдал за печальным, но от этого не менее очаровательным лицом Долли Мередит. Он заметил, что с ним происходят странные перемены.

– Признать невиновным?! – фыркнул детектив Мэллори. – Почему? Вы, наоборот, изобличили его, насколько я могу судить.

– Диаметр красных кровяных телец человека в среднем, как я уже говорил, составляет тридцать три стотысячный дюйма, – продолжил ученый. – Но у каждого он немного отличается. У раненого в автомобиле Грабителя диаметр кровяных телец двадцать девять – тридцать две стотысячных дюйма. Тогда как у мистера Герберта измеренный таким же методом и теми же инструментами, он составляет тридцать три – тридцать восемь стотысячных дюйма, – профессор замолчал, словно сказал все, что хотел.

– Бог мой! – воскликнул мистер Рэндольф. – Бог мой!

– Все это вздор, – буркнул детектив Мэллори. – И ничего не значит для присяжных и для любого здравомыслящего человека.

– Эта разница в замерах однозначно доказывает, что не мистер Герберт был ранен в автомобиле, – продолжил Мыслящая Машина, словно и не прерывался. – А сейчас, мистер Каннингхэм, могу я спросить вас, находился ли Грабитель спиной к вам, когда вы стреляли?

– Да. Он удалялся от меня.

– Хорошо, это утверждение соответствует утверждению мисс Мередит о том, что Грабитель был ранен в заднюю часть плеча. Доктор Уолпол перевязал рану мистера Герберта между двумя и тремя часами в пятницу, то есть на следующее утро после маскарада. По его словам, мистер Герберт был ранен пулей, и она попала ему тоже в правое плечо, но спереди.

Радостное удивление проявилось на лице Долли Мередит, она невольно соединила ладони, словно хотела зааплодировать, услышав это. Детектив Мэллори явно собирался сказать что-то, но потом, похоже, передумал и уставился на Каннингхэма.

– Итак, мистер Каннингхэм утверждает, что стрелял в Грабителя из этого револьвера, – сказал Мыслящая Машина и помахал им перед носом детектива Мэллори. – Это обычное полицейское оружие. У него тридцать восьмой калибр. А в мистера Герберта стреляли из тридцать второго калибра. Вот пуля, – добавил он и бросил ее на стол.

Глава VI

Судя по тому, как быстро менялось выражение милого лица Долли Мередит, в ее голове царил страшный хаос. Она не знала, смеяться ей или плакать. Наконец, она резко покраснела, очевидно вспомнив о страстных поцелуях, которыми одарила… Дика Герберта? Нет, это был не он! О боже!

Детектив Мэллори набросился на пулю, как охотничья собака на зайца, и, зажав двумя пальцами, разглядывал ее с разных сторон. Каннингхэм наклонился над его плечом, затем он вытащил патрон из своего револьвера и сравнил его размер с пулей. Хэтч и мистер Рэндольф, наблюдавшие за ним, увидели, как полицейский покачал головой: пуля оказалась слишком маленькой для его оружия.

Лучший Ум внезапно резко повернулся к Долли и показал на нее пальцем.

– Мистер Герберт ведь признался, что находился с вами в автомобиле, не так ли? – спросил он.

– Да… да, – пробормотала она.

– И вы знаете, что он был с вами?

– Я так думала.

– Вы не уехали бы с другим мужчиной?

– Конечно, нет! – воскликнула она, и ее щеки снова вспыхнули румянцем, теперь уже от негодования.

– Вашу шкатулку с драгоценностями нашли среди краденых вещей, находившихся у мистера Герберта?

– Да, но…

Лучший Ум жестом остановил ее и повернулся к Мыслящей Машине. Но этот невозмутимый джентльмен, видимо, не изменил своего мнения и все так же сидел прищурив глаза.

– Если вы закончили, господин Мэллори, – сказал он спустя какое-то время, – я сейчас объясню вам, как и при каких обстоятельствах украденная посуда и драгоценности попали к мистеру Герберту.

– Продолжайте! – в один голос воскликнули мистер Рэндольф и Хэтч.

– Да уж, объясните, пожалуйста, – заявил Лучший Ум.

– Когда факт устанавливается с помощью самых простых правил логики, он становится неоспоримым, – продолжил ученый. – Я доказал, что мистер Герберт не был тем мужчиной, что уехал в автомобиле с краденой посудой, то есть Грабителем. Но что тогда случилось с ним самим? Дважды со времени его ареста он заявлял, что не собирается ничего объяснять, поскольку никто не поверит ему. И действительно, никто бы не поверил ему без доказательств, и вы, мистер Мэллори, прежде всего.

Сейчас уже общепризнанно, что мисс Мередит и мистер Герберт планировали сбежать вместе из «Севен Оукса» в ночь бала. И насколько я понимаю, он решил, что ей лучше не знать, какой костюм будет на нем, хотя он сам, скорей всего, знал, в чем она придет. Следовательно, согласно плану, мистер Герберт должен был сам узнать ее, но в итоге как раз мисс Мередит узнала его, вернее, решила, что это так, что и стало причиной всей путаницы, – добавил профессор и посмотрел на Долли. – Я прав?

Она кивнула, снова покраснев.

– Однако мистер Герберт не пошел на бал, – продолжил Мыслящая Машина. – Причину я объясню позднее. Следовательно, мисс Мередит приняла настоящего Грабителя за него, и мы знаем, как они сбежали после того, как он украл посуду и драгоценности гостей. Здесь, кстати, стоит отдать должное его сообразительности: когда молодая и привлекательная, я бы даже сказал, красивая женщина заговорила с ним, явно обознавшись, он понял, какую выгоду это ему сулит. Возможно, этот человек решил, что, когда вскроется факт кражи, девушка может невольно сбить со следа полицию, рассказав им, кем он, по ее мнению, является. Кроме того, это был смелый и дерзкий человек, и на подобную авантюру его, пожалуй, подвигла любовь к приключениям. Вполне вероятно, что он принял мисс Мередит за воровку, которую в любой момент могли разоблачить и схватить, и желание помочь «коллеге по цеху» заставило его действовать соответствующим образом. Но нельзя также исключать и ту возможность, что он знал, за кого мисс Мередит по ошибке приняла его.

Долли, похоже, начала подозревать именно это.

– Нам известен способ бегства, мы знаем о погоне и прочем, – продолжил профессор, – поэтому давайте сразу же перейдем к возвращению посуды. Логика приводит нас к мысли, что об этом позаботилась мисс Мередит. Не присутствуя там, мистер Герберт не смог бы отправить их назад, а Грабитель просто не стал бы этого делать. Поняв, пусть далеко не сразу, что мужчина, который ее сопровождает, оказался вором, и, возможно, по-прежнему веря, что это мистер Герберт, она, скорее всего, забрала посуду и сбежала, воспользовавшись темнотой.

Придав последней фразе вопросительную интонацию, Мыслящая Машина покосился на Долли, которая, продолжая слушать его с неослабевающим вниманием, снова кивнула.

– Ей не составило труда вернуть тарелки экспресс-почтой, воспользовавшись адресом нежилого дома и попросив кого-то незнакомого заказать доставку по телефону. Таким образом посуда снова оказалась в «Севен Оуксе», и, тщательно проанализировав каждый известный нам факт, мы можем констатировать, что ее вернули единственным возможным способом, – добавил Мыслящая Машина, после чего сделал паузу и поднял глаза к потолку.

Его слушатели устроились поудобнее и терпеливо ждали.

– Итак, почему мистер Герберт признался мисс Мередит, что украл посуду? – спросил ученый как бы самого себя. – Возможно, она вынудила его к этому. Мистер Герберт очень преданный по натуре человек, и у него довольно своеобразное чувство юмора. Последнее из этих его качеств в полиции явно не поняли. Тем не менее он признался мисс Мередит, что был Грабителем, но сделал это, очевидно, поскольку она не поверила бы ни во что другое, к тому же кажущаяся необходимость защищать настоящего Грабителя все еще занимала его мысли. Ему нужна была Девушка. Если бы факты никогда не выплыли наружу, все закончилось бы хорошо для него, в противном случае они изобличили бы того, кого мистер Герберт защищал, но не по его вине, и, следовательно, он тоже выиграл бы.

– Ерунда! – воскликнул Лучший Ум. – Весь мой опыт показывает, что никто не признается в преступлении, если…

– Поэтому мы можем с большой долей вероятности предположить, – почти весело продолжил Мыслящая Машина, проигнорировав его замечание, – что мистер Герберт, признавшись в краже, которую он представил как шутку, возможно, вернул доверие мисс Мередит, чтобы они спланировали новый побег. Разговор мистера Хэтча с ним сразу же после их встречи практически подтверждает это. Затем настоящий Грабитель, которого я считаю необычайно одаренной личностью, украл ту же посуду во второй раз, и мы знаем как.

– Дик Герберт украл ее, вы имеете в виду! – воскликнул детектив Мэллори.

– Эта кража произошла сразу же после примирения мисс Мередит и мистера Герберта, – спокойно продолжил свой монолог Мыслящая Машина, пропустив и это замечание мимо ушей. – Следовательно, он был крайне заинтересован, чтобы посуда вернулась к владельцу снова, и поэтому сам предпринял попытку найти ее. В результате ему удалось добиться успеха там, где полиция потерпела неудачу. Мистер Герберт отыскал посуду и массу драгоценностей, забрал все у Грабителя и собирался вернуть мистеру Рэндольфу его собственность, когда к нему нагрянули полицейские. Вот почему он рассмеялся.

Детектив Мэллори поднялся со своего места и, похоже, хотел разразиться потоком ругательств. Однако присутствие мисс Мередит смутило его, и он с шумом пару раз сглотнул комок в горле.

– Кто тогда, – спросил он, – кто, по-вашему, вор, если не мистер Герберт?

Мыслящая Машина посмотрел ему в глаза, затем повернулся к репортеру.

– Мистер Хэтч, назовите имя, которое я просил вас узнать, – сказал он.

– Джордж Фрэнсис Хейден, – прозвучало в ответ. – Но… но…

– Тогда Джордж Фрэнсис Хейден и есть наш вор, – решительно объявил Мыслящая Машина.

– Но я… я пытался предупредить, – выпалил Хэтч, – пытался сказать, что Джордж Фрэнсис Хейден умер два года назад.

Мыслящая Машина резко вскочил и уставился на репортера. В комнате воцарилась гнетущая тишина, которую в конце концов нарушил смех детектива Мэллори.

– Умер, – повторил Мыслящая Машина недоверчиво. – Вы точно знаете это?

– Да, точно, – ответил репортер.

Мыслящая Машина некоторое время, прищурившись, смотрел на него, затем резко развернулся и бысторо покинул комнату.

Глава VII

Полчаса спустя Мыслящая Машина без приглашения поднялся к Дику Герберту, поскольку входная дверь оказалась незапертой, а Блэр находился где-то за домом. Дик с некоторым удивлением взглянул на своего посетителя, который, не спросив разрешения, опустился на стул.

– Мистер Герберт, – начал ученый, – я потерпел неудачу, пытаясь по-своему доказать в полиции, что вас не было с мисс Мередит в автомобиле, увезшем похищенную посуду, и что вы не крали вещи, обнаруженные у вас. Но я знаю имя вора и…

– И если вы назовете его хоть одной живой душе, – резко добавил Дик, – я за себя не ручаюсь! Я… я…

– Его зовут Джордж Фрэнсис Хейден, – продолжил ученый.

Дик вздрогнул и выпрямился, от его угрожающей мины не осталось и следа, и он с любопытством уставился на испещренное морщинами лицо своего непрошеного гостя, а мгновение спустя с облегчением перевел дух.

– О! – воскликнул он. – О!

– Я знаю, что это не тот человек, которого вы имели в виду, – сказал профессор, – однако факт остается фактом. Хейден – тот человек, с кем мисс Мередит по ошибке сбежала, и именно он украл посуду и драгоценности. Кроме того, Хейден…

– Мертв, – угрюмо добавил Дик. – Вы несете чушь… Вы говорите о том, о чем ничего не знаете, – добавил он, откашлявшись.

– Он не может быть мертв, – спокойно ответил ученый.

– Но он мертв! – сердито воскликнул Дик.

– Такого не может быть, – настаивал его собеседник. – Это абсолютно глупое предположение. Я неопровержимо доказал с помощью логики, что именно он украл золотую посуду, следовательно, этот человек не может быть мертв. Глупо так утверждать.

Дик толком не понимал, какие чувства владели им сейчас: раздражение или удивление. Он решил не задумываться над этим пока и посмотреть, как дальше все будет развиваться.

– И как давно он умер? – продолжил ученый.

– Около двух лет назад.

– Вы уверены в этом?

– Да, уверен.

– Откуда вам это известно?

– Я присутствовал на его похоронах, – последовал быстрый ответ.

Дик заметил, как на лице посетителя мелькнула и мгновенно исчезла тень раздражения.

– Как он умер? – спросил ученый.

– Упал в воду со своего кэтбота, – ответил Дик. – Вышел в море под парусом, один, в купальном костюме. Несколько часов спустя суденышко нашли дрейфующим без него. А через две или три недели обнаружили тело.

– Ага! – воскликнул Мыслящая Машина.

И затем начал говорить. В течение получаса, по мере того как продолжалась эта речь – резкая, многозначительная, иногда даже драматичная, – глаза Дика Герберта открывались все шире и шире. В конце концов он встал и почти с благоговейным чувством крепко сжал тонкие белые пальцы ученого. После этого молодой человек надел шляпу, и они вместе с профессором вышли из дома.

* * *

В тот день в восемь часов вечера детектив Мэллори, Хатчинсон Хэтч, мистер Рэндольф, мистер Мередит, мистер Грейтон и Долли Мередит собрались в гостиной дома Грейтонов по просьбе Мыслящей Машины. Они чего-то ждали, но никто точно не знал, о чем, собственно, пойдет речь.

Наконец раздался звон колокольчика, и Мыслящая Машина шагнул через порог. Позади него шли Дик Герберт, доктор Кларенс Уолпол и какой-то незнакомец. Мистер Мередит поднял глаза на мистера Герберта и сразу же опустил их, в то время как Долли надменно вскинула подбородок и одарила его каменным взглядом. Дик попытался найти признаки доброжелательности в ее глазах, но, не обнаружив в них даже намека на нее, сел там, откуда мог незаметно наблюдать за ней.

Лучший Ум, судя по постоянно менявшемуся выражению лица, чувствовал себя крайне неуверенно. Возможно, он догадывался, что здесь и сейчас земля может уйти у него из-под ног, и сильно сомневался, что сумеет найти спасительную соломинку, за которую удастся ухватиться. Это впечатление усилилось, когда Мыслящая Машина, глядя на детектива, представил доктора Уолпола. Мэллори нахмурился и сжал зубы.

Мыслящая Машина опустился на стул, вытянул худые ноги, задрал глаза к потолку и соединил перед собой кончики пальцев обеих рук. Все обеспокоенно наблюдали за ним.

– Нам придется вернуться на несколько лет назад. Туда, где начались события, достигшие своей кульминации на прошлой неделе, – сказал он. – Тогда тесная дружба связала в колледже трех молодых людей: присутствующего здесь мистера Герберта, в ту пору первокурсника, а также тогдашних третьекурсников Гарри Мередита и Джорджа Фрэнсиса Хейдена. Этой дружбе, довольно обычной для такого учебного заведения, молодые люди добавили романтизма, назвав себя «Треугольником». Они жили в одной квартире и старались выделяться среди остальных. Хотя надо заметить, что мистера Герберта отвлекало от этих стараний увлечение американским футболом, – добавил ученый.

Хэтч, слушая его, невольно вспомнил годы своей учебы.

– По чьему-то предложению были изготовлены три идентичных треугольных подвески для часов, отличавшиеся только инициалами на тыльной стороне, – продолжил тем временем Мыслящая Машина. – Друзья постоянно носили при себе эти символические предметы, ничего не значившие ни для кого, кроме них самих. Подвески были сделаны по спецзаказу, так что их существовало только три в мире. У мистера Герберта осталась эта безделушка с его инициалами. Другую с инициалами «Д. Ф. Х.» мистер Мэллори обнаружил среди драгоценностей, изъятых у мистера Герберта. Третью носил Гарри Мередит, который сейчас находится в Буэнос-Айресе. Тамошнее американское консульство подтвердило данный факт по телеграфу.

На последнем курсе трое молодых людей из «Треугольника» оказались замешанными в истории с исчезновением дорогого кольца с бриллиантом. В колледже ее замяли, хотя подозрение и пало на мистера Герберта. Будучи уверенным в своей невиновности, а также зная то, что у Гарри Мередита тоже была возможность совершить кражу, мистер Герберт решил объясниться с ним, а также пообщаться с его отцом. Однако в результате этих разговоров мистер Мередит, наоборот, только уверился в виновности мистера Герберта. На самом же деле вором был Джордж Фрэнсис Хейден.

После этих слов Мыслящая Машина сделал паузу, чтобы перевести дух, в то время как среди собравшихся пробежал ропот удивления. Мистер Мередит повернулся и посмотрел на мистера Герберта. Долли тоже покосилась на него и слегка улыбнулась, после чего чопорно выпрямилась.

– Это событие положило конец «Треугольнику», – продолжил ученый. – А примерно через год мистер Герберт познакомился с мисс Мередит. Что же касается Джорджа Фрэнсиса Хейдена, то его два года назад объявили утонувшим в результате падения с кэтбота. Этот факт был подтвержден, скорее всего, посредством нахождения тела, и страховая компания выплатила большую сумму, примерно двадцать пять тысяч долларов, женщине, назвавшейся его женой. Но Джордж Фрэнсис Хейден не утонул. Он жив. Это была тщательно спланированная и удачно завершившаяся для него страховая афера.

Так все выглядело до прошлого четверга, когда состоялся костюмированный бал в «Севен Оукс», правда, стоит добавить, что к этому времени мисс Мередит и мистер Герберт успели полюбить друг друга. Неудивительно, что ее отец после того инцидента в колледже возражал против их общения. Поэтому мисс Мередит и мистер Герберт решили бежать. Они оба получили приглашение на маскарад, и это была прекрасная возможность для побега. Мистер Герберт написал мисс Мередит, какой костюм она должна надеть, чтобы он узнал ее, однако она не знала, в чем будет он.

В четверг после обеда мисс Мередит отправила шкатулку со всеми драгоценностями, которые у нее имелись, мистеру Герберту. Она, естественно, хотела, чтобы они остались при ней, так как беглецы, вероятно, планировали отправиться за границу. Ее горничная взяла шкатулку и передала ее прямо в руки мистера Герберта. Я прав? – спросил Мыслящая Машина и покосился на Долли.

– Да, – ответила она быстро и смущенно улыбнулась своему отцу, который буркнул что-то себе под нос.

– И вот тогда-то судьба в облике Грабителя вмешалась во всю эту историю, – продолжил ученый. – Примерно в девятнадцать тридцать в четверг, когда мистер Герберт был один, Джордж Фрэнсис Хейден вошел в его дом, возможно считая, что там никого нет. Там, будучи в маске, он столкнулся с мистером Гербертом, который по какой-то фразе и по треугольной подвеске опознал его как Гарри Мередита. Не забывайте, что, по мнению мистера Герберта, Джордж Фрэнсис Хейден был мертв. Между двумя мужчинами возникла перепалка, закончившаяся стычкой. Незваный гость выстрелил, попав мистеру Герберту в правое плечо, забрал шкатулку с драгоценностями, в которой также лежало приглашение на бал, и удалился, оставив мистера Герберта лежать на полу без чувств.

Как только Мыслящая Машина произнес последние слова, Долли внезапно побледнела и начала жадно хватать ртом воздух. Затем она невольно посмотрела на Дика, увидела блеск любви в его глазах, и ее лицо почти сразу обрело прежний цвет.

– Несколько часов спустя, когда мистер Герберт пришел в сознание, – продолжил ученый все тем же спокойным голосом, – он отправился к ближайшему врачу, доктору Уолполу, и тот извлек пулю, после чего перевязал рану. Пуля была тридцать второго калибра, не так ли? – обратился ученый к доктору, и тот кивнул. – А револьвер мистера Каннингхэма имеет тридцать восьмой, – добавил Мыслящая Машина. – Однако сейчас мы вернемся к Грабителю. Он нашел приглашение в шкатулке, и смелый план, который позднее был блестяще воплощен в жизнь, родился у него в голове, как озарение. Он отправился на бал в том виде, в каком был, а железные нервы, самообладание и чувство юмора помогли ему довести задуманное до конца. Остальное мы знаем.

Естественно, что при таких обстоятельствах, то есть когда мистер Герберт считал вором Гарри Мередита, он не мог ничего рассказать, поскольку тем самым бросил бы тень на имя любимой женщины. Ему удалось увидеться с мисс Мередит, которая в тот момент была убеждена в его виновности, и, чтобы добиться ее расположения, признался в краже. Объяснение того, что произошло на самом деле, мистер Герберт решил отложить на потом. После примирения они спланировали второй побег.

Когда мисс Мередит вернула посуду экспресс-почтой, никто и подумать не мог, что впереди будет еще одна кража. Но благодаря ей мы можем лучше представить характер настоящего Грабителя – Джорджа Фрэнсиса Хейдена. Он вернулся и забрал посуду из «Севен Оукс». Это мгновенно поставило под удар план второго побега. И тогда мистер Герберт сам предпринял поиски, вышел на след вора и обнаружил не только украденную посуду, но и множество других драгоценностей.

Когда Мыслящая Машина произнес это, гостиная погрузилась в тишину. Хэтч представлял, какими яркими красками засверкает в его изложении вся эта запутанная история. Детектив Мэллори сидел неподвижно, обдумывая услышанное. А мистер Мередит поднялся, подошел к Дику Герберту и пожал ему руку, после чего снова вернулся на свое место. Мисс Мередит осталась сидеть, но одарила Дика очаровательной улыбкой.

Глава VIII

– Вот, в принципе, и все, что на самом деле случилось, – заключил Мыслящая Машина. – Откуда мне это стало известно? Исключительно благодаря логике! Логический ум способен начать с любой исходной точки, а потом двигаться вперед или назад с одинаковой легкостью к естественному выводу. Это столь же бесспорно, как дважды два четыре, и не иногда, а всегда.

Приступив к этому делу, я имел только подробное объяснение каждого обстоятельства, которое дал мне мистер Хэтч. Интуитивно он связал мистера Герберта и мисс Мередит с происшествием на балу и переговорил с обоими до того, как полиция узнала о них. Другими словами, Хэтч сразу уяснил себе то, на что у детективов ушли дни. После второй кражи он пришел ко мне и рассказал всю историю.

Репортер покраснел от смущения.

– Убежденность мистера Хэтча в том, что случившееся с мистером Гербертом и мисс Мередит имело отношение к похищению золотой посуды, – продолжил ученый, – можно было подтвердить или опровергнуть только одним способом, и все из-за молчания мистера Герберта, поскольку он боялся навредить своей даме сердца. Я нашел этот способ. Но прежде чем идти дальше, я уже догадался, что все это были звенья одной цепи. И тогда до меня дошло, что, скорей всего, у мисс Мередит имеется брат, хотя я никогда прежде не слышал ни о нем, ни о ней.

Он замолчал и принялся с задумчивой миной перебирать пальцы.

– А вы не могли бы рассказать нам, как вы рассуждали? – спросил Хэтч.

– Ну, я начал с крови в автомобиле, на котором уехал Грабитель со своей добычей, и решил с ее помощью проверить, участвовал ли мистер Герберт в данной афере, – ответил ученый. – Сейчас вам известно, как я сделал это. Результаты однозначно показали, что кровь на подушке сиденья не принадлежала мистеру Герберту. Однако я знал, что мисс Мередит находилась в той машине и что она не пострадала. А следовательно, кровь принадлежала кому-то другому, то есть находившемуся с ней мужчине.

Я также знал, что мистер Герберт был ранен. Он не хотел говорить, каким образом, но я предположил, что, если это произошло у него дома, он, пожалуй, обратился бы к ближайшему врачу. Имя доктора Уолпола я нашел в телефонной книге – именно он живет ближе всего. Я отправил к этому врачу мистера Хэтча, который выяснил, что тот извлек у мистера Герберта пулю тридцать второго калибра из передней части плеча. Следовательно, рана была получена не в автомобиле.

Так я смог убедиться, что мистер Герберт не имел отношения к первой краже, пусть его карточку-приглашение и предъявили на входе. Тогда напрашивался вывод, что ее украли. Сразу же после возвращения посуды экспресс-почтой мистер Герберт явно помирился с мисс Мередит. На основании этого и по другим причинам я пришел к заключению, что он не участвовал и во второй краже. Что же тогда случилось с ним? Почему мистер Герберт не хотел ничего говорить?

Прежде чем осуществлять что-то в реальности, необходимо это мысленно представить, вот почему воображение является одной из наиважнейших способностей мозга ученого. Тогда я мог только догадываться, почему молчит мистер Герберт. Вспомните: в него выстрелили, но он не хотел рассказывать, кто сделал это. Почему? Будь это заурядный вор – а я исходил из того, что приглашение на входе в «Севен Оукс» предъявил не мистер Герберт, – он без колебания рассказал бы все. А значит, вор был далеко не обычный и имел отношение к кому-то одновременно близкому и дорогому ему. У мистера Герберта не было никого ближе и дороже мисс Мередит. Но могла ли она стрелять в своего возлюбленного? Нет. А ее отец? Скорее всего, нет, хотя такую возможность и нельзя было исключить полностью. Тогда брат? Такой вариант выглядел более вероятным. Мистер Герберт вряд ли стал бы защищать кого-то менее близкого для нее, чем отец или брат.

В тот момент я предположил, что речь шла о брате, даже не зная о его существовании. Однако откуда мистер Герберт мог знать его? Возможно, со времени своей учебы в колледже? Мистер Хэтч принес мне список студентов, учившихся там за три года до того, как он сам его закончил, и в нем я нашел имя Гарри Мередита. Вот так, шаг за шагом, логика вела меня к чему-то важному и конкретному. Потом я встретился с мистером Мередитом, чтобы узнать у него адрес его единственного сына. Которого, надо признаться, я считал тогда преступником. Но тот оказался в Южной Америке, что немного удивило меня, и я стал подозревать отца. Но мистер Мередит находился в ту ночь в Балтиморе.

Тогда я решил, что мистер Мередит говорит правду, тем более услышав от него… несколько приятных слов. И меня заинтересовало, был ли мужчина, который ранил мистера Герберта и украл его приглашение, в маске. Мистер Герберт подтвердил это. Формулируя свой вопрос, я упомянул имя Гарри Мередита, что заставило его понервничать. Потом я спросил, как ему стало понятно, что к нему приходил именно сей господин. По какой-то фразе или безделушке? Он ответил, что и по тому, и по другому. Но, насколько я на тот момент знал, это не мог быть ни Гарри Мередит, ни его отец. О ком же тогда шла речь?

Я попросил мистера Хэтча разобраться с этим, а сам направился навестить доктора Уолпола. Он отдал мне пулю, которую извлек из плеча мистера Герберта. А вскоре после этого мистер Хэтч примчался с сообщением, что мисс Мередит рассказала полиции о том, в чем мистер Герберт ранее признался ей. Я сразу понял, почему он так поступил. Затем мистер Хэтч поделился со мной тем, что выяснил о годах, проведенных мистером Гербертом и Гарри Мередитом в колледже.

По моей просьбе мистер Хэтч должен был узнать, дружили ли Гарри Мередит и мистер Герберт во время учебы. Он подтвердил это и также выяснил, что в их компанию входил еще Джордж Фрэнсис Хейден – третий член «Треугольника». Таким образом, личность Грабителя вроде бы выяснилась, но мистер Хэтч все испортил, заявив, что мистер Хейден довольно давно умер. Я немедленно направился к мистеру Герберту. От него я узнал все подробности и понял, что, хотя мистер Хейден считается мертвым и был похоронен, на самом деле все может быть совсем не так. Дело в том, что тело обнаружили в воде через три недели, и, следовательно, опознать его было невозможно. Получалось, что кражу посуды с большой вероятностью совершил мистер Хейден. Почему? Поскольку Грабителя опознали по подвеске, имеющейся у него при себе. Мистеру Герберту вряд ли удалось бы узнать человека с маской на лице, если бы на нем не было хорошо знакомой ему вещицы. И понятно, почему он решил, что за маской скрывается Гарри Мередит, хотя тот находился в Южной Америке. Но для меня стало очевидным, что вором является Джордж Фрэнсис Хейден. Других вариантов не было.

После короткого разговора о мистере Хейдене, во время которого мистер Герберт поведал мне еще кое-что о «Треугольнике» и о трех подвесках для часов, мы вдвоем продолжили расследование. Он отвел меня в помещение, где обнаружил похищенные посуду и драгоценности. Оно находилось в жилом здании, управляемом этим джентльменом, – сказав это, ученый повернулся к незнакомцу, который пришел вместе с ним и пока не проронил ни слова. – Он узнал по старой фотографии Джорджа Фрэнсиса Хейдена, оказавшегося арендатором одной из его квартир.

Мистер Герберт и я обыскали ее. У меня возникло предположение, что именно сей господин мог совершить ту давнюю кражу в колледже, поскольку он, похоже, всегда имел преступные наклонности. И это подтвердилось, когда я обнаружил там кольцо с бриллиантом, украшенное инициалами владельца, – продолжил Мыслящая Машина и, достав свою добычу, передал ее детективу Мэллори, который уже успел воспрянуть духом и принялся с любопытством изучать находку.

Таким образом, мы с мистером Гербертом окончательно убедились, что так называемая смерть Джорджа Фрэнсиса Хейдена действительно была страховой аферой, и выяснили, что в последнее время он жил под именем Честера Гудрича. Он, кстати, пропал с тех пор, как мистер Герберт в его отсутствие нашел золотую посуду в арендуемом им жилище. Надо сказать, что до маскарада этого господина практически невозможно было узнать благодаря большой бороде. Сейчас же он чисто выбрит, – добавил ученый, после чего повернулся к мистеру Мэллори. – Ваш человек, – сказал он, – кажется, его зовут Дауни, проделал отличную работу, отследив весь путь мисс Мередит с момента, когда она покинула автомобиль, и до того, когда вернулась домой, что позднее привело вас к мистеру Герберту. И нет ничего странного в том, что вы посчитали его виновным, обнаружив у него краденые вещи и узнав о ране в плече. Единственная проблема заключалась в том, что ваш человек не докопался до сути.

Когда Мыслящая Машина закончил свое повествование, комната надолго погрузилась в тишину. Очаровательное лицо Долли Мередит буквально светилось от счастья, и она не сводила глаз со своего отца. В конце концов мистер Мередит тоже посмотрел на нее, откашлялся, поднялся и протянул руку Дику Герберту.

– Я был несправедлив к вам, сэр, – сказал он. – Позвольте мне извиниться. Я думаю, возможно, моя дочь…

Это было излишне. Долли уже находилась рядом с Диком, и ее страстный поцелуй завершил за отца его мысль. Дик, казалось, рассчитывал на продолжение, но Долли уже обвила руками шею Мыслящей Машины, и… он тоже получил свою награду.

– Вы просто чудо! – проворковала она. – Вы ужасно милый и умный.

– Боже мой! Боже мой! – заворчал Мыслящая Машина. – Не делайте этого. Это невероятно раздражает меня.

* * *

Три месяца спустя, когда стало понятно, что поиски Джорджа Фрэнсиса Хейдена вряд ли принесут результат, и за три дня до свадьбы с Диком Гербертом мисс Мередит получила по почте маленькую коробочку, содержавшую кольцо с крупным бриллиантом и короткую записку.

В память об одной ночи в лесу и о том, что случилось там, позвольте мне подарить вам безделицу, которую вы в любом случае не сможете вернуть. Это одна из немногих вещей, купленных мною на честно заработанные деньги.

Билл, Грабитель

Пока Долли со смешанными чувствами рассматривала подарок, Дик уставился на почтовую марку на упаковке.

– Это отличная подсказка, – сказал он, явно воодушевившись.

Почувствовав угрозу в его словах, Долли повернулась к нему и забрала бумагу с маркой.

– Давай сделаем вид, – сказала она нежно, – что мы не знаем, откуда пришла эта посылка.

Дик некоторое время смотрел на невесту, а потом заключил ее в объятия и поцеловал.

Проблема гримерки «А»

Странная, необъяснимая цепь обстоятельств, связанная с таинственным исчезновением знаменитой актрисы Ирен Уоллэк из ее грим-уборной в театре Спрингфилда, стала первой проблемой, не носившей чисто научного характера, которую предложили решить Мыслящей Машине. Театральная дива исчезла во время спектакля, когда не стих еще шум бурных аплодисментов в ее честь. Помочь с этим случаем профессора попросил репортер Хатчинсон Хэтч.

– Но я ведь ученый, логик, – запротестовал Мыслящая Машина. – И мне ничего не известно о преступлениях.

– Никто не знает, имело ли оно там место, – поспешил заверить его репортер. – Но есть что-то сверхъестественное в этом событии. Женщина исчезла, словно растворилась в воздухе, почти на глазах у своих друзей. Полиция ничего не может сделать. Такая задача не для их мозгов.

Профессор Ван Дузен жестом предложил корреспонденту сесть и сам опустился в огромное кресло, где его тщедушное тело выглядело еще более детским, чем оно было на самом деле.

– Расскажите мне все, что знаете об этом случае, – буркнул он. – Абсолютно все.

Его огромная, увенчанная соломенно-желтой копной волос голова покоилась на спинке кресла, голубые глаза таращились куда-то вверх, а кончики тонких пальцев обеих рук были прижаты друг к другу. Мыслящая Машина пребывал в благодушном настроении. Хэтч ликовал. Он почти не надеялся, что ему удастся вызвать интерес этого человека к делу, выглядевшему одновременно и крайне странным, и совершенно непонятным.

– Мисс Уоллэк, тридцати лет, настоящая красавица, – начал репортер. – Как актрисе ей удалось добиться широкого признания не только в нашей стране, но и в Англии. Вы, возможно, что-то читали о ней в газетах…

– Я никогда их не читаю, – резко перебил его собеседник. – Продолжайте.

– Она не замужем и, насколько известно, в ближайшее время не планировала ничего менять в этом отношении, – подвел итог Хэтч, с любопытством посматривая на худое лицо ученого. – Я полагаю, у нее имелись поклонники – их хватает у большинства красивых театральных див, но она одна из тех, на чьей репутации нет ни единого пятнышка и кому вроде бы нечего было скрывать. Я рассказываю это, поскольку такие вещи могут повлиять на ваши выводы относительно возможной причины ее исчезновения.

Что же касается самих обстоятельств этого события, то дело было так: мисс Уоллэк играла в пьесах Шекспира. На прошлой неделе она гастролировала в Спрингфилде и в субботу вечером вышла на сцену в роли Розалинды в спектакле «Как вам это понравится», завершавшем ее пребывание там. Зал был полон. Она отлично отыграла два первых акта, несмотря на сильную головную боль, приступы которой у нее случались порой, и после второго действия вернулась в свою гримерку. А перед самым началом третьего акта режиссер позвал ее через дверь. Она ответила, что уже выходит. И у него не возникло даже тени сомнения, что это был ее голос.

В третьем акте Розалинда появляется на сцене только на шестой минуте после подъема занавеса. Когда пришло время реплики мисс Уоллэк, ее на месте не оказалось. Режиссер поспешил к двери гримерки и позвал ее снова. Никто ни ответил. Тогда, боясь, что актриса потеряла сознание, он вошел. Внутри ее не оказалось. Срочно предпринятый поиск не дал результатов, и в конце концов режиссеру пришлось выйти к публике и объявить, что спектакль не может быть продолжен в связи с внезапной болезнью звезды.

После того, как занавес опустили, поиски возобновили. Ни один темный угол не остался не проверенным. Вахтер Уильям Миган божился, что никто не выходил из театра. Он и полисмен стояли у служебного входа, разговаривая по меньшей мере двадцать минут. То есть мисс Уоллэк точно не могла выйти через эти двери. Покинуть закулисную часть театра она могла только через сцену. Но, конечно, актриса не воспользовалась бы таким путем. Никаких ее следов обнаружить не удалось, и осталось неясным, куда она подевалась.

– Окна? – спросил Мыслящая Машина.

– Сцена находится ниже уровня улицы, – объяснил Хэтч. – Окно ее гримерки, грим-уборной «А», маленькое и снабжено железной решеткой. Оно открывается в вентиляционную шахту, уходящую вверх на десять футов и закрытую железной сеткой, вмонтированной прямо в гранит. Другие имеющиеся за кулисами окна тоже зарешечены и расположены довольно высоко. Мисс Уоллэк не смогла бы подобраться ни к одному из них так, чтобы ее не заметили коллеги или рабочие сцены.

– Под сценой? – поинтересовался ученый.

– Ничего. Только большой зацементированный подвал, который оказался пустым. Его, конечно, обыскали, поскольку существовала вероятность, что мисс Уоллэк, лишившись на время рассудка, могла там заблудиться. Ее искали и на колосниках. Это галереи над сценой, где располагаются рабочие, которые занимаются занавесом, – продолжил репортер.

Когда он замолчал, повисла пауза.

Мыслящая Машина переплел пальцы и по-прежнему таращился вверх. Наконец он нарушил тишину.

– Как мисс Уоллэк была одета, когда исчезла? – спросил он.

– В камзол и чулки… то есть рейтузы, – ответил корреспондент. – Она обычно одета так со второго акта и практически до конца пьесы.

– Ее уличная одежда осталась в гримерке?

– Да, она была разложена на закрытом чемодане с костюмами. Все выглядело так, словно она покинула комнату, чтобы выйти на сцену, везде полный порядок, на гримерном столике открытая коробка с шоколадными конфетами.

– Никаких следов борьбы, и никто ничего не слышал?

– Нет.

– Никаких следов крови?

– Нет.

– Служанка? Она у нее была?

– Ну да. Я забыл рассказать, что ее служанка, Гертруда Мэннинг, ушла домой сразу же после первого акта. Она внезапно заболела, и ее отпустили.

Мыслящая Машина впервые перевел взгляд своих прищуренных глаз на репортера.

– Заболела? – повторил он. – Что, собственно, с ней произошло?

– Этого я не могу сказать, – ответил репортер.

– А где она сейчас?

– Я не знаю. Все забыли о ней в суматохе из-за мисс Уоллэк.

– Что это были за конфеты?

– К сожалению, этого я тоже не знаю.

– Где их купили?

Репортер пожал плечами.

Мыслящая Машина задавал свои вопросы резко и агрессивно, не спуская глаз с Хэтча, который почувствовал себя довольно неуютно.

– А где эти конфеты сейчас? – поинтересовался ученый.

Хэтч опять пожал плечами.

– Сколько весит мисс Уоллэк?

Репортер попытался прикинуть. Он видел ее раз шесть, не больше.

– Между ста тридцатью и ста сорока фунтами, – предположил он.

– В этой труппе, случайно, нет гипнотизера?

– Я не знаю, – ответил Хэтч.

Мыслящая Машина взмахнул худыми руками, явно демонстрируя свое раздражение.

– Довольно абсурдно, мистер Хэтч, – заявил он, – приходить ко мне со столь скудной информацией и спрашивать моего совета. Будь у вас на руках все факты, возможно, я сумел бы что-то сделать, но это…

Репортер рассердился. Коллеги считали его умным и опытным журналистом. Ему не нравились тон и манеры собеседника, а также, как ему показалось, довольно тривиальные вопросы, которые тот задавал.

– Я не понимаю, – сказал Хэтч, – каким образом конфеты, даже если они были отравлены, поскольку именно на эту возможность вы намекаете, или гипнотизер могли иметь какое-то отношение к исчезновению мисс Уоллэк. Ведь ни яд, ни гипноз не сделали бы ее невидимой.

– Само собой, вы не понимаете! – воскликнул Мыслящая Машина. – В противном случае не пришли бы ко мне. Когда все произошло?

– Вечером в субботу, как я уже говорил, – ответил репортер немного спокойнее. – Именно тогда заканчивался контракт мисс Уоллэк в Спрингфилде. Она должна была появиться здесь, в Бостоне, сегодня вечером.

– Когда она исчезла… в какое время, я имею в виду?

– По данным режиссера, занавес перед началом третьего акта подняли в девять сорок один, а разговаривал он с ней, скажем, за минуту до этого, то есть в девять сорок. Действие пьесы в третьем акте до ее появления длится шесть минут, следовательно…

– Ровно за семь минут женщина, весящая более ста тридцати фунтов, не одетая для улицы, исчезла из своей гримерки, – перебил репортера ученый. – Сейчас понедельник, девятнадцать минут четвертого пополудни. Я думаю, мы сумеем раскрыть это преступление за несколько часов.

– Преступление? – взволнованно повторил Хэтч. – По вашему мнению, здесь речь идет о нем?

Профессор Ван Дузен проигнорировал его вопрос. Вместо этого он поднялся, заложил руки за спину и, глядя в пол, принялся мерить гостиную шагами, сначала в одну, потом в другую сторону. Проделав так раз шесть, ученый остановился и повернулся лицом к репортеру, который стоял и терпеливо ждал продолжения.

– Труппа мисс Уоллэк, я полагаю, вместе с багажом сейчас уже в Бостоне, – сказал профессор. – Встретьтесь со всеми ее мужчинами, поговорите с ними и обратите особое внимание на их глаза. Не пропустите ни одного из них, каким бы Божьим агнцем он ни выглядел. А также выясните, что стало с коробкой шоколадных конфет, оставшейся в ее гримерке, и, если возможно, проверьте, все ли они на месте. Затем расскажете мне, что вам удалось выяснить. Жизнь мисс Уоллэк, возможно, зависит от нашей оперативности и точности.

Хэтч по-настоящему испугался.

– Как… – начал он.

– Сейчас не до разговоров… Поторопитесь! – оборвал его Мыслящая Машина. – Я хочу, чтобы кеб ждал здесь, когда вы вернетесь. Нам придется поехать в Спрингфилд.

Репортер поспешил выполнить распоряжения ученого, хотя не очень их понимал. Изучение чужих глаз было не по его части, но он все равно подчинился. Через полтора часа Хэтч вернулся, и Мыслящая Машина бесцеремонно втолкнул его в ожидавший кеб, который тут же помчался в сторону Южного вокзала, где оба путешественника в последний момент запрыгнули в поезд, направлявшийся в Спрингфилд.

Как только они заняли свои места, ученый повернулся к Хэтчу, которому не терпелось поделиться добытой информацией.

– Ну? – спросил профессор.

– Я кое-что выяснил, – с воодушевлением начал репортер. – Во-первых, главный поклонник мисс Уоллэк, актер Лэнгтон Мейсон, который влюблен в нее уже три года, купил лежавшие у нее на столе конфеты в магазине Шуйлера в Спрингфилде, в субботу вечером, перед тем как пришел в театр. Он сам рассказал мне. Довольно неохотно, но я… я заставил его признаться в этом.

– Ага! – воскликнул Мыслящая Машина. – И как много из них отсутствовало в коробке?

– Только три, – объяснил Хэтч. – Вещи мисс Уоллэк упаковали во второй ее чемодан, который стоял открытый в гримерке, и конфеты вместе с ними. Я заставил антрепренера…

– Да, да, да, – перебил его Мыслящая Машина нетерпеливо. – Какие глаза у Мейсона? Какого цвета?

– Голубые, честные, я бы сказал, в них совсем нет ничего необычного, – ответил репортер.

– А у других?

– Я толком не понял, что вы имели в виду относительно изучения их глаз, поэтому раздобыл комплект фотографий. Возможно, они помогут.

– Прекрасно! Прекрасно! – прокомментировал его последнее сообщение Мыслящая Машина. Он принялся тасовать переданные ему снимки и время от времени останавливался, чтобы изучить какой-то из них или прочитать напечатанное под ним имя.

– Это и есть ее главный поклонник? – спросил наконец ученый и протянул одну фотографию Хэтчу.

– Да, – ответил тот.

Больше за всю дорогу профессор Ван Дузен не проронил ни слова. Поезд прибыл в Спрингфилд в девятнадцать двадцать, и Хэтч молча проследовал за ученым в кеб.

– Кондитерская Шуйлера, – скомандовал Мыслящая Машина. – Побыстрее!

Кеб сразу же сорвался с места и десять минут спустя остановился перед ярко освещенным магазином. Мыслящая Машина поспешил внутрь и направился к прилавку с шоколадом.

– Будьте любезны, скажите, вы, случайно, не помните этого мужчину? – спросил он стоявшую за ним девушку и показал ей фотографию Мейсона.

– О да, я помню его, – ответила она. – Это актер.

– Он купил у вас маленькую коробку шоколадных конфет в субботу, ближе к вечеру? – продолжал задавать вопросы профессор.

– Да, я запомнила это, поскольку он, похоже, сильно спешил. По-моему, он сказал, что торопится в театр упаковывать вещи.

– А теперь взгляните еще. Вы не помните, этот мужчина тоже когда-либо покупал здесь шоколадные конфеты? – спросил ученый, достав другую фотографию и протянув ее девушке. Она изучала ее какое-то время, а Хэтч, вытянув шею, пытался увидеть, кто был запечатлен на ней.

– Я не помню, чтобы этот человек бывал здесь, – ответила наконец девица.

Мыслящая Машина внезапно развернулся и бросился в сторону телефонной будки. Он оставался в ней в течение пяти минут, затем вышел и сразу же поспешил к кебу. Хэтч последовал за ним.

– Городская больница! – приказал он.

Кеб снова отправился в путь, и Хэтч молча сидел всю дорогу, не зная, о чем говорить. Мыслящая Машина явно следовал какому-то неизвестному ему плану. События развивались быстро и непредсказуемо, складываясь, словно картинки в калейдоскопе. Это впечатление усилилось, когда репортер вместе с Мыслящей Машиной оказался перед городской больницей и стал немым участником разговора ученого с ее главврачом – доктором Карлтоном.

– Мисс Гертруда Мэннинг находится здесь? – был первый вопрос профессора.

– Да, – ответил главврач. – Ее доставили в субботу вечером в связи с…

– Отравлением стрихнином, да, я в курсе, – перебил его Мыслящая Машина. – Ее подобрали на улице, вероятно. Я сам врач. Если она чувствует себя достаточно хорошо, я хотел бы задать ей пару вопросов.

Доктор Карлтон согласился, и профессора Ван Дузена, за которым по-прежнему неотступно следовал Хэтч, провели в палату, где лежала бледная и слабая служанка мисс Уоллэк. Мыслящая Машина поднял руку девушки, и его тонкие пальцы в течение минуты щупали ее пульс. Потом он кивнул, явно удовлетворенный результатом.

– Мисс Мэннинг, вы в состоянии понимать меня? – спросил он.

Она еле заметно кивнула.

– Как много конфет вы съели из коробки мисс Уоллэк?

– Две, – ответила она и уставилась тусклыми глазами на незнакомое лицо, нависшее над ней.

– Сама мисс Уоллэк съела хоть одну из них за то время, пока вы оставались в театре?

– Нет.

Если раньше Мыслящая Машина торопился, то сейчас почти перешел на бег. Хэтч старался не отставать, когда тот спускался по лестнице и по пути к кебу, из которого профессор Ван Дузен успел выкрикнуть слова благодарности доктору Карлтону. На этот раз их местом назначения стал служебный вход театра, из которого исчезла мисс Уоллэк.

Репортер пребывал в полной растерянности. Он ничего толком не понимал и знал только то, что в коробке, оставшейся в гримерке, отсутствовали три конфеты. И что служанка съела две из них, в результате чего отравилась. И тогда напрашивался вывод: если мисс Уоллэк съела третью, с ней должно было произойти то же самое.

«Но яд не смог бы сделать ее невидимой», – подумал Хэтч и задумчиво покачал головой.

Найти вахтера Уильяма Мигана не составило труда.

– Постарайтесь вспомнить, – начал Мыслящая Машина, – не через вас ли, случайно, мистер Мейсон передал в субботу коробку шоколадных конфет для мисс Уоллэк.

– Да, – ответил Миган добродушно и приветливо посмотрел на маленького мужчину, обратившегося к нему. – Она еще не приехала тогда. Мейсон приносил ей коробку конфет почти каждый вечер и обычно оставлял здесь. Я положил ее вечером в субботу сюда, на полку.

– В тот вечер мистер Мейсон пришел в театр раньше или позже других?

– Раньше, – ответил Миган. – Он появился необычно рано, я полагаю, чтобы собрать вещи.

– А другие члены труппы, проходя внутрь, останавливаются здесь, например, чтобы получить свою почту? – поинтересовался ученый и посмотрел в сторону почтового ящика, установленного над полкой, на которую вахтер, по его словам, положил злополучную конфетную коробку.

– Само собой, всегда.

Мыслящая Машина перевел дыхание. Морщины, только что украшавшие его лоб, почти исчезли.

– А теперь скажите, пожалуйста, – продолжил он, – какой-нибудь ящик или коробку выносили наружу через служебный вход в субботу вечером, между девятью и одиннадцатью часами?

– Нет, – ответил Миган уверенно. – Совсем ничего до той поры, когда в полночь наружу вынесли багаж труппы.

– У мисс Уоллэк в ее гримерке было два чемодана?

– Да. И оба огромные.

– Откуда вам это известно?

– Поскольку я помогал заносить и выносить их, – буркнул Миган. – Какое вам до этого дело?

Мыслящая Машина не ответил. Он внезапно повернулся и побежал к кебу. Хэтч следовал за ним тенью.

– Поехали! Поехали наикратчайшим путем к ближайшему отсюда междугороднему телефону! – крикнул ученый кебмену. – Жизнь женщины в опасности!

Полчаса спустя профессор Ван Дузен и Хатчинсон Хэтч сидели в поезде, мчавшемся назад в Бостон. Мыслящая Машина провел в телефонной будке пятнадцать минут. Когда он вышел из нее, Хэтч задал ему несколько вопросов, которые ученый не удостоил ответом. Только где-то через полчаса после того, как они покинули Спрингфилд, Мыслящая Машина продемонстрировал желание поговорить и сразу перешел к сути дела, как бы возобновляя их прежний разговор.

– Конечно, если мисс Уоллэк не покинула закулисную часть театра, она по-прежнему находилась там, – сказал он. – И мы, конечно, не можем предположить, что она стала невидимой. Проблема, следовательно, состояла в том, чтобы найти ее там. То, что против нее не применили никаких действий насильственного характера, мне стало ясно за считаные секунды. Никто не слышал ее криков, внутри отсутствовали следы борьбы или крови. Поэтому давайте предположим сначала, что она сама согласилась на первые шаги, приведшие к ее исчезновению. Не забывайте, что ее наряд совсем не подходил для улицы.

А сейчас давайте попробуем предложить гипотезу, которая соответствовала бы всем известным нам обстоятельствам. У мисс Уоллэк сильно болела голова. Это можно вылечить с помощью гипноза. Был ли там гипнотизер, к чьим услугами она могла бы прибегнуть? Предположим, да. Мог ли он, воспользовавшись тем, что она находилась в его власти, перевести ее в каталептическое состояние? Предположим, у него был мотив, и он мог это сделать. Тогда как преступник сумел бы избавиться от нее?

Начиная с этого момента, можно задать себе массу самых разных вопросов. Но нам надо ограничиться наиболее логичными из них, допускающими, что наша гипотеза, соответствовавшая всем обстоятельствам, правильная. Понятно, что наш гипнотизер не стал бы пытаться вытащить ее из гримерки. Что остается тогда? Один из двух чемоданов в комнате.

Хэтч открыл от удивления рот.

– Вы имеете в виду… Вы считаете возможным, что ее загипнотизировали и поместили во второй чемодан, тот, который был стянут ремнями и заперт? – спросил он.

– Это единственное, что могло случиться, – ответил Мыслящая Машина решительно. – А значит, именно так все и произошло.

– Почему? Это же ужасно! – воскликнул Хэтч. – Женщина находится в чемодане сорок восемь часов? Даже если она была жива тогда, скорей всего, сейчас уже мертва.

Дрожь пробежала по его телу, когда он сказал это. Хэтч впился взглядом в лицо Мыслящей Машины, но не заметил на нем признаков ни жалости, ни страха. Оно по-прежнему сохраняло немного странное выражение, пожалуй, свидетельствовавшее о работе мозга.

– Это вовсе не обязательно означает, что она мертва, – объяснил Мыслящая Машина. – Если она съела третью конфету, перед тем как ее загипнотизировали, тогда, возможно, да. Но если ей поместили ее в рот после того, как она оказалась в каталептическом состоянии, есть шансы, что она не умерла. Конфета в этом случае не должна была растаять, а организм впитать яд.

– Но ведь она могла задохнуться, у нее могли быть переломаны кости в результате неаккуратного обращения с чемоданом, за это время с ней могло много чего произойти, – возразил репортер.

– Человек в каталептическом состоянии совершенно невосприимчив к травмам, – ответил профессор. – Есть, конечно, опасность задохнуться, но воздух в довольно большом количестве может поступать в чемодан.

– А конфета? – спросил Хэтч.

– Да, конфета, – ответил Мыслящая Машина. – Мы знаем, что две из них чуть не убили служанку. И все же мистер Мейсон признался, что купил их. Может, он и есть гипнотизер? Нет. У него не такие глаза. Его фотография говорит мне это. Нам известно, что мистер Мейсон покупал конфеты мисс Уоллэк неоднократно. И мы знаем, что порой он оставлял их у вахтера, который дежурит у служебного входа. Нам известно также, что члены труппы останавливались там забрать почту. Получается, что у кого-то была возможность заменить эту коробку на другую, с отравленными конфетами. Они ведь все похожи.

Безумие и свойственное ему коварство стоят за всем этим, – продолжил профессор. – Это была хорошо обдуманная попытка убить мисс Уоллэк, давно вынашиваемая и, возможно, ставшая результатом безответной или безнадежной страсти. Она началась с отравленных конфет и провала этой части и успешно продолжилась сразу же после последнего разговора режиссера с актрисой. Гипнотизер, вероятно, находился тогда в ее комнате. Он, скорее всего, помогал ей избавиться от головной боли, чтобы она могла играть дальше. Не исключено, что она уже прежде прибегала к его помощи.

– Мисс Уоллэк все еще в чемодане? – поинтересовался Хэтч после того, как они какое-то время ехали молча.

– Нет, – ответил Мыслящая Машина. – Ее уже достали оттуда, мертвую или живую… И я надеюсь на последнее.

– А мужчина?

– Я рассчитываю передать его стражам порядка через полтора часа, когда мы доберемся до Бостона.

* * *

С Южного вокзала ученого и Хэтча сразу же отвезли в главное управление полиции. Их принял детектив Мэллори, которого Хэтч хорошо знал.

– Мы получили ваш звонок из Спрингфилда… – начал он.

– Она умерла? – перебил его ученый.

– Нет, – ответил Мэллори. – Она находилась без сознания, когда мы достали ее из чемодана, но все кости у нее целы. Однако есть серьезные ушибы. По словам врача, она находится под гипнозом.

– У нее изо рта достали шоколадную конфету?

– Конечно, она не растаяла.

– Я вернусь сюда через несколько минут и разбужу ее, – сказал Мыслящая Машина. – Теперь пойдемте с нами, и я передам вам преступника.

Озадаченный детектив сел в кеб, и их троих отвезли к большому отелю, расположенному поблизости. Перед тем как они вошли в вестибюль, Мыслящая Машина вручил Мэллори фотографию, и тот изучил ее при электрическом освещении.

– Этот мужчина находится наверху вместе с несколькими другими, – объяснил ученый. – Когда мы войдем в комнату, постарайтесь сразу обнаружить его и держитесь за ним. Возможно, он попытается стрелять. Не трогайте его до моей команды.

В большой комнате на пятом этаже антрепренер труппы Ирен Уоллэк, Стэнфелд, собрал актеров вторых ролей. Он поступил так, поскольку Мыслящая Машина позвонил и попросил его об этом. Шагнув внутрь, профессор без каких-либо предисловий сразу приступил к делу. Он быстро огляделся и подошел прямо к Лэнгтону Мейсону.

– Вы находились на сцене в третьем акте пьесы, перед тем как должна была появиться мисс Уоллэк? Я имею в виду, во время последнего спектакля в субботу, – спросил он.

– Да, – ответил Мейсон, – по крайней мере, три минуты.

– Мистер Стэнфелд, это правда? – поинтересовался ученый.

– Да, – подтвердил антрепренер.

Комната на какое-то время погрузилась в тишину, нарушаемую только шумом тяжелых шагов Мэллори, который пересек ее, чтобы оказаться в дальнем углу. Лицо Мейсона слегка покраснело, когда до него дошло, что заданные ему вопросы напоминали обвинение. Он явно хотел что-то сказать, но решительный, бесстрастный голос Мыслящей Машины опередил его.

– Мистер Мэллори, арестуйте преступника! – сказал он.

Мгновение спустя все присутствующие повернули головы в сторону дальнего угла комнаты, откуда донесся шум борьбы, и увидели, как детектив обхватил своими огромными руками Стэнли Вайтмена, меланхоличного Жака из «Как вам это понравится». Лицо актера было искажено злостью, глаза горели безумием, и он рычал, как затравленный зверь. Резким движением Мэллори бросил Вайтмена на пол и надел на него наручники. Когда он перевел взгляд на Мыслящую Машину, тот через его плечо внимательно смотрел на лежавшего мужчину.

– Да, этот человек – гипнотизер, – удовлетворенно констатировал ученый. – Об этом всегда говорят глаза.

Тем все и закончилось. Мисс Уоллэк, когда ее привели в чувство, рассказала историю, почти полностью совпадавшую с той, которую ранее поведал Мыслящая Машина.

Что же касается Стенли Вайтмена, чья безнадежная любовь к актрисе превратила его в маньяка, то теперь он время от времени выкрикивает реплики Жака, находясь в полном уединении и адресуя их обитым войлоком стенам в палате психбольницы.

Кусок веревки

Была полночь, когда в клубах облака табачного дыма, висевшего в одном из углов длинной редакционной комнаты, Хатчинсон Хэтч что-то строчил на пишущей машинке. Она трещала, как заведенная, и замолкала только тогда, когда репортер откладывал в сторону готовый лист, чтобы вставить в нее чистый. Как только страница была закончена, ее хватал посыльный и бежал с ней к редактору отдела новостей. Тот просматривал ее и отправлял в копировальный отдел, откуда она перемещалась в шумный наборный цех.

История, которой сейчас занимался Хэтч, была из тех, что флегматичный глава копировального отдела называл одним словом: «нечто». Речь шла о произошедшем в тот день похищении Уолтера Фрэнсиса – четырехлетнего сына молодого богатого брокера Стэнли Фрэнсиса. До этого ему уже поступали угрозы и требования заплатить неким людям пятьдесят тысяч долларов. Фрэнсис, естественно, отказался вручать столь значительную сумму неизвестно кому и обратился в полицию. Но, пока они решали, что им делать, ребенка украли. Все произошло как обычно: закрытый экипаж и все такое.

Хэтч излагал историю в свойственной ему живой манере. Он взглянул на часы, вытащил из машинки еще один лист и передал его рассыльному.

– Много еще осталось? – спросил его редактор отдела новостей.

– Пара абзацев, – ответил репортер.

Его пишущая машинка весело стрекотала еще несколько минут, а затем замолчала. Последний лист сразу же забрали, после чего репортер поднялся и потянулся.

– Кто-то просит вас к телефону, – сообщил ему посыльный.

– Кто именно? – поинтересовался Хэтч.

– Откуда мне знать, – буркнул парень. – Он говорит так, словно жует что-то.

Хэтч направился к указанной ему телефонной кабинке. На другом конце линии находился профессор Август С. Ф. Х. Ван Дузен. Репортер мгновенно узнал раздраженный голос известного ученого, Мыслящей Машины.

– Это вы, Хэтч? – послышалось из трубки.

– Да.

– Вы не могли бы кое-что сделать для меня, немедленно? – последовал вопрос. – Это очень важно.

– Конечно.

– Тогда слушайте внимательно, – продолжил Мыслящая Машина. – Сядьте у Парк-Сквера на трамвай, который идет в сторону Вустера через Бруклин. Примерно в двух милях от Бруклина находится Рэндалс-Кроссинг. Выйдите там и идите направо, пока не увидите маленький белый домик. Слева от него начинается поле, на котором стоит большое дерево. Почти на краю леса. Пожалуй, лучше подойти к нему именно со стороны леса, чтобы не привлекать внимания. Вы слушаете меня?

– Да, – ответил Хэтч. Он уже представил себе, как бредет ночью по незнакомым местам к указанной ему цели.

– Отправляйтесь к дереву прямо сейчас, – продолжил Мыслящая Машина. – Найдите в нем маленькое дупло, расположенное чуть ниже уровня глаз. Суньте руку и проверьте, что там есть, потом вернитесь в Бруклин и позвоните мне. Это крайне важно.

Репортер задумался на мгновение. Задание напоминало эпизод из романа Дюма.

– И зачем, собственно? – спросил он.

– Вы поедете? – поинтересовался его собеседник вместо ответа.

– Да, конечно.

– До свидания.

Хэтч услышал щелчок, когда на другом конце линии повесили трубку. Он пожал плечами, попрощался с редактором отдела новостей и направился к выходу.

Час спустя репортер уже находился у Рэндалс-Кроссинга. Ночь была настолько темной, что он едва различал дорогу. Когда трамвай исчез в темноте, Хэтч направился на поиски белого дома. Обнаружив его, он свернул на поле и направился к лесу. Впереди на фоне видневшихся вдалеке огней города неясными контурами выделялось высокое дерево.

Запомнив его местоположение, репортер отошел примерно на сто ярдов, где лес подходил ближе к дороге. Здесь он перелез через забор и побрел, спотыкаясь, сквозь темноту, морщась от боли каждый раз, когда его ноги ударялись обо что-то. После десяти минут мучений ему наконец удалось достичь цели.

С помощью маленького электрического фонарика он быстро нашел дупло, оказавшееся чуть больше его кулака. Видимо, в этом месте дерево подгнило, а может, дупло появилось в результате деятельности каких-то животных или птиц. Не зная, что находится внутри, репортер помедлил несколько секунд в нерешительности, но потом, поежившись, все-таки сунул руку в темное отверстие.

Хэтч не нащупал ничего, кроме гнилой древесины. Он зачерпнул ее полную горсть и высыпал на землю. Но его явно послали сюда не ради этого. Репортер снова начал шарить в дупле и вытащил оттуда… кусок веревки. Она была гладкой, белого цвета – самой обычной. Хэтч уставился на нее и улыбнулся.

«Интересно, какой Ван Дузену толк от нее?» – подумал он.

Его рука снова нырнула внутрь, но больше в дупле ничего не оказалось. Тогда он решил, что в дереве может быть еще одно отверстие. Со свойственной ему основательностью (именно это качество помогло Хэтчу стать хорошим репортером) он осмотрел ствол со всех сторон, но безрезультатно.

Примерно три четверти часа спустя Хэтч вошел в круглосуточную аптеку в Бруклине и позвонил Мыслящей Машине. Ему сразу же ответили.

– Ну, что вы нашли? – спросил знакомый голос.

– Ничего интересного, по-моему, – угрюмо ответил репортер. – Только кусок веревки.

– Хорошо, хорошо! – воскликнул Мыслящая Машина. – И как она выглядит?

– Ну, – ответил Хэтч, – она белая… из хлопка, по-моему, где-то шесть дюймов длиной.

– На ней есть узлы?

– Подождите, я посмотрю.

Он сунул руку в карман, чтобы достать ее, когда услышал из трубки удивленный голос Мыслящей Машины:

– Разве вы не оставили ее там?

– Нет, взял с собой.

– Боже мой! – раздраженно воскликнул ученый. – Это плохо. Ну так на ней есть узлы? – спросил он озабоченно.

Хэтч почувствовал, что совершил неискупимый грех.

– Да, – ответил он, изучив веревку. – Два гладких узла на расстоянии примерно двух дюймов.

– Они одинарные или двойные?

– Одинарные.

– Замечательно! Сейчас послушайте меня, Хэтч. Развяжите один из этих узлов, все равно какой именно, и тщательно разгладьте веревку. Затем вернитесь назад и положите ее туда, где нашли. Позвоните мне потом как можно скорее.

– Сейчас, ночью?

– Да, сейчас, немедленно.

– Но… но… – пробормотал удивленный репортер.

– Это крайне важно! – уверил его раздраженный голос. – Вам не следовало забирать веревку. Я попросил вас просто проверить, что находится в дупле. Но раз вы унесли ее, то должны положить назад как можно быстрее. Поверьте мне, это невероятно важно. И не забудьте перезвонить.

* * *

Резкий командный тон ученого снова заставил репортера действовать и подогрел его интерес к этому делу. Выйдя из аптеки, он заметил нужный трамвай, который как раз проезжал мимо. Хэтч догнал его и поднялся в вагон. Расположившись на сиденье, он развязал один узел на куске веревки и, разгладив ее, погрузился в размышления о том, в какую идиотскую затею его втянули.

– Рэндалс-Кроссинг, – объявил спустя какое-то время кондуктор.

Хэтч покинул трамвай и повторил свой непростой путь по дороге и через лес к высокому дереву. Он нашел дупло, сунул в него руку, чтобы вернуть на место веревку, и в этот момент услышал спокойный, тихий женский голос за спиной, почти у самого уха:

– Руки вверх!

Хэтч был человеком рациональным, с большими надеждами на будущее, поэтому мгновенно подчинился.

– Я знал, что это добром не кончится, – буркнул он себе под нос и повернулся.

В темноте репортер смог с трудом различить высокую стройную фигуру. А также маячивший в паре десятков дюймов от его носа револьвер. Оружие он разглядел без всякого труда. Несмотря на кромешную тьму, оно слегка поблескивало, чем еще больше притягивало внимание.

– Ну, – сказал репортер, – твой ход.

– Кто ты? – спросила женщина. Ее голос оставался спокойным и казался довольно приятным.

Хэтч не был посвящен во все тонкости этой операции, но чувствовал, что, сказав правду, может вызвать непредсказуемую реакцию. Мыслящая Машина, помогая кому-то, явно старался держаться в тени, значит, и ему тоже следовало соблюдать осторожность.

– Меня зовут Уильямс, – быстро ответил он. – Джим Уильямс.

– Что ты делаешь здесь?

Репортеру снова пришлось задуматься. На этот вопрос он не мог ответить, поскольку не знал, чем, собственно, занимался. Это и его самого ужасно интересовало. Оставалось попробовать запутать ее, и он рискнул, превозмогая волнение.

– Я пришел от него, – заявил Хэтч многозначительно.

– От кого? – не поняла женщина.

– Пожалуй, ни к чему называть его имя, – ответил репортер.

– Да, да, конечно, – пробормотала она. – Я понимаю.

Потом наступила короткая пауза, в течение которой Хэтч по-прежнему не спускал глаз с револьвера. Репортер проявлял живой интерес к оружию, которое не сдвинулось ни на миллиметр с тех пор, как он увидел его и, словно паря в воздухе перед его лицом, вызывало довольно неприятные ассоциации.

– Где веревка? – спросила наконец женщина.

Теперь у репортера возникло ощущение, что его поймали на месте преступления. Однако незнакомка сама помогла ему выйти из неловкого положения.

– В дупле? – продолжила она.

– Да.

– Сколько на ней узлов?

– Один.

– Один? – повторила она взволнованно. – Засунь-ка руку внутрь и дай мне веревку. Только без фокусов!

Хэтч подчинился в несколько угодливой манере, всем своим видом давая понять, что с его стороны ей не стоит ждать никаких неприятностей.

Взяв веревку, женщина провела по ней пальцами. Они были ловкими и изящными, Хэтч разглядел это даже в темноте.

– И что он сказал? – задала она следующий вопрос.

Репортер понимал, что зашел слишком далеко, и ему ничего не оставалось, как идти дальше напролом.

– Сказал «да», – Хэтч по-прежнему не мог отвести взгляд от револьвера.

– Да? – переспросила женщина. – Ты уверен?

– Да, – сказал репортер снова. У него мелькнула мысль, что он невольно запутывает чьи-то дела, даже не зная, о ком идет речь. Но пока дуло пистолета смотрело ему в лицо, все прочее не особенно его заботило.

– Где это? – спросила женщина.

Ему показалось, что земля разверзлась под ним.

– Я не знаю, – промямлил он в ответ.

– Он не дал ее тебе?

– Нет… Он не доверил…

– А как я тогда ее получу?

– Он все устроит как надо, – уверил ее Хэтч. – По-моему, он что-то упомянул о завтрашней ночи.

– Где?

– Здесь.

– Слава богу! – воскликнула женщина. Судя по тону, его ответ произвел на нее сильное впечатление, хотя и не настолько, чтобы она опустила револьвер.

Потом они оба долго молчали. Хэтч оценивал свои возможности и гадал, как ему завладеть оружием. Он все еще стоял с поднятыми руками, и ему уже начало казаться, что так будет всегда.

В конце концов женщина нарушила тишину.

– Ты вооружен? – спросила она.

– О нет! – ответил он.

– Правда?

– Да, честное слово.

– Можешь опустить руки, – сказала она, словно удовлетворившись его ответами. – Пойдешь впереди меня через поле к дороге. Там повернешь налево. Не оборачивайся ни при каких обстоятельствах. Я буду сзади с револьвером, направленным тебе в голову. Если попытаешься сбежать или крикнуть, я выстрелю. Надеюсь, ты не думаешь, что я не решусь это сделать?

Репортер задумался на мгновение.

– У меня нет ни малейшего сомнения в этом, – сказал он.

* * *

Они медленно двинулись в сторону дороги, и там Хэтч повернул направо, повинуясь данным ему инструкциям. Продвигаясь в темноте, он слышал за спиной звук легких шагов и размышлял о побеге. Но это означало бы добровольный отказ от участия в еще непонятном ему приключении.

Хэтч не испытывал страха за свою личную безопасность, пока подчинялся приказам и точно им следовал. Кроме того, Мыслящая Машина явно имел какое-то отношение к этому делу, и данное обстоятельство еще сильнее подхлестывало любопытство Хэтча.

Сейчас он уже свыкся с ситуацией, в которой оказался, и надеялся, что, когда они доберутся до места, куда направлялись, для него наступит какая-то ясность. В один момент ему показалось, что он слышит всхлипывания идущей за ним женщины, и у него возникло желание обернуться. Однако, вспомнив ее предостережение, Хэтч передумал. Но если бы репортер оглянулся, то увидел бы, что она плетется за ним с револьвером, болтающимся в безвольно опущенной руке, и плачет.

Пройдя милю или чуть больше, они добрались до небольшого двухэтажного дома, стоявшего немного в стороне от дороги.

– Иди туда! – скомандовала его похитительница.

Он свернул в ворота и пять минут спустя уже стоял в уютно обставленной комнате. Женщина включила свет, который оказался довольно тусклым. Затем, почти демонстративно сбросив шляпку с вуалью, повернулась к нему. У Хэтча перехватило дыхание от волнения: женщина оказалась изумительно красивой, во всем блеске своей молодости. Ее щеки пылали.

– Полагаю, тебе известно, кто я? – спросила она.

– Ну да, конечно, – уверил Хэтч незнакомку, хотя был уверен, что видит ее впервые в жизни.

– Наверное, ты думаешь, что это мерзко с моей стороны – заставлять тебя стоять с поднятыми руками все время, но я ужасно испугалась, – сказала женщина и улыбнулась немного неуверенно. – У меня просто не оставалось выбора.

– Это был единственный возможный вариант, – согласился Хэтч.

– Теперь я хочу попросить тебя написать ему обо всем, что сейчас случилось, – продолжила она. – И отметь, что этот вопрос необходимо решить немедленно. Я позабочусь, чтобы письмо доставили адресату. Сядь здесь!

Она взяла револьвер со стола, куда его положила минутой раньше, и придвинула Хэтчу стул. Тот подошел и сел на него. Перо и чернильница были перед ним, и он понимал, что оказался в ловушке. Хэтч не мог написать письмо неизвестному «ему», о котором сам недавно говорил, к тому же он не имел представления, о чем писать, поэтому просто сидел, тупо таращась на бумагу.

– Ну? – спросила она подозрительно.

– Я не могу написать это, – признался он внезапно.

Она одарила его холодным взглядом, как будто получила подтверждение своей догадке, а Хэтч, в свою очередь, уставился на револьвер, буквально поедая его глазами. Он чувствовал, как в комнате нарастает напряжение, но не видел способа снизить его.

– Ты мошенник! – наконец воскликнула она. – Детектив?

Хэтч не стал отрицать этого. Не сводя с него глаз, она попятилась к колокольчику, висевшему у двери, и энергично позвонила несколько раз. Немного спустя дверь открылась, и двое мужчин, вероятно слуги, вошли в комнату.

– Отведите этого джентльмена в заднюю комнату на втором этаже, – приказала она, даже не удостоив их взглядом, – и заприте там. Внимательно приглядывайте за ним. Если он попытается сбежать, остановите его! Всё.

Эта сцена опять напомнила Хэтчу эпизод из романа Дюма. Репортер попытался что-то возразить, но по блеску в глазах женщины понял, что это бесполезно и, пожалуй, даже опасно, поэтому предпочел подчиниться. В результате его, как пленника, отвели наверх, и один из мужчин остался с ним в качестве охранника.

Небо начало понемногу светлеть, когда Хэтч наконец заснул. А когда проснулся, было около десяти часов утра и солнце стояло уже высоко. Его охранник по-прежнему сидел у двери, уставившись на пленника настороженным взглядом. Несколько минут репортер лежал неподвижно, пытаясь найти объяснение случившемуся.

– Доброе утро, – сказал он почти весело.

Охранник молчал.

– Могу я спросить твое имя? – поинтересовался репортер, но не получил ответа. – Или имя леди? – продолжил он, но с тем же результатом. – Или почему я нахожусь здесь?

Молчание затягивалось.

– Что ты сделаешь, – поинтересовался Хэтч осторожно, – если я попробую выбраться отсюда?

Охранник небрежно махнул револьвером. Репортера удовлетворил такой ответ.

– Во всяком случае, он не глухой, – проговорил себе под нос Хэтч.

Он провел остаток утра, зевая и размышляя о разном. Например, о том, чем сейчас занимается Мыслящая Машина. Или как отреагирует редактор отдела новостей на то, что он сегодня не явится на работу и не продолжит отслеживать историю с похищением ребенка. Но в конце концов Хэтч выбросил все эти мысли из головы, пожал плечами и принялся ждать дальнейшего развития событий.

Где-то в полдень из соседней комнаты послышались звуки. Сначала женский голос и за ним громкий смех ребенка.

Хэтч прислушался.

– Ты щекочешься! – донесся веселый детский голос. Затем снова смех, а потом репортер разобрал, как ребенок сказал:

– Ты будешь лошадкой.

– Нет, нет, – запротестовала женщина.

– Да, ты будешь лошадкой!

– Нет, пусть Моррис будет лошадкой.

– Нет! Нет! Ты будешь лошадкой!

Тем все и закончилось. Очевидно, кто-то все-таки стал «лошадкой», поскольку теперь из соседней комнаты доносились звуки веселой возни и хихиканье, но вскоре и они затихли. Хэтч поскучал еще около часа, под неусыпным наблюдением охранника, а потом ему надоело бездействие.

– Мы так и будем сидеть здесь и таращиться друг на друга? – спросил он.

Охранник снова промолчал.

– С тобой ничего не случится, если ты скажешь хоть что-нибудь! – с презрением воскликнул Хэтч.

Репортер потянулся на диване – ему уже страшно надоело однообразие последних часов, которое сменило столь бурно начавшееся приключение. Но тут его внимание привлек какой-то шум за дверью, и он посмотрел в ту сторону. Охранник тоже встрепенулся и с револьвером в руке подошел к ней, а затем осторожно отпер замок. Он тихо с кем-то переговорил и удалился. Хэтч почти готов был броситься к окну, но тут в комнату вошла уже знакомая ему женщина. Мертвецки бледная, она снова сжимала в руке револьвер, дуло которого было направлено прямо на него. Женщина не заперла дверь, а только прикрыла ее, но серьезным препятствием на пути к свободе по-прежнему служило оружие.

– И что теперь? – устало спросил Хэтч.

– Ты не должен говорить или кричать, не должен издавать даже малейших звуков, – прошептала она возбужденно. – Иначе я убью тебя. Ты понял?

Хэтч ответил кивком. Он догадывался, почему ушел охранник и почему она предупреждала его: кто-то должен прийти в дом или уже пришел. Его догадка почти сразу подтвердилась, поскольку снизу послышался стук в дверь.

– Ни звука! – прошептала женщина.

Он услышал шаги на первом этаже, видимо, один из слуг пошел открывать, а спустя некоторое время раздались голоса: два человека о чем-то негромко разговаривали. Потом один из них внезапно повысил голос:

– Почему, Вустер ведь где-то рядом!

Хэтч узнал его: он принадлежал Мыслящей Машине. Женщина заметила изменение в его поведении и взвела курок револьвера. У репортера возникла идея. Он не мог крикнуть – это стало бы самоубийством, но мог привлечь внимание, например уронив ключ. Мыслящая Машина наверняка услышит этот звук и сделает правильный вывод. Одна рука репортера покоилась в кармане, и он начал медленно вытаскивать ключ. Хэтч готов был рискнуть. Возможно…

И тут до него донесся топот маленьких ножек. Дверь в комнату распахнулась, и в нее вбежал мальчик со взъерошенными волосами.

– Мама, мама! – закричал он громко и, бросившись к женщине, схватил ее за юбку.

– О мой малыш! Что ты наделал! – проговорила она взволнованно. – Мы теперь погибли! Погибли!

– Я боюсь! – Ребенок почти плакал.

Дверь все так же оставалась открытой, и шансы на освобождение увеличились, однако Хэтч не стал вытаскивать ключ. Вместо этого он посмотрел на женщину, а потом на мальчика. Снизу до него опять долетел голос Мыслящей Машины:

– Как далеко отсюда трамвай?

Слуга что-то ответил. Снова послышался звук шагов, потом хлопнула входная дверь. Хэтч понял, что Мыслящая Машина ушел. Но почему-то он воспринял это спокойно, хотя палец женщины все еще лежал на спусковом крючке револьвера.

Из своего убежища за маминой юбкой мальчик робко таращился на Хэтча. Репортер какое-то время разглядывал его и в конце концов осознал, что это тот самый Уолтер Фрэнсис, похищенный ребенок, чьи фотографии публиковались в каждой местной газете. Получалось, что журналист, сам того не ведая, оказался в центре этой нашумевшей истории.

– Миссис Фрэнсис, не будете ли вы так добры опустить револьвер, – попросил он вежливо. – Я гарантирую, что не причиню вам вреда, вы… вы слишком нервничаете.

– Вы меня знаете? – спросила она.

– Только благодаря тому, что присутствующий здесь ребенок, Уолтер, назвал вас мамой.

Миссис Фрэнсис так резко опустила оружие, что Хэтч отпрянул. А потом была сцена со слезами и всем тем, что не оставит равнодушным ни одного мужчину, даже репортера. В конце концов женщина, уронив револьвер на пол, с огромной нежностью подняла ребенка и прижала к себе. А он, довольный, обнял ее. У Хэтча даже мысли не возникло покинуть комнату, вместо этого он снова уселся на диван. Его все больше охватывало любопытство.

– Они не заберут тебя! – всхлипнула она.

– Вам пока ничто не угрожает, – заверил ее репортер. – Человек, приходивший сюда, ушел. И, если вы мне все расскажете, я, возможно, сумею как-то помочь вам.

Миссис Фрэнсис подняла глаза на него.

– Помочь мне? – спросила она.

– Если вы объясните мне ситуацию, пожалуй, я смогу что-то сделать, – подтвердил Хэтч.

Откуда-то, из потаенного уголка его мозга, внезапно всплыло смутное воспоминание. А когда оно окончательно прояснилось, он удивился, что не вспомнил раньше историю о неудачном браке, где главными действующими лицами являлись Стэнли Фрэнсис и его жена, очаровательная молодая женщина, сейчас находившаяся перед ним. Эти события произошли лишь восемь или девять месяцев назад.

Она ушла от мужа. Между ними произошла какая-то жуткая сцена, и она оставила его и маленького ребенка, после чего уехала в Европу. Ходили слухи, что за этим последует бракоразводный процесс или, по крайней мере, юридически оформленное раздельное проживание, но ничего такого не произошло. Обо всем этом миссис Фрэнсис поведала Хэтчу, время от времени прерывая свой рассказ всхлипываниями и рыданиями.

– Он ударил меня! Он ударил меня! – заявила она с красным от злости и стыда лицом. – И я не выдержала. Я была в отчаянии. Позднее, еще до отъезда в Европу, я поняла, как с правовой точки зрения выглядел мой поступок. Но мысль о моем мальчике мучила меня, и я решила вернуться и забрать его, что в конце концов и сделала, – миссис Фрэнсис помолчала. – Я собираюсь оставить его у себя и убью любого, кто попробует помешать мне, – добавила она.

Хэтч смотрел на нее и думал о том, что материнский инстинкт превратил эту женщину в беспощадную тигрицу, которую никто не остановит.

– Я решила похитить ребенка и потребовать у своего мужа пятьдесят тысяч долларов, – продолжила миссис Фрэнсис. – Хотела создать впечатление, что против него действуют профессиональные, как их там… киднепперы. Я до мелочей проработала свой план и была уверена, что муж ни о чем не догадается, по крайней мере, пока мы не окажемся в безопасности в Европе.

Хоть я и получила сына, но понимала, что в дальнейшем меня ждет долгая судебная тяжба. Тогда я написала мистеру Фрэнсису письмо, рассказала, что Уолтер у меня, и попросила его сжалиться надо мной и отдать мне ребенка, оформив это официально. Но я не могла дать ему свой адрес, поэтому в письме объяснила, как он мог передать мне свое решение. Я положила веревку, которую вы видели, в дупло, завязав на ней два узла. Этот глупый романтичный способ связи мы с ним использовали еще до того, как поженились, когда оба жили здесь, по соседству. В случае его согласия, он должен был прошлой ночью прийти сам или прислать кого-то для того, чтобы развязать один из двух узлов.

Когда она рассказала это, для Хэтча все сразу встало на свои места. Вместо того чтобы отправиться в полицию со вторым письмом от жены, мистер Фрэнсис пришел к Мыслящей Машине. А тот, в свою очередь, попросил репортера развязать узел, что означало положительный ответ на просьбу миссис Фрэнсис относительно сына.

– Вы упомянули о веревке в своем письме? – спросил Хэтч.

– Нет, я просто написала, что буду ждать ответ в определенном месте и оставлю там один предмет, с помощью которого он сможет ответить «да» или «нет», как делал когда-то в прошлом. Этот трюк с веревкой я придумала еще в девичестве. Два узла означали «нет», один – «да», а если бы веревку обнаружил кто-то посторонний, для него она ничего не значила бы, – объяснила женщина.

Теперь Хэтчу стало понятно, почему Мыслящая Машина не сказал ему сразу, что он может найти в дупле, и не попросил его развязать один узел на веревке. Ученый просто полагал, что в дупле мог находиться тот или иной символ из их романтической юности.

– Когда я встретила вас там, – продолжила миссис Фрэнсис, – то приняла за мошенника. Не знаю почему, но у меня сложилось такое мнение, даже несмотря на то, что некоторые ваши ответы оказались правильными. Боясь, что вы не посыльный, а детектив, я привела вас сюда, собираясь продержать здесь, пока не получу согласие мужа оставить ребенка у себя. Остальное вы знаете.

Репортер поднял револьвер и повертел его в руке. Миссис Фрэнсис не обратила на это внимания.

– Почему вы оставались здесь так долго после того, как похитили сына? – спросил он.

– Я считала, что здесь более безопасно, чем в городе, – ответила она честно. – Пароход, на котором я планировала отплыть в Европу с моим мальчиком, отправляется завтра. Я намеревалась выехать в Нью-Йорк ночью, чтобы успеть на него, но сейчас…

Репортер перевел взгляд на ребенка. Он заснул в объятиях матери. Его крошечная ручка обнимала ее. Это была трогательная картина.

Хэтч задумался, а потом сказал:

– По-моему, вам стоит начать упаковывать вещи, – сказал он. – Я поеду с вами в Нью-Йорк и сделаю все, что в моих силах.

* * *

Через несколько часов они уже сидели в поезде, идущем в Нью-Йорк.

Хэтч повернулся к миссис Фрэнсис со смущенной улыбкой.

– Почему вы не зарядили револьвер? – спросил он.

– Потому что я ужасно боялась ранить кого-нибудь из него, – ответила она со смехом.

Миссис Фрэнсис наслаждалась тем нежным счастьем, которое дарит женщине материнство, и время от времени поглядывала на находившуюся с другой стороны прохода полку, где спало ее чадо. Хэтч и сам испытывал огромное удовольствие, глядя на нее. Он не знал, как можно было бы оценить его действия с юридической точки зрения, но это сейчас не имело особого значения.

* * *

Статья Хатчинсона Хэтча о побеге миссис Фрэнсис и ее сына в Европу получилась необычайно подробной, но не все факты вошли в нее. Где-то неделю спустя он подробно изложил их Мыслящей Машине.

– Мне это известно, – сказал ученый. – После того как мистер Фрэнсис пришел ко мне, я узнал практически все детали с его слов. Когда вы услышали мой голос у входной двери дома, где вас держали в качестве пленника, я приходил с целью убедиться, что ребенок с матерью. Услышав, как он окрикнул ее, я сразу ушел. Мне было известно, что вы находились там же, поскольку не позвонили мне второй раз, как я просил. И я догадался, как вы себя поведете, когда узнаете всю правду о миссис Фрэнсис и ее сыне. Я удалился, чтобы дать вам возможность действовать. Мистер Фрэнсис – мерзкий субъект. Я так ему и сказал.

Больше они никогда не упоминали об этом случае.

Прорицатель

Великий бог Будда сидел, скрестив ноги на пьедестале, и своими мерзкими выпученными глазами таращился в полумрак. В колеблющемся свете лампы, выполненной в виде парившего под потолком павлина с распростертыми крыльями, он видел некое подобие потаенного уголка какого-нибудь дворца в Восточной Индии, с висевшими повсюду занавесками, расставленными по периметру богато вышитыми диванами, причудливыми идолами, грустно улыбавшимися в самых неожиданных углах, и странным оружием, развешанным на стенах.

Снаружи доносилось позвякивание трамваев.

Диссонанс во всю эту картину вносила одинокая фигура человека. Это был мужчина во фраке, с дымящейся сигарой в руке. На вид ему было пятьдесят, возможно, шестьдесят лет, и его обветренное лицо свидетельствовало о том, что он проводит много времени на свежем воздухе. Седина пока только едва посеребрила его густые волосы и усы, а ясные и пытливые глаза лениво скользили по комнате.

Он уже довольно долго сидел так, когда занавески справа от него раздвинулись, и из-за них появилась девушка. Она выглядела гармоничной частью картины, в которую так не вписывался мужчина. Ее блестящие черные волосы спадали на плечи, глаза таинственно блестели, и на ней был типичный восточный наряд. Какое-то время она смотрела на мужчину, затем подошла к нему легкой походкой.

– Варик-сахиб, – робко сказала она вместо приветствия. – Я помешала тебе? – У нее был гортанный голос и небольшой акцент.

– О нет, Джадех, входи, – ответил мужчина.

Она дружелюбно улыбнулась и села на подушечку рядом с ним.

– Мой брат? – спросила она.

– Он в кабинете.

Взглянув на нее, Варик снова уставился в пустоту. Она же время от времени робко поглядывала на него, надеясь, что он все-таки обратит на нее внимание, но напрасно. Его мысли находились где-то далеко.

– Могу я спросить, что на этот раз привело тебя сюда? – решилась она прервать молчание.

– Небольшая сделка на рынке, – ответил Варик. – Похоже, она озадачила Адхема столь же сильно, как и меня. Он уже полчаса торчит в кабинете.

Глядя перед собой, Варик сделал очередную затяжку, затем перевел взгляд на стройное тело Джадех. Держась руками за колени, она отклонилась назад на подушке и погрузилась в размышления. Ее голова была запрокинута, и мерцающий свет полностью освещал лицо. Внезапно Варик осознал, насколько она красива, и уже хотел сказать ей об этом, как поступил бы, будь на ее месте любая другая женщина, но в этот момент занавески позади них раздвинулись. Они оба оглянулись.

К ним вышел мужчина – типичный уроженец Ост-Индии. Это был прорицатель Адхем Сингх, одетый в соответствующий претенциозный наряд. Он тоже идеально вписывался в окружающую обстановку, помимо прочего, благодаря озабоченной мине на суровом лице.

– Ну, Адхем? – спросил Варик.

– Я видел странные вещи, сахиб, – важно ответил прорицатель. – Кристалл говорит мне об опасности.

– Опасности? – повторил Варик, слегка приподняв брови. – Ну хорошо, в таком случае я откажусь от сделки.

– Нет, твоему бизнесу ничего не угрожает, – продолжил прорицатель все с тем же озабоченным лицом. – Речь идет об опасности другого рода.

Девушка испуганно посмотрела на него и спросила о чем-то на их родном языке. Адхем ответил, и она резко поднялась с перекошенным от ужаса лицом, а потом, бросившись к ногам Варика, зарыдала. Он тоже, похоже, все понял и с тревогой посмотрел на прорицателя.

– Смерть?! – воскликнул он. – Что ты имеешь в виду?

Адхем стоял, почтительно склонив голову, а потом с любопытством посмотрел на сидевшего перед ним белого мужчину.

– Извините, сахиб, – сказал он наконец. – Я не знал, что вы понимаете мой язык.

– В чем дело? – спросил Варик нетерпеливо. – Скажи мне.

– Я не могу, сахиб.

– Ты должен! – рявкнул его собеседник и резко поднялся. – Ты должен!

Прорицатель приблизился к нему и, положив руку на плечо, несколько секунд всматривался в его лицо, на котором читался страх.

– Кристалл, сахиб, – начал он, – говорит мне, что… что…

– Нет! Нет, брат! – взмолилась девушка.

– Продолжай, – приказал Варик.

– Мне трудно сообщать то, что причинит боль тому, кого я люблю, сахиб, – медленно проговорил прорицатель. – Может, тебе лучше увидеть все самому?

– Хорошо, позволь мне это сделать, – ответил Варик. – Это в кристалле?

– Да, благодаря богам.

– Но я не смогу ничего увидеть там, – вспомнил Варик. – Я же пробовал много раз.

– Думаю, сейчас все будет иначе, – спокойно сказал Адхем. – Но ты сможешь держать себя в руках?

Варик уже дрожал от нетерпения.

– Конечно, – ответил он. – Да, да.

– Даже если испытаешь сильный шок?

Варик нетерпеливо передернул плечами.

– Да, я справлюсь! – воскликнул он. – Что это? Дай мне посмотреть!

Он направился к тому месту, откуда появился Адхем. Стоявшая перед ним на коленях девушка попыталась остановить его.

– Нет! Нет! Нет! – взмолилась она. – Нет!

– Перестань! – раздраженно одернул ее Варик, но потом наклонился к ней и мягко поднял ее на ноги. – Я не ребенок… и не дурак.

Он отодвинул в сторону занавески. Когда они тихо сомкнулись за его спиной, он услышал приглушенный стон Джадех и с силой сжал зубы.

Кабинет, где он оказался и где находился кристалл, по размерам не превышал обычный чулан. Благодаря драпировке из черного бархата свет сюда не проникал, и какое-то время он стоял неподвижно, ожидая, когда глаза привыкнут к темноте. Вскоре Варик смог различить зловещий и завораживающий хрустальный шар, очертания которого проступали благодаря его мистическому сиянию. Варик, хорошо знавший, как все устроено в кабинете, поскольку не раз бывал здесь, опустился на табурет, стоявший перед столом, на котором возвышалась покрытая черным бархатом подставка с шаром. Мужчина наклонился вперед, положил голову на руки и впился взглядом в кристалл.

Он смотрел так не мигая минуту, две, три, в то время как множество самых противоречивых мыслей роилось в его голове. Спустя некоторое время шар стал меняться. Внезапно он вспыхнул ярким светом, а потом стал абсолютно черным. И из этой темноты вырастали едва заметные нечеткие формы, которым мужчина не смог бы дать названия. Вскоре ему показалось, что туман начал рассеиваться и шар снова стал светлеть. Варик еще больше наклонился вперед, пристально и боязливо таращась на него.

Шар светился все ярче, и теперь Варик мог различить как бы проявлявшиеся в нем предметы: заваленный книгами и бумагами стол, стул и за ними очертания каминной полки. Интенсивность света продолжала увеличиваться, так что у него уже заболели глаза, но он продолжал неотрывно смотреть на шар. Внезапно кристалл стал еще ярче, и теперь все в нем было видно, как солнечным днем. Варик несколько секунд недоверчиво изучал появившуюся перед ним картинку, а потом понял, что она означала. Это был рабочий кабинет его собственной квартиры, расположенной на расстоянии нескольких миль от того квартала, где он сейчас находился.

У него все похолодело внутри, но он лишь сильнее сжал зубы и продолжал смотреть. Внешние контуры кристалла исчезли, они как бы расширились, и сейчас можно было видеть больше. Дверь открылась, и в комнату вошел человек. Варик открыл рот от изумления, узнав его. Это был он сам! Он видел себя бесцельно бродящим по кабинету, чем-то глубоко озабоченным. Вот он обреченно опустился на стоявший напротив письменного стола стул и, наклонившись вперед, обхватил голову руками. Варик вздрогнул, словно сам испытал все эмоции, которые испытывал этот человек.

Долгое время мужчина, казалось, сидел без движения, затем Варик понял, что в комнате находится еще кто-то. И вскоре с того места, откуда он как бы наблюдал за происходящим, стала видна фигура второго человека. Лицо его было скрыто, и Варик не смог узнать мужчину по фигуре, но заметил нечто, приведшее его в ужас. В руке неизвестный сжимал нож. Он неслышно крался к неподвижно сидящему на стуле мужчине, то есть к нему самому, и уже занес руку с блеснувшим в ней оружием.

С побледневших губ Варика невольно сорвался крик предостережения, когда он увидел, как незнакомец подходит все ближе. Человек на стуле пошевелился, и тогда незнакомец бросился вперед. Поднятый нож обрушился на несчастного и вонзился в его тело по рукоятку. Теперь уже вопль отчаяния сорвался с губ Варика, его сердце сжалось от боли, а лицо мгновенно покрылось испариной. Он в панике закрыл лицо руками.

Варик не знал, сколь долго оставался в таком положении, но в конце концов заставил себя снова посмотреть на шар. Кристалл еле заметно светился на своей подставке, излучая холодный свет, но ужасная картина, еще недавно так отчетливо проступавшая на нем, пропала. Варик хотел вернуть ее, увидеть больше, но низменный страх, подлинный ужас охватили его.

Он поднялся и, пошатываясь, вышел из кабинета. Его лицо было бледным, а ладони нервно сжимались и разжимались.

Джадех лежала на диване и всхлипывала. Она вскочила на ноги, когда Варик вошел, и посмотрела ему в лицо. Она все знала. Девушка снова закрыла лицо руками и громко зарыдала. Адхем стоял и угрюмо смотрел на великого бога Будду.

– Я все видел… я понимаю, – процедил Варик сквозь зубы. – Но… я не верю в это.

– Кристалл никогда не лжет, сахиб, – грустно сказал прорицатель.

– Но этого не может быть, – запротестовал Варик.

– Будь осторожен, сахиб! Будь осторожен! – взмолилась девушка.

– Конечно, я буду осторожен, – отрезал Варик и быстро повернулся к прорицателю. – Тебе приходилось видеть такое раньше? – спросил он с угрожающими нотками в голосе.

– Только однажды, сахиб.

– И это оказалось правдой?

Адхем кивнул.

– Возможно, я навещу тебя завтра, – сказал Варик. – Здесь душно. Мне нужно выйти на улицу.

Все еще плохо слушавшимися руками он натянул на свой фрак легкое пальто, взял шляпу и поспешил на встречу с реальным миром. Прорицатель смотрел ему вслед, а Джадех, дрожа всем телом, стояла рядом, вцепившись в его руку.

– На все Божья воля, – печально сказал Адхем.

* * *

Профессор Август С. Ф. Х. Ван Дузен, Мыслящая Машина, встретил Говарда Варика в своей маленькой гостиной и предложил ему сесть. Лицо посетителя имело мертвенно-бледный цвет, у него были темные круги под глазами, в которых читался непреодолимый ужас. Каждое его движение свидетельствовало о том, что он находится на грани нервного срыва. Мыслящая Машина, устраиваясь в своем кресле, искоса наблюдал за ним.

Несколько минут Варик молчал и, казалось, изо всех сил старался взять себя в руки.

– Я должен умереть на следующей неделе! – внезапно выпалил он. – Можно ли это как-то предотвратить?

Мыслящая Машина поднял свою большую увенчанную соломенно-желтой шевелюрой голову и уставился на незваного гостя.

– Конечно, если вы решите этого не делать, – сказал он раздраженно. – Я не вижу другой возможности. – Ирония, сквозившая в его голосе, и холодность, с которой он произнес это, кажется, немного привели Варика в чувство. – И как это должно произойти? – поинтересовался профессор.

– Меня должен убить, ударить ножом в спину, неизвестный мне мужчина, – на одном дыхании проговорил Варик.

– Боже мой! Боже мой, какое несчастье! – поразился ученый. – Расскажите мне что-нибудь об этом. Хотя подождите… – добавил он и удалился в свою лабораторию.

Мгновение спустя Мыслящая Машина вернулся и вручил Варику стакан с какой-то шипучей жидкостью, которую тот залпом выпил.

– Буквально через минуту вы успокоитесь, – объяснил ученый.

Он уселся на свое место, соединив перед грудью кончики пальцев обеих рук.

Спустя несколько минут Варик пришел в себя. Ему наконец удалось справиться со своими эмоциями.

– Теперь, – сказал Мыслящая Машина, – расскажите мне все.

Пока Варик подробно излагал свою историю, Мыслящая Машина слушал его с вежливым интересом. При этом он раз или два поднимал глаза на своего посетителя.

– Вы верите в ясновидение? – спросил его Варик.

– Я не верю ни во что, пока не докажу возможность этого, – услышал он в ответ. – Бог, создавший солнце, сделал еще массу вещей, которые мы никогда не сможем понять. – Ученый помолчал немного, а потом спросил: – Как вы познакомились с этим человеком, Адхемом Сингхом?

– В течение многих лет я интересовался парапсихологическими явлениями, оккультизмом, – вещами, непонятными нам, – ответил Варик. – У меня приличное состояние, ни забот, ни семьи, и я превратил это в некое подобие хобби. Я изучал все эти вещи по всему миру, особо ни во что не углубляясь, и десять лет назад познакомился в Индии с Адхемом Сингхом. Потом встречался с ним в Англии, где он учился в Оксфорде, при моей финансовой помощи, и позднее здесь. Два года назад он убедил меня, что гадание на магическом кристалле далеко не пустой звук. С тех пор, принимая важное решение, я прибегаю к данной науке. Именно так я это называю.

– С помощью Адхема Сингха?

– Да.

– И с обязательством сохранять все в тайне, я полагаю? Секретность является условием его откровений?

– Да.

– В вашей семье никто не страдал душевными заболеваниями?

Варика удивил этот вопрос, и он задумался, не в силах понять, было ли это чем-то вроде наглого намека или ученого действительно интересовал сей факт. В конце концов он решил, что речь шла о последнем.

– Нет, – ответил он. – Ничем подобным.

– И как часто вы консультировались с мистером Сингхом?

– Множество раз. Бывали случаи, когда он не мог ничего мне сказать, поскольку, по его словам, кристалл ничего не рассказывал. А порой правильно советовал мне. Сингх никогда не давал мне плохих советов, даже в сложных биржевых операциях, поэтому я полностью доверял ему.

– Вам никогда не удавалось что-либо самому увидеть в кристалле? Я имею в виду, до того, как вы лицезрели собственную смерть в четверг вечером?

– Да, это произошло впервые.

– Вы сказали, что убийство должно произойти на следующей неделе. Откуда вам стало это известно?

– Эту информацию я получил от Адхема Сингха, – прозвучало в ответ. – Он способен расшифровывать видения, они рассказывают ему больше, чем…

– Другими словами, это стало для него как бы профессией, – перебил своего посетителя ученый.

– Да.

– Продолжайте.

– Это предсказание вызвало во мне, вернее, в нас обоих, настоящий ужас. По моей просьбе Сингх дважды вызывал видение. Он тоже хотел понять, когда должно исполниться предсказание. В моем кабинете есть календарь на каждую неделю. Во время последнего видения Сингх заметил на нем числа. Следующая неделя начинается в воскресенье, двадцать первого числа этого месяца. Отсюда он сделал вывод, что все произойдет именно на следующей неделе.

Мыслящая Машина поднялся и, погрузившись в размышления, несколько раз прогулялся туда и обратно по комнате. Затем остановился перед своим посетителем.

– Это просто удивительно! – воскликнул ученый. – Это самое невероятное, что я когда-либо слышал.

Вместо ответа Варик с благодарностью посмотрел на него.

– По-вашему, это невозможно? – с надеждой спросил он.

– Нет ничего невозможного, – буркнул ученый. – Теперь скажите, мистер Варик, вы твердо уверены, что ваше видение было пророческим? Что вы действительно умрете таким образом и в том самом месте?

– У меня нет причин не верить этому… просто нет, – прозвучало в ответ.

– И вы понятия не имеете о личности будущего убийцы, если я могу так поставить вопрос?

– Нет, ни малейшего. Телосложением он сильно отличался от меня.

– И вы знаете… знаете наверняка, что видели в кристалле свою комнату?

– У меня это не вызывает ни малейшего сомнения. Ковры, мебель, каминная полка, книги – все было моим.

Мыслящая Машина снова погрузился на какое-то время в раздумья.

– В таком случае, – заявил он спустя некоторое время, – это абсолютно простое дело. Вы готовы полностью довериться мне и безоговорочно выполнять все мои указания?

– Да, – ответил Варик. Судя по голосу, в нем проснулась надежда.

– Я собираюсь немного нарушить планы Судьбы, – серьезно проговорил ученый. – Не знаю, что случится, но будет интересно помешать неизбежному, я бы даже сказал, предопределенному. Вы согласны?

Со странной, даже несколько зловещей улыбкой на тонких губах Мыслящая Машина направился к телефону, установленному в соседней комнате, и набрал чей-то номер. Варик не разобрал ни имени человека, с которым он разговаривал, ни того, о чем шла речь, а слышал только раздраженное бормотание ученого.

Когда тот вернулся в гостиную, Варик с надеждой посмотрел на него.

– У вас есть слуги или камердинер? – спросил его Мыслящая Машина.

– Да, у меня есть пожилой слуга, камердинер, но он сейчас во Франции, – ответил Варик. – Я дал ему маленький отпуск. Мне вообще-то никто не нужен. Я живу в многоквартирном доме, это почти отель.

– Полагаю, у вас вряд ли найдется сейчас в кармане три-четыре тысячи долларов?

– Нет, во всяком случае, не так много, – ответил озадаченный посетитель. – Если это ваш гонорар…

– Я никогда не беру плату, – перебил его ученый. – Меня интересуют дела подобного рода, поскольку мне нравится ими заниматься. Это хорошая тренировка для ума. Пожалуйста, выпишите чек, скажем, на четыре тысячи долларов на имя Хатчинсона Хэтча.

– Кто это? – спросил Варик.

Ответа не последовало.

Он выписал чек и молча передал его ученому.

* * *

Пятнадцать или двадцать минут спустя к крыльцу дома Мыслящей Машины подъехал кеб, и вскоре в гостиную вошли репортер Хатчинсон Хэтч и мужчина, которого он представил как Филиппа Бирна. Когда Хэтч здоровался за руку с Вариком, Мыслящая Машина мысленно сравнил их. Они были одного телосложения, что явно устраивало ученого.

– Сейчас, мистер Хэтч, – распорядился профессор, – возьмите этот чек и получите наличные, затем немедленно возвращайтесь, никому не сказав ни слова.

Репортер удалился. Пока ждали его возвращения, Бирн с Вариком беседовали о политике.

Когда Хэтч наконец вернулся, Мыслящая Машина вручил банкноты Бирну. Тот пересчитал их, после чего спрятал в карман.

– Теперь, мистер Варик, позвольте ключи от вашей квартиры, – сказал ученый.

Получив их и сунув в карман, он продолжил:

– Отныне вас зовут Джон Смит. Вы немедленно отправитесь в путешествие с присутствующим здесь мистером Бирном. Вы не должны никому посылать писем, посылок, телеграмм и ничего такого. Не должны ничего покупать и выписывать чеки. Вам нельзя ни с кем разговаривать и никого узнавать, и вы не должны никому звонить. Не пытайтесь связываться с кем-либо, даже со мной. Вам придется выполнять все, что скажет мистер Бирн.

Глаза Варика, по мере того как он слушал профессора, становились все шире и шире.

– Но как же мои дела, мой бизнес? – запротестовал он.

– Речь идет о вашей жизни, – отрезал Мыслящая Машина.

Несколько секунд Варик сомневался. У него создалось ощущение, что с ним обращаются как с ребенком. Но потом он все-таки решился и пробормотал:

– Как скажете.

– Теперь что касается вас, мистер Бирн, – продолжил ученый. – Вы слышали мои инструкции. Ваша обязанность – обеспечить их выполнение. Вы должны исчезнуть вместе с этим человеком и оставаться с ним. Здесь достаточно денег на безбедную жизнь в течение некоторого времени. Когда узнаете, что кого-то арестовали в связи с некой угрозой в отношении мистера Варика, возвращайтесь с ним в Бостон и приезжайте ко мне. Это все.

Мистер Бирн поднялся с деловым видом.

– Пойдемте, мистер Смит, – сказал он.

Варик покорно последовал за ним.

* * *

В комнате стоял заваленный книгами и бумагами стол, рядом виднелся стул, за ними проступал силуэт каминной полки.

Неожиданно дверь открылась, и через порог шагнул мужчина. Какое-то время он в волнении расхаживал по комнате. Потом обреченно опустился на стул и, наклонившись вперед, обхватил голову руками. Затем другой персонаж вошел внутрь. Сжимая в руке нож, он начал неслышно подкрадываться к сидевшему на стуле мужчине. Он подходил все ближе и ближе и уже занес свое оружие…

Но тут яркая вспышка осветила кабинет Варика. Почти сразу за ней послышался щелчок, и помещение наполнилось дымом. Потом в комнате воцарилась тишина.

Через несколько мгновений ее нарушил спокойный голос Хатчинсона Хэтча:

– Оставайтесь там, где стоите!

– Должна получиться хорошая фотография, – заметил Мыслящая Машина.

Дым рассеялся, и он увидел Адхема Сингха, который с ужасом таращился на револьвер в руке репортера, поднявшегося из-за письменного стола. Мыслящая Машина энергично потирал руки.

– Отлично, я так и думал, что это окажетесь вы, – сказал он прорицателю. – Положите нож, пожалуйста. Вот так. Наверное, обидно, когда столь изощренный план срывается, но вы перемудрили, мистер Сингх. Вам удалось бы убить вашего друга, если бы вы не перестарались с театральностью.

– Полагаю, я арестован? – спросил прорицатель.

– Да, – подтвердил Мыслящая Машина. – Вы обвиняетесь в попытке убийства мистера Варика. Ваша жена будет арестована в течение получаса, вместе со всеми, кто участвовал в этом заговоре.

Он повернулся к широко улыбавшемуся Хэтчу. Репортер в этот момент думал об уникальном снимке, который сделал Мыслящая Машина, – насколько он знал, пока единственном в мире, где человека запечатлели при попытке совершить убийство.

– А сейчас, мистер Хэтч, – продолжил ученый, – я собираюсь позвонить детективу Мэллори и попросить его приехать сюда и забрать этого джентльмена, а также отправить людей для задержания всех, кого они обнаружат в доме мистера Сингха. Если сей господин попытается сбежать, стреляйте.

Ученый вышел, а Хэтч сосредоточил все свое внимание на их угрюмом пленнике. Он задал ему полдюжины вопросов и, не получив ни одного ответа, оставил это занятие. Спустя какое-то время появился детектив Мэллори. Он старался не показывать своего удивления, когда арестовывал прорицателя.

Затем Хэтч и Мыслящая Машина направились в дом Адхема Сингха. Полицейские успели прибыть туда раньше и уже выводили на улицу четырех задержанных, включая Джадех. Репортер и профессор, с разрешения оставленного присматривать за домом полицейского, прошли внутрь и отыскали кабинет, где находился кристалл. Они склонились над мерцавшим шаром и при свете спички, которую держал Хэтч, принялись изучать его.

– Но я по-прежнему не понимаю, как все это было сделано, – признался репортер.

Мыслящая Машина раз шесть поднимал кристалл и снова возвращал его на подставку, пытаясь понять, откуда при этом исходит тихий щелчок. Потом ощупал стол сверху и снизу, попросил Хэтча очень медленно поднять шар, после чего просунул свои тонкие пальцы под него.

– Ага! – воскликнул он наконец. – Я так и думал. Это разумно, Хэтч, очень разумно. Оставайтесь здесь в течение нескольких минут, а я посмотрю, удастся ли мне запустить шоу для вас.

Он исчез, а репортер стоял в темноте и глазел на кристалл, чувствуя, как ему все больше становится не по себе. Затем едва заметный кристалл внезапно засветился, и Хэтч обнаружил, что видит перед собой кабинет Говарда Варика, расположенный в нескольких милях от места, где он сейчас находился. Ошарашенный, он впился взглядом в представшую перед ним картинку. Неожиданно прямо у него на глазах в ней появился Мыслящая Машина и помахал ему руками. Испуг репортера мгновенно прошел, когда он понял, что ученый пытается привлечь его внимание.

* * *

В тот же день, ближе к вечеру, Мыслящая Машина рассказал Хэтчу и детективу Мэллори, как он решил эту задачу с помощью своих уникальных аналитических способностей.

– В нашем мире люди всегда отдавали огромные деньги шарлатанам, – начал он. – Конечно, они появились еще в те темные времена, когда человек считал почти любое заурядное событие результатом действия неких высших сил и свято верил в возможность повлиять на него, например, с помощью жертвоприношения. Тогда же мошенники научились обманывать людей. Они делают это и поныне, прячась за разными масками и используя всевозможные предлоги. Все это будет продолжаться до тех пор, пока не вырастет всеобщая образованность и люди не начнут понимать всю абсурдность того, что потусторонние силы способны предсказывать рост или падение акций, а бесплотные духи – отвечать на вопросы во время спиритических сеансов. В основе всех этих заблуждений лежит людская доверчивость и невежество.

Лекторский тон ученого вызвал еле заметную улыбку на лице Хэтча. Иной была реакция Мэллори, который нервно жевал сигарету. Общие рассуждения его не интересовали: он находился здесь, чтобы выяснить как можно больше о предотвращенном преступлении.

– Это просто прелюдия, – продолжил Мыслящая Машина после небольшой паузы. – А сейчас кое-какие соображения и немного логики относительно гадания с помощью магического шара. Когда мистер Варик пришел ко мне, я сразу распознал в нем умного человека, пусть и посвятившего годы изучению так называемого оккультизма. Такого непросто провести. И все равно его дурачили много лет, поэтому я понял, что тот, кто занимался этим, был далеко не дурак, в отличие от большинства коллег, среди которых хватает дешевых шарлатанов.

Обратите внимание: мистер Варик сам никогда ничего не видел в кристалле, за исключением случая с его смертью. Когда я узнал это, мне стало понятно, что его «видение» было не чем иным, как мошенничеством. Сам факт того, что он видел его, доказывал это. Однако оно оказалось столь обстоятельным, что убедило его. Итак, мы имеем дело с шарлатанством. Но зачем оно понадобилось? Ради гонорара? Я могу представить, что удачные предсказания, касающиеся поведения тех или иных ценных бумаг на бирже, хорошо оплачивались Адхему Сингху. Но «видение» смерти мало напоминало обычный путь к чужому бумажнику. Если причина не гонорар, тогда что?

Более глубокий мотив не пришлось долго искать. Мистер Варик богат, он знал Сингха и поддерживал с ним дружеские отношения в течение многих лет, снабжал его средствами для обучения в Оксфорде, и у него нет ни семьи, ни иждивенцев. Поэтому напрашивался вывод, что Сингх хотел посредством завещания или, возможно, каким-то другим путем получить выгоду от смерти мистера Варика. Следовательно, имелся мотив для «видения», которое вполне могло напугать его до смерти, поскольку у Варика больное сердце. Подтверждение этому я получил уже во время моего первого разговора с ним, состоявшегося через несколько дней после того, как он заглянул в шар. Однако я не стал говорить ему об этом. Варик мог не поверить мне, потому что привык доверять Сингху, и все закончилось бы тем, что его либо убили бы, либо он умер бы от страха, чего и добивался Сингх.

Зная все это, оставалось только заманить в ловушку нашего умника. Мозг этого индуса работает своеобразно. Он любит мистику, театральность, и я подумал, что, зайдя столь далеко, Сингх попробует воплотить сконструированное им «видение» в реальность. Он исходил из того, что мистер Варик никому не расскажет о нем.

Спасение жизни Сингха выглядело не самой сложной задачей. Зная, когда и где должно было произойти убийство, требовалось просто отослать его в другое место. Я позвонил вам, мистер Хэтч, и попросил привезти ко мне частного детектива, который смог бы выполнить мои распоряжения. Вы доставили мистера Бирна и слышали, какие инструкции я дал ему. Следовало где-то спрятать мистера Варика под чужим именем и сделать так, чтобы никто даже не догадывался, что он уехал, и уж конечно, не знал, где находился. Даже мне неизвестно, где сейчас мистер Варик.

Сбыв с рук мистера Варика, я сразу же попросил мою домработницу Марту написать Сингху записку, сообщающую, что мистер Варик заболел, находится у себя и пока не в состоянии никого принимать. В ней также была указана дата, когда он хотел посетить Сингха. Марта написала все это от имени медсестры, ухаживавшей за больным в дневное время. Все эти моменты были четко объяснены Сингху.

Дальше оставалось лишь набраться терпения. Мистер Хэтч и я приходили в квартиру мистера Варика каждый вечер и, спрятавшись, ждали появления Сингха, тогда как Марта находилась там днем, общаясь с посетителями и отвечая на телефонные звонки. Мистер Хэтч примерно одного телосложения с мистером Вариком, кроме того, для большего сходства мы использовали парик. Что случилось дальше, вы знаете. Хочу лишь добавить, что, когда мистер Варик рассказывал мне свою историю, я назвал ее почти невероятной. Он решил, что я говорил о «видении». На самом же деле я имел в виду сложную схему, придуманную Сингхом. Он ведь с таким же успехом мог убить его каплей яда или каким-то другим столь же примитивным способом. – Мыслящая Машина замолчал с таким видом, словно сказал все, что хотел.

– Но кристалл? – спросил Хэтч. – Как это работает? Как получилось, что я видел вас?

– Это было сделано довольно изобретательно и обошлось в приличную сумму, – ответил Мыслящая Машина. – Сингх явно рассчитывал получить большие деньги в случае успеха. Если коротко описать способ создания этого «видения», то нужно сказать, что использовался принцип работы камеры-обскуры. Все было сделано с помощью различных линз и множества зеркал, а также потребовалась помощь двух человек, которых полицейские и забрали из дома Сингха вместе с Джадех.

Прежде всего, кабинет мистера Варика, включая его ковры, книги и отделку стен, воспроизвели в одном из помещений дома Сингха. И двое мужчин отрепетировали сцену убийства, которую и увидел мистер Варик. Конечно, они были переодеты и загримированы соответствующим образом. Вы когда-нибудь заглядывали в телескоп не с той стороны? Изображение сцены убийства, уменьшенное до такого размера, чтобы оно могло появиться в маленьком зеркале, создали именно таким образом. От этого зеркала шли трубки с линзами и зеркалами, неся отражение того, что происходило внизу. Конечно, в итоге оно получалось довольно мутным, но что-то все-таки можно было различить. Последняя трубка проходила внутри одной из ножек стола, на котором покоился кристалл, а затем посредством отражения картинка передавалась в его подставку.

Вы видели, мистер Хэтч, как я поднимал хрустальный шар несколько раз, и при этом всегда раздавался легкий щелчок. Я пытался выяснить, как изображение попадало на кристалл. Когда вы его медленно подняли, я подсунул пальцы под него и все понял. В подставке имелся маленький люк, покрытый бархатом. Он закрывался автоматически, когда кристалл поднимали, и под ним все выглядело сплошной поверхностью. Но когда кристалл возвращали на место, он снова открывался. Через спрятанное под ним отверстие изображение попадало на хрустальный шар, который переворачивал его в последний раз, и тогда оно становилось видимым для наблюдателя. Постепенное усиление света в кристалле происходило за счет определенных манипуляций в комнате, где проходил сам спектакль. Там перед первой линзой стояло несколько кусков тонкой металлической сетки, и кто-то просто один за другим убирал их.

– Ого! – воскликнул детектив Мэллори. – Это самая сложная афера, о которой я когда-либо слышал!

– Я тоже, – заметил ученый. – Но мы не знаем, как много людей обманул таким образом Сингх. С помощью этой системы можно было устроить любое видение, просто изменив декорации. Полагаю, деньги, вложенные в данное предприятие, окупились с лихвой – в мире ведь хватает дураков.

– Девушка имела какое-то отношение к этому? – спросил Хэтч.

– Не знаю, – ответил ученый. – Она красивая, и, возможно, ее использовали в качестве приманки для привлечения мужчин определенного класса. На самом деле она жена Сингха, а не его сестра, как я полагаю. Она сыграла важную роль в спектакле с мистером Вариком. Работая по своей обычной схеме, Сингх с ее помощью сумел добиться максимального эффекта.

Через пару дней Говард Варик в компании Филиппа Бирна вернулся в город.

Мыслящая Машина задал ему только один вопрос:

– Сколько денег вы намеревались оставить Сингху?

– Порядка двухсот пятидесяти тысяч долларов, – услышал он в ответ. – Они должны были пойти на исследования в области ясновидения, проводимые под его руководством. Мы с ним все тщательно распланировали.

Больше мистер Варик никогда не интересовался оккультизмом и подобными вещами.

Диадема миссис Розуэлл

Если бы не личная заинтересованность в этом случае одного коллеги-ученого, загадка диадемы миссис Розуэлл никогда не попала бы в поле зрения Мыслящей Машины, и ею неизбежно занялась бы полиция. Это привело бы к скандалу в высших кругах, в результате чего жизнь одного благородного семейства оказалась бы полностью разрушенной, а четыре человека вряд ли смогли бы снова познать счастье.

Мыслящая Машина впервые соприкоснулся с этой историей, когда находился в своей маленькой лаборатории, где время от времени рождались гениальные идеи, потрясавшие основы по меньшей мере трех точных наук. Его огромная голова с длинными соломенно-желтыми волосами то исчезала, то снова появлялась над столом, заставленным химическими приборами, а взгляд узких прищуренных глаз то и дело устремлялся на голубое пламя, вырывавшееся из горелки. Однако профессору Ван Дузену пришлось прервать свои занятия, когда в лабораторию вошла Марта, пожилая женщина, выполнявшая в доме ученого роль домработницы. Она была невысокой, но все равно превосходила ростом своего знаменитого господина.

– Ну? Ну? – с недовольной миной повернулся он к ней.

Марта вручила ему две визитки. На одной значилось имя «Чарльз Уингейт Филд», а на другой – «Миссис Ричард Уотсон Розуэлл». Чарльз Уингейт Филд был известным астрономом, Мыслящая Машина хорошо знал его, однако имя женщины ему ничего не говорило.

– Джентльмен сказал, что дело очень важное, – объяснила Марта. – А бедная леди плачет.

– Из-за чего? – буркнул ученый.

– Боже, я не спросила ее! – ответила Марта.

– Сейчас буду, – сказал Мыслящая Машина.

Несколько минут спустя он появился в дверях маленькой гостиной, которую считал приятным, но бесполезным для себя местом, и два человека поднялись ему навстречу. Женщина, на вид лет сорока пяти, была богато одета, с отличной фигурой и красивым, хоть и слегка тронутым морщинами лицом. Судя по всему, она недавно плакала, но слезы успели высохнуть, и теперь она с любопытством рассматривала ученого: его голубые глаза, бледную кожу и длинные худые руки. Вторым человеком был мистер Филд.

После короткой процедуры знакомства ученый предложил гостям сесть. Сам он расположился в большом мягком кресле, откуда с вопросительной миной переводил взгляд с одного визитера на другого.

– Я когда-то рассказывал миссис Розуэлл о том, чем вы порой занимаетесь, Ван Дузен, – начал мистер Филд. – А сейчас я привел ее к вам, поскольку есть одна тайна, вернее, проблема, довольно сложная, и она не из тех, с какими обращаются в полицию. Если бы вы…

– Не могла бы миссис Розуэлл рассказать мне о ней? – перебил его ученый. Он, казалось, еще глубже погрузился в свое кресло. Откинув голову назад, Мыслящая Машина соединил перед собой кончики пальцев обеих рук и поднял взгляд к потолку.

– Если коротко, – начала миссис Розуэлл, – речь идет об исчезновении одного маленького драгоценного камня из бриллиантовой диадемы, запертой мною в сейф, комбинацию замка которого не знал никто, кроме меня. По семейным причинам я не могла обратиться в полицию и…

– Пожалуйста, начните сначала, – попросил Мыслящая Машина. – Не забывайте, что я не знаю ничего ни о вас, ни о ваших обстоятельствах.

Такое заявление наверняка прозвучало очень странно для миссис Розуэлл и, скорей всего, удивило ее. Она принадлежала к высшим слоям общества, о ней постоянно писали в газетах, помимо прочего, она была известна своими приемами и активно занималась благотворительной деятельностью.

Миссис Розуэлл вопросительно посмотрела на мистера Филда, и тот кивнул.

– Моим первым мужем был Сидней Грэнтэм, – объяснила она. – Семь лет назад он умер. У нас есть общий сын – Артур, которому двадцать два года, сейчас он учится в Гарварде. Мистер Грэнтэм скончался, не оставив завещания, и все его состояние вместе с фамильными драгоценностями перешло ко мне и моему сыну. Включая и эту диадему. Год назад я вышла замуж за мистера Розуэлла. Он тоже состоятельный человек и имеет дочь Жанетт, которой сейчас девятнадцать лет. Мы живем на Коммонуэлт-авеню, и, несмотря на то что у нас много слуг, я думаю, невозможно…

– Ничего невозможного нет, – перебил ее Мыслящая Машина резким тоном. – Пожалуйста, не говорите так. Это крайне раздражает меня.

Миссис Розуэлл на какое-то время замолкла, удивленно уставившись на него, затем продолжила:

– Моя спальня находится на втором этаже. Она соседствует со спальней падчерицы, и наши комнаты соединены дверью, которая всегда остается незапертой, поскольку Жанетт очень робкая и нервная. На ночь мою дверь, выходящую в коридор, я закрываю на защелку. Так же поступает со своей дверью, выходящей туда же, и падчерица. Окна в обеих комнатах тоже всегда надежно закрыты на ночь. Наши горничные спят в помещениях для слуг. Я специально позаботилась об этом, поскольку храню драгоценности стоимостью примерно в полмиллиона долларов в моей спальне, во встроенном в стену сейфе. Он открывается с помощью комбинации цифр. Никто не знает ее, кроме меня. Так получилось, что человек, устанавливавший его, сейчас мертв.

Прошлым вечером я надела диадему перед тем, как отправиться на прием. Жанетт оставалась дома. Вернулась я в четыре часа утра. Горничные находились у себя, а падчерица, судя по звукам, доносившимся из ее комнаты, спала. Сняв диадему, я убрала ее вместе с другими своими драгоценностями в сейф. И я уверена, что пропавший маленький бриллиант был тогда на своем месте. Я закрыла сейф и заперла его, набрав только мне известный код. Для уверенности я даже подергала дверцу. А потом… потом…

По непонятной причине миссис Розуэлл внезапно разрыдалась. Мистер Филд не произнес ни слова, а Мыслящая Машина обеспокоенно посмотрел на нее. Он всегда чувствовал себя немного неловко в присутствии женщин и совсем терялся, когда они плакали.

– Ну, что же случилось? – наконец недовольно буркнул он.

– Было, наверное, часов пять, когда я заснула, – продолжила миссис Розуэлл, спустя некоторое время. – Но минут через двадцать меня разбудил крик: «Жанетт! Жанетт! Жанетт!» Я мгновенно проснулась. Орал какаду, которого я держу в моей комнате много лет. Он сидел на своем обычном месте – на жердочке около окна – и выглядел ужасно обеспокоенным.

Сначала у меня создалось впечатление, что Жанетт побывала в моей комнате. Я пошла к ней и осторожно тронула ее за плечо. Но, насколько я могла судить, она спала. Когда же я вернулась к себе в спальню, с изумлением обнаружила, что дверца сейфа открыта, а все драгоценности и бумаги валяются по полу. Может, это грабители, проникшие ко мне, так напугали какаду, решила я. Но двери и окна в моей комнате и в комнате Жанетт были надежно заперты.

Подняв диадему, я заметила, что один бриллиант в ней отсутствует. Я поискала его на полу и в самом сейфе, но ничего не нашла. Значит, его специально вырвали из нее. И вот тогда у меня возникла мысль, что его исчезновение как-то связано с моей падчерицей. Вряд ли какаду стал бы выкрикивать ее имя, если бы она не заходила ко мне в комнату. И уж конечно, птица не смогла бы открыть сейф. Следовательно, я… я… – Она опять заплакала, и разговор надолго прервался.

– Вы зажигали ночник? – наконец нарушил тишину Мыслящая Машина.

– Да, – ответила миссис Розуэлл.

– Птица когда-либо беспокоила вас раньше, я имею в виду, по ночам?

– Нет.

– У нее есть привычка произносить слово «Жанетт»?

– Нет. По-моему, она произносила его прежде не более трех-четырех раз. Это глупая птица, и, похоже, она недолюбливает падчерицу.

– Пропало еще что-то: какое-нибудь письмо, бумага или драгоценность?

– Ничего, кроме одного маленького камешка.

Мыслящая Машина отложил в сторону том энциклопедии, который изучал какое-то время.

– У вас где-то записана комбинация замка сейфа? – спросил он.

– Да, но было бы невозмож…

Ученый сделал еле заметный жест рукой, словно желая остановить ее.

– Где находится эта запись? – спросил он.

– Комбинация начинается с цифры три, – поспешила объяснить миссис Розуэлл. – Я записала ее во французском издании «Отверженных», которое лежит в моей спальне вместе с другими книгами. Первая цифра, три, находится на третьей странице, вторая – на тридцать третьей странице, и третья на странице триста тридцать три. Вся комбинация полностью: три, четырнадцать, девять. Ни один человек не смог бы связать цифры в этой книге с комбинацией, даже если бы он заметил их.

Мыслящая Машина снова нетерпеливо взмахнул руками, и мистер Филд воспринял это как признак раздражения.

– Вы говорите, ваша приемная дочь нервная, – продолжил ученый. – Что-то серьезное? Она, случайно, не лунатик? Вы не замечали ничего такого?

Миссис Розуэлл еле заметно покраснела.

– У нее нервное расстройство, – призналась она. – Но мне ничего не известно относительно лунатизма. Ею занималась полдюжины специалистов. Два или три раза мы боялись… боялись… – У посетительницы сорвался голос, и она замолчала.

Мыслящая Машина странно покосился на нее, затем снова поднял взгляд к потолку.

– Я понимаю, – сказал он, – вы боялись за вменяемость девушки. А у нее не может быть привычки гулять во сне, о которой вы не знаете?

– Да, может, – пробормотала миссис Розуэлл.

– Ну а теперь давайте поговорим о вашем сыне. Расскажите мне что-нибудь о нем. У него есть карманные деньги, я полагаю? Он учится охотно или нет? А подружка у него есть?

Миссис Розуэлл снова покраснела. Ей явно не нравилась попытка ученого связать ее сына с этим делом. Она опять вопросительно посмотрела на мистера Филда.

– Я не думаю… – начал тот недовольно.

– Мой сын не может иметь никакого… – поспешила вмешаться миссис Розуэлл.

– Мадам, вы представили мне некую абстрактную проблему, – нетерпеливо прервал ее Мыслящая Машина. – Я думаю, вы хотите, чтобы ее решили. Конечно, если вы не… – добавил он и сделал вид, что собирается встать.

– Прошу извинить меня, – произнесла миссис Розуэлл быстро. – Мой сын получает десять тысяч долларов в год на карманные расходы, дочь столько же. Сыну нравится заниматься политикой, а дочь интересуется благотворительностью. У него нет подружки, за исключением… если не считать того, что он очень привязан к своей сводной сестре. К сожалению…

– Я понимаю, понимаю, – снова перебил ее ученый. – Естественно, вы возражаете против развития их отношений из-за опасений, касающихся психического состояния девушки.

– Ни в малейшей мере, – ответила миссис Розуэлл быстро. – Я сама очень привязалась к ней. Это просто беспокойство за счастье сына.

– Полагаю, сын понимает вашу позицию в данном вопросе.

– Я пыталась обсудить это с ним наедине, не привлекая к проблеме всеобщее внимание, – объяснила она. – И не думаю, что он понимает, насколько серьезным было и остается ее состояние.

– Вы не в курсе, ваш сын или девушка когда-либо брали книгу, где записана комбинация, или заглядывали в нее?

– Нет, насколько мне известно.

– А кто-то из ваших слуг?

– Нет.

– Диадема, случайно, не с вами?

Миссис Розуэлл достала ее из своей сумочки.

Это была сверкающая и переливающаяся всеми цветами радуги вещица, шедевр ювелирного искусства, филигранная, изумительно изящная и в то же время удивительно тяжелая, так как была сделана из чистого золота. Шикарный бриллиант в четыре с половиной карата блестел на ее вершине, а в обе стороны от него расходились более мелкие камни, и одно место для них было пустым. Находившиеся там «усики» сейчас выглядели почти прямыми, свидетельствуя о том, что кто-то приложил немало силы, пытаясь вытащить камень. Мыслящая Машина молча изучал прекрасное украшение.

– Вы в состоянии разобраться с этим делом без моего активного вмешательства, – сказал он в конце концов. – Если не хотите, чтобы оно стало известно за пределами вашей семьи, лично займитесь поисками вора. Будьте настороже. Не доверяйте никому, особенно вашему сыну и падчерице. Законы логики, а она неумолима, указывают, что при таких же обстоятельствах может пропасть еще один камень.

Миссис Розуэлл выглядела по-настоящему ошарашенной, а мистер Филд всем корпусом подался вперед, явно сгорая от любопытства.

– Если вы станете свидетелем того, как исчезнет второй камень, – задумчиво продолжил Мыслящая Машина, не обращая ни малейшего внимания на то, какой эффект произвели его слова, – то узнаете, что стало с первым, и сможете вернуть оба.

– Но если новая попытка все равно должна произойти, – взволнованно воскликнула миссис Розуэлл, – не лучше ли положить драгоценности в другой сейф? И не может ли это быть опасным для меня самой?

– Вполне возможно, ваш сейф откроют снова, даже пустой, – ответил Мыслящая Машина спокойно и загадочно, в то время как посетители таращились на него. – Оставьте ваши ценности там. Если решите проблему самостоятельно, вам не придется связываться со мной снова. Если же у вас ничего не получится, я лично разберусь с этим делом. Но ни при каких условиях не вмешивайтесь и не пытайтесь воспрепятствовать ничему, что может случиться.

Мистер Филд поднялся, поскольку разговор явно закончился. У него был только один, последний вопрос:

– У вас есть какая-то теория относительно того, что же на самом деле произошло? – спросил он. – Как забрали бриллиант?

– Если я вам скажу, вы не поверите мне, – ответил Мыслящая Машина, после чего простился с гостями.

* * *

На третий день после этого визита миссис Розуэлл снова обратилась к Мыслящей Машине и попросила срочно посетить ее дом. Когда он приехал, она выглядела очень взволнованной.

– Украден второй камень из диадемы, – торопливо сообщила она. – Все произошло так же, как при первой краже, включая крик какаду. Я караулила, как вы предлагали, каждую ночь, но в последнюю почувствовала себя настолько уставшей, что незаметно заснула. Разбудил меня какаду. Зачем бы стала Жанетт…

– Позвольте мне взглянуть на помещение, – попросил ученый.

Его отвели в комнату, где все случилось. Он снова долго изучал диадему, затем осмотрел дверцу сейфа. После чего, воспользовавшись случаем, заглянул в книгу, где была записана комбинация, дважды запер и открыл сейф, затем проверил защелки на окнах и на дверях, ведущих в коридор. Проделав все это, он подошел к сидевшему на жердочке какаду и впился в него взглядом.

Птица оказалась гигантской для своего вида, абсолютно белой, с желтым хохолком, который безвольно свисал, свидетельствуя о меланхоличном настроении попугая. Похоже, какаду возмутило бесцеремонное поведение Мыслящей Машины, и он сорвал бы с ученого очки, если б тот быстро не отступил назад.

Дверь соседней комнаты открылась, и из нее вышла девушка, Жанетт. Она была высокой, худой, с идеальными пропорциями и копной огненно-золотых волос. Ее лицо было мертвенно-бледным из-за болезни, а в глазах читалась бесконечная усталость. Увидев незнакомца, она вздрогнула.

– Прошу прощения, – произнесла Жанетт и добавила, отступая: – Я не знала, что…

Профессор Ван Дузен кивнул ей в знак приветствия, а потом быстро повернулся и посмотрел на какаду, который отчаянно заголосил, топорща хохолок. Сердитое поведение питомца также привлекло внимание миссис Розуэлл. Она быстро схватила ученого за руку и крикнула:

– Птица!

«Жанетт! Жанетт! Жанетт!» – не унимался какаду.

Девушка устало опустилась на стул, не обращая внимания ни на состояние мачехи, ни на вопли попугая.

– Вы плохо спали, мисс Розуэлл? – спросил Мыслящая Машина.

– О да, – ответила она. – Я вроде бы сплю достаточно, но всегда чувствую себя ужасно измотанной. И мне постоянно, вернее, почти всегда, снится этот попугай. И как он выкрикивает мое имя.

Миссис Розуэлл метнула обеспокоенный взгляд на профессора Ван Дузена, когда тот подошел к девушке, сел рядом с ней и стал проверять ее пульс.

– Вы много читаете? – спросил он. – Это вы читали? – добавил он и поднял французское издание «Отверженных».

– Я не знаю французский настолько хорошо, – ответила она. – Но я читала эту книгу на английском.

Их разговор продолжался еще какое-то время, пока Мыслящая Машина наконец не поднялся. Спустившись в гостиную, он дал миссис Розуэлл инструкции, которые ее крайне удивили, после чего удалился.

В тот вечер Жанетт отправилась спать около одиннадцати, и спустя какое-то время в ее комнате воцарилась тишина, свидетельствующая о том, что девушка заснула. Что же касается миссис Розуэлл, то она покинула свою постель, когда часы пробили час ночи. Предварительно она закрыла на защелки двери обеих комнат, выходившие в коридор, и проверила окна. Потом, взяв со своего стола маленькую баночку, она осторожно подкралась к кровати, где лежала Жанетт, бледная, словно лист бумаги. Руки девушки были вытянуты вдоль тела. Миссис Розуэлл на мгновение наклонилась над ними, после чего столь же неслышно вернулась в свою комнату. Через полчаса она заснула.

* * *

Рано утром миссис Розуэлл позвонила Мыслящей Машине, и они проговорили не менее пятнадцати минут. Женщина что-то объясняла, а ученый коротко отвечал ей. После окончания их разговора он сделал два телефонных звонка: знаменитому психиатру доктору Хендерсону и доктору Форрестеру, всемирно известному специалисту по нервным болезням. Обоим он сказал следующее:

– Я хочу продемонстрировать нечто удивительное, то, что вам вряд ли приходилось когда-либо видеть.

* * *

Тусклый свет ночника выхватывал из темноты лишь отдельные предметы в спальне миссис Розуэлл. Помимо ее кровати, которая сейчас казалась большим белым пятном, можно было хорошо различить серебристый наборный диск сейфа для драгоценностей. Из комнаты Жанетт Розуэлл доносилось спокойное ровное дыхание спящего человека. Какаду не было видно на его жердочке. Снаружи долетали еле слышные звуки ночного города. Где-то вдалеке часы пробили четыре раза.

В конце концов тишину нарушил тихий скрип и звук чьих-то легких шагов. Жанетт, одетая в белое, появилась в проеме двери, соединявшей комнаты. Ее глаза на бледном как мел лице были широко открыты, растрепанные волосы слегка поблескивали в свете ночника.

Девушка замерла, когда из затененной части спальни миссис Розуэлл донесся быстрый сдавленный вздох. Затем Жанетт медленно и неслышно двинулась через комнату к столу, на котором лежало несколько книг. Она наклонилась над ними, а когда снова выпрямилась, ее рука сжимала том «Отверженных». Девушка какое-то время листала книгу, трижды делая паузу и поднося страницы близко к глазам, а затем кивнула, словно удовлетворившись результатом, и вернула ее на место.

От стола она направилась к блестевшему в слабом свете наборному диску, и в этот момент другой силуэт выплыл из мрака и бесшумно подкрался к ней сзади. Когда девушка наклонилась вперед, чтобы положить руку на диск, луч света электрического фонарика ударил ей в лицо, но она даже не вздрогнула и, похоже, не обратила ни малейшего внимания на него. С лица свет перекочевал сначала на одну ее руку, а потом на другую.

Она тем временем несколько раз повернула пальцами диск, и, когда он остановился, раздался щелчок, после чего дверца сейфа открылась. Внутри призывно поблескивала диадема. Когда девушка достала ее и бросила на пол, из тени снова послышался вздох, и опять его постарались подавить.

Слегка трясущимися руками Жанетт быстро вытаскивала из сейфа другие драгоценности и швыряла их на пол. Казалось, она искала что-то иное, но явно напрасно, поскольку немного погодя огорченно уставилась на пустой сейф. Она стояла неподвижно, пока прятавшийся у нее за спиной человек не проговорил тихим голосом:

– Что вы ищите?

– Письма, – ответила Жанетт слабым голосом, но в то же время ответ ее прозвучал уверенно. Затем, после короткой паузы, она резко повернулась, как бы собираясь вернуться в свою комнату. Когда она сделала это, свет фонарика снова выхватил из мрака ее остекленевшие глаза, и стоявший рядом с ней человек взял ее за руку. Она еле заметно вздрогнула и пошатнулась. Глаза ее ненадолго закрылись, а когда она их открыла снова и увидела лицо, находившееся перед ней, взгляд ее наполнился ужасом. Какое-то время девушка таращилась на него, а затем дико и пронзительно вскрикнула и рухнула без чувств на пол.

– Доктор Форрестер, сейчас вы нужны ей, – послышался спокойный голос Мыслящей Машины.

Он потянулся к выключателю, и комната наполнилась ярким светом, вырвав из мрака доктора Форрестера и его коллегу доктора Хендерсона, мистера и миссис Розуэлл, а также Артура Грэнтэма. Все устремились к распростертому на ковре неподвижному телу. Лицо Грэнтэма казалось бледным и испуганным.

– Все нормально, – успокоил Мыслящая Машина. – Это просто шок.

Грэнтэм резко повернулся к нему. Взгляд его был полон злобы.

– Это ложь! – крикнул он. – Она не крала бриллианты!

– Откуда вы знаете? – холодно спросил Мыслящая Машина.

– Потому что… потому что это я взял их, – выпалил молодой человек. – Если бы знал, что будет устроено такое представление, никогда не решился бы на это.

Мать уставилась на него широко открытыми глазами.

– Как вы извлекли камни из оправы? – поинтересовался Мыслящая Машина абсолютно спокойно.

– Я… я сделал это пальцами.

– Достаньте еще один для меня, – попросил Мыслящая Машина и протянул юноше диадему.

Грэнтэм взял ее и принялся дергать крепко сидящие в своих гнездах камни, но все его попытки оказались безуспешными – бриллианты оставались на своих местах. В конце концов он опустился на кровать рядом с лежавшей на ней девушкой, которую любил. Его лицо стало пурпурным.

– Ваши намерения прекрасны, но вы глупец, – раздраженно прокомментировал его действия Мыслящая Машина. – Я знаю, что вы не брали бриллианты. Вы сейчас доказали это сами, и я могу добавить, что мисс Розуэлл тоже не делала этого.

Грэнтэм растерянно посмотрел на него, и то же самое сделали его мать и отчим.

Доктора Форрестер и Хендерсон тем временем занимались Жанетт, и им не было никакого дела до остальных.

– Где же тогда камни? – спросила миссис Розуэлл.

Мыслящая Машина повернулся и, прищурившись, с легким упреком посмотрел на нее.

– В надежном месте, где их легко найти, – ответил он и, подняв руку все еще находившейся без сознания девушки, нащупал пальцами ее пульс, а затем повернулся к врачам: – Могли ли вы поверить, что сомнамбулическое состояние способно принять такую форму? – спросил он резко.

– Нет, если бы я не видел это собственными глазами, – честно ответил доктор Хендерсон.

– Это удивительное ментальное состояние, – заметил доктор Форрестер.

Час спустя в гостиной на первом этаже Мыслящая Машина изложил факты, которые помогли ему понять, кто украл камни из диадемы и где их искать. Уже рассвело, и лица всех, кто провел бессонную ночь в спальне миссис Розуэлл, выглядели усталыми. Однако, когда знаменитый ученый заговорил, все присутствующие обратились в слух. Лишь молодой Грэнтэм сидел бледный и явно нервничал, что же касается Жанетт, то она все еще спала наверху под наблюдением своей горничной.

– Сама по себе эта задача не казалась мне трудной, – начал Мыслящая Машина, как только расположился в большом кресле и устремил глаза к потолку. – Необычные, даже странные детали, на вид усложнявшие ее, на самом деле упростили поиск решения. Когда в моем распоряжении оказались нужные факты, я уже понимал дело в общих чертах, а новые подробности позволили в конечном счете получить искомый результат.

Прежде всего, я отверг вариант с грабителями. Они забрали бы все сразу, а не один маленький камушек. Тогда кто? Присутствующий здесь мистер Грэнтэм? Его мать уверила меня, что он тихий и увлечен учебой, к тому же получает десять тысяч в год на карманные расходы. То есть у него нет необходимости красть. Не стоит также забывать, что у этого молодого человека возможность попасть в спальни матери или Жанетт была не больше, чем у кого-то другого. Запертые изнутри двери исключали из числа подозреваемых также и слуг.

Оставались только миссис Розуэлл и ее падчерица. Но у вас не было мотива забрать камень, если, конечно, вы не хотели бросить подозрение на девушку, – продолжил ученый, обращаясь к хозяйке дома. – Однако я не верил, что вы способны на это. Итак, сомнамбулизм или умышленное действие вашей падчерицы. Но для последнего у нее отсутствовал мотив: она ведь тоже получает десять тысяч в год на карманные расходы. Значит, прогулка во сне, чем все и оказалось. Я имею в виду вскрытие сейфа, – добавил он.

Грэнтэм при этом наклонился вперед и с силой вцепился в подлокотники своего кресла. Его мать заметила это и мягко накрыла одну из побелевших от напряжения рук молодого человека своей ладонью. Он взглянул на нее раздраженно и снова повернулся к Мыслящей Машине.

Мистер Розуэлл, психиатр и второй доктор продолжали, как завороженные, смотреть на ученого, ожидая продолжения рассказа.

– Если речь шла о сомнамбулизме, то кто из двоих страдал им? – помолчав, произнес ученый. – Относительно вас, миссис Розуэлл, у меня не было никаких подозрений. У вас не тот темперамент, вы нормальная здоровая женщина. Кроме того, если принять за истину ваше утверждение, что вас поднимал с постели какаду, выкрикивающий имя Жанетт, можно считать доказанным, что вы не являетесь лунатиком. А ваша падчерица? Она страдает столь сильным нервным расстройством, что вы опасаетесь за ее вменяемость. Поскольку никого другого не осталось, получается, что лунатиком была она. Что, кстати, подтверждают и крики какаду.

Теперь давайте посмотрим, как можно открыть сейф. Согласимся, миссис Розуэлл, что никто, кроме вас, не знал комбинацию. Но вы записали ее, значит, кто-то мог разгадать код. Ваша падчерица не помнит комбинацию цифр, когда пребывает в нормальном состоянии. Я не сказал бы, что она помнит ее в сомнамбулическом состоянии, но могу утверждать, что, пребывая в нем, она в курсе, где комбинация записана. Откуда именно, мне это неизвестно. Но это не столь важно сейчас.

В любом случае в таком состоянии она, пожалуй, была твердо убеждена, что нечто важное для нее, то, что она искала, находилось в сейфе. Но Жанетт не интересовали драгоценности, и в этом можно было убедиться, судя по тому, как она действовала этой ночью. Что же тогда? Письма! Насколько я понял, речь шла о них, и она ранее сама призналась в этом. Какие именно, теперь не имеет значения. Вы, миссис Розуэлл, посчитали своим долгом спрятать или, возможно, уничтожить их.

Муж и сын повернулись и с удивлением посмотрели на нее. Она явно смутилась и какое-то время растерянно переводила взгляд с одного на другого.

– Они содержали… – пробормотала она.

– Неважно, это не имеет отношения к нашему делу, – резко перебил ее Мыслящая Машина. – Если это, с позволения сказать, некий семейный скелет в шкафу, разбирайтесь с ним сами.

– Я не поверю ни во что, способное опорочить Жанетт! – страстно воскликнул Грэнтэм.

– Даже будучи полностью уверенным, что мисс Розуэлл открывала сейф, – невозмутимо продолжил Мыслящая Машина, – а в том, что именно она делала это, вы убедились сегодня ночью, я предпринял еще один шаг для доказательства. После того как исчез второй камень, я попросил миссис Розуэлл слегка испачкать руки ее падчерицы клубничным вареньем, когда та спала. Если бы варенье появилось на книге в следующий раз, когда сейф был бы найден открытым, это окончательно и бесповоротно доказало бы, что именно мисс Розуэлл открыла его. Так все и получилось. И тогда я пригласил вас, уважаемые господа, – обратился он к доктору Форрестеру и доктору Хендерсону. – Остальное вы знаете. Я могу добавить, что господин Грэнтэм в своей попытке взять кражу на себя просто сделал глупость. Ни один человек, не прибегая к специальным инструментам, только с помощью пальцев не смог бы вытащить ни одного камня из диадемы.

После этих слов ученого в гостиной надолго воцарилась тишина: слушателям требовалось время, чтобы осознать услышанное.

Первым заговорил Грэнтэм:

– А где же тогда два исчезнувших камня?

– Ах да, – ответил Мыслящая Машина с такой непринужденностью, как будто упустил какую-то мелочь. – Миссис Розуэлл, не могли бы вы распорядиться, чтобы сюда принесли какаду? – попросил он, а затем объяснил присутствующим: – Я попросил унести птицу из комнаты на эту ночь, чтобы она не вмешалась в самый неподходящий момент.

Миссис Розуэлл поднялась и дала распоряжение слуге, ожидавшему снаружи. Он удалился и скоро вернулся с испуганным лицом.

– Птица мертва, мадам! – доложил он.

– Мертва?! – воскликнула миссис Розуэлл.

– Хорошо! – неожиданно выпалил Мыслящая Машина, энергично потирая руки. – В любом случае принесите ее сюда.

– Почему? Что могло убить ее? – Миссис Розуэлл была явно растеряна.

– Вероятно, несварение желудка, – ответил ученый. – Итак, вот наш вор! – воскликнул Мыслящая Машина как раз в тот момент, когда слуга вошел в гостиную, торжественно неся на серебряном подносе какаду.

– Кто?! Я?! – оторопел слуга, приняв слова ученого на свой счет.

– Нет, вот этот красавчик, – ответил Мыслящая Машина, приподняв мертвую птицу. – У него имелась возможность и необходимый инструмент, чтобы вырвать камни. Обратите внимание на острый загнутый клюв. Кроме того, у птицы достаточно силы, чтобы справиться с этим. Это подтверждает и ваша энциклопедия, где говорится, что у какаду больше силы в остром клюве, чем вы способны развить двумя пальцами, не имея металлического инструмента. К тому же этот попугай признался в пристрастии к блестящим вещам, когда пытался стащить у меня очки. Он видел, как мисс Розуэлл уронила диадему на пол, и ее блеск привлек его. Птица выдрала камень и проглотила его. Он причинил ей боль, отчего попугай стал выкрикивать имя Жанетт. Так происходило в обоих случаях, когда исчезали бриллианты.

* * *

Позднее, в тот же день, Мыслящая Машина отправил миссис Розуэлл два пропавших бриллианта, стеклянную головку шляпной булавки и хрустальную обувную кнопку, которые он нашел в мертвой птице.

Его диагноз – несварение желудка – подтвердился.

Пропавший радий

Одна унция радия! На своей открытой ладони профессор Декстер держал практически весь мировой запас этого необыкновенного вещества, похоже, обладавшего невероятной энергией и до сих пор остававшегося одной из величайших научных загадок. Насколько было известно, помимо этого количества пока существовало еще несколько его крупиц: четыре в лаборатории Кюри в Париже, две в Берлине, две в Санкт-Петербурге, одна в Стэнфордском университете и одна в Лондоне. Все остальное находилось сейчас здесь, в лаборатории Ярварда, в виде крошечной кучки на маленькой металлической пластинке.

Глядя на нее, профессор Декстер испытывал благоговейный трепет и отчасти страх из-за внезапно свалившейся на его плечи ответственности. Одна унция радия стала естественной кульминацией проекта, на который он потратил не один месяц и в результате которого должен был собрать воедино как можно больше частиц разбросанной по всему миру редчайшей субстанции. Теперь этого количества достаточно, чтобы провести ряд сложных экспериментов, позволяющих определить возможности ее практического применения.

Сложно сказать, сколько стоила эта кучка радия, собранная Декстером. Крошечные порции приходили со всех частей света, в каждом случае со специальным курьером, и все они по отдельности были застрахованы Ллойдом на огромную сумму. Такую работу можно было проделать только при поддержке знаменитого университета Ярварда, где профессор Декстер заведовал кафедрой физики.

По крайней мере, одной знаменитости было предложено принять участие в намеченных экспериментах, а именно ученому и логику, профессору С. Ф. Х. Ван Дузену, известному также как Мыслящая Машина. Интерес, проявленный этим гением к данной работе, имел огромное значение для молодого и пока еще мало известного профессора Декстера. Его старший коллега, профессор Ван Дузен, считался судом последней инстанции в науке, и с тех пор, как было объявлено, что он тоже поучаствует в реализации планов Декстера, многие члены научного сообщества по всему миру с нетерпением ждали его первых отзывов.

Понятно, что собрать столь большое количество радия не удалось бы без поддержки американских и европейских газет. Поэтому, как только в Ярвард поступила его последняя порция, пресса тут же сообщила об этом. Было также объявлено, что Ван Дузен и Декстер приступают к своим экспериментам.

Проводить их планировалось в огромной лаборатории Ярварда – помещении с высоким потолком, частично застекленной крышей, а также окнами, расположенными настолько высоко, что в них не смог бы заглянуть ни один любопытствующий. И трудиться здесь предстояло только им двоим. Охранник должен был контролировать единственную дверь, ведущую в небольшую приемную, которая соединялась с главным коридором здания.

Сейчас профессор Декстер находился в лаборатории один. С нетерпением ожидая Мыслящую Машину, он прокручивал в голове подготовительные шаги, необходимые для начала работы. Все инструменты лежали на своих местах, и все прочие дела были прекращены ради экспериментов, которые должны были либо открыть миру дорогу к созданию новых крайне эффективных источников энергии, либо показать полную бесполезность радия в практическом смысле.

* * *

От размышлений профессора Декстера оторвало появление мистера Боуэна, одного из преподавателей университета.

– Некая леди хочет встретиться с вами, профессор, – сказал он и передал ему визитную карточку. – Если верить ей, у нее к вам важное дело.

Когда мистер Боуэн повернулся к выходу, профессор Декстер взглянул на визитку. Стоявшее на ней имя «Тереза дю Шастэньи» ему абсолютно ничего не говорило. Немного озадаченный и, возможно, излишне возбужденный, он осторожно положил стальную пластинку с кучкой радия на длинный стол и направился в приемную. Почти у самой двери профессор Декстер споткнулся обо что-то и, не без труда восстановив равновесие, резко выпрямился. В эту же секунду раздался женский смех, приятный, мелодичный и гортанный. При других обстоятельствах он положительно подействовал бы на Декстера, однако сейчас, спровоцированный его собственной неловкостью, вызвал раздражение. Уши профессора покраснели, а когда он увидел, как ему навстречу поднимается высокая женщина, краска залила все его лицо.

– Пожалуйста, извините меня, – сказала она виновато, с еле заметной улыбкой на губах. – Это моя небрежность. Мне не следовало оставлять чемодан в дверях.

Она легко подняла его и немного сместила в сторону.

– Или, возможно, здесь ему тоже не место? – заметила посетительница, вопросительно посмотрев на профессора. – Кто-нибудь споткнется, когда будет выходить.

– Нет, – ответил он с улыбкой, хотя лицо его еще пылало. – Там больше никого нет.

Когда мадам дю Шастэньи, шурша юбкой, подошла к нему, чтобы поздороваться, профессора Декстера несколько удивило, насколько высокой она оказалась, а также восхитила ее великолепная фигура. На вид ей было около тридцати, и ее рост составлял примерно пять футов и девять или десять дюймов. К тому же, будучи поразительно красивой, она находилась в отличной физической форме, судя по ее осанке и движениям. Профессор вопросительно уставился на свою гостью, а потом на ее визитку.

– У меня рекомендательное письмо к вам от мадам Кюри из Франции, – объяснила она, доставая его из своей крошечной сумочки. – Мы не могли бы пройти туда, где освещение получше?

Она вручила ему послание, и они вместе сели под одним из окон, рядом с выходившей в главный коридор дверью. Профессор Декстер пододвинул поближе к ней свой стул и открыл письмо. Он пробежал его глазами, после чего с еще большим интересом посмотрел на свою собеседницу.

– Я не стала бы беспокоить вас, – проворковала она, – если бы не знала, что вы с большой вероятностью заинтересуетесь этим делом.

– Да? – спросил профессор Декстер.

– Речь идет о радии, – продолжила она. – Так получилось, что у меня оказалась целая унция этого вещества, никому не известная в научном мире.

– Унция радия? – с сомнением повторил профессор Декстер. – Мадам, вы просто ошарашили меня. Целая унция?!

Он наклонился вперед и терпеливо ждал, пока Тереза дю Шастэньи боролась с приступом кашля, закончившимся довольно быстро.

– Это мне наказание за мой смех, – объяснила она, улыбаясь. – Простите. У меня слабое горло, и возмездие не заставило себя долго ждать.

– Да-да, – ответил профессор вежливо. – Но то, что вы сказали о радии, крайне интересно. Пожалуйста, расскажите подробнее.

Мадам дю Шастэньи удобнее устроилась на стуле, прочистила горло и начала.

– Это довольно необычная история, – сказала она смущенно, – но радий попал ко мне вполне законным путем. Я англичанка, поэтому говорю на вашем языке, но мой муж был французом, на что указывает моя фамилия, и ученым, подобно вам. Однако его мало кто знал в ученом сообществе, поскольку он не имел никакого отношения ни к одному научному учреждению. Мой муж занимался экспериментами в качестве развлечения, но постепенно они полностью захватили его. Мы не были богатыми с американской точки зрения, но жили достаточно хорошо.

Это вкратце о моих делах. Письмо мадам Кюри расскажет остальное о том, кто я такая. После того как мистер и мадам Кюри открыли радий, мой муж начал проводить исследования в том же направлении, и они оказались крайне успешными. Он в первую очередь направил свои усилия на получение радия, с непонятной мне тогда целью. В течение месяцев он производил крупицу за крупицей с помощью процесса, отличавшегося от того, который использовали супруги Кюри, и потратил на это все наше небольшое состояние. В конце концов у него накопилась почти унция этого вещества.

– Очень интересно! – заметил профессор Декстер. – Пожалуйста, рассказывайте дальше.

– К сожалению, к концу работы мой муж заразился какой-то болезнью, позднее приведшей его к смерти, – понизив голос, после короткой паузы продолжила мадам дю Шастэньи. – Я не знала цели его экспериментов. Единственное, что мне было известно, – они стоили немалых денег. На смертном одре муж рассказал мне, ради чего проводил их. Как ни странно, если верить тому, что пишут в газетах, он занимался тем же самым, чем и вы, то есть пытался понять, как можно использовать радий в качестве источника энергии. Но он так не довел свои планы до конца, и, к несчастью, его записи невозможно разобрать.

Она замолчала и какое-то время сидела молча. Профессор Декстер наблюдал за ее лицом. На нем настолько явно проявились признаки скорби и печали, что его большое сердце наполнилось сочувствием.

– А зачем вы обратились ко мне? – спросил он.

– Я знаю, какие усилия вы приложили и с какими трудностями столкнулись, собирая достаточное количество радия для задуманных вами экспериментов, – продолжила мадам дю Шастэньи. – Мне пришло в голову, что то, чем я располагаю, мне абсолютно не нужно, и я могу это продать вам или университету. Как я уже сказала, у меня почти унция этого вещества. И вы, конечно, сможете предварительно сделать все необходимые пробы и убедиться, что это именно радий.

– Продать его?! – воскликнул профессор Декстер. – К сожалению, это невозможно, мадам. Фонды нашего колледжа не настолько велики, чтобы в них нашлись средства, необходимые для покупки такого большого количества радия.

Свет надежды, озарявший лицо молодой женщины, сразу погас, и она разочарованно взмахнула руками.

– Вы говорите о больших деньгах, – сказала она наконец. – Конечно, мне не стоило надеяться реализовать почти унцию радия по его настоящей цене. Но, возможно, за миллион? Или несколько сотен тысяч? Чтобы я смогла хоть как-то компенсировать состояние, потраченное на все это. – Она произнесла последнюю фразу чуть ли не с мольбой в голосе, и профессор Декстер, глядя в окно, задумался. – Может так получиться, – добавила женщина, – что для ваших экспериментов понадобится больше радия, чем вы сейчас имеете. Возможно, тогда у вас найдется какая-то сумма, чтобы заплатить мне? В качестве вознаграждения. Я на многое не рассчитываю.

В комнате снова надолго воцарилась тишина. Профессор Декстер понимал, что с таким неслыханным количеством радия его шансы на успех значительно возрастут. И чем больше он размышлял над этим, тем сильнее становилось желание получить его. На покупку вряд ли можно было рассчитывать, но использование в ходе экспериментов какой-то части предложенной ему сейчас унции выглядело вполне реальной перспективой. Это можно было устроить.

– Мадам, – сказал профессор, выходя из задумчивости, – я очень благодарен вам за то, что вы пришли ко мне. Пока я не могу обещать ничего определенного, помимо того, что постараюсь обсудить это дело с людьми, которые, пожалуй, сумеют чем-то помочь. Это просто поразительно! И я могу уверить вас, что приложу максимум усилий, но мне, возможно, понадобится несколько дней, чтобы все устроить. Вы можете дать мне это время?

Мадам дю Шастэньи улыбнулась.

– Конечно, – ответила она, и на нее снова навалился приступ сухого кашля, от которого, казалось, тряслось все ее тело. – Конечно, – повторила она, когда он прошел. – Мне остается только надеяться, что вам удастся каким-то образом договориться о покупке или его использовании.

– Не могли бы вы установить определенную цену за то количество, которое у вас есть, а также цену за использование какой-то части? – спросил профессор Декстер.

– Я не могу сделать это сейчас, но здесь, на карточке, мой адрес: отель «Теутоник». Я собираюсь провести в нем несколько дней, и вы сможете найти меня там в любое время, – ответила мадам дю Шастэньи. – И пожалуйста, пожалуйста, – добавила она снова с умоляющими нотками в голосе, накрыв его руку своей ладонью, – не колеблясь, приходите ко мне с любым предложением. Я с радостью приму его, если смогу.

Она поднялась, и профессор Декстер тоже встал.

– Просто, чтобы вы знали, – продолжила она, – я прибыла в эту страну лишь вчера, пароходом из Ливерпуля, и моя ситуация такова, что в течение следующих шести месяцев я буду полностью зависеть от денег, которые смогу получить за радий.

Она пересекла комнату, подняла свой чемодан и снова улыбнулась, очевидно вспомнив, как профессор Декстер споткнулся о него. Затем она повернулась со своей ношей к дверям, чтобы уйти.

– Позвольте мне, мадам, – предложил он, протянув руку к чемодану.

– О нет, он очень легкий, – ответила она быстро.

Они обменялись еще парой банальных фраз, после чего она удалилась. Профессор Декстер подошел к окну и, проводив мадам Шастэньи взглядом, пока та шла к кебу, снова восхитился идеальными линиями ее фигуры. Потом он еще постоял где-то минуту, обдумывая возможности, которые давал никому не известный радий, о существовании которого сообщила его посетительница.

– Если бы я только смог заполучить и его тоже, – пробормотал он и вернулся в лабораторию.

* * *

Несколько секунд спустя оттуда донесся дикий вопль. Профессор Декстер с бледным лицом выбежал в приемную и рывком распахнул ведущую в коридор дверь. Полдюжины студентов сразу собрались вокруг него, а со стороны вестибюля появился перепуганный мистер Боуэн.

– Радий пропал! Украден! – крикнул профессор Декстер.

* * *

Какое-то время толпившиеся вокруг профессора люди обменивались растерянными взглядами, пока сам он бормотал что-то себе под нос, раз за разом проводя пальцами по волосам. И когда наконец вопросы и догадки лавиной посыпались на него, на горизонте возник новый персонаж. Это был щуплый мужчина с соломенно-желтой шевелюрой и слегка опущенными уголками рта, свидетельствовавшими о брюзгливом характере.

– Ах, профессор Ван Дузен! – воскликнул Декстер. Он бросился к нему и судорожно вцепился в его длинные худые руки.

– Боже мой! – Мыслящая Машина попытался освободиться от захвата. – Отпустите меня! В чем дело?

– Радий пропал! Украден! – возопил профессор Декстер.

Мыслящая Машина слегка отпрянул и, прищурившись, сердито посмотрел на своего молодого коллегу.

– Это ужасно глупо, – буркнул он наконец. – Давайте зайдем внутрь, и вы расскажете мне, что случилось.

Профессор Декстер с выступившей на лбу испариной и дрожащими руками последовал за ним в приемную. Оказавшись внутри, Мыслящая Машина запер ведущую в коридор дверь. Когда оставшиеся снаружи студенты и мистер Боуэн услышали щелчок замка, им ничего не оставалось, как разойтись по своим аудиториям, неся с собой сенсационную новость.

Тем временем профессор Декстер, все еще дрожащий всем телом, тупо таращился перед собой невидящими глазами.

– Боже мой, Декстер! Вы сошли с ума? – раздраженно спросил Мыслящая Машина. – Возьмите себя в руки. Что случилось? Как все произошло?

– Давайте… давайте пройдем в лабораторию и посмотрим, – с трудом выговорил профессор Декстер.

– Ах, успокойтесь, – нетерпеливо повторил Мыслящая Машина. – Расскажите мне, что случилось.

Профессор Декстер дважды измерил шагами маленькую комнату, и, когда снова опустился на стул, ему кое-как удалось взять себя в руки. Тогда сбивчиво, но достаточно подробно он рассказал о предложении мадам дю Шастэньи, начиная с того момента, когда он положил радий на стол в лаборатории, и заканчивая тем, когда стоял у окна и видел, как она села в кеб и уехала.

Мыслящая Машина слушал его, отклонившись на спинку стула, подняв глаза к потолку и соединив перед собой кончики пальцев обеих рук.

– Как долго она была здесь? – спросил он наконец.

– Минут десять, наверное.

– И где она сидела?

– Как раз на том месте, где вы сейчас находитесь, лицом к лаборатории.

Мыслящая Машина бросил взгляд на расположенное позади него окно.

– А вы где? – спросил он.

– Я сидел напротив нее.

– То есть вы уверены, что она не входила в лабораторию?

– Да, я уверен в этом, – быстро ответил профессор Декстер. – Никто, кроме меня, не входил туда сегодня. Я специально следил за этим. Когда мистер Боуэн разговаривал со мной, радий находился у меня в руке. Он просто открыл дверь, передал мне ее визитку и сразу ушел. Просто невозможно…

– Имейте в виду, нет ничего невозможного, мистер Декстер, – буркнул Мыслящая Машина. – Вы ни на мгновение не оставляли мадам дю Шастэньи одну в этой комнате?

– Нет, нет! – категорично заявил Декстер. – Я не спускал с нее глаз, пока она находилась здесь. И я не выпускал радий из рук, пока мистер Боуэн не вышел из лаборатории в коридор. Затем я направился в приемную, чтобы встретиться с ней.

* * *

В течение нескольких минут Мыслящая Машина молчал, все так же устремив взгляд к потолку, в то время как профессор Декстер с тревогой вглядывался в его непроницаемое лицо.

– Надеюсь, – наконец осмелился он нарушить тишину, – вы не считаете, что это произошло по моей вине?

Мыслящая Машина не ответил ему.

– Какой голос был у мадам дю Шастэньи? – спросил он.

Профессор Декстер моргнул от неожиданности и удивленно посмотрел на него.

– Самый обычный, низкий, свойственный образованным и утонченным женщинам, – ответил он.

– Она повышала его хоть раз во время разговора?

– Нет.

– Может, она чихала или кашляла?

Удивление снова отразилось на лице профессора Декстера.

– Она кашляла, да, просто неистово, – ответил он.

– Ага! – воскликнул Мыслящая Машина, и его узкие голубые глаза еле заметно блеснули, как если бы он получил подтверждение своей догадке. – Дважды, я полагаю?

Профессор Декстер недоуменно уставился на своего старшего коллегу.

– Да, дважды, – ответил он.

– Что-то еще?

– Она смеялась, по-моему.

– И по какой причине?

– Ну, я споткнулся о чемодан, поставленный ею там, у двери лаборатории.

Мыслящая Машина, похоже, воспринял эту информацию без особого интереса, а затем речь зашла о рекомендательном письме, которое мадам дю Шастэньи вручила профессору Декстеру и которое он до сих пор держал скомканным в своей руке. Оно было коротким, всего несколько строчек на французском, сообщавших, что мадам дю Шастэньи хотела бы встретиться с профессором Декстером по важному делу.

– А вам вообще знакома подпись мадам Кюри? – спросил Мыслящая Машина, бегло ознакомившись с посланием. – Вы ведь наверняка переписывались с ней в связи с этой работой?

– Да, я знаю ее подпись, – услышал он в ответ. – Я думаю, она подлинная, если вы это имеете в виду.

– Мы будем точно знать все это через какое-то время, – сказал Мыслящая Машина.

Он поднялся и направился в лабораторию. Там профессор Декстер показал ему точное место на рабочем столе, где лежал радий. Стоя рядом, Мыслящая Машина сделал кое-какие вычисления в уме, окинув взглядом комнату, высоко расположенные окна, стеклянную крышу над своей головой и единственную дверь.

– Я полагаю, все окна заперты на защелки? – спросил он, наморщив лоб.

– Да, всегда.

– А те, которые на стеклянной крыше?

– Тоже.

– Тогда принесите мне высокую стремянку, пожалуйста.

Через пять минут она была доставлена, и вскоре профессор Декстер с любопытством наблюдал, как Мыслящая Машина проверял каждый шпингалет на каждом окне и стучал по стеклам перочинным ножом. Закончив с этим и убедившись, что все крепко закрыто, он спустился со стремянки.

– Боже мой! – воскликнул он с раздражением. – Это просто невероятно! Абсолютно невероятно! Если радий не украли через приемную, тогда… тогда…

Он снова окинул взглядом лабораторию.

Профессор Декстер покачал головой. Он уже почти полностью восстановил самообладание, но в голове у него по-прежнему царил хаос, из-за чего он ничем не мог помочь своему коллеге.

– Вы уверены, профессор Декстер, – спросил Мыслящая Машина, – вы уверены, что оставили радий именно там, где показали? – Он произнес это чуть ли не обвиняющим тоном, и профессор Декстер покраснел от возмущения.

– Да! Абсолютно! – воскликнул он.

– И вы абсолютно уверены, что ни мистер Боуэн, ни мадам дю Шастэньи не входили в лабораторию?

– Да!

Мыслящая Машина как бы нехотя прошелся туда и обратно вдоль длинного стола, умело обращаясь со знакомыми инструментами и блестящими приборами.

– Мадам дю Шастэньи, случайно, не упоминала о ребенке? – спросил он неожиданно.

Профессор Декстер снова поморгал.

– Нет, – ответил он.

– Приемном или каком-то ином?

– Нет.

– Что за чемодан у нее был?

– Ну, я не знаю, – ответил профессор Декстер. – Я его особенно не разглядывал. Похоже, самый обычный, кожаный.

– Она прибыла в страну вчера, вы сказали?

– Да.

– Это абсолютно невероятно, – пробормотал Мыслящая Машина.

Затем он написал несколько строчек на клочке бумаги и вручил его профессору Декстеру.

– Пожалуйста, позаботьтесь, чтобы это немедленно отправили телеграфом, – попросил он.

Декстер бросил взгляд на листок и прочел:

Мадам Кюри, Париж

Просьба сообщить, давали ли Вы рекомендательное письмо мадам дю Шастэньи для профессора Декстера? Ответьте срочно.

Август С. Ф. Х. Ван Дузен

Профессор удивленно посмотрел на своего старшего коллегу.

– Я не верю, что мадам дю Шастэньи могла иметь… – начал он.

– По-моему, я знаю, каким будет ответ мадам Кюри, – резко перебил его Мыслящая Машина.

– И каким же?

– Отрицательным, – сказал Мыслящая Машина. – И тогда… – добавил он и замолчал, не закончив фразу.

– Тогда…

– Тогда ваша искренность окажется под вопросом.

Профессор Декстер мгновенно побагровел и крепко сжал зубы, однако смог сдержать свои эмоции и молча наблюдал, как Мыслящая Машина отпер выходившую в коридор дверь и удалился. Потом он опустился на стул и закрыл лицо руками. В такой позе пять минут спустя его и нашел мистер Боуэн.

– Ах, мистер Боуэн… Пожалуйста, позаботьтесь, чтобы это немедленно отправили телеграфом, – сказал профессор Декстер и протянул ему бумагу с текстом сообщения.

* * *

Оказавшись у себя дома, Мыслящая Машина сразу же позвонил репортеру Хатчинсону Хэтчу в офис его газеты. Этот высокий худой и выглядевший вечно голодным молодой мужчина без промедления поспешил к телефону. По его взволнованному голосу Мыслящая Машина понял, что тот просто сгорает от нетерпения в предвкушении интересных новостей.

– Я хотел бы поговорить с вами о краже радия в Ярварде, – сказал он.

– Ага, – ответил Хэтч, – я как раз минуту назад услышал о ней из сводки новостей полицейского управления и собирался заняться этим.

– Пожалуйста, сделайте сначала кое-что для меня, – попросил Мыслящая Машина. – Отправляйтесь сразу же в отель «Теутоник» и выясните: мадам дю Шастэньи, которая остановилась у них, приехала одна или с ребенком?

– Конечно, само собой, – удивленно пробормотал Хэтч. – Но эта история…

– Моя просьба имеет отношение именно к этой самой истории, – резко перебил его Мыслящая Машина. – Если вы не сможете ничего выяснить у них о ребенке, отправляйтесь на пароход, прибывший вчера из Ливерпуля, и поинтересуйтесь там. Я должен знать это наверняка.

– Я уже в пути, – ответил Хэтч.

* * *

Повесив трубку, репортер сразу отправился к старшему администратору отеля «Теутоник», с которым, в силу своей работы, был неплохо знаком. Этот немногословный полноватый джентльмен, проводивший жизнь за складыванием цифр, время от времени служил для него источником ценной информации.

– Привет, Чарли, – поздоровался с ним Хэтч. – Мадам дю Шастэньи остановилась у вас?

– Ну да.

– С мужем?

– Не-а.

– Она живет одна?

– Ну да.

– С ней нет ребенка?

– Не-а.

– Как она выглядит?

– Сногсшибательно! – сказал Чарли.

Исчерпав все свои вопросы к администратору, Хэтч поспешил в порт, где еще стоял пароход «Гранада», накануне прибывшей из Ливерпуля. На его борту он отыскал второго помощника капитана и спросил его о том же самом. Результат оказался таким же. Затем репортер направился домой к Мыслящей Машине.

– Ну? – спросил ученый.

Репортер покачал головой.

– Она не встречалась и не разговаривала ни с каким ребенком с тех пор, как покинула Ливерпуль, насколько я смог выяснить, – сказал он.

Его сообщение, похоже, не удивило Мыслящую Машину, скорее, судя по реакции, немного обеспокоило. Как обычно в подобных случаях, он махнул рукой, наморщил лоб и сощурил глаза, а потом откинулся на спинку стула и долго сидел в таком положении, погрузившись в размышления.

– Этого не могло быть… Этого не могло быть… Этого не могло быть… – наконец пробурчал он себе под нос.

Не зная, о чем, собственно, шла речь, Хэтч предпочел промолчать, и спустя некоторое время Мыслящая Машина резко выпрямился и поведал репортеру все, что ему было известно о пропаже радия.

– Рекомендательное письмо мадам Кюри открыло дорогу для мадам дю Шастэньи, – объяснил он. – Честно говоря, я считаю, что оно фальшивое, и телеграммой спросил об этом мадам Кюри. Ее ответ «нет» подтвердит правильность моей догадки. Если же она ответит «да», это будет означать… Но такой вариант вряд стоит рассматривать. Сейчас необходимо понять, каким образом радий исчез из лаборатории.

Дверь открылась, и на пороге появилась Марта. Она вручила телеграмму Мыслящей Машине, и он торопливо развернул ее. Познакомившись с содержанием, ученый вскочил, а затем столь же быстро снова опустился на стул.

– Что там? – поинтересовался Хэтч.

– Да, – услышал он в ответ.

В тот же вечер, примерно в восемь часов, уединившись в своей маленькой лаборатории, Мыслящая Машина проводил что-то вроде химического эксперимента. Он как раз подносил к свету мерный стакан с мутной фиолетовой жидкостью, когда ему в голову внезапно пришла настолько интересная идея, что он забыл обо всем и уронил сосуд на пол.

– Надо же быть таким идиотом! – пробормотал ученый и, повернувшись, направился в соседнюю комнату, даже не посмотрев на разбитый стакан.

Минуту спустя он разговаривал с Хатчинсоном Хэтчем по телефону.

– Приезжайте немедленно, – сказал он.

Что-то в его голосе заставило Хэтча мгновенно вскочить со стула. Репортер схватил шляпу и пулей вылетел из офиса. Когда он добрался до дома Мыслящей Машины, тот как раз выходил из комнаты, где стоял телефон.

– Я все понял, – сказал он, прежде чем Хэтч успел задать вопрос. – Все до смешного просто. Я не могу представить, как пропустил это, если только не по глупости.

Хэтч улыбнулся, прикрыв рот рукой: Мыслящую Машину уж точно нельзя было упрекнуть в глупости.

– Вы приехали в кебе? – спросил ученый.

– Да, он ждет.

– Тогда вперед.

Они вышли на улицу. Ученый дал несколько инструкций кебмену, и они тронулись с места.

– Вам предстоит встреча с удивительным человеком, – объяснил Мыслящая Машина. – От него можно ждать неприятностей, поэтому будьте начеку. Он очень хитрый.

На том инструкции закончились, и скоро кеб остановился перед большим зданием, очевидно гостиницей для среднего класса. Мыслящая Машина спрыгнул на тротуар, Хэтч последовал за ним, и они вместе поднялись по ступенькам к входной двери. Когда они позвонили, им открыла горничная.

– Мистер… мистер… как там его имя? – сказал Мыслящая Машина и щелкнул пальцами, словно пытаясь вспомнить. – Мистер… маленький джентльмен, который прибыл из Ливерпуля вчера…

– Ага, – сказала горничная и широко улыбнулась, – вы, наверное, имеете в виду мистера Беркерстрома?

– Да, именно так его зовут! – воскликнул ученый. – Он у себя?

– По-моему, да, сэр, – ответила горничная, все еще улыбаясь. – Мне передать ему вашу визитку?

– Нет, в этом нет необходимости, – ответил Мыслящая Машина. – Мы из театра. Он ждет нас.

– Второй этаж, в конце, – сказала горничная.

Они поднялись по лестнице и остановились перед дверью. Мыслящая Машина осторожно ее толкнул. Она оказалась незапертой. Внутри ярко светила газовая лампа, но никого не было видно. Они остановились на пороге и, услышав шелест газеты, посмотрели в направлении, откуда исходил звук, однако снова никого не заметили.

Тогда Мыслящая Машина, приложив палец к губам, на носочках неслышно направился к большому мягкому креслу, повернутому к ним тыльной стороной. Он завел руки за его спинку и вытащил крошечного мужчину, карлика, в домашней куртке и тапочках, который извивался, громко ругаясь по-немецки. От неожиданности у Хэтча перехватило дыхание, и он рассмеялся.

– Перед вами мистер Беркерстром, – серьезно сказал Мыслящая Машина, обращаясь к Хэтчу. – Именно этот человек украл радий. И, прежде чем вы начнете говорить, мистер Беркерстром, я хотел бы сообщить вам, что мадам дю Шастэньи уже арестована и во всем призналась.

– Ach, Gott![9] – воскликнул маленький немец. – Опустить меня в кресло, пожъялуста!

Мыслящая Машина вернул крошечное извивающееся тело на прежнее место, а Хэтч запер дверь. Когда репортер подошел к креслу, ему больше не хотелось смеяться: слишком уж жалким выглядел одетый в игрушечный наряд карлик, чье покрытое морщинами лицо так не шло детскому телу. Ему могло быть и пятнадцать, и пятьдесят лет, и он весил не более двадцати пяти фунтов при росте максимум в тридцать дюймов.

– Мы то же самый делай с ней в театр, и… – начал, запинаясь, объяснять мистер Беркерстром.

– О, неужели? – поинтересовался Мыслящая Машина с таким видом, как если бы уже угадал ответ на свой вопрос. – Как настоящее имя мадам дю Шастэньи?

– Она есть знаменитый мадмуазель Фашон, а я великолепный карлик, граф фон Фриц, – не без гордости сообщил мистер Беркерстром.

Тогда до Хэтча внезапно дошло, как все на самом деле произошло. Его восхитило, насколько дерзко они это проделали. Мыслящая Машина тем временем открыл дверцу шкафа, на который сразу обратил внимание. Из его темного чрева он извлек чемодан, а оттуда – маленькую железную коробку.

– Ага, вот и радий, – заметил он и открыл ее. – Только представьте себе, мистер Хэтч: содержимое столь крошечной жестянки стоит миллионы!

Воображение Хэтча в эту минуту уже работало на всю катушку, и он почти придумал первый абзац своей очередной сенсационной статьи. Репортер продолжал размышлять на эту тему, когда вместе с Мыслящей Машиной и почти добровольно составившим им компанию карликом сел в кеб, который повез их всех назад, к дому ученого.

* * *

Час спустя к мадам дю Шастэньи пришел посетитель. Она сразу решила, что его визит имеет отношение к покупке радия. Во всяком случае, у детектива Мэллори, наблюдавшего за ней краем глаза, создалось именно такое впечатление. Потом появился профессор Декстер. Он все еще злился, но внял просьбе, изложенной ему по телефону. Мыслящая Машина и Хэтч чуть позже тоже присоединились к ним.

– А сейчас, мадам дю Шастэньи, – спокойно начал Мыслящая Машина, – расскажите мне, пожалуйста, есть ли у вас еще одна унция радия, не считая той, которую вы украли из лаборатории Ярварда?

Услышав его вопрос, женщина, как ужаленная, вскочила на ноги, а Мыслящая Машина остался сидеть в той же позе: закатив глаза к потолку и соединив перед собой кончики пальцев обеих рук. Он даже ухом не повел в ответ на ее реакцию, в отличие от детектива Мэллори.

– Украла?! – воскликнула мадам дю Шастэньи. – Украла?!

– Да, именно это слово я использовал, – почти весело сказал Мыслящая Машина.

Глаза женщины засверкали от злости. Ее лицо побагровело, затем его цвет изменился, и она снова села, бледная как смерть.

– Граф де Фриц рассказал мне о своей роли в вашей афере, – продолжил Мыслящая Машина, извлекая из кармана металлическую коробочку. – Здесь находится тот самый радий. Итак, есть ли у вас еще?

– Радий! – воскликнул профессор Декстер, все еще не веря в свое спасение.

– Если нет возражений, граф фон Фриц может присоединиться к нам, – заметил Мыслящая Машина. – Мистер Хэтч, – добавил он, и репортер открыл дверь.

Карлик ворвался в комнату с таким видом, словно выбежал на сцену.

– Достаточно, мадмуазель Фашон? – с ироничными нотками в голосе поинтересовался ученый.

Мадам дю Шастэньи молча кивнула.

– Вам, конечно, интересно узнать, как все выяснилось, – продолжил Мыслящая Машина. – Я осмелюсь предположить, что на кражу вас вдохновила какая-то газетная статья, следовательно, вам известно о моем интересе к запланированным экспериментам. Я пришел в приемную сразу же после того, как вы покинули ее с украденным радием. Профессор Декстер рассказал мне вашу историю. Она была разумной, но в ней присутствовало слишком много радия, отчего сразу показалась мне невероятной. Но если вы солгали, зачем же тогда появились там? Ответ очевиден.

Ни вы, ни кто другой, кроме мистера Декстера, не входили в лабораторию. И все равно радий пропал. Как? У меня сразу же создалось впечатление, что вашей задачей было отвлекать мистера Декстера, пока кто-то проник туда или же с помощью какого-то хитрого приспособления выудил радий через окно в стеклянной крыше. Я попросил мистера Декстера подробно рассказать обо всех ваших действиях и высказал догадку, что вы либо чихали, либо кашляли. Выяснилось, что вы дважды кашляли, очевидно давая тем самым кому-то сигнал. Таким образом, моя гипотеза нашла подтверждение.

Затем я проверил защелки на окнах и на крыше. Все оказались запертыми. Я постучал по стеклам, проверяя, нет ли на них повреждений. Но ничего такого не обнаружил. Радий явно не мог исчезнуть через приемную, но и другим путем тоже, и все равно он пропал. Это оставалось загадкой для меня, пока мистер Декстер не упомянул чемодан. Зачем женщина, нанося деловой визит, принесла его с собой? Или почему, даже если у нее имелась веская причина для этого, она потащила его в приемную, а не оставила в кебе?

Итак, я не верил, что у вас был радий. И знал, что вы сигнализировали настоящему вору кашлем. Поэтому напрашивался вывод, что чемодан является ключом к краже. Каким образом? Очевидно, кто-то прятался в нем. Но кто? Обезьяна? Я сразу отверг эту версию, поскольку от вора требовались разумные действия. Если не обезьяна, тогда кто? Ребенок? Это выглядело более вероятно, но все равно нереально. Однако я все-таки решил исходить из гипотезы, что вором был хорошо проинструктированный ребенок.

По мере того как Мыслящая Машина говорил, большие глаза мадам дю Шастэньи распахивались все шире и шире. Несмотря на беспокойство, терзавшее ее, она, как зачарованная, слушала его простые и логичные рассуждения. Граф фон Фриц поправил свой галстук и улыбнулся. Однако профессор Ван Дузен словно не замечал всего этого и продолжал рассказывать тем же деловым тоном:

– Я отправил телеграмму мадам Кюри относительно подлинности вашего рекомендательного письма и послал мистера Хэтча проверить гипотезу с ребенком. Он сообщил мне, что никаких детей рядом с вами не было, и почти одновременно с этим я получил ответ от мадам Кюри, где она подтверждала, что ваше письмо было настоящим. В результате я снова оказался в исходной точке. Раз за разом я пытался переосмыслить все известное мне, и в конце концов решение пришло. Если не обезьяна и не ребенок, тогда кто? Карлик! Конечно, было глупо с моей стороны не увидеть эту возможность с самого начала.

Тогда оставалось только найти его. И он, вероятно, прибыл на том же корабле, что и женщина, приходившая к мистеру Декстеру, подумал я. У меня родился план, как его отыскать – через кебмена, который привез и увез мадам дю Шастэньи. Мне удалось выяснить его номер по телефону, позвонив в отель «Теутоник». Я спросил возницу, где мадам дю Шастэньи оставила свой чемодан, и он дал мне адрес. Я отправился туда.

У меня нет желания выяснять, как эта женщина получила письмо от мадам Кюри. Я лишь хочу сказать, что дама, предлагавшая продать унцию радия человеку, у которого она собиралась его украсть, достаточно умна, чтобы сделать это. Я могу добавить, что она и карлик – люди из театральной среды и что идея с чемоданом возникла, поскольку они уже использовали ее в каком-то сценическом представлении. Конечно, он сконструирован так, что его можно открыть и закрыть изнутри.

– И он всегда вызывайт смех! – с довольной миной сообщил карлик.

Спустя некоторое время пленников увезли, а позже выяснилось, что граф фон Фриц уже в первый же день ареста трижды пытался сбежать, протиснувшись между прутьями решетки.

Оперная ложа

Когда свет погас, публику в зале окутала тьма, нарушаемая едва заметным блеском бриллиантов и белеющими во мраке обнаженными женскими плечами. Раздались аплодисменты. Затем вступил оркестр, предваряя хор цыган. Второе действие оперы «Трубадур» началось. Искры вспыхивали и разлетались в разные стороны под ударами молотов, обрушивающихся на наковальни в такт громкой музыке, заполнившей театр.

Элеонора Оливер поднялась со своего места у переднего края ложи и, отступив назад в темноту, устало опустилась на стул, прислонив голову к решетчатой перегородке. Ее мать, рядом с которой она только что сидела, вопросительно посмотрела на дочь, то же сделали отец девушки и их гость, Сильвестр Найт.

– В чем дело, дорогая? – спросила миссис Оливер.

– От этого блеска и шума у меня разболелась голова, – объяснила Элеонора. – Папа, сядь впереди, если хочешь, а я останусь здесь, пока мне не станет лучше.

Мистер Оливер расположился рядом со своей женой, а Найт сразу же потерял интерес к сцене и, повернув свой стул, сел лицом к Элеоноре. Она выглядела немного бледной и, судя по ее напряженному и озабоченному лицу, сильно нервничала.

Они поболтали где-то минуту, и под прикрытием темноты его рука нашла ее руку и сжала.

Их шепот мешал миссис Оливер наслаждаться музыкой, и она время от времени бросала на парочку укоризненные взгляды. Не замечая этого, Найт с обожанием смотрел в глаза девушки. Миссис Оливер сделала ему несколько замечаний, а потом услышала, как он быстро запротестовал.

– Пожалуйста, не надо, – проговорил он с мольбой в голосе. – Осталось недолго.

– Я боюсь, мне придется, – ответила девушка.

– Ты не должна, – категорично возразил Найт. – Если ты продолжишь настаивать, мне придется совершить какое-нибудь безумство.

Миссис Оливер развернулась и неодобрительно посмотрела на них.

– Дети, вы слишком много болтаете, – проговорила она добродушно. – От вас больше шума, чем от наковален.

Она снова повернулась лицом к сцене, и за ее спиной на какое-то время воцарилась тишина.

Однако вскоре разговор возобновился. Первой заговорила девушка, но миссис Оливер не разобрала слов.

– Конечно, – коротко ответил Найт.

Он бесшумно поднялся и покинул ложу. Шорох закрывшейся за его спиной портьеры заглушила громкая музыка. Девушка осталась сидеть, бледная и безвольная. В таком положении и нашел ее Найт, когда вернулся со стаканом воды. Его отсутствие продолжалось примерно минуту, и хор только успел закончить свою партию.

Молодой человек предложил стакан Элеоноре, но она никак не отреагировала. Тогда он прикоснулся к ее руке, но она по-прежнему оставалась неподвижной. Найт наклонился и заглянул девушке в лицо, затем быстро повернулся к миссис Оливер.

– Думаю, у Элеоноры обморок, – прошептал он обеспокоенно.

– Обморок?! – воскликнула миссис Оливер, поднимаясь. – Обморок?!

Она оттолкнула свой стул, кинулась к дочери и принялась растирать ей руки. Мистер Оливер повернулся и уставился на них почти равнодушным взглядом.

– В чем дело? – поинтересовался он.

– Нам надо идти, – ответила миссис Оливер. – Элеонора потеряла сознание.

– Опять? – раздраженно спросил мистер Оливер.

Встревоженный Найт оставался рядом, пока отец и мать занимались дочерью. В конце концов ее подняли и, все еще бесчувственную и белую как смерть, перевезли в ожидавшей у театра коляске домой. Сразу были приглашены два врача, которые исчезли в ее будуаре, в то время как Найт метался между курительной комнатой и прихожей. Миссис Оливер находилась с дочерью, а мистер Оливер, устроившись в кресле, спокойно курил.

– Я не беспокоился бы на вашем месте, – обратился он к молодому человеку. – У нее время от времени случаются обмороки. Вы узнаете ее получше, когда она станет миссис Найт.

* * *

В это мгновение со второго этажа послышался крик, и Найт с ужасом взглянул на ведущую туда лестницу. Крик был резкий и пронзительный, казалось, он вонзился ему прямо в сердце, подобно стреле. Но мистер Оливер воспринял его спокойно и даже улыбнулся гостю.

– Теперь моя жена грохнулась в обморок, – объяснил он. – Так часто бывает, я знаю, – добавил он доверительно. – Мою жену и двух дочерей настолько изматывает постоянная общественная деятельность, что они могут отключиться в любой момент. Я много раз говорил им об этом, но они не хотят слушать.

Несмотря на спокойный тон мистера Оливера, Найт по-прежнему не сводил глаз с лестницы, ведущей на второй этаж. Спустя минуту по ней спустился мужчина. Это был доктор Брандер, один из приглашенных врачей. Судя по его лицу, он был в состоянии, близком к шоку.

– Как она? – бросился к нему Найт.

– Где мистер Оливер? – вместо ответа проговорил доктор Брандер.

– В курительной комнате, – сообщил молодой человек. – В чем дело?

Не ответив, врач направился к отцу Элеоноры.

Мистер Оливер поднял на него глаза.

– Вы привели ее в чувство? – спросил он.

– Она умерла, – ответил эскулап.

– Умерла?! – воскликнул Найт.

Мистер Оливер резко встал и с силой схватил врача за плечи. Какое-то мгновение он просто таращился на него, а затем его лицо приобрело мертвенно-бледный оттенок.

– Сердце отказало? – спросил он наконец, с трудом взяв себя в руки.

– Нет, ее зарезали.

Доктор Брандер переводил взгляд то на одного мужчину, стоявшего перед ним, то на другого. Лица у обоих были бледными, а вокруг глаз проступила сетка морщин.

– Как такое возможно?! – воскликнул наконец Найт. – Где она?! Я иду к ней!

Доктор Брандер остановил его рукой.

– Не стоит этого делать, – сказал он спокойно.

Мистер Оливер долго молчал, и, глядя на его лицо, врач понимал, сколь противоречивые эмоции боролись в душе этого человека. Рука несчастного, вцепившаяся ему в плечо, ужасно дрожала. В конце концов к отцу Элеоноры вернулся голос.

– Что же случилось? – тихо спросил он.

– Ее зарезали, – повторил доктор Брандер. – Обследовав вашу дочь, мы обнаружили нож – длинный острый стилет с короткой рукояткой. Его вонзили с огромной силой прямо под левую руку, и он пробил ее сердце. Скорее всего, она уже была мертва, когда ее вынесли из ложи в опере. Стилет оставался в ране и препятствовал кровотечению, а благодаря его положению и короткой рукоятке, его не заметили, когда девушку поднимали в коляску. Мы обнаружили нож только через несколько минут после нашего приезда: рука Элеоноры закрывала его.

– Вы уже рассказали моей жене? – спросил мистер Оливер быстро.

– Она присутствовала при этом, – продолжил врач. – Потом закричала и лишилась чувств. Доктор Сивер занимается ею. Ее состояние… оставляет желать лучшего. Где у вас телефон? Я должен известить полицию.

Мистер Оливер попытался спросить еще что-то, но вместо этого резко опустился на стул и откинулся на спинку, однако через мгновение снова вскочил и устремился вверх по лестнице на второй этаж. Найт, чье лицо словно окаменело, неподвижно стоял, пока доктор Брандер разговаривал по телефону. Наконец эскулап закончил.

– Звонок в полицию означает, что Элеонор не сама убила себя? – спросил молодой человек.

– Это было убийство, – услышал он в ответ. – Она не смогла бы так себя ударить. Нож вошел вот сюда, – продолжил врач и указал точку, расположенную на четыре дюйма ниже левой подмышки. – Видите ли, – продолжил он, – душегуб специально взял очень длинное лезвие, чтобы пробить сердце.

Отчаяние отразилось в глазах Найта. Он сел у стола, уронил голову на руки и долго так сидел. Только лишь раз молодой человек поднял взгляд и спросил:

– Где нож?

– У меня, – ответил доктор Брандер. – Я должен передать его властям.

– Итак, – начал Мыслящая Машина своим тихим, с нотками раздражения голосом, когда репортер Хатчинсон Хэтч наконец перестал говорить и откинулся назад, готовый слушать, – любая проблема, прежде всего, представляют собой просто совокупность определенных фактов. Следовательно, в данном случае надо сложить все факты, чтобы убедиться, что дважды два – всегда четыре, и никак иначе. – Профессор Август С. Ф. Х. Ван Дузен, ученый и логик, сделал паузу, чтобы удобнее устроить голову на подголовнике кресла, затем продолжил: – Ваше описание данной трагедии дает мне все необходимые факты: первое – Элеонора Оливер мертва, она скончалась от колющей раны, нанесенной стилетом и расположенной в таком месте, что девушка вряд ли могла нанести ее сама, второе – Сильвестр Найт, жених Элеоноры, находится под арестом. Это все, известное нам, не так ли?

– Вы забыли сказать, что ее зарезали в ложе оперы, – заметил репортер, – в присутствии трех или четырех сотен человек.

– Я ничего не забываю, – буркнул ученый. – Мы на самом деле не знаем точно, где ее зарезали. Нам известно, что она была больна и, возможно, потеряла сознание. С таким же успехом девушку могли убить в коляске или в ее собственной комнате.

У Хэтча широко раскрылись глаза, когда он услышал это.

– Скорее всего, – продолжил Мыслящая Машина чуть менее агрессивно, – ее зарезали в ложе, но мы не можем считать это неоспоримым фактом и полагаться на него, пока не будем знать это наверняка. Не забывайте, что стилет обнаружили, когда ее доставили домой.

Последние слова дали репортеру новую пищу для размышления, и он замолчал на какое-то время, обдумывая их. Хэтч понимал, что приведенный ученым довод был разумным, но с другой стороны… С другой стороны, мозг отказывался признавать его.

– Вы сказали, что Найта по настоянию мистера Оливера арестовали прошлой ночью, – продолжил Мыслящая Машина задумчиво. – Что вам удалось выяснить об этом человеке? Как полиция связывает его с убийством?

– Прежде всего, полиция исходила из того, что он один имел возможность сделать это, – объяснил репортер. – Поэтому его и арестовали. К тому же использованный стилет оказался необычным: с очень узким лезвием длиной примерно в семь дюймов, но вместо гарды на нем была только полоска из золота. Рукоятка прямая, из хорошо отполированного куска дерева. А ниже золотой полоски – резьба, как если бы стилет должны были вкручивать во что-то.

– Да, да, я понимаю, – нетерпеливо перебил его ученый. – Он предназначался для скрытого ношения в прогулочной трости, и его ввинчивали в нее лезвием внутрь. Продолжайте.

– Детектив Мэллори тоже предположил это, увидев стилет, – сказал репортер. – Поэтому, после того как Найта посадили в камеру, он обыскал его комнаты на предмет нижней части трости.

– И он нашел ее без стилета?

– Да, и это серьезная улика против Найта. Сначала возможность совершить преступление, затем стилет и столь сенсационная находка у него.

– Все это ерунда! – сердито воскликнул ученый. – Я полагаю, Найт отрицает, что убил мисс Оливер?

– Естественно.

– А где стилет от его трости? Найт пытался как-то объяснить это?

– Похоже, Найт не знает, где тот находится, и практически не отрицает, что стилет, возможно, принадлежит ему. Он просто говорит, что точно не знает.

Мыслящая Машина помолчал несколько минут.

– Это дело плохо складывается для него, – наконец заявил он.

– Согласен, – с иронией в голосе заметил Хэтч. Это был один из тех редких случаев, когда их взгляды на определенную проблему совпали.

– Мисс Оливер и мистер Найт собирались пожениться, насколько я слышал. А когда именно? – спросил Мыслящая Машина.

– Если считать со следующей среды, то через три недели, – ответил репортер.

– Я полагаю, стилет и трость находятся у детектива Мэллори?

– Да.

Мыслящая Машина поднялся и взял свою шляпу.

– Давайте посетим управление полиции, – предложил он.

* * *

Они нашли детектива Мэллори сидящим за столом в облаке табачного дыма и с довольной миной на лице.

– А, джентльмены, – заметил он милостиво, как человек, прекрасно сознающий свое превосходство. – Можете нас поздравить – мы намертво привязали это дело к нашему другу Найту.

– И каким же образом? – поинтересовался Мыслящая Машина.

Детектив с триумфом посмотрел на него и только потом ответил.

– Я полагаю, Хэтч рассказал вам об основаниях для ареста? – спросил он. – О том, что только Найт имел возможность совершить это преступление. Кроме того, думаю, вам наверняка уже известно, что я обыскал его жилище и нашел вторую часть трости. Конечно, и этого хватило бы для обвинения, но сегодня я получил последнее доказательство против него, когда миссис Оливер разоткровенничалась со мной, – продолжил детектив и сделал паузу, чтобы помучить немного своих сгоравших от любопытства посетителей.

– Ну? – не выдержав, спросил Мыслящая Машина.

– Миссис Оливер слышала… Только представьте себе, слышала, как Найт угрожал ее дочери всего за несколько минут до того, как девушку нашли мертвой!

– Угрожал ей?! – воскликнул Хэтч, бросив взгляд на Мыслящую Машину. – Боже!

Детектив Мэллори покрутил свои усы.

– Миссис Оливер слышала, как Найт сказал что-то вроде: «Пожалуйста, не надо. Осталось недолго», – сообщил он. – Ответ дочери она не разобрала, но после него Найт заявил категорично: «Ты не должна. Если ты продолжишь настаивать, мне придется совершить какое-нибудь безумство». По ее словам, тон был угрожающим, он явно в гневе повысил голос, чтобы Элеонора услышала его сквозь грохот молотов на сцене. Таким образом, это дело можно считать закрытым.

Мыслящая Машина и Хэтч задумались, переваривая новую для них информацию.

– Учтите, этот разговор состоялся за три или четыре минуты до того, как ее нашли зарезанной, – продолжил уверенным тоном детектив. – При наличии показаний матери и найденной у него трости ему уже не отвертеться.

– И никакого мотива, конечно? – спросил Мыслящая Машина.

– Ну, этот вопрос пока неясен, – признался детектив, – но в ходе расследования мы, несомненно, все выясним. Мне кажется, речь идет о ревности. И, конечно, вранье Найта о том, что он не знает, где находится его стилет, можно не принимать во внимание.

Детектив был так доволен собой, что предложил своим посетителям сигары, что было необычайно щедро с его стороны. Хэтч, погруженный в свои мысли, машинально согласился, в отличие от Мыслящей Машины, который не курил.

– Могу я увидеть стилет и трость? – спросил он.

Детектив пребывал в столь хорошем расположении духа, что сразу же согласился. Потом он с интересом наблюдал, как ученый, прищурившись, внимательно изучает узкое лезвие, еще со следами крови, и нижнюю часть трости. В конце концов он вставил в нее стилет и закрутил рукоятку. Они подошли идеально. Детектив Мэллори улыбнулся.

– Полагаю, в этот раз вы не станете ставить мне палки в колеса? – спросил он весело.

– Очень умно, мистер Мэллори, очень умно, – ответил Мыслящая Машина и вместе с Хэтчем покинул управление полиции.

– Как бы Мэллори не лопнул от гордости после этого случая, – заметил Хэтч.

– На его месте я задумался бы, как избежать проблем, – буркнул ученый. – Он взял не того человека.

Репортер уставился на непроницаемое лицо своего компаньона.

– Найт не делал этого? – спросил он.

– Конечно, нет, – последовал резкий ответ.

– Но кто же тогда?

– Пока я не знаю.

* * *

Вместе они направились к театру, откуда накануне вечером привезли мисс Оливер. Переговорив с администратором, они получили разрешение осмотреть ложу Оливеров. Она находилась на первом ярусе и была одной из четырех, расположенных слева от входа и самой дальней от сцены. Мыслящая Машина, казалось, бесцельно бродил там, в то время как Хэтч наблюдал за ним. Ученый вошел в ложу два или три раза, осмотрел портьеры, перегородки, пол и стулья, после чего направился в вестибюль.

Там он извинился перед репортером и один вошел в офис администратора, где и оставался около пяти минут. После этого Мыслящая Машина и Хэтч сели в кеб, который снова отвез их в управление полиции.

После долгих переговоров и выполнения массы бюрократических процедур Мыслящая Машина и его компаньон получили разрешение встретиться с Найтом. Когда они подошли к его камере, тот стоял за решетчатой дверью и невидящим взглядом смотрел сквозь прутья. Лицо его было бледным.

Хэтч, ранее безрезультатно пытавшийся разговорить молодого человека, представил ему Мыслящую Машину.

– Мне нечего сказать, – заявил Найт враждебно. – Разговаривайте с моим адвокатом.

– Я хотел бы задать вам три или четыре вопроса, против которых у вас, пожалуй, не возникнет возражений, – сказал Мыслящая Машина. – В противном случае вы можете не отвечать на какой-то из них.

– Ну? – буркнул задержанный.

– Вы когда-нибудь путешествовали в Европу?

– Я находился там почти год. И вернулся в эту страну три месяца назад.

– Были ли у вас когда-нибудь серьезные отношения с другой женщиной? Возможно ли, что некая леди любила вас без памяти?

Заключенный одарил ученого ледяным взглядом.

– Нет, – ответил он решительно.

– Ваш ответ на этот вопрос может означать вашу свободу в течение нескольких часов, – сказал Мыслящая Машина спокойно. – Расскажите мне правду.

– Это и есть правда. Честное слово! – Арестант явно говорил искренне, и в его глазах вспыхнула искра надежды.

– Где в Италии вы купили трость со стилетом? – задал профессор следующий вопрос.

– В Риме.

– Как дорого она вам обошлась?

– В пятьсот лир, это около сотни долларов.

– Я полагаю, такие не редкость в Италии?

– Да, это вполне обычная вещь.

Найт прижался к прутьям решетки и с удивлением заглянул в прищуренные голубые глаза ученого.

– Между вами и мисс Оливер случались ссоры, серьезные или по мелочам?

– Нет, – прозвучал быстрый ответ.

– Теперь у меня остался только один вопрос, – сказал Мыслящая Машина. – Можете не отвечать, если это причинит вам боль.

Возникла короткая пауза, во время которой Хэтч просто сгорал от нетерпения.

– Вы, случайно, не знаете, была ли в жизни мисс Оливер какая-то другая любовная история?

– Конечно, нет! – горячо воскликнул молодой человек. – Она же была девушкой, ей было только двадцать лет. Она окончила Вассарский колледж всего несколько месяцев назад и… и…

– Вам больше ничего не нужно говорить, – перебил его Мыслящая Машина. – В этом нет необходимости. Будьте готовы покинуть вашу камеру сегодня, не позднее полуночи. Сейчас четыре часа. Завтра газеты восстановят вашу репутацию.

Заключенный, казалось, не знал, как дать выход переполнявшим его эмоциям. Он попытался заговорить, но успел только просунуть открытую ладонь сквозь прутья. Мыслящая Машина положил свои худые пальцы на нее, слегка раздраженно посмотрел на молодого человека и пробубнил: «Всего хорошего», после чего они с Хэтчем удалились.

Репортер, казалось, пребывал в трансе, но такое случалось с ним, когда он находился в компании своего ученого друга. Они снова забрались в кеб, который через несколько секунд тронулся. Хэтч был настолько погружен в собственные мысли, что не расслышал, куда Мыслящая Машина велел ехать кучеру.

– Вы действительно считаете, что сумеете вытащить Найта из тюрьмы? – спросил он недоверчиво.

– Само собой, – прозвучало в ответ. – Проблема уже решена, если не считать кое-каких незначительных моментов. Сейчас я занимаюсь ими.

– Но… но…

– Я все объясню вам, когда придет время, – перебил его Мыслящая Машина.

* * *

Они ехали молча, пока кеб не остановился. Хэтч выглянул наружу и узнал дом Оливеров. Он проследовал вместе с Мыслящей Машиной по лестнице к входной двери, которая вела в прихожую. Там ученый протянул слуге свою визитку.

– Скажи, пожалуйста, мистеру Оливеру, что я не займу у него много времени, – объяснил он.

Слуга поклонился и удалился. Спустя некоторое время к ним вышел хозяин дома.

– Извините, мистер Оливер, что я осмелился побеспокоить вас, – сказал ученый, – но, если вы сможете сообщить мне некоторую информацию, я, пожалуй, сумею досконально разобраться в постигшей вашу семью трагедии.

Мистер Оливер кивнул.

– Прежде всего, не могли бы вы подтвердить, что ваша дочь, Элеонора, знала вот этого человека? И я хотел бы также попросить вас не произносить сейчас вслух его имя. – Профессор что-то торопливо нацарапал на клочке бумаги и вручил его мистеру Оливеру.

У того на лице появилось удивленное выражение, и он покачал головой.

– Я могу ответить с полной уверенностью на ваш вопрос, – сказал мистер Оливер. – Элеонора не знала его. И она никогда не была за границей, а этот человек никогда не посещал нашу страну.

Мыслящая Машина выглядел явно смущенным.

– Что?! – спросил он резко. – Прошу прощения, сэр, – добавил ученый после короткой паузы, – но это удивило меня. Вы уверены?

– Абсолютно, – твердо сказал мистер Оливер. – Они никак не могли встретиться.

Какое-то время Мыслящая Машина ошарашенно и даже несколько агрессивно таращился на хозяина дома. Хэтч с интересом наблюдал за ним. Что-то, похоже, пошло не так, логика где-то дала сбой.

– Я сделал ошибку, – произнес наконец Мыслящая Машина. – Простите, что я побеспокоил вас.

Мистер Оливер вежливо поклонился и удалился.

– В чем дело? – спросил Хэтч, когда они снова сидели в кебе.

Мыслящая Машина, явно расстроенный, покачал головой.

– Что случилось? – не сдавался Хэтч.

– Я допустил ошибку, – последовал раздраженный ответ. – И сейчас собираюсь вернуться домой и начать все заново. Возможно, я вызову вас позднее.

Хэтч воспринял это как желание профессора остаться одному и, озадаченный, направился к себе.

* * *

В тот же вечер Мыслящая Машина позвонил ему по телефону:

– Мистер Хэтч?

– Да.

– У мисс Оливер есть сестры?

– Да, одна. Ее имя Флоренс. О ней что-то писали в вечерних газетах в связи с убийством.

– Сколько ей лет?

– Я не знаю, двадцать два или двадцать три.

– Ага! – послышался на другом конце линии долгий вздох облегчения. – Приезжайте и привезите детектива Мэллори ко мне.

– Хорошо. Но что случилось?

– Я был идиотом, вот и все. До свидания.

* * *

Детектив Мэллори все еще наслаждался своим триумфом, когда Хэтч вошел в его офис.

– Над какой конкретно версией работает ваш друг Ван Дузен? – спросил он с любопытством.

Репортер пожал плечами.

– Профессор попросил меня приехать и привезти вас, – ответил Хэтч. – Он явно пришел к какому-то решению.

– Если в нем нет Найта, это все вздор, – высокомерно заявил детектив. Пожалуй, впервые в своей жизни полицейский был уверен, что сумеет в пух и прах разбить любую теорию, отличающуюся от его собственной. В таком настроении он и отправился к ученому вместе с Хэтчем.

Когда они пришли, Мыслящая Машина, сложив худые руки за спиной, вышагивал из конца в конец по своей маленькой лаборатории. В выражении его лица, как заметил Хэтч, не осталось и тени прежней растерянности.

– Если складываешь числа в столбик, – неожиданно начал ученый, как только опустился в кресло, – пропуск какой-то одной цифры, пусть даже это будет единица, может привести к серьезной ошибке в результате. Вы, мистер Мэллори, так и поступили, следовательно, ваш вывод неверен. Начав заниматься этим делом, я тоже пропустил одну цифру, и ошибочность моего вывода выяснилась тогда, когда он уже, казалось, подтвердился. Поэтому я начал все снова и нашел эту единичку.

– Но доказательства против Найта более чем убедительные, – резко ответил детектив.

– За исключением единички, – ответил ученый.

Детектив Мэллори недовольно фыркнул.

– Так говорит логика, – продолжил Мыслящая Машина. – И сейчас я расскажу вам, как упустил один крайне важный факт и как нашел его.

Он откинулся на спинку стула и принял положение, хорошо знакомое его слушателям: прищурившись, поднял глаза к потолку и соединил перед собой кончики пальцев обеих рук. Он несколько минут молчал, в то время как детектив Мэллори от нетерпения жевал свои усы.

– Сначала рассмотрим, что нам точно известно, – заговорил наконец Мыслящая Машина. – Красивая, молодая и богатая девушка находится в ложе оперы вместе с родителями и женихом. На первый взгляд может показаться, что это столь же безопасное место, как и ее собственный дом, и тем не менее она оказалось убитой таинственным образом. Стилет вошел ей в сердце. Давайте предположим, что ее смерть произошла в ложе и она получила удар ножом, когда находилась без сознания. Об этом говорит тот факт, что девушка не вскрикнула, поскольку в противном случае боль заставила бы ее это сделать.

Итак, три человека находились вместе с ней. Мать и отца, пожалуй, нет причин подозревать, поэтому мы сразу перейдем к Сильвестру Найту, ее жениху. Всегда должен иметься мотив, реальный или воображаемый, чтобы мужчина был способен убить свою возлюбленную. В данном случае Найт имел возможность сделать это, но не он один. Следовательно, открывается огромное поле для спекуляций.

Детектив Мэллори резко поднял руку и хотел что-то сказать, но, очевидно, передумал.

– После ареста мистера Найта, – продолжил Мыслящая Машина, – вы и ваши люди, мистер Мэллори, обнаружили против него улики. Это вы хотели сказать, я полагаю. У вас были стилет и другой конец трости, а также якобы имевшие место угрозы. Я признаю все это. При таком положении вещей перспективы мистера Найта выглядели крайне мрачно.

– Само собой, – заметил детектив.

– Теперь о стилете. Он, скорее всего, изготовлен в Италии. На лезвии, которым убили мисс Оливер, стоит клеймо итальянского мастера. Я полагаю, вы заметили это?

– Подумаешь! – воскликнул детектив.

– Одно это мало что говорит, – продолжал Мыслящая Машина. – Согласен с вами. Просто очередная крупица информации. Но я заметил один важный момент. А именно то, что рукоятка стилета была изготовлена из другого дерева, чем нижний конец трости, который вы нашли в комнате Найта. Отличие между ними настолько незначительное, что вы вряд ли заметите его даже сейчас, но оно существует и, возможно, говорит в пользу невиновности мистера Найта.

Детектив Мэллори не нашел нужных слов, чтобы выразить свое раздражение, поэтому предпочел промолчать.

– Когда я увидел, что представляет собой мистер Найт как человек, и попытался понять, мог ли он совершить подобное преступление, – продолжил ученый, – мне сразу стало ясно, что нам нужен не он. После нашей первой встречи я осмотрел ложу в опере, где все произошло. Она находилась в левой части театра, и от следующей ложи ее отделяла решетчатая перегородка. Именно к ней прислонилась мисс Оливер.

Не забудьте, что я посетил ложу после того, как увидел стилет, и когда искал способ, которым один человек мог зарезать другого, не входя в его ложу. И я нашел его. Используя стилет без гарды, не составляло особого труда ударить им сквозь перегородку. Именно так все и произошло.

Детектива Мэллори распирало желание высказаться, но удивление не позволило ему сделать это. Мыслящая Машина по-прежнему смотрел в потолок.

– И тогда я решил узнать, кто находился в соседней ложе в момент ее смерти, – продолжил он столь же спокойно. – Администратор театра сообщил мне, что ее занимали мистер и миссис Дюпре и их гость, итальянский дворянин. Итальянский дворянин! И итальянский стилет! Вы видите связь?

Затем мы встретились с мистером Найтом, который дал мне слово, что у него никогда не было никакой другой любовной истории, и я поверил ему. Следовательно, ни у одной женщины не могло возникнуть желания убить мисс Оливер из-за него. Он вдобавок категорично отрицал возможность прежних романов у своей невесты, и все равно я подумал, что могла существовать какая-то связь между ней и этим дворянином. Пожалуй, мистер Найт просто не знал о ней. В тот момент я даже не сомневался, что именно так все и обстояло.

Мистер Найт также рассказал, что купил свою трость со стилетом в Риме, и, судя по сумме, которую он заплатил за нее, это изделие должно было быть идеального качества. Во всяком случае, с рукояткой ножа и нижней частью трости из одного и того же дерева. И он уверил меня, что они с мисс Оливер никогда не ссорились ни по какому поводу, – добавил Мыслящая Машина и сделал небольшую паузу, слегка поменяв положение тела. – Итак, у меня имелся мотив – ревность мужчины, брошенного ради другого, – продолжил он, – а также метод убийства, сквозь перегородку, и имя убийцы. Все вроде бы сложилось идеально, но я пропустил единичку. До меня это дошло, когда мистер Оливер твердо заявил, что мисс Элеонора Оливер не знала дворянина, чье имя я написал ему на бумаге. И вся моя конструкция рухнула. Я был потрясен и, боюсь, вел себя довольно невежливо вследствие этого. Затем я пересмотрел дело с самого начала. Наиболее важное – связи, соединявшие все воедино, отсутствовали, и все равно логика оказалась права. Она всегда права.

Порой воображению приходится заполнять бреши, вызванные отсутствием конкретных фактов. Когда я заново тщательно пересмотрел это дело, то сразу понял, где именно пропустил единичку. Я позвонил мистеру Хэтчу с целью узнать, есть ли у мисс Оливер сестра. Он подтвердил это. Газеты, к которым отослал меня мистер Хэтч, рассказали остальное. Именно сестра Элеоноры Оливер имела роман с этим дворянином. Так все и прояснилось. Вот наш убийца.

Закончив фразу, Мыслящая Машина положил перед своими посетителями карточку, на которой были написаны имя и адрес: «Граф Лео Тортино, отель „Теутоник“».

Хэтч и детектив уставились на визитку, а затем вопросительно посмотрели на профессора.

– Но я все еще ничего не понимаю, – запротестовал детектив. – Этот мужчина, Найт…

– Вкратце все выглядит так, – нетерпеливо перебил его Мыслящая Машина. – В газетах подробно описан роман между Флоренс Оливер и графом Тортино, который вспыхнул, когда она путешествовала по Европе вместе с матерью. Если верить прочитанному, она бросила его и вернулась домой, где скоро поползли слухи о ее обручении с другим мужчиной. Все это произошло несколько месяцев назад. Однако знакомство графа с Флоренс Оливер вовсе не означает, что он также знал и Элеонору Оливер.

Давайте предположим, что этот человек прибыл сюда обезумевшим от горя и ища мести. И предположим также, что находился в театре, в соседней ложе (как все, собственно, и было на самом деле), когда зазвучал хор цыган. Возможно, швейцар упомянул случайно, что соседнюю ложу занимают Оливеры, или кто-то, указав на молодую женщину, сказал, что это мисс Оливер. Как бы там ни было, он увидел Элеонору сквозь перегородку и принял ее за ту женщину, которая его бросила. Решетчатая конструкция перегородки позволила сделать его черное дело, а благодаря громкой музыке и грохоту молотов никто ничего не заметил и не услышал. Вот, в принципе, и все. Мы не знаем, да нам и незачем знать, как он пронес с собой стилет, – добавил Мыслящая Машина.

Когда ученый замолчал, в комнате на несколько минут установилась тишина.

Детектив жевал усы, вероятно пытаясь представить в новом свете ту трагедию, что разыгралась в оперной ложе.

– Но угрозы, которые слышала миссис Оливер? – спросил он наконец.

– А как Найт сам объяснил их?

– Ну, по его словам, девушка плохо себя чувствовала и хотела уйти домой, а он уговаривал ее не делать этого. Если верить ему, он сказал, что она не должна уходить, поскольку в этом случае он выкинет какой-нибудь фокус. Глупое объяснение, на мой взгляд.

– А по-моему, абсолютно правильное, – возразил Мыслящая Машина. – Люди вашей профессии не верят в простые вещи. Если бы вы серьезнее относились к словам обвиняемых, у вас, пожалуй, было бы меньше проблем.

Я обещал мистеру Найту, что он выйдет на свободу до полуночи, – добавил ученый после короткой паузы. – Сейчас десять. Предлагаю вам посетить «Теутоник» и встретиться с графом Тонтино, который вряд ли будет что-то отрицать.

* * *

Детектив Мэллори и Хэтч обнаружили графа в его номере. Он лежал лицом вниз поперек кровати, с пулевым отверстием в виске. В своей прощальной записке Тонтино признался, что совершил роковую ошибку, которая привела к смерти Элеоноры Оливер.

За три минуты до полуночи Сильвестр Найт покинул свою камеру свободным, хотя и глубоко несчастным человеком.

Пропавшее ожерелье

Мистер Брэдли Каннингхэм Лейтон считался человеком умным. Даже самые ярые его противники признавали это. А в Скотланд-Ярде, например, не только придерживались такого мнения, но и настаивали на нем. Причем очень решительно, поскольку, по словам Герберта Конвея, старшего инспектора Скотланд-Ярда, он был настолько ловок, что мог «превратить воду в песок у вас на глазах». Знал ли мистер Лейтон о столь льстивом отзыве о себе, неизвестно. Вполне возможно, что знал, хотя никогда не упоминал о нем. Он был воспитанным джентльменом и знал многое такое, о чем предпочитал помалкивать.

Внешне мистер Лейтон был похож на отъявленного злодея из какой-нибудь мелодрамы, а его неоспоримая слава гения преступного мира основывалась в Скотланд-Ярде главным образом на интеллектуальном превосходстве над представителями мелкой шпаны, мнящими себя воротилами криминального бизнеса. Они, как правило, рано или поздно попадали в руки полицейских. Что же касается Мистера Лейтона, то его ни разу не схватили за руку. Возможно, именно поэтому в Скотланд-Ярде были готовы защищать свою точку зрения на его счет.

Мистера Лейтона принимали повсюду. Во всех местах, где мелькали представители высших слоев общества, обязательно появлялся и он. Его фамилия присутствовала в списках гостей мероприятий, устраиваемых всеми известными матронами. И этот джентльмен пользовался успехом на любом подобном сборище. Скотланд-Ярд знал об этом. А то, что на всех торжествах, где присутствовал мистер Лейтон, «пропадали» и «терялись» ценные бриллианты, можно было принять за простое совпадение. Именно так это и расценивали представители закона.

Хотя, возможно, многие в Скотланд-Ярде в глубине души уважали его как организатора и, вероятно, главного исполнителя серий загадочных краж драгоценностей, помимо регулярности, отличавшихся особой ловкостью и изяществом и причинявших немало хлопот полиции Лондона.

У Конвея имелись кое-какие собственные мысли относительно мистера Лейтона, которого он порой превозносил настолько, что это удивило бы самого мошенника. И именно Конвей в нескольких коротких замечаниях выразил общее мнение Скотланд-Ярда о Лейтоне точнее, чем все ранее сказанное о нем.

– Лейтон самый умный в мире преступник! – заявил старший инспектор чуть ли не с восторгом. – Я знаю, что он заполучил драгоценности миссис Хемингуэй, браслет мисс Челтенхэм и деньги мисс Кэз. Мне это абсолютно точно известно. Но какой толк от этого знания? Я не могу даже пальцем прикоснуться к нему, поскольку он абсолютно безупречен. Порой мне кажется, что Лейтон уже у меня в руках, а потом он словно проскальзывает сквозь пальцы.

* * *

Так все обстояло до кражи ожерелья леди Варрон. Когда же о столь знаменательном эпизоде узнали в Скотланд-Ярде, восхищение, которое Конвей испытывал к Лейтону, многократно возросло. Инспектор знал, буквально чувствовал сердцем, что именно Лейтон приложил руку к этой пропаже. А потому, покусывая свои жалкие усики, энергично взялся за дело, хотя в глубине души чувствовал, что, как и прежде, окажется в тупике.

То, насколько просто все было проделано, роднило данный случай с другими, где подозревали участие Лейтона.

Леди Варрон устроила прием для американского посла в своем лондонском доме. Она собрала у себя весьма именитую компанию. Там были представители Англии, Франции и России, включая нескольких первых красавиц Старого Света, а также дюжина американских герцогинь, избранные представители Американской колонии и, конечно же, мистер Лейтон. Пожалуй, стоит повторить, что его принимали повсюду.

Леди Варрон по этому случаю надела свое знаменитое ожерелье. Его стоимость, по слухам, составляла сорок тысяч фунтов. Танцуя с американским послом, она поскользнулась на гладком полу и упала, увлекая за собой своего партнера. Это был неприятный эпизод, и мистер Лейтон, случайно оказавшийся рядом, устремился на помощь. Когда он поднял леди Варрон на ноги, возле них уже собралась небольшая толпа.

– Ничего страшного, – уверила она Лейтона, смущенно улыбаясь. – Всего лишь неловкость с моей стороны, вот и все.

Мистер Лейтон обернулся, чтобы помочь послу, но обнаружил его уже стоящим и тяжело переводящим дух. Тогда он снова взглянул на леди Варрон.

– Вы обронили свое ожерелье, – заметил Лейтон вежливо.

– Мое ожерелье? – спросила она, проводя белой рукой по обнаженной шее. Ее лицо слегка побледнело, когда она увидела, как мистер Лейтон и другие из стоявшей рядом группы принялись осматривать пол в поисках драгоценной вещицы. Но они ничего не обнаружили. Тогда леди Варрон решила проверить свой наряд.

– Оно, скорее всего, завалилось куда-нибудь, – пробормотала она.

– А вы уверены, что оно было на вас? – осторожно спросил один из гостей.

– О да! – ответила она уверенно. – Но, возможно, я уронила его где-то в другом месте.

– Я обратил на ваше ожерелье внимание буквально за мгновение до нашего падения, – сказал посол. – Оно наверняка где-то здесь.

Однако ожерелья нигде не было, как будто оно никогда и не существовало. Все это напоминало произошедшее с браслетом уважаемой мисс Челтенхэм. Мистер Лейтон тогда вышел с ней ночью на лужайку, где она уронила браслет. Вот и все. Драгоценность так и не нашли.

* * *

В случае с леди Варрон, пожалуй, излишне было бы вдаваться в детали того, что последовало за пропажей ожерелья. Достаточно сказать, что его поиски ничего не дали и что стоявшие вокруг нее гости какое-то время смущенно и подозрительно таращились друг на друга. Однако в конце концов мистер Лейтон, который по-прежнему оставался рядом с леди Варрон, вежливо и тактично намекнул, что личный обыск ее гостей не будет лишним. Он не сказал об этом прямо, но все всё поняли.

Мистера Лейтона горячо поддержал американский посол, ярый демократ по своим убеждениям, особенно в вопросах неприкосновенности личности. Но обыск все-таки не провели, и прием продолжился. А леди Варрон перенесла потерю на удивление спокойно.

– Она молодец, – заметила одна из американских герцогинь, чей отец был торговцем мылом с капиталом в двадцать миллионов долларов. – Я закатила бы истерику, если бы лишилась ожерелья вроде этого.

Скотланд-Ярд уведомили о беде, случившейся с леди Варрон, только на следующий день.

– Лейтон присутствовал там? – сразу спросил Конвей.

– Да.

– Тогда оно у него, – заявил он категорично. – На этот раз я возьму его или хотя бы узнаю, как ожерелье попало к нему.

* * *

Но к концу месяца старший инспектор Скотланд-Ярда так никого и не взял и ничего толком не выяснил в этом деле.

Конвей перехватывал курьеров, вскрывал письма, телеграммы, допрашивал слуг, в отсутствие мистера Лейтона и его камердинера обыскал его апартаменты. Он сделал все это и многое другое из того, что крайне добросовестный представитель его профессии мог сделать, и так сгрыз свои усы, что они превратились в тонкую неровную полоску. Однако Конвей по-прежнему не имел ни ключа к разгадке тайны исчезновения ожерелья, ни важной информации – ничего.

Затем инспектор узнал о планах мистера Лейтона съездить на несколько месяцев в США.

– Чтобы взять с собой ожерелье и сбыть его! – воскликнул он, чувствуя, как от злости заныло сердце. – Если Лейтон поднимется с ним на борт судна, я возьму его! Либо это сделаю я, либо американские таможенники!

Конвей не мог поверить, что мистер Лейтон, при его уме, попытается сбыть жемчужины от ожерелья в Англии, и льстил себя надеждой, что тот еще не смог никуда их отправить, поскольку постоянно находился под тщательным наблюдением.

Вполне естественно, что, когда четыре дня спустя в море вышел направлявшийся в Бостон лайнер «Романтика», на его борту, помимо мистера Лейтона, находился и Конвей. Он знал преступника в лицо, но был на сто процентов уверен, что тот, в свою очередь, его не знает.

Однако на второй день пути Конвей лишился иллюзий на сей счет.

Решив, что стоит как бы невзначай познакомиться с Лейтоном, он стал искать такой случай. И тот не заставил себя долго ждать. Выйдя на палубу, инспектор заметил безукоризненно одетого джентльмена, который стоял в одиночестве, прислонившись к ограждению, и курил. Конвей подошел к нему ленивой походкой и тоже принялся обозревать бескрайний океан.

– Отличная погода, – заметил он спустя некоторое время.

– Да, – ответил Лейтон, с улыбкой посмотрев на него. – Мне кажется, вашим людям из Скотланд-Ярда понравилась бы такая поездка.

Конвей сумел сохранить самообладание и не выказать удивление, которое на самом деле испытал. Он постарался изобразить на лице вежливую улыбку.

– Я потратил много сил, разбираясь с делом леди Варрон, – признался инспектор. – И сейчас у меня небольшой отпуск.

– О, вы занимаетесь исчезновением ее вещицы? – вяло поинтересовался мистер Лейтон. – Неужели? Я случайно оказался одним из тех, кто был рядом, когда ожерелье пропало.

– Да, мне это известно, – угрюмо ответил Конвей.

Вскоре разговор перешел на другие темы, и Конвей нашел в лице мистера Лейтона приятного собеседника. Они еще постояли вместе, прошлись по палубе и сыграли в шаффлборд. В тот вечер Лейтона ждала партия в бридж в курительной комнате. Когда они расстались, Конвей еще несколько часов таращился на едва различимые блики в черно-зеленой воде и курил.

«Если Лейтон сделал это, – думал инспектор, – он самый умный мошенник на Земле, но если не он, то я самый большой дурак».

Отбили шестые склянки, что означало одиннадцать часов вечера. Палуба быстро опустела. Конвей поплелся, спотыкаясь, сквозь темноту в сторону курительной комнаты. Заглянув внутрь, он увидел, что Лейтон все еще там. Задержавшись у открытой двери, старший инспектор услышал его голос:

– Я буду играть до двух часов.

Конвей мгновенно принял решение и, развернувшись, направился по палубе к каюте Лейтона. Он знал, что тот не взял с собой слугу, и даже догадывался почему, поэтому без колебания достал связку ключей. Замок довольно быстро поддался, и, шагнув внутрь, Конвей притворил за собой дверь и сразу взялся за обыск.

За годы работы у старшего инспектора сложилась своя манера проведения данной процедуры. Сначала он занялся одеждой Лейтона: обхлопал и ощупал ее дюйм за дюймом, сжимал галстуки и разворачивал носовые платки, осматривал рубашки и комкал шелковые носки. Затем пришла очередь обуви, которой имелось шесть пар. Конвей подозрительно относился ботинкам, поскольку однажды нашел дюжину бриллиантов спрятанными в каблуках. Однако сейчас все подошвы не вызывали подозрений.

Затем, все еще без спешки и не выказывая ни малейших признаков разочарования, он переключил свое внимание на саквояж, чемодан и пароходный кофр, вынув наружу все их содержимое. Такие вещи, как известно, могут иметь двойное дно или потайное отделение. Но у этих не было ничего такого, в чем старший инспектор полностью удостоверился, использовав все известные в его профессии методы.

У Конвея еще хватало времени для тщательного осмотра каюты, и он незамедлительно приступил к нему. Разобрав постель, инспектор внимательно ощупал и детально обследовал матрас, простыни, покрывало, подушки и одеяло. Выдвинул три ящика из туалетного столика и заглянул за них. Он перевернул все имевшиеся английские газеты и потряс их одну за другой. Заглянул в графин для воды и простучал трубы в примыкавшей к каюте крошечной ванной комнате. Конвей заглянул под коврик и проверил, не спрятано ли что-то под ним, и, наконец, вскарабкался на стул и стал искать в стенах какую-нибудь щель, где могло быть спрятано ожерелье или жемчужины от него.

«Есть три возможности, – подумал Конвей, когда старательно вернул все в комнате на свои места. – Он мог оставить их, упаковав отдельно, в сейфе лайнера. Но вряд ли, это слишком рискованно. Возможно, они лежат в каком-нибудь сундуке в багажном отделении, что еще менее вероятно. Или он держит их при себе. И это скорее всего».

Закончив обыск, Конвей вышел из каюты, выключил фонарь и запер за собой дверь. Затем он вернулся к себе и, наполнив рот виски, сразу выплюнул его. Но этого, вероятно, было достаточно, поскольку, появившись в курительной комнате пять минут спустя, старший инспектор выглядел изрядно выпившим, качался и при дыхании распространял сильный запах алкоголя. Лейтон укоризненно посмотрел на него.

Возможно, чисто случайно Конвей запнулся о его ноги и заметил, что тот был обут в домашние туфли без каблуков. Стараясь восстановить равновесие, инспектор ухватился за Лейтона, буквально повиснув на нем.

Приняв все это за чистую монету, Лейтон извинился перед своими партнерами по бриджу и посоветовал Конвею вернуться в постель. Тот согласился при условии, что Лейтон поможет ему, и вскоре они вместе покинули курительную комнату, при этом Конвей обнимал Лейтона, как виноградная лоза дуб.

Когда они спускались с палубы, Конвей снова споткнулся и, несмотря на дружескую поддержку, не удержался на ногах. Пытаясь предотвратить падение, он схватился за ноги своего спутника и его руки скользнули по ним сверху вниз.

Доставив наконец Конвея в каюту, Лейтон, чему-то улыбаясь, отправился доигрывать партию в бридж.

«Он не взял их с собой», – подумал Конвей, оставшись в одиночестве. Теперь он был абсолютно трезв.

На следующий день ему не составило труда выяснить, что Лейтон ничего не оставлял в судовом сейфе и что его четыре сундука, находившиеся в багажном отделении, завалены сотнями других саквояжей и добраться до них не представляется возможным. Оставалось только сидеть и ждать, когда таможенники Дядюшки Сэма продемонстрируют собственные способы обыска.

* * *

Наконец наступило утро. Радист судна принял сигнал с берега и объявил, что их лайнер находится менее чем в ста милях от Бостона. Спустя некоторое время Конвей нашел Лейтона на палубе. Тот курил, прислонившись к ограждению, и смотрел в сторону суши.

А примерно через три часа пассажиры заметили моторный катер, двигавшийся в их сторону. Лейтон наблюдал за ним с ленивым интересом. Катер описал широкий круг и, пристроившись сбоку на расстоянии сотни футов, стал двигаться с лайнером параллельным курсом. Интерес Лейтона к странному попутчику резко возрос.

– Боже мой! – воскликнул он, а потом завопил: – Привет, Гарри!

– Привет, Лейтон! – крикнули ему в ответ. – Я услышал, что ты на борту, и решил встретить тебя.

Находившаяся на палубе публика отреагировала на этот диалог взрывом довольно глупых шуток. Катер между тем подошел еще ближе к «Романтике», и, когда он раскачивался на волнах рядом с ней, сидевший в нем мужчина поднялся. В руках он держал пачку газет.

– Вот американская пресса для тебя, – крикнул мужчина и бросил Лейтону газеты.

Поймав их, тот сразу отправился к себе в каюту. Вскоре он вернулся со стопкой европейских газет, которые Конвей заметил при обыске.

– Лови! – крикнул Лейтон. – Там ты найдешь что-нибудь для себя.

Мужчина в катере поймал подарок и небрежно бросил его на сиденье рядом с собой.

Тогда внезапно Конвей словно прозрел. «Ожерелье уходит», – подумал он испуганно и схватил Лейтона за одежду, чтобы привлечь его внимание, но тот только загадочно улыбнулся, глядя в блестящие глаза сотрудника Скотланд-Ярда. Между тем человек в катере крикнул: «Я встречу тебя у причала!», после чего юркое судно направилось к берегу.

После этих событий в голове у Конвея воцарился настоящий хаос, но он быстро взял себя в руки и решил спокойно все обдумать, а уже пять минут спустя ворвался в рубку радиста, чтобы отправить на сушу сообщение официальным властям. Затем, стоя у носового ограждения, Конвей стал наблюдать, как моторный катер удаляется в направлении Бостона. Он уже успел отойти от лайнера где-то на две мили, и ему оставалось примерно сорок до гавани Бостона. До того как катер вошел в нее и окончательно исчез из поля зрения Конвея, он не встретился и не сблизился ни с каким другим судном.

Через час «Романтика» пришвартовалась. Конвей первым покинул ее и сразу направился к человеку, судя по всему ожидавшему его.

– Вы обыскали моторный катер? – спросил он.

– Да, – прозвучало в ответ. – И мы чуть ли не разобрали его по частям, даже вытащили из воды. Мы также обыскали мужчину, находившегося на нем, – Гарри Чешира. Вы, скорее всего, ошиблись.

– А вы уверены, что катер не подходил ни к какому другому судну и драгоценности не переправили на него?

– Нет, он ни с кем не сближался, – прозвучало в ответ. – Я встретил его у входа в гавань и сопроводил сюда.

На какое-то мгновение на лице Конвея возникло выражение разочарования, затем оно снова оживилось. Только теперь у него возник настоящий интерес к этому делу.

– Вы знаете старшего офицера таможни, заступившего на смену? – спросил он.

– Да.

– Представьте меня ему.

Вскоре трое мужчин остановились в некотором отдалении и стали наблюдать, как пассажиры «Романтики» проходят таможенный досмотр. И когда очередь дошла до Лейтона, его пригласили в отдельное помещение. Он вошел и без малейших признаков беспокойства позволил обыскать себя. После того как процедура завершилась, Лейтон заметил стоявшего у двери Конвея.

– Вы удовлетворены? – спросил он.

– Нет! – воскликнул Конвей, красный от злости.

– Как? После того как вы дважды обыскали меня лично и один раз мою каюту?

Конвей не ответил. Он наблюдал, как четыре сундука Лейтона принесли из багажного отделения и проверили их с такой же тщательностью, с какой он обследовал каюту подозреваемого. В конце этой безрезультатной процедуры инспектор опустился на один из сундуков Лейтона и чуть ли не с восхищением посмотрел на него.

Тот на какое-то мгновение встретился с ним взглядом, улыбнулся, кивнул и с довольной миной пошел вдоль причала, беспечно болтая с Гарри Чеширом. Конвей даже не попытался проследить за ними. Теперь это не имело значения. Ничто больше не имело значения.

«Ожерелье все-таки у него, – подумал старший инспектор. – И он сбудет его так, что я не смогу найти концов».

* * *

Мыслящая Машина не посчитал эту проблему сложной, когда его познакомили с ней несколько дней спустя. Это сделал репортер Хатчинсон Хэтч, имевший хороших друзей на таможне, с которыми Конвей поделился этой историей. Журналист также узнал от них, что местное начальство не хотело иметь никакого отношения к данному случаю, настаивая на том, что сотрудник Скотланд-Ярда, скорее всего, ошибся.

Сломленный своей неудачей и уязвленный последними словами Лейтона, Конвей оплакивал свою подмоченную репутацию, и дальнейшая жизнь представлялась ему исключительно в черном свете. Казалось, он мгновенно забыл все, что умел, и потерял качества, всегда помогавшие ему в работе, включая бульдожью хватку и упорство, ранее никогда не подводившие его и заставлявшие двигаться вперед в любой, самой сложной ситуации. Единственное, чего не лишился старший инспектор, так это твердого убеждения в том, что Лейтон – преступник, за которым он так долго гонялся, но которого не смог разоблачить. В таком состоянии и нашел его Хэтч. Репортер поинтересовался у Конвея, не хочет ли тот обсудить это дело с Мыслящей Машиной. Конечно, инспектор сразу согласился: осторожничать в его ситуации не имело смысла. Тогда Хэтч взял его под руку и отвел к своему ученому другу.

Конвей долго облегчал душу и не жалел красок, описывая случившееся. И пока он говорил, ученый сидел в своем кресле, откинувшись назад и положив на подголовник свою огромную голову с соломенно-желтой шевелюрой. Взгляд его, как обычно, был устремлен к потолку. Примерно через час Мыслящая Машина знал о происшествии с леди Варрон столько же, сколько и сам Конвей, а о Лейтоне – все то, что было известно о нем любому другому человеку, кроме него самого.

– Как много жемчужин было в ожерелье? – спросил ученый.

– Сто семьдесят две, – ответил Конвей.

– Человек с моторного катера – вы называете его Гарри Чеширом – англичанин?

– Да, судя по речи, манерам и внешнему виду, – прозвучало в ответ.

Мыслящая Машина долго крутил большими пальцами, в то время как Конвей и репортер с нетерпением таращились на него. Хэтч знал из своего прежнего опыта общения с ученым, что в такие моменты в его удивительном аналитическом мозгу рождались просто фантастические идеи. Конвей же, который понятия не имел об этом, просто с любопытством наблюдал за ним. Он, подобно большинству людей его профессии, отдавал предпочтение действию и считал, что с помощью одних только размышлений ничего нельзя добиться.

– Понимаете, мистер Конвей, – начал в конце концов ученый, – вы ничего не доказали. Итоги вашего расследования однозначно не указывают, что Лейтон украл жемчужины и, следовательно, привез их с собой в Америку. Только один факт говорит в пользу вашей теории. А именно то, что он бросил пачку газет человеку на моторном катере. Этот поступок выглядит бессмысленным, если только…

– Если только жемчужины не лежали внутри пачки, – перебил его сотрудник Скотланд-Ярда.

– Или если он просто не развлекался, наблюдая за вами, будучи абсолютно невиновным, – добавил Мыслящая Машина. – Вполне возможно, что, не имея к этому делу никакого отношения, он заметил, что вы следите за ним, и просто решил выставить вас дураком. Чтобы разобраться с прямо противоположной точкой зрения по этому поводу, нам надо исходить из предположения, которое не подкреплено никакими фактами, то есть принять за данность, что ожерелье не мог украсть никто, кроме Лейтона, и что он привез жемчужины в Бостон.

Старшего инспектора Скотланд-Ярда явно заинтересовали последние рассуждения ученого.

– Это не самая лучшая логика, – продолжил Мыслящая Машина, – и все равно, если мы примем все эти допущения ради достижения нашей цели, задача упростится. Однако, если исходить из этого, можно считать доказанным, что вы недостаточно хорошо провели обыск каюты Лейтона. Например, вы заглядывали под поперечины койки? Жемчужины также могли спустить в чем-то в сливную трубу.

Конвей щелкнул пальцами от раздражения: эти два момента он упустил.

– Есть, конечно, и другие возможности, – продолжил Мыслящая Машина. – Следовательно, ваш обыск с целью найти ожерелье оказался бесполезным. Сейчас нам надо исходить из того, что, если жемчужины все-таки попали в Америку, то были спрятаны в одном из тех мест, которое вы не проверили. Очевидно, мистер Лейтон не оставил их в сундуках, которые путешествовали в багажном отделении. Поэтому давайте предположим, что он прятал их в своей каюте, а потом перекинул на моторный катер.

В таком случае жемчужины находились на нем, когда он начал удаляться от «Романтики». Но их уже не было там, когда катер вошел в порт. Однако, как известно, катер не сближался ни с каким другим судном. И жемчужины наверняка не выбросили в воду. Понятно также, что этот мужчина, Чешир, не сумел бы проглотить их в таком количестве, то есть все сто семьдесят две штуки. Тогда что мы имеем?

– Ничего, – ответил Конвей быстро. – В том-то все и дело. Поэтому мне и пришлось сдаться.

– Совсем наоборот: ответ имеется, – буркнул Мыслящая Машина угрюмо. – Следует лишь окончательно проверить все логические цепочки, и, возможно, я вскоре сообщу вам имя и адрес человека, у которого сейчас находятся жемчужины, при условии, конечно, что Лейтон привез их с собой.

Ученый внезапно поднялся и вышел в соседнюю комнату. Конвей повернулся и вопросительно посмотрел на Хэтча.

– Этот человек, случайно, не шутник? – спросил он.

– Нет, он настоящий гений, – ответил Хэтч.

– Вы имеете в виду, что я месяцами трудился как проклятый над этим делом, так ничего и не узнав о нем, а ему достаточно выйти за дверь, чтобы получить имя и адрес человека, у которого сейчас находится ожерелье? – спросил с недоумением Конвей.

– Если бы он пошел туда и сказал, что вернется с Тихим океаном в чайной чашке, то и тогда я бы поверил ему, – ответил репортер. – Это удивительный человек.

Их диалог прервал звук телефонного звонка, донесшийся из соседней комнаты, за которым последовало долгое приглушенное бормотание профессора, который с кем-то разговаривал. Прошло двадцать пять или тридцать минут, когда он снова появился в дверях. Профессор остановился и, нацарапав что-то на карточке, вручил ее Хэтчу. Репортер прочитал вслух: «Генри Ч. Х. Мандерлинг, Сайчаут, Массачусетс».

– Вот имя и адрес человека, у которого, вероятно, находятся сейчас жемчужины, – будничным тоном проговорил Мыслящая Машина. – Мистер Хэтч, вы поедете с мистером Конвеем. Дайте ему осмотреться на месте, и пусть действует по собственному усмотрению. Вы должны найти дом этого человека. Я не думаю, что будет трудно обнаружить украденные драгоценности, поскольку никто вас там не ожидает. Жемчужины будут храниться россыпью, а не в виде ожерелья, возможно, в мешочках из промасленной ткани. Постарайтесь арестовать и хозяина дома, и Лейтона. Позвоните детективу Мэллори, когда они будут в ваших руках, и привезите их сюда.

– Но… но… – пробормотал Конвей.

– Идемте, – сказал Хэтч, и инспектор последовал за ним.

* * *

Маленький сонный старинный городок Сайчаут протянулся на две-три мили вдоль побережья залива Массачусетс. Он располагался на каменистом берегу, который представлял собой череду утесов и низин. Город основали лет двести-триста назад, и у человека, впервые попавшего сюда, сразу создавалось впечатление, что с тех пор здесь ничего не изменилось. Дом Генри Ч. Х. Мандерлинга находился на вершине одного из таких утесов, и он обитал в нем в одиночестве уже два или три месяца, с тех пор как весной перебрался сюда вместе с другим обитателями Бостона, предпочитавшими проводить лето в тишине и покое. Его жилище представляло собой маленькую лачугу, куда залетал соленый бриз. К лачуге примыкал крошечный сарай.

Хатчинсон Хэтч и старший инспектор Скотланд-Ярда без труда нашли ее и без колебания вошли внутрь – простенький дверной замок не стал помехой. В лачуге не оказалось никого, кто попытался бы их остановить или воспрепятствовать обыску. И менее чем через полчаса умелые руки англичанина извлекли на свет божий не менее двух десятков мешочков из промасленной ткани, размером не больше его мизинца. Инспектор распорол один из них – и шесть жемчужин упали ему на руку.

– Они от ожерелья леди Варрон! – воскликнул он радостно и сунул находку в карман.

– Т-ш-ш! – внезапно предостерег его Хэтч.

Они услышали шаги и голоса. Разговаривали два человека, затем один из них вставил ключ в замок. Пригнувшись, Хэтч и инспектор метнулись в тень. Спустя мгновение дверь открылась, и в лачугу вошли двое мужчин. И тогда, решив, что настал подходящий момент, Конвей шагнул вперед и встал перед ними.

– Вы арестованы, Лейтон, – сказал он спокойно.

Из-за широкой спины старшего инспектора Скотланд-Ярда Хэтч не видел, что произошло дальше, но услышал выстрел. Пуля просвистела рядом с головой репортера. В этот момент Конвей подался вперед, и Хэтч увидел, как он нанес кому-то удар. Один из мужчин упал. Последовал второй выстрел. Конвей покачнулся немного и сделал еще шаг вперед. Хэтч услышал шум, возню и звук упавшего на пол револьвера. Затем хлопнула входная дверь.

– Свяжите этого парня! – донесся до него голос Конвея.

Хэтч кинулся к двери вслед за инспектором и успел заметить, как тот бегом скрылся в темноте. Репортер вернулся в лачугу. На полу без сознания лежал мужчина. Это был Гарри Чешир Мандерлинг. Хэтч связал ему руки и ноги и снова выскочил наружу.

Лейтон бежал вниз с утеса к стоявшему у берега моторному катеру. Конвей несся следом за ним. Их разделяло примерно пятьдесят ярдов, когда Лейтон перевалился через борт. Прозвучал еще один выстрел.

– Не в этот раз, мистер Конвей! – разнесся над водой голос Лейтона. Катер сорвался с места и начал набирать скорость.

Инспектор с минуту смотрел ему вслед, затем повернулся к Хэтчу. Репортер увидел, что Конвей очень бледен.

– Вы связали сообщника? – спросил он.

– Да, – ответил Хэтч. – Вы ранены.

– Похоже, – ответил инспектор. – Он попал мне в левую руку. Не думал, что Лейтон носит оружие. Слава богу, он успел выстрелить только дважды.

Закончив перевязывать рану Конвея, которая оказалась ерундовой, Мыслящая Машина повернулся к своим посетителям, среди которых были Гарри Чешир Мандерлинг, а также детектив Мэллори, которому доставили своего пленника прибывшие в Бостон Хэтч и Конвей. Лейтона уже объявили в розыск.

Конвея не сильно заботила его рана, однако он сгорал от любопытства, и ему не терпелось узнать, как Мыслящая Машина понял, где находились жемчужины.

– Это оказалось до смешного просто, – начал ученый свое объяснение. – Сначала требовалось понять, как можно было доставить сто семьдесят две жемчужины с суденышка, находившегося в сорока милях от берега, в безопасное место. Моторный катер не встретил ни одно судно, и поэтому никто другой не смог бы переправить их на сушу. О дрессированных рыбах, которые сумели бы это сделать, я не слышал. Итак, каким еще относительно безопасным способом жемчужины смогли бы достигнуть берега? – спросил он и обвел взглядом своих слушателей.

Все по очереди покачали головой. Только Чешир продолжал сидеть неподвижно.

– Есть только два возможных ответа, – сказал ученый после небольшой паузы. – Субмарина, что выглядит невероятно, или птицы, домашние голуби.

– Точно! – воскликнул Конвей и уставился на Мандерлинга. – Я ведь заметил множество этих птиц там, в Сайчауте.

– Жемчужины находились на корабле, как вы и подозревали, – продолжил ученый, – они были сняты с ожерелья и, вероятно, положены в длинный мешочек из промасленной ткани. В нем их могли опустить в сливную трубу, о которой я уже упоминал. Их перекинули на катер завернутыми в газеты. А в двух милях от «Романтики» мешочки стали привязывать к лапкам голубей, после чего птиц по одной отпускали. Вы, мистер Конвей, могли четко видеть катер с такого расстояния, но только не птиц, поднимавшихся с него. Они вернулись к себе домой, к жилищу мистера Мандерлинга в Сайчауте. Домашних голубей обычно держат в автоматически закрывающихся клетках, и, попав туда, они уже не могут сами выбраться наружу. Затем Лейтон, а также присутствующий здесь мистер Мандерлинг, спокойно сняли с них жемчужины.

Конечно, с такой подсказкой, как домашние голуби, мы уже могли куда-то двигаться, – продолжил Мыслящая Машина после небольшой паузы. – Сегодня хватает разнообразных сообществ, объединяющих любителей и профессионалов в этой области. И, вполне возможно, кто-то их них мог знать англичанина, владеющего двадцатью или пятьюдесятью голубями и проживающего около Бостона. И такой человек нашелся. Он и подсказал мне имя Генри Ч. Х. Мандерлинга. Гарри – это искаженное имя Генри. А Генри Ч.? Генри Чешир или Гарри Чешир – это имя, которое мистер Мандерлинг назвал, когда его обыскивали в порту.

– Но можете ли вы объяснить, как мистер Лейтон сумел заполучить ожерелье? – взволнованно спросил Конвей.

– Точно так же, как он заполучил все прочие вещи, – ответил Мыслящая Машина. – То есть благодаря своей дерзости и уму. Можно предположить, что у Лейтона имелся прочный резиновый шнур, закрепленный на высоте плеча, скажем, с внутренней стороны рукава пиджака и с чем-то вроде крюка на конце. Возможно, он был натянут и прикреплен к обшлагу рукава. Имейте в виду: этот человек всегда ждал своего шанса и был готов использовать его. Конечно, Лейтон не мог спланировать то, что в конечном счете произошло. Вероятно, он заметил, что ожерелье упало с шеи леди Варрон, когда наклонился, чтобы помочь ей. В возникшем хаосе ему удалось зацепить украшение своим крючком, и оно мгновенно исчезло в его рукаве, так что Лейтон вполне мог позволить, чтобы кто-то обыскал его карманы, как он и сам предлагал.

– Этот трюк профессиональные шулеры используют при карточной игре, – заметил детектив Мэллори.

– Ага, значит, он не новый? – спросил Мыслящая Машина. – В любом случае, вернувшись с бала, Лейтон сразу спрятал ожерелье, как поступал со всеми другими украденными драгоценностями. И еще до того, как вы узнали об этой краже, отправил подробные инструкции присутствующему здесь мистеру Мандерлингу. Вы же стали перехватывать его переписку, только когда узнали о краже. Мистер Лейтон, возможно, планировал еще какие-нибудь делишки с мистером Мандерлингом в другой части мира, где за ним не наблюдали так пристально. Одно могу сказать: он всегда очень тщательно планировал свои действия из опасения попасться. Однако это все же произошло.

Через полчаса Конвей пожал руку Мыслящей Машине, сердечно поблагодарил его и направился к выходу.

– Я уже готов был сдаться, – признался он, остановившись в дверях.

– Понимаете, – заметил Мыслящая Машина, – люди вашей профессии слишком мало используют свой интеллект. Запомните, что дважды два всегда четыре. Всегда!

Лейтона так и не поймали. Что же касается Мандерлинга, то он стал образцовым заключенным.

Примечания

1

Камера для буйных психически больных с подушками на стенах, позволявшими уберечь находящихся в ней от травм вследствие ударов головой о твердую поверхность. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Японский император.

3

Подруга Пьеро, героя итальянской народной комедии.

4

Прекрасная дочь вождя индейского племени Поухатана.

5

Герой романа Чарльза Диккенса «История Дэвида Копперфилда».

6

Фаворит королевы Елизаветы I, государственный деятель, поэт и писатель.

7

Крупный нож (тесак), клинок которого в передней части обуха имеет дугообразную выемку.

8

Средство от желудочной боли и диареи.

9

Боже! (нем.)

Content

Жак Фатрелл
Загадка камеры № 13

Загадка камеры № 13

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Охота за золотой посудой

Часть первая Грабитель и Девушка

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Часть вторая Девушка и посуда

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Часть третья Мыслящая Машина

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Проблема гримерки «А»

Кусок веревки

Прорицатель

Диадема миссис Розуэлл

Пропавший радий

Оперная ложа

Пропавшее ожерелье

Примечания