Пекка Юнтти

Дикая собака

Роман

Pekka Juntti

Villikoira

* * *

Copyright © Pekka Juntti (2022)

© Б. Высоцкая, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ТОО «Издательство „Фолиант“», 2024

* * *

Сайми, Эелису и Юхо посвящается – без вас не было бы ничего

Ощущаешь запах смолы, помета глухарки в покинутой ямке под снегом, едкий запах сохатого, выполняющего свое дело в питомнике.

Чувствуешь градинки пальцами ног, цепкую хватку голода, леденящий воздух в ноздрях.

Видишь падающие тени лесных исполинов, космы бородатого лишайника в заповеднике, темные пики гор, согнутый пургой березняк – как белые ребра задранного оленя-самца, и залитую лунным светом поляну, по глади которой скользит тень лисицы.

Слышишь призывную трель мохноногого сыча, щебетанье беспечно скачущих синиц, прыжок летящей в ельнике куницы, просыпающийся в кронах ветер и собственное дыхание, монотонное шуршание своих шагов по снегу – шагов родом из вечности, уходящих одновременно в никуда и пронизывающих все.

Бежишь сквозь ледяные покровы, через холмы, следуешь по замерзшему руслу ручья, на дне которого затаились окуни и хариусы. Шаги раздаются вновь и вновь, проходят сквозь века, становятся их частью, сливаются с белым пространством.

Исчезаешь.

I

Где высятся ясные волшебные горы Скандинавии и розы кругом,

Тенгелиё струит свои быстрые воды.

Джеймс Томсон. «Четыре времени года»[1]

Самуэль

День третий

Родился я трижды, но на этом все и кончится. В этих углах блуждает смерть.

Появился на свет девятнадцать лет четыре месяца семь дней и шестнадцать часов назад. Перелистал назад книгу жизни, было время.

Ворвался в этот мир среди ярких огней центральной больницы, с овальной головой, покрытой кровью и плацентой, хотя отец всегда говорил, что парни Сомернива рождаются в шахте. По его мнению, шахта – место мужчин нашего рода, мы принадлежим ей, и, вероятно, это действительно так, хотя я всегда сопротивлялся этому. Я не раскаиваюсь в непослушании, хотя сижу теперь, съежившись, в этой несчастной бревенчатой лачуге посреди огромного леса, ветер стучит в окно еловой веткой порой так сильно, что, кажется, можно обмочиться от страха. Надо в сумерках прокрасться и сломать ее.

Когда начались схватки моего второго рождения, атмосфера была напряженной, но в итоге все прошло хорошо. Едва я закрыл за собой дверь дома и направился к своей «Тойоте-Хайлакс», роды уже начались. Был уверен, что в окне шевельнулась занавеска, и свет позднего лета отразился в седых волосах женщины. Родившая меня мать хотела видеть, как кто-то осмеливается делать по-своему, – подобное случалось у нас нечасто. Она смотрела, как сын уходит из дома, оставив позади все, для чего его растили.

Ждать, что отец подойдет к окну, было бессмысленно. Он раздраженно ерзал в своем кресле, держа ноги на скамеечке и шевеля пальцами в слишком просторных шерстяных носках. Делал вид, что ищет с помощью пульта дистанционного управления программу, напоминающую гонки формульного типа, хотя отборочные соревнования в Монце состоятся только в выходные. Результаты предыдущего Гран-при в Бельгии были столь огорчительны для финской команды, что старик горевал по этому поводу много дней, как о поражении в мировой войне.

Я выехал задним ходом на улицу Хеленантие, включил первую скорость и дал газу больше, чем требовалось машине. Она и на второй уже трогается за счет крутящего момента, но я решил перестраховаться. Чудо рождения нельзя запороть похвальбой.

Третий раз я родился здесь, на этих облюбованных мышами нарах, на столе, на лестнице хижины, на прибрежной скале. Было лето, жарко. Ждал этого годами, а когда случилось, то оказалось грандиознее, чем мог себе вообразить, но я не смутился ни на мгновение.

Между моим вторым рождением и этим мгновением прошло триста восемьдесят семь дней и семь часов. В этот период я действительно жил. Все предшествующее время можно назвать либо подготовкой к жизни, либо ее неосознанным восприятием – дело вкуса, но я бы поменял каждый год того времени на один час северного.

Не знаю, сколько дней или часов мне еще отпущено. Пытаюсь думать, что все будет хорошо, пыль уляжется, дела наладятся. Пестун постучится, стянет с головы намокшую от пота шапку, сядет на нары и скажет пошли. Но потом тоска возвращается. Вспоминаю, что этот лес суров и привык брать свое.

В избушке раздается стук, от испуга перехватывает дыхание. Какой-то посторонний звук. Слышу приглушенный шорох и тонкий, отчетливый писк. Звук доносится из-под нар. Вздыхаю с облегчением. Лесные чудовища под кроватью не рождаются, хотя в детстве я был уверен в этом.

Мои уши стали теперь чувствительными. Вероятно, это связано с тишиной. Прошлой ночью я услышал крик с севера, застыл на нарах, вцепился руками в край шерстяного одеяла. Был уверен, что преследователи получили подсказку, что скоро захрустит кустарник во дворе, дверь распахнется и затем – только темнота.

Однако это был лебедь, белый лебедь-кликун, расправивший крылья в узком месте на озере. Вероятно, перед отлетом он хотел, чтобы его голос был услышан в этом краю еще раз. Моя женщина называла их кликунами, но я считаю, что это птицы Туонелы[2].

Они любят мертвую землю. Прилетают весной раньше других, потому что спешат увидеть убитую зимой землю раньше, чем лето пробудит ее к жизни. Затягивают отлет, поднимаются на крыло, только когда земля и вода замерзают, небо заполняется крупными снежными хлопьями, и умирающая земля одевается в белое. Говорят, они задерживаются здесь надолго, потому что очень любят эту землю, но они любят смерть.

Сентябрь 2008

Мать отварила картофель и приготовила соус из свинины. На столе, как обычно, консервированная свекла, соленые огурцы, ржаной хлеб и – вечный вторник. Я чистил картошку, переживая и пытаясь упорядочить свою речь в голове. Отец положил себе соуса, передал матери, она полила им мелко нарезанную картошку и протянула черпак мне. Я заглянул в котелок и выдавил из себя слова.

– Я уволился. – Прозвучало так, словно это случилось только сегодня. – Уеду на север, – добавил я, и могло показаться, что отъезд произойдет когда-нибудь в будущем. На самом деле я скрывал эту новость уже несколько месяцев – с тех пор как отец встретил меня на вокзале, с гордостью сказав, что именно отсюда капрал Сомернива начнет маршировать в гражданскую жизнь.

Хоть я и ненавидел армейские будни, предписания и ущербного курсанта-офицера нашей команды так, что после нескольких месяцев готов был уйти, дорога от станции домой сдавила меня больше, чем вся военная служба. Этот непроходимый кустарник по обочинам дороги, иссохшие луга, заурядные дворы скучных людей, с обязательной лужайкой, изрядно пострадавшей зимой, и автомобильным навесом, под которым обычно две машины: одна более новая и дорогая, другая подешевле и поменьше. На дешевой жена ездит по магазинам и в тренажерный зал, когда хозяин на более дорогой уезжает в шахту на работу в вечернюю смену.

Больше всего меня напрягал отец – все, что с ним связано. То, как он, встретив меня на вокзале, сел в автомобиль, закрыл дверь, решительно сказал ну так, как бы знаменуя начало разумного разговора, а затем молчал всю дорогу. Долгое молчание было нарушено только дома – словами без всякого содержания:

– Сын Кемппайнена перешел во вторую смену.

Что мне делать с этой информацией? Это не мое дело, я не вписываюсь в это окружение. Понял, что, если останусь, исчезну как личность. Решил накопить летом денег и уехать.

Теперь лето прошло.

Сидел, уставившись в тарелку на светло-коричневый соус, в котором плавали кусочки мяса, на глянцевую от жира картошку с кроваво-красными блестками толченой брусники, не поднимая глаз, предугадывал выражения лиц матери и отца. Они смотрели на меня непрерывно, с открытыми ртами, как у мертвых окуней. Мать теребила рукав рукой, отец приглаживал волосы, чего не наблюдалось уже давно. Он сказал вот те на, встал так резко, что ножка стула заскрежетала по деревянному полу, прошел в гостиную и умолк в своем кресле до конца вечера.

Мать продолжала есть. Я быстро взглянул на нее исподтишка. Ей удалось взять себя в руки и скрыть свои чувства, сохранив обычное выражение лица. Лицо было каменной маской, стеной, сквозь которую ничто не могло просочиться, кроме прожитых лет. Появились морщины, впереди маячила старость. Иногда я задаюсь вопросом, разрушится ли когда-нибудь с годами ее оболочка.

Мать никогда не высказывала своего мнения о делах, не позволила и этой новости поколебать свою позицию. Это был ее способ брести по жизни. Бабушка – по характеру полная противоположность матери, иногда думалось, могут ли они быть родными, – всегда говорила, что ее клубни повредились уже в колыбели.

– Твоя мать – единственная в своем роде, но, к счастью, неплохая, – сказала бабушка, когда мы вместе мыли посуду после рождественского ужина. Мне было шесть лет. – Молчание лучше болтовни, поверь мне, – заверила она и, обтерев ладони о передник, взяла меня на руки. Громко рыча, она в тысячный раз спрашивала, знаю ли я, как медведь ходит по мху. Затем совала мою голову себе под мышку, запускала костлявые пальцы в мои волосы и начинала давить на кожу головы. – Вот так медведь ходит, – повторяла она, а я визжал. Бабушка тряслась от смеха, а я знал, что ей это нравится.

Отец матери, мой дед по материнской линии, которого я никогда не видел, был полностью искалечен вой ной. Он был не из тех людей, которые буянили и сквернословили в пьяном виде, о которых после смерти говорили, что он был хорошим человеком и отличным отцом, но пить совсем не умел. Дед Эетви сходил с ума всякий раз, когда на него накатывало. Во время приступа он швырял мебель по дому, таскал бабушку за волосы по избе и отправлял детей за прутьями. Если ветка была слишком маленькая и хрупкая, посылал за новой и лишь потом порол.

После такого детства мать усвоила, что, когда не скрыться от ругани и не хватает сил для самозащиты, следует замкнуться. Так она стала камнем.

Для матери жизнь хороша, если не происходит ничего плохого или вообще ничего. Мать была словно забытая в доме, иссохшая женка шахтера, золотом будней которой стали удачные находки на полках супермаркета. Я видел, как она там улыбалась сама себе. Возможно, это было то место, где она могла почувствовать себя на какое-то время человеком, представить, что она где-то в другом месте, в каком-то большом городе, где никто не знает ее судьбы, да и вообще не обращает на нее внимания. Или, может быть, она там втайне мечтала, что когда-нибудь сможет собрать сумки и уйти или же направит свою обыденную жизнь в совершенно новое русло: купит вместо пятикилограммового пакета картошки макароны и оливковое масло и заявит дома отцу, что хозяйка изменила культуру питания с принятой в Хярмя[3] на средиземноморскую. Я так надеялся, что она сделает нечто подобное, что почти ощущал это.

Вечером к двери комнаты подошла мать в ночной рубашке. Она была уже готова ко сну, почистила зубы и распустила густые, темные, слегка поседевшие волосы. Сквозь ткань просвечивали обвисшие груди и дряблый живот. Мать посмотрела, как я упаковываю сумку, и сказала, что, конечно, он постепенно смягчится. Отец.

– Просто он успел уже начать гордиться тем, что ты тоже станешь шахтером.

– Мама, я не могу. Я задохнусь там.

Мать спокойно посмотрела на меня, присела на край кровати и протянула руку к лежавшей на покрывале книге. Она взглянула на потертую обложку, где крупным планом красовалась большая собака с полуопущенными ушами. Это был роман «Лысый из Нома»[4].

– Ты и твой хаски. – Мать улыбнулась и положила книгу на покрывало. Она встала, легонько коснулась моего плеча и вышла. Я почувствовал в ее словах доброту и мягкость, а может быть, даже понимание. Взял книгу в руки. Полистал затертые страницы, прочитал один случайный отрывок, затем другой: Путь был неплохой… Лысый вел… через бездорожье тундры.

По тундре, где не остается и следа. Именно туда, подумал я и закрыл книгу. Забыл посмотреть на собаку на обложке. Вспомнил, когда книга впервые оказалась в моих руках, – тот скорбный день, который в конечном итоге стал одним из самых значительных в моей жизни. Я пошел в библиотеку сквозь бушующую вьюгу. Стряхнул в тамбуре шапку о свое тощее бедро, вытер мокрое лицо рукой и подошел к стойке – спросить, можно ли сейчас получить книжную новинку «Волкодав Рой», или она все еще на руках у читателей. Библиотекарша принесла книгу, а когда попросила читательский билет, я не смог его найти. Думал, что положил в карман, – конечно же, наверняка так и сделал, – но билета не было.

Посмотрел на книгу, взглянул на библиотекаршу, вывернул все карманы. Почувствовал, как пот выступает у меня на шее, а щеки пульсируют. Лицо изменило цвет. Мне было так стыдно и огорчительно, что я готов был убежать и проплакать весь этот несчастный день, как вдруг библиотекарша шепнула мне подожди. После этого она исчезла за перегородкой.

И вернулась с книгой в руке.

– А читательский билет? – выпалил я. Но она пояснила, что для этой книги билет не требуется.

– Это вовсе не библиотечная книга. Она будет твоей. К то-то случайно принес ее с библиотечными и за целый год так и не пришел за ней.

Я отправился домой и сразу начал знакомиться с книгой. Читал со словарем, под одеялом, ночами, когда мать уже велела спать. Читал с начала, с конца и с любого эпизода в середине. Она стала для меня сокровищем. Хранил ее в картонной обувной коробке вместе с другими ценностями. Там были китайские и советские деньги, пластмассовый значок соревнований по йо-йо в супермаркете, наклейки моих одноклассников Минтту и Ристо, которые они обменяли либо из жалости, либо в качестве молчаливой поддержки, чтобы мой лист с картинками не закончился слишком быстро. Книга стала для меня якорем, я привязался к ней.

Лысый был легендарной собакой, намного сильнее Роя и, по крайней мере, такой же сильный, как Бак, Белый Клык или Балто. Я возвращался к книге вновь и вновь, в хорошие дни и особенно когда было плохо. Путешествовал с Лысым и его спутниками по ледяной пустыне, и это помогало.

Забывал школу, ее длинные коридоры с рядами вешалок, белые кирпичные стены и выщербленные от пинков двери. Забывал шайку Никканена, то, как они изо дня в день издеваются над Лого из-за его больших ушей. Прозвище Лого он получил потому, что был тоненький, как спичка, с оттопыренными ушами – немного напоминал логотип коммерческого банка «Осууспанкки»: два шарика и посередине вертикальная линия.

Я нырял в книгу – это была благодатная стихия для таких странствующих рыб, как я: всегда в пути – куда-нибудь, куда угодно, лишь бы подальше от этого паршивого провинциального городка.

Чем больше я углублялся в книгу, тем сильнее книга проникала в меня. Лысый взрастил во мне мечту, холил ее и лелеял, и, наконец, она стала такой огромной, что ее следовало воплотить в жизнь.

Арка ворот над дорогой была сооружена из прочного изогнутого сухостоя. Посередине раскачивалась металлическая табличка в форме ромба, напоминавшая салмиак[5]: Ферма хаски Оунаскайра. Табличка зазывала меня так, что я остановился. Эти три возвышенных слова обещали много, начало чего-то совершенно нового.

Я направил свой «Хайлакс» под табличку, набрал воздуха в легкие и громко поприветствовал в кабине новую жизнь. Я чувствовал странную легкость, словно кто-то зажег светлое сияние в моем мозгу. В то же время мне было стыдно, ибо и это рождение не обошлось без боли: отец сильно огорчился.

Извилистая дорога с гравийным покрытием спускалась к большой реке, плавное течение которой выстлали желтыми листьями прибрежные березы. Это был Оунас. На обрывистом берегу стоял коричневый бревенчатый дом с дворовыми постройками.

Уже в машине я услышал вой своры собак. Открыл дверь – и меня наполнил оглушительный лай. Мурашки пробежали по моему позвоночнику, как мыши зимними ночами по кровельным фермам дома на Хеленантие. Шум привел к тому, что на крыльце появились люди: стройная стильная женщина лет сорока, в глазах которой светилась улыбка, и загорелый невысокий, сухощавый мужчина с хипстерской бородкой, в синей рубашке лесоруба. Это были Матти и Санна, мои новые боссы.

– Самуэль, а проще Саму, – представился я, а они, улыбаясь, выкрикнули несколько разрозненных фраз сквозь собачий лай и жестами позвали в дом.

Они предложили мне хлеб и выпечку, напоили кофе, спрашивали и рассказывали, как будто всегда знали меня. Говорили со мной так, словно я был безупречен и имел позади прекрасное прошлое. Как будто я что-то значил.

После кофе Матти решил представить мне будущий фронт работ на ферме. Мы прошли к вольерам питомника, там он останавливался около каждой собаки и объяснял. Собаки уже притихли, но я не слышал его слов, ибо мое внимание было поглощено увиденным.

Псы были исключительно красивые – или, по крайней мере, красивы своей физической силой, роскошны в движении. Один с рисунком на лбу, другой сильный, как конь, третий черный, как ноябрьская ночь. У того одно ухо стоит, другое висит, у одного голубые глаза, у другого карие, кто-то смотрит подозрительно, явно волчьим взглядом. Это была разношерстная команда, но все же как будто от одного дерева. Они были жилистые, сильные, длинноногие, поджарые и взрывные, двигались на своих цепях в клетках, как ртуть, сбежавшая из градусника. Казалось, что они парили в прыжках.

Матти отвел меня к месту моего проживания – в маленькую хижину на берегу, в торце которой было две двери: одна – в сауну и туалет, другая – в мою комнату. В комнате стол, стул, кровать и металлическая мойка с краном и раковиной. В углу стоял шкаф, на полу валялся грязный лоскутный половик, на окнах болтались занавески с красными пятнами.

– Замечательно, – сказал я искренне. Здесь было все необходимое: несколько предметов мебели и священное уединение. Мы внесли мою сумку, и Матти ушел. Я сел на свою кровать и, улыбаясь, подумал, что отсюда все начинается, впереди совершенно новая жизнь.

Январь 2009

Задние фонари автобуса поднялись вверх по склону и унесли с собой шум. Нет больше ни одного размахивающего руками итальянца, ни одного русского, просящего, поневоле на английском языке, чтобы я запечатлел на фотоснимке счастливые переживания его семьи от встречи с настоящими арктическими ездовыми собаками. Нет визга, сумятицы, шуршанья стеганых комбинезонов, хруста морозного снега, прощального лая собак, только вечер и ясная погода.

Я доплелся до своего жилья – за день мои сапоги стали тяжелыми. Сбив снег с подошв, распахнул дверь – навстречу затхлому воздуху и беспорядку.

Надо бы сделать уборку. Когда успею. Надо отдохнуть. Когда успею. Следует поесть. Ужасный голод. Намазываю толстый кусок масла на хлеб и кладу сверху почти сантиметровый слой колбасной нарезки. И хаски, и хендлеры[6] работают зимой за счет жира.

В окне появилась худощавая фигура Матти. С трудом волоча ноги, он подошел к моей хижине, посмотрел на реку, затем на небо, стряхнул на крыльце снег с сапог и вошел в дом.

– А, Самппа начал есть, – произнес он и сел к столу напротив. – Ночью будет сильная метель, – зевая, продолжил он, снял шапку с головы и положил ее на колено. У него были красные глаза.

– Скроет все дерьмо в клетках, – ответил я.

– Да, конечно. Я подумал, не успеем ли мы до этого потренироваться. Гоночная упряжка и молодежь.

Глядя на него, жевал хлеб и спрашивал себя, не издевается ли. Это же полная чушь. Нам следовало отправиться в сауну и спать, а не к собачьей упряжке, поскольку утром впереди та же гонка: встать спозаранку, покормить собак, собрать все собачьи кучи в ведро, надеть на собак шлейки, встретить первую группу, Матти отправится с ними, я разожгу для гостей огонь в гоахти[7], сварю кофе в кофейниках на открытом огне, принесу с кухни завернутые в полиэтилен булочки, стряхну снег с оленьих шкур, Матти вернется с группой, я позабочусь о собаках, группа уедет, новая приедет, следует помнить, что нужно улыбаться и разговаривать, а где-то в промежутке нарубить топором замороженный фарш на порционные куски в миски, отнести в подсобное помещение для оттаивания, и так до вечера, пока не наступит новое утро, и я вновь понесу еду и дерьмо.

Вот поэтому я и спросил у Матти, всерьез ли он.

– Да, да. Неплохо бы проехаться – несколько часов, прежде чем метель заметет колею. Шестьдесят километров и по следу. Что скажешь?

Я намазал новый кусок хлеба. Половину сразу же запихнул в рот, потому что мне нужно было подумать. Следовало найти способ избежать поездки. Матти заметил мою нерешительность, и его глаза сверкнули.

– Ты мечтаешь о соревнованиях на своей упряжке, так ведь? Если хочешь получить ее, это нужно делать немедленно. Не завтра, не когда будет более подходящий день, а сразу, – сказал он, а затем продолжил, что это может означать что угодно: все, что движет идею вперед, начиная с чистки клеток и обрезки когтей, – любая работа.

– Нужно делать, а не планировать.

Я пытался проглотить хлеб, но кусок был слишком большой и застрял в горле. Сжал кулаки и глотал до тех пор, пока не смог хриплым голосом произнести, что давай, мол, поедем. Прозвучало как у лицемерной вороны: ну конечно, мы отправимся, хотя ночная работа не включена в договор, хотя за сверхурочную работу не заплачено ни цента, хотя при зарплате стажера от прошедшей зимы не осталось ничего, кроме мозолей и усталости. Конечно, мы поедем, хотя это обернется против нас завтра и даже на следующей неделе. Я хотел бы иногда поспать. Мне требовался выходной, но сейчас мы отправляемся немного прокатиться с собаками, поскольку погода хорошая и у нас грандиозные планы, впереди большая гонка и прочие дела.

Не сказал Матти ни слова поперек, хотя на языке крутились сотни. Снова напомнил себе, что я на стажировке, и это мой «колледж» на пути к мечте. К обучению в нем относилось и воспитание выдержки. Заставил свои глаза улыбнуться, а рот – произнести слова, которые соглашались и воодушевляли.

– Думал, это просто шутка, поскольку ты зевал так, что челюсть отвалится.

В этих питомниках не терпели пессимизма. Я никогда не видел мрачного каюра или хендлера. Они смотрели на мир через свет, даже когда солнце действительно исчезало. Улыбка и розыгрыш – способ их жизни повсюду, в Норвегии, Америке, ибо улыбка – лучший показатель правильного выбора. Она была подтверждением свободы, состоявшей только в том, что ты осмелился выбрать путь, уже в начале которого было ясно, что он самый трудный, самый тяжелый и самый бедный. Путь каюра – нечто иное, нежели разумный выбор с планированием хорошей зарплаты, комфортной пенсии и избытка свободного времени. Каюры были художниками подрядной работы, немного похожими на сноубордистов в реальном спортивном мире. Это были непринужденные ребята, на вечеринках у которых вино лилось рекой и горела трава.

– Прекрасно проехаться на хороших собаках, – сказал я и убрал остатки хлеба.

– Разве не так, смерть спишет недостаток сна!

– Так всегда говорил дед Ману. Он умер довольно молодым.

Матти фыркнул, двинул меня кулаком в плечо и пошел к двери.

– Встретимся через четверть часа в питомнике. Тогда посмотрим, как побегут прирученные волки.

Десятки собачьих лап ритмично бегут по снегу, полозья скрипят. В темноте видны только темные дрожащие очертания. Тягловое животное, мелькнуло в голове, или буксир с десятью цилиндрами. Борозду, идущую вдоль русла реки, можно заметить, только присмотревшись со стороны. К счастью, собаки лучше видели в темноте. Луч налобного фонаря Матти маячил далеко впереди. Я не хотел зажигать свой до леса. Кто-нибудь из живущих на берегу реки, конечно, увидит, что опять там этот малахольный едет. Кроме того, отражающийся от снега свет режет глаза. Мне нравилась темнота в ночное время. Темнота днем действовала удручающе.

Полярная ночь пришла вместе со снегом и туристами. Группы прибывали на автобусах, такси и в арендованных автомобилях. Они приезжали восторженно шумные, поначалу их радость передавалась и мне, пока я не понял, что кутерьма только усиливается по мере нашего погружения в полярную ночь. Народу приезжало все больше и больше. Матти носился по двору рысью, вынуждая бегать и меня.

После отъезда группы всегда приезжала новая, все возбужденные, словно под воздействием стимуляторов, за исключением тех немногих, кто всегда чем-то недоволен, даже если бы кормили летней земляникой и над головой шелестела листва. Иногда хотелось ударить их в колено мотыгой для дерьма, но Самуэль Раймонпойка Сомернива, конечно, не такой. Я смиренно обслуживал их, улыбался и говорил о том, что мы сможем найти решение, которое удовлетворит всех. Затем снова бежал, работал как сумасшедший и поражался круговерти событий. Полный хаос, чокнутые все. Неужели больше никто не заметил, что была ночь? Ночью надо спать, а не куковать.

Мы жили в морозильном ларе, крышка которого была плотно закрыта. Однако это не останавливало туристов. Им рассказали, что это Лапландия, и их глаза, казалось, ничто не в силах было раскрыть. Они поверили безоговорочно, что это родина Санта-Клауса. Они были как младенцы, которых можно кормить любыми историями, – все принимали на веру, поскольку на земле лежал снег. Они думали, что люди здесь живут на лоне природы, в гармонии с ней, как ее первозданные составляющие, хотя, вероятно, видели, что в кранах течет горячая вода, полки в супермаркетах ломятся от фруктов и деликатесов, видели и истощенные земли около автомагистралей, плотины, перекрывшие мощные речные потоки – все современное.

Туристы полагали, что ездовые собаки – вековой способ передвижения в этой местности, хотя на самом деле езда на собачьих упряжках – импортный товар, американский. На оленях здесь раньше ездили и на лошадях, а собаки требовались только для охраны и охоты. Здесь невозможно держать много собак. Где найти для них еду? Здесь нет великих рек Северной Америки с гигантскими косяками приплывающего на нерест лосося, нет океана с тюленями и рыбой, нет китов. С оленем легче, он довольствуется малым, выкапывает из-под снега то, что ему требуется.

Ездовые собаки были современной блажью, прекрасным безумием, Америкой и Сибирью в Европе. Сюда привезли хаски, потому что в детстве все читали о Лысом, о приключениях охотника Хельге Ингстада в Канаде, о Леонарде Сеппала и его участии в Великой гонке милосердия[8], а также о других триумфальных гонках на собаках. Некоторые воодушевились настолько, что купили собак и переехали на север, где снежный покров устойчивее. Количество собак возрастало, и вскоре каюры начали думать, как их прокормить и использовать наиболее экономичным способом в условиях нехватки времени и денег. И они придумали катание на собачьих упряжках. Эта идея была из разряда «семерых одним ударом» – лажа уровня Санта-Клауса, на удивление удачно сошедшая за правду.

Я посмотрел на свою упряжку. Задние веревки натянулись, под моими полозьями скрипела жесткая колея, вокруг – погруженный в белое безмолвие заснеженный лес. Я шел по пути Матти и ему подобных, но действительно ли хотел этого?

Мечтал о такой поездке много лет. Испытываю ли я удовольствие сейчас? Или предпочел бы лежать в спальном мешке в доме, охлаждаемом порывами ветра?

Как знать.

В мечтах мне все представлялось в законченном виде: глаза моих собак, их виляющие хвосты, натянутая веревка, одобряющий взгляд вожака. Я мог представить все, кроме будней. Такими и бывают мечты: радость преувеличена, горе скрадывается.

С другой стороны, подумав о шахте или покое безмолвного дома, я сразу осознавал, в каком море счастья купаюсь. Моя дорога была холодной и утопала во льдах, но она была верной.

Матти свернул к речному обрыву и исчез в глубине леса. Я включил фонарь. Воображаемое тягловое животное превратилось в свору лохматых собак, над которыми кружились первые хлопья начавшейся вьюги. Бледные очертания окружавшего нас речного пейзажа исчезли на границе луча прожектора.

Март 2009

Вечернее небо окрасило кабину моего «Хайлакса» в красный цвет. Красные пятна покрыли сиденья, блестящий изгиб руля и тканевый мешок с длинным потертым охотничьим ружьем у переднего кресла.

– Могу поехать, – ответил я Матти, толком не понимая, что именно обещал ему.

Норвежец Тронд Петтерсен посетил нашу ферму, возвращаясь с престижной гонки ездовых упряжек «Арктик Баренц Рейс». В гонке у Матти преуспели все – тысяча двести километров пути и чистая радость за пазухой: серебряная награда на шею, и с улыбкой до ушей домой. Легендарному Петтерсену, напротив, не повезло ни в чем. Он загнал своих собак в упряжке, одну за другой, и за пятьдесят километров до финиша был вынужден сойти с дистанции. Норвежец с опухшим от ветра лицом сидел в избе Матти, угрюмо согнувшись, прихлебывал кофе и жаловался на все. Одна собака захромала, у двух случился понос, helt dårlig[9].

Затем Петтерсен залез во внедорожник и отправился в сторону своего фьорда. Через несколько часов Матти ворвался в мою комнату и, тяжело дыша, сообщил, что теперь этот Тронд потерял своих собак. Дверца конуры искусана до щепы и два молодых кобеля где-то бродят вдоль дорожной обочины.

– Они где-то между нами и Луулая.

– Это невозможно, – пробурчал я, привстал и сел на край кровати. В голове мелькали странные картины – должно быть, я задремал на какое-то время. Матти ответил, что все возможно, когда рядом в течение достаточно долгого времени достаточно много собак. Как, например, то, что прекрасно тренированный хаски давится и подыхает от сосиски, брошенной туристом, или кобель, привязанный беговой веревкой, болтается утром с петлей на шее внутри соседней клетки.

– Полез, блудливый, к суке в течке, но веревки не хватило.

Я обещал найти собак и успел даже порадоваться возможности отлучиться из трудового лагеря. Представил, как спокойно еду через деревни западной кайры[10], наслаждаясь началом весны, но все испортило ружье. Уходя, Матти воткнул его мне в руку.

– Лучше взять дробовик. Это будет немного грубее, но, по крайней мере, быстро умрут.

Он больше думал о собаках. Обо мне не думал никто.

Проехал на своем «Хайлаксе» мимо обширных участков вырубок, где корни поваленных деревьев торчали сквозь наст, как копья. Обогнул плотные стены лесопитомников и суровые ряды одиноких сосен.

Мне не хотелось убивать раненых хаски. Я не знал, смогу ли. Но их требовалось убить. По трассе разрешалось ехать со скоростью больше ста, поэтому невозможно экстренно затормозить без того, чтобы не превратиться в раздавленный комок.

По осени, уже на второй неделе работы, я увидел, как убивают собаку. Матти скомандовал мне отправиться с ним на общее кладбище для собак из питомников, которое называли Боснией. Это был заброшенный песчаный котлован, в котором легко копать. По мнению Матти, лучше с самого начала знать, что неминуемо будет в конце. Может быть, это была проверка, не знаю, но я был поражен, как легко Матти убил.

Он даже не сомневался нисколько, просто подтащил собаку к котловану и поставил на землю пластиковую миску с едой. Когда Саманта начала есть, виляя от радости хвостом, Матти приложил пистолет к ее затылку и выстрелил.

Звук от выстрела был приглушенный. Вероятно, мозг, череп и шерсть как-то ослабили его. Саманта лежала на земле, содрогаясь в конвульсиях. Ее язык вывалился из пасти, из ноздрей начала вытекать кровь, а глаза устремились в вечность. Матти стоял, опустив плечи, словно потерял свою силу, а затем, взглянув на собаку, сказал, что все прошло хорошо.

Саманте было дано четыре года, чтобы стать ездовой собакой, но она так в это и не втянулась. Она была обычной собакой и никогда не стала бы настоящей хаски. Поэтому ее следовало прикончить.

В книгах о таких вещах не упоминалось. В рассказах заблудившиеся во время пурги съели, конечно, своих собак, когда закончилась еда. Арктические племена снимали с собак шкуру и шили из меха теплую одежду. Но это было другое. Нам хватило бы еды и пуха гусей, даже если бы Саманте позволили жить. Но бизнес не терпит бесполезности. Бизнес безжалостнее голода.

Синий муниципальный знак, другой мир. Пейзаж изменился так быстро, что потребовалось сосредоточиться. Лес стал другим. Сосны стояли как неуклюжие великаны, с толстой, морщинистой корой, похожей на слоновью кожу. Тонкие, чахлые ели выстроились по краям многокилометровых болот. Лес настолько редкий, что по нему можно проехать в собачьей упряжке – не то что в растущем около фермы кустарнике.

Я прибыл в деревню, которая, как оказалось, состояла из двух домов у дорожной обочины и установленной рядом таблички с названием. Один дом был бревенчатый, коричневато-красного цвета. Второй – похожий, но постаревший до серого. Из краснокирпичных труб, как мраморные колонны, поднимались в морозное небо белые столбы дыма, а под свесами крыши дворовой постройки болтались темные куски мяса, обдуваемые весенним ветром.

Когда дома остались позади, начался лес, который вздымался и качался волнами, как нечто веками существовавшее; потом пришла очередь новой деревни. Стены домов были засыпаны снегом до нижнего края окон, дворы не расчищены. Старые, полуразвалившиеся автомобили съежились у дорожной обочины в глубоких ямах, специально вырытых для парковки. От машин к домам вели наклонные тропинки.

Я видел на дороге и во дворах людей, которые останавливались, чтобы посмотреть на мелькнувшую мимо машину как на чудо природы. Проехал и мимо детей – сопливых щенков, одетых в изношенные комбинезоны и копавших снежную хижину в сугробе. Некоторые из них с выбившимися из-под шапки взлохмаченными светлыми волосами спускались с обрывистой кручи. Заметив машину, они прервали игру и остановились посмотреть – настолько заторможенно, что на мгновение подумалось, есть ли у них вообще лица.

Как будто я попал в прошлое. Это были забытые богом деревни. Видел вокруг нищету, но в то же время много жизни. В отличие от восточных областей и моей родной местности, в этих глухих деревнях еще жили люди. Заброшенных домов, которые были бы захвачены лесом, не встретилось ни одного. Видел овец, топчущихся в конце хозяйственных построек, кур, выглядывавших из своих лазеек посмотреть на весеннее солнышко. От навозных куч поднимался пар. Во дворах тявкали охотничьи собаки: рыжие финские лайки, карельские медвежьи лайки и обычные серые дворняги. К то-то прибил к стене оленьи шкуры на просушку.

Маркировочные вешки пружинных крюков и сетей для подледного лова стояли рядами в каждой широкой заводи. Черные просмоленные лодки, освобожденные от снежного груза, лежали на берегах ручьев, их блестящие кили сверкали на солнце. Деревни напомнили мне покореженные сосны на сопке Оунасваара, на вершину которой я поднимался по пути на север. Жизнь была хрупкая, но выносливая.

На табличке указано название – Юлиторнио. Я включил левый поворотник и сбросил скорость к перекрестку. Взгляд задержался на придорожном склоне.

Что там было?

Свернув в сторону, выскочил из машины и побежал в том направлении, откуда приехал.

А было ли?

Я остановился, задыхаясь, у дорожной насыпи. Мороз щипал уши и щекотал нос.

В канаве, точно на перекрестке, на внешней кривой, снег был полностью изрыт.

Направился по следам на дороге. Собаки бежали быстро, пытаясь догнать машину, свою свору. Нанок и Инук – такие имена упоминал Матти – казались в полном порядке.

Я разочаровался в себе. Шахта опять одержала верх. Мне даже не пришло в голову, что собаки могут остаться невредимыми. Когда Матти дал оружейную сумку и горсть патронов, я был уверен, что мне придется их использовать. Такое умозаключение не мог сделать каюр, оно пришло прямо из недр земли.

В шахте все было вверх дном и наперекосяк, всегда следовало жаловаться на рабочие смены, простои, прохудившуюся крышу, на нового начальника, старого начальника, директора концерна и зарплату, которая была завышенной по сравнению с объемом выполняемой работы либо оплачивала не работу, а только страдания и потраченную впустую жизнь. В шахте никогда и ничто не было правильным, потому что культура этого не позволяла. Усталые, до смерти пресытившиеся своей работой мужики приносили эти настроения в свои дома, и так шахтный котлован захватил весь город, попал на каждый кухонный стол. Шахта успела вой ти и в меня, родившегося в том котловане и выросшего там.

Приходилось меняться, и желательно сразу. Каюр не справится, если разум рисует сани, полные страхов. Такие сани и черт не потянет.

Дорога вышла на перешеек, по обе стороны которого открывалась ровная гладь озера. Здесь галоп закончился, сменившись рысью, и собаки наконец остановились, когда поняли, что машина не ждет.

На льду виднелась одинокая фигура рыбака. Я решил спросить, не видел ли он беглецов. Наст ломался под сапогом, но я нашел старый лыжный след, который не давал проваливаться, если идти аккуратно. Прошел метров сто и заметил, что рыбак встает со своей табуретки. Казалось, он взглянул на меня, затем присел к рюкзаку, надел лыжи и отправился в противоположную сторону.

– Эй! Привет! – крикнул я, но он, даже не оглянувшись, продолжил свой путь. Явно не был настроен на разговор.

Я вернулся к машине и поехал в следующую деревню, в направлении которой пробежали собаки. Плотно застроенный поселок располагался на узком гребне холма. Скромные серые дома жались друг к другу, за дворовыми постройками в сторону лугов тянулись выгоны для скота с заборами, у сарая кучи жердей ждали, когда их разберут.

Навстречу на финских санях ехал дед в синей ветровке и толстых суконных брюках[11]. У него на бедре болтался нож. Объехал его, кивнул и мигнул фарами на обочине дороги. Когда я вылез из машины, старик оглянулся, оттолкнулся пару раз посильнее, поставил сани на тропинку, ведущую во двор, и спустился к дому. Затем поднялся по лестнице и скользнул внутрь.

Во дворе соседнего дома я увидел женщину с ребенком. Она была в зеленом рабочем комбинезоне и сапогах. Малыш с размазанными по щеке зелеными соплями ел снег, женщина несла охапку сена к загону скота. Я вышел из машины и поздоровался.

– Добрый день. Я вот… ищу собак. Не видели?

Женщина бросила через забор сено овцам и уставилась на меня. Лицо серое, осунувшееся, в глазах застыла усталость. Овцы блеяли и натыкались друг на друга в поисках более сухой и вкусной травы.

– Не видела, – ответила женщина. Ребенок качнулся и, уткнувшись лицом в сугроб, начал плакать. Женщина усадила ребенка, вытерла снег на его лице и посмотрела на меня. – Есть ли еще вопросы?

– Нет, только это. Если увидите, сообщите… на ферму хаски… чтобы их забрали сразу же.

Женщина ничего не ответила. Она встала, взяла ребенка на руки и пристально взглянула на меня. Я поспешно поблагодарил и попятился назад к машине.

На краю деревни стояла четырехугольная хибара с маленьким козырьком над крыльцом. Сидевший на крыльце мужчина точил топор. Он уже немного сгорбился от старости, но все же был немыслимо огромен по сравнению со своей лачугой. Я не мог понять, был ли мужчина действительно гигантом, или дом – смехотворно маленьким.

Я остановил машину и направился во двор. Старик взглянул на меня, сказал да-а и продолжил заточку.

– Добрый день. Я ищу собак, двух хаски.

– Ах, хаски… – пробормотал дед. – Не боишься обращаться с такими просьбами? – спросил он, не отрываясь от заточки топора.

– Нет, они же ездовые собаки.

– И большие, конечно, как черти?

– Среднего размера, как шведская лайка – ямтхунд или наподобие.

– И потерялись.

– Да. Они выпали из машины на перекрестке Раануярви.

– Но остались живы.

– Кажутся здоровыми по следам.

– Их просто никто не видел, – сказал старик, посмотрев на меня. – Но, конечно, они появятся в окрестностях.

День продолжался. Я кружил по деревням, удивлялся их неторопливой жизни, разговаривал с местными, по крайней мере, пытался. Никто не видел, никто ничего не слышал, и никого, казалось, не интересовало ни мое присутствие, ни тем более собаки. Только маленькие дети воодушевились и стали расспрашивать меня о моей машине, рукавицах и странных, незнакомых им словах. Взрослые предпочитали молчать, старики отвечали что придется. Когда я спросил одну старушенцию о собаках, она начала хвалить погоду.

– Так ясно, что мясо, конечно, теперь высохнет под стрехой.

– Так не видели?

– Нет, конечно, более или менее. Но, конечно, сигнал уже прошел по деревням. Олени сейчас такие слабые.

Я не смог достучаться до их мира, не смог поколебать их повседневную жизнь, чтобы они остановились и попытались вникнуть в суть вопроса. Они не понимали, о чем я говорил. Когда я объяснял, что это великолепные собаки, они молча смотрели на меня. А когда сообщил, что они дорогие, зациклились на цифре и недоверчиво усмехались.

С боковой стороны захудалого магазина я увидел кафе-бар с оранжевыми стульями и круглыми столами на тяжелой металлической ножке – он словно застыл в прошлом. В захолустном баре всегда можно было купить множество предметов первой необходимости, включая блесны, приманки, рыболовные сети, инструменты и консервы.

Я прикрепил в баре на доске объявлений записку, в которой изложил суть дела и указал свой телефон. Взял с витрины прилавка на поднос булочку, кофе и шерстяные носки домашней вязки. Милая попка мелькнула передо мной между полками и прошла к кассе. Затянутая в облегающие красные походные брюки, круглая и пухлая, она покачивалась, как рождественское яблоко. Хозяйка этого достояния беседовала грудным голосом о том о сем с похожим на морское млекопитающее бесчелюстным кассиром, хихикая над рассказанной им забавной историей о том, как просмолить лодку в праздничной одежде.

– Простите, вы не видели собак? – спросил я сразу же у обоих. Тюлень неторопливо смерил меня взглядом, а обладательница сокровища повернулась и усмехнулась. У нее было симметричное лицо и сочные – или, как сказал бы соседский парень Кемппайнен, подходящие для отсоса – губы. Бушевавшее в ее глазах темное пламя мгновенно спалило мою кожу до волдырей, оставив на рубашке пару дыр.

– О-о-о, мы видели. И довольно много, – озорным голосом ответила она.

Кассир начал умничать и сказал, что здесь шкуры рвут на каждом углу, пожалуйста, уточни немного. Я смутился. Почувствовал, как горят мои щеки.

– Нет, но я ищу…

– Значит, ты тот, кто ищет этих беглецов! – воскликнула женщина.

– Да-а, – ответил я ей и подумал, что и здесь информация, похоже, движется так же хитроумно, как в шахте.

– Не видела, но дай мне номер телефона, могу позвонить, – сказала она и стрельнула глазами. Кассир гудел, как морской лев, ждущий премиальной селедки, а женщина хохотнула и повернулась оплачивать свои покупки. Парень с трясущимся от смеха кадыком пробил сумму в кассовом аппарате.

Расплатившись, женщина отошла в сторону. Я протянул кассиру банкноту и не стал ждать сдачу – он разошелся не на шутку.

– Номер телефона там, на доске, – сказал я и выскочил из тесной дыры между полками так стремительно, что женщине пришлось посторониться. Рукой я задел ее мягкую грудь, в нос хлынул сладкий аромат кожи.

Я направился в северные деревни, но и там собак не видели. Как будто они растворились в дороге, по которой отправились в бега. День клонился к вечеру. Я ехал на восток, длинная тень машины маячила впереди, убегая от меня.

Вдали от деревень из глухого ельника следы поднялись к дороге и четко отпечатались при ее пересечении. Я снова остановил машину на обочине и наклонился, чтобы получше все рассмотреть. Собаки большим прыжком перескочили через канаву. Их лапы утопали в снегу сантиметров на двадцать. Никаких сомнений. Беглецы пробежали здесь. Они бродили по кайре.

День четвертый

Мое окно засижено мухами и покрыто следами паучьих лапок. Из него видно озеро, за которым лес, опять озеро, ручей, болото и лес. Лес. Здесь в любом направлении на земле лежит тяжелое лесное покрывало.

Бревенчатая хижина находится в конце длинной тропы, идущей от извилистой дорожной колеи. По словам моей женщины, это тропа для бега трусцой. Она ведет к петляющей дороге, покрытой гравием, которая приводит к другой проселочной дороге и в деревню, где уже есть асфальт. Никто не приходит сюда случайно или мимоходом. Мне следует находиться в безопасном месте, так сказал Пестун, ибо я в глазах хищников – уже безнадежный случай. Однако боюсь, что они, если получат хоть малейшую наводку, найдут меня немедленно. Вот почему иногда я задаюсь вопросом, не лучше ли разбить лагерь в лесу и ждать там. Но Пестун не сможет найти меня там никоим образом. Значит, надо, зажавшись, сидеть здесь.

Слышится царапанье. Кто-то снова хлопочет под нарами. Замираю, пристально вглядываясь в пол лачуги. Бледное расплывчатое пятно мелькает за ножкой нар. Показавшийся там зверек быстро пробегает через комнату в угол к печке. Крот или маленькое привидение, гадаю я, пока этот кто-то, остановившись, не приседает рядом с деревянным ящиком, подняв передние лапки в воздухе, как цирковая собачка.

Это невероятно крохотное существо, кажется, даже меньше лесного крота. Напоминает горностая, но нет черной кисточки на кончике хвоста, как после погружения в смоляной горшок. Это ласка, удивительно храбрая ласка, которая уже почти сменила коричневую летнюю шубку на белую. Она поднимает свою черную мордочку, глядит глазками-пуговичками, исчезает на мгновение за ящиком, внезапно появляясь из-под шкафа. Я смотрю на ее суетливые движения не шевелясь.

Мой сводный дед, любимый дедушка, называл их зимними джунгарскими хомячками. Я спросил, будут ли они летом летними, а дедушка рассмеялся. Он потрепал мои волосы своей большой ладонью и сказал: этакий глупыш. Он был совсем другой, не похожий ни на деда Ману, ни на первого мужа бабушки, деда Эетви. Если бы дедушка был жив и оказался рядом, он бы сразу же придумал какую-нибудь смешную историю и не пришлось бы ни минуты горевать ни о чем.

Мне он по-прежнему нужен.

Ласка ускоряет свой бег. Она приближается ко мне и останавливается у ступней ног. Я не вижу ее из-за своих колен. Обнюхивает ли она мою ногу? Хочет ли познакомиться? Пытаясь разглядеть зверька, приподнимаю верхнюю часть тела. Ласка взвизгивает и исчезает под нарами. Прислушиваюсь, сдерживая дыхание, но не слышу ничего, совсем ничего. Такая ужасающая полная тишина, я и не знал, что в мире бывает подобное. Ласка, вероятно, выскользнула наружу. Откуда она приходит? Знаю, что нужно прикормить ее, приручить и дать имя. Ласка, берущая корм с руки, – вот моя самая важная задача.

Назову ее Вити[12]. Что же Вити ест охотнее всего?

Айла

1942

– Ты следуешь за мной, как вечерняя тень, – говорит отец, когда мы идем к лодке. Отец прав, я хожу за ним всю неделю. Когда он идет в хлев, придумываю там для себя дело. Когда он рубит и колет промокшие от дождя жердины, ношу их в дровяник. В четверг была ясная погода, и мы вдвоем выкопали остатки картошки.

Я скучала по отцу, и скоро придется скучать по нему снова. Утром он опять уходит на фронт. Поэтому я провожаю его в дорогу. Хочу видеть выражение его лица, как он морщит губы, когда точит топор, как, дурача Эенокки и Лаури, щурит глаза. Стараюсь запомнить запах его трудового пота, сохранить в душе. Кроме того, у меня есть к нему дело, но что-то постоянно отвлекает.

Воды Тенгелиё[13] просачиваются в лодку, потому что пробка рассохлась. Отец ударяет ее кончиком весла, пытаясь утопить глубже, но вода все же проникает внутрь.

– Ничего, годится, – говорит отец, устанавливает весла в уключины и гребет к краю камышей, куда мы вечером забросили длинную сеть. Он смотрит за озеро и говорит, что скоро наступит золотая осень.

– Боюсь, что ты умрешь, – говорю я ему.

– Нельзя так думать, Айла.

По словам отца, все идет хорошо. Он спрашивает, видела ли я, чтобы дерево сбрасывало ветви.

– Еще не мое время. Ель Арвиити растет, она стойкая и великолепная, – поясняет он и уверяет, что письмо от Вяйнё еще придет. – Вероятно, он просто находится в более дерьмовом месте и не может написать.

– А что, если русские захватят всю страну? – спрашиваю я.

– Ну что ж с того, – отвечает отец. – Были же они здесь, и это совсем нас не касалось. Более крупные неприятности пока от этих мужей отечества, чем от русских.

По мнению отца, в вой не нет смысла. Сначала придумали нацию. После этого провели в непобедимой кайре пограничную линию и сказали, что эта группа живет здесь и другим сюда лучше не соваться. Из-за этой линии молодых парней убивают кучами, а вечерами по радио вещают, как это достойно – пролить кровь за отечество. Отец говорит, что это пустая болтовня и что нам вообще не нужны государства. Президент, царь и король – все по очереди пытались здесь утвердиться, но народ Тенгелиё не пошел с ними.

– Рассказывал ли я тебе, Айла, когда-нибудь о Коски-Хансси[14]? – спрашивает он, и я отвечаю, что миллион раз. – Ах, да-а, – тянет он и начинает снова.

– Хансси был моим другом. У него была особая способность…

– Он видел прошлое так же хорошо, как и будущее, и…

– Айла, не порти мою историю.

– Он видел во сне вырубленные леса и стихшие без воды речные пороги, и коготь великана, который царапает болота Лапландии, оставляя шрамы. Он проснулся в ярости, пошел к порогам, ткнул в сердце ножом главного, а второго столкнул в водопад. После этого он исчез в прекрасном вечере, как северный ветер, и от него не осталось и следа.

– Ты действительно слышала это миллион раз.

– Или два миллиона.

Отец хохочет. Он цепляет леску концом весла и протягивает мне. Я чувствую, как дергается леска. Отец гребет и пенит воду.

– Подумай, Айла, если бы нам удалось поймать кумжу.

Тащу леску в корзину для щепы. Вначале показывается белое брюхо. Отец поднимает в лодку гигантскую щуку и глушит ее. Щучий хвост трясется, слизь течет на дно лодки.

– Но я не рассказал тебе, куда отправился Хансси, – говорит отец и одним резким движением разрезает рыбе горло, так что хрящ трещит.

– Куда он ушел?

– Расскажу только в следующий приезд на побывку, когда ты снова начнешь портить историю.

Утром отец ведет себя как ни в чем не бывало. Он усмехается и возится, словно собирается на лесоповал. Качает на колене Эенокки, дергает Лаури за нос, как бы отрывая его. Затем показывает большой палец между пальцами и заверяет малыша, что это и есть его носик.

Он достает спрятанные под стрехой сарая за вениками три сухие розы и с деловым видом упаковывает их в рюкзак. Кладет цветы в пустую консервную банку, оборачивает банку портянкой и, ухмыляясь, говорит, что нужно подарить русским цветы, когда в следующий раз будут кричать ура в окопах.

Мать слушает это и исчезает хлопотать у плиты. Она всегда хлопочет, когда отец уходит. Вначале недолго в избе, а затем в хлеве, сидя на табуретке и доя поочередно Пятнушку и Морошку.

Плохое настроение матери передается и мне. Отец замечает это и берет меня на руки, хотя я уже большая девочка. Он говорит, что не надо ни о чем думать, все у нас будет хорошо.

– Если к тебе под кофточку заберется грусть, нужно немедленно идти к дереву. И просто так надо ходить, за меня.

Он говорит, что ходил туда вечером и отнес кружку простокваши. По мнению отца, ель Арвиити – всегда радостное место. Даже когда идешь туда один, можешь ощутить себя вместе со всеми. Когда рассказываешь там о своем деле, все слушают. Там старик Арвиити и Эевертти, Вянни и Лииси, все ушедшие, и если не прыгать и не суетиться, то можно увидеть среди корней открывающуюся дверь. Оттуда выйдет хорошенькая дочка подземного владыки в красивом суконном пальто и красной косынке.

– Почти такая же красивая, как и ты, – говорит отец и прижимает свой большой нос к моим волосам. Затем он шепчет, что ель Арвиити о нас заботится, что мы выживали и в худших ситуациях. – Когда будешь ходить к дереву, смотри одновременно и на нашу реку, Айла, смотри и слушай внимательно, как водопад поет песню свободы, как сосны качаются на сопках и лососи бьют своими большими, размером с лопату, хвостами в нерестовых ямах, одна из которых прямо под тем берегом у большого камня, где начинается озеро. Айла, дорогая, ты увидишь, что на крутом берегу реки опять цветет дикая роза. К нам не придет никакая беда.

Потом отец уходит. Он подходит к матери, гладит ее по голове и что-то говорит. Он обнимает Эенокки и Лаури и треплет меня по щеке. Я провожаю отца на крыльцо и смотрю, как он уходит по березовой тропинке. Деревья окружают его желтым светом, как горящие сальные свечи. Отец пару раз поправляет свой рюкзак, оборачивается, чтобы помахать, и уходит. Смотрю так долго, пока видна спина, и боюсь, что если он погибнет, то моим единственным воспоминанием останется серая куртка и изодранный в клочья рюкзак, который он сам починил в землянке.

Самуэль

Март 2009

Я отцепил снегоход от прицепа, засунул рюкзак под сиденье и газанул через придорожную канаву. Пропетлял через ельник, спустился к большому открытому болоту и дал сигнал. Я был как ранняя пташка, вóрон, вылетевший к падали до восхода солнца. Громко смеясь, грубо, без тормозов, выпустил пар. Сквозь рев мотора моего снегохода кто бы мог это услышать? Морозное утро сверкало свежим снегом, весна демонстрировала себя во всей красе. Свободен, один, только я и окружающая безмолвная пустыня, да еще эти два беглеца где-то там. Им, конечно, тяжело, но я скоро приду. Плёсё был прав. Нельзя терять надежду.

Паули Лёсёнен был учителем биологии в нашей средней школе. Это был особый случай: он испытал озарение. Однажды устроил нам двухчасовую демонстрацию слайдов об истребленных до полного исчезновения животных, уничтоженных лесах и загрязненных водах. Он стоял рядом с белым экраном, безмолвный, как близкий родственник у гроба покойного, а слайды презентации крутились один за другим. Вот киты выбросились на берег, кормящую самку орангутанга застрелили в гуще листвы, азиат варит в огромном котле трофейную голову тигра, тропический лес выруб лен, ледники тают. Когда слайды закончились и белый экран сменился голубым фоном программы «Виндовс», он кашлянул и сказал бесстрастно, как робот: «Нельзя терять надежду. Надежда – единственный природный ресурс, который не иссякает».

Это все. Сдвоенная пара закончилась.

Весь класс ржал над ним несколько недель. Плёсё действительно умел удивлять. Никканен – один из ублюдков – так спародировал учителя, что и я невольно рассмеялся в своем углу. Увидев это, он крикнул:

– Щенок, разве это не было хорошо!

– Чертовски хорошо! – крикнул я в ответ. Никканен широко ухмыльнулся, и я ухмыльнулся, и на мгновение по-детски непосредственная мимика Плёсё объединила нас. Я подумал, что мне стоило бы больше улыбаться. Общаться, шутить или хотя бы смеяться над чужими историями, какими бы идиотскими они ни были, даже если меня и не интересовали ни коляска мопеда, ни переднее колесо большего размера, ни то, сможет ли Вяянянен сконструировать из старого полноприводного тягача-мерседеса работающий автомобиль для ледяной трассы. Я сам виноват в том, что остался один, поскольку был такой серой мышкой.

Теперь я ехал по необозримым просторам, поражаясь величию Севера. Солнце показалось из-за искривленных деревьев, окрасив весь мир в красный цвет. Увидев поднявшуюся из озера крутую скалу и на ее вершине сосну с симметричной кроной и корой, похожей на черепаший панцирь, я представил, что она наблюдает за сменой человеческих поколений, как за медленно текущей рекой, и почувствовал необходимость остановиться и поклониться.

Второй день подряд ни одного суетливого иностранца и уже второй день свободы. Я качался на полозьях саней, дышал великолепным воздухом. Не пахло ни собачьим дерьмом, ни протухшим в металлических мисках мясом. Будни фермы так далеко, а родной дом был уже в вечности, как и та шахта, в которой невинных в желтых касках на головах хоронили заживо.

Нашел свежие следы в дальнем углу большого болота. Они пробежали там когда-то, два бравых хаски Тронда. Глотнул чаю и поспешил вдогонку.

Ехал, как катилось. Солнце прошло по дуге с востока на юг, задержалось на пару часов в своей высшей точке и скатилось на запад остывать. Но след сбежал от меня. Собаки не остановились, чтобы подождать. Я не видел их ни на болотах, ни на открытых пространствах озер, их бока не мелькали в густых сосняках межгорных седловин. Это были странные, ускользавшие в вечность следы.

Доел остатки своих небольших запасов. Пососал изюм и собрался с духом. Ускорил поиски, на открытых пространствах выжимал предельную скорость, в лесу ехал быстро, насколько хватало смелости. Пот пропитал комбинезон, шлем отяжелел. Наконец на узком болоте, по краям которого поднимались неприступные сопки, я их увидел. Находясь практически под защитой леса, они бежали неторопливо, красивой рысью. Остановил мотосани, выключил мотор и начал звать их.

– Нанок! Инук! Ко мне!

Собаки остановились, взглянули на меня, перешли на галоп и исчезли в лесной глуши. Не понял, что с ними произошло. Возможно, они не восприняли мой громкий норвежский. Завел мотор и дал газу. Погоня продолжилась.

В сумерках я остановил мотосани на краю болота, за которым начинался девственный лес. В нем все было вперемешку: вывороченные еловые корневища торчали из земли, упавшие сухие стволы опирались на своих живых собратьев, могучие деревья поднимались высоко в небо – я и не подозревал, что Север способен вырастить подобное. Из-под снежного наста, побежденного весенним солнцем, едва показали свой нос маленькие пушистые елочки. Хотя уже смеркалось, лес казался светлым. Я слышал, как он шептал: входи, мальчик, входи.

Не ответил на зов леса, несмотря на желание. Мне действительно хотелось еще немного приключений, но в конечном счете не осталось сил. Я был голоден, хотелось пить. Запястья и бока болели.

Я добавил снега в остатки чая, чтобы получить хоть какое-то количество жидкости. Съестное уже закончилось. Выпив ледяной чай, поболтал запасную канистру, заглянул в бензобак, поскольку не поверил счетчику, и испугался. У меня практически закончилось топливо. Посмотрел на дрожащую в моей руке крышку бака. Это был плохой знак, потому что не ощущался холод. Я был далеко, не смог бы добраться по своим следам до автомашины.

Посмотрел в телефон: связь не ловилась, скоро закончится и зарядка. Взглянул на тонкую закатную полоску горизонта. Там должен быть запад. Увидел месяц, поднимавшийся из-за черных стволов елей. Выбрал направление и понадеялся на удачу.

Ехал, пока совсем не стемнело. Темнота зажгла море звезд и вновь выдернула лунный серпик из-за горизонта.

Я вспотел. Замерз. В какой-то момент понял, что не ощущаю больше своих рук.

Однако надежда поддерживала меня, равно как ужас и стыд. Я думал о шахте и работающих в ней, о шайке Никканена, обо всех тех глумящихся паразитах, которые будут злорадствовать в случае плохого конца приключившейся со мной истории: «Вы слышали, что случилось с пацаном Сомер-Раймо, когда он начал воображать лишнего? Из щенка никогда бы ничего не получилось! Он даже не успел ни с кем трахнуться».

Думал об отце, готовом от стыда провалиться. О мертвецки бледной маме, одевающей своего сына в последний раз. Думал о них и черпал из этих воспоминаний силы для продолжения пути.

Но тут меня вырвало в шлем.

Содержимое желудка хлынуло в нос и на лицо. Теплая слизь стекала на шею. Я остановил сани на каком-то открытом пограничном месте, не рассмотрел точнее. Бросил шлем в сугроб, вымыл лицо снегом. Попытался очистить шлем, чтобы снова надеть его, но пальцы рук не слушались. Шлем упал в снег, там я его и оставил. Натянул на голову капюшон, поскольку пронизывающий северный ветер дул в затылок. Попытался завести мотосани, но сцепление не срабатывало.

Надел рукавицы. Они были холодные, в них тоже попал снег.

Ощутил спиной порывы ветра. Увидел на северной стороне неба темное облако и задался вопросом, может ли оно принести метель с севера.

– Не отнимай у меня луну! – крикнул я небу. Безмолвная пустыня поглотила мой голос. Ни малейшего эха, просто ждущая тишина. Однако небо, казалось, прислушалось, ибо облако вроде бы отступило на восток.

Я топтался возле саней. Хотел пойти пешком, но ноги полностью утопали в снегу, вынуждая вернуться. Пытался идти снова и снова, каждый раз в новом направлении, но безуспешно. В итоге стоял на болоте и смотрел на узор своих следов, похожий на бумажную рождественскую звезду в окне родительского дома. На Рождество мать пекла имбирное печенье, отец улыбался за столом в горнице, в печи пылал огонь. В такой вечер отец не кричал черт возьми, не оставлял намеренно – потому что ему так важно было кукситься в кресле – остывать картошку в своей тарелке.

Надо мной кружилось облако. Оно просто дурачило меня. Уханье совы прекратилось, перестала орать возбужденная лиса, скрылся месяц. Завьюжило. От меня останется лишь небольшая история об исчезновении. Я был как Йорген Брёнлунд в ледяной пещере в Гренландии, с той лишь разницей, что в моем случае это было бессмысленно. Он все же ставил научный эксперимент, умер ради высокой цели. Отправился на ледники Севера с парой своих друзей и сотней ездовых собак и в конце концов умер в одиночестве. У него не было никакой техники, а меня она же и подвела. У меня был двигатель, который работал бы, если бы мне хватило сил, телефон, по которому можно было бы позвать на помощь, если бы он не разрядился на морозе. Я был комнатным растением, зависящим от машин, оторванным от природы, и потому оказался слабаком.

Брёнлунд сделал в дневнике последнюю запись: «Я пришел сюда в исчезающем лунном свете и не могу двигаться дальше из-за обмороженных ног и полной темноты»[15]. Знаю это, потому что прочитал о нем все, ведь он тоже отправился в путь с лайками.

Я не могу больше продолжать. Этим сказано все, и это ясно. Так получилось. Не могу ничего.

Но у меня опять же не было ни бумаги, ни ручки, да и сказать мне было нечего. Мог бы написать что-нибудь на снегу, хотя бы еловой палочкой начертить то единственное, что было у меня на уме: глупец.

Мороз заледенил мою мокрую рубашку, зубы стучали, пальцы ног ломило, но внезапно я почувствовал странное утешение. Не стоит беспокоиться, больше не о чем переживать. Все устроится. Снег укроет меня, под снегом тепло, там спят белые куропатки, да и медведи тоже. Засну в снегу, и безмолвная пустынная земля тихо и нежно примет меня в свои объятия как родного. Самые красивые легенды слагают всегда о тех, кому не довелось жить долго. Возможно, кто-то придумает подобную и обо мне.

Внезапно я услышал раскаты грома и уже не понимал ничего. Метель с севера и следом гром. Среди зимы. Неудивительно, что киты выбрасываются на берег, ибо в мире действительно все смешалось. Лунный серп мчался на горизонте с бешеной скоростью, следом за ним поспешала красноватая звезда, как уставшая от жизни сверхновая. Небо выделывало такие странные выкрутасы, что не требовалось ничего выдумывать. Я был как осиротевший лосенок в сугробе, словно заяц со сломанной ногой или глухаренок с поврежденным крылом – на пути от живого обитателя леса к слиянию с ним. Скоро приду.

Айла

1944

Фрицы убили сиру посреди двора. Ее шкура в грязи. Исхудавшее тело лежит на боку в том же положении, как обычно летом, когда так жарко, что воздух дрожит. Мать валится на колени, поднимает руки к глазам и начинает раскачиваться. Из рук выпадают веревки, к концам которых привязаны обе коровы. Морошка убегает на луг. Галопом возвращается обратно, потому что она – пропеллер, всегда в движении. Пусть бегает.

Пятнушка подходит к Сиру и обнюхивает ее. Потом она пытается пойти в хлев, но из этого ничего не получается, поскольку нет двери. И хлева тоже нет. Ни сеновала, ни дома. Все, кроме старого сушильного амбара, превратилось в пепел и разрушено. Печь избы стоит на фундаменте из черного камня, вытянув трубу в небо. По-моему, она выглядит пойманным волком, который воет от тоски.

Мать встает и идет во двор, тычет Сиру носком ботинка, как будто хочет пробудить ее к жизни. Смотрит на дом, всплескивает руками. Пожалуй, никогда в жизни я не видела такого одинокого человека. Лаури с серьезным видом сидит в тележке, Эенокки тоже проснулся. Он сползает на землю и идет исследовать двор. Находит в углу бывшей прихожей свою маленькую лопатку и стучит ею, такой счастливый.

Лаури спрыгивает с тележки и бежит к берегу. Я нащупываю под покрывалом в тележке мешочек с оставшимся куском шведского хлеба. Беру хлеб и отправляюсь следом за Лаури. Нахожу его сидящим под елью Арвиити.

– К дереву не принято идти следом, но я же не помешаю, если сяду здесь с тобой? – спрашиваю его. Лаури пожимает плечами и не отрывает глаз от реки.

Я сажусь под елью рядом с Лаури, разламываю хлеб пополам и даю ему половинку. Он сразу же принимается есть – голодный был, бедняжка.

Мы сидим тихо и смотрим, как черная река течет мимо нас. Лаури подтягивает колени к подбородку. Он выглядит маленьким и беззащитным, как олененок на проталине.

– Самое красивое место в мире, – говорю я Лаури. – Слышал ли ты эту историю? Я, по крайней мере, не меньше ста миллионов раз в тысяче разных вариантов, вероятно, из сотни разных уст, и все они одинаково правдивы, – говорю и надеюсь, что Лаури засмеется. Но Лаури лишь молча смотрит на реку.

– К тому краю порога старый Арвиити пришел впервые, когда еще не был старым. Был невыносимо жаркий летний день, пороги все в камнях из-за засухи, а в воздухе полно оводов. Арвиити с мокрой спиной греб на лодке. В то время здесь еще никто не жил. Утье, священник экспедиции, вышел на берег и взволнованно что-то пробормотал по-французски переводчику Хелланту. Тогда Арвиити поднял глаза от порогов и впервые увидел это место. Берег был как из чудеснейшего сна, самое красивое место, которое он когда-либо видел. На обрыве стояла одинокая молодая ель, помилованная громом. Ее вершина была наклонена, а ветви раскинулись по сторонам. За елью поднимались корабельные сосны, группами, как готовый строительный материал, требовалось только срубить их, ошкурить и уложить венцами в сруб. Разноцветные бабочки танцевали на прибрежном лугу, а на берегу у кромки воды цвели кусты роз. Сиги хватали мотыльков с поверхности воды, в камышах разбойничала щука. Арвиити проделал маршрут до озера Миеконен, нес господские измерительные инструменты в гору и обратно, толкал лодку и в оставшееся время бил мошку. Когда через несколько дней они спускались вниз по реке, Арвиити вновь посмотрел на этот берег и решил, что вернется сюда.

– И потом он вернулся, с топором и скобелем в берестяном кузовке, – тихо произносит Лаури и переводит взгляд на меня. – А через пять лет за рекой поднялось десять строений.

– Именно так, – подтверждаю я и довольная глажу Лаури по щеке. – У Арвиити не было ничего, когда он пришел сюда, ничего, кроме мечты. У нас все же есть рига и скотина.

– И мечта.

– Да, и мечта.

Лаури опять повеселел, теперь он смотрит на игру воды между камнями. Но мне хочется плакать. Что осталось от самого красивого места в мире? Ничего. Эта ель. Придорожные леса фрицы вырубили и уничтожили. И река такая черная и страшная, как будто в один миг собирается поглотить все, что осталось. Розы не цвели прошлым летом. Мама сказала, что это из-за ели. Она слишком разрослась, и свет не проникает сквозь крону.

Отец где-то там, Вяйнё лежит раненый в военном госпитале в Хельсинки. Мне кажется, что мы никогда это не переживем.

Вспоминаю о куске хлеба в руке. Отрываю кусок торфа от комля ели и закапываю хлеб к корню.

Ель Арвиити, вот тебе кусок хлеба, ничего другого теперь нет. Скажи, почему ты о нас не позаботилась.

Самуэль

Март 2009

Я сидел за кухонным столом на ферме и смотрел на кружку с молоком. Художник изобразил на ней светлые, сливающиеся с фоном стволы берез. Это напомнило мне отступающий в стороны березняк, когда на снегоходе мчишь через него так, что гусеницы отбрасывают в небо белоснежное облако. Я смотрел на свои руки, сжимавшие кружку, – маленькие, покрытые воспаленными красными пятнами ручонки глупого неудачника – и не решался взглянуть на Матти и Санну.

Только что рассказал им о своей поездке. По окончании рассказа воцарилась тишина, затянувшаяся надолго. Я крутил кружку, надеясь, что они будут кричать во все горло. Это означало бы, что они допускают подобное, что такое бывает. Думал, что, если притихнуть и быть незаметным, они встанут из-за стола, перейдут в гостиную на диван, начнут обсуждать десятки новостей и не будут больше вспоминать, что я наделал глупостей и что вообще существую.

Зашумела микроволновка, растаял ржаной хлеб, изба наполнилась его свежим запахом. Тишина давила на мои плечи. Казалось, что вот-вот рухну, сольюсь со столешницей. В то же время я ощущал, как пальцы ног отрываются от пола. Я сжимался, вновь превращаясь в маленького мальчика, который опустошил соседский скворечник, вынув маленькие пестрые яички, был пойман по горячим следам, болтал ножками под осуждающими взглядами матери и отца, бормоча, что яички были такие красивые, как маленькие пасхальные шоколадные яйца в хрустящем мешочке.

Чем дальше я продолжал рассказ о своем маршруте, тем серьезнее становились лица Матти и Санны и тем глупее я чувствовал себя, хотя пропустил многие подробности. Просто пояснил, что мне стало плохо, вероятно, это было что-то вроде желудочного гриппа или наподобие, и что бензина только-только хватило на дорогу. Конечно же, я не рассказал о том, что промчавшиеся мимо раскаты грома возвратили меня в реальный мир. Прошло некоторое время, прежде чем я осознал, что это был грузовик, что грузовики обычно ездят по дорогам, и на этот раз именно по той дороге, на обочине которой тихо стоял мой «Хайлакс». Я замерзал насмерть в шаге от своего спасения, и поскольку это было совершенно бессмысленно, заставил себя встать, добрести до дороги и по дороге – к машине. Разогрел максимально двигатель, кабина прогрелась, потихоньку оттаял и я – настолько, что ко мне вернулась способность функционировать. Я вышел из машины и, дрожа от холода, побежал по своим следам к саням, завел их и взвыл от боли, ибо кончики пальцев были отморожены. На санях подъехал к машине.

Обо всем этом, как и о своих печальных мыслях, я не рассказал, но мне казалось, что Матти все же понял. Когда я, вернувшись из поездки, стоял во дворе фермы, измученный, словно исхлестанный самой кайрой, Матти взглянул на меня внимательно и сказал да-а-а, так. Затем начали поступать команды: сначала в сауну, потом поесть, я положу твою одежду сушиться, не забывай пить.

В полумраке сауны я массировал негнущиеся пальцы, в которые постепенно возвращалась теплая кровь. Закрыл глаза, увидел снежные болота, окраины которых украшали узоры жемчужных лент, сплетенных следами собачьих лап. Видел согнувшиеся над ними гигантские деревья, свинцово-холодное синее небо. Вспомнил бессильное одиночество, и плач вырвался наружу, словно приступ кашля.

Впервые я был на грани жизни и смерти. Подошел слишком близко к темным водам Стикса, глубины которых никто из живых не знал. Осознал, что мог умереть. Уйти навсегда.

Зашумела микроволновка, Матти принес на стол растопленный хлеб. И только теперь он начал ругаться.

– Почему ты самовольно отправился туда один? В такую непростую кайру. Ты даже не имеешь права там ездить.

Так началась головомойка. Санна причитала, что они чертовски волновались, как я мог поступить так, уехать по собственному желанию в такую даль, да еще допустить, чтобы сотовый телефон разрядился.

– Я звонила, вероятно, раз двадцать.

– Почему ты не сказал нам, куда едешь и что собираешься делать? Боже мой, это правило номер один, – прорычал Матти.

– Я думал, что поймаю их… что-то вроде сюрприза.

– Ну да, сюрприз ты и устроил. Вероятно, это был бы суперсюрприз. Хендлер фермы хаски замерз насмерть, – сказала Санна, одновременно рисуя в воздухе заголовок газетной статьи.

– Я не думал, или чтобы…

– Так начинай же думать! – взревел Матти и направился в гостиную, где долго пыхтел, облокотившись на диван. Затем он вернулся и продолжил ровным голосом: – Они того не стоят, никакая из собак. Кайру нужно уважать.

– Конечно, я уважаю, – пытался начать я, на что Матти прорычал проклятия.

– Нужно понимать, что ты – всегда более слабая сторона. Лес сильнее человека, всегда был. Вот почему дела следует планировать заранее, – сказал он и поведал мне такую историю.

– Однажды во время тысячемильной гонки в Финнмарке нас накрыла метель. Я был на хороших позициях, в числе лидеров, и не хотел останавливаться. Однако ветер усилился до урагана, и вскоре хлопья били упряжку, как маленькие камни. Пришлось разбить лагерь, позаботиться о собаках и о том, как защитить себя.

Матти рассказал, как надел на собак попоны, опрокинул нарты и выкопал рядом с ними небольшую яму в снегу. Организовав ветрозащиту, смог нагреть для собак воды. Накормил их, после чего они улеглись спать. Матти оставил вожаков рядом с собой, быстро съел что-то, залез в спальный мешок и стал ждать. Прошло четырнадцать долгих часов, затем в небе появился маленький яркий просвет.

Тогда он отправился в путь. Взял направление по компасу и доверил Пете самому выбирать маршрут, потому что он знал, что Пете сможет избежать коварных снежных карнизов, а если где-то была колея, то обязательно найдет ее, даже под снегом. Вечером они были уже среди людей.

– Если бы я не подготовился к пурге и с бараньим упрямством продолжил маршрут, или начал нервничать, кончилось бы плохо. Понимаешь ты это? – произнес он, почти задыхаясь.

Я ответил да-а, и это прозвучало в моих ушах почти как шепот.

– И особенно эта западная кайра, там нет даже дорог, нет и домов. Там все по-другому. И кроме того… Как я уже сказал, это просто собаки. Собаки приходят и уходят. Если они пропадут и умрут там, то ничем не помочь.

– Они не умрут, – сказал я, приободрившись.

Матти прищурил глаза, улыбнулся и протянул мне тарелку с хлебом. Я намазал новый кусок.

– Тебе не следует продолжать поиски, – сказал Матти.

– Но я хочу.

– Почему? Они же не твои.

– Это отличные собаки, – ответил я, не желая говорить правду. Хотел исправить свои ошибки, показать им и себе, что способен на большее. Не хотел весной больше ни дня топтаться в тающей куче дерьма в питомнике.

– Но ты не можешь ездить там на мотосанях.

– Почему не могу?

– Там никто на санях не ездит.

– Как так не ездит, – удивился я и одновременно понял, что за весь день не встретил ни одного старого санного следа.

– У тебя нет на это разрешения, а местные никогда даже и не начинали. Оленей они собирают в стада на лыжах.

– Но как же их найти там без саней?

– Вероятно, на лыжах, – нерешительно сказал Матти.

– Ну он не может ходить там на лыжах один, – вмешалась Санна. – Я знала, что с самого начала тебя не стоило пускать туда одного. Это же особенная местность.

– А если я буду держать телефон в тепле?

– Никто не должен ходить там в одиночку. Случались разные истории, – произнесла Санна серьезно, как бы самой себе. – Думаю, на это есть причина, почему у нас во дворе толпа туристов, а туда не хочет никто. Только несколько фанатичных рыбаков гоняют летом по порогам.

– Да, это так, – согласился Матти. – Я организую тебе товарища.

Я пытался сказать спасибо, но слова не складывались. Пытался улыбнуться, но смог только скривить рот. У нас в бегах две аляскинские собаки, прошедшие тысячекилометровую гонку и избегающие встреч с людьми, а эти двое предлагают встать на лыжи в качестве панацеи от бед.

Из этого ничего не выйдет. Не было смысла даже пытаться, но после сегодняшнего дня у меня уже не было возможности отказаться.

Я потерял доверие Санны и Матти. Они меня опекали. Снова стал маленьким мальчиком, за которым следует присматривать, потому что он ничего не умеет, и ему нужно напоминать, в каком порядке снаряжать собак, как важно помнить о том, чтобы задвижка клетки Сисси была закрыта правильно, потому что эта молодая сука – настоящий трюкач Гудини.

Матти и Санна думали, что малышу Саму требуется нянька. А то потянулся за чашкой чая со стола, но не дотянулся. Болтал ногами, сидя на стуле, – они почти не доставали до пола.

Когда хлеб был съеден, Матти загрузил кофеварку, включил ее, потом взял с откидного стола купленный в магазине бисквитный рулет, вскрыл тупым хлебным ножом упаковку и отрезал от рулета три куска. Мгновение Санна смотрела на меня, как бы оценивая, затем взяла со стола журнал и начала листать его. Мне казалось, что она склонялась к тому, чтобы простить меня.

Матти с ухмылкой принес на стол бисквитный торт. Постепенно он стал самим собой, к нему вернулось его обычное настроение. Он сказал, что можно, конечно, отправиться наматывать километры, искать собак и все такое прочее. Присвистнув, произнес, что беда не такая, а совершенно иная, и ничего не надо, кроме вечернего кофе и в постель, хотя и это странная привычка. Затем исчез в гостиной и вернулся с ноутбуком в руках.

– Давайте узнаем, кто эти собаки на самом деле.

Матти набрал в браузере stamtavla. no и начал поиск по имени Нанок.

– Одновременно выяснится и родословная Инука. Тронд сказал, что у них один и тот же отец, а матери – кровные сестры, – пояснил Матти.

Был найден длинный список собак с именем Нанок, но только у одной собаки совпадал год рождения. Это был он, приводилась родословная и история белого хаски.

Тронд загрузил в базу данных фотографию Нанока. Мощный и смелый пес, с надетой упряжью. Он наклонился вперед, буквально излучая силу и желание рвануться в путь. По сравнению со средними размерами хаски он был явно более длинноногий, имел более крепкое телосложение, типа «колесной» собаки, которая тянет упряжку. Под его светлой шерстью чувствовалось натренированное до совершенства тело. Уши немного свисали, шерсть длинная, но не такая, как у арктических лаек. Под шкурой были видны ребра, что нормально для собак-марафонцев в отличной форме.

– Чертовски великолепен, – вздохнул Матти.

– Восхитителен, – прошептала Санна, выглядывавшая из-за плеча Матти.

Я не сказал ничего, слов не было. Только смотрел на фотографию. В этой собаке было нечто большее. Она – воплощение Бака, Белого Клыка и Того, словно их плоть и кровь.

Матти склонился к экрану, чтобы точно выяснить родословную. Он увидел десятки собак и имена заводчиков под ними, начал охать и ахать от полученной информации.

– Посмотрите-ка, ой, господи… Эти собаки – звезды.

– Как так? – спросил я.

Матти начал объяснять. Отец Нанока – Хенри – был в свое время королем ездовых собак Скандинавии. Мать, Кара, возможно, происходила из самых выносливых аляскинских хаски. Мать Кары, Ратата, была прямым потомком лучших собак легендарного американского каюра Мартина Бьюзера. Ратата происходила от Ферлеса, который бежал в победной упряжке в тысячемильной гонке «Айдитарод»[16].

С другой стороны, мать Нанока – Молди – была выращена Дугом Суингли, который четыре раза побеждал в гонках «Айдитарод», а в 1999 году в победной упряжке была и сама Молди.

Матти листал родословную, рассказывая все, что знал. Я слушал настолько взволнованно, что почти забывал дышать. Санна добавила нам кофе, и мы с кружками в руках помчались на Аляску и Юкон. Следили, как Бьюзер подбадривает своих собак на горных перевалах, видели обветренного Свингли, мчавшего по реке Юкон, с полностью заиндевевшей бородой и обмерзшим капюшоном куртки.

Поколения собак сменяли друг друга. Перед нами открывалась вся история родов аляскинских хаски. Там был Сэмми Джо, отец которого – бордер-колли, а мать – грациозный английский сеттер Лиза. Мы нашли Мишаллина – быстрого, как ветер, кобеля породы борзых салюки.

– Конечно, салюки! – воскликнул Матти.

Время шло. Санна сообщила, что отправляется спать. Мы не могли остановиться, хотя настенные часы внизу, казалось, уже начинали дремать. Им хватило сил пробить только раз. Матти налил виски.

– Чтобы разогреть члены.

Дело двигалось. От ужасного дня не осталось и следа, кроме боли в кончиках пальцев.

В родословной таблице мы нашли гренландскую собаку Сабрину. В Наноке текла кровь и инуитских собак.

Затем взгляд упал на аляскинского хаски по кличке Квик. Под именем собаки было написано: Дж. Аттла.

– Джордж Аттла! – Матти рассмеялся. Аттла из атабаскской деревни Гуслия, несмотря на изнуренное туберкулезом тело, был в свое время непревзойденным каюром. Потомки собак из его деревни были элитой аляскинских хаски.

Мы нашли Гарета Райта и его хаски Аврору. Это были светлошерстные аляскинские хаски, прямые потомки «летающих сеттеров» с висячими ушами, принадлежавших Аллану Скотти.

– Ты знаком с Лысым из Нома? – неожиданно спросил Матти.

– Да, а что?

– Эти двое – его потомки.

Я вскочил, с грохотом уронив стул на пол. Бросился к раковине. Сполоснул кружку под краном, наполнил ее ледяной водой. Вдруг почувствовал такую жажду, что наполнил ее еще дважды. Отдувался у раковины. Чувствовал, как кровь прилила к шее и оттуда к щекам, корни волос покалывало, потребовалось прикусить губу на мгновение.

Это не могло быть правдой. Это же невозможно никоим образом.

В них текла кровь Лысого.

День пятый

Это мой четвертый вечер здесь. А может, уже пятый? Время ведет себя странно. Ждешь спасения так, что время, кажется, уже остановилось, но вдруг опять наступает вечер.

Сегодня я не способен на большие усилия. Только существую и дышу, для разнообразия иногда дышу глубоко, порой выдыхаю из легких весь воздух, до пустоты. Пару раз задерживал дыхание так, что снова вдыхал, только досчитав до ста пятидесяти. Удалось бы и дольше, до потери сознания даже близко не дошло, хотя мечтал об этом, конечно. Углекислый газ – отличный наркотик. Не понимаю, почему его так недооценивают. Может быть, слишком дешев? Он приносит прекрасное чувство апатии, кайф наступает так забавно быстро, мгновение – и не помнишь, где ты и о чем нужно беспокоиться.

Во второй половине дня я взбодрился и передвинулся на другую сторону стола. Теперь кухонная стойка позади меня, а передо мной растянулись нары. На них только тонкий матрац, пыльная подушка и затхлое войлочное одеяло. Перемещаю взгляд вдоль пазов между бревнами, справа налево, слева направо, по одному бревну за раз и сверху вниз.

Над нарами восемь бревен. Под нарами, вероятно, четыре друг над другом. Может быть, их и пять. Матти, таким образом, был прав. Летом я помогал ему, когда он выстругивал венец нового дома для приема туристов, одновременно рассказывая о всех видах бревенчатого строительства. Это была его летняя работа. Он сам построил все свои дома из бревен, иногда строил и другим. Он пояснил, что для сауны или небольшого домика достаточно двенадцати венцов, даже если бревна не толстые. Рассказывал и что-то другое, подобное. Из всего этого отчетливее всего помню расслабленную легкость лета, запах свежей древесины и обветренное солнцем лицо Матти, на котором белая кожа мелькала только тогда, когда расправлялись морщинки у глаз.

Избушка действительно сделана из очень тонких бревен. Она так плохо проконопачена, что щели приходилось забивать газетами. Вот почему здесь так холодно. Когда гаснет печь, осенний ветер беззастенчиво врывается внутрь.

Я подумал, не накинуть ли одеяло на плечи. Скомканный за деревянным ящиком пустой мешок из-под собачьего корма можно приспособить как подстилку для сидения. Закладываю руки под мышки и думаю о деле, поскольку сегодня не хочется хлопотать. Сегодня ничего не хочется.

Жду так долго, что холод проникает и в подмышки, пальцы замерзают. Вероятно, прошел час или полчаса, – кто поймет это остановившееся, нелепое время…

Массирую руки. Боже, какие они тонкие. Поднимаю руку к свету, идущему от окна, и вижу все детали. Вены пульсируют на тыльной стороне ладони, кожа такая гладкая. Складки только в области суставов, а ногти – как тончайший, полупрозрачный перламутр. Впервые смотрю на свои руки с восхищением. Первый раз осознаю их наличие.

За исключением нескольких царапин, руки безупречны. Кончики пальцев белеют от холода. Это напоминание о весеннем маршруте на санях. На пальцах есть и небольшие шрамы. Пытаюсь вспомнить, в связи с чем они появились, но память не сохранила даже ассоциаций. Я не обращал внимания на свои руки, даже когда из них шла кровь.

Они уже помнят многое. Я гладил собак по шерсти и против, толкал указательным пальцем нить в иглу, прикасался к женщине.

Пальцы двигаются так свободно и точно. Если прикажу мизинцу подобрать со стола хлебную крошку, он точно найдет к ней дорогу. Могу большим пальцем дотронуться до указательного сотнями способов – прямым касанием, сбоку, сильно, болезненно. Могу взять мешочек для ржаного хлеба в руку, убедиться, что он пустой, и скомкать его. Могу взять со стола сотовый телефон, нажать кнопку питания указательным пальцем, удостовериться, что он выключен, и затем бросить точно на середину перьевой подушки, лежащей в голове нар, поскольку не хочется ронять его на пол. Могу ощупать себя и найти те потаенные места, которые на мгновение меняют мир к лучшему.

Руки становятся заметны теперь, когда их требуется соединить в истовой молитве за то, чтобы жизнь продолжалась. Сжимаю пальцы вместе до боли и прошу у всех высших сил универсума, которых помню с уроков религии, чтобы время, пройдя по кругу, сомкнулось, и я смог бы вернуться туда, откуда однажды отправился.

Вероятно, и дом как-нибудь выдержал бы. Не хочу на этом заканчивать.

Разъединяю руки и сжимаю правую в кулак. Суставы пальцев хрустят. Раскрываю ладонь и сжимаю вновь. Годы работ еще не распластали мою ладонь и не превратили ее в жесткий, негнущийся камень, светлые лунки ногтей до сих пор целы. Это еще не мужские руки. Они не похожи на тяжелые, покрытые шрамами руки отца, нет на них и морщин, как у дедушки. Может быть, им не хватит времени, чтобы стать такими.

Отец всегда говорил, что в его детстве осень начиналась, когда убирали качели. После этого визжала свинья, выплескивалось дерьмо, нож вонзался в горло. В те дни руки отца начали мужать. Он перемешивал кровь черпаком. Взбалтывай, Раймо, взбалтывай, она сгущается, кричали ему. Когда все было готово, разруб ленную по грудине тушу поднимали во дворе на толстый брус между березами, на место качелей.

Руки отца огрубели еще больше, когда он, семилетний, остался дома один. Его отец, дед Ману, вероятно, был в шахте, а мать – неизвестно где. Бабушка никогда не чувствовала себя комфортно дома. Было лето и мухи, кувалда и овцы, две из которых перепрыгнули через забор. Отец бегал за ними и ловил на дворовой лужайке. Гонка закончилась в развалинах старого земляного подвала. Там они в страхе метались и блеяли, у одной сломалась нога. Отец побежал в мастерскую, схватил небольшую кувалду, сбил овец с ног и начал бить. Гремели удары, овцы упирались, уклонялись и блеяли, было много плохих попаданий, слышалось разгоряченное, всхлипывающее дыхание маленького мальчика. Затем он попал в череп, овца упала на землю. Он бил ее вновь и вновь, а когда глаза овцы остановились и язык вывалился наружу, перешел к другой. Наконец в яме стихло. Отец вылез наверх, вытер сопли и слезы и почувствовал гордость оттого, что сделал так, как его учили.

Животных нельзя мучить. Им нужно помогать.

Потом была история о доме рабочих – столь грандиозный, величественный рассказ, что его следовало рассказывать пару раз в году. К то-то разбил окна профсоюзного дома, и в деревнях поговаривали, что это был не кто иной, как бойкий сын Ману Сомернива. Дед Ману, уже успевший принять спиртного, свою обычную дозу выходного дня, допросил отца. Тот сказал, что это был не он, поскольку лазил в это время по сорочьим гнездам – действительно, так оно и было, Ману сказал ну хорошо и указал на большую кучу жердей, уложенных рядом с дровяным сараем. Сделай это, и твой грех будет искуплен. И отец сделал, не помогал никто, проклинал, но сделал. И так руки отца, в гневе сжимавшие кувалду, топор и лучковую пилу, превратились в мощные руки мужчины еще до того, как он сам вырос и повзрослел. Впоследствии отец и сам не терпел расслабленности и сладостных мечтаний.

Отец заплатил высокую цену за свои крепкие руки и теперь заставлял платить и других.

Великодушные мечтатели не выжили, а если бы и выжили, то из них получились бы не мужчины, а только сопли, тянущаяся и густая блевотина, карикатура на человека. Жизнь отца не была комфортной и интересной, поскольку такая жизнь не соответствует основной природе жизни. Жизнь отца всегда определялась ярко выраженным раздражением. Он никогда не пил так, как его родной отец и половина родственников, но причиной было не желание создать для своей семьи более безопасный дом, а тот факт, что опьянение время от времени было бы слишком приятно.

Печаль пытается залезть под свитер и пригреться. Я встаю. Беру пакет с собачьим кормом и заглядываю внутрь, там осталось немного гранул. Высыпаю содержимое в эмалированную кружку, складываю мешок вдвое и прижимаю к скамье. Шелест мешка разрывает мои уши, привыкшие к тишине.

Поднимаюсь, чтобы взять одеяло. Сажусь на корточки перед нарами и вспоминаю бревна. Четыре или пять венцов? Встаю на четвереньки, затем ложусь. В первое мгновенье не различаю под нарами ничего, кроме темноты.

Моргаю, пытаясь разглядеть очертания стены. Понемногу глаза привыкают. Бревен пять. Пять и восемь – это тринадцать.

В углу вижу конструкцию из необработанных досок. Похоже на ящик, в центре которого выструганная из палки ручка. «Секретная дыра!» – вскрикиваю я и сразу вспоминаю круглые ягодицы, прикрытые джинсами, слышу смех под нарами, сексуальный, слегка мяукающий голос. Не забывается лучшее, в этом смысле память добра к людям. Встаю так резко, что сильно ударяюсь затылком о нары. Падаю на четвереньки, держусь за голову и сотрясаюсь от смешанного с болью смеха, когда одновременно испытываешь тоску и возбуждение.

Наконец, взяв себя в руки, сажусь на пол и смотрю под нары в темноту. Потайное отверстие. Как я не заметил его раньше?

Кряхтя, встаю, беру в руку налобный фонарь и ползу под нары. Нахожу в углу комочки пыли, соломинку для сока и пробку от пивной бутылки с тремя золотыми полосками[17]. Вижу много черных горошин разного размера, которые оставили после себя ласка и кроты. У самой стенки дощатый ящик шириной в несколько десятков сантиметров, крышка которого выдвигается в сторону, как пенал. Она немного приоткрыта, может быть, на сантиметр или полтора. Конечно, ласка туда пролезет.

Отодвигаю крышку. Снаружи проникает тусклый дневной свет. Ящик, вероятно, в свое время был каким-то вентиляционным отверстием, может быть, воздухозаборником. А мой маленький друг считает это дверью в избушку.

Поворачиваю лампу. Хочу знать, живет ли там Вити. Может быть, у нее даже гнездо в этой маленькой квартирке? Что, если она там выхаживает детенышей?

Отвожу лампу в сторону и начинаю ощупывать ящик руками. Приходит в голову, что Вити вот-вот вцепится зубами в мои пальцы. Инстинктивно отдергиваю руку, но тут же засовываю назад. Нет, ласки там нет. Ощупываю ящик со всех сторон, но не чувствую ничего мягкого, похожего на гнездо, ни шерсти, ни мха. Вместо этого кончик пальца касается холодного стекла. Протягиваю руку дальше и достаю бутылку. Это почти полная бутылка водки. Громко смеюсь. Секретная дыра не обманет!

Бутылка означает радость на вечер и тепло внутрь. Малыш Саму смахнет паутинку и отпразднует канун апокалипсиса! Ставлю бутылку на пол перед нарами и продолжаю исследования. Другая сторона ящика пустая. Стучу по дну, вроде бы такая же доска, как и в полу.

Исследую верх ящика, направляя на него свет лампы. Вижу коричневый картон. Какая-то папка, перевязанная веревкой, как пакет, подвешена к крышке на загнутый гвоздь. Беру папку в руки, вылезаю из-под нар и кладу сокровища на стол. Откручиваю пробку бутылки и нюхаю. Настоящая водка.

Открываю папку. Внутри нее пачка пожелтевших писем, перевязанных пеньковой веревкой, и под ней разные другие записки, в том числе газетные вырезки.

Сажусь за стол и наливаю немного водки в стакан. Запах напоминает мне вечеринку каюров в конце сезона, на Пасху. На ней звучал смех, водка текла рекой, и бегали хаски. Это был праздник дружбы, каждый из нас лелеял одну и ту же сумасшедшую мечту. Никогда раньше я не смеялся так много. Не чувствовал такой связи с другими людьми. Во время вечеринки Матти произнес спонтанную и бурную торжественную речь, говорил пошатываясь, его многократно прерывали возгласы и взрывы смеха. Конец выступления помню до сих пор.

– Вити, эй, послушай же это! – кричу я под нары. Затем встаю, поднимаю стакан и начинаю говорить, подражая Матти: – И в завершение – инструкция по употреблению алкоголя. Не пей много, но ровно столько, чтобы увидеть космос!

Открываю стопку писем. Одно из них падает на стол. Сверху написано красивым курсивом Мисс Айла Ломполо.

Март 2009

Ни у одного ребенка никогда не было такого грубого пестуна-наставника, какого получил я. Он стоял во дворе деревенского магазина, опершись на красную, выгоревшую на солнце тойоту «Хай-Эйс». Юбки пикапа цвели ржавчиной, на боковых панелях бугрилась прилипшая грязь. На Пестуне были древние ветрозащитные брюки, вылинявшая шерстяная рубашка, кожаные сапоги и сияющая новизной, светлая банковская шапочка – как ледяной цветок над комом грязи. Лицо темное и морщинистое, не очень старое, но и не молодое. Я не поймал взгляда его серых глаз – казалось, они блуждали, и был ли он даже все время здесь, не знаю, но иногда он пронзал меня таким колючим взглядом, словно тыкал иголкой.

Пестун не счел необходимым пожать мне руку, встретил меня без приветствия.

– По собачьим делам? – спросил он, когда следовало бы сказать добрый день. – Следуй за мной, – произнес он вместо того, чтобы представиться и поговорить о погоде.

Мы ехали по оживленной извилистой дороге, пока «Хай-Эйс» не свернул на расширенный съезд. Пестун вывалился из своей машины, захлопнул дверь, прошел к боковой двери и выдернул лежавшие на сиденье лыжи. Это были узкие длинные деревянные лыжи с красными завязками для каждодневной обуви. Ни слова не говоря, он кинул рюкзак на спину, привязал лыжи к ногам, перескочил по диагонали через канаву и легко заскользил вперед.

Пока я снял лыжи с крыши машины, застегнул крепления, взял рюкзак и сменил теплую куртку на более легкий анорак, Пестун был уже далеко. Я максимально ускорился, чтобы догнать его. Да и после этого мне пришлось выкладываться по-настоящему, хотя он и прокладывал лыжню. У него было легкое скольжение. Он проскакивал через незамерзший ручей, как будто его и не было под ногами, и катился, не расходуя сил, даже по минимально наклонной поверхности. На опасном склоне лыжи старика находили опору без всякого напряжения.

По всему было видно: на лыжах он прожил годы своей жизни, что было естественно, потому что он был оленеводом номер один. Такими словами Матти с гордостью представил свое открытие, когда утром, верный своему стилю, с энтузиазмом втолкнулся в мою избушку и сообщил, что дела устроятся.

Отлично, ответил я и спросил, закончат ли киты выбрасываться на берег. Матти крякнул, однако не стал цепляться к моим словам, заявив, что нашел мне такого напарника, с которым оба беглеца скоро будут бегать в упряжке норвежца. Дела решатся, а мы вернемся к обычному распорядку дня. По словам Матти, оленеводы справлялись в кайре и с более сложными задачами, поэтому с прирученными ездовыми собаками не должно быть затруднений. Я согласился, хотя у меня были сомнения. Насколько я успел познакомиться с Наноком и Инуком, они не представлялись мне легким вариантом. Однажды они уже измотали меня чуть ли не до смерти. А ведь тогда подо мной были мотосани. Эти давние воспоминания из потаенных уголков памяти выползли вновь, пока я шел на лыжах.

Матти считал, что оленевод будет для меня лучшим напарником. Он прочел мне лекцию о законах мира каюров. Где бы на севере я ни планировал основать собачий питомник, вокруг него всегда будут бродить стада северных оленей, охраняемые оленеводами. Для каждого каюра наступает такой день, когда хаски убегают. Тогда важно, чтобы отношения с оленеводами были в порядке. Когда все отлажено, от них получаешь огромную помощь. Если отношения разорваны, дело осложняется.

– Как осложняется?

– Ну, собак хотят убрать. Они исчезают. Лес забирает.

– Лес забирает?

– Да, да. Уводит.

Мы ехали на лыжах по открытым пространствам озер и болот, через растущие вдоль ручьев рощи и леса, деревья в которых становились тем толще и массивнее, чем дальше от дороги мы уходили. Под нашей лыжней осталось много разных следов. Выдра нарисовала на льду реки картинку – отпечаток своего толстого хвоста, по берегам полно заячьих следов, рядом жемчужная нить, оставленная лисицей, глубокие следы лося, преодолевшего брод, и тропы северных оленей, легкие прыжки куницы, словно пролетевшей над сугробами. Мы пересекли их все, не задерживаясь. Затем перед нами появилась колея, у края которой Пестун остановился. Я подъехал к нему, стянул шапку с головы и вытер со лба пот.

– Отсюда начинаются, – сказал Пестун. Я посмотрел на следы и понял, что это собачьи. Вытащил из рюкзака бутылку с водой, глотнул воды с образовавшимися в ней льдинками и кивнул. С этого начнем, но непонятно куда. Так можно и до лета кататься за ними на лыжах.

Однако Пестун взял след. Он пошел быстрее прежнего, поскольку не следовал за каждой петлей следов. Когда их вереница подходила к краю открытого болота, он какое-то мгновение оценивал окрестности, поднимал свой крупный нос и спрямлял путь через болото, хотя следы шли по его краю.

За болотом наш след присоединялся к собачьим. Не понимаю, как он предугадывал это. Я вытирал пот, пил воду и отдувался. По виду Пестуна не было заметно, чтобы он устал от лыж, только щеки раскраснелись, и на этом все.

Мы продолжили маршрут. Не знаю, как долго мы шли на лыжах, но я ослаб. Ноги не двигались, я задыхался и был голоден.

На краю большого болота Пестун опять остановился перед новыми следами. Его лицо помрачнело. Собаки вышли на санную колею, но здесь никто не ездит на мотосанях.

– Пусть тот раз будет последним, когда ты гонял здесь на санях.

– Извини, не знал, – ответил я, но Пестун вряд ли слышал мои оправдания. Он отказался идти по следу и уже мчался на лыжах к открытому болоту, посреди которого возвышался небольшой холм. Я поехал за ним. Мы поднялись на возвышенный островок, в центре которого, среди поросших бородатым лишаем елей, торчала принесенная ледником глыба. Пестун подъехал к камню, обошел его один раз и начал пристально рассматривать. Он стоял расслабившись, слегка наклонив голову. Его губы шевелились, но я не слышал слов. Затем он вынул что-то из кармана, сунул в расщелину и постучал по валуну.

– Пойдем, – сказал он и скатился назад в болото. Я задержался на минутку, чтобы осмотреть камень. Из трещины виднелись оленьи рога и кости, сбоку он был темный, как будто туда натекла какая-то жидкость. Я проехал рядом и постучал по нему. Подумал, что не может же это привести к неприятностям.

Собаки шли по следу моих саней через все открытое болото. После болота в густом еловом лесу они отказались от укатанного следа и начали петлять. Пестун остановился и прошептал:

– Они легли отдыхать.

Он сбросил рюкзак со спины, вытащил из него рулон вощеной бумаги, из которого показались темные куски мяса. Бросил один мне, взял нож и настрогал себе в рот тонкие пластинки.

– Отсюда дальше пойдем тихо, – сказал он и, приложив шмат мяса к дереву, разрезал его на кусочки размером в несколько сантиметров. Засунул нарезку в карман, отрезал от начатого куска еще пару пластин, подхватил рюкзак на спину и ушел от следа совсем в другую сторону.

Тут зазвонил мой телефон. Звук прозвучал, как сирена в тишине леса.

Пестун грубо выругал меня, но я все же вытащил телефон и ответил шепотом. Это был отец.

– Привет, не могу сейчас разговаривать. У тебя какое-нибудь дело? – спросил я, поскольку отец не звонил без причины.

– Я разговаривал с новым начальником четвертой смены, с этой женщиной. Похоже, что у тебя будет работа на лето.

– Хорошее дело.

– Ну, я скажу, что ты приедешь.

– Хорошо. Спасибо. Как мама?

– Как обычно. Сказала, что пошла в магазин.

– Передай привет. Перезвоню позднее. Нужно идти.

Закончил разговор. Горло сдавило. Думал о матери, высматривающей товар между полками в магазине, об отце, смотрящем телевизор в темной комнате, о словосочетании четвертая смена. В нем одном было много такого, что могло парализовать воображение.

Пестун возмутился и закатил глаза.

– Отец. Звонил по поводу летней работы.

– Выключи его, к дьяволу.

Мы сделали большой круг и, когда вернулись назад, смогли убедиться, что никаких пересекающих следов не было. Продолжили обходы, делая с каждым разом все меньший круг. Четвертый круг длился всего минут двадцать, но следы по-прежнему оставались внутри. Мы были совсем рядом с собаками. На пятом круге Пестун ехал с лыжными палками под мышкой, очень медленно, тихо насвистывая какую-то мелодию.

Белая собака поднялась первой из-под ели. Она залезла на небольшой бугорок и шевелила ушами. Это был Нанок.

– Не останавливайся, – прошипел Пестун, продолжая насвистывать. Он прошел по дуге мимо собаки, сузил круг, приблизившись к ним. Похожий шерстью на волка Инук вышел вперед, перед Наноком. Собаки следили за нами не шевелясь. Я не осмеливался смотреть на них, разве что косым взглядом. Не понял, что произошло и как он это сделал, но внезапно мы оказались рядом с беглецами. Когда до собак оставалось метров пятнадцать, Пестун остановился и присел. Я последовал его примеру. Он вытащил из кармана куски мяса и бросил один перед Инуком.

Пес вздрогнул и попятился. Резко повернувшись, он натолкнулся на Нанока и нырнул под защиту деревьев. Нанок последовал за ним, и в мгновение ока собаки исчезли.

– Дьявольски дикие, – прорычал Пестун, бросил толстый кусок мяса себе в рот и молча пошел на лыжах туда, откуда мы пришли.

Айла

1946

Сбиваю снег с материнских пим на пол прихожей и вхожу в избу с полной охапкой дров. Запах приветствует меня так, что я почти разрываюсь от счастья. Запах талой ели, свежих бревен и рисовой каши, которую мама приготовила из крупы, нелегально привезенной отцом из Швеции. В запахе есть что-то сладкое, возможно, он исходит от тех ожидающих на блюде краснощеких яблок, которые отец привез из той же контрабандной поездки, для всех по одному, кроме грудничка, который еще только сосет материнское молоко. Если бы запах можно было разлить по бутылкам, я сделала бы это наверняка. Смазала бы пробку сосновой смолой и прочно закупорила. Нюхала бы запах только в крайних случаях, когда закончатся карточки на муку, отвалится подошва от обуви и неизвестно, будет ли новая, а также в такие вечера, когда отец после долгого дня затихает в своих раздумьях у стены и мгновенно меняется, становясь старым и измученным, и я боюсь, что он может умереть в любую минуту.

Но сегодня отец радостный, как прежде. Мама суетится веселее, чем когда-либо.

– Пойдемте есть кашу, – командует она. Отец спрыгивает с полатей так, что пол грохочет, и говорит конечно, дорогая госпожа.

Пару недель назад мы переехали из риги в новую избу, которую отец построил на камнях старого фундамента. Мама плакала от счастья весь день. Она сказала, что сейчас, наверное, выплачет и те слезы, которые в годы войны не смогла выплакать.

Вяйнё не приедет на это Рождество. Он ухаживает в Хельсинки за невестой, с которой познакомился в военном госпитале. Ее зовут Мария, и она была там медсестрой. Она родом с юга, из семьи с большим хозяйством. Отец думает, что этот Вяйски в конце концов вернется, когда сможет оторвать взгляд от той женщины и вспомнит, где его дом. «Конечно, немного тех, кто, родившись у этой реки, может всю жизнь прожить вдали от нее».

По мнению отца, человек должен родиться, жить и умереть на том же самом обрывистом берегу, иначе будет полная бессмыслица. «Жениться надо там, где есть вода и сопки, деревья и предки. Видели мы их, ушедших в мир. Пьяницы и перекати-поле без корней, как унесенные наводнением плавучие торфяные островки».

Мать сыплет сахар в кашу. Отец протягивает коробочку с маслом. Кладу ложечку масла, оно тает на каше, образуя вместе с сахаром блестящую пленку. Отец беспокоится о том, чтобы мать оставила каши и дереву. Мать говорит, что сумасшедшее дерево, конечно, получит свою кашу. Отец смотрит на мать вроде бы сердито, и все же он не умеет ругать ее, потому что она родилась рядом с церковью.

В свое время отец нашел мать на рынке в Торнио. Говорит, что обменял бочковых сигов и лисьи шкуры на пшеничную муку, соль и одну подходящую невесту. Мать другого мнения. Говорит, что шкур этого дикого леса и рыбы из этой лужи не хватило бы, чтобы ее сюда продали. Но из-за мерцающих глаз мужчины она пришла сюда с удовольствием.

Мать говорит, что глаза отца, как голубое летнее небо, смотрят сверху и горячо. Отец смеется, а мне стыдно точно так же, как было стыдно, когда Вяйнё прислал поздравительное письмо с днем рождения и шведский крем для лица. Он поздравил меня с пятнадцатилетием, подтвердил, что в этом возрасте девушка расцветает во всей красе, и спросил, растут ли у нашей крошки груди. И как ему только не стыдно! Отец был прав, осуждая тех, кто ушел в мир. Они становятся отморозками и болванами.

Пробую кашу. Она такая сладкая, что испорченное письмом Вяйнё настроение смягчается в одно мгновение. Лаури и Эенокки глотают ее, как щенки. Отец намазывает маслом подслащенный хлеб и кладет сверху кусок солонины. Малыш лепечет в эвакуационном ящике[18] и смотрит на играющий в топке огонь. Мать напевает ребенку непонятные слова, полные любви.

Самуэль

Март 2009

Во дворе деревенского магазина собралось около дюжины мужиков, среди которых сухощавые тщедушные старики в сдвинутых набекрень шапках и несколько молодых. Седовласый с серым лицом, в сером войлочном костюме – серый с головы до ног – объяснял план действий. Он был оленеводом, главой в этой области, которого, видимо, все слушались, поскольку никто не пытался прервать его. Пестун стоял в отдалении и смотрел на утоптанный снег автостоянки.

– След идет от Иллинки на юг. Оттуда начнем. Распределим людей равномерно по радиусу преследования, и если кому-то удастся увидеть их, то по его сообщению сразу же продолжит кто-то другой, со свежими силами. Оута пойдет с этим парнем. – Пестун в знак согласия махнул рукой.

– Ну что ж. Уберем подводные камни с дороги.

Поскольку собаки были дикие и приманка на них не действовала, оленеводы решили изменить стратегию. Наша цель состояла теперь в том, чтобы, преследуя собак на лыжах, прогнать их из этих мест.

Вечером позвонил Пестун и попросил прийти, сообщив, что не хватает лыжников. Я хотел сказать ему, что собак не догнать на лыжах, но не решился, потому что голос Пестуна звучал категорично.

Сообщил об этом Матти. Он сказал, чтобы я обязательно отправлялся. По его словам, приглашение звучало как признание.

– Они не берут туда кого попало, – сказал Матти, и это не был бы Матти, если бы сразу же не увидел в приглашении хорошую возможность. Эти старики наверняка знали, как и в какую погоду зверь смягчается. – Когда проторишь эту дорожку, скоро покатишься туда на лыжах строить свою собственную жизнь. По бедру дочери оленевода доберешься до метки оленьих ушей. – Матти заржал, а я подумал, какой же он непроходимый идиот.

Доброжелательность Пестуна была прежде всего похожа на пункцию или клизму. Я когда-то испытал и то и другое; они, конечно, необходимы, но в то же время унизительны и болезненны. Во-вторых, никаких собак невозможно поймать на лыжах, если только погода не испортится настолько, что они будут вынуждены плавать. Сейчас погода не такая.

Но старики так не считали. Они бодро разбежались по своим машинам, серый глава хохотнул над шуткой своего приятеля, один из молодых парней смерил меня надменным взглядом, как император. Он явно принадлежал к породе Никканена – племенные братья. Я узнавал негодяев с первого взгляда. У меня на них шестое чувство.

Преследование началось удачно, поскольку первый лыжник, рыжебородый с черными зубами, сразу же увидел следы, ведущие на юг. Пестун приказал мне ехать с ним, в пикапе, и мы отправились на запад, остановившись поджидать в ложбине, открывавшейся к озеру.

– Не думаю, что они уйдут далеко на юг, когда уже обжились в этой кайре, – произнес он, и мы смолкли в ожидании. Через час на берегу озера, прямо у опушки леса, заметили движение. Нанок шел первым, Инук за ним. Они поднялись на дорогу, встряхнули шкуры и перескочили через канаву.

– Иди, – сказал Пестун. Я быстро нацепил лыжи и выстрелил за ними. В лесу заметил, что рюкзак остался в машине, но, к счастью, Пестун шел со своим рюкзаком сзади. Страсть погони захватила меня. Казалось, они знали, что делали. Собак видели уже дважды в течение часа. Может быть, это удастся.

Я катился на лыжах и на бегу поклялся, что это без меня не останется. Мчался на пределе возможностей, все время на грани тошноты. Носок лыжи легко касался поверхности сугроба, ботинок утопал в снегу всего сантиметров на пятнадцать. Для лыжника путь был легче, чем для собак, которым требуется делать толчок от твердой поверхности.

Пестун отталкивался ногой и помогал толчку руками, наклоняясь и вынося их вперед. Потом мы поменялись ролями. Теперь он прокладывал лыжню, шел быстро, совсем в другом темпе, чем в предыдущий раз. Я выкладывался в полной мере, чтобы не отставать.

На краю узкого болота мы были вознаграждены. Увидели собак. Они в спешке бежали по снегу. Более темный, Инук, галопом ринулся прочь.

– Теперь нажимай! – крикнул Пестун.

Я устремился вперед. Добыча была в пределах досягаемости, на расстоянии около двухсот метров.

Собаки оглянулись, помчались галопом и достигли опушки леса раньше меня. На противоположной стороне болота меня вырвало. Ноги были как деревянные от избытка молочной кислоты, скопившейся в мышцах, но я не мог остановиться.

Это не должно произойти без меня. Я заполню свою ячейку. Так делают взрослые.

Пестун, вероятно, заметил мою усталость и снова пошел первым.

К болоту прижималась сопка, по склону которой мы начали подниматься. Пестун замедлил шаг и вновь пропустил меня вперед. Вначале я катился на лыжах в гармонии с ландшафтом, затем ландшафт начал выталкивать меня. Наконец остался только я, мое дыхание, монотонное движение и собаки – где-то близко впереди. Скатившись с горы, мы оказались у ручья, затем прошли сквозь густую чащу леса. В какое-то мгновение плохое самочувствие перешло в эйфорию, которая была признаком того, что свет скоро погаснет – я потеряю сознание. И наконец я увидел впереди силуэты собак. Видел по следам, как они на пределе возможностей промчались под елью, хвосты качались в такт их шагов, некоторое время они топтались на месте в снегу, пытаясь подняться наверх по обрывистому склону ручья. Видел, как они оглядываются назад, чувствовал их взгляды, слышал их дыхание. Огляделся вокруг, и это был уже не мой взгляд, а взгляд собаки. Мне стало ясно, что они задумали.

Я остановился. Пестун подкатил ко мне и прохрипел вот дьявол.

– Они идут к ручью. Надо вернуться, – сказал я ему. Он посмотрел на меня и ухмыльнулся.

– А ты видишь, – произнес он, повернул, взяв встречное направление, и торопливо побежал назад к ручью.

Появился Нанок и следом за ним темношерстный Инук. Пестун остановился, я подъехал к нему. Собаки стояли впереди нас. С их шерсти свисали снежные комья, в глазах затаился страх. Они перестали тяжело дышать. Я тоже пытался сдержать дыхание.

– Нанок, ко мне, – позвал я тихонько, приседая на корточки и протягивая руку. Пес посмотрел на меня, отпрянул назад и побежал в лес в ту же сторону, откуда они только что пришли. Инук последовал за ним.

– Торопись следом! – сказал Пестун. – Обойдем со стороны.

Я бежал на лыжах, иногда летел. Пытался выровнять дыхание, но все же задыхался. Пестун подъехал ко мне сбоку, но я продолжил идти первым. Когда собаки наконец пересекли лыжню, с которой следом помчался другой преследователь, я в отчаянии ударил палкой в сугроб, поскольку хотел продолжать.

Меня вырвали из мира, который был таким ясным и простым. Придя в себя и посмотрев на стрелку, которую следующий преследователь начертил палкой, вероятно, указывая нам направление движения, я понял, что совсем выдохся. Меня трясло. Тяжело дыша, опустился на колени.

– Это была хорошая гонка, – сказал Пестун. – Теперь глоток воды и ничего больше, кроме дороги домой.

Лес вокруг костра начал темнеть. Круг огня выделялся уже отчетливо. У ожидавших на площадке машин больше не мелькали темные фигуры. Последнее преследование дня закончилось. Шесть лыжников пытали свое счастье, добычей служили многократные встречи с собаками. Шестой лыжник уже почти настиг их в топком буреломе у ручья, но собаки успели выскочить в просторный лес, где снег не проваливался под лапами, что обеспечило им преимущество.

Пестун шевелил костер палкой, пытаясь улучшить горение. От пронизывающего холода передернуло плечи. Я глотнул из деревянной кружки уже остывший кофе. Видимо, я забылся, слишком долго глядя на огонь, и напиток остыл от такого настроения. Я пытался разговаривать с Пестуном, но связанный с погоней драйв как будто совершенно из него выветрился. Он снова походил на свое окружение: как этот лес, был тихим и суровым, с седым бородатым лишайником на висках и под подбородком. Или же, быть может, как каюр обычно напоминает своих собак, так и он стал похож на северных оленей: бегал с выпученными глазами по окрестностям, лишь фыркая время от времени.

Нас было двое с нарушениями речи – парень из молчаливого дома и лесной бабай, поэтому настоящего разговора не получилось. Но было в нем что-то настолько давящее, что я вынужден был заполнять пустоту.

Я поинтересовался, где его дом, и он ответил одним словом: Лохиярви. В ответ на вопрос, жил ли он здесь всю свою жизнь, услышал, что куда же от родного дома. Когда я сообщил, что в моей семье есть шахтеры, он сказал, что здесь нет рудников. И не будет. Спросил, живет ли он только оленеводством, и услышал возражение, что этим никто не живет. Вопрос, есть ли у него крупный рогатый скот, он молча проигнорировал, глядя в пространство.

И все же я кое-что узнал. Понял, что он вырос на небольшом хуторе, где держали северных оленей и другой домашний скот. Его дед смолил лодку, что было видно по коричневым пятнам на свитере, источавшем смоляной запах. Ждали, когда вскроется лед и возвратятся кумжа с лососем. Щуки и сига для еды было предостаточно.

Вопрос о том, есть ли у него семья, был последним гвоздем, забитым в наш разговор. Он замолчал, ушел в свой мир и словно забыл о моем присутствии. Во взгляде мелькнуло нечто похожее на то, что бывало у матери, как будто мгновенно опустился защитный занавес. Я не знал, что его беспокоило, но что-то погасило свет в его глазах. Хотелось услышать больше, хотя бы в основном. Конечно, ситуация была бы ужасной, если бы он вдруг открылся. Я запутался бы в словах и вряд ли произнес что-либо разумное.

Так что мы молча сидели и ждали конца этого длинного дня. Ситуация разрешилась, когда на дороге показались мерцающие фары автомобиля. Водитель остановил свой металлолом за пикапом Пестуна и направился к нам. Это был коротконогий мужичок в шапке, сдвинутой на затылок.

– Кеке выбыл. Они выскочили на дорогу и оторвались на ней почти на километр.

– Разве эти черти не согнулись! – выругался Пестун. – Горячие шавки. Конечно, волк бы сдался на таком снегу.

– Они для этого выращены, – сказал я. – Созданы для бега, только что участвовали в гонке протяженностью более тысячи километров. Без упряжи пробегут больше.

– Надо же, – сказал коротконогий и подозрительно посмотрел на меня.

– Завтра продолжим? – спросил я.

– Кто может заниматься этим в течение многих дней, – произнес Пестун.

– День собачьей гонки, – объявил коротконогий.

– Может, мне все-таки стоит следовать за ними? – предложил я.

– Послушай, будет лучше, если ты прекратишь слежку, – отрезал Пестун, начав собирать в рюкзак свои пожитки.

Айла

1947

Отец делает гроб из эвакуационного ящика, сидя у дверцы печи. Малыш лежит в риге на широкой доске. Мы с матерью ходим смотреть младенца на дню много раз, поскольку мать боится, что мыши отгрызут у него пальчики на ногах. Мать завернула ребенка в простыню, и если ее приоткрыть, то появляется белое лицо, белее чем простыня. Младенец как будто улыбается.

Маленький умер уже давно. Вначале дыхание стало затрудненным, а потом он и вовсе перестал дышать. Коклюш, догадалась мать и молилась, чтобы Лаури и Эенокки не заразились.

В день смерти младенца отец долго пробыл около ели Арвиити. Думаю, он упрекал ее, почему она забрала ребенка без предупреждения. Ни одна ветка не шелохнулась, даже сухой прутик не обломился, и все же младенец ушел. Может, ворон обломил эту ветку и унес ее в свое гнездо? Чертовы птицы способны на такое.

Когда ребенок родился, его понесли к дереву, хотя было очень холодно. Отец вышел из сауны, завернув младенца в складки пальто, и с воодушевлением воскликнул, что сразу же покажет его старейшим. Он прижал маленькую ручонку ребенка к стволу ели со словами: «Такой маленький плакса к нам пришел, постарайся о нем хорошо заботиться».

Но это не помогло.

После смерти малыша отец лежал неделю на раздвижной кушетке, уставившись в потолок. Мать спросила, скоро ли он сделает гроб, чтобы похоронить ребенка на церковном кладбище, но он ответил, что туда в такую погоду не стоит и соваться, надо ждать, пока наст будет держать. И только когда мать сказала про мышей в риге, отец встал и начал.

Отец строгает, мать чистит картошку. Я слушаю под окном их диалог. По мнению отца, таких грудничков не следует уносить никуда из дома. Развести большой огонь и высыпать пепел к корню дерева. Мать не может даже слышать подобное. Разве отец говорит серьезно? Всех умерших хоронят сейчас в освященной церковью земле. Мать утешает отца: душа же может вернуться домой, для нее расстояния не имеют значения. У души – легкие шажки, она может и сюда заглянуть, если захочет. Малыша встретим у дерева, как и всех остальных.

Между тем из-за сопок появляется кромешная туча. Птицы. Сотни крупных птиц летят с юга над озером, над нашим двором. Они садятся на березу во дворе, конек крыши дрожит, шорох раздается в трубе. Это глухари, большие парящие глухари.

– Папа, посмотри, – говорю я. Отец встает и подходит к окну.

– Что же произошло теперь? – удивляется он. – Точно так же, как в тот раз, когда в России были огромные лесные пожары. Солнце красное неделями и на горизонте полно черных птиц. Но тогда они не сидели на коньке крыши.

Самуэль

Март 2009

Я оставил следы на свежевыпавшем снегу в питомнике. Непроизвольно, поскольку думал о другом. Носил воду, долбил замерзшее дерьмо, рубил мясо, раздавал еду, прибивал гвоздями крепежную доску к сломанной молодняком двери питомника, и мои горизонты расширились. День погони на лыжах за собаками не давал мне покоя. Он был как оргиастическая вакханалия в древности. Это безумие преследования, во время которого все прочее в мире исчезало, и это видение на ручье. Ты видишь, сказал Пестун и улыбнулся, в первый раз. Что, черт возьми, он под этим подразумевал?

В начале погони мне было трудно понять, почему одомашненные собаки бежали как сумасшедшие. У ручья белый пес, Нанок, посмотрел так, что у меня по спине пробежали мурашки. Его глаза были разного цвета. Один голубой, другой карий. Казалось, будто сама Арктика на мгновение заглянула мне в глаза, и в этом взгляде было все самое характерное: бурлящие пороги, жестокие метели, берега, схваченные ночным морозом, спинной плавник кумжи, разрезающий водную гладь в борьбе за лучшее место для метания икры, стая волков, заживо раздирающая лося и вырывающая вместе с кожей сухожилия. Глаза пса сверкали, как смола и северное сияние. В них отражались ночь и день, лед и земля одновременно. Именно тогда я понял, что это совершенно дикая лесная собака, нечто недосягаемое.

Собаки уже похудели. Их тазобедренные суставы торчали, ребра отчетливо проступали под кожей, но они по-прежнему бежали быстро и без усилий. Рванувшие прочь с опущенными ушами и расправленными хвостами, они показались мне самыми красивыми существами на земле – такое парящее, плавное движение. Как отважно бежали бы они в упряжке в самой трудной гонке при заботливом уходе и хорошей еде! Их запал не иссяк бы никогда.

Положение собак было незавидное. Пестун был мрачен, да и коротконогий не улыбался. Серый глава исчез в своем доме, не обобщив итоги дня. Уставшие от погони мужики говорили о своих оленях немногословно и озабоченно, поскольку оленихи были на сносях, и никто не приглашал голодных собак в лес гонять оленей. Отпетые наглецы, собрав свои сумки, уничтожали меня еще более мрачными взглядами, чем утром. Я знал, что означают эти эмоции. Собак следовало убрать.

Зазвонил телефон. Бросив молоток на снег, сдернул с рук рукавицы, вытащил его из нагрудного кармана и ответил.

– Как они уже там… Я приеду.

Молоток остался на тропе, дела были отложены, молодняк не накормлен. Я прыгнул в машину и газанул вверх по склону. От перекрестка вернулся – забыл мотосани.

Вывеска гласила: Рыбалка – Виетонен. Главный дом из бревен, в местном стиле, красного цвета, с длинным рядом окон по боковому фасаду. Синицы и снегири копошились перед окнами в своих зимних заботах, одна птица клевала кусочек сала, другая выискивала семечки в снегу.

Я вышел из машины, покружился по двору, поглядывая на дворовые постройки. Пузатый мужик в штанах с помочами и зеленой клетчатой фланелевой рубашке выскочил из дома и махнул рукой в качестве приветствия. Вероятно, он и звонил.

– Там! – крикнул он, указывая мимо меня. – Там, на льду. Бродит туда-сюда уже много часов.

Я оглянулся. На ледяном просторе выделялась темная движущаяся точка.

Это, должно быть, Инук. Махнул рукой мужчине, побежал к мотосаням, дал задний ход и помчался к озеру. Слезы летели из глаз, шуга из-под саней. Собака остановилась и стала царапать лед передней лапой. Я решил, что она собирает мелкую рыбешку, оставленную рыбаками.

Затем пес поднял голову, посмотрел в мою сторону. Сделал несколько беспокойных прыжков, вновь остановился посмотреть, как будто для проверки своих наблюдений. Потом его понесло.

Я увидел сразу же, что на этот раз у меня получится. Он бежал с трудом. Лапы утопали в слякотном снегу, так что пес то и дело почти тыкался в снег мордой. Он был далеко от берега.

Я буквально наступал ему на пятки. Кричал по-норвежски stanna ja nej[19], звал по имени, но он не реагировал. Он был вне досягаемости команд человека.

Подъехал к Инуку сбоку – он изменил направление. Проехал вперед – он повернул в сторону открытого пространства озера. Снова и снова я пресекал его галоп, вешки сети упали, незамерзшая вода проруби прошумела под роликом саней. Я крутился и кружился вокруг него, как на карусели, и с каждым оборотом его прыжки становились все короче. Синеватый язык лихорадочно дергался, в глазах мелькало отчаяние. Пес начал сдавать. Потом остановился. Он тяжело дышал, беспомощно глядя в сторону. Я сбросил скорость, кружился вокруг своей добычи, как волк, подкрадывающийся к раненому лосю для нанесения последнего смертельного удара. Собака была теперь в пределах досягаемости, но я не осмеливался прикоснуться к ней. Она откусила бы мне руку.

Остановил сани перед собакой. Выключил двигатель, поднял ноги на сиденье и начал с ней разговаривать. Сказал, что я Самуэль Сомернива, проще – Саму, родом из шахтерских земель.

Спросил у Инука о его делах, где он так одичал, рассказал о своих буднях, о погоне за собаками, о Матти, Санне и Пестуне, сообщил о своих грандиозных планах и о тундре, болтал с собакой, как сам с собой, когда мне требовались подтверждение и ясность моей жизни, и пес слушал. Он мотал головой, шевелил ушами, задерживая при этом сопение. Мало-помалу его дыхание выровнялось, взгляд успокоился. Я снял перчатки и спокойно надел их на руль.

– Может, уже достаточно? Может, мы уже пойдем домой, Инук? Ну, как, Инук? Я по крайней мере ужасно голодный.

Пес наклонил голову, взвизгнул, закружился на месте и сел на снег. Затем начал лизать передние лапы.

– Инук. Ко мне, Инук. – Сказал и вздрогнул, когда пес послушался. Он поднялся и сделал шаг навстречу. Остановился в нескольких метрах, вытянул шею, словно пытаясь уловить подтверждение своей мысли.

– Ко мне, Инук, – произнес я как можно спокойнее и протянул ему голую руку. Собака посмотрела на меня, наклонила голову и замерла на месте. Минуты шли, рука онемела, холод сковал кончики пальцев, которые все еще оставались излишне чувствительными после той злополучной мальчишеской поездки, но в конце концов это произошло.

Инук сделал шаг, потом другой. Он подполз ко мне, волоча живот по снегу. Затем ткнулся своей горячей мордой мне в руку, виляя хвостом и толкая голову мне между ног. Я положил руки ему на голову. Погладил дикую собаку. Потихоньку добрался одной рукой до ошейника, продолжая разговаривать. Сказал, какой он хороший мальчик, какой роскошный, и мне вовсе не нужно было врать. Собака отвечала повизгиванием, подбираясь все ближе, толкая голову мне под мышку. Я вытащил поводок из кармана и пристегнул его к ошейнику металлическим карабином. Ласкал собаку и чувствовал, как в ней исчезает волк, падает в шугу, проваливается через рыбацкую лунку под лед. Рядом остается голодная, сиротливая собака, так много испытавшая во время своих долгих скитаний.

– Это был трюк! – воскликнул Матти в восторге и хлопнул меня по плечу своей тяжелой ладонью. Он посмотрел в окно на Инука в вольере питомника, повернул конфорку плиты, чтобы вода из кастрюли с картошкой не выкипала, и возвратился назад. Зазвонил телефон Матти. Это был Тронд, уже третий раз за час. Матти громко смеялся в трубку, орал, как ребенок, воодушевленный рождественским подарком, – настолько эмоционально, что у меня даже возникли трудности с реализацией своего плана по самовоспитанию, продуманного еще в машине, недалеко от поворота на ферму. Я осознал, что Инук – мой шанс, ворота для того, чтобы вырваться из коротких штанишек. Я не испорчу свой звездный час детским энтузиазмом.

Матти закончил разговор, вернулся на кухню, быстрым движением вылил в раковину кипящую воду из кастрюли с картошкой. Поставил еду на стол и показал рукой, что можно есть. Санна пришла на кухню, села за стол и тепло улыбнулась мне. Матти не мог усидеть на месте, постоянно смотрел в окно на вновь прибывшего.

– Я поймаю и второго, – сказал я настолько спокойно, как только смог, и положил себе на тарелку картошку из кастрюли.

– Не сомневаюсь, помоги Господи! – воскликнул Матти и повернулся к окну. – Но скажи мне, как ты придумал так к нему подъехать?

– Я не поехал прямо на него.

– Да, да, – сказал Матти и снова посмотрел в окно. Со своего места я видел, как Инук беспокойно кружится в своей клетке, обнюхивая все углы, поджав хвост и вздрагивая от оглушительного лая собак и грохота.

– В нем еще лес остался, – сказал я, продолжая чистить картошку. – Но он, конечно, отвыкнет от этого.

Матти снова посмотрел на меня и, казалось, хотел даже обнять.

Санна нашла эту историю прекрасной и хотела услышать ее во всех подробностях. Она спрашивала, какое выражение было у собаки на морде, как она виляла хвостом, когда я разговаривал с ней. Я пересказал ход событий так точно, как мог. Как добрался до Инука по льду, как он смягчился, прекратил свой бег и подошел ко мне. Иногда я, высасывая костный мозг из трубчатых костей голени, делал такой долгий перерыв, что один из них, теряя терпение, спрашивал, что же было дальше. И я продолжал свой рассказ. Санна слушала с сияющими глазами. Впервые женщина смотрела на меня так, высоко оценивая. В конце концов и Матти смог оторваться от окна и сел чистить картошку.

– Саму сказал, что собирается поймать и второго, – сообщил Матти Санне.

– Да, я слышала. Это было бы замечательно. Я боялась за них, – подтвердила она свои опасения, и я почувствовал, как мой статус повысился. А когда Санна улыбнулась своей самой неотразимой улыбкой и Матти с благодарностью принес мне чашку кофе и пакетик с булочками типа колобков, я осознал, что каюр – это прежде всего дела. Можно получить что угодно, если готов работать. Я поклялся себе, что никогда не перестану работать. Поймаю и второго, сделаю все, что потребуется.

Из динамика телефона Матти в гостиной зазвучала мелодия Джонни Кэша. Матти вытер руки о штанины брюк и ринулся отвечать.

– Да, так. Он его поймал, – донеслось из гостиной. Санна смотрела на меня, подняв брови, так что мои щеки начали пылать.

– Думаю, нет… Ну, я скажу.

Матти вернулся на кухню с телефоном в поднятой руке.

– Это был глава местных оленеводов Ниеми, звонил по поводу твоего катания на санях. Говорят, что ты там, как фурия, гонял по горам и долам. Ты скрыл от нас какие-то подробности? – спросил Матти, и оба посмотрели на меня в замешательстве.

– Я ездил только по озеру, – защищался я.

– Ты уверен?

– Да, по льду около Виетонена, больше нигде. Возможно, я сбил вешки чьей-то сети.

– Вероятно, будет лучше, если ты самостоятельно больше туда не пойдешь. Ниеми сильно возмущался произошедшим.

– Чувствительная компания.

– Я же сказала. Это такая местность. Разное говорят, – добавила Санна, откусывая булочку.

День шестой

Считаю свои припасы. Выкладываю содержимое шкафа на стол и делю еду на три части. Сегодня, завтра и послезавтра. Затем Пестун придет, уже скоро. Размер порций разочаровывает. Пытался есть экономно в соответствии с инструкциями Пестуна, но все же еды осталось слишком мало.

Я так голоден, что это причиняет боль.

Отныне могу съедать в день три сухаря и семь кусочков сахара. Кроме того, следует разделить еще полбанки горохового супа и выданные Пестуном из рюкзака остатки темного вяленого мяса. Оставленные им бутерброды я, пытаясь заесть грусть, умял первой же ночью. Было еще несколько пакетиков чая и кофе на одну чашку. Тем и следует обойтись.

Однако только этим не перебьешься. Дни долгие. Снова перерываю шкафы и полки. Что, если кто-то где-то оставил банку тунца или ветчину «СПАМ», запихнув в зону невидимости, а я хоть и обыскивал помещение уже семь раз, так ничего и не заметил. Сую нос во все углы, осматриваю задние стенки шкафов, вытряхиваю содержимое полок на пол, надеясь обнаружить тайное место. Исследую шкафы и полки сверху, где обнаруживаю что угодно, но не еду: сломанные дымящие палочки от комаров, отсыревшие спички, скрученный тюбик горчицы, водянистый кетчуп и желтую палку собачьей колбасы. Нахожу также скомканный мешок с остатками муки и мышеловку – ржавую, пыльную, с запекшейся кровью, но безумно роскошную.

~

Целый день вожусь с этой ловушкой для мышей. Она изменит мою жизнь. С ее помощью можно добывать еду для ласки. У меня будет забавное занятие – что-то, о чем можно думать. Регулирую перфорированную пластину подножки, загибаю железную проволоку. Провожу веточкой десятки тестов на срабатывание и делаю дополнительные настройки. Мышеловка достаточно мощная. Она срабатывает более эффективно, чем те деревянные ловушки, которые мы с дедушкой однажды, когда я был маленьким, устанавливали в бабушкиной кладовке на Рождество.

Праздничные дни были длинные и скучные, но, к счастью, я получил в подарок мышеловки. Предложил дедушке зарядить их сыром, но он сказал, что хлеб ничуть не хуже. Расставили их и стали дежурить около кладовой. Слушали беготню мышей по стропилам и ждали, когда ловушки захлопнутся. Как только грызун попадался, раздавался щелчок, следом писк. Затем наступала стадия безрассудного подергивания. Дедушка ухмылялся, я испытывал прилив промыслового азарта. Мы перезаряжали мышеловки снова и снова. Утром первым делом я бегал их проверять, и в течение дня многократно заглядывал, нет ли там кого. В праздничные дни мы поймали семь пухлых кротов, две мыши и одну землеройку. Бабушка ворчала, что в праздники грех их ловить, но, по мнению дедушки, добыча была великолепная, и он предполагал, что Саму еще станет хорошим охотником. Это было лучшее Рождество в моей жизни. Не давила домашняя обыденность, которая в остановившемся покое праздника была еще заметней, чем в повседневной жизни.

Эта мышеловка действительно хорошая. Может долго стоять заряженной, но яростно бьет даже при малейшем нажиме. Однако у меня есть проблема. Как поймать для ласки еду, но так, чтобы ласка сама не сунулась в ловушку?

Думал об этом до вечера.

Западню требуется настроить с предосторожностями. В качестве приманки, безусловно, подойдут зерновые продукты, хотя бы сухарь, который не годится для маленького хищника. И все же ловушка опасна для Вити. Я не могу поставить ее в избе на пол и у стен. Маленькие зверьки ходят одинаковыми маршрутами.

Под утро я задремал в приятном тепле, исходящем от печки. Огонь мерцал в отверстиях поддувала, создавая на полу трепещущие желтые узоры. В центре одного из узоров – пучок серых перьев. Встаю, зажигаю свечу, приседаю на корточки, чтобы рассмотреть. Под печкой тоже видны перья. Это все, что осталось от буроголовой гаички. Как она попала в избу? Где ее тельце?

Должно быть, это проделки Вити.

Перебираю перышки пальцами. Они нежные и шелковистые. Решаю, что поймаю для Вити синичек. Поставлю ловушку на дерево, на самый тонкий разветвляющийся кончик большой нижней ветки. Размочу во рту сухарь, скатаю мягкую приманку и, как только наступит вечер и можно будет без опаски выйти из избы, установлю ловушку. Возможно, уже завтра нам повезет, тогда я смогу предложить Вити еду, и мы станем друзьями, соседями по избушке, собратьями-отшельниками в объятиях большого леса.

Апрель 2009

Я отправился колесить по забытым деревням, поскольку на душе было тревожно. Отец опять звонил, и по его голосу было слышно, что он едва сдерживает энтузиазм. Летняя работа обеспечена. Он заполучит своего младшего сына обратно, в темноту шахты.

После разговора я смотрел на реку с крыльца своего жилья. Вытянувшийся Оунас дремал в берегах, непредсказуемый и страшный, как черная гадюка, которую разморило теплом. С неба сыпался дождь со снегом. Потом блеснуло солнце. В моей голове как насмешка мелькнули слова песни Микко Алатало «Кажется, пришло лето»[20].

Для отца я был последним в семье, на кого он рассчитывал. Старший сын, Ристо, на десять лет старше меня, был безнадежен. Выучился на инженера и устроился на работу в Оулу. Стал легендой финского успеха. Автомобиль-универсал «Шкода» и особняк в Кемпеле. Жена и двое светловолосых детей. Добросовестный налогоплательщик, начал лысеть, живот бугорком, летом гольф, чтобы отвлечься от будней.

Я так и не узнал Ристо по-настоящему, потому что был еще маленьким мальчиком, когда он уехал из дома. Может быть, к лучшему, поскольку образец Ристо, вероятно, заразен, точно так же, как и следование путем Раймо. Вся страна пыталась жить, как Ристо: достаточно зажиточная, достаточно стабильная и совершенно пустая жизнь.

Отец дал возможность и матери поговорить со мной по телефону. Мама спросила, здоров ли я, а затем подробно описала, что они ели и что собираются есть в следующий раз. А в субботу испекут рыбный пирог с ряпушкой.

Я ездил из одной деревни в другую, видел такую же неторопливую жизнь. Там мужик колет топором дрова, бросая их к поленнице, которая уже размером с сарай, а женщина тянет по льду в санях из ротангового волокна ледобур и пешню. Если бы мир был рекой, существование этих людей было бы ее последним омутом.

Колесил весь день и, наконец, на лесной дороге между деревнями и озерами увидел след Нанока. Пес напрямую пересек дорогу и сделал длинный прыжок через канаву. Рядом с собачьими следами на дорогу поднимался след от широких лыж. Лыжня на другой стороне дороги пошла по следу Нанока. Я посмотрел на карту и отправился объезжать большие озера, но след вскоре вновь вернулся к дороге, как и лыжня рядом с ним.

Остановил машину, чтобы лучше изучить следы. Когти Нанока сорвались с ледяной глыбы во время прыжка. Пес очень торопился. Оленеводы преследовали его на лыжах, не сообщив об этом.

Я смотрел на следы, исчезавшие в открытом сосновом лесу. Прыжки были похожи на дорожку для плавания. Лыжник имел преимущество на таком снегу.

Пока я кружил по дороге, птица – предвестник плохой погоды – не успокаивалась. Почему меня не известили, что намерены преследовать собаку? Я успел бы присоединиться.

Вернувшись к машине, посмотрел карту. Ближе подъехать не получится – не было дорог. Я ходил взад-вперед, снова изучал карту, прислушивался. Наконец сел в свой «Хайлакс» на боковое сиденье, оставив открытой пассажирскую дверь. Прищурился, глядя на солнце. Мир погрузился в молчание, не нарушаемое даже ветром.

Я смотрел на дорожную обочину. Под снегом, потемневшим на склонах, уже виднелся коричневый песок, в ямах плескалась вода. Зима завершалась. Это означало конец моей работе и мечтам. Я должен уехать, и отправиться можно было только в одном направлении.

Когда отец позвонил по поводу места работы, я поблагодарил его. На секунду показалось, что стало легче. Будет хоть что-то определенное, когда работа на севере закончится. Встану опять на правильные рельсы. Однако сейчас даже мысль о шахте перекрывала кислород.

Что, если застряну там, останусь наслаждаться дарами профсоюзных переговоров о надбавках, длительными отпусками и свободными оздоровительными неделями? Есть ли оттуда обратная дорога? Сколько раз человек может подняться наверх из такой глубокой ямы? Что, если там окажется инженер-стажер, какая-нибудь Туйя, чьи брюки с задними карманами чудесно сидят на бедрах, а гладкое лицо при улыбке украшает очаровательная ямочка, и нам повезет с ночными сменами и вечерними под менами, и с этого начнется пожизненный спуск по склону?

Туйя получит постоянное место работы прямо перед началом ожидания нашего первенца. Я пойду работать в две смены, потому что уникальный проект дома на выжженном поле среди сотни других подобных домов требует денег. Все у нас будет замечательно, Туйя в обиходе потихоньку превратится в Туссу[21], и я снова и снова буду рассказывать ей историю о Тайсто из третьей смены, который на людях назвал Туйю Раатикайнен именно так – Туссу. Мужики в шутку придумали эффектной женщине прозвище и пользовались им за ее спиной, но Тайсто не понимал двойного смысла, да и в остальном не сильно разбирался, вот и назвал Туйю в лицо этим бранным словом. И моя Туйя будет смеяться над этой шуткой, и жизнь на мгновение покажется прекрасной и легкой, пока мы вдруг не осознаем, что застряли в шахте и в этом среднестатистическом доме, и заметим, что стареем и превращаемся в одряхлевшие развалины. У одного астма, полученная на производстве, у другого от сидячей работы изношены позвонки.

Но если не было другой разумной альтернативы? А ее не было, и это казалось жутким. Не с этого ли начинается разрушение? Что думаем о разумном, когда стоит просто начать жить? Кроме того, кто определяет разумное? Почему считается разумным всю жизнь сидеть в кабине машины в вечной темноте, когда можно каждое утро наблюдать восход солнца, а после ночного снегопада вдыхать ноздрями запах мороза, аромат свежести? Кто придумал, что получать стабильный доход любой ценой разумнее, чем свободно бродить по просторам Севера?

Мощный гул прокатился по воздуху. Эхо повторило его дважды. Я вздрогнул и выскочил из машины так быстро, что ударился лбом о дверную раму. Откуда пришел звук? На мою мысль кайра ответила сразу же. Второй выстрел эхом прокатился в сопках. Звук доносился прямо со стороны следа, оставленного Наноком.

Айла

1947

Дверь на крыльце открывается, и кто-то стряхивает обувь, топая по полу. Я вытираю руки о передник и выхожу из кухонного закутка в горницу. Отец поднимается и сидит на полатях в полном недоумении. Он отдыхал там после еды.

– Аа-а, Мауно, – говорит отец, и звучит это так, как будто со сна он еще не все понимает.

– Пришло письмо Айле… Подумал, что если принесу заодно… – говорит Мауно, как-то неловко протягивая конверт. У Мауно растут усы и пушок на щеках. Он говорит теперь так же, как если бы это доносилось из колодца, – такой же грохот. Он так забавно передвигает свои длинные, как палки, худющие ноги. Похож на кроншнепа. Я улыбаюсь и благодарю его. Мауно отвечает пожалуйста и направляется вначале к самой дальней в избе скамье, где он всегда сидел ребенком, но отступает к дверям и садится на табурет.

Я сажусь к окну, раскрываю письмо и начинаю читать. Это от Вяйнё.

Отец спрашивает у Мауно, откуда он пришел, и тот говорит, что из церкви. Отец интересуется, что там, Мауно отвечает, что сахар и мука для матери, но были уже только остатки.

– Трудные времена, – подытоживает отец и спрашивает, был ли Мауно в Швеции. Мауно с трудом улыбается. Это смешит отца. Он говорит, что не обо всех поездках стоит вслух разглагольствовать в деревнях.

– Вяйнё пишет, что едет на север, – говорю я.

– Ну, я знал, что он не будет долго отсутствовать, – произносит отец.

– На лесозаготовки. Говорят, что там не хватает мужчин и хорошая выработка. Он планирует по ехать на сопки восточнее и по дороге завернуть домой.

Лицо папы вытягивается. Он встает, подходит к окну и взъерошивает волосы. Мауно рассказывает, что и в церкви говорили о лесозаготовках.

– Парни Рейникка туда собираются, говорят, на сопке Коппеловаара начнут сразу же, как только открытые болота замерзнут.

Отец смотрит на Мауно. Его глаза вспыхивают.

– Ай, с Коппеловаары начнут. И все под бритву, конечно. Всю сопку опрокинут, а затем к следующей. Слышали мы, что они делают в кайре Айри и на юге. Как же, и Вяйски туда же, боже мой.

– Из-за этих военных репараций требуется рубить лес, – говорю я. Отец нервничает.

– Всегда найдется какая-нибудь причина. Всегда есть причина прийти и все разрушить. Боже мой, пять лет лежали в окопах в крови и дерьме из-за этого чертова государства, и вот награда. Во имя отечества, черт возьми.

Отец выбегает из дома, двери хлопают. Никогда не видела его таким злым. Мауно осторожно смотрит на меня и опускает взгляд на свои ботинки.

– Что же с этим поделать, – говорит он.

– Хочешь пресного хлеба и стакан пахты? Я взбивала масло.

Мауно улыбается так, что становятся видны его желтые, покрытые налетом зубы.

– Конечно, можно, – отвечает он. – Только не пахты. У меня в рюкзаке кофе из Швеции. Может, сваришь?

Самуэль

Апрель 2009

Я остановился на лыжах рядом с болотом и сдвинул с потного лба шапку. Оценил размеры открытого пространства, по окраинам которого топорщились повидавшие жизнь ели-свечки, и подумал, как много придется попыхтеть для того, чтобы пересечь его на лыжах. Утренний мороз покорился силе солнца, и теперь снег прилипал к лыжам.

Лиса оставила на закраине болота цепочку следов. Черный дятел-желна выстукивал барабанную дробь по сухостою на склоне поросшей соснами сопки, которая возвышалась поодаль от меня. Видел пролетевшего между коричневыми стволами дятла, мелькнувшего беззвучно, как черный призрак. Из густого ельника, словно из укрытия, показалась на ветке кукша, решив, вероятно, поговорить.

– Что знает птица счастья о Лапландии? – спросил я ее, и она наклонила голову. – У меня, кажется, из этого дела ни черта не выйдет.

Задача была слишком большой, излишне неопределенной и нерешаемой. Я искал собаку, которая вряд ли даже жива, в лесу, который не осилишь на лыжах.

Помощи ждать неоткуда. Да и я не должен был здесь находиться. Солгал Матти и Санне, что уезжаю на выходные в лыжный поход в восточную кайру.

Кукша подала голос, вытянув шею. Я сказал ей, что у меня для нее ничего нет. Взмахнув крыльями, птица исчезла на склоне сопки. Решил отказаться от перехода через болото и отправился следом за ней. Неважно было, куда идти на лыжах, потому что не было четкого плана действий.

На вершине сопки я прислонился к толстому комлю сосны и отдышался. Кукша опять прилетела ко мне. Теперь уже с приятелем.

– Хорошо, дам, – сказал я, сбрасывая рюкзак со спины. Отломил кусочек ржаного хлеба, размял его в руке и рассыпал крошки к оттаявшим на солнце корням поваленного дерева. Сделал несколько шагов в сторону, и кукши, осмелев, спустились поклевать угощение. Затем они вернулись на ветку, немного потолковали друг с другом и подобрали очередную порцию крошек. Когда все было съедено, упорхнули на нижний склон. Пошел следом за ними. Скатываясь с гребня вниз и лавируя между деревьями и торчащими камнями, я уже намеревался съехать в заросли ольшаника в ущелье ручья, однако внезапно открывшаяся картина остановила мое движение.

На склоне ущелья я увидел знакомую жемчужную нитку следов. Ошибки быть не могло. Нанок когда-то пробежал здесь крупной рысью, нарисовав крючковатые письмена на плотном насте. Ночью наст держал его. Я простер руки к небу, как делают в минуты великих побед.

Нанок был в полной силе, ни один волос на нем не пострадал. Я полностью был в этом уверен. Не знаю, как-то понял. Просто так ощущалось.

Отправился по следам и дошел до края болота с сосной, откуда открывался вид на маленькое озерцо, лед которого солнце уплотнило до черноты. Следы стали более причудливыми. Пес остановился, внезапно повернул в сторону, как сеттер, ищущий белых куропаток, и там, где пруд вдавался в еловую чащу, перешел на галоп. Снег проваливался под его лапами, шуга по дуге разлеталась в стороны.

Я прошел по следам до края озерца, на берегу которого они слились в растоптанной слякоти с крупными отпечатками перепончатых лап. На льду лежало большое белое перо, края которого были запятнаны кровью. В недоумении я взял его в руки.

Затем кружил вокруг, считал следы. Два следа пришли, один ушел. Так это было. Нанок научился охотиться – теперь он умел ловить птиц, начав с благородного лебедя. Он адаптировался, кайра позволила это. Лес принял Нанока полностью и уже отдавал ему свои сокровища.

Посмотрел на удаляющийся от озерца след, рядом с которым длинный клюв белой птицы прочертил красную линию, и понял, что Нанок должен быть где-то поблизости. Конечно. Он унес свою добычу в укрытие, начал есть и сделал затем петлю на снегу. Так поступают хищники. Именно таким и был сейчас Нанок – лесным зверем, первобытным псом, выпавшим звеном из единой цепи связей человека с собакой, и его жизнь больше не зависела от подачек двуногих.

Продолжать поиски было нецелесообразно. Я повернул и тихо заскользил на лыжах в сторону от следов. Хотел дать ему возможность насладиться добычей. Это был заслуженный обеденный перерыв.

Усталость сковала мои члены. Смотрел на небо над широким земным простором и просил подсказать мне хорошую идею. Вскоре заметил прямо перед собой небольшое возвышение. Среди болота поднялся красивый островок, поросший елями. Из-под наста торчали замшелые стволы упавших деревьев. Старейшие леса легли на землю отдыхать. По деревьям порхала стайка синичек-моховок. По склону островка неспешно стекал ручей. Лучшего места для ночлега и не отыскать.

Я собрал в кучу все необходимое для ночного костра. Навес из хвойных веток со скошенным верхом выглядел кромешно-темным, как вход в пещеру. Между деревьями еще виднелось более светлое открытое пространство болота. Вечер плавно перешел в ночь, которая окутала меня своим печальным безмолвием.

Думал об окружавшем меня лесе. Мне казалось, что лайка может мирно бродить по этим просторам, и что здесь, в глуши, природа по-прежнему живет по своим условиям. Но даже пустынная земля была лишь сценой, за кулисами которой человек разыгрывал свою кровавую драму.

– Должно ли так быть? – спросил я у леса, одновременно обламывая и складывая в охапку нижние ветки елей. Но лес не ответил. Он смутился и оцепенело молчал.

Я знал, что кроется за этими кулисами. В моих родных местах по-другому и не бывало. Помню тот пруд в конце лесной автомобильной дороги, в темной воде которого мы с дедушкой ловили черноспинных щук-толстушек. Огромные стены прибрежных елей прятали нас в своих объятиях. Казалось, что мы внезапно очутились в лесном царстве. Однако за елями в просветах виднелось небо. Это был лишь небольшой ряд деревьев, за которыми лежала искореженная земля. Когда я рассказал дедушке о своем наблюдении, он ответил, что не стоит на все в этой жизни смотреть так пристально.

Все были мастерами сцены. Прохожий на улице Хеленантие мог бы полюбоваться нашим двором и подумать, что здесь, вероятно, живут добрые люди, когда все так прибрано. Дом блестел новой краской, посаженные матерью многолетники сияли летом во всей красе, дрова для сауны были наколоты по размеру и уложены в ровный ряд. Траву всегда косили триммером, на второй скорости, с определенным, четвертым на шкале, углом наклона головки относительно штанги. Если скашивалось короче, отец бурчал, что слишком коротко, и теперь участок высохнет до земли и станет бурым, если вовремя не пойдет дождь. Если же угол наклона или скорость триммера менялись, то он шел по траве, приговаривая, что торчат штыри, ужасные штыри, и скоро придется косить снова.

Все всегда – до последнего – было по делу и всегда одинаково, потому что с кулисами надо быть осторожным. Фальшивые стены рушатся очень легко.

Я разжег костер. Нижние ветки ели чуть-чуть подымили и вспыхнули радостным пламенем. В огонь пошли крупные ветви, после чего я подобрался с топором к границе пылающего костра, где стоял полый пень. Ударил в полость, топор утонул и застрял глубоко в расщелине. Выкрутив топор, ударил снова, щепа наконец оторвалась. Вскоре весь пень, расколотый на куски, лежал на снегу. Собрал в охапку всю кучу и бросил ее в костер. Огонь бушевал, а я стоял и смотрел на него.

Следовало догадаться, что жители этих деревень не отличаются от другого человеческого зверья. Они были такими же убийцами и разрушителями, как и остальные. Уничтожение, по мнению человека, всегда было лучшим сценарием. Вряд ли здесь позволяли жить даже диким животным. Природе не остается места там, где правит человек. Сбежавшая собака – еще ниже по рангу, чем лесные хищники. Это нарушитель, которого, безусловно, следует истребить.

Принес еще дров. Вывернул корневище из земли и подтащил поближе к костру. Повалил полое сухое дерево и собрал с земли сухие ветки. Когда высота кучи достигла метра, раздул огонь в хвое. Пламя костра вобрало в себя последние проблески света из леса, и там, где кончался контур костра, господствовала кромешная тьма.

Я ощущал лес вокруг себя как тяжелое одеяло или необычную гравитацию, сжимавшую меня со всех сторон. Это была крепкая хватка, но в такие ночи, когда луна блуждала по северному небу за тонкой пеленой облаков, а потрескивающие искры от костра, поднимаясь, растворялись в звездном море, здесь не было ничего страшного.

Мне было хорошо одному. Все, казалось, настолько на своих местах, что чье-либо присутствие было бы только помехой. Я бы не смог говорить – у меня не было дел, а слова остались невысказанными на болотах. Хотелось только лежать, вытянувшись на пенке, брошенной на хвою, с раскрытым спальным мешком под спиной. Глаза смыкались, я бродил по вселенным, заглядывал в потаенные комнаты звезд, плыл в желтом море пламени.

Однако одна мысль вернула меня в реальность.

Инуитские собаки.

Я сел и толкнул носком ботинка ветку в огонь. Поднялся, походил вокруг костра, но ноги устали, поэтому пришлось снова приземлиться на хвою. Прокрутил в голове историю, ее отдаленное эхо. Что-то я читал об этом, прочитал о хаски все, и теперь эта история прошла перед моими глазами в картинках.

Я увидел старинную деревню и людей, хлопочущих на утоптанном снегу. Весна, как сейчас, журчал ручей, солнце уже грело в полуденные часы. Крепкий мужик поспешил к собакам, выпустил их и поддал под зад. Пошли прочь!

Они намеренно выпускали своих собак, прогоняя их в тундру, как ездовых оленей. Свора распадалась на мелкие группы, испарялась в величественном пейзаже и пропадала. И после этого о них ничего не было слышно.

Но затем наступала осень. Собаки начинали появляться в деревенских окрестностях. Они возвращались поодиночке, одна за другой, прячась по углам, согнув спины, как волки. Пройдя летнюю школу, они становились жилистыми и дикими. Затем человек протягивал руку, бросал кость, угощал ворванью и говорил добро пожаловать назад.

И так они возвращались на привязь.

Они возвращались.

Убежать, одичать, выжить и вернуться. Может ли и этот дикий рейд закончиться так же?

Я услышал пульс в ушах. Сон исчез. Мысленным взором увидел опавшие листья, которые пронизывающий ветер стряхивает и собирает в кучи в поросшем кустарником лесу, и белого хаски, вышедшего пружинистой походкой из лесного укрытия. Он остановился и замер в сомнениях, хотя и проделал передо мной путь длиною в десятки тысяч лет от волка к собаке.

Немыслимо, если он в самом деле приручится. Если это произойдет, причиной будет не только голод, а то, что мы срослись вместе, человек и собака, союз всех времен. Без одного не было бы и другого как целого.

Я пошевелил огонь. Казалось прекрасным провести ночь с Наноком под этим северным небом. Может быть, между нами нет и километра. С этой мыслью я заснул.

Прошли часы, костер потух. Проснулся и подбросил дров на угли. Закутался в спальный мешок и попытался найти положение, в котором не замерзну. Костер разгорелся, и я снова заснул в тепле. Вскоре проснулся вновь. Снег шуршал. Я открыл глаза и увидел, как за огнем скользнула темная тень. Сел и попытался понять, во сне это было или наяву.

Большая Медведица перевернулась вверх ногами. Кассиопея была где-то там. Край горизонта светлел, но птицы еще не проснулись. Я снова увидел мерцание тени за костром, но мне не хотелось пускаться в догадки. Толкнув черное корневище в костер, я вновь улегся в свою постель. Среди огня появились глаза. Это были два сучка в дощатом потолке моего жилища, и мне показалось, что с них капает, но не думаю, что огонь плакал слезами – только горячей смолой.

От утренней радости не осталось даже воспоминаний. Когда я пошел за водой для кофе, наткнулся на собачьи следы, огибавшие место моего ночлега, и заволновался. Сварил кофе, следуя своей привычке, быстро выпил чашку и вылил остатки в костер. Кое-как свернул спальник, запихнул вещи в рюкзак и метнулся по следам. Пес хотел познакомиться. Инуитская собака пришла к человеку.

Возможно, он просто издевался надо мной или проверял, есть ли у меня что-либо съедобное. Или же он стал одной из тех любознательных лесных диковинок, о которых рассказывал дедушка, веривший, что животные общительны и бесконечно любопытны. Дедушка считал, что они постоянно наблюдают за нами.

Я шел на лыжах по следам и вскоре понял, что собака не собиралась отступать от своих намерений. Я ничего не мог поделать. След был прямой и решительный, он шел через поросшую густым кустарником чащу и заросли вдоль ручья, как будто пес решил, что на этот раз слабый человек откажется от преследования.

А потом еще это.

Я остановился рядом с тушей оленя: глаз затянут матовой пленкой, рот застыл в такой страдальческой гримасе, что хотелось заплакать. Это была катастрофа. Наружу торчали угловые зубы – Нанок разорвал ему щеку. Живот был вспорот, часть кишок валялась на снегу, и рядом с ними – кровавая пленка. Плацента? Пес съел нерожденного олененка?

Кровавая драма произошла на небольшом болотце, затерявшемся среди леса. Олени там отдыхали. Ночной мороз сковал наст настолько, что собаку он держал, а бросившихся в бегство оленей – нет.

Я пошел по следам. Менее чем в сотне метров от первой туши валялась вторая. Язык прикушен, на снегу дерьмо, скакательные суставы разодраны. Такая глупая скотина. Они даже не пытались убежать подальше, когда смерть бушевала по соседству.

Оленеводы называли своих оленей полудикими. Что, черт возьми, это значит? Настолько дикие, что им было позволено свободно бегать где угодно, но настолько прирученные, что не могут выжить самостоятельно?

К счастью, Нанок не оставил ни одного из них страдать. Я бы не хотел участвовать в окончательном приговоре. Переживаний хватило и от увиденного, но пояснения все-таки требовались. Следовало пойти к Серому главе и рассказать всю эту историю. Смиренно извиниться и сказать, что мы, конечно, компенсируем оленей в полном объеме, каждого монетой.

Внезапно у меня возникла отчетливая мысль, что они все равно убьют его. Именно теперь они всем миром бросятся преследовать собаку. Нанок, как и северный олень, был полудиким, но абсолютно неправильным образом, ибо человек единолично определил, кому разрешено быть наполовину с человеком и наполовину с лесом.

Я снял лыжи, бросил рюкзак на землю и вытащил походную лопату. Я не смогу этого объяснить. Объяснять было нечего. Всякое случалось, когда поблизости обитала росомаха. Эти звери от природы таковы, что убивают, сколько могут, и под конец из головы делают игрушку, которую катают по сугробам, как футбольный мяч. Или, может быть, это рысь поработала. Большой кошке снег не помеха, она умеет настичь свою жертву.

Вырыл яму в снегу рядом с тушей, схватил оленя за копыто и перетащил на дно, затем заровнял снегом. Я был как медведь, прикрывающий свою добычу. А ведь это вполне мог оказаться и медведь. Сделал каждому оленю свою снежную могилу, заровнял их. Посмотрел на лиловое небо и попросил, чтобы пришла еще одна большая метель и спрятала следы, чтобы небо заполнилось хищными птицами-падальщиками, которые в компании с лисами сделали бы свое дело, а затем и лето с талыми и дождевыми водами смыло бы останки в Тенгелиё и оттуда на пороги Торнио, и тайна была бы похоронена в море[22] – конечно, это надежное место.

Когда работа была сделана, руки у меня дрожали. Я пристегнул лыжи. Собрался уходить, но решил вернуться еще раз к спрятанным захоронениям. Откопал головы оленей, отрезал ножом уши, одно за другим, и бросил в рюкзак. В нем исчезнут сделанные человеком метки принадлежности. Ухо за ухом – и собственность человека превратилась в собственность леса. Одомашненный олень стал северным оленем. Кто мог бы рассердиться из-за их смерти? Судьба оленя принадлежала лесу, а лес не смотрит на умерших свысока.

Я пошел по собачьему следу вдоль ручья. Он петлял из чащи в болото, за которым в нескольких километрах пара горных хребтов, как пухлая грудь, вздымалась к пылающему алому небу. Кое-где ручей уже был свободен ото льда, и я чувствовал запахи, напоминавшие о лете. Шел на лыжах несколько часов после того, как покинул место убийства северных оленей. Не знал зачем. Почему-то казалось важным продолжить идти на лыжах. День клонился к вечеру, но я не торопился уходить, потому что следы не уходили вглубь кайры. Они кружились вокруг тех же сопок, огибая их пологими кругами. Я успел бы отсюда к машине до наступления темноты, даже вечером.

Стая воронов пролетела передо мной, обогнув с левой стороны. Слышал их тоскливые крики. От падали к мертвечине. Это ли был дух игры в настоящее время? Кого он теперь убивает, размышлял я. Как вдруг увидел, что невдалеке от плотно утрамбованного склона след отклонился в сторону. Среди натоптанных воронами и лисицами следов торчали из сугроба изогнутые ребра крупного животного. Некоторые уже были полностью очищены и напоминали белый арочный свод. Ветер раскачивал на показавшихся из-под снега карликовых березах белые и коричневые катыши коры. В сугробе виднелись толстый рог и два набухших соска вымени, покрытые защитной сеточкой. Корова.

От туши отходила едва заметная старая лыжня – к югу, в сторону дороги. Моя лыжная палка попала в пустоту, глубоко провалилась и сломалась на части. Я вскрикнул от испуга. Заглянул в сделанное палкой отверстие и увидел толстые железные дуги. Огляделся. Вокруг туши – обрезанные и вбитые в землю стволы деревьев, похожие на сваи, а у их основания плавали в снегу толстые цепи.

Я осторожно выбрался из образованного стволами круга, стараясь отойти подальше. Подъехал к ближайшему стволу, выкопал цепь у его основания и дернул наверх из сугроба. На конце цепи был капкан. Сделал из молодой ели копье и ударил по ступеньке срабатывания. Куски дерева разлетелись по сторонам в направлении болота. Вытащил наверх следующую ловушку, затем еще одну. Шел от ствола к стволу и, когда сделал всю работу, трясся от ярости.

Дьявольские твари.

Айла

1948

Замечаю Вяйнё, лишь когда он ставит лыжи к косяку на лестнице.

– Мама, Вяйнё пришел! – кричу я и бегу навстречу. Обнимаю брата уже на ступеньках. Его толстая войлочная куртка в инее, а усы совершенно белые. – Ты приехал, – говорю ему и толкаю в дом перед собой, чтобы успеть незаметно смахнуть с глаз слезы.

Мама ждет в избе. Она стоит на тряпичном коврике, скрестив руки. По ее мнению, не годится начинать здороваться через порог, даже если сын воевал и не был дома уже много лет.

– Здесь моя любимая мамочка, в добром здравии, – говорит Вяйнё, и звучит это очень по-фински. Мама протягивает руки, Вяйнё наклоняется, чтобы обнять ее. Я и не помнила, что он такой ужасно длинный. От волнения мама долго не может ничего сказать, а когда, наконец, начинает говорить, то упоминает о том, что у нее ужасно чесался рот, и она все утро думала, кто придет. Затем упрекает себя, что не могла догадаться о приезде Вяйнё, поскольку все думали, что он не приедет зимой, хотя в письме обещал. Вяйнё говорит, что не хватало времени.

– Были такие хорошие подряды на лесозаготовках, что теперь появились деньги на постройку дома.

– Ай, на постройку дома, – повторяет мама.

– Да, так мы думали с Марией, в Лапинъярви, или, как они говорят, Лапптряск. Мария с детства говорила по-шведски. Там, на другой стороне их пшеничного поля, на опушке леса, думали мы.

– Что же на краю пшеничного поля, – говорит мама, и по выражению ее лица не понять, радуется она этому или печалится. Вяйнё намеревается полностью перебраться на юг.

Вижу фигуру отца на обрыве. Он возвращается с подледной рыбалки сетью, идет на лыжах, толкается одной палкой, в другой руке держит пешню. Его рюкзак болтается из стороны в сторону. Он останавливается посмотреть на лыжню Вяйнё, которая соединяется с его лыжней из дома.

– Папа, – говорю я. Вяйнё вскакивает к окну и тут же, обернувшись, смотрит на нас. Мама нервничает и начинает суетиться. Она вытирает стол, подбрасывает дров в печку, ставит кружки на стол так, что воздух в избе звенит.

Отец стряхивает снег и заходит. Кажется, что его проход от крыльца в избу длится целую вечность. Вяйнё неуклюже, как копер, стоит посреди избы. Дверь открывается. Отец вытирает обувь на коврике, поглядывает на Вяйнё, но ничего не говорит.

– Здравствуй, папа, – выдавливает Вяйнё.

Отец пристраивает на стену рукавицы и меховую фуражку, ставит рюкзак в кухонный закуток, возвращается к стене, снимает сапоги и, наконец, начинает говорить.

– Вяйски вспомнил еще место.

– Ну конечно, в своем родном доме, – говорит Вяйнё, и его плечи опускаются.

– Но другие вещи были забыты.

Мама прерывает перебранку и говорит, что Вяйнё собирается строить дом на краю пшеничного поля.

– Ай, на краю пшеничного поля, – повторяет отец. – Пришел искать строительный лес немного издалека.

– Деньги нужны.

– А нам они просто не требовались.

– Сейчас новые времена.

– А что не так со старыми?

Пахнет кофе. Мама за столом мелет зерна кофемолкой. Она сберегла последние лакомства для Вяйнё. Кладет на стол пресный хлеб, коробочку с маслом и зовет к столу. Жалеет, что не успела испечь свежий хлеб, поскольку сын не сообщил о приезде.

Вяйнё жадно намазывает хлеб маслом. Говорят, что на лесозаготовках заботятся о том, чтобы сохранялось чувство голода. Отец сидит в конце стола, сгорбившись, как старик, с куском сахара во рту. Одна нога закинута на другую, и верхняя свободно раскачивается в сторону избы. В таком положении кажется, будто он сидит вполоборота, спиной к нам. Упорствует, как маленькие дети, и я знаю почему.

– Ну, там Коппеловаара скоро будет разрушена, – рассуждает отец, и брат соглашается, что рабочая площадка большая и будет еще расти.

– Были, конечно, неудачи. Сгорела конюшня, две лошади и сани. Один лесопильщик пропал средь бела дня.

Отец допивает свою чашку кофе, кряхтит и встает. Он подходит к окну, смотрит какое-то время на лед, а потом усаживается к печке и начинает заправлять «Рабочего» в курительный свисток[23].

– Да-а, что, такие плохие дела, – говорит он, прикуривая от кусочка бересты. – Кажется, лесу не нравятся ваши работы. Он подает знаки.

– Они говорят о розах, – говорит Вяйнё и смотрит на отца.

– Ай, такое говорят.

– Не все понимают, что это время требует жертв.

– Значит, сейчас – дикое время, – вспыхивает отец. – Всегда следует жертвовать. Молодыми парнями, домами людей, своими полями, лесами, водами, всем. Когда эта отчизна успокоится? Только тогда, когда все будет уничтожено?

– Конечно, мы снова вырастим леса.

– Они исчезают навсегда, – сердится отец и выбрасывает недокуренный табак в огонь. – Ты смеешь, сатана, являться сюда умничать. На таких хлебах ты там на юге возмужал. Речи красивые, как у фрицев, но только разруха остается, когда уходят.

– Отец, теперь хватит, – кричит мама. Ее лицо покраснело, как после плача. – Да, Вяйнё, тебе лучше сейчас уйти. Я соберу тебе еды с собой.

Вяйнё встает, натягивает куртку на спину и меховую шапку на голову, говорит, что не надо: теперь будем уже своим провиантом справляться.

Он достает из нагрудного кармана свернутые в рулон банкноты и бросает их на стол.

– Купи, мама, себе отрез ткани или хотя бы радио, будете цивилизованнее. Старик вряд ли тебе это купит.

Двери хлопают, мама начинает плакать. Я тоже близка к этому. Так ждала Вяйнё. Хотела спросить, как в Хельсинки, как там выглядят, что едят. Так чудесно было бы поболтать.

Вяйнё, вероятно, никогда больше не вернется.

Отец натягивает одежду и бормочет натужным голосом что-то о проверке лисьих капканов, говорит, что следовало бы, черт возьми, понять и вовремя прекратить эти дьявольские работы, прежде чем они нанесут еще больший ущерб.

Самуэль

Апрель 2009

Я с трудом, как парализованный, проплелся по питомнику. Конечности ломило. С неба шквалами лилась вода, и двор выглядел безотрадно. На складе я заметил, что забыл собрать миски для еды из последней клетки. Вернулся за ними. Когда подошел, понял, что мотыга осталась у стены склада и дерьмо из дальней клетки еще не убрано. Напрасно ходил. Мысли были о другом.

Матти спросил за вечерним ужином о моем походе, но я был не в состоянии что-либо ответить. Было здорово, восточная кайра, сказал я и замолчал. Не хотел врать им больше необходимого. Знал, что произойдет, если скажу правду. Вначале они рассердятся на то, что я солгал о том, куда еду, затем на то, что пошел туда, куда пошел. Если бы рассказал, что сделал, у них случился бы гребаный инсульт, и Санна кричала бы, что ты просто теперь сидишь в дерьме.

А после ругани, пригнув меня словами под кухонный стол, Матти с воодушевлением проникся бы моими мыслями об инуитской собаке. Долго пояснял бы все за и против, попутно излагая теории и прочитав лекцию об истории дикой гренландской собаки и о том, как стоило бы двигаться дальше, но сам бы не делал ничего. Он снова увидел бы светлый край облака, хотя снаружи была кромешная тьма. Пес приручится, кукарекал бы он так, что в избе наступил бы рассвет.

Он не приручится. Пуля его приручит. Он не доживет и до осени. Они не оставят его в живых.

Матти не особо волновала судьба собаки. Он занимался своими делами, и у него якобы никогда не было времени для участия в общих деревенских делах. Санна однажды сказала, что у Матти одни только намерения. Он собирался на гонки в Финнмарк, в следующем году точно поедет, начнет тренировать собак уже осенью и потом сделает решительный удар. Но никаких результатов больше не будет. На гонки «Арктик Баренц Рейс» он смог отправиться только потому, что его пригласили. Типичный стареющий каюр, чьей лучшей упряжкой всегда будет упряжка следующего года.

Я остановился во дворе и посмотрел на небо. Дождь хлестал в лицо. Погони, возможно, уже закончились. После дождя придет либо новый дождь и окончательная слякоть, либо будет мороз, тогда собака встанет на несущий наст и не будет оставлять даже отпечатков когтей на снегу. Такую выследить невозможно. Дело заканчивалось во всех смыслах.

Матти направился в питомник. Резиновые сапоги хлопали по ногам, голова взлохмаченная, глаза затуманенные, не отошедшие ото сна. Он молча оценил печальный вид моего рабочего места: будки изгрызены с углов, основания стоек отмечены желтым, молодые собаки мокрые и топчутся в грязной слякоти, из будок выглядывают измученные взрослые собаки. И подтвердил, что погода отстой.

– Но завтра будет лучше, – продолжил он. Он не мог с собой ничего поделать. Досадно. Разве нельзя хоть когда-нибудь отправиться по чьим-то неотложным делам вместо того, чтобы пенять на неудачный день и говорить, что такое будет продолжаться еще пару недель. Сплошное топтание на месте эта жизнь.

– Погода меняется. Нельзя допустить, чтобы Нанока нашли, – сказал я, не скрывая разочарования. Хотел зарезать Матти словами: почему ты не помог, ленивое дерьмо?

– Кто что знает о погоде? И в мае может оказаться снега в избытке, – произнес Матти, незаметно уклоняясь от моего раздражения. Он присел, чтобы потрепать молодую рослую суку хаски, характерный облик и длинные ноги которой проявлялись на дожде еще отчетливее из-за прилипшей к телу шерсти. – Разговаривал с Трондом. Он был чертовски рад за Инука и просил передать тебе большое спасибо. Летом собирается забрать его домой.

– Без проблем.

– Тронд, конечно, тоже расстроен из-за Нанока.

– Минимально.

– Он сказал, что ты можешь забрать его.

– Кого забрать?

– Нанока. Если поймаешь, то он твой.

Матти загадочно улыбнулся и поднял брови. Он, как никто другой, понимал, о чем шла речь.

– Неужели правда, то есть если…

– Ты не ослышался.

– Не может быть, черт возьми.

– Нет, может. Это отличный пес, и ты его заслужил. Ты лучший хендлер, который у нас когда-либо работал. Санна тоже так думает. Было бы замечательно, если бы ты приехал к нам и следующей зимой, с нормальной зарплатой, конечно. Что ты на это скажешь?

– Возможно, приеду, – ответил я и улыбнулся.

– Ну, черт! – воскликнул Матти и хлопнул в ладоши. – Тогда с этим ясно, – хмыкнул он, и внезапно над нами разразился ливень. – Этот ветер проникает под кожу, – проворчал Матти, поднял воротник и отправился в дом.

– Ах да, еще одно дело, – сказал он обернувшись. – К утру обещали мороз и крепкий наст. Сможешь управлять завтра гоночной упряжкой? Сто километров. Если бы они смогли пробежать трассу в завершение зимы, было бы замечательно.

– Могу поехать, – сказал я как бы между прочим, хотя мне хотелось бежать на берег и прокричать заполненному шугой, размякшему на весеннем солнце Оунасу все радостные слова, которые я знал.

День седьмой

Откусываю крошечный кусочек от моего дневного сухаря, разжевываю его до мягкого состояния, катаю месиво во рту и какое-то время жду, прежде чем проглотить. Так кажется, что еды больше. Смотрю на остаток сухаря в руке. Скашиваю глаза, и кусок раздваивается. С двумя уже легче.

За окном кто-то движется. Я вздрагиваю, отступаю назад, падаю со скамейки на пол, и хлебная крошка попадает не в то горло.

Встаю и кашляю. За окном порхает кукша. Ее серовато-бурое одеяние взъерошено. Она трепещет крылышками на одном месте, как ребенок, что машет рукой, приглашая к игре.

Весной кукша привела меня к следам Нанока. Что за дело у нее сейчас, удивляюсь я, глядя в окно. Птица замечает мою фигуру и вспархивает, садясь на еловую ветку. Во дворе не видно ничего примечательного. Только деревья. И кукша.

Решаю выйти и выяснить поближе, что задумала птица. Одеваться не требуется, поскольку вся одежда уже на мне. Избушка успела остыть, пока я спал.

Выглядываю из дверей. Ни души. Слушаю звуки леса. Только шум ветра. Ни шагов, ни выстрелов. Никто не рычит. Путь кажется свободным.

Быстро проскальзываю за хижину, подальше от берега. Там лес гуще, и меня невозможно увидеть издалека. Приседаю под елью, прислоняюсь к ее морщинистому стволу и вдыхаю полной грудью.

Воздух свежий, по-осеннему прохладный, без тяжелого запаха гниющих грибов и листьев.

Жду синичек, которых не было видно весь день. Не понимаю, куда они исчезли. Я хотел бы понаблюдать за ними, последить за их поведением, изучить повадки моей добычи, чтобы знать, куда ставить ловушку. Уже наметил несколько соседних с избушкой веток ели, которые удобно торчали в сторону, отдельно от остальных ветвей. Думаю, что синицы с удовольствием на них рассядутся, чтобы полюбоваться окрестностями. Оттуда ловушка будет видна и в окно. Буду с трепетом следить через стекло, как синица прыгает на верную смерть. Время пойдет быстрее.

Подул ветер. Деревья качаются, ветки шевелятся, ударяются друг о друга. Ветер обязательно нужно учесть, отлаживая ловушку. Она не должна быть слишком чувствительной, иначе сработает вхолостую, и на этом охота закончится. Но если она будет чересчур жесткой, то не захлопнется.

Беру ловушку и сажусь на крыльце, чтобы настроить механизм. С помощью небольшой ветки проверяю срабатывание силка. Настраиваю и выстреливаю вновь и вновь, задаваясь вопросом, сколько весит синичка. Несколько граммов или десятков граммов? Это как прикосновение к ветке или как нажатие на ветку? Шлепок, наверное, будет уже слишком.

Перезаряжаю ловушку, осторожно опускаю палочку на силок и закрываю глаза. Представляю себя синицей: как я летаю по лесу, от крылышек исходит легкое шуршание, посвистываю, приглашаю других. Здесь есть еда, тинькаю я громко, когда вижу угощение на еловой ветке. Подлетаю к ней, ветер ее раскачивает, и мне приходится часто махать крыльями, чтобы сохранить равновесие. Подпрыгиваю к приманке, вытягиваю шею, чтобы рассмотреть получше. Устремляюсь ближе и ударяю носом по замерзшей хлебной крошке – она как раз у моих лапок. Бац! И лишь темнота.

Смотрю на ветку, оставшуюся под железной проволокой спускового крючка, и улыбаюсь. Настройки правильные.

Синиц не слышно, ничего не слышно, кроме гула ветра в вершинах деревьев и тихого плеска волн о прибрежные камни. Снимаю шапку с головы, убираю волосы за уши, они сальные и тяжелые. Мог бы нагреть кастрюлю с водой и вымыть их, но не знаю, зачем и для кого. Сделаю это потом, когда придумаю.

Ставлю ловушку на ветку. Для крепления использую рыболовную леску, которая болталась на удилище под стрехой избы. Леска хрупкая и рвется при затягивании. Нахожу для ловушки новое, подходящее положение в конце еловой лапы, на ее разветвлении. Для надежности приматываю сзади к ветке железной проволокой. Беру в хижине кусочек хлебного сухаря, разминаю его во рту до теста. Затем скатываю из него шарик и прикрепляю к подножке. Настраиваю ловушку и, когда металлический ус оказывается в нужном месте, осторожно убираю кончик пальца.

Делаю несколько шагов назад. Ветер раскачивает ветку, но ловушка остается заряженной. Ночь предстоит долгая, но причина будет не та, что раньше.

Айла

1948

Тенгелиё шумит последним льдом. Река в половодье выходит из берегов и затопляет луга. Отец считает, что порог взламывает ледяную плотину.

Мауно стал отцовским напарником по окорке бревен. Отец спилил зимой деревья для нового сарая. Он сказал, что приведет двор в порядок, построит такой же сарай, как и до войны, большой и высокий, и в нем поместятся все дрова – их хватит даже на несколько лет.

Отец толкает пест, Мауно, с вечной улыбкой на устах, шкурит скобой. Не знаю, бывают ли у него когда-нибудь плохие дни. Когда-то я думала, что он немного глупый, но это не так. Просто слишком добродушный. Его шея возмужала за зиму. Он закатал рукава шерстяной рубашки, на мускулистых руках стали видны вздувшиеся вены.

Я наполняю корзину щепками для растопки и говорю отцу, что приду помогать, если нужно. Отец считает, что это хорошая идея. Я могу шкурить бревна с Мауно, а он тем временем привезет на Сонни сено из лесного сарая.

– Если Мауно не имеет ничего против тебя, – говорит отец.

– Конечно, в напарники, – соглашается Мауно, и отец поворачивает кепку на затылке в знак того, что его день спланирован. Потом ковыляет за сарай нетвердыми шагами. Кажется, что труды долгого дня сказались на его спине.

– Как дела? – спрашивает Мауно.

– Как обычно. Как у тебя?

– Неплохо, – говорит Мауно и смотрит мне в глаза.

– Платит ли тебе отец за работу?

– Не знаю, вероятно, нет.

– Разве ты работаешь бесплатно?

– Требуется же ему помощник. Да и вообще.

– Что?

– Ничего такого. Может, поставим вечером садки?

– Давай, если Лаури не рассердится. Он всегда просится вдвоем.

– Ну возьмем наши. Я уже и лодку просмолил.

– Ты такой старательный.

– Мир не позволяет ленивым жить.

– Я, по-твоему, ленивая?

– Ты – вовсе нет.

Я сижу на камне на берегу Пиети, пока Мауно спускает лодку на воду. Он стоит перед вечерним солнцем, но свет проникает в мои глаза. Он такой стройный, что солнечные лучи проходят сквозь него. Мауно кладет подстилку на скамью в лодке и говорит, что скамья еще мокрая.

– Разве ты, дурень, просмолил и скамью? – смеюсь я. Мауно выглядит растерянным.

– У нас так принято.

– Флагшток тоже смолите? – спрашиваю я, и Мауно огорчается.

– Не расстраивайся. Я шучу.

– Это ты умеешь.

Мауно гребет тихо. На дне лодки между нами два садка. Я смотрю через сетку на молодого парня. На мужчину.

– Мы стали взрослыми, – говорю я. – Скоро некоторые из нас уедут из дома. Я была бы готова хоть немедленно.

– Что, своя изба – свой закон?

– Да. Отец бывает иногда таким твердолобым.

– Кто бараном родился, бараном и умрет.

– Да, так и есть. Человека не изменишь, – соглашаюсь я.

– Каждый бывает поспешен в выводах.

– Ну, ты, наверное, никогда не сможешь перечить.

– Откуда знаешь?

– Я знаю тебя, как пятиалтынный.

– Ну, тогда да.

– Никто другой не говорит так.

– Даже у бедных должно быть что-то свое. Давай бросим один под ту березу. А второй потом в заводь.

– Что ж, давай, – соглашаюсь я. Желтые зубы Мауно мелькают в улыбке за сеткой.

Самуэль

Апрель 2009

Тихое морозное утро. Растущие на берегу березы склонились к воде, сухие стебли травы шелестят и сверкают на речном обрыве. Я вытащил сани к месту отъезда от питомника. Привязал удерживающую веревку стояночного крюка-якоря к сосне и расправил центральную направляющую веревку.

Положил в сани несколько десятков килограммов замороженных пирогов с мясом – на всякий случай, из соображений безопасности, поскольку в качестве еды собакам требовались только куски быстро размораживаемого лосося. Если сани слишком легкие, то скорость становится чрезмерной, и собаки либо убьются сами, либо выбросят меня из саней на крутом повороте.

Матти предложил запрячь четырнадцать собак, но я согласился взять только десять. Отправиться с полной подвеской в такую неустойчивую погоду при быстром скольжении было бы неразумно. Матти сказал, что Терри Стрипер когда-то участвовал в гонке с двадцатью шестью собаками в упряжке. Я ответил, что это был Стрипер, а я Сомернива. Матти рассмеялся и подтвердил, что это правильное решение.

Сначала выпустил из питомника Пете и Сюзан, вожаков упряжки. Пете, виляя хвостом, прошел к саням и стал ждать. Сюзан остановилась по нужде. Я надел на Пете шлейку, продел карабин шлейки сквозь петлю заднего ремня и пристегнул ошейник к шейнику.

Сюзан подошла ко мне, виляя хвостом. Надел и на нее шлейку: отражатель сбоку на шее, два отверстия – через голову и передние лапы – под нагрудную веревку. Пристегнул Сюзан к постромке слева от Пете и попросил собак подождать. Собаки натянули постромки и остались спокойно стоять на своих местах. Это были настолько опытные вожаки, что переднюю часть упряжки не требовалось регулировать отдельно, они сами держали парный ряд ровно.

Вожаки были любимыми детьми каюров, ядром упряжки. Они важнее других – это надежные товарищи, которых каюры брали во все свои поездки. От лидеров ожидали и особых «душевных» качеств: с одной стороны, непреклонности, которая проявляется, например, когда усталость парализует конечности, а с другой – податливости, чтобы собака в любой ситуации слушалась указаний каюра.

Подобных особей немного, и поэтому каюры готовы выкладываться по полной ради хорошего вожака. Чтобы обзавестись такими собаками, они отправились по морю на Аляску, платили суммы со свою годовую зарплату, лишь бы получить желаемое. Матти купил Сюзан в Норвегии еще щенком, Пете же воспитывал сам – вероятно, поэтому воспринимал его как нечто особенное. Это был уже седеющий с головы кобель, темного окраса с белым животом. Стоячие уши немного свисали на кончиках, в карих глазах поселился покой. Телосложение поджарое, мышцы плотные. Крепко сбит, как описывал его Матти. Пес, несмотря на возраст, был пружинист, как будто состоял из одних сухожилий. Матти сказал, что Пете будет бегать еще год, а если повезет, то и два, а затем наступит черед других. При этих словах в его глазах мелькнула горечь. Щенки Пете, которых выхаживала юная Джун, займут в свой час место Пете.

– Но до Пете им далеко, – с грустью произнес Матти, и я понял, что он заранее переживал последнюю скорбную работу, которую ему предстояло выполнить. Путь к кладбищенскому карьеру неизбежно маячил впереди, течение времени изменить невозможно.

Выпустил из клеток собак второй пары, Сисси и Снакса. Это были swing dogs – скоростные собаки, которые следом за ведущими задают темп. Сисси – ходкая с виду, поджарая сука. Снакс же – молодой, светлошерстный кобель – получил свое имя щенком по имевшейся у него привычке красть у всех собак еду и сразу же ее съедать, Матти даже боялся, что он лопнет.

Я брал собак из питомника по одной, при этом активность собак, следящих за происходящим, нарастала. Они провоцировали друг друга, и вскоре многоголосый хор звучал так, что мне пришлось воспользоваться противошумными наушниками. Провожающие крутились в клетках и на привязи, от них суматоха передалась и ездовым собакам. Только старый добрый Пете сохранял хладнокровие. Он присел и спокойно смотрел в сторону предстоящего маршрута, как будто планировал направление движения.

Наконец я запряг последних собак, коренников, ближе всех располагавшихся к нартам – тех, которые были основной движущей силой упряжки, ее колесами. Сепе, уже готовый к работе, разбрасывал снег задними лапами и выл. Рядом с ним, с другой стороны от центральной направляющей, я прикрепил Джеймса.

Потом взял из саней мешочек с башмачками и пошел к вожакам. Поднимал лапы собак одну за другой, надевал на них башмачки и затягивал потуже липучкой. Последним обул Снакса, потому что у него была дурная привычка грызть обувь.

Когда работа была сделана, я снял шапку и вытер со лба пот. Посмотрел на шумящую команду. Колесные собаки подпрыгивали и падали. Сюзан во главе упряжки дрожала и повизгивала от нетерпения, но Пете был по-прежнему спокоен.

– О чем ты здесь мечтаешь? – прокричал Матти, подкравшийся сзади сквозь шум.

– Прекрасное утро, – улыбнулся я.

– И правда. Достаточно ли башмачков? Колючий снег.

– Да, для каждой восемь.

– Закуски и чайник взял?

– Конечно.

– А собачий спальный мешок на случай, если произойдет что-то непредвиденное?

– Найдется.

– Хорошо, как думаешь двигаться?

– Не знаю, в такую погоду вроде бы все равно. По южному берегу для начала, – ответил я, хотя у меня в голове был четкий план.

Я закрыл полог саней, натянул шапку поглубже на голову, надел ездовую парку и застегнул молнию наполовину. Убедился, что рукавицы висят на веревочках. Взглянул на готовую упряжку, проверил, все ли в порядке. Затем встал на полозья саней.

Матти подошел к упряжке и, обходя ее, потрепал и похвалил отдельно каждую собаку. Рядом с Пете он присел. Пете прижал уши, смотрел ему в глаза и слушал. Матти говорил с ним долго, гладил и что-то приговаривал. Я не слышал слов из-за общего лая, но, вероятно, они были тем напутствием, с каким обычно обращаются к сердечным друзьям.

Матти обнял Пете, прошел на другую сторону упряжки, погладил остальных собак, поднял большой палец вверх на удачу и спросил меня глазами: готов ли? Я кивнул. Матти снял удерживающую веревку с дерева. Я крикнул хей-йо, и снег зашуршал.

К моменту отправления, вероятно, не привыкну никогда. Волнение пронизывало все тело. Я чувствовал силу собак, видел пылающую страсть в их беге. Все члены упряжки замолкли, как по волшебству, сосредоточившись на тяге. Собаки снова превратились в единый механизм, каждый орган которого черпал силу от другого.

Это было потрясающее зрелище, все ощущалось каждой клеточкой. Никто не мог ехать с унылым выражением лица первые несколько километров.

Упряжка мчалась в речном каньоне. Лед все еще держал нас, когда я направлял собак в сторону от открытых быстрин и науськивал на речных склонах.

Это все будет когда-нибудь моим, мечтал я, стоя на тормозе. Когда-нибудь я буду вот так же управлять собственной упряжкой. Когда-нибудь буду жить на севере в своем доме, во дворе которого красивыми рядами выстроятся десятки клеток, и во всех будут жильцы. Жил бы, как Матти, ездил бы на своих собаках, любил избранницу жизни и держался за бедра своей женщины, не чувствуя стыда. В такие минуты мечты всегда рядом, на расстоянии вытянутой руки.

За дорогой, позади болотистых озер, начиналась кайра, где бродил белый хаски. Туда я и направлялся. Никто никогда не начинал путь каюра с такой собакой. Если бы можно было приобрести суку или двух из подходящих линий и их спаривание с Наноком прошло бы успешно, я получил бы огромные преимущества. Пропустил бы полностью эту обычную десятилетнюю возню по скрещиванию чистокровных собак с прочими худосочными созданиями отстойных вольеров. Тогда для сбора готовой команды не потребовалась бы двадцатилетняя селекция. Я успел бы вовремя, и результат мог бы оказаться сколь угодно замечательным. Сколь угодно. Поднятые вверх руки победителя на городской улице Алты на севере Норвегии среди кричащей ура толпы – все, что я когда-либо хотел.

После безлесных территорий, искореженных болот и высаженного леса мы подъехали к настоящему сосновому бору. Нырнули в лес не раздумывая. Я ехал молча, поскольку не хотел никому мешать. Позволил Пете и Сюзан самостоятельно выбирать лучший маршрут. Мне было достаточно того, чтобы направление примерно выдерживалось и солнце оставалось сзади с левой стороны. Я ехал по горам и долам, спускался к застывшим припоям болот и быстро пролетал по ним. Мчался с собаками по покрытым льдом озерам и склонам сопок. Понимал, что к лучшему ситуация не изменится.

Начали встречаться знакомые места – скалы, валуны и гигантский сухостой, наклонившийся над ручьем. Такие места забыть невозможно. Однако лес с ездовой упряжкой ощущался иначе, чем на лыжах. Я был свободен, открыт окружающему.

Слышались голоса маленьких птичек и шум крыльев дремучего глухаря, бросившегося в полет. Стадо оленей неспешно бродило по обширному болоту. Стая белых куропаток прошумела впереди перед санями. Парящий беркут показался из-за сопки.

Я углубился в кайру и наконец расслабился. Шум повседневной жизни как будто упал с саней, неудачные преследования Нанока не удержались в ритме бега ездовой упряжки, бледные призраки прошлого один за другим сбились под полозья и так и остались лежать вдоль колеи, полные недоумения.

Все это так далеко: наступающее лето и темнота шахты, маленький робкий мальчик в меховых, как у каюра, рукавицах, стоящий на переменах в глубине двора и не умеющий ничего, кроме как ждать чуда. Пришел бы кто-нибудь и спросил: где ты, Саму, нашел такие крутые перчатки? Это настоящий мех тюленя?

Но никто никогда не спрашивал. Другие мальчики хотели стать шахтерами, инженерами и футболистами, хотя мало кто стал кем-то. И никого не интересовали рассказы о собаках. Никто не заметил этого мальчика.

Кроме Лого. Он, по крайней мере, пытался.

– Мне тоже нравятся хаски, – сказал он, глядя на свои ботинки, когда мы остались вдвоем под навесом у школы. Шайка Никканена расслаблялась на качелях – Вяянянена подстрекали попробовать, можно ли на качелях раскачаться вкруговую. По легенде, Матиасу Перттули когда-то удалось.

– По-моему, Балто был самый сильный, – продолжил он.

– Ага, – ответил я, несмотря на то, что хотел хмыкнуть в ответ, понимает ли он, кто такой Балто, и тут же поправить, что Балто не был таким. Того, принадлежавший Сеппала, был непобедимым королем Великой гонки милосердия, а в Балто не было ничего необычного. Просто он удостоился чести привезти сыворотку, спасшую детей от дифтерии, в город Ном, что привело в восторг журналистов. Балто стал знаменитостью без заслуг, и памятник ему стоял теперь в Центральном парке Нью-Йорка.

Хотел сказать, однако не сказал ничего. Просто ушел.

Теперь я вдыхал морозный воздух полной грудью. А может, настоящее место Лого тоже было здесь, в сугробах севера? Возможно, это была и его мечта, или она могла бы стать таковой, если бы я продолжил с ним разговаривать и пригласил к нам в гости. Я посмотрел вперед и увидел его фигуру, мелькнувшую на фоне яркого сугроба. Он ехал впереди меня, выкриком дал собакам сигнал поворота и обернулся, чтобы посмотреть на меня. Он смеялся так, что его раскрасневшиеся уши болтались на ветру, как у Дамбо[24].

Я вздохнул так тяжело, что Сепе, двигатель саней, услышал и оглянулся. Надо подумать о чем-нибудь более приятном, сбросить с плеч, как внезапный холод, груз прошлого. Когда я концентрировался по-настоящему, мне удавалось оставлять отца, мать и жилой дом массовой застройки «Арава», претендовавший на уровень среднего класса, в том пространстве, к которому они действительно принадлежали, далеко от меня.

Погребенными в снегу оставались и обязательные субботние походы матери в магазин, и пожизненная мрачность отца, и эта жалкая шахта. Все было полностью на своем месте: собаки бежали, туго натянув центральную направляющую, пейзаж проплывал волнами и был именно таким, как в моих самых красивых снах.

В конце второго большого болота, после нескольких десятков километров пути по тундре, я остановил упряжку, чтобы сделать привал. Забил якоря в снег, на всякий случай привязал веревку к сосне и проверил собачьи башмачки и лапы. Животные тяжело дышали, мучимые жаждой, и хватали снег. Достал корм и предложил им. Потом сел на край саней, налил чай в деревянную кружку, подставил лицо весеннему солнцу и дал возможность легкому ветерку шептать мне в ухо. Собаки, вздыхая, одна за другой укладывались на снег. Я закрыл глаза, солнце разогрело мою щеку. Мысли свободно блуждали в моей голове, поднимались к небу, гуляли по сопкам, отдыхали на домашнем диване.

Я видел, как Хяккинен побеждает. У отца радостное лицо, настенные часы бьют – раз, два, три, запах маминого черничного пирога доносится до гостиной, сороки порхают за окном, залетают через вентиляционное окно и клюют хлебные крошки с пола. Мама смеется: расхрабрились, когда в доме нет охотника. Отец заходит на кухню, хватает ее за бок, сжимает и говорит купим сыну маленькую винтовку. Диктор телевидения радуется кругу почета, Хяккинен – чемпион мира, и на мгновение покупка миниатюрной винтовки для мальчика становится ослепительной, просто фантастической идеей. Собака в углу котельной воем присоединяется к общему восторгу.

Очнулся. Сел прямо и посмотрел на собак. Некоторые еще спали. Сюзан встала и пристально смотрела своими небесно-голубыми глазами за болото на юг.

– Пойдем, Суссу? – спросил я. Сука вильнула хвостом и взвизгнула.

В тот день я стал собой. Никто другой тогда еще не знал этого, но, когда нетронутый снег в безмолвии зашуршал под полозьями, я понял, что именно в этом моя жизнь. Буду каюром. Знал, что не требовалось ничего другого и что в конце концов так и не решился бы на это. Провидение сделало выбор за меня.

Когда вечером спускался вниз по течению Оунаса, руки одеревенели, ноги утратили силу, но ощущение необыкновенной легкости не покидало меня. Солнце укладывалось на ночлег на западных сопках. Махнул ему рукой и сказал, что скоро увидимся. Посмотрел в тысячный раз на собак. Они бежали так красиво: десять великолепных особей, десятицилиндровая машина. В этот день я понял, что стал с ними единым целым: собаки, человек и сани, совокупность, у которой было общее направление, совместная радость, разделенная каждым. Не означало ли это то, над чем всегда шутили каюры, что со временем они и сами становятся немного похожими на хаски? Не с этого ли все начинается?

Пока я ехал вдоль реки, оляпка нырнула в черную проталину, след зайца подошел вплотную к порогу, ястреб-тетеревятник выпорхнул из леса, как серебряный снаряд. Я смотрел на мир с улыбкой на лице.

Именно тогда одно из полозьев саней и угодило в ледниковую расщелину.

Я пошатнулся, одна нога соскользнула вниз, в тот же миг сорвалась и другая. Повис на санях, держась за них руками.

Я кричал собакам нет и стоять, но они не слушались. Пытался подтянуться назад на полозья, но моя хватка ослабла. Ткнулся лицом в снег, и рот забился растопленной за день снежной кашицей. Слышал удаляющийся шум убежавшей упряжки. Поднял глаза и увидел, как темные очертания собак пропали за поворотом.

Повернулся на спину и увидел черные макушки елей, похожие на острия копий, и красноватое небо за ними.

Боль. Она всегда приходит с задержкой. Теперь она ударяла ножом в плечо. Я поменял положение тела, застонал. Полежал некоторое время на льду не шевелясь.

Боже мой.

Заставил себя подняться. Левая рука бессильно повисла. О собаках напоминала только снежная каша с отпечатками лап под прочерченной линией полозьев. Ужас сковал диафрагму так, что я не мог дышать.

Мне казалось, что они поднимутся на дорогу, попадут под тягач, всего один удар – и не меньше шести тел останутся лежать на придорожной насыпи, под переднюю ось поместится примерно столько.

Я пошел по направлению к дороге, протянувшейся вдоль берега, следуя за изгибами реки. Думал о собаках, накрепко связанных друг с другом, представлял тысячи картин их насильственной смерти в упряжке. Возможно, они побегут к той полынье, по краю которой мы проскочили на скорости, или собьются с маршрута, застрянут между деревьями и там зачахнут.

Небо потемнело. С юга на меня надвинулась череда облаков, тяжелых, как чувство вины.

Айла

1948

В комнате мама заплетает мне волосы в косы и напевает помилуй, Боже, каждого раба твоего. Прикосновения матери ласковы, кажется, что она не дотрагивается, а гладит.

– У тебя так много волос, – говорит она и смотрит на мое отражение в зеркале. – Ты такая красивая, что у парней челюсть отвисает до пола.

– По-моему, не из-за этого.

– Не болтай. Этот Мауно приходит на тебя смотреть, не на отца. И ничего странного. Ты такая же милая, как твой отец в свое время. Рот и глаза точно такие же.

– К счастью, без бороды, – вставляю я. Мама смеется. Постепенно она снова начала смеяться. Вероятно, кто-то в этом доме должен начать смеяться, когда отец стал таким мрачным. Уходит и приходит, когда вздумается, с темными кругами под глазами, и с работой у него не ладится. Он горюет из-за Вяйнё и боится за нас.

В начале лета и я начала понимать, что происходит в сопках. Сперва слышались крики со стороны озера, затем бревна стали приплывать и сюда. Лес плыл мимо дома. Отец сидел у дерева и весь день смотрел на сплав леса в плотах. Я пыталась представить, сколько пропилов надо сделать пилой, сколько ударов топором, чтобы сколотить такую огромную кучу. Привезли к нам, что ли, целую армию мужиков валить лес?

Приезжает Кайса. Она останавливает велосипед посреди двора и дает мне сигнал звонком на руле.

– Уже иду, – кричу я и не остаюсь слушать ни напутствий, ни предупреждений. Сегодня я свободна, как скользящие в вышине ласточки.

Велосипеды грохочут на ухабах, шуршит гравий. Мы хотели ехать так, чтобы не вспотеть, но ноги нас не слушаются. Они развивают совершенно невозможную скорость.

– Я определенно начинаю пахнуть, – говорит Кайса. – Кто же будет танцевать с такой?

– Тот, кому нравится запах пота.

– Таких не бывает.

– Наверное, они есть.

Дорога превращается в проезжую, затем снова переходит в пешеходную тропку, настолько перекореженную, что язык прикусишь.

– Пойдем пешком, – говорю я и слезаю с велосипеда. И вдруг слышу, что играет гармонь.

– Послушай, Кайса, они уже начали.

Кайса нюхает пот под мышкой.

– Я догадалась, – говорю ей смиренным голосом. – Вымойся мхом.

Кайса прыгает на склон за торфяным мхом, а я слушаю Юханнус[25] – шорохи, жужжание, пение птиц в ветвях, трели кроншнепа на болоте – и улавливаю далекий шум порога. За сосновым лесом серебрится Миеконен, а за ним сопки – громадные, высокие, как будто их работа заключается в том, чтобы удерживать небесный свод на месте. Солнце еще высоко, вечер только начинается, но я чувствую, что моя кровь уже кипит.

Он хромает на одну ногу, но танцует все же лучше, чем кто-либо. На нем жилет и белая рубашка с воротником, а брюки выглажены тщательно, со складками.

– Я был на рыбалке со своими приятелями. Ловили ручьевую форель и хариуса, – говорит он и смотрит на меня своими темными, мерцающими глазами, вокруг которых уже поселились морщинки. – Когда собирался отправиться порыбачить, не думал, что во время этой поездки представится возможность потанцевать с такой милой девушкой.

Не смею сказать, что он ужасно красив для такого пожилого возраста. Кайса кружится мимо нас с парнем из Сирккакоски, не помню имени, но у него длинные руки и заразительный смех.

Музыка заканчивается, все хлопают. Я смотрю на присутствующих. Кругом много знакомых, такое чувство, что здесь собрались все. Мауно опирается рукой о край сцены и сахарно щурит глаза – как всегда в детстве, когда хотел меня рассмешить. Это и сейчас сработало. Я смеюсь. Как же легко смеяться! Я будто не в своем уме от этого вечера, хотя не пила ничего, кроме домашнего кваса.

– Можно еще раз получить разрешение на танец? – говорит мне пожилой мужчина.

– Зависит от того, кто спрашивает, – отвечаю ему, протягивая ладонь.

– Извини, я не представился, – произносит он, крепко сжав мою руку. – Меня зовут Аарно.

– А я Айла.

Самуэль

Апрель 2009

Тапки медсестры прошуршали по линолеуму. Старик кашлянул, ребенок захныкал. Мне хотелось спрятаться. Холодный свет люминесцентных ламп приемной проник в самую сердцевину стыда и показал, какое ничтожество укрылось под промокшей одеждой.

К счастью, Матти, напротив, было весело.

– Ну, не стоит воспринимать это сейчас так серьезно, – прорычал он и ткнул меня в больное плечо так, что я взвизгнул. – Извини, – спохватился он.

– Санна убьет меня.

– Не убьет. Но, конечно, орать будет, – рассмеялся Матти. По его мнению, мой провал был забавен. Всегда весело бить битого.

– Собаки могли попасть под машину, – объяснял я. Слова звучали в моих ушах, как писк мыши.

– Но они вернулись домой.

– Но могли же и пропасть.

– Проехали! – Матти вспыхнул и вскочил. Он потянулся, сделал несколько шагов и остановился изучать доску объявлений, как будто там было что-то важное.

Я потер больную руку. Что-то треснуло в моем плече, когда я пытался подтянуться обратно на полозья.

В такой ситуации все лыжные маршруты оказались пройденными, а езда на собаках – законченной. На одной руке далеко не уедешь. Вполне бы мог рассказать все.

Матти благодушно балагурил в коридоре.

– Да ты просто лихачишь на бешеной скорости! – прогудел он сгорбленной старушке, которая шла, опираясь на роллатор.

– Кыш, сейчас задавлю! – прохрипела бабушка ворчливым голосом.

Матти повернулся ко мне с ухмылкой на лице, увидел мое несчастное лицо и снова углубился в изучение доски объявлений.

– Они пытаются убить Нанока. Капканами и стрельбой, – сказал я. Матти ничего не ответил. Объявление о ежегодном собрании кардиологической ассоциации было для него интересней. – В эти капканы попадут и другие звери. Это дело полиции.

Матти прошел по коридору вперед, вернулся и сел на свое место. Это его типичная реакция. Он не спрашивал, где и как я это узнал. Не требовал более подробной информации, но принял это как данность и только спросил:

– Ну и кто в этом виноват?

– Ну, эти оленеводы.

– Но кто из них? – произнес Матти, глядя в сторону и выстукивая на коленях барабанную дробь указательными пальцами. – Есть вещи, которые невозможно принять, но тратить на них время не стоит.

– Но они убьют его.

– Возможно, если он их так беспокоит.

Я не мог поверить своим ушам. Потер руку, сжал ее в кулак. Пальцы слушались плохо.

– Плечо, очевидно, только немного смещено, – улыбнулся Матти, невыносимо легко сменив тему разговора. Он объяснил, что и у него были неприятности с конечностями. Рассказал о своей ноге, которая пострадала во время гонок на озере Фемунн, – парням приходится через это пройти. Многие сотни километров надо было стоять на полозьях с опухшим коленом, но он не сдался и не сошел с дистанции, поскольку собаки тянули очень хорошо. В конце концов он пришел к финишу третьим. Он, он сам, его величество каюр каюров Матти Саайо.

Ему было наплевать на Нанока. Пес не значил для него ничего, просто история. Судьба Нанока зависела только от меня.

Когда доктор вправлял мою руку, по моим щекам катились слезы.

– И теперь полный покой на несколько дней, – сказал доктор. Я поблагодарил и согласился, но не последовал его совету.

Уже на следующее утро я вновь отправился на поиски. Ночь меня мобилизовала. Слушал ее внимательно, потирая больную руку под одеялом, потом сходил за стаканом воды, чтобы запить обезболивающую таблетку Burana, снова прислушался, что происходит под покровом ночи.

Это твоя собака, Саму.

Это дело полиции, Саму.

Ты помнишь место.

Город проснулся весенним утром. Неуклюже переваливаясь, детсадовские малыши в ярких жилетиках струйкой тянулись через дорогу, несколько молодых и гордых женских бедер, покачиваясь, прошли вниз по склону к университету, парни в кепках-бейсболках курили во дворе компании «Несте». Около библиотеки кружилась группа с транспарантами, протестуя против чего-то, что они сами до конца не понимали. Я проехал на свободное парковочное место полицейского участка, заплатил за парковку и вошел в здание.

Уезжая, сказал Матти, что отправляюсь в аптеку.

– Как ты справишься одной рукой, – сдерживал меня Матти, навязываясь в качестве водителя, но я ответил, что со мной все в порядке. Никого не хотел брать с собой, никого из тех, кому все было безразлично.

В приемной за стойкой меня встретила неулыбчивая женщина средних лет. Она производила впечатление совершенной непоколебимости, равно как и ее челка. Такая сущность вырабатывается только десятилетиями прилежного труда. Она приняла свое место в мире и ни к чему больше не стремилась. Приходила утром на работу, вечером возвращалась домой, в пятницу в библиотеку за детективом, вечером бокал белого вина, четырехнедельный отпуск летом. Невероятная точность исполнения, я не способен на подобное. Умер бы, если бы пришлось попытаться.

– Хочу подать заявление о возбуждении уголовного дела, – сказал я герою трудовых будней. Это предложение, несколько сильных слов – как здорово они прозвучали.

Женщина кивнула, подошла к полке с бланками, выбрала из них нужный и протянула мне.

– Сюда предварительную информацию, – сказала она и, отвернувшись, продолжила что-то печатать на компьютере.

Вскоре я сидел напротив серьезной женщины-констебля и рассказывал все, что знал. Говорил гладко, вспоминал подробности и чувствовал, как силы возвращаются в мое тело. Они должны начать расследование, торжествующе думал я, подходя к своей машине.

Потом поехал к приозерным деревням, в объятия леса, на территорию Нанока. Ехал из одной деревни в другую, останавливался, где мне хотелось, смотрел на тающий снег кайры. Птицы возвращались. Я видел диких гусей, низко пролетевших над дорогой, журавлей и куликов, бродивших по родному болоту, где уже показались кочки. Последнее навело меня на грустные мысли о том, что зимние маршруты уже закончились. Неважно, чего желал я сам и о чем шептала мне ночь.

Приближается шахта. Свет погаснет.

Нанок останется один на произвол судьбы, и в этом не было ничего хорошего, кроме того, что никто не сможет теперь его выследить. Кайра снова была полна дичи, потому что природа размножалась, вылуплялась, телилась и менялась благодаря все новым потокам эвакуированных, возвращавшихся домой. Нанок, конечно, был бы в порядке, если бы сумел ходить в тени, не нападал на оленят и не мелькал своими белыми боками на открытых полянах, где тетерева и турухтаны исполняют прямо под свистящими пулями свои брачные танцы.

Смрад от нагоревшего жира наполнял деревенский бар, ряд шоколадных батончиков демонстрировал себя в лучшем виде. Моя больная рука болталась на поддерживающей повязке, а здоровой я подцепил на поднос кофейную чашку и налил в нее кофе. Взял с витрины пончик и подтолкнул свои покупки вдоль длинного стола к кассе.

Женщина средних лет, вяло шевелясь, вытерла стол, местный парламент в шапках на затылках заседал за угловым столом. Женщина перетекла назад за прилавок, вытерла руки о передник и натянуто улыбнулась.

– Что-нибудь еще?

– Нет, спасибо, – ответил я, взял поднос и направился к свободному столику. За соседним столом маленький мальчик потягивал лимонад через соломинку из бутылки, глядя на меня пуговичными глазками.

– Ты тот пацан с собаками, – бесстрастно произнес он.

Я кивнул.

– Папка говорит, что таких надо взбить в сперму и трахнуть снова[26], – произнес малыш, поставил пустую бутылку на стол и, взяв свою шапку и рукавицы, ушел. Жеребцы за угловым столиком заржали. Маленькие ножки протопали по полу, хлопнула входная дверь.

Из окна бара я смотрел на мальчика, садившегося на свой велосипед, ждал, что он хотя бы посмотрит на меня. Я мог бы помахать ему. Но мальчик, устремив взгляд вперед, начал выезжать на дорогу.

Я огляделся. Официантка уставилась на меня, натянуто улыбаясь. Рядом с ней появился напарник – морское млекопитающее с шаловливым выражением на лице. Долговязый усач с углового стола избегал моего взгляда и, наклонившись, что-то шептал своему другу.

Я услышал крик тишины. К счастью, знал, как обойти это. Понял, что снова нахожусь на сцене. Все было в действительности не так, как следовало бы, но я не собирался мешать представлению.

Взял со стола потемневшую с углов газету «Северные ведомости», полистал ее. Проглотил кофе и даже не заметил, как сжевал пончик. Затем встал, отнес чашку на тележку и поблагодарил за кофе. Женщина за прилавком открыла рот, то ли произнесла что-то, то ли нет, но звук вырвался из ее горла.

Я вышел в прозрачную ясность дня, выдохнул из легких давящий смрад жира, втянул в себя свежесть открытого пространства. Подошел к своей машине и тогда увидел это.

На лобовом стекле, под щеткой дворника, был засохший розовый цветок.

Айла

1948

Мокрица летит на край участка крупными пучками. Пырей ползучий в самой силе, его надо вырывать с корнем. Полезные растения самостоятельно не справляются, им надо помогать. Природа опасна, когда ты морковка, или брюква, или человек. Природа упряма, как отец, она никогда не сдается. Если человек хочет получить что-то с поля, он должен бороться все лето против природы. Бесплатно ничего не приходит, кроме больной спины.

С дороги слышны звуки. Поправляю стебелек и вытираю пот со лба. Мимо скользит черная машина. Мне стыдно. Это точно он. Партнер по танцам отправил машину. Кто еще разъезжал бы здесь на новой машине?

Писала письмо пять раз, и оно получилось глупым. Если не умею, значит, не умею. Хотела только поблагодарить. Или не знаю. Я ничего не знаю.

Какая-то пульсация живота и зуд в затылке побудили меня написать. Редко эти господа приглашают таких, как я, или даже никто. Не так. Никто так не танцует.

После танцев он повел меня к прибрежной скале посмотреть, как прыгает хариус. Мы видели трех. Заметив самого большого, Аарно вскочил, как испуганный конь, и закричал, видела ли ты, Айла, не менее полутора килограммов. Брызги – словно подброшенные в воздух самородки золота.

Когда мы поднялись, собравшись уходить со скалы, солнце было уже высоко. Зад замерз. Почти все ушли по домам. Какая-то пара крутилась в ложбине. Одинокий парень бросал камни в порог. Чуть дальше Кайса смеялась, лежа на камне с парнем из Сирккакоски. Перед расставанием Аарно обещал, что напишет мне. Я ответила, что не могу начать переписку с господином леса, поскольку ему подобные имеют плохую репутацию в этих деревнях.

– Давай переписываться тайно, – предложил он. – Придумаем какой-нибудь тайник, где будем обмениваться письмами. Любое место недалеко от твоего дома.

– Ну, у меня есть одна ямка в камне, куда я в детстве уносила свои сокровища. Сделанных из шишек коров и тому подобное, – сказала я, и его глаза загорелись.

– Это же отличное место. Покажешь мне путь, раз в неделю буду отправлять машину. Напиши первой, и я отвечу.

Меня позабавил его энтузиазм. Это напоминало маленьких мальчиков и тайные игры их выдуманного мира. Я согласилась.

В приближающихся шагах Лаури слышится спешка.

– Айла, отец сказал, что ты должна прийти в избу и побыстрее.

Горло сдавливает. Еще никогда не было хорошим знаком, если отец приказывает прийти в дом во время работы.

Вытираю большую часть земли с рук травой, оставшуюся о подол рубашки и иду в избу. Отец сидит в конце стола и смотрит на меня.

– Ты ходила танцевать, – говорит он сухо.

– Да, ходила. Конечно, ты же видел, как мы отправились.

– С кем танцевала?

– Не выясняла. Он был из другого места.

– Я слышал, что это был господин леса. Настоящий главный дьявол во плоти.

– Не знаю, может быть.

– Слышал, что тебе тоже было весело.

– Да, было.

– Моя дочь не должна развлекаться с дикими кабанами. Бандиты не прикоснутся к моей дочери.

– Он меня не касался. Он джентльмен.

– Господа не валят чужой лес в реку.

– Он только танцевал со мной, – говорю я, хотя на языке крутятся более прямые слова. Хотела бы сказать, что он танцевал как король, лучше, чем кто-либо из коротконогих этого медвежьего угла, даже если бы они ходили во все танцевальные школы мира. И это несмотря на то, что у него одна нога хромает. Он считает, что я красивая, и мне было хорошо, и все стадо сучек нашей глуши смотрело рядом с завистью.

Но отцу мои слова не требовались, он и без них превратился в яд. Он – самая ядовитая змея Тенгелиё, шипит и рисует черным языком картины разрушения, заполняя ими стены избы. У него всегда плохое настроение, шутки и радость покинули его.

Не отвечаю ни слова. Не собираюсь играть в эту игру. Пусть кричит, бушует, если от этого ему легче. Собирается пасти мои маршруты. Я должна выполнять работу взрослой бабки, а меня держат за ребенка.

Как же раздражают эти деревни и их отморозки. Немедленно звенит колокольчик сплетен в избе Ломполо, когда что-то происходит. В этой кайре даже у деревьев есть глаза. Хотя я прекрасно знаю, кто сплетничал обо мне. Тот шутник. Клоун. Помоги, боже. Когда увижу его в следующий раз, буду знать, шакал, что ты наплел.

Я прекрасно понимаю, почему Вяйнё остается на юге. Он не хочет впутываться во все это. Не хочет заболеть делами леса и вод так, как отец. Цена свободы слишком высока. Мы не можем справиться с армией. Нас слишком мало. Вяйнё хочет лучшей жизни, чего-то более легкого. Однажды он написал, что уверен: технический прогресс поможет нам всем. Даже бедные купят машины, построят дома со множеством окон по сторонам и электрическим светом. В Америке, говорят, парни на лесозаготовках утоляют жажду содовой с лимоном.

В такие дни и я хотела бы уехать. Особенно в конце весны и начале лета, когда природа обновляется и воды вскрываются, а тоска ощущается сильней. Тогда я хочу, чтобы кто-нибудь увез меня отсюда, поскольку одна я не могу никуда уехать. Да и когда уехать, если с утра до вечера нужно делать разные дела.

Как хотела бы я однажды увидеть, что есть в городе и как там живут. Вот почему мне было так приятно танцевать с Аарно. Поэтому он выглядел так дьявольски великолепно. Это было так, как будто мир кружил меня в своих объятиях.

Мое сердце бьется, как встревоженный барабан. В комнате полумрак, утро еще не наступило. На угловой кровати выделяется двумя холмиками фигура матери, отец храпит позади. Встаю крадучись, шмыгаю на крыльцо, осторожно снимаю шерстяную кофту с гвоздя и пытаюсь открыть дверь так, чтобы она не скрипнула.

Выхожу во двор, роса расплющивается под ногами. Осматриваюсь, за сараем летнее ночное солнце золотит спокойную гладь Тенгелиё. В нос проникает запах навоза и мокрой травы. Кошка идет от овина с мышью в зубах. Я слушаю ночь, затаив дыхание. Корова мычит на лугу, птенцы ласточки пищат под стрехой, пока мать собирает для них еду. Никто не проснулся, по крайней мере, не встал с кровати.

Иду за угол и бросаюсь бежать. Возбуждение подгоняет одну ногу, страх – другую. Вчера мимо проехала черная машина. Не знаю, ушло ли мое письмо. Может быть, оно все еще в каменной ямке. Взяла бы его сразу же и сожгла на кухне для скота, пока мама не пришла доить коров. Сказала бы, что не смогла спать и взялась за работу, горшок уже горячий. Не стоит сомневаться, пора начинать.

Письмо было таким детским.

Вы просили меня рассказать о моей жизни. Не знаю, что я могла бы сообщить такого, что было бы не так обыденно и мало, чтобы вы могли прочесть мной написанное. И сегодня не было ничего другого, кроме того, что была у мамы нянькой ребенка, а вечером ходила на луг за коровами, чтобы леший не убил их. У нас четыре дойных коровы и лошадь по имени Сонни[27], а также овцы. Может, вам интересно, откуда у нашего мерина такое глупое имя. Это потому, что мы хотели назвать его на иностранном языке, поскольку продавец утверждал, что он такой сильный и статный именно потому, что в нем есть английская кровь. Мой брат Лаури посмотрел в словаре, что son означает мальчик. Мы подумали, что это короткое и легкое имя подходит для жеребенка, и так он стал Сон и довольно быстро Сонни.

Мне стыдно, но в то же время я хочу, чтобы водитель черного автомобиля взял письмо и передал его седеющему господину, сидящему в дубовом кресле, а тот закурил бы сигарету и раскрыл конверт руками, на тыльной стороне которых растут густые седые волосы.

Затем пугаюсь, что случилось самое худшее. Письмо ушло, но попало в чужие руки. Глаза деревьев видели мой тайник, кто-то забрался на камень и теперь планирует пойти посплетничать в дом Ломполо. Потом этот придурок будет кричать, начнут обзывать меня потаскухой лесного господина, в каждой деревне и подолгу, пока будет слышаться колокольный звон пересудов. Какого черта я написала туда наши настоящие имена?

Подхожу к камню, как лиса к добыче. Останавливаюсь и оглядываюсь, свободен ли путь. Как будто бы в лесу посреди ночи кто-то скрывается. В ямке камня мелькает что-то белое. Письмо все еще там. Что я вообразила? Что он действительно отправит машину, чтобы вести переписку с такой, как я? Что за сумасшествие.

Просовываю руку в каменное отверстие и вытаскиваю письмо. Смотрю на конверт. Кажется, будто кто-то ударил меня кулаком в живот. Чувствую слабость. Машина приезжала дважды.

На конверте написано: фее Каараннеса.

Рованиеми, 4 июля 1948 года

Дорогая Айла, как приятно было получить твое письмо. Мне удалось забыть мои тяжелые будни с концессионными планами и дорожными картами и ненадолго вернуться назад в Каараннес на танцплощадку в честь празднования Юханнуса под аккомпанемент оркестра и шум порога. Это был захватывающий вечер, благодарю Тебя за это.

Пару часов утром писал свою следующую книгу, как и обычно по утрам. Планирую описать в ней историю, в которой я отправлюсь в лес западной кайры, но на этот раз со мной будут не старые друзья, а молодая женщина. Моя проблема в том, что я никогда не совершал подобного путешествия. Может быть, ты могла бы проводить меня когда-нибудь к лучшим глухариным сопкам?

Я приеду со своими людьми в конце месяца, потому что у меня есть несколько дел там, в ваших лесах. Возможно, мы могли бы встретиться и обсудить эту тему подробнее?

До встречи

А. И.

Самуэль

Май 2009

Дождевой фронт двигался с моря через западную кайру. Дождь вздыхал и пыхтел, он был грязный, унылый, совсем непохожий на летние дожди, которые пробуждают дремлющую природу к цветению и освежают воздух для легкого дыхания. Этот дождь превратил ясные сугробы в серую массу, смыл с деревьев отслоившуюся кору и смешал все. На ледяных дорожках фермы хаски появились кратеры коричневой земли, заполненные мутной водой.

Оунас не заботило движение льда. Дождь снял покров зимней тайны с собачьих клеток. Он растворил снежно-ледяной покров с собачьего дерьма, пучков шерсти и сине-серых трубчатых костей. Обнажил унылую среду обитания собак, в которой каждую весну заканчивалось счастье каюра. Все, что оставалось после снега, – это скучающие на привязи собаки и безжалостная, дерьмовая работа.

Я упаковал свои вещи, засунул на дно рюкзака настоящие ездовые сапоги, которые купил на свою первую зарплату. Уложил рубашки, сходил в сауну за зубной щеткой, тюбиком пасты и бутылкой шампуня.

Посмотрел на свое жилье. Это была приличная комната. Отсюда начинались многие интересные дела. Здесь я спал и просыпался, ел и иногда немного выпивал. Осталось вынести мои вещи, и хижина готова, за исключением финальной уборки.

Я взял с крыльца свои беговые лыжи, которые не успел опробовать за зиму. Рядом лежали снегоступы. Тоже совершенно ненужная вещь. Зима прошла так быстро, поглотила все полностью и унесла с собой, как потоп, и вот оно: на Страшном суде готов в шахту.

Лыжи уже привязаны к багажной стойке. Санна появилась на лестнице и позвала есть. Помахал ей рукой. Последняя трапеза перед Виа Долороза[28].

Я смотрел на оттаивающее окно на кухне Матти и Санны. Санна подала на стол рыбный суп из сайды, Матти в красных шерстяных штанах выкатился из своего кабинета и подтянул под себя стул.

– Как у Саму рука? – спросил он.

– Вот здесь болтается, – ответил я и увидел, как капли слились в поток на оконном стекле. – Нанок остался там, в лесу.

– Такое бывает с животными, никогда не знаешь. – Матти опять сыпал банальности как что-то само собой разумеющееся, так небрежно, что захотелось бросить суповую тарелку в стену. Настенные часы пробили пять раз. Шквал дождя обрушился на окно.

– Да, вот еще, послушай-ка, – произнес Матти и закашлялся. – Это, может быть, немного поздно, но мы с Санной подумали, что, если все-таки спросим, – продолжил он свою путаную речь. Я поднял глаза от тарелки. – У тебя уже есть рабочее место и все согласовано, но мы подумали, так… Мы подумали, не мог бы ты остаться у нас на лето.

Я посмотрел на своих боссов. Санна была настроена оптимистично. Матти с зажатой в руке ложкой ждал моего ответа и поскольку не услышал, продолжил.

– Ты мог бы помогать нам в питомнике и продолжал бы выслеживать этого Нанока. Мы не в состоянии платить зарплату, но еду и жилье получишь, и расходы, конечно, оплачиваются.

– Что ты на это скажешь? – спросила Санна.

Улыбка расплылась по моему лицу.

– Кажется, я остаюсь.

II

Мы приплыли на четырех лодках к реке Тенгелиё, пороги оказались более сложными из-за низкого уровня воды и каменистого русла, а не в связи с бурным течением.

К своему удивлению, заметил на берегах, увидел вблизи Полярного круга такие же ярко-красные розы, как и те, что растут в наших садах[29].

– Пьер Луи Моро де Мопертюи[30], 8 августа 1736 года

Самуэль

День восьмой

До избы доносится приглушенное пение синиц. Этим утром они прилетели вовремя. Смотрю в окно на мышеловку. Она совершенно исчезает в ветвях, не заметишь, если не знаешь место.

Птицы, кажется, заняты своими делами с боковой стороны хижины. Осмелев, выхожу посмотреть на них. Размышлял ночью о том, что пора действовать решительно. Начинаю верить бабушке. Когда мы сидели с ней вдвоем у смертного одра дедушки, бабушка, гладя руку умершего, сказала, что не надо бояться смерти, потому что она уже в нас при рождении.

Не стоит бояться. Хотя и страшно.

Буроголовые гаички прыгают по веткам в поисках спрятавшихся букашек. Они порхают с одного дерева на другое. Проверили во дворе каждый уголок, кроме того, где ожидает ловушка.

Мало-помалу птицы улетают, слышу только приглушенное щебетанье в прибрежном лесу. Скоро и оно растворяется в шорохе крон.

Решил подождать их во дворе. Ветер настраивается и вздыхает в кустарнике на берегу, но лес полностью затих. Ни шелеста волны, ни карканья вороны, ничего. Тихонько зову синичек. Мое посвистывание звучит жутковато. Оно годилось бы у костра и даже было бы едва слышным, но здесь разрывает тишину, как сирена. Они не вернутся. Какая жалость. Мой проект с лаской продвигается медленно, а у меня нет времени на отсрочку. Я был так уверен, что это удастся сразу же. Как я мог забыть, что из леса никогда не берут. Он дает, если хочет.

Я сделал полный оборот на месте. Бессилие сковало тело: ощущаю бессонные ночи в руках и ничтожное количество еды в ногах. Начинаю не на шутку раздражаться. Руки сжимаются в кулаки. К черту здесь хохлиться! Пойду за синицами. Узнаю, куда они улетели. Вряд ли далеко на таких коротких крылышках. Когда найду их, заманю с собой крошками сухариков, буду говорить о приятном, как мясник свинье перед ударом кувалды. Хорошая причина исчезнуть отсюда, и это лучшее, что я знаю. Пойду прогуляюсь, синицы укажут направление, нет проблем, исчезну и вернусь, если смогу.

Возможно, не смогу.

Брожу по прибрежному лесу. Коварный ветер продувает шерстяной свитер. Жаль, что анорак пришлось отдать Пестуну, но, может быть, это крепче удержит меня у порогов. Пару раз по утрам сильно тосковал по зимней парке и ватным штанам. Отдал бы что угодно за мои длинные кальсоны из мериносовой шерсти. Не протяну долго с такой амуницией, но сегодня ее еще достаточно, хотя лучше не думать об этом.

Раздражение проходит. Приятно снова обрести занятие. Привык летом ходить. Скитания успели стать для меня панацеей от всех бед. Воздух ясный, но не холодный, такой, что с каждым вздохом чувствуешь себя немного бодрее. Иду к ручью, продолжаю путь вдоль него. Набираю темп, чувствую, как тело разогревается: сначала тепло разливается в груди и по спине и оттуда добирается до рук и ног. Смотрю на кроны деревьев, проверяю ветки. Где вы, синички?

Ноги все время хотят большего, они ускоряются, и я бегу. Бегу так, что воздушный поток гудит в ушах. Перепрыгиваю кочки, пробираюсь сквозь ивовые заросли. Подхожу к ручью, но, будучи не в силах остановиться или поискать место для перехода, шагаю прямо в русло.

В потоке скользит закрученный водоворотом плотик березовых листьев. Бежим вместе, бок о бок, и – о, как нам весело! Деревья, большие и маленькие, несутся нам навстречу. Наконец листья застревают у ствола ели, упавшей в ручей.

– Я победил! – кричу им и поворачиваю к сопкам. Карабкаюсь на крутой холм так, что на время забываю обо всем, кроме дыхания. Поднявшись на вершину, останавливаюсь. Опираюсь на колени, пытаюсь отдышаться. Чувствую металлический привкус во рту, меня тошнит. Понемногу прихожу в себя, замечаю открывшуюся взору величественную картину. Передо мной скальная вершина с вековыми валунами и спящими в забытьи соснами. Поднимаюсь к самой высокой точке на краю уступа, откуда распахиваются далекие горизонты.

Вижу тайгу, ее бескрайнее зеленое море, голые березы с коричневатой корой и озера, чья притягивающая летом синева сменилась на черноту осени, и вдруг меня буквально пронзают печаль и тоска.

Заглядываю вниз со скалы, и это совсем не страшит. Валуны зовут меня. Приди, парень, давай сюда, я уже в тебе, – шепчут они, и я начинаю плакать.

Расплакался, как ребенок, прежние образы роятся в голове, я – безутешный карапуз, чьи лыжи сломаны и болит колено.

Вероятно, эти несчастливые дни одиночества пришли ко мне как бы без предупреждения только потому, что я не видел знаков, хотя мне их втирали в лицо. Так может произойти, когда влюбляешься.

На обратном пути останавливаюсь у ручья. Следует притормозить, показавшаяся хижина этого требует. Слабая конституция высасывает из меня все силы.

Опираюсь на колени и сажусь на кочку. Она кажется холодной, это опять же подтверждает, что отсиживаться – ошибка. Скоро штаны намокнут, но мне все равно. Надо немного передохнуть.

Ручей течет под почтенными разлапистыми елями. Вода темная, но я знаю, что это связано с недостатком освещения, а не с илом, потому что летом мы с моей женщиной жадно пили из него, как антилопы гну после многодневных странствий по саванне. Вода плавно перекатывается через отглаженные потоком камни, покрытые ярко-зеленым мхом. Она клокочет в небольшом водовороте за упавшим стволом, где прячутся мальки кумжи.

Смотрю вниз по течению так далеко, что лес появляется на горизонте. Она и сейчас там. Если бы я вырезал лодку из коры, сел в нее, пустил по течению и только держался, приплыл бы к большому озеру. Если бы смог догрести до другого конца озера, опять спускался бы по течению. Оказался бы в следующем озере, другой реке. Река расширялась бы, встречая озера, и, наконец, я попал бы в тихую заводь, у края которой стоит бледно-зеленый дом. На верхнем этаже в комнате моя женщина скидывает с себя дневные заботы и шмыгает голышом под холодное одеяло.

Земля зовет меня к себе. Откидываюсь на спину, прижимаясь к холодному мху и вижу, как серые облачные плоты проплывают над макушками деревьев.

Вероятно, я мог бы отправить сообщение. Почта в бутылке. Втолкнул бы письмо в водочную бутылку и бросил в поток, надеясь на лучшее. Вдруг удалось бы. Требовались только молитвы, удача и ветер с севера, да чтобы бутылка не разбилась на порогах, не застряла в ветках, привязях и неводах для сельди, чтобы течение ручья унесло ее подальше от берега, и тогда леденящее дыхание старухи Лоухи, хозяйки Похьёлы[31], смогло бы доставить ее.

В конце концов послание прибыло бы к ее берегу, попав между лодками для лосося и сетей, в мешанину вешек, вершей, мережей, ведер, блюд и сиговых потрохов. Она взяла бы бутылку, улыбаясь шутке маленьких детей, но все же разбила бы ее о камень и прочитала.

И сразу же поняла бы, что послание адресовано ей, прочитала бы, вначале проглотив разом, а потом много раз медленно.

Приветствую тебя отсюда, где все началось. Точнее не могу сообщить, поскольку боюсь, что кто-то другой найдет это письмо. Я в затруднительном положении, и лучшего не ожидается.

Не умею злиться или требовать объяснений. Слишком поздно для этого. Но одна просьба у меня есть.

Представь себе белый, безбрежный простор, который открывается бескрайними горизонтами повсюду вокруг тебя. Такой белый, что кажется, будто попал внутрь полого светильника из шелковой бумаги, куда яркий свет проникает снаружи и где ты можешь плыть в любом направлении, не думая ни о высших сферах, ни о низших, если бы земля не притягивала к себе так сильно.

Добавь звуки, шум полозьев, завывание ветра, шорох лап и тяжелое дыхание. В запахах нет необходимости, ибо их уносит ветер.

Проделав это, капни перед собой небольшое пятнышко ярко-голубого. Это кусочек вечного неба, под которым можно видеть бесконечность.

Это тундра.

Постараюсь попасть к тебе. Если все же не получится, представляй меня в этом пейзаже, к которому я всегда так стремился.

Лихис[32]

Прочитав, она вытрет слезы и признается себе, что любила тогда, любит до сих пор, спрячет письмо под жилетку, на свою большую грудь, потому что знает, что мне нравилось за нее держаться.

– Удастся ли? – спрашиваю у ручья. Ручей звенит и хихикает в ответ, смывая разом все грезы. Пахнет гниющим мхом. И этот запах исходит от меня.

Июнь 2009

Людская толпа волновалась и кипела, как каша, клокотала и вздымалась, как потерявшее направление стадо оленей, сбившееся в тесную кучу. Гулкий рев порогов тонул в рокоте голосов, хихиканье и пьяном мычании. В потоке перед порогом стояли два рыбака. Просвистевшая в воздухе леска рассыпала водяные капли в затянутом маревом небе, северный край которого окрасило ночное солнце. Под золотистыми стволами сосен вилась тропинка, ведущая в сторону грохочущих басов. На скале бушевал летний костер. Вокруг него кружились мои ровесницы в обтягивающих топах и привлекающих внимание джинсах, армия парней в кепках пыталась произвести на них впечатление.

Это был Каараннес, и от него исходил дух многообещающего приключения.

Я посмотрел на свою одежду и понюхал рукав. Я был как тролль Рёлли. Рубашка потная, в пятнах и пахла псиной. На отворотах походных брюк явные следы собачьего дерьма. Чертов дед, что сотворил.

Под вечер мне позвонили, и это заставило меня приехать к озеру.

– Приезжай забрать шкуру. Бродит по двору, паршивая дворняга, – сказал старик в трубку. Когда я спросил о характерных приметах, он ответил, что это та уродливая скотина – возмутитель спокойствия, и не задавай глупых вопросов. В завершение старик поклялся, что, если я срочно не появлюсь в их местности, собака умрет.

Ничего не оставалось, кроме как прекратить гладить рубашку и сказать Матти и Йоханнесу из соседнего питомника, чтобы они отправлялись на террасу, не дожидаясь меня. Мне необходимо поехать на запад, на поиски собаки.

Я вырулил свой «Хайлакс» во двор этой злосчастной избы, окна которой выходили на суровое озеро. Нанока там не было. На месте был только похожий на пьянчугу старик, сидевший под хозяйским флагштоком с недопитой бутылкой пива «Лейона».

– Аа-а, такой вот парень здесь гоняется за собакой, – протянул старик, и его лицо выразило любопытство.

– Где же собака?

– На том берегу она всех достала. Но ты же еще совсем мальчик. Хотя, конечно, в таком возрасте уже вполне понимают, как трахаться, – съязвил старик, обнажив свои почерневшие длинные пеньки зубов. Его смех был настолько хрипло-протяжный, как будто в горле клокотала литровая бутыль соплей.

Я исследовал берег и прибрежный песок. Ни когтей, ни отпечатков лап. Болтовня старикашки, пустые слова, принесенные северным ветром. На берегу услышал далекий рокот летнего вечера и вспомнил, что действительно был канун летнего солнцестояния – празднование Юханнуса. Нормальные молодые люди не бродили в одиночку по пустынным берегам в погоне за своей далекой мечтой. Понимающие толк в жизни стопроцентно расслаблялись, общались друг с другом, пересекались и чередовались, при удаче даже перекрывали друг друга. Праздновать должен человек в Юханнус, а не спрашивать о дворняге.

Звук раскатывался биением пульса по спокойной поверхности озера. Музыка. Там, вероятно, какая-то вечеринка? Чем внимательнее я слушал, тем больше притягивал к себе этот звук. Это был запах меда на хоботке пчелы, стук клюва дятла-желны о сухостой. Это был зов полуночного солнца.

Над дверью ресторана сияла вывеска, на которой красными буквами было выведено: Паб «Робкий арктический голец». Направился туда. Обогнул построенную у края порогов площадку, на которой бушевала рок-группа. Усилители выдавали ритм сполна. Рэпер в рубашке лесоруба, свободных джинсах и кепке свидетельствовал с широкой северной нотой:

«Мне не нужны длинные жерди, чтобы пересечь болото. Я прокладываю свой собственный путь, свечи у чувака зажжены»[33].

Перед пабом пахло сигаретами. Я открыл дверь. Теплый, влажный воздух ударил в лицо. Во двор шмыгнули две молодые женщины с выпученными глазами – я придержал для них дверь. Женщины достали сигареты из своих сумочек и, казалось, были одного мнения, что этот парень чертовски напрягает.

Нырнул внутрь, окинул взглядом людское море и направился к стойке. Попеременно оглядывал официанта и клиентов. Пышногрудая блондинка в летней юбке прошла, покачиваясь, мимо, за ней проследовала еще более пухлая малютка с роскошными бедрами. Из лож доносилось отвратительное мычание парней. Да и как могли звучать эти бородавочники? Всегда и везде одинаково. На перемене, в раздевалке бассейна, на последнем ряду сидений в автобусе – везде одна и та же безмозглая болтовня.

Я протиснулся сквозь толкучку и вдавился к стойке. Поднял палец, надеясь, что кто-нибудь из официантов увидит это. Хотя жажды не было, сделал заказ, чтобы был повод остаться и поглазеть на людей.

К то-то протолкнулся боком к стойке, настолько близко от меня, что я смог почувствовать запах кожи. Вспомнил ее.

Осмелился взглянуть через плечо. Я был прав. Это была женщина из деревенского бара. Она подняла руку и крикнула Ярмо. Потный бармен с полными пивными кружками в руках посмотрел в сторону женщины и кивнул.

Я незаметно приосанился, помахал пальцем в воздухе и сделал вид, будто не заметил женщину. Но женщина узнала меня.

– Все еще не нашел собаку, – произнесла она. Я обернулся, ее темные глаза смотрели на меня лукавым взглядом: – Я знаю, где она.

– Ну, где же?

– Информация платная.

– Сколько? – продолжил я, начиная подыгрывать, хотя понимал, что и она ничего не знает. Такие они были, много пустых слов из большого рта, но тут хотя бы красивые зубы.

– Кекконен и уедем, – сказала женщина, придвинувшись ближе. – Черт возьми, не могу больше здесь находиться. Глаза щиплет.

Я огляделся вокруг. Бородавочники пристально смотрели на нас. У дверей двое парней постарше отвернулись, как только наши взгляды встретились.

– Что значит Кекконен? – спросил я.

– Ярмо, эй! – крикнула женщина и махнула рукой через стойку. – Один Кекконен! – заказала она и, обернувшись ко мне, спросила, что для меня.

– Лимонад.

– Лимонад?

– Хотя бы «Джаффу», – сказал я, и она развеселилась.

– Кекконен и один лимонад «Джаффа». Мой красавчик заплатит!

Бармен пришел с напитками и остановился на минутку поболтать с женщиной о том, что компания настолько расслабилась и загуляла, что сам Ярмо сможет присоединиться к празднованию Юханнуса только после двух часов ночи. Бармен рассчитал стоимость напитков и, возвращая сдачу, сказал нуу-у-пожалуйста, потому что это полагалось сказать. Затем он наклонился ко мне, прикрыл рот рукой и прошептал так, чтобы женщина обязательно услышала:

– Будь, парень, с ней осторожен.

Женщина хихикнула, сказав Ярмо, черт возьми, и что-то прострекотала следом. Я глотнул лимонада. Он был холодный и сладкий. Мне было стыдно.

Женщина молча потягивала свой коктейль. Я не осмеливался произнести ни слова, ибо из моего рта могло вылететь что угодно. Даже лимонад.

Взглянув на полку с виски, я увидел, как Ярмо и его товарищи набирают обороты в своем забеге. В этом была их работа, требовалось удержать массу присутствующих в течение всего вечера в изрядном подпитии. Я сканировал глазами стены; у дверного проема висели фотографии, афиши, старая реклама артиста, внизу которой грубым почерком приписано 19.5. в 21. Над дверью туалетов висела декоративная металлическая табличка, на которой были выгравированы очки Кекконена и текст: Кекконену за все спасибо. Дверь открылась, внутрь ввалилась группа молодых людей и музыканты.

– С кем ты здесь? – спросила женщина.

– Один. Приехал искать собаку.

– И решил, что найдешь ее в пабе?

– Нет, конечно, – начал я, но женский смех перекрыл мое объяснение. – Его видели на той северной стороне.

– А потом ты подумал, не отправился ли он выпить в честь Юханнуса? Ты, вероятно, специализировался на стрижке собачьих когтей, Мерци[34], верно?

Мои щеки пылали, скоро они осветили бы весь бар, засияли, как ночное солнце за порогами. Я стеснялся – думаю, это была моя участь в этом мире. Вначале стесняешься, затем краснеешь, а потом стесняешься, что покраснел.

– Выпей газировку и пойдем отсюда, – сказала женщина. Она наклонилась поближе и прошептала: – Здесь пахнет оленьей мочой.

Я проглотил свой напиток и огляделся. Стадо молодых быков на лежбище в углу молча провожало нас заторможенными взглядами.

Мой «Хайлакс» скользил сквозь тихий вечер. Мы обогнули сверкающие глади озер, на которых качались лодки, и скошенные лужайки дворов с кострами, искры от которых устремлялись в небо. Дети на перекрестке своих родных переулков махали нам рукой, облокотившись на велосипеды. Так делают в Юханнус, в середине лета – все друзья, как будто каждый чувствует связь с другим только потому, что в это мгновение так легко жить.

Северное лето вот-вот вспыхнет во всей своей красе. Лес, озера и хутора произвели новый урожай. Все кругом выросло, в том числе вера в будущее.

Мы подъехали к Т-образному перекрестку.

– Куда теперь? – спросил я.

– Есть ли у тебя спиртное?

– Нет.

– Тогда отсюда направо.

Женщина представилась как Аава[35]. По-моему, это имя идеально подходит таким, как она. Она общалась со мной так, как будто мы были всегда знакомы. Совсем не безразлично, скорее, настолько прямо и в то же время искренне, что я даже не смущался. Казалось, она рассказывала свои истории так, как если бы они были общие для всех, без застенчивости и стыда. Она рассказала, что работает в пабе, где мы познакомились, и что сейчас проводит первую неделю своего настоящего летнего отпуска. Она уже не работала и предыдущую неделю, потому что менструальные боли были слишком сильными.

– Когда у меня месячные, я вою, как ужаленная, – рассмеялась она.

Ирония, которую Аава взращивала в пабе, исчезла совсем. Может быть, это был ее способ проверить мою позицию. Не имеет значения, поскольку я заметил, что мы действительно разговаривали – о том о сем и даже больше того.

– Что на самом деле тебя очаровывает в этих хаски? – спросила Аава, когда я рассказал ей о ездовом спорте и своих планах завести собственную гоночную упряжку и питомник ездовых собак.

– Не знаю, но что-то в этом есть. Что-то совершенно удивительное. Может быть, эта сила. Ведь они тянут груз тысячу километров. Или, может быть, эта связь, когда ты с этой стаей в едином движении на всем протяжении пути.

– Ты когда-нибудь ездил верхом?

– На лошади?

– На чем же теперь скачут? – начала шутить Аава, но, к счастью, продолжила свой рассказ, прежде чем я спешно затормозил бы машину, чтобы перебежать через дорогу, нырнуть в озеро под камыши и охладить там свое пылающее лицо.

– У многих людей возникает такая тесная связь с лошадьми, как у тебя с собаками. И у меня был когда-то пони, – сказала она.

Аава рассказала, как в детстве у нее появился пони. Его звали Пону, он был белый с черными пятнами. Но однажды, когда она вернулась из школы, загон был пуст.

– Отец в пьяном виде обменял его на ездового северного оленя. Боже, в какой ярости я была. И до сих пор.

– Это был хороший северный олень? – спросил я.

– Ну нет! Страшно норовистый и всего боялся. Отец зарезал его почти сразу же.

– Довольно дерьмовый бартер.

– Довольно паршивый человек.

– И в моем отце похвалить нечего.

Воцарилось молчание. Такая финно-угорская тишина, которая столь же естественна, как разговор. Ни один не давил на другого, каждый думал о своем рядом с другим. Аава смотрела из бокового окна на лето. Я изучал ее черты: плавно изогнутое ухо, за которое она убирала свои каштановые волосы, шею, под мягкой кожей которой двигались сухожилия.

– У меня никогда не было больших страстей, – произнесла Аава и посмотрела на луг, над которым навстречу солнцу порхали легкие парашютики цветочных семян. – Я как эти одуванчики. Лечу, куда ветер дунет.

Длинная прямая дорога закончилась крутым поворотом и четырехсторонним перекрестком.

Мы ехали от солнца, на юг.

– Прямо вперед, – скомандовала Аава.

Она сообщила, что местная, с озер, повидала мир, прозябала в южных городах с их пресловутой лучшей жизнью, но так и не смогла влиться в нее. Леса были такие странные, деревья слишком большие или совсем крохотные. Вода весной коричневая от ила, а летом сине-зеленая от водорослей. В одно мгновение оказалось, что сети калечат рыбу, и они перестали ловить.

– Ты ловила там сетями? – удивился я. Аава мгновение смотрела на меня, словно оценивая.

– Ну конечно. Рыба же там есть. В воде.

– Очень немногие женщины в этом возрасте ловят рыбу сетями, да и вообще чем-то.

– Разве есть возрастные ограничения?

– Я не об этом.

Аава снова замолчала. Лес вокруг нас изменился на одном из коротких интервалов пути.

– Ух, ну и картина, – подытожила Аава. Мы долго смотрели на открывшуюся перед глазами разруху, криво выросший молодняк, острые торчащие корни старых деревьев в перекореженной земле.

– Почему в ваших краях лес в хорошем состоянии и так отличается от других регионов? – спросил я.

– Кекконену за все спасибо, – улыбнулась Аава. – И Ярви. Аа-Ии-чертов-Ярви[36].

– Ой, это писатель? Я читал его книги.

– Да, и мы. Мимо этих художественных образов никто не прошел в школе. «Лесными тропами Тапио»[37], – скривилась Аава и пальцами поставила кавычки на кабине. – Ужасное дерьмо.

– Но как эти двое связаны с лесом?

– Во всех смыслах. Яря и Уркки[38] сохранили наш лес и водоемы.

– Замечательно.

– В некотором роде, – устало протянула Аава.

Она вытянула шею к лобовому стеклу и, посмотрев на почтовые ящики и дома, сказала, что скоро приедем. Я нажал на газ, шум мотора стал менее слышен, отсыпанная гравием дорога отбрасывала камни в днище автомобиля, как в незваного гостя.

– Сюда! – воскликнула Аава.

Мы свернули на ухабистый двор. Я остановил машину. Аава с двадцатиевровой банкнотой в руке поскакала по двору к дому, выбирая лучшую дорогу. Перед захолустным амбарным сараем валялись большие топливные баки и груда ржавого металла, напоминающая каток экскаватора. В углу двора ворчал норвежский серый элкхунд, привязанный за поводок, в свою очередь пристегнутый к недоуздку. Рядом с собачьей будкой стояла собранная из досок яранга. Вероятно, осенью там коптили мясо. Небо было яркое и чистое, солнце окрасило сухую траву и стволы сосен во дворе в сплошное золото, так что весь этот беспорядок выглядел в общем-то довольно красиво, немного напоминая старые фотографии в домашнем альбоме, где мама и папа еще улыбаются.

Я огляделся, размышляя, где находится это место, и никак не мог понять, как это собака вдруг оказалась бы здесь, среди домов, к югу от границы леса, где она раньше никогда не бывала.

Через несколько минут показалась Аава. Она бежала к машине, радостно размахивая яркой пластиковой бутылкой.

– Что в ней?

– Радость и любовь, – рассмеялась Аава, вскрыла пробку и отхлебнула.

– А теперь тем же маршрутом обратно.

– Разве здесь нет собаки?

– Нет, Мерци, здесь нет. Поезжай.

– Куда мы идем? – спросил я, теряя терпение. Тропинка, казалось, никогда не кончится. Хлопнул по тыльной стороне ладони. Разжиревшие от моей крови комары разлетелись красными брызгами по коже.

– Любезный господин, доверьтесь мне! – провозгласила Аава, поднимая бутылку высоко в воздух и хихикая так, что кроссовки начали соскальзывать с тропинки.

Мы обогнули большой скалистый утес, поднимавшийся из озера. Дивное зарево летней ночи окрасило скалу с такой суровой торжественностью, что я почувствовал ее святость не спрашивая.

– Это скала Зла, – пояснила Аава. – Древнее место жертвоприношений, – добавила она вскользь и бросилась наутек. Я смотрел ей вслед. Она бежала, как олененок, упруго, но немного покачиваясь. Впереди в конце тропинки показалась серая стена бревенчатой избы.

Когда я вошел во двор, женщина уже отхлебывала из своей бутылки. Она сидела на крыльце, наклонившись к сжатым коленям и повернув внутрь носки ступней. В такой позе она выглядела подростком, хотя, очевидно, была старше меня на много лет.

– Выпей самогонки, – сказала она и протянула бутылку.

Я сделал, как было сказано, втянул длинным глотком. От крепкого самогона на глазах выступили слезы. Послевкусие было одновременно отравляюще резким и сладким. Настоящий продукт.

– Ого, и у тебя жажда, – засмеялась она.

– С вами станется.

– Ну, что?

– Ничего особенного.

Мы пили молча. Спиртное ударило в голову. Начал потихоньку понимать, что, вероятно, не собака была историей сегодняшней ночи. Я проводил Юханнус моей жизни с красивой женщиной, но все же в глубине души меня раздражало, что Аава обвела меня вокруг пальца. Она играла в ту же игру, которой, кажется, развлекались здесь все местные. Хотя и была разговорчивой, но хотела сохранить тайну как свою собственную. Секрет, которого, конечно же, не существовало.

Не было никакого пса. Его видели здесь точно так же, как до этого у редкозубого.

Но что тогда? Какая разница, если Аава просто хотела провести праздничную ночь со мной вдвоем? Кто-то же должен разбить мою голову до синяков или даже сломать несколько ребер. Может, тогда я пойму.

Я позволил Наноку проникнуть под кожу. Это было доказательством того, что я еще не созрел для каюра.

Щуки плескались, гагара кричала. Маленькие птахи заливались трелями. Летняя ночь обострила чувства, все звуки и запахи стали ощущаться с особой чистотой и пронзительностью. Аава возбужденно объясняла мне историю окучивания картофельного поля.

– Тогда этот простофиля толкнул тачкой с бугра еще немного земли на грядку, – сказала она, рассмеявшись.

Мимо нас со свистом пронеслась пара нырковых уток-гоголей, покружившись немного в дальнем конце озера, где сиги рисуют на поверхности круги, постепенно затихая. Ночь была прекрасна, но раздражение не смылось даже спиртным.

– Нет здесь собаки, – сказал я и глотнул еще немного. В ответ получил только фырканье. – Ее здесь нет, – повторил уже решительнее.

– Будь уверен, что есть! – возмутилась Аава. – По крайней мере, на прошлой неделе была. Спрыгнула с того противоположного берега в озеро и переплыла его. Совсем меня не боялась.

– Как так не боялась?

– Она меня не боится.

– Не верю. Она же совершенно дикая.

– Верь во что хочешь, – сказала Аава и встала. Она шумно вошла в избу, принесла оттуда бумажный пакет, сбоку которого красовалась фотография лабрадора-ретривера, бросила на лестницу. Затем достала из-под карниза пустую металлическую миску, поставила ее на лестницу и наполнила сухим кормом.

– Я кормила ее, – сказала она. – Как ты видишь, миска совершенно пустая.

Я посмотрел на женщину с таким нескрываемым недоверием, что она заметила это. Поставила миску на место, села рядом со мной и начала рассказывать. Она увидела собаку впервые на подледной рыбалке, на небольшом священном озере с двойным дном. Собака выглядела такой голодной, что Аава отдала ей часть своего улова: небольшую кумжу.

На следующий день она пошла и выложила на лед консервы для собак. Судя по следам, собака приходила и съела их. Когда наступило лето и сошел снег, пес надолго исчез. Затем появился у хижины.

Он бежал по тропинке, наклонив морду к земле, как будто следовал за женщиной по следам. Аава разговаривала с ним, и он уже не убегал, а махал хвостом в знак приветствия. Она оставила ему еды, и с этого все началось. Собака показывалась не в каждый приезд, но еду из миски съедала всегда.

Я смотрел на Ааву и думал, правду она говорит или притворяется, погружая меня все глубже и глубже в ложь. С виду она казалась честной. Когда она повернулась и посмотрела на озеро, в ее глазах появилась странная грусть, которая не соответствовала ее настрою, но охватила так, что мне стало стыдно за свое раздражение. Я хотел извиниться и обнять ее, но не умел этого.

– Я насвистывала ему и пела… Он такой красивый… Ах, дай мне еще выпить.

Я протянул бутылку. Аава взяла ее и подняла повыше к свету, прищурив глаза. На дне больше не плескался жемчуг.

– Неужели, развратник, ты все выпил? Вот ненасытный рот! – ругалась Аава со смехом, затем заставила себя встать и, восстановив равновесие, нырнула в хижину. Я последовал за ней в сумрак избы, не чувствуя ног.

– Здесь обычно было, – комментировала Аава, заползая на четвереньках под нары. Послышалось дребезжание. Свет от двери задержался на ее джинсах.

– Я знала! – донеслось из-под нар. Аава вылезла с почти полной бутылкой хорошего бренди. – Секретная дыра не обманет.

Поскольку вечер длился целую вечность, вероятно, было уже утро. Но в белые ночи различить было невозможно. Лесное озеро сверкало так же, как и во время приезда, только солнце изменило свое положение. Теперь оно оказалось на востоке, за лесом.

На севере гагара уже затянула свою задумчивую мантру. Наступил момент, когда комар не летает.

Аава лежала на береговом утесе, опершись на локоть, рядом с ней – яркая бутылочная гильза.

– Саломо там, – сказала она, небрежно махнув рукой к озеру. – Я знаю. Рука казалась безвольно расслабленной, как плеть, прикрепленная к плечу, и я ждал шлепка, как в вестернах, когда кожа бьет по коже. Однако не услышал этого.

Аава перевернулась на спину и прищурившись смотрела в небесную синь. Кукушка прокуковала шесть раз.

– Я во хмелю, как кукушка. Но разве кукушка во хмелю? – Аава засмеялась, но внезапно ожесточилась и села. Темные брови изогнулись, в глазах мелькнуло то ли безумие, то ли гнев, а может, и то и другое.

– Он поднялся из озера, выплеснул мутную воду из глубины легких, встряхнул шкуру и завыл. Придется выковыривать сглаз ложкой. Вынуть его и закопать в землю под вишней, как разложившиеся утробные плоды за сараем.

Аава разразилась взрывом истерического смеха и успокоилась только после того, как смогла поднести бутылку к губам. Она высосала всю бутылку, дождавшись, пока в рот не стекла последняя капля.

– Все, к черту, в беспорядке, – резюмировала она, обтерев рот рукавом.

– Да, так, – согласился я, глядя на озеро. Не мог понять, где находится это место, как ни старался сосредоточиться.

– Долго тянешь, чувак, трахайся! Ты ничего ни о чем не знаешь!

Я ничего не ответил. Конечно, я не знал. Ничего. Ни о чем. Как я даже мог бы?

– Ну-у, не сердись, красивый мальчик, – произнесла Аава игриво. – Хотела испытать тебя. Много ли имеешь?

– Чего много?

– Все равно.

– Девятнадцать.

– Довольно длинный! – воскликнула она и от смеха снова повалилась на спину. Поднялась на локте и простонала, потирая голову: – О господи.

Я встал и шатаясь пошел к берегу. Чувствовал, как краснеют мои щеки. Не знал, что отвечать таким людям и как с ними себя вести. Женщина была как сила природы, а когда требовалось, так сквернословила, что даже самый грубый старик из питомника хаски оказался бы на втором месте. Однако требовалось действовать.

Проклял свое опьянение. Какой жалкий хмель. Он должен был снять препоны и придать смелости. Должен был привести к удивительным решениям, которые воплощаются только в одурманенном состоянии. Что за несчастный слабак во хмелю.

Тяжело дыша, я вдыхал утреннее тепло и размышлял. Никогда не был голым перед женщиной. Не знал ничего об этом, как это делается. Как его толкнуть внутрь, в какой позе, куда девать при этом руки? Вопросы роились в моей голове. Сомневался, пока мой дух не окреп.

Если намеревался получить, не требовалось ничего, кроме как подойти ближе, взять за руку и посмотреть, к чему приведет ситуация. Если собирался сделать, следовало сделать немедленно. Я глубоко вздохнул, выпрямился, придал лицу подходящее выражение. Сжал руки в кулаки и повернулся в сторону Аавы.

Безумная женщина спала на камне.

Шагнул в сияние дня. Ступени скрипели, голова гудела, дневное тепло волнами хлынуло мне в лицо. Зашел за угол, помочился. Кружился по двору, пытаясь понять свое точное местонахождение на планете и соединить вчерашний и сегодняшний дни в какой-либо континуум. Порвалась связь времен. В моей голове часы показывали только утро, но палящее с высоты солнце говорило о другом. Хотелось пить, кружилась голова.

Я шмыгнул в хижину – как можно тише, чтобы не разбудить спящую, нащупал рукой кружку и пошел к берегу. Зачерпнул воды и выпил, потом еще и еще, торопиться было некуда, не получил ничего. Стоял и прислушивался, как похмелье разбирается с моим телом.

Услышал, как открылась дверь и показалась Аава со всклоченными волосами. Подошла и присела рядом со мной на камень.

– Доброе утро, – сказала она охрипшим со сна голосом.

– Добрый день, – ответил я.

Лицо Аавы было белое, как свежевыпавший снег, глаза оплывшие. Плохое самочувствие отразилось на ее лице.

– Ни к черту, – вздохнула она.

Я зачерпнул в кружку воды из озера и протянул Ааве.

– Спасибо, – произнесла она и начала пить, держа кружку трясущимися руками.

– Что мы делали? – спросила она тихо, вытирая рот рукавом.

– Ничего особенного. Ты залезла на тот камень. Стало холодно, я затащил тебя внутрь избы спать.

– Спасибо, – сказала она тихо, как будто боялась рассыпаться от обычного звука собственного голоса. – Чертовски счастливый Юханнус.

– Чертовски счастливый Юханнус, – повторил я.

Когда кружка Аавы опустела, я протянул руку, взял кружку и наполнил снова. Под палящими лучами солнца воздух над озером дрожал. В природе сменилась рабочая смена. Животные молчали, только пеночка-весничка печально щебетала о чем-то, да у растений были свои дела. Ветер шелестел полностью раскрывшимися листьями осины, где-то за хижиной одна сосна скрипела о другую, камыши в устье реки постукивали в ритме ветра, как колотушки барабанщика. Лес разговаривал.

Аава громко вздохнула и бросила в воздух разрозненные ругательства.

– Жаль, что ночь проспала в норе, – сказала она и попыталась, сделав усилие, показать, что ей смешно.

Внезапно она поднялась и сорвала с себя блузку. Сняла обувь, стянула с ног носки и сбросила брюки на прибрежный мох. Скинула лифчик, и груди начали колебаться вверх и вниз, словно радуясь наступившей свободе. Аава была полностью обнажена, изгибы белокожего тела вырисовывались на темном фоне леса, роскошные и гибкие, острие темного треугольника указывало на секретное место, и я не знал, как быть. Смотрел на женщину, потому что глаза хотели, но все же заставил себя быстро перевести взгляд на траву и воду. Затем начал блуждать по небу, как будто выискивая на нем дневные звезды.

Аава вошла в воду, охнула от ее холода, но, быстро осмелев, нырнула.

Скоро я услышал приглашение из воды.

– Замечательно! Давай и ты!

– Нет, не сейчас, – крикнул я. – Приму потом душ в хижине.

Аава вышла из озера, вода стекала по ее коже, огибая торчащие от холода соски, и это было для меня уже слишком. Я сосредоточил взгляд на своих ботинках. Увидел за ними стебелек вереска, на котором демонстрировала себя маленькая голубая бабочка.

Аава вытиралась своей рубашкой, стоя в одних трусиках, а я не мог ничего другого, как только наблюдать за движениями бабочки. Они были легкие и неуклюжие одновременно. Бабочка переставляла свои тоненькие ножки, пытаясь сохранить равновесие. Крылья, как парус, встречали ветер, и бабочке приходилось быстро махать ими, чтобы не упасть.

– Там он идет, – услышал я слова Аавы. Поднял взгляд. Аава одной рукой сушила волосы рубашкой, ее груди покачивались, другой рукой указывала на озеро. Я увидел расходившийся по воде след, впереди которого белела голова, рассекавшая водную гладь.

– Нанок! – воскликнул я и вскочил. Аава действительно говорила правду. Он прятался здесь, в тиши пустынного озера.

– Он вышел из того же места, что и в прошлый раз, но в другом направлении, – сказала Аава.

– Поговори с ним, скажи что-нибудь, – поспешно прошептал я.

– Если я спою ему, как в прошлый раз? – сказала Аава, быстро взглянув на меня. Я ничего не ответил, хорошо еще, что смог кивнуть. Аава откашлялась, выражение ее лица стало серьезным. Пес уже почти подплыл к противоположному берегу, когда она начала петь.

Мы прячемся на речных обрывах

По зеркалу реки уточка плывет

Там прорастает надежда Тенгелиё

Сквозь бурю и сладкий зной[39]

Голос звучал чисто и ясно. Песня странная, голос как у ангела. Трудно было поверить, что он принадлежал этой сквернословящей северной женщине, из которой еще не выветрилось похмелье.

Я видел, как пес повернул голову, но направление его движения осталось прежним. Он выбрался на противоположный берег, стряхнул на бегу большую часть воды со шкуры и скрылся в лесу.

– Просто продолжай, – шепнул я.

Аава снова запела и потихоньку пошла ближе к озеру. Она стояла на обрывистом берегу, полуголая, и над гладью озера звучала песня. Мокрые волосы казались почти черными, вода стекала по спине.

Я скучаю по тем кто ушел

И никогда не забуду

Лесных богатырей, их фей

Кого унесла река времени

С противоположного берега, в конце бухты, с мелководья поднялась на крыло пара чирков-свистунков. Вскоре из прибрежного кустарника показалась собака. Пес поднял морду и навострил уши. Стоял с поднятой мордой и, казалось, не боялся никого. Он был в отличном состоянии: блестящая шерсть, четко выраженные мускулы.

Где искрятся воды Тенгелиё

Стремнины и разливы, все видевшие

Там можно счастье найти если только отыщешь эту розу

На этом она закончила. Озеро замолчало.

– Спой еще, снова, – зашептал я. Аава обернулась, и я увидел ее заплаканные глаза. Она медленно покачала головой. Я в тревоге посмотрел на противоположный берег.

Нанок ушел.

Айла

1948

Спим с Кайсой в ее летней каморке, которую отец сделал для нее на чердаке из картона. В каморку ведет дверь, есть окно и кровать. Кайса – моя лучшая подруга. Несколько часов подряд болтаем о нашей поездке на танцы. Кайса рассказывает о парне из Сирккакоски. Его зовут Пааво, и он пахнет миндалем.

– Ты хорошо почувствовала его запах… Поскольку вы были так близко.

Кайса смеется. Ее щеки пылают, когда она объясняет, что ощущала, когда поняла желание этого парня. Это было очень тяжело.

– Я смогла дотронуться до него.

– Ты взяла его член в руку!

– Ну, что ж такого, через брюки, глупая.

– Выйдешь теперь за него замуж?

– Не важно, хотя бы и выйду.

– Ты точно влюбилась.

– Не знаю, хотя возможно.

И я рассказываю об Аарно, но только то, что все видели. Что он танцевал со мной, что мы сидели и болтали о разном. Смотрели на рыб, разговаривали, как отец и дочь, или же он бы мог быть почти моим дедом. Самые сладкие разговоры оставляю нерассказанными, как и то, что я написала ему уже второй раз, и что я, ненормальная, предложила ему, для того чтобы увидеться еще раз летом, отправить мне по почте официальное письмо с просьбой отпустить меня гидом на рыбалку. Вместо этого говорю Кайсе, что Аарно пахнет деньгами, городом и немного лосьоном для бритья. Он родом из Хельсинки и долгое время жил там.

– Хотела бы побывать в Хельсинки, увидеть там автомобили, дома и городских людей, – признаюсь я.

– Вероятно, попадешь, когда вы поженитесь, – говорит Кайса.

– Глупости.

– Он тебе нравится. Тебе нравится запах города.

– Но твой Пааво любит запах пота.

Кайса молотит кулаком по моему плечу и смеется до тех пор, пока у нее не перехватывает дыхание. И пытается рассказать, что мытье мхом ничуть не помогло.

Уже почти ночь, когда я возвращаюсь на велосипеде домой от Кайсы. Небо светлое, мир утратил цвета. Деревни спят. Только у порога заметно движение. Подъезжаю ближе и вижу длинноногую стройную фигуру за работой. Это Мауно. Сворачиваю к берегу. У меня к нему дело.

Мауно как раз собирался встать на мостки, держа в руках сачок для ловли лосося, и тут увидел меня. Он смеется, а мне не смешно.

– Ну что, Айла по ночам разъезжает? – кричит он сквозь рев порога.

– Заскочила поговорить, – отвечаю и подхожу ближе. – Ну, что, сплетник?

– Кто сплетник?

– Ты рассказал отцу, что я танцевала с этим господином леса.

– Не говорил. Глупости. С чего ты решила…

– Я тебе нравлюсь, и ты стал ревновать. Как ты, черт возьми, смеешь.

Мауно оторопел. Он роняет сачок, делает шаг, подходит почти вплотную и медленно разводит руки.

– Да, ты мне нравишься. Ты мне так нравишься, что я никогда не сделал бы тебе ничего подобного.

Мауно выглядит серьезным, грустным. Затем он берет сачок и идет на мостки. Он больше не смотрит на меня. Якобы только рыбачит.

Самуэль

День девятый

Мухи проснулись. Они отогревают свои окоченевшие лапки и выползают из норок в тепло хижины. Часами наблюдаю за ними. Они ползут вверх по оконному стеклу, пытаясь найти свой путь к дневному свету. Их семь, и у каждой один и тот же план. Они стремительно взлетают, опускаются на нижний край окна, цепляются присосками к стеклу и начинают подниматься вверх. Бегут до тех пор, пока не встретят оконную раму. Там мгновенье раздумывают, крутятся взад и вперед по раме, снова взлетают и приземляются в новом месте окна с таким видом, словно абсолютно уверены, что на этот раз им все удастся.

Их вера в будущее безгранична, они упорны и до конца позитивно настроены, как Матти Саайо. Они такие же глупые, как все те предприимчивые люди, которые вовремя не сообразят, что их стремление в конце концов ни к чему не приводит. Проводят время, карабкаются, а затем уходят в землю или возносятся, каждый по своей вере.

Мухи полностью уверены в победе. Они собираются играть и выиграть эту игру. Верят в удачу и успех, лишь бы сначала найти свой путь наружу. Они уверены, что, как только сумеют выбраться, их ждет чудесное лето и заманчивая падаль, на которой можно посиживать и спариваться.

Я тоже верил когда-то в подобное. Был уверен, что здесь получишь то, что заслуживаешь. Если работаешь, получаешь. Нужно только делать сразу же! Верил в работу и усилия, в целеустремленность, уровень которой измеряется, когда тебе совсем неинтересно, и вот сейчас я здесь, вместе с мухами в одной хижине, в одинаковой ситуации. Ждем, поджидаем и сохраняем позитивный настрой.

Сопротивление было напрасным. Люди в этом забытом богом крае осознали это. И Аава тоже.

В их домах питьевая вода стояла в ведре на столе. Я не видел у них ни телевизора, ни кофеварки, ни компьютеров, ни микроволновок, хотя пытался найти. Электрическая плита, радио и холодильник – стандартный набор бытовой техники. Даже мобильник, бога ради, такой изношенный старый вариант – с игрой «Змейка»[40] из прошлого. Когда мы носили воду для сауны, я спросил Ааву, не разумнее ли проложить трубу из колодца и качать воду насосом. Она удивилась, зачем: «Разве нам не хватило для мытья? Давай назад, если считаешь, что я грязная».

Теперь, когда я прячусь здесь, в объятиях большого леса, в компании своих блуждающих мыслей и все еще робкой – что меня огорчает – ласки, начинаю понимать их. И для меня было бы разумнее смириться. Мне показали мое место в ряду шахтеров, но я был настолько горд, что не принял его. Мне нужно было получить больше – или, говоря точнее, все. Думал, что это храбрость, но с таким же успехом это можно назвать жадностью и глупостью.

Во второй половине дня движение мух замедляется. Они перестают бегать, медленно ползут к подоконнику и застывают там, сжавшись. Мне тоже холодно. Решил опять нарушить инструкцию по безопасности, данную Пестуном, и разжечь небольшой огонь в печке, хотя еще не ночь. Думаю, не повредит, если совсем маленький огонек сделаю. Надо быть уж совсем невезучим, если кто-то почует дым и придет сюда. За тем, как мухи снуют по стеклу, было так весело наблюдать, не хочу, чтобы это закончилось.

Одна из мух, та, что с более темной спинкой, пробовала в полдень изменить стратегию и проникнуть наружу сбоку рамы. В пенале всегда найдется карандаш, который заточен немного острее. Хотя самые мудрые, конечно же, еще спят, покоясь в потолочном перекрытии в сладкой спячке, ожидая лета и подходящей ситуации. Сколько же там мух? А если учесть тех, которые забрались между бревнами? Сотни? В конструкциях деревянной хижины наверняка скрывается и другая жизнь. Разные личинки и прочие древоточцы подтачивают потихоньку нижние бревна и черновой пол.

Я уже летом заметил, что хижину стоило бы приподнять, чтобы она не начала гнить. В таких бревнах букашки и долгоносики летом делают свою работу, а теперь спят чуть ли не мертвецким сном на своих местах, пока тепло не возвратит их к жизни, к лучшим дням. В подобной организации есть своего рода надежда. Было бы хорошо заснуть на нарах и проснуться лишь под песню летней птички, с лучами северного солнца на лице. Аава была бы снова рядом. Ловила бы кумжу и жарила ее на углях. Вставай, неженка, есть, – сказала бы она, – лето опять пришло.

Хижина нагревается. Мухи оживляются, и шоу продолжается. Опять стремление, новая позиция в игровом поле, энергичное продвижение к звездам, настолько долгое, что пучеглазая голова врезается в плинтус. Новая попытка и с такой же силой движение наверх. Они не сдаются.

Добавлю еще пару поленьев. Тепла, которое они дадут, будет достаточно до наступления сумерек. Затем танцы на окне прекратятся, ибо эти приятели всегда стремятся к свету. Это был и мой план: ехать по сугробам мая к северному солнцу и повернуть незадолго до того, как море смочит пальцы ног.

Одна из мух соскальзывает на пол. Слышен только небольшой хлопок, и муха лежит на спине. Она некоторое время крутится, пытаясь перевернуться, но не в состоянии сделать это. Жизнь похожа на резиновую ленту, которую можно растягивать определенное время, но которая в конце концов всегда обрывается.

Я тоже должен спросить, сколько мне осталось от моих усилий. Правильный ответ таков: меньше, чем если бы я вообще ничего не делал. Если бы я так сильно не пытался, стремясь воплотить свои мечты, не лишился бы жизни, а если бы и лишился, то получил бы достойные похороны.

Матери, отцу, Ристо, Матти и Санне не потребовалось бы ждать, когда сообщат о том, что я пропал без вести, и объявят на этом основании умершим – они смогли бы провести церемонию благословения вовремя. И в подходящий день, когда ветер усилится и разгуляется по тундре, они взобрались бы на вершину Расттигайсы, чтобы рассеять мой прах в пространство Финнмарка, куда я все время так истово стремился.

Неважно, что моя мысль настолько противоречива, что нет в ней ни начала, ни конца. Вероятно, я запишу ее на оборотной стороне этих писем как свое последнее желание, хотя, конечно, моя смерть не имеет никакого значения. Мы – мухи под этим огромным небом.

На улице темнеет. Я кладу войлочное одеяло перед окном, зажигаю свечу и ставлю ее на пол. Непрерывно смотрю на муху. Она шевелит лапками, одно ее крыло трепещет. Пока она еще жива, но постепенно ее движения замедляются. Спектакль заканчивается. Все проходит красиво и спокойно.

Июнь 2009

Надо мной порхала охотившаяся пустельга. В траве шуршала и кипела жизнь. Бабочки – синие, пестрые и ярко-оранжевые – пытались противостоять ветру на прибрежном лугу. Они нацелились на купальницы, луговые лютики, одуванчики и журавельники, которые качались надо мной, как море. Я лежал в этом море травы.

Щенки сидели у меня между ног и боролись друг с другом. По совету Матти я взял с собой половину щенков одного помета Джун: так они готовятся к будущим походам.

Вытащил телефон из кармана и поднял его к небу. Надо бы позвонить. Или отправить сообщение, короткое и беззаботное, которое выглядело бы так, как если бы было написано без многодневного обдумывания содержания, формы и того, как получатель его, возможно, интерпретирует.

После Юханнуса прошло уже много времени. Аава, вероятно, скоро меня забудет.

Щебетанье и чириканье маленьких птичек наполняло березняк на краю поля. Белые стволы сияли, как флагштоки, на фоне зелени леса. Весь видимый мир бурлил, наполненный активной жизнью. Это было северное лето, и его дыхание захватывало. Пустельга нашла другое место, села перед солнцем и почти исчезла в ярких лучах. Я видел только кончики ее крыльев.

Включил телефон и принудил свои пальцы напечатать.

Привет, я здесь посиживаю и решил спросить, как ты там. Саму. Жму «отправить».

Ушло, порхая по воздуху, понеслось от вышки к вышке и звякнет в ее трубке. Его уже не отменить, остается просто ждать. Бросил телефон в траву рядом с собой, закрыл глаза и позволил солнцу подкоптить мое лицо. Минуты шли. Один из щенков захрапел. Сон взращивает новое, вспомнил я. Так всегда говорил дедушка перед тем, как отправиться спать на краю кровати в маленькой каморке. На кухне бабушка брякала посудой, древний холодильник гудел. Дедушка гладил меня по голове. Как давно это было, думал я, а сквозь траву синело безоблачное небо. Лебедь прокричал вдали и шлепнулся ластами на воду. Десять минут. Сообщений нет.

Взял телефон и проверил номер. Он был правильный. Жаль. Не стоило отправлять. Или же следовало отправить неделю назад. Вероятно, теперь уже слишком поздно.

Положил трубку, закрыл глаза, вспомнил тот вечер, когда мы встретились. Из этого получился Юханнус моей жизни, хотя поначалу я так лихо разозлился. Это было, как будто я в кои-то веки поймал удачу за хвост, легко попал в карнавальную карету, а не просто наблюдал со стороны и позволил проскочить мимо. Вечеринка была взрывной, безудержное метание, бесконечное блуждание в летней ночи. В этом было что-то похожее на езду в собачьей упряжке, такая же легкость и свобода, которые присущи молодости. Внезапно в траве зазвенело.

Привет! Ты где?

Я здесь в направлении Лохиярви.

Ну заходи в гости! Сварю кофе. Я одна дома.

Хорошо, приеду.

Помнишь место?

Да, помню. Увидимся.

Действительно, я запомнил это место. В своих маршрутах много раз проезжал мимо отвратительно зеленого дома, надеялся и боялся, что Аава в эту самую секунду подбежит к почтовому ящику или разогнет свою спину от садовых работ – как раз в нужное время. Она махнула бы рукой энергично, чтобы добрый человек остановился, и с этого все бы началось.

Но двор всегда был пуст, кроме одного прозрачного вечера, когда запах порогов донесся в открытое окно машины и горизонт играл пастельными тонами. Перед крыльцом проходила сгорбленная, сухощавая старушка. Я предположил, что это была бабуля – так Аава называла свою бабушку.

Быстро встал. Заснувший у меня на боку щенок – это была сучка – вздрогнул и отпрянул, укрывшись в траве.

– Все в порядке, малыш, – сказал я щенку и наклонился, чтобы потрепать его за шейку. – Но теперь пора идти. Аава варит кофе. Она совсем одна дома.

Айла

1948

Когда письмо Аарно пришло на мое имя в официальном конверте Лесного управления, мама обеспокоилась, что плохого я сделала. Читаю письмо в углу избы, отец и мать непрерывно смотрят на меня из-за стола.

– Управляющий лесом хочет, чтобы я отправилась с ним в качестве проводника на рыбалку, поскольку он не знает здесь других, – говорю я. – Тогда на танцах говорили о рыбалке. Какую-то книгу он хочет опять написать.

– Конечно, я подобные походы знаю, – рычит отец. – Кабан добивается молодой женщины. Конечно, они не стыдятся.

– Он выплатит зарплату. Удвоенную зарплату парня.

– Предлагает настоящую мужскую зарплату, – бормочет отец.

– Это большие деньги, – говорит мама. – Было бы хорошо, если бы и Айла смогла хоть когда-то получить свои собственные деньги.

– Какова же дневная зарплата шлюхи?

– Отец! – Мама кричит так громко, что он вскакивает из-за стола и пятится назад. Мне хотелось бы ударить его, вдавив зубы в горло.

– Ну, я более-менее знаю, что крутится у мужиков в мыслях, – выдавливает из себя отец и отворачивается к окну.

– Но это мог бы быть мой мужчина! – кричу я с кипящим от гнева сердцем. – Он старый человек, как и ты, но не такое крикливое дерьмо.

– Айла! – Мама сурово одергивает и меня. Она не хочет, чтобы мы поругались, хотя мне кажется, что это как раз подходящий случай, чтобы выпустить пар. Это очищает. Жду от отца взрыва ярости, но этого не происходит. Он садится на раздвижную кушетку в угол и смотрит в окно. Мне становится стыдно, однако я не намерена сдаваться.

– Напишу ему, что отправлюсь, когда у открытого болота уберем все сено.

Аарно кладет мою сумку в машину, а я прячу велосипед в лесу. Приехала к нему на встречу достаточно далеко, потому что не хотела, чтобы он оказался с отцом в одном дворе. Отец мог бы, конечно, выпустить в воздух загустевший яд, а мне пришлось бы прятать глаза от стыда. Аарно кричит за канавой, что хотел бы пойти на пороги Каараннеса или Пессакоски, но я качаю головой.

– Зачем тебе проводник, если пойдешь туда, где уже знакомо, – говорю я, выскакивая из леса обратно на дорогу. – Я провожу тебя к такому месту рыбалки, где бывали лишь немногие и избранные. Там плавают ручьевая форель и хариус, а в озере с двойным дном щука крупная, как бревно, и окунь с головой, как у теленка. И сиги двухкилограммовые, оближешься.

И подытоживаю:

– Но туда нельзя ходить самостоятельно. Только со мной.

– Мне подходит.

– Туда довольно длинная дорога.

– У нас же есть время, – говорит Аарно, доставая из нагрудного кармана блокнот в черной обложке и записывая в нем что-то огрызком карандаша. Затем он говорит с улыбкой на лице, что это, вероятно, будет лучшее приключение из всех приключений.

Идем по лесу. На открытом просторе болот наслаждаюсь прохладным восточным ветром, сдувающим комаров и пот. У ручьев разуваюсь и даю воде охладить горящие подошвы ног.

Аарно с большим рюкзаком пыхтит следом. При подъеме на крутой склон сопки я увидела, что его нога перетрудилась.

– Может быть, понесем этот рюкзак по очереди?

– Спасибо, конечно, я понесу. Это старая травма дает о себе знать, да и я старый тоже. В маршрутах по кайре всегда приходится признавать это.

В глазах Аарно снова появляется грусть. Он, конечно, человек, хотя отец обзывает его кабаном. Надо бы пригласить его домой, попросить маму сварить настоящий кофе и сказать папе, что надо вести себя прилично, люди же мы. Надо же и отцу немного шире смотреть на мир.

– Можем передохнуть, – предлагаю я, но Аарно категорически отказывается. Он хочет быстрее увидеть ту удивительную тоню, где даже у окуней головы, как у телят.

– Ты не обманывала меня, рассказывая об этом месте. Какой чудесный уголок дикой природы. – Аарно мечтает у устья ручья, откуда виден длинный участок озера. – И вода чистая, как в колодце. Это действительно похоже на озеро с двойным дном.

– Полагал, что я лгунья?

– Конечно, нет. Ты умеешь видеть красоту.

– Значит, оно того стоило?

– Действительно стоило, – говорит Аарно и сбрасывает рюкзак со спины. – Это так далеко, что, вероятно, наш поход немного затянется. Надеюсь, рыба найдется.

– Ты принимаешь меня за обманщицу.

– Нет, ни в коем случае. Но я выучил, что не стоит заранее потрошить добычу. Природа дает, если дает.

– Так и отец всегда говорит. Но это другое место. Здесь получаешь всегда.

Аарно улыбается, достает свою деревянную кружку и пьет воду.

– Тогда посмотрим.

Мы договорились с Аарно, что я разведу костер и вскипячу чай, а он тем временем соберет рыболовные приманки и попытается поймать кумжу. Разжигаю костер и смотрю на его хлопоты. Его вещи такие красивые. Большая зеленая катушка, длинное, сияющее золотом удилище и много разных бабочек. Наши удочки – это просто осиновые палки, на которые привязаны леска и крючок с куском червя.

Потрескивает костер из еловых веточек. Я бросаю несколько более толстых веток в горящий огонь и с берега зачерпываю воду в черную кастрюлю. Аарно привязывает муху к леске и, держа леску во рту, кричит мне, в каком кармане рюкзака лежат хрустящие хлебцы и коробочка масла. Затем он, кряхтя, поднимается, прихрамывая ковыляет к берегу и легким броском кидает леску в устье ручья. Сразу же попадается рыба.

~

– Ты говорила правду о рыбном месте, – говорит Аарно и хвалит жарящуюся на тлеющих углях кумжу.

– Хотя ты так сомневался.

– Кажется, я этого не говорил. Я просто привык, что не всегда получаешь все, что хочешь.

– Ну, кумжу ты получил.

– И тебя в качестве проводника.

Аарно в праздничном настроении, он рассказывает о своей жизни, что после войны жил со своей семьей здесь, прежде чем получили новый дом в Рованиеми. Фрицы-подонки сожгли и их дом. Он скучает по своим книгам из старого дома. Ничего так не жаль, как книги и одну картину, которая осталась немного незаконченной.

– Эта акварель была моей лучшей работой. В ней мне удалось показать январское небо в таком пурпурном сиянии, которое в красивейшие зимние дни окрашивает синевой одетые в иней леса.

Аарно рассказывает истории из своих поездок, смеюсь над ними, хотя мне совсем не интересно. Я видела, как ловят рыбу. Знаю, как убивают глухаря, когда он совершенно напрасно стоит в морозный день на вершине сосны, как японский император. Чувствую лесных духов, которых и не увидишь. О городе я ничего не знаю.

Аарно достает кофейный пакет.

– Не сварить ли настоящий кофе, когда такой праздничный случай, хорошая компания и самый красивый вечер? И коньяк вдобавок ко всему.

– У тебя полно с собой всякого хлама. Неудивительно, что рюкзак тяжелый.

– Коньяк полезен для сердца, – говорит Аарно.

– Я думала, что для головы, – парирую я, и Аарно хохочет так, что озеро отзывается.

Должно быть, уже ночь, не знаю, но солнце еще пригревает. Тихо плещется ручей, крик гагары эхом разносится между сопками. Я отпускаю шутки по поводу коньяка, говорю, что не понимаю, зачем портить хороший кофе кошачьей мочой. Аарно закуривает сигарету, с удовольствием всасывая дым, предлагает взять из пачки и мне.

Беру сигарету и благодарю. Я не курю, но раньше пробовала. Как-то раз мы с Мауно украли у отца пачку сигарет «Рабочий» и потом оба кашляли за овином. Мауно сказал, что так противно на вкус, как будто ешь мыло.

Аарно предлагает мне горящую палочку. Засовываю сигарету между губами и тянусь кончиком к палочке. Затягиваюсь и кашляю. Аарно словно не замечает. Он раздумывает, не попробовать ли на утренней глади озера половить поверхностной бабочкой сига. Затем планирует, что надо бы нарисовать эскиз окрестностей, но до этого соорудить навес на случай, если захочется спать во время рыбалки.

– Мне не нужно спать, – говорю я.

– Так и я говорил, когда был в твоем возрасте.

– Как там, в Хельсинки?

– Как и обычно в городах. Людской шум, гул машин.

– Хотелось бы когда-нибудь попасть туда. Или в небольшой город. А правда ли, что в Хельсинки можно получить хлеб и булочки из магазина?

– В эти времена ничего нельзя получить, но, конечно, купить можно.

– Есть ли такое место, где можно плавать, париться в сауне и сидеть в горячей бочке?

– Да, спа тоже найдется. Проведенный там день очень благотворно влияет на старые суставы. Почему бы и не на молодые, верно?

– Ты бывал в таком месте?

– Был, много раз. Но они не идут ни в какое сравнение с тем, что здесь. Этот пейзаж настолько прекрасен, что я становлюсь слишком чувствительным.

Посасываю сигарету и думаю, что, может быть, старик уже немного тронулся. Дым проникает в мои легкие и кружит голову. Коньяк проник туда уже раньше. Какая легкость. Я как перышко. Если бы подул ветер, поднялась бы в воздух. Закрываю глаза и представляю себе спа: мраморные колонны, голубую воду, господ в хлопчатобумажных халатах, держащих ноги в специальной ванне. Я тоже лежу в ванне – тепло, не тороплюсь никуда. Мозоли на руках размягчаются и падают с рук так, что раздается хлопок.

Аарно встает.

– Надо пойти слить. Кофе и коньяк сразу же проходят насквозь, – говорит он смущенно.

– Могу ли я подержать, когда ты писаешь?

– Что?

– За это. Я всегда хотела попробовать, каково это – быть как мужчины.

Аарно долго смотрит на меня с открытым ртом, прежде чем приходит в себя.

– Ну держи. Ну и дела с тобой. Надеюсь, здесь нет никого… Однако у тебя и мечты.

Поднимаюсь взволнованная. Мне почему-то совсем не стыдно.

Аарно расстегивает пуговицы, раскрывает брюки и вытаскивает сморщенный член наружу. Встаю за ним. Аарно берет меня за руку и направляет в нужное место.

– Отсюда сейчас? Так?

– Оттяни немного назад крайнюю плоть, вот так.

– Сейчас будешь писать?

– Сейчас, если не слишком застесняюсь, – говорит он, сотрясаясь от смеха. Мне тоже смешно.

– Наверное, мы от лета сошли с ума, – говорю я ему. Он затихает и начинает мочиться. Слушаю тихое журчание в кустарнике и почти не могу дышать. Кажется, что действие продолжается и продолжается. Наконец мочеиспускание прекращается, член подергивается.

Чувствую, как он набухает. Как будто держишь в руке согретый солнцем огурец, выросший в открытом грунте.

Самуэль

День десятый

Сберег последний кусок сухаря. Решил, что, когда придет Пестун, проглочу его, счастливый, без горечи во рту. Сегодня восьмой день. Или это уже девятый? Не знаю, пытаюсь сосредоточиться на мухах. В них огонь и восторг жизни, хотя на окне осталось не больше пяти. Две не смогли больше радоваться.

К стеклу порхает моль. Ситуация становится более интересной. Моль пробудилась позже, но кажется бледной и тощей по сравнению с мухами.

Смотрю на лежащий на столе сухарь. Маленькие гладиаторы с окна смогут решить судьбу моего последнего куска. Выбираю муху с темной спинкой – пусть она будет боевым соперником мотылька. Кто из них выдержит дольше? Если муха победит, съем сухарь сразу же. Если моль сможет продержаться дольше, я тоже смогу – до тех пор, пока не придет Пестун.

Игра начинается. Ставки высокие. Я на стороне мухи.

Конкуренция будет жесткой. Муха и моль черпают силы друг у друга. Тактика мухи основана на силе и упрямых попытках. Быстрый рывок, новый план, снова на стекло и вперед. Стиль мотылька более спокойный. Он иногда дремлет на стекле, летает, блуждая по комнате, медленно чертя в воздухе большой круг.

День продолжается, соревнующиеся не сдаются. Чувствую тошноту и отвращение. Потом наступает усталость. Закутываюсь в одеяло и отправляюсь на луга Вифлеема, пахнущие после дождя свежей травой.

Когда просыпаюсь, уже смеркается. Гонка еще продолжается. Ни один из участников не проявляет признаков анабиоза. Муха стремится из окна на воздух, делает оборот, но не возвращается сразу же к стеклу, а делает еще больший круг. Она проскальзывает рядом со мной, сидит некоторое время на стене, снова устремляется в полет и по дуге летит к полу. Садится рядом с печью, на край эмалированной кружки. Смотрю на муху и на кружку.

– Да, абсолютный победитель соревнования – муха!

Муха сидит на блюде с собачьим кормом, остатки которого я вытряхнул из полупустого мешка. Корм для собак – это еда. Жиры, углеводы и белки. Вот в чем дело! Собаки бегают на своем корме всю жизнь, так что, конечно, и человек может на нем продержаться. Человек изначально был падальщиком. Не стоит быть слишком разборчивым.

Ставлю блюдо на стол, муха опять летит к окну.

Ощупываю горошины. Они сухие, жир не липнет к руке, как и в еде для гонок. Еда из супермаркета. Цифры сбоку пакета говорят о том же: белки – 21 процент, жиры – 12. Кладу в кастрюлю две горсти сухого корма. Этого было бы достаточно для хаски в день отдыха, должно хватить и мне. Кладу вторую порцию в свою тарелку, в блюде остаются только крохи. Итак, у меня есть каша на два вечера.

И это еще не все. Роюсь в шкафу и достаю сверху палку собачьей колбасы. Собачья колбаса – это колбаса.

Если оставлю последний сухарь и колбасу, то получу в придачу к каше какой-то завтрак на два дня.

Два дня и две ночи. Лишь затем сильный голод. Отрезаю от колбасы толстый ломтик и кладу его на крошечный кусок сухаря. Сверху посыпаю крупной морской солью и наслаждаюсь.

– Спасибо, черноспинка, – говорю я мухе, но черноспинки не видно.

Ищу ее на стенах, зажигаю спичку и надеюсь, что она прилетит на фальшивое солнце, однако это не помогает. Может быть, она наконец нашла путь наружу, проносится в моей голове, пока я не догадываюсь посмотреть под окно.

У другой стороны стола на полу лежит на боку черноспинка, медленно вытягивая лапки. Ее силы в конце концов иссякли. Подхожу ближе и наступаю на нее пяткой. Под ногой раздается хруст. Слезы наворачиваются на глаза.

Животных нельзя мучить. Им нужно помогать.

Июнь 2009

На крыльце в лицо ударил бабушкин запах. Трудно сказать, с чем это было связано, но явно что-то затхлое: старое пальто на вешалке, стоптанные сапоги и рядом с ними видавшие виды туфли. Деревянная панель, патинированная временем, из которой уже выветрилась свежесть дерева; жирный, липкий пол, по которому ходили в сапогах из хлева, зимних ботинках и босиком; дверная ручка, на которой остались отпечатки десятилетий службы.

Аава, заполняя разговором пространство, сообщила, что бабуля в клубе, велела вой ти с крыльца через левую дверь и подождать на деревянной кушетке, пока она принесет из морозилки мороженое.

Она вбежала в избу с синим пакетом ванильного мороженого в руке, размышляя, не заварить ли свежий, более крепкий кофе, поскольку гость выглядел совсем сонным.

– Я всегда варю слабый, бабуля любит такой, чтобы Хаапаранта виднелась[41], – пояснила она из кухонной ниши за стеной.

Я хмыкнул что-то в ответ, из чего не понял бы ни одного слова, это прозвучало так, будто жеребец заржал на конюшне. Пожалуй, это лучше, чем хрюканье свиньи или скулеж собаки, кряканье утки, или кто там еще есть – ослы и овцы.

Потом изучал комнату: белая оштукатуренная печь, утопленный в потолке пластиковый светильник кремового цвета, синевато-серый дощатый пол, по которому бегут разноцветные тряпичные половики. На стене, оклеенной обоями с волнистым узором, развешаны черно-белые фотографии, пестрый шерстяной ковер, композиция из засушенных роз и полка для хранения праздничных кофейных чашек и почетных вымпелов.

– Вы вдвоем живете? – спросил я, чтобы прервать тишину.

– Да, – послышался ответ из кухни. Аава появилась из-за стены с ковшиком мороженого в руке. – Я уже пятый год здесь. Переехала к бабуле в подруги, поскольку здесь так спокойно.

Она вернулась обратно в кухонную каморку. Дверца холодильника открылась, чашки зазвенели. Аава продолжила свой рассказ, сообщив, что она родом из Лохиярви – именно оттуда, где я только что был.

– Что ты вообще там делал? – спросила она.

– Просто поехал кататься со щенками. И эта дикая собака к тому же.

– А щенки у тебя с собой? – спросила Аава, появившись с тарелкой булочек в руках.

– Да, четыре щенка аляскинской хаски.

– Может, покажешь их мне? – улыбнувшись, попросила она. Первый раз после Юханнуса я увидел ее широкую улыбку во все лицо, одновременно с которой появились солнечные лучики у глаз.

Она позвала к столу. Я тут же повиновался. Она налила кофе, метнулась на кухню, принесла стаканчики с ванильным мороженым, увенчанные домашним клубничным вареньем. Сваренное дома варенье отличается от покупного более темным цветом и настоящим клубничным вкусом, и ягоды в нем целые.

Аава села за стол, посмотрела на меня и затихла. Я чувствовал, как пустое пространство между нами расширялось. На этот раз тишина была гнетущей. Искал и не находил слов.

Она, выпятив губы, подула на кофе и громко отхлебнула. Окно освещало ее кудри и гладкую кожу. Я чувствовал, что положение затруднительное. Обжег язык, но не смог сообщить даже об этом.

Аава попробовала мороженое и медленно облизала ложку, до полной чистоты. На ее лице появилась бесстыдная улыбка. Я спрятал лицо за кофейную чашку. Срочно требовалось придумать тему для разговора.

– Ты когда-нибудь водила собачью упряжку?

– О-о, нет, – протянула Аава. – И сейчас не могу. Не скользит.

– Тебе нужно попробовать когда-нибудь. Это потрясающе.

– Ты должен провезти меня.

– Да, должен, – подхватил я. Аава рассмеялась. Я приободрился. Разговор начался.

– Самые длинные гонки на Аляске, такие как «Айдитарод», превышают тысячу миль. Это тысяча шестьсот километров. Хотел бы когда-нибудь принять участие, – продолжил я, набирая обороты.

– Сумасшедший.

– Хотел бы выиграть их.

– Зачем?

– Потому что хочу.

Она встала, чтобы добавить кофе.

– А я никогда не хотела ничего другого, кроме мужчин, – выпалила Аава, превратив меня в гранитного примата, который оцепенело отхлебывал кофе. Она взглянула на улицу, допила кофе и, словно не заметив перемены в моем поведении, вежливо, как хозяйка, предоставила гостю возможность вновь приобрести человеческое обличье.

– Пойдем посмотрим твоих пушистиков?[42] – предложила она, когда я, наконец, наклонил чашку, чтобы допить кофе. Кофе попал в дыхательное горло.

– Ах, собак? – вырвалось у меня с кашлем, и я тут же осознал бессмысленность сказанного.

Аава засмеялась, и это уже был не обычный смех, а преувеличенное, уничижительное гоготание, и мне не оставалось ничего, кроме как попеременно смотреть то на дверь, то на окно и думать, через что быстрее осуществить побег. Наконец она собралась с духом, вытерла глаза, сказала да-а и, протянув через стол свою руку, положила ее на мою.

– Какой же ты все-таки, Мерци, – прошептала она и поскребла ногтем мой палец.

Я готовился к выслеживанию собаки с особой тщательностью. Сделал сэндвичи с лососем, положил листья салата между ломтиками, заварил медовый чай в термос. Купил ароматизированную воду на случай, если будет жаркий день, а также плитку шоколада, если захочется сладкого.

Постирал брюки и рубашку, проветрил анорак. Рубашка лесоруба выстирана и выглажена, с резиновых сапог смыто собачье дерьмо. Долго полоскался около котла в сауне, брился, тщательно вымыл подмышки и основание крайней плоти, срезал ножницами лишнюю растительность. Нанес на волосы немного воска, чтобы они не выглядели такими приплюснутыми, размазал «Рексону» в подмышках и поискал в зеркале выражение, которое приручило бы зверя. Все признаки указывали на то, что сопротивление закончится, оковы спадут и мне, наконец, повезет.

Поставил тарелку со спагетти на обеденный стол и занял свое место напротив Санны и Матти. Они долго смотрели на меня, потом, улыбаясь, друг на друга. Я закатывал спагетти в соусе из мясного фарша и делал вид, что ничего не замечаю.

– Значит, так, – добродушно сказала Санна.

– Так что ты надумал… Поискать собаку? – произнес Матти.

– Да, такое намерение.

Матти поднял свой нос, как что-то замышляющий пойнтер.

– Думаешь привлечь его кремом для бритья? Остерегайся, чтобы не капнуть томатный соус на рубашку. Останется непойманной… эта собака, – резюмировал он.

Санна расхохоталась. И Матти не выдержал. Он похлопал жену по щеке и спросил, не стоит ли и им сегодня немного поискать собаку. Санна смеялась до всхлипов. Матти прослезился, сотрясаясь от смеха.

Очень забавно. Я ускорил темп, запачкал спагетти уголки рта, наклонился ближе к тарелке, чтобы не обрызгаться. Кто только придумал такую еду. Как будто ешь мертвых ленточных червей, которые выходят иногда из собак после дегельминтизации.

– Спасибо. На этом все, – сказал я и рванул прочь.

– Значит, отправляешься, – повторил Матти и улыбнулся так, что блеснули зубы.

– Подожди, – остановила меня Санна, поспешив ко мне. Она подошла так близко, что я испугался объятий, но ей просто хотелось что-то поправить. Она слегка откинула мне волосы за ухо, расправила воротник.

– Ты действительно великолепен, – похвалила она и тепло улыбнулась. – Удачной поездки.

Я свернул во двор зеленого дома. В сиянии цветов середины лета эта развалина выглядела еще хуже: краска с выступов и пазов отшелушилась, белые оконные рамы облупились. В окне показалась голова Аавы, вскоре хлопнула дверь.

Аава туго заплела волосы и немного подкрасила губы помадой. Она завернула к локтям рукава фланелевой рубашки в бело-голубую клетку. Расстегнутые верхние пуговицы позволяли видеть загорелую кожу. Села в машину, неся с собой свой неповторимый запах. Улыбнувшись, спросила, едем ли мы.

Прежде чем мы оказались на главной дороге, я увидел, что в окне дома колыхнулась занавеска. Серое лицо старой женщины застыло в оконном проеме.

– Не бери в голову. Бабуле не нравится, что парни забирают меня со двора. – Аава улыбнулась и помахала в окно.

Мы бороздили из деревни в деревню, осматривали лес из боковых окон автомашины, делали длинные прогоны по дороге в поисках собаки. Мы оба знали, что собаку не найти подобным образом, но искали, потому что это было то, что я предложил Ааве и на что она согласилась. В тот вечер сообщения летали над западной кайрой, телефоны звонили часами.

Мы кружили на «Хайлаксе», делали остановки, перекидывались отдельными короткими фразами, поскольку воздух был настолько плотный, что, казалось, и говорить трудно.

Я включил музыкальный канал по радио, чтобы заполнить тишину и отвлечься от необходимости проявить инициативу. Надо взбодриться и что-то предпринять. Радио стало приметой времени. Оно предназначено для меня.

Наконец я остановил машину в дорожном кармане, откуда открывался вид на большое озеро. Его гладь пересекала белая рыбацкая лодка. Над лодкой кружилась стая чаек, они были как подброшенные в воздух мечты.

– Ее не видно, – сказал я.

– Да, так, – согласилась Аава. – Ты пришел искать только собаку?

– Как так?

– Я думала, ты хочешь меня.

– Пришел, да вот…

– Ну, может быть, нам стоит отправиться в ту хижину? – спросила Аава, тихонько похлопав меня по бедру и оставив на нем руку.

Лес молчал, будто затаив дыхание в ожидании того, что должно произойти. Сосны выстроились по берегам, гагара пристально смотрела, не сгибая шею и оставляя на воде след плавного скольжения. Горностай поспешно нырнул через тропинку в свою нору. Буроголовая гаичка, не смея пошевелиться, сидела на гнезде с широко расставленными крыльями, обогревая своих голых птенцов, покрытых рыжевато-серым пушком.

Трусы-боксеры упали на дощатый пол. Рядом приземлилась рубашка, за ней вторая. Прохладные женские руки скользнули по моей коже, словно искали место, где согреться. Печь гудела, сырая прохлада хижины сменилась сияющим теплом.

– Подожди, одну секунду, – прошептал я. – Или поскольку я… Или я не знаю…

– Так это в первый раз?

– Да, или…

– Обещаю, что буду стоить этого.

– У меня в бумажнике эти…

– Тс-с, – произнесла она, приложив палец к моим губам.

Так мы отправились. Расправив крылья, летали, как ласточки в августовском небе, сначала наощупь, пока я не понял, как несут крылья.

Но затем я взорвался.

Плюхнулся бессильно на нары, только пух разлетелся по сторонам.

Аава села, подняла мои обмякшие ноги поверх своих и погладила бедра. Она потянулась за своими трусиками на углу нар, обтерла ими мой измученный член и сказала, что это ничего.

– Я оживлю тебя.

Мы сидели на берегу, завернувшись в толстое серое шерстяное одеяло. Ночное солнце скрылось за скалой Зла, небо на юге было настолько темно-синее, что могло предвещать дождь. Лицо Аавы раскраснелось от жара костра.

Она просунула руку мне под рубашку. Я вздрогнул.

– И я в свой первый раз была здесь, – сказала она. – Тогда было предзимье, мороз трещал в березах. Мы сбежали сюда, поскольку не могли придумать другого места, куда пойти. Вечером сидели на берегу, как и сейчас. Северное сияние пробегало по глади озера, и Млечный Путь прослеживался в море звезд.

– Вероятно, было красиво.

– Кайра знает, когда стоит сиять.

Аава ущипнула меня за бок так, что я взвизгнул. Гагара прокричала в северной части озера, и эхо повторило эти звуки. Я прислонился к Ааве, спрятал лицо в ее волосах и втянул в себя ее запах, как бы собираясь сохранить его на зиму.

– Кейо был на два года старше меня. Он переехал после лицея в Оулу, – рассказывала Аава. – Я сказала, что приеду следом, но так и не поехала.

– Почему?

– Не знаю. Не могла. Уехала позже, но в другие города.

– Но ты вернулась. Многие не возвращаются.

– Мне пришлось.

Сиги мелькали кругами в неподвижной воде. Синички шуршали в елях, с которых свисал толстый бородатый лишайник.

– Здесь так хорошо. Ты такая хорошая, – сказал я, сжав Ааву в объятиях. – Спасибо.

– За траханье и водку не благодарят, – отрезала она и, вырвавшись из моих объятий, встала. Я смотрел на нее в замешательстве, а она пояснила, рассмеявшись, что это такая поговорка.

– Ну и поговорки у вас.

– И правда, много. А теперь давай сделаем так, что я схожу в туалет, а потом мы продолжим.

Аава свернула на тропу. Слишком большие сапоги болтались на ее голых ногах. На ходу она приподняла подол своей фланелевой рубашки так, что стали видны обнаженные ягодицы. Судя по смеху, она знала, что я смотрел.

Рассеянный свет летней белой ночи проникал сквозь хлопковую занавеску, задернутую на окне. Мы заперли дверь ржавым крючком, в основном по привычке, поскольку кто бы мог прийти в такую глушь. Наши тела изгибались на нарах, прижавших друг к другу, словно мы были сбившиеся от холода в кучу гадюки в каменной выемке.

Ее рука схватила мою руку и направила в нужное место. Она предлагала себя сама, я вошел в нее, и мы начали качаться. Ночь наполнилась вздохами и запахами человека, и мы не хотели быть нигде, кроме как здесь, в полумраке бревенчатой избы на деревянных нарах со старым матрасом, где мочились мыши и паук сплел в углу паутинную ловушку.

Утром мы проспали долго. Птицы громко пели в лесу на берегу озера. Ветер проснулся. Он вздыхал в кронах, сломал ветку ели, бросив ее на серую жестяную крышу. Какой-то зверь заскребся в углу хижины. Моя рука онемела, потому что голова Аавы лежала на бицепсе, но я не смел пошевелиться, поскольку магия могла бы исчезнуть. Мы пребывали в ней после этого, и было так хорошо.

Я никуда не стремился в эту ночь. Забыл все свои мечты. Холмистая тундра Руйи[43] и окутанная морозным паром упряжка ездовых собак были далеко, я чувствовал сладкое равнодушие ко всему этому. Не вспоминал прошлого, не нес с собой этот груз, ни от чего не убегал. Только теперь полностью понял: насколько сильно я бежал вслед за своими мечтами, настолько же сильно спасался бегством. Убегал не только от шахты или шайки Никканена, не от тех живых мертвецов в третьем доме по улице Хеленантие, убегал от чего-то, что меня покинуло. В итоге я был как Нанок, испуганное животное без дома. Разве я смогу его когда-нибудь поймать, если мы оба убегаем?

Я коснулся губами уха женщины и поцеловал. Аава ответила бурчанием, прижавшись ко мне задом.

– Останемся еще? На вторую ночь, – прошептал я.

– Нам нечего есть.

– Ведь у нас есть мы.

– Ты будешь винить меня, – пробормотала Аава сонным голосом и протянула палец к моим волосам.

– Буду, – сказал я, повернувшись к ней снова.

Жир кумжи потрескивал в костре. Аава крутила решетку гриля в руках, вокруг хижины витал аромат, от которого мой живот свело в конвульсиях. Я влил в нее всю свою мужскую силу. От меня осталась только оболочка мужчины, иссушенная горячей ночью и потным днем. Мы занимались любовью в избушке весь день, и после финального акта мои руки так похолодели, что Аава испугалась, решив, что у меня начался приступ. Мне было плохо.

Аава откопала в шкафу растаявший сахар, нашла остатки риса в пакете и заявила, что в следующий раз надо пополнить аварийный запас. Она быстро оделась и взяла инициативу в свои руки. Скомандовала мне искать под камнями личинок и червей, пока она приготовит удочку. Достала из-под стрехи старое осиновое удилище, осмотрела леску и крючок, сняла поплавок, подергала леску и решила, что та должна выдержать.

Я отдал собранную добычу Ааве и безвольно последовал за ней к устью канавы. Перед ручьем она подняла руку и дала сигнал остановиться. Нацепила личинку на крючок и приблизилась к ручью под защитой кустов. Отойдя на несколько метров от воды, она слегка качнула крючок, чтобы поймать течение. Когда тот оказался среди камней, вода взорвалась.

– К счастью, ты еще в сознании, – хмыкнула Аава и перевернула рыбу на тлеющих углях. – Этот малыш уже почти готов.

– Поешь сначала ты. Я могу подождать.

– Ты ешь первым. Я не возьму на себя вину за то, что случайно чуть не затрахала тебя до смерти.

Ааве смешно. Мне – нет. Не грустно, не стыдно и нет раздражения. Не чувствовал ничего. Аава протянула рыбу и кастрюлю с рисом. Я положил ложкой рис на тарелку, березовой палочкой вскрыл кожицу рыбы и смешал рыбу с рисом. Хватанул месива, язык обожгло, но мне было все равно. Аава протянула еще одну рыбу и улыбнулась своей тихой улыбкой. Она явно получала удовольствие: у нее перед глазами разворачивался моноспектакль одного мужчины, комедия в лучшем виде.

Я уже ел третью рыбу, когда Аава наконец принялась за свою. Состояние мое улучшилось. Холодный пот на спине высох. Я наполнил свою чашку водой и опустился на кочку рядом с Аавой. Взял голову рыбы и начал выковыривать съедобные куски из щек и затылочной части.

– Разрешено ли так ловить рыбу? – спросил я, закидывая в рот добытый кусок. – На удочку?

– Разве ты не был голоден?

– Да просто размышляю, что ловля на удочку запрещена в проточной воде.

– Ну, а я думаю, можно взять, когда голоден! – Аава вспыхнула. Наверное, она не поняла суть вопроса. Вероятно, закон кончался на границе леса. Так казалось уже и раньше. Полицию вроде бы эта местность не интересовала. Они позвонили один раз и объявили, что в отделение Перяпохьолы передано дело о браконьерстве, потому что есть подозрение о совершении преступления на их территории. После этого ничего не было слышно. В восточных районах стояли радары, прямо выслеживающие туристов Севера, но эта отдаленная местность между приморскими городами и холмистыми тундрами была словно богом забыта.

После еды мы лежали перед костром. Земля была сухая и теплая. Рыбьи кости дымились на тлеющих углях. Я пришел в себя. Благодарил Ааву за еду и гладил ее волосы. Она свернулась рядом со мной, прижавшись ухом к моей груди.

– Как хорошо, – сказала она.

– Прекрасно.

– Твое сердце бьется лениво.

– Все же пока стучит.

Большая стрекоза прошуршала над прибрежной травой. Озеро плескалось и шелестело камышами.

– Разрушение нашей семьи началось здесь, – сказала Аава. – Мне было тогда семь лет.

Я поднял голову и взглянул на нее. Она смотрела на озеро.

– Саломо – мой дядя по материнской линии – однажды ловил здесь рыбу. Он сделал запись в гостевой книге[44] о том, что поймал двух здоровенных сигов. Потом он исчез.

– Как так пропал?

– Ни следа. Его искали неделями. Я спрашивала каждый вечер у матери, когда придет Саломо, а она отвечала, что скоро. Выпал первый снег, и я опять спросила маму о Саломо, она ответила, что, конечно, искать теперь будет легче, когда видны следы. На Рождество я допытывалась, приедет ли к нам Саломо в санях Деда Мороза. Мама ответила, что возможно. Она тоже по нему скучала. Отца не видели месяцами. Мама сказала, что отец ищет Саломо. Но он был в запое. Они с Саломо не были друзьями.

– Его так и не нашли никогда?

– Нет.

– Черт, – сказал я и вырвал из земли маленькую иву. Снял с нее кору, раздумывая, что сказать. Но слов не было, что к этому добавить. Аава лежала у меня на груди, гладила меня по животу и рассказывала свою историю, которая становилась все мрачнее и мрачнее.

– В следующем году была поздняя Пасха. Мы с мамой сидели у бабули за праздничным столом, и я снова спросила, когда все-таки придет Саломо. Бабуля, вспыхнув, сказала, что его лес забрал и пора прекратить пустую болтовню. У Саломо сейчас все хорошо, произнесла она, смягчившись, но он больше никогда не вернется. Мама начала плакать и сморкаться, и ее слезам не было видно конца. Перед летними каникулами пропала и мама. Однажды утром она исчезла. Отец сидел с бутылкой за кухонным столом, сказал, что мать переехала в Торнио, поскольку не может жить с нами.

– Она оставила тебя жить с пьяницей?

– Так и я полагала тогда. Думала, что лесные духи наказывают меня за мои выходки. Забирают у меня все самое дорогое, потому что я отлыниваю от домашней работы и ругаюсь. Повзрослев, я узнала, что маму увезли в Керопудас на принудительное лечение.

Аава лежала неподвижно, я чувствовал, как намокает моя рубашка. Гладил ее по голове.

– Саломо, вероятно, был тебе дорог?

– Безумно. Он всегда шутил, принимал участие в моих играх, иногда целый день. Он слушал. Если было плохое настроение, он брал меня на руки и пел песню о нашей реке Тенгелиё. Это был совсем другой человек, не такой, как отец, – сказала Аава и погладила меня по животу. Она вспомнила об «археологических раскопках» с дядей. Они переворачивали камни в поисках знаков старых времен – Саломо делал это с большим энтузиазмом.

– Саломо был учителем истории. Он приехал сюда из Пирккала, как будто бы вслед за моей матерью. Мать приехала первой из-за отца, а когда Саломо услышал, что у Мелтонена свободно место учителя, переехал сюда.

– Его объявили умершим, состоялись похороны, но я никогда не ходила на его могилу. Я пришла сюда. Приду и снова. Разговариваю с ним и пою. Я жду, что лес подаст мне какой-нибудь знак, что Саломо здесь и видит меня. Когда я заметила эту собаку, подумала, что в ней теперь он, мой дорогой дядя, такой храбрый и красивый.

Я погладил Ааву по щеке, храбрый и красивый. Именно таким был Нанок, хотя я не осознавал, как дикая норвежская собака соотносилась со всем этим. Но однажды все же и я понял, когда наступило время опустить забрало на лицо.

Ветер вздохнул в деревьях и пригнал к берегу небольшую волну.

– Однажды в наше окно врезалась мухоловка-пеструшка. Я спросила Саломо, куда уходят все песни птички и ее полет, когда остается такой тихий комочек. Дядя сказал, что придерживается такого мнения: никто на самом деле не умирает, а только меняет форму. И добавил, что когда он умрет, то станет белой лайкой, такой, как знаменитый Сику Риипи-Эйкка, и будет бродить по лесу летом и зимой.

– И когда ты увидела Нанока, решила…

– Да. Но это был не он.

– Кто знает. По-моему, удивительно, что ты – единственный человек, к которому он осмеливается приближаться.

Аава потерлась щекой о мою рубашку, вложила свои пальцы в мои и поблагодарила телом.

Айла

Рованиеми, 27 июля 1948 года

Дорогая Айла,

мысль о тебе покорила меня, поэтому я отказался от своих планов и начал писать письмо. Как дела? Последняя поездка в сопки западной тундры со всеми красотами навеки запечатлелась в моей памяти. Должен признаться, что ты удивила меня. Ты уже совсем не девочка.

Место для рыбалки было самым замечательным из всех, где я когда-либо был. Меня до сих пор смешит, что ты изначально разместила меня под брезентовым навесом среди комаров, рядом с вашей лесной хижиной. Однако твое обоснование было превосходно. Незнакомым нельзя показывать все сразу.

Благодарен тебе за то, что ты все-таки впустила меня в свою избу. Трогательно вспоминаю то время, которое посчастливилось провести там с тобой. Наконец-то теперь я знаю, что жизнь не рассказывает заранее, что произойдет, когда отправляешься в дорогу. От всего сердца надеюсь, что смог быть джентльменом.

И знай, я не жалею. Надеюсь, и ты тоже.

А. И.

P. S. Спасибо за эту розу! Она согрела мое сердце. Хотя не был указан отправитель и никакой записки не было, но по почтовому штемпелю я увидел, что это пришло из ваших краев. Поставил цветок на свой стол в стакане. В нем то, что напоминает мне о тебе.

Юлиторнио, 6 августа 1948 года Аарно, ты не представляешь, как много я думала о тебе. Однажды так сильно ощутила кожей твое прикосновение, что забыла молочный бидон около лестничного косяка и молоко скисло. А когда нюхала в воображении твои волосы, отец спросил вечером, не мечтаю ли я о том, чтобы поехать в Швецию или даже за границу.

Пыталась вечером заснуть, но не могла, потому что внутри меня горит пламя. Прижимала к себе подушку, как тебя, гладила ее, как твою крепкую спину. Снова и снова в мыслях возвращалась к тому моменту, когда почувствовала Тебя в себе.

Знай, что я никогда этого не забуду.

С разбитым сердцем,

Я

Самуэль

День одиннадцатый

Просыпаюсь на нарах лицом к окну. Заснул в рубашке, не накрывшись, но заботливая ночь завернула меня в одеяло. Вити скребется под нарами. Не шевелюсь, предоставляю ей возможность спокойно заниматься своими делами. Она постоянно останавливается, делает резкий рывок и приближается ко мне. Между нами нет ничего, кроме дощатых нар. Думаю, что она обнюхивает меня, наблюдает за новым жильцом забытой лачуги.

Вити выпрыгивает из-под нар и замирает в тени у ножки стола. Я восхищаюсь ее целеустремленностью. С таким гибким телом приятно нырять в сугроб и кротовые норы. Она скачет вокруг, вдруг залезает на скамейку и оттуда по стене вмиг на стол. Прыгает по столу, бумага раскрытой гостевой книги тихо шуршит под ее крохотными лапками. Сейчас можно разглядеть ее.

Мех блестит при естественном освещении, проникающем из окна. Дыхание настолько учащенное, что все тело содрогается. Она почти полностью изменила свой цвет, только на одном ухе осталось немного коричневого. Это меня беспокоит. Ласка меняет свой цвет в гармонии с природой, а я не хочу снега, потому что тогда все усложнится. Даже прогулка вокруг хижины станет проблемой, если везде будут оставаться мои следы.

Мех ласки – не единственное изменение, которое я заметил. Закончилась трескотня дроздов. Озеро стало черным и безмолвным, берега по утрам часто с ледяными закраинами. Гагары, которые только что печальными криками славили красоту летней ночи и скоротечность лета, перестали рыбачить и пропали два дня назад. Пара лебедей вчера к вечеру пробороздила ластами поверхность озера, поднялась ввысь около хижины и больше не вернулась.

Сколько раз, вглядываясь в темный ноябрь, я боялся, что зима больше не придет. Теперь боюсь, что она наступит.

– Кто призывает зиму? – спрашиваю у Вити, которая нашла на столе что-то интересное. Она поворачивается в мою сторону и замирает. – Зиме еще не время начинаться.

Ласка нюхает воздух, но на этот раз не убегает. Она издает глухой, урчащий звук, похожий на мурлыканье.

– Да, это так, но ей приходить не стоит.

Вити делает внезапный скачок по столу, снова останавливается и смотрит.

– Я думаю, ты девочка. – Ласка цыкает. – Догадался об этом. Трудно представить, что кто-то настолько красивый был бы парнем.

Осторожно сажусь. Ласка шипит, длинным прыжком соскакивает на пол и убегает в свое укрытие.

Стайка маленьких серых птичек пролетает мимо окна. Бросаюсь к окну. Синички вернулись!

Они сидят на большой ели рядом с той, где установлена ловушка. Почему-то они постоянно предпочитают другое дерево. Неужели хлеб не годится? Разве они не видят, что в железных зубах ловушки ждет такой лакомый кусочек?

Надо перенести ловушку на то дерево, которое им по душе, выставить приманку позаметнее и тщательнее замаскировать капкан. Может быть, они боятся железного каркаса. На металлическое дно ловушки стоило бы насыпать еловые иголки и опавшие березовые листья, а если найдет вдохновение, то еще и замаскировать соломинками железную проволоку.

Это будет замечательно.

– Вити, разве это не здорово? Тогда они не будут такими осторожными.

Июль 2009

Аава кружилась вокруг меня по двору у дома, указывая рукой маршрут среди великолепно разросшихся цветов. Она вспорхнула по лестнице вперед, открыла дверь и начала инструктаж.

– Обувь туда, хотя, в общем, без разницы, в ту сторону, оттуда через левую дверь, да ты же уже был здесь.

Она казалась напряженной, и это привело к тому, что я начал волноваться еще больше. Как только вошел в избу, сразу превратился в болвана.

Мы договорились, что заеду за ней, чтобы отправиться вновь выслеживать собаку. Когда я приехал, Аава выскочила к машине так быстро, что собранные в хвост волосы болтались из стороны в сторону, и сразу позвала меня в дом, потому что бабуля сварила нам кофе.

– Бабуля, он приехал! – крикнула Аава, поспешно взглянув на меня с улыбкой. Из кухонного уголка доносился звон посуды и даа-даа старой женщины. Я услышал мягкий звук шагов. Из-за печи появилась маленькая сухощавая старушка.

– Ну что ж. Вот он и пришел, – произнесла она, вытирая руки о передник. Подошла совсем близко, посмотрела мне в глаза и протянула свою морщинистую руку. – Добрый день. Я Айла. Бабушка этой крошки, или бабуля.

– Здравствуйте. Я Самуэль, или просто Саму.

– Ну, хорошо, – сказала старушка и снова отправилась на кухню.

Аава указала мне на деревянную кушетку, а сама села в кресло-качалку. Настенные часы пробили десять раз. Бабуля что-то напевала за стеной о сопках тундры, звоне оленьих колокольчиков и цветах. Под часами из рамки смотрел настоящий воин. Рядом с ним – измученная пожилая пара, стремившаяся на фотографии соблюсти достоинство. По соседству с часами висела связанная крючком табличка с девизом: Счастье – это смех и теплые носки.

Бабушка двигалась, покачиваясь между столом и кухней медленно, как время, и что-то бормотала про себя.

– Еще булочки, да, и тогда это… все. Ну, а теперь кофе. Сходи туда и налей.

Аава кивнула, улыбаясь, и встала. Я последовал ее примеру и подошел к столу.

– Ты разве не собираешься снять куртку? – спросила бабуля.

– Извините. Конечно. Сейчас сниму… Где же у вас вешалка…

– Тебе не нужно раздеваться по моей просьбе. Просто подумала, что тебе будет жарко, – лукаво улыбнулась бабушка. Она заметила мою нервозность по покрасневшим щекам, которые грозились слиться воедино с красным анораком. – Красивая куртка, не о чем беспокоиться, – сказала бабуля.

– Финское качество, – попробовал я отшутиться в ответ.

– Этим финнам всегда все равно, – проворчала она. Я вжал голову в плечи и постарался сосредоточиться на кофе.

Бабуля обмакнула булочку в кофе с молоком и звучно втянула в себя размягченную мякоть. Аава пила кофе, глядя во двор. Казалось, она не замечала, что ее гость чувствовал затруднение.

– Что намерены делать? – спросила бабушка. Аава встрепенулась.

– Будем искать эту дикую собаку, – ответила она.

– Ты ищешь ее уже давно, – сказала бабуля и пристально посмотрела на меня.

– Я пытаюсь. Другую поймать удалось, но с этой оказалось сложнее.

– Тебе не следует ходить туда одному.

Все говорят одно и то же. Глотаю кофе в ускоренном темпе. Хотел допить до конца, поблагодарить и откланяться, чтобы Аава, подхватив, сказала бы: вот и хорошо, пойдем, – и мы вышли бы из дома. Чувствовал себя неважно. Что-то в этой старушке вселяло в меня неуверенность.

– Налить еще? – предложила она.

– Нет, спасибо, все в порядке.

– Ну тогда что ж.

– Нам, вероятно, пора отправляться, – сказала Аава и, словно проснувшись, отвернулась от окна.

Бабушка встала, взяла сливочник, направилась на кухню и засуетилась там, что-то мурлыча.

– Пошли, – шепнула Аава, одновременно махнув рукой. Я поблагодарил за кофе. Из кухни донеслось даа-даа.

– У тебя потрясающая бабушка, – сказал я Ааве в машине. Был весь потный. Щеки еще горели.

– Бабуля как бабуля. Но послушай радостную весть. Ты – первый парень, которого она пригласила на кофе.

– Почему я?

– Поскольку ты такая знаменитость.

– Много ли нас было, таких чуваков? – пытаясь отшутиться, спросил я.

– Конечно, нет. Каждый раз только один, – ответила Аава, стрельнув глазами.

Я оставил ее слова без комментариев. Смотрел на лес из бокового окна, где непрерывное мелькание деревьев сменилось цветочным лугом.

– Надеюсь, ты помнишь!

– Нет.

– Ну, какой же ты. Хотя тебе не требуется… У тебя же такой шарик[45].

– Ну у тебя и поговорки.

– Так говорит бабуля.

– Ну да, конечно.

– У бабули много перлов, вроде того, что грешник тот, кто не помогает озабоченному. Ты совсем не грешен. – Аава засмеялась, положила свою руку на мою и хрипло прошептала: – Лихис.

Двери машины захлопнулись. Мы нырнули в лес, переполненные азартом поиска. Искали собаку в каждой лощине и на островках. Бегали по холмам, поднимались на вершины в самых крутых местах, цепляясь пальцами за мох. Искали, как страстно мы его искали, с голыми задницами на полуденном солнце, прислонившись к трепетавшей осине и на гладком камне. Искали и аукали, в потных пригоршнях полно плоти, подзывали беглеца свистом, колени в чернике, комары на лодыжках, и надеялись, что собака не опередит нас.

Потом мы сидели на вершине скалистой горы Юпукка[46] и смотрели на тайгу, продолжавшуюся за горизонт и дальше. Красное солнце грело на севере, окрасив на юге небо в фиолетовые тона. Величественный Миеконен спал в своей синеве, и одинокая белая лодка чертила на его поверхности след.

– Смотри теперь на это, – сказала Аава.

– Смотрю все время.

– Как-то ты спросил меня, почему я вернулась. А я спрашиваю себя, как я вообще могла уехать.

Я обнял ее и прижал к себе. Был уверен, что вся она в этом. Больше не нужно искать идеальную жену для каюра. Из нее сделал бы. Зарылся в ее волосы, туда мой нос всегда тянуло, и почти сказал люблю тебя, но изо рта вылетело только не развести ли костер.

– Если хочешь, – ответила она.

Когда мы вернулись после поисков, березы уже укрыли зеленый дом ночной тенью. Мы ничего не получили. И получили все. Мы были усталые, голодные, моя потная рубашка присохла к спине.

– Похоже, что бабуля натопила сауну, – сказала Аава и посмотрела на дымовую трубу дворовой постройки: поднимавшийся оттуда теплый воздух был отчетливо заметен в наступившей прохладе вечера. – Ты же ночуешь?

– Но твоя бабушка…

– Она уже спит. Сходим в сауну, заберемся на чердак. Принесу потом что-нибудь поесть.

– Не знаю.

– Я могу помыть тебя. Очень тщательно… – прошептала Аава.

Как от этого можно было отказаться?

Мы проснулись на удивление Рано, учитывая то, что предавались любви всю ночь. Сейчас железный век, как сказал бы Кемппайнен, надо ковать, пока горячо. Я сел на краю кровати, почесал живот и попытался догнать день. Воздух в комнате был тяжелый, поэтому я встал и открыл окно. Может быть, свежий ветер поможет мне проснуться.

Увидел во дворе бабулю. Она перешла через неглубокую канаву и продолжила свой путь в прибрежный лес.

– Куда направилась бабуля?

– А что? – спросила Аава и села, зевая.

– Она пошла в тот лес.

– Наверное, к дереву, – сказала Аава.

– К какому дереву?

– К нашему, к ели Арвиити. Разве у тебя нет дерева?

– Нет. А что она там делает?

– Ну, что там делают, – лениво протянула Аава, и это прозвучало так, будто бы она не в состоянии говорить о само собой разумеющихся вещах, но я продолжал спрашивать, потому что мне было любопытно.

– Почему ты живешь здесь?

– Почему ты все время спрашиваешь?

– Ну, не все молодые женщины живут вдвоем с бабушкой.

– Почему так живем теперь? По прихоти судьбы, из чувства долга или потому, что бестолкова. Выбери из этого сам.

– Я выбираю долг. Почему ты должна?

– Потому что жизнь с сумасшедшим в пьяном доме была чертовским дерьмом. Бабуля помогла мне тогда, а я помогаю ей сейчас, – сказала Аава решительно, и я понял, что она не хочет продолжать эту игру.

Внезапно сменив диспозицию, она спросила:

– А какое темное пятно имеется у Самуэля Сомернива?

– Никакого.

– Не обманывай. Я видела уже в Каараннесе, что у тебя темное прошлое.

– Ты болтаешь ерунду.

– А почему же ты тогда заводишься с пол-оборота?

– Кто так сказал? – огрызнулся я и начал искать свою рубашку. От нее нашел бы путь и к джинсам Farm.

– К то-то был дорог там, дома. Не сложилось? Это тебя угнетает?

– Черт возьми! – Разозлившись, я натянул носки, рванул на себя рубашку и продолжил поиски джинсов. – Где они? – бормотал я, и это, похоже, забавляло Ааву.

– Должно быть, наступила на кровавую мозоль.

Я сдвинул лежащее на полу покрывало, пнул подушку и выругался. Нашел джинсы под шкафом, встряхнул и натянул на себя.

– Они били меня, – сказал я, в возбуждении затягивая ремень. – Топили в канаве. Бросали учебники в лужу. Головой в унитаз, кулаком в диафрагму, потому что там синяка не видно. На переменах и по дороге домой, если поймают. Ты удовлетворена? – спросил я сдавленным от гнева голосом.

Аава испугалась, перестала настаивать, обняла и попросила прощения. Она потянула меня на кровать и положила голову мне на плечо.

– Разве я могла знать.

И я не знал, но это была моя новая жизнь, и в новой жизни можно было свободно выбирать свое прошлое. На этот раз я позаимствовал его у Лого. Он больше не нуждался в нем. Аава вряд ли поняла, если бы я сказал, что самая большая беда была в том, что не было никакой беды. Все же было прекрасно, но сейчас это безумно давило. Торчащих из недр шахты бородавочников было так много, настоящих друзей не было совсем, а взрослые проводили свои рабочие дни под землей.

За окном кричали ласточки, на крыльце мяукала кошка, наверное, просилась в дом.

– Дашь ли мне еще немного? – прошептала Аава, погладив меня по спине.

– Бабуля услышит.

– Обещаю кричать в подушку.

Во второй половине дня я выпрямился, спину ломило. Посмотрел на свой подряд. Участок казался бесконечным. Этот огород не был похож на тот маленький, как у бабушки во время летних каникул, здесь был настоящий трудовой лагерь.

Нам надо было отправляться на поиски, но бабушка, посмотрев календарь, не отпустила нас. Старушка сделала пояснение об убывающей, растущей и полной луне. Убывающая луна – для убоя и прополки, растущая луна способствует жизни. При убывающей луне посадили картофель, морковь и брюкву, при растущей – салаты. В конце лекции старушка подтвердила, что фаза убывающей луны заканчивается, а огород еще не прополот.

– Отправляйтесь работать, поскольку у вас более гибкие спины, – сказала она.

Аава попыталась возразить, что успеет и на следующей неделе, но бабушка возразила.

– Луна умрет к тому времени. Тогда не стоит ничего делать. – Это, конечно, было ложью. Всегда найдется работа – вроде ремонта забора, расчистки канавы, поиска спрятанных яиц в лесу или уборки дров в сарай. Такая маленькая жизнь, так много бессмысленной работы.

Мы договорились, что Аава возьмет на себя морковку и репу, а я – брюкву и свеклу. Лук обработаем вместе. Аава была уже далеко впереди. Она сидела на корточках и полола. Я позволил своему взгляду отдохнуть на ее коротких шортах, неплотно прилегавших сзади. Что нервничать, надо наслаждаться тем, чем можешь. Мы не закончим работу сегодня, так что поиски собаки не состоятся. Но, вероятно, это ничему не повредит. Собаку невозможно найти в лесу летом. Я бродил по кайре, потому что нравилась идея и сам лес. Наши совместные поиски с Аавой опять же были столь плодотворные, что я вряд ли когда-нибудь смогу их забыть.

Аава оглянулась.

– Что смотришь?

– Красивые женщины в пейзаже.

– Хочешь?

– Всегда.

– Давай сделаем эти грядки, а потом сходим ненадолго в сауну отдохнуть, – сказала Аава и улыбнулась. Я с энтузиазмом продолжил работу. Она умела мотивировать.

Через час мы пили ледяной сок из красной смородины в тени на ступеньках сауны. На виске Аавы блестел пот. Прокукарекал петух, соседский ответил. Овцы блеяли на берегу луга, жужжала муха. Деревенские ласточки носились в вышине и громко кричали, подлетая к гнездам в сарае. Яблоня у стены сауны готовилась дать немереный урожай плачевно маленьких яблочек.

– Надо бы сделать веники для овец, была бы охота, – лениво сказала Аава. – А на растущей луне – банные веники. Иначе будет уже поздно. Картошку нужно окучить, ограду для овец передвинуть.

– Почему вы не покупаете картошку в магазине?

– У тебя слишком много этих вопросов, – сказала Аава, сорвала тимофеевку у крыльца и откусила бледно-зеленый кончик стебля. – Пойдем вечером на рыбалку?

– Конечно, пойдем. Что ты имеешь в виду?

– Растянем сети. Щуки сейчас лежат у берега. Потянем сети, это их испугает и заставит двигаться.

– Я думал, что на удочку, но это же опять работа.

– Сидеть с удочкой – напрасно проводить время.

– Но мы могли бы удить вдвоем и хотя бы любоваться закатом.

– Ну нет. Надо положить щук в морозилку.

Мы вернулись на наше поле. Полуденное солнце превратило меня в мягкий студень. Ааве, казалось, все было нипочем. Она распрямила спину и сразу последовала за мной.

– Ты дергаешь в неверном направлении. Надо выпалывать на восток.

– Что?

– Восток дает, запад берет, надо полоть к востоку, иначе нападет порча.

Какое-то время я недоверчиво смотрел на нее, но затем прошел к другому концу грядки. Она вроде бы была довольна моим решением.

– Останешься на ночь? – спросила она.

– Не знаю. А что бабуля?

– Точно так же. Собираюсь завтра утром зайти к матери. Пойдешь со мной?

– Могу пойти, – сказал я и улыбнулся.

Аава хотела познакомить меня со своими близкими. Это был хороший знак. Проект «Госпожа Каюр» продвигался вперед, как и это замечательное лето, мощно и без ограничений. Я вновь наклонился к грядке на своем рабочем месте; мокрица полетела по дуге в сторону от огорода. Аава действительно умела мотивировать.

Река Торнио катила свои воды под белым мостом. Русло было в обычных летних границах, но мощь собранной с сопок воды все еще чувствовалась в скорости течения. На мосту мы встретились с ехавшими навстречу велосипедистами, на юге другой мост пересекала вереница белых автомобилей-автодомов, на севере ребенок спрыгнул с длинной платформы в воду. Я смотрел на людей в летней одежде, потягивавших пиво на террасах. Хотел предложить Ааве присоединиться к ним. Тогда все стало бы проще. Принять бы хоть одну пинту для храбрости перед поездкой в гости.

В самое темное время ночи Аава лежала у меня на руке на узкой кровати в верхней комнате и рассказывала о своей матери. Мне вроде бы полагалось знать, что ее мать была не такая, как другие. Она так никогда и не оправилась после исчезновения своего брата Саломо.

Мать и отец Аавы развелись. И тогда мать выбрала Торнио. Это был компромисс. В Пирккала жила еще сестра и другие родственники, но мать хотела остаться ближе к дочери, хотя была лишена родительских прав. В деревнях она не могла больше жить, потому что там все напоминало об отце Аавы и о Саломо. Она выбрала чужой город между Пирккала и озерными деревнями и заплатила за это одиночеством. Она не знала в Торнио никого, с кем стоило бы познакомиться.

Время от времени, когда ее мысли начинали путаться и она видела потустороннее зло повсюду, ее увозили в психиатрическую больницу Керопудаса. Курс лечения давал матери спокойствие на некоторое время, но она становилась полностью недееспособной. Тогда Аава звонила ей ежедневно, спрашивала, не забыла ли она поесть, выходила ли на улицу, приезжала ли социальный работник Улла, напоминала о недопустимости приема алкоголя.

Роли поменялись. Дочь заботилась о матери. Так у всех происходит со временем, но некоторые сталкиваются с этим слишком рано, когда собственная жизнь только начинается.

– По сути, я сирота, – прошептала Аава ночью. Когда я спросил, что это значит, она замолчала и прижалась ко мне. Она мало рассказывала об отце, но я понял, что он жив. Крепко обнял ее рукой. Она сказала, что наступит время, когда секреты не будут застывать льдом между людьми, и никакой лед не выдержит в горении нашего пламени.

По лестничной клетке разнеслось эхо, оно усилило звук шагов, оставив хлопок входной двери звучать, как в стереоплеере. Аава вошла в квартиру, открыв дверь своими ключами. Внутри, перед встроенным почтовым ящиком, валялась солидная стопка рекламных проспектов. В квартире пахло сигаретами, на линолеуме в прихожей – въевшаяся грязь.

– Мама, мы пришли.

Балконная дверь открылась. Оттуда донеслось какое-то мычание – то ли обозначая приветствие, то ли как подтверждение факта.

– Принесла ли сигареты?

– Мама, это Саму, – представила меня Аава усталой на вид женщине, которая выглядела одновременно и толстой, и худой. Она была вся какая-то обрюзгшая, рыхлая и обмякшая. Я протянул ей руку, но она не пожала ее, только взглянула на меня как бы испуганно и прошла на кухню.

– У меня заканчиваются сигареты. Аава, можешь сходить купить? Я сварила утром кофе и налила в термос. Пейте, пожалуйста. Вероятно, еще хороший.

– Как поживаешь?

– Думаю, ничего особенного. Вчера была последняя групповая встреча. Немного раньше срока, поскольку все организаторы ушли в летние отпуска.

Квартира была скромной. На кухне стояли стол и три стула. Четвертый стул со сломанной спинкой, задвинутый в угол, использовался как журнальный столик. В другом углу валялся черный мешок для мусора, наполовину заполненный. На кухонном столе несколько грязных тарелок и пустая упаковка от печеночной запеканки.

В интерьере гостиной – черный кожаный диван, коричневая, покрытая пылью книжная полка и телевизор. На ум пришла хижина Ренне Вииникка, к которому мы пацанами ходили выпрашивать сигареты. Кемппайнен называл наш визит к деду добровольной психотерапевтической работой. Ренне рассказывал нам сумасшедшие истории о радиационном фоне и еврейских заговорах. Мы с Йони демонстрировали заинтересованность, а Кемппайнен задавал дополнительные вопросы. В качестве награды мы могли свернуть сигарки. В лучшие дни Ренне давал нам бутылки пива Karjala. Здесь была похожая атмосфера. Это было вполне типичное жилье выпавшего из жизни человека. Бедная женщина.

Аава рассказала о летних делах, отпуске, наших поисках собаки (в отфильтрованной версии), огородных работах и рыбалке. Она сообщила о Наноке все подробности, даже больше, чем, помнится, я сам пересказал ей. Вероятно, она подумала, что разговором о собаке достаточно легко заполнить зияющую во многих отношениях пустоту этой квартиры.

– У тебя потерялась собака в том ужасном лесу? – спросила мать Аавы, впервые посмотрев мне в глаза.

– Да, хотя изначально она не была моей собакой. А лес хороший.

– Он страшный. У деревьев злые глаза. Туда не стоит ходить.

– Там хорошо.

– Я, конечно бы, не пошла. Аава, ты не хочешь пойти за сигаретами?

– Сходишь потом сама. Одновременно подышишь свежим воздухом.

– Не хочу воздуха, только сигарет.

– Мы ездили в Керо, – сменила тему разговора Аава. – Дом стоит до сих пор.

– Ах, да-а, – произнесла мать, и на ее лице отразилась печаль. Она молча посмотрела в окно, и я заметил, что ее нижняя губа дрожит.

– Я тоже скучаю по Саломо, – призналась Аава. Мать не ответила ничего, замолчала, окаменев за кухонным столом, как когда-то домашние герои на улице Хеленантие.

Наконец мать встала, прошла в гостиную, а оттуда к двери балкона. Она открыла дверь и уже собиралась закрыть ее за собой, как вдруг, обернувшись, сказала:

– Сходи, парень, мне за сигаретами.

– Конечно, могу сходить.

День двенадцатый

Я снова разложил на столе бумаги из найденной в потайном месте папки, поскольку чертовски страдал от одиночества. Читал их неупорядоченно, что на глаза попадется, и как снотворное. Страх танцует в конце стола, пугает и шепчет в ухо ужасные вещи. Боюсь своей судьбы, боли и голода, который ревет во мне и съедает мою плоть, как болезнетворные бактерии. Я стремительно усыхаю.

В избе тепло, уже перевалило за полночь, пора успокоиться и лечь спать. Пытаюсь сосредоточиться на бумагах. Газетные вырезки разные: большие статьи и короткие заметки на одну колонку, объявление в газете 1947 года о том, что Лесное управление набирает дюжих мужчин из долины Торнио на лесозаготовки. Имеется также пара документов, связанных с презентацией лесного хозяйства в качестве экспериментальной области. В основной статье газеты «Похьолан Саномат» от 7 апреля 1948 года требуется во имя интересов отчизны ускорить, наконец, продвижение проектов на севере. Газета призывает к скорейшему строительству гидроэлектростанции в речной системе Торнио и восстановлению дисциплины в западной кайре, ибо «растущая экспортная индустрия нашей страны – судьбоносный вопрос, для решения которого должен приложить усилия каждый финн».

Просматриваю стопку писем рядом с газетными вырезками, беру одно в руку. Оно датировано 1948 годом и написано Аарно. Письмо начинается словами Моя дорогая Айла.

Айла в письмах кажется очень молодой. Аарно, должно быть, уже умер, но Айла, возможно, еще жива. Встаю, иду к двери и возвращаюсь назад.

Бабулю Аавы, кажется, зовут Айла?

Закрываю глаза и вспоминаю почтовый ящик, по которому в начале знакомства удостоверялся в том, тот ли это дом: А amp;А Пиети. Айла и Аава.

Скорее всего, это она. Хижина – их родовое гнездо, место для ловли рыбы. Было бы довольно странным совпадением, если бы письма принес сюда кто-то другой с таким же именем.

Просматриваю страницы. Читаю пылкие фразы, чувствую в них привнесенные ожиданием волнение, страсть. Аарно писал: «Благодарен за то, что ты, в конце концов, впустила меня в хижину». Они были здесь? Поэтому письма спрятали сюда?

– Вити! Вити, послушай! Они были здесь!

С воодушевлением решаю продолжить расследование. Вспоминаю о бутылке спиртного и наливаю немного в кружку. Водка плохая, но настроение поднимается.

На дне папки нахожу древнюю газетную вырезку, буквы которой настолько странные, что приходится читать по слогам, прежде чем становится понятной суть истории.

Газета «Похьолан Саномат»

от 9 августа 1922 года

БУНТАРЬ С ПОРОГОВ ОСУЖДЕН

Граждан просят сообщить о преступнике

4 мая 1921 года крестьянин Ханс Йохан Койвистонпяя с низменными намерениями направился к порогу Хаапакоски, где Эрик Кольстрём, инженер компании Anders Kurt & Co Aktiebolag, и инспектор Карл Тиева собрались для проверки рабочей площадки электростанции на порогах Хаапакоски. По словам очевидцев в суде, Койвистонпяя дошел до звериной ярости и не задумываясь бросился на Кольстрёма и Тиева, вследствие чего Кольстрём упал на пороги и утонул. Однако гнев Койвистонпяя на этом не утих, и, продолжив свое ужасное злодеяние, он зверски убил инспектора Тиева. В завершение Койвистонпяя прогнал всех рабочих и после этого основательно разрушил строительную площадку.

Затем Койвистонпяя скрылся с места происшествия и исчез. По этой причине уездный суд Оулу заочно приговорил Ханса Йохана Койвистонпяя за два убийства к пожизненному заключению в карцере. За дачу наводки для задержания Койвистонпяя судебное ведомство обещает вознаграждение в размере 200 марок.

Согласно статье, работы по строительству дамбы уже велись. Но воды Тенгелиё по-прежнему свободны. Плотина, вероятно, так и не была построена. По причине, связанной с Хансом? Интересно, поймали в конце концов этого мужика?

Поступок Койвистонпяя, должно быть, был тогда сенсационной новостью в деревнях. Люди пугали друг друга, преувеличивая произошедшее. Они жили настоящей, полной жизнью, были уверены в том, что переживают самые важные события в мировой истории.

Теперь каждый из них мертв. Что от них осталось? Пожелтевшие газетные статьи. Всего лишь несколько второстепенных строк истории, которые мало кто помнит. Печаль возвращается в избу, берет за горло и сжимает.

Опорожняю кружку одним глотком и глажу кончиком пальца шероховатую поверхность газетной вырезки. К то-то нарисовал карандашом в верхнем углу статьи розу, под которой написано спасибо.

Август 2009

Ласточки планировали над выжженным солнцем двором, словно сражающиеся эсминцы. Армия жаждущих крови оводов преследовала автомобиль, кружась за окном. Четыре бородавочника в рубашках без рукавов сидели за столом бара перед входом и глотали пиво. По крайней мере один из них принимал участие в весенней лыжной гонке, где первое место досталось Наноку.

Аава вернулась на свою работу в Рауту и теперь разносила выпивку местным денатуратным алкоголикам и тем редким рыбакам, которые прибыли в Каараннес ловить благородную рыбу. Я готовился к походу в кайру. В рюкзак было упаковано все, кроме средства от комаров, которое я в спешке забыл на столе. Решил зайти в бар и купить, потому что без средств от насекомых лес сейчас был кусачим местом. Тучи мошкары буквально съедали живьем. В жару воздух наполняли оводы и мошки. А когда наступал прекрасный вечер, тучей налетали комары. Маленькие, почти незаметные кровососы трудились днем и ночью независимо от погоды. Они ныряли под одежду и жалили.

Я захлопнул дверцу автомобиля. В это же время мимо бара медленно проехала полицейская машина. Бородавочники проводили ее взглядом.

– Дерьмовые фуражечники, – сказал один из них.

Я подошел к двери. Когда полицейская машина скрылась из виду, банда обратила свои взоры на меня. Я сделал вид, словно это не я, кивнул, как обычно делают другие мужчины, и улыбнулся.

– Какого черта ты ухмыляешься, – сказал самый белобрысый из бородавочников и резко встал. Он оказался выше, чем выглядел, сидя за столом. Нелепыми усами с кисточками и косоглазием он напомнил мне бригадира первой смены Нивалайнена, по взгляду которого было невозможно определить, с кем он разговаривал.

– Ты к нам, похоже, зачастил, – произнес усатый, подойдя ближе. – Какой интерес?

Я ничего не ответил, поскольку казалось, что они и так слишком много знали, без дополнительной информации.

– Мне кажется, что ты действительно не понимаешь. Думаю, что тебе неизвестно, как здесь живут. Таких надо учить, – пробормотал он и толкнул меня в грудь обеими руками.

Я пошатнулся и запнулся о зеленый рыболовный садок, выставленный на крыльце для продажи. При падении ударился затылком о стойку, с которой посыпались на мою голову мешочки с огородными семенами.

– Оставь Щенка в покое, – послышался знакомый голос с парковки. Пестун с угрюмым видом прошагал через двор, нехотя вскарабкался на крыльцо и кивком позвал меня с собой. Я встал, усатый посторонился. Мы вошли в бар. За стойкой бармен, смахивающий на тюленя, нагло ухмылялся. Его кожа блестела от пота. Бармен был явно доволен, став свидетелем приятной сцены. Как это знакомо. Рядом с бородавочниками всегда находятся убогие, которые наслаждаются тем, что кто-то унижен больше, чем они. Пестун поставил на поднос две кофейные чашки, положил рядом осклизшие булочки и заплатил.

– Не выпить ли кофе?

В баре было душно, пахло сардельками и мазутом. Мы были единственными посетителями в зале. Сели у окна друг напротив друга. Хотел бы я сидеть на месте Пестуна, спиной к стене, но он успел выбрать первым. Теперь я был вынужден все время подглядывать, откуда планируется следующее нападение и с каким вооружением.

Пестун указал на поднос. Я взял кофе и тарелку с булочкой, поблагодарил.

– Да не стоит.

– Что за печаль у этого? – спросил я, кивнув в сторону окна. Усатый сворачивал самокрутку, смачно облизывая языком.

Пестун открыл рот, словно собираясь сказать что-то, но не произнес ни слова. Пили кофе в тишине, дольше, чем могли выдержать мои нервы. Я вытащил телефон из кармана, посмотрел, не было ли звонков или сообщений, одновременно уточнил время и часовой пояс.

14.35 + 2 Хельсинки.

Бородавочники во дворе, казалось, упаковывались в свои автомобили. Превосходно, я мог бы исчезнуть тут же.

– Он убил оленей, – сказал Пестун, и я вздрогнул так, что пролил кофе на стол. Почувствовал комок в животе. Они действительно знали абсолютно все.

– Где? – спросил я, вытирая стол бумагой и пытаясь казаться уравновешенным.

– На южной окраине, у ручья золотой долины.

– Понятно!

– Что?

– Нет, ничего. Просто думал, или…

– Семь олених остались без оленят, – произнес Пестун, и я не услышал в его голосе возмущения. Он просто констатировал факт.

– Мне очень жаль. Не покажешь ли мне место? Попытаюсь поймать его.

– Ага, спотыкнешься еще раз о садок. Его там уже нет.

– Но где?

– Если бы кто-то знал, разве шкура не была бы уже содрана?

Понял. Они охотились на него изо всех сил. Поэтому не хотели моего участия.

– Нанок теперь мой. Я заплачу за этих оленят.

Пестун взглянул на меня и ухмыльнулся. Мой телефон загудел. Это была Аава.

Привет. Удалось вырваться с работы.:) Зайди, прежде чем уедешь.

Я смотрел на экран и кипел внутри. Там самка звала меня к себе. Ответил немедленно.

Вероятно, не успею. Пью кофе с одним оленеводом. Нанок убил оленят. Надо выяснить.

Вот, черт. Ты получил бы послеобеденный чай и сочувствие.:) С кем ты сейчас?

:) Его зовут Оута… Не помню фамилию.

Мои соболезнования!

Лучше, если бы я был там.:)

Положил трубку. Улыбнулся. Пестун уставился на меня с каким-то странным выражением.

– Не Аава ли это, – произнес он, скорее констатируя, чем спрашивая.

– Ага. Как угадал?

– Деревни маленькие.

– Ты ее знаешь?

– Это моя дочь, – тихо сказал Пестун и помешал ложкой в чашке, хотя кофе был уже выпит. Подсунув под кофейную чашку салфетку, он положил рядом ложку. Потом встал из-за стола, кивнул и вышел.

Я обернулся посмотреть, как он уходит. Бармен-тюлень сидел за стойкой, погруженный в свои мысли.

Через окно я видел, как Пестун подошел к своей машине в конце двора, сел в нее, хлопнув дверью, и вырулил на дорогу. Он ехал, склонившись вперед, словно был вынужден высматривать дорогу.

Вот он, отец Аавы. Оута.

Угрюмый Пестун.

Сумасшедший пьяница.

Отец, обменявший пони дочки на северного оленя.

Выродок, солгавший дочери о ее больной матери.

Мужик, который спас меня от бородавочников и предложил мне кофе.

Тесть.

Черт возьми, что из этого получится?

Я встал из-за стола, чтобы уйти, но сел снова. Не знал, куда идти. Не нашел бы в одиночку место, где были задраны оленята, потому что Пестун не сообщил никаких подробностей.

Я обернулся на стойку. Взгляд тюленя встретился с моим.

– Возьми вторую чашку как добавку.

– Сколько стоит?

– Для бедных бесплатно. Просто возьми, – сказал он с улыбкой, сделав морду кирпичом. Его принцип обслуживания клиентов основывался исключительно на унижении.

– Нет, спасибо, – ответил я и вышел.

Теплый ветерок ласкал мое лицо. Солнце придало желтизны пыльному двору, ветвям березы у придорожной канавы, ржавой велосипедной стойке и моему «Хайлаксу».

На лобовом стекле снова появился розовый цветок.

Айла

1948

Раненый заяц дергается и дрожит. Его задняя лапа попала в петлю, которую растянули мы с Лаури. Прыгаю на зайца и хватаю его за загривок. Он пищит, как маленькие дети. Берусь другой рукой за конец петли и дергаю. Палка легко вырывается из земли. Успела как раз вовремя, прежде чем он убежал. Цепляю зайца за задние лапы. Дергаю его кверху, как кувалду, и ударяю головой, нанося рану сбоку. Заяц хрипит и бьется в конвульсиях. Бью еще раз, и его глаза закатываются. Заяц отдает концы.

Дождалась подходящего момента. Теперь он болтается у меня в руках. Хватаю зайца за шкурку на животе и раскрываю кожу. Засовываю большой палец внутрь у треугольника тазобедренных костей. Сладковатый запах внутренностей ударяет в нос. Вскрываю живот и выкручиваю кишки на землю. Сегодня я расскажу отцу и матери.

Осторожно вынимаю мочевой пузырь, пальцами выдавливаю содержимое кишок, заяц роняет дерьмо на траву. Отрезаю кишки и вытягиваю несъедобный хлам наружу. Затем прокалываю мембрану, засовываю руку в полость и вырываю легкие. Сердце можно оставить. Сварю его и отнесу дереву. Такое мягкое мясо старики могут есть и без зубов.

Удаляю еще и прямую кишку. Это зайчиха, кишка отделяется легко, одним быстрым рывком. Поднимаю зайца за шею в воздух, вязкая кровь стекает из внутренней полости на траву. Смотрю и благословляю свое невероятное везение. Такой большой заяц и совершенно случайно. Как подарок. Конечно же, подарком он и был.

Свежую зайца на ступеньках сарая. Лаури и Эенокки подходят посмотреть. Лаури тычет зайцу в глаз палкой, проверяя, не жив ли он еще хоть немного. Отрезаю зайцу задние лапки – им обоим как игрушки.

Отец и мать отправились искать коров. Они хотят подогнать скотину с лесного пастбища поближе к дому. Одной телки не видно уже несколько дней. Отец боится, что она попала к лешему под лесной покров и навеки останется в кайре.

Я очень хорошо успею, если не буду возиться по пустякам. Разрезаю зайца на куски. Задние лапы отделяю от тазобедренной части, передние – от лопаток. Затем отрезаю мясо со спины вдоль позвоночника. Отламываю реберные кости от грудины и кладу их в кастрюлю. Завтра из них будет хороший соус, когда добавлю к ним в компанию шею и позвоночник и поварю достаточно долго. Сейчас поджарю мясо со спины и ножки. Приготовлю сразу же такую еду, что отец и мать заплачут, когда попробуют. Зажарю мясо в густом масле с луком, добавлю соли, перца и ягоды можжевельника, если еще остались, немного воды и накрою крышкой. Затем достану из подвала последнюю банку холодца, накопаю свежей картошки, которая уже гладкая и белая, как кожа младенца, потому что наше картофельное поле песчанистое и плодородное. Мама и папа придут домой голодные, вкусно наедятся и не будут препятствовать тому, что я им скажу.

~

Под вечер отец входит в избу, вдыхает аромат и спрашивает, какие деликатесы Айла приготовила. Он в хорошем настроении, телка нашлась, и весь скот дома. Мама говорит, что здесь пахнет мясом.

– Айла, где ты нашла мясо?

– В лесу, – отвечаю я. – Мы с Лаури поставили ловушку на зайцев.

Отец поднимает крышку и смотрит на стол, который я накрыла заранее. Он сжимает мое плечо и говорит, что вот ведь какая, оказывается, Айла.

Когда отец обсасывает последнюю косточку, я вытаскиваю из кармана передника пачку денег.

– Это для мамы и папы, – говорю я. – Часть зарплаты.

Мама берет деньги и удивляется, что их так много. Я объясняю, что лесной управляющий дал с лихвой, поскольку я опять привела его в такое хорошее место для рыбалки, да и поход занял больше времени, чем в прошлый раз.

Отец теребит деньги и усмехается, что, конечно, к бандитам всегда стекается подобное денежное дерьмо. Иначе они не были бы бандитами. Однако я вижу, что он доволен. Новый плуг надо бы купить, да скоро, вероятно, и лошадь, поскольку наш Сонни хромает от нагрузки, если приходится поработать немного усерднее.

– На остальные деньги я поеду к Вяйнё, – выпаливаю я.

– Ты? Одна в Хельсинки? – ужасается отец.

– Да. Там же Вяйнё.

– Надо же не иметь головы так долго.

– Вяйнё – брат Айлы. Конечно, она может навестить своего брата, когда деньги сама заработала, – встает мама на мою защиту. – Когда поедешь?

– Поезд отправляется на следующей неделе в среду.

Отец что-то бурчит, ломает сухой хлеб и счищает им жир с чугунного горшка. Он потрясен, но не в состоянии запретить, как бы ни хотелось.

Самуэль

Август 2009

Мне следовало грести первым, но Аава занервничала и скомандовала следить за удочкой. Она объяснила, что я гребу слишком медленно или слишком быстро, держу неверное направление, мимо лучших открытых мест и слишком далеко от влажных камней, где омут с рыбой. Отправляясь на рыбалку, она пояснила точно, как нужно действовать, как учил ловить рыбу дед Мауно и насколько хороши были у деда Мауно рыболовные катушки, приманки и самодельная лодка. Были то дед Мауно, то Тенгелиё.

Впервые мелькнул проблеск будущей повседневной жизни с ней. Это было прекрасное зрелище, я не мог не улыбнуться, хотя Ааву и раздражала моя возня.

Так ли будет когда-нибудь, после того как дети разлетятся по миру вслед за своими мечтами, а мы вдвоем погребем вместе по Тенгелиё ранним утром, когда не сможем уже спать долго? Будет ли еще в ее взоре это полыхание севера?

– Что рассмешило? – донеслось бурчание с гребной скамьи, изготовленной из оранжевого стула столовой. Уключины скрипели, деревянную лодку качало течением.

– Ничего особенного. Ты.

– Ну, если ты не умеешь грести, то не умеешь!

– Не умею. Ты просто относишься к этому чересчур серьезно. Это так мило.

Аава протянула веслом по поверхности. Вода брызнула мне в лицо и на анорак.

– Извини. Я случайно.

– Черт возьми.

– Просто, чтобы знал.

Порог бурлил выше по течению. Мельчайшие брызги поднимались в воздух и приносили с собой запах реки. Утро было пасмурное, прохлада вчерашнего дождя еще ощущалась в воздухе. Дышалось легко.

Аава сосредоточенно гребла, держа направление на открытые зеркала, следила за удилищами, чтобы приманки плавали правильно. Лодка медленно дрейфовала по течению, хотя Аава гребла в противоположном направлении. Лосося ловили, как бы отступая, закидывая приманки против течения.

– Твой отец, – начал я, но Аава тут же перебила меня.

– Что ты об этом знаешь.

– Думаю, он хотел бы поговорить с тобой.

– Поговорить! Сказал ли он так?

– Нет, но я так думаю. Он огорчен. Я видел это.

– Стерпит и грусть.

– Думаю, вам стоило бы поговорить. Эта ненависть не принесет и тебе ничего хорошего.

– Ну, можно было бы и поговорить, если есть дело. Но разве он может? Он беседует с бутылкой и маленькими убогими оленями.

– Что думает по этому поводу бабуля? Для нее, вероятно, невыносимо, что сын и внучка не разговаривают друг с другом.

– То же самое твердит, что и ты теперь.

Весла ударялись о воду все сильнее и сильнее.

Медная блесна показывалась иногда на поверхности, но я не осмеливался заметить, что Аава сама гребет сейчас слишком быстро. И дело было здесь уже не в лососе, а в обиде.

Я смотрел на реку, на бурлящие пороги выше по течению, на роскошный, столь узнаваемый пик Аавасаксы вдали. Пришла на ум рассказанная Матти сумасшедшая история о северных оленях.

– Знаешь, как говорят, когда тысяча оленей умирает от голода на весеннем насте?

Аава пристально посмотрела на меня.

– Ну, расскажи.

– За хорошее начало[47].

Аава подняла весла в воздух и безудержно расхохоталась.

– Жестоко! Ты мне действительно начинаешь нравиться… Лихис.

Мне показалось, что это на языке местных жителей означало я тебя люблю.

В тот же миг удилище нырнуло глубоко в воду. Катушка начала трещать.

– Сматывай другие наверх! – крикнула Аава, рывком увеличив скорость лодки. – Теперь быстрее, пока я подержу ее.

Я смотал две блесны в катушки и положил удилища на дно лодки. Затем взялся за то удилище, блесну которого схватила рыба. Сразу почувствовал вес и силу рыбины.

– Возьми сама! – крикнул я Ааве, в панике протягивая удилище ей. Катушка дернулась еще раз.

– Она устает. Затяни тормоз, чтобы леска не кончилась.

Я выполнил действия по инструкциям Аавы. Она замедлила скорость лодки и сосредоточилась на советах. Не позволяй ей уйти под лодку, держи удочку выше и пусть работает, не спеши, до нижнего порога еще далеко.

Я боролся с рыбой. Чувствовал радость и страх одновременно. Абсолютно потрясающе. Что, если рыба уйдет?

Рев порога Портимокоски сменился далеким шумом Хаапакоски. Рыбина устала и уже показала свой широкий яркий бок. Аава сказала, что эта рыба не великан, а скорее среднего размера, едва ли восемь килограммов, но для такого позднего времени это хороший размер для восходящей рыбы. Обычно в это время по реке поднималась более мелкая рыбешка, молодняк.

– Плыви сюда, – сказала Аава, когда большая рыбья голова появилась из темного потока всего лишь в нескольких метрах от нас. Она взяла в руку подъемный багор, а когда рыбина скользнула ближе, подвела крюк к ее боку и ударила. Рыба с сильным всплеском поднялась в воздух и упала на дно лодки. Аава прыгнула на нее, как пантера, нащупала рукой палку и добила рыбу такими яростными ударами, что я подумал, не собирается ли она одновременно ударить кого-то еще.

– У тебя есть поблизости нож? – спросила Аава, запыхавшись.

Я снял нож с пояса и протянул ей. Она вспорола жабры, кровь брызнула на дно лодки.

Аава подняла на меня улыбающееся лицо: в ее глазах радовалось утреннее солнце. Потом вернула мне окровавленный нож. Я протянул руку и заметил, что она дрожит.

Айла

1948

Я упаковываю сумку на кровати. Мама озабочена тем, чтобы я ничего не забыла. Отец скрывает обиду в глубине души, как щука, сбежавшая от жары на дно. Эенокки и Лаури с энтузиазмом осматривают чемодан.

– Куда ты идешь, Айла? – спрашивает Лаури.

– В Хельсинки.

– Так далеко?

– Да, так далеко.

– Как поедешь?

– На поезде – тук-тук-тук.

Эенокки радуется и кричит, что Айла поедет на тук-тук-поезде в Хельсинки. Он начинает прыгать на кровати, повторяя в тук-тук-поезде на разные лады сотни раз.

– Эенокки, хватит уже, – рычит отец из угла избы. Его до сих пор выводит из себя то, что он не в силах повлиять на меня.

Почтовый фургон тарахтит по песчаной дороге в сторону Рованиеми. Нас в автомобиле двое, я и водитель – маленький, сухощавый, с чересчур длинными усами. Он весь какой-то непропорциональный, как бы склонившийся вперед, перекошенный под тяжестью усов. Судя по диалекту, мужчина родом из долины реки, но я его раньше не видела. Или просто у него раньше не было этой кучи волос под носом.

Я сообщила дома, что поезд уходит из Рованиеми, но утаила, что Аарно ждет меня там. Он забронировал в гостинице кровать. Поезд отправляется только утром.

Мы проезжаем мимо знакомых деревень и водоразделов, с каждым из которых связано какое-нибудь воспоминание. Я пытаюсь понять, где мои воспоминания заканчиваются. Г де-то здесь проходит граница моего жизненного круга, которую я сейчас взламываю так, что щепки летят. Низ живота щекочет. Никогда не была раньше даже в Рованиеми, а теперь увижу одновременно и Хельсинки.

Дорога выходит к болоту, маленький кулик опускается на кочку, и я словно слышу шум его крыльев. Небо затянуто тучами. Это к дождю. Пусть идет, прольется на землю, сено убрано, и я свободна.

За болотом в ельнике засечка. Вырубка.

– Вот безобразие, – говорит водитель голосом, по которому я понимаю, что он видел эту прореху в лесу и раньше. – Слышал, что сопка Коппеловаара полностью вывернута наизнанку.

Это тот лес, который в начале лета плыл по реке мимо нашего дома.

– Не понимаю, почему нельзя просто оставить птичке дерево для песен, – продолжает он.

Вырубка отходит назад все дальше и перестает мозолить глаза. В зеркале заднего вида коричневым облаком клубится пыль сухого, жаркого лета.

Аарно стоит, прислонившись к сверкающей машине, во дворе почтового отделения.

– Добро пожаловать в Рованиеми, мисс Ломполо, – приветствует он, берет мою сумку и кладет в багажник. Затем открывает мне дверь машины, как королеве, говорит пожалуйста и кланяется.

Аарно взволнован. Он быстро едет по городу, показывает и рассказывает что-то о роскошных зданиях. Я киваю, но не слушаю, потому что так много надо увидеть. Вижу финских женщин в платьях, рабочих, высокомерного полицейского, толстого торговца в фартуке, стоящего перед своим магазином. Улицы широкие и ровные, как заводи Тенгелиё. Новых зданий больше, чем в наших деревнях когда-нибудь было старых. Повсюду большие строительные площадки, и все готовое – новое. Как будто войны никогда и не было.

Огромный светлый отель стоит на берегу реки Кемийоки. Аарно говорит, что он тоже был взорван во время осенней войны.

– Бомба подняла все здание целиком в воздух. Потом оно упало на землю и рассыпалось на части.

– Не верю, – говорю я.

– Так говорят, что разом взлетело в воздух.

– И не верю, что кто-то смог успеть выстроить его заново. И весь этот город.

Аарно лопочет с гордостью, словно все вокруг создано его заслугами.

– Сейчас такое состояние духа, что все сбывается.

Он останавливает машину перед отелем, снова открывает дверь и сыпет любезности, которые только в городах говорят женщинам. Я стою перед входной дверью и восхищаюсь. Такое большое здание построено из камня, как замок, и я смогу в нем переночевать.

~

Я думала, что на мне красивый наряд, но в дверях ресторана поняла, что хожу в тряпье, как бедняжка. Вижу таких утонченных людей, что хочется повернуть назад, но Аарно ласково подталкивает меня за плечи в зал. Он подзывает обслуживающий персонал. Мужчина в элегантном черном костюме кланяется и спрашивает, был ли у господина управляющего лесом сделан заказ.

– Нет, но я голоден.

– Ну, тогда сюда, пожалуйста. Хотите, вероятно, место у окна, как и раньше.

– Давай спросим у Айлы, поскольку она впервые в городе.

– Действительно, добро пожаловать в Рованиеми, – кланяется мужчина. – Мисс может выбрать один из этих столиков.

– Пейзаж с рекой хорош, – говорю я и не вру. Река – единственное, в чем есть смысл. Ощущаю ее, хотя мы встретились в первый раз. Сразу же вижу влажные камни и скопления камней, где прячутся рыбы. Об этом здании и этих людях не имею ни малейшего понятия. Не знаю, можно ли еще сильнее навощить ту из женщин, у которой на шее так много золота, что голова болтается. И о чем бренчит на пианино этот пианист, когда звучит так странно, но так приятно отзывается в самом потаенном уголке сердца? Ощущаю себя в ресторане, как телка на пастбище после зимы. Новое ослепляет так, что не знаешь, в какую сторону метнуться. К счастью, Аарно крепко держит с другой стороны.

– Спасибо, займем этот столик, – говорит Аарно. Официант в костюме кланяется и исчезает.

– Пожалуйста, – произносит Аарно и пододвигает стул.

Дама с золотыми украшениями на шее кивает Аарно из-за соседнего столика. Аарно – лосось-самец, его все сторонятся и все ему кланяются. Он завоевал это место для себя, и мне нечего бояться.

Аарно берет кумжу, но я не хочу, поскольку могу есть ее и дома. Выбираю жаркое из оленины. У меня действительно зверский аппетит к мясу. Осенние забои еще только впереди, и мы почти все лето ели только рыбу.

Аарно пробует свою порцию, делает глоток пива и снова рассказывает свои рыбацкие истории. Когда-то с закадычным другом они поймали десятки кумж за одну поездку.

– Зачем вы выловили так много сразу, да еще далеко от деревень? Как вы хранили рыбу?

Аарно чешет затылок и говорит, что азарт ловли был тому причиной, объяснить это сложно.

– На вас, вероятно, нападает жадность, – говорю я. – И мы знаем из Алккулы таких, которые вылавливают даже последнюю рыбу и выносят ее в навозную кучу, просто чтобы никому другому не досталась.

– Жадность – действительно грех нашего времени.

– В наших деревнях нет жадных людей. Их приводят в порядок.

– Как же их можно воспитать?

– Ну, забивают хотя бы в болото, если ничего больше не помогает, – взрываюсь я.

Златошейка и ее толстый спутник оборачиваются посмотреть. Аарно хохочет и говорит ах так, и мне кажется, как это возможно, чтобы было так приятно находиться среди людей.

После еды мы берем еще десерт. Я получаю лучшее в мире мороженое. После этого живот такой полный, что я говорю спасибо, но это спасибо слишком безлико. Я сыта и мне хорошо. Аарно вливает в себя коньяк и просит счет.

Мы идем по берегу Кемийоки. От моста остался только фундамент. Его еще не успели построить заново. Паром перевозит через реку автомобиль и людей. Аарно рассказывает истории о городе, каким он был до того, как фрицы сожгли его. Встречные приветствуют Аарно, и он в ответ приподнимает шляпу. Некоторые из пожилых мужчин останавливаются поговорить. Слышу жужжание о реконструкции, планах, концессиях и тундре. Все знают Аарно. Каждый читал его книги.

Аарно представляет меня мужчинам как лучшего гида по рыбалке в западной кайре.

– Благодаря Айле в книгах ближайших лет появится крупная рыба. Но жадничать мы не будем, – говорит он и подмигивает. Затем они продолжают обсуждать темы, в которых я ничего не понимаю.

На береговой обрыв выскакивает заяц. Он щиплет траву, как кролик на лужайке, и нас совсем не боится. В заводи прыгает хариус, спокойная водная гладь разбивается на кольца и в других местах. Рыба движется.

Мы продолжаем путь и подходим к речному рукаву. На островах в дельте реки пасется крупный рогатый скот.

– Ты должен свозить меня на эти твои рабочие площадки, – говорю я Аарно.

– Полагаю, нет, – отвечает он, трет шею и чешет за ухом. – Там нет ничего особенного, что стоило бы смотреть, – продолжает он, крутит кепку и глядит на дорогу так, словно ему поручили сосчитать все камни. Что-то ускользает.

– И все же я хотела бы увидеть.

– А я бы хотел увидеть тебя.

– Вот я, здесь.

– Действительно, полностью.

Так началась эта наша поездка. Сижу в поезде рядом с ним. Он читает газету, я просовываю руку в карман его брюк и щекочу между ног. Когда я ем хлеб, он массирует ботинком мое бедро. Он ходит на вокзале с палкой в руке, а я сжимаю его зад так, что он вздрагивает. У нас внутри такое напряжение, что мы даже не успеваем дышать. Кажется, что и все остальные торопятся. Вероятно, и они отправляются с такими же намерениями в эти ужасно огромные дома, в каждом из которых живет вместе целая деревня.

Когда мы приходим в номер отеля, Аарно набрасывается на меня. И я изучаю его досконально. Я – путешественник-исследователь, странствую по его коже к новым землям. Считаю его родинки, рассматриваю изгибы ушей, левая ушная раковина больше правой. Нюхаю пот под мышками и массирую спину. Чешу его подколенную впадину, царапаю ногтем подошву, облизываю его пальцы во рту дочиста. Пробую языком его черный затылок, пью пот из пупка, как из святого озера с двойным дном, откуда можно черпать эликсир жизни.

Позволила ему щетиной сцарапать омертвевшую кожу с моей спины и растереть маслом до мягкости подошвы моих ног. Он не торопится, потом сидит за письменным столом измученный и расслабленный, курит в блаженном состоянии и похож на бога Иисуса с иконы матери.

– Как тебе нравится Хельсинки? – спрашивает он из облака дыма, и я говорю, что, вероятно, и не существует мест лучше этого.

– Но завтра я увижусь с Вяйнё, и тогда ты не можешь находиться даже в том же самом квартале.

III

Я часто собирала с берегов Тенгелиё

пылающие розы, которые там растут.

Или смотрела, как серебряные лучи бледной Лунной Девы

мерцают над снежными холмами Лапландии[48].

– ЖАНЕТТА ФИЛИППС, 1811 г.

Самуэль

День тринадцатый

За окном уже брезжит утро, но я слишком обеспокоен, чтобы спать. Хожу в избе по кругу и думаю, что мне делать.

Бывают мгновения, когда я уверен, что Пестун не придет. Он уже опаздывает, хотя знает, что еды не хватит надолго. Однако тут же следом я думаю, что он, конечно же, придет, наверняка уже к вечеру постучит в хижину. Ну а если его поймали за мое укрывательство? Если они подвесили старика на какой-нибудь скотобойне на мясной крюк и выпытывают из него информацию? Возможно, и Аава в опасности?

Временами я готов в спешке отправиться к ней через кайру и тут же думаю, что надо собрать свои небольшие пожитки и пойти на восток, на ферму, навеки прочь отсюда. Потом застываю на нарах, лежа часами.

Пора оставить колебания. Составлю план и буду придерживаться его, даже если небо упадет мне на голову. Выполню его, даже если буду испытывать голод, усталость, страх или депрессию, или все вместе взятое. Только так можно выжить.

Запишу план. Оборотная сторона письма может послужить документальным договором между моим телом и разумом. Беру из гостевой книги карандаш и начинаю писать.

План выживания ОФИЦИАЛЬНЫЙ

1. Экономить еду так, чтобы ее хватило на завтра. Пытаться ловить рыбу и собирать еду. Прекратить соблюдать все предосторожности вне дома.

2. Спать как можно больше, постоянно пить воду.

3. Смеяться три раза в светлое время и два раза в темноте. Даже через силу.

4. Ждать Пестуна еще два дня. Тогда это будет 399-й день моей жизни (предположительно). Если к этому времени он не придет, упаковать одеяло в рюкзак, позавтракать (если будет чем) и уйти.

Прочитал свои правила. Кажется, хорошо. Подмахну в конце еще подпись и дату. У меня есть план, в нем мой путь. Больше не нужно метаться.

Прижму письмо гвоздем между бревнами. По нему смогу уточнить, что делать, если одолеет слабость. Набрасываю одеяло на плечи и собираюсь отправиться в дровяник, когда решаю вернуться к правилам и добавить еще один пункт.

5. Прости и выясни ситуацию.

Сентябрь 2009

В избе я всегда сидел около дверей на деревянной кушетке, которая стала для меня местом наблюдения за жизнью Аавы и бабули. Близость к двери давала возможность легко проскользнуть в комнату Аавы или во двор.

Аава побежала наверх, чтобы сменить рыбацкую одежду на более легкую, бабушка гремела в кухонной каморке. Я смотрел на вытянувшийся рядом с печкой старинный зеленый деревянный сундук с цветами, на картину с изображенными на ней срезанными цветами. Старые фотографии вставлены в металлические рамки, по углам которых украшения в виде розы. Цветы были повсюду. Аналогичные розовые цветы, которые я получил от незнакомцев.

Аава влетела в комнату, запыхавшись от прыжков по лестнице, которые прогрохотали на весь дом. Она порхнула мимо меня, посмотрела в глаза, делая знак, что заметила, и направилась к столу. Спросила у бабули, как маленькая девочка, когда будет еда. Бабушка пробормотала что-то о дозревании картошки и соусе. Думаю, что сегодня приготовили оленину. В следующий раз, значит, снова будет рыба. В качестве гарнира – выращенный на своем огороде картофель «пуйкула» с высоким содержанием крахмала. Каждый раз – мучнистая, прилипающая к нёбу картошка. Рядом с кастрюлей неизменно стояли банки с консервированными в уксусе свеклой и огурцами, которые предлагались всегда, но зачем менять хорошо работающий вариант.

Вилки бренчали по тарелкам, нож резал картошку. За столом никто не разговаривал. Это напомнило мне о доме, его немоте, где нужно было есть быстро, чтобы настроение не успело упасть ниже нуля, прежде чем опустеет блюдо. Бабушка не отрывала взгляда от своей тарелки, ее челюстные мускулы перемалывали картофель и жаркое из оленины, рот причмокивал. Сидящая вблизи окна Аава, как обычно, смотрела на улицу. На окнах занавески с красочными, крупными цветами. Такими же.

Я слегка кашлянул.

– Что означает эта цветочная фантазия, в каждом месте эти красные цветы? – задал я вопрос, чтобы нарушить молчание. Челюсти бабули остановились. Она взглянула на меня исподлобья. Аава тут же бросилась на помощь.

– Это роза Тенгелиё. Наш собственный цветок, традиции и все с этим связанное.

Бабушка продолжила свою трапезу.

– А, понятно. Я тоже получил их.

– Как так получил? – заинтересовалась Аава.

– Они были на лобовом стекле машины.

– Так у тебя здесь есть поклонница, какая-нибудь фифочка! – заволновалась Аава.

– Я не знаю.

Бабушка поднялась из-за стола, скрылась в кухонном уголке, звякнула посудой, выпила воды и заглянула в дровяную печку, хотя там не было даже огня.

Аава развлекалась тем, что угадывала, кто прислал цветы. Возможно, это была какая-то старая вдова, которой захотелось мяса помоложе.

– А если это Алийна, женщина Ристо? У нее крутая репутация.

– Не надо, – попросил я, потому что видел, как забеспокоилась бабуля. Она кашлянула в своем углу, а потом спросила:

– Сколько ты получил?

– Две.

– И за какой срок?

– Когда-то весной первую, а вторую – недавно.

– Любовь никуда не девается, – пошутила Аава.

Бабушка не вмешивалась в болтовню Аавы, не приказывала ей замолчать, хотя я надеялся на это. Она кружилась в своем углу, ходила туда-сюда, повторяя ой-ёй. Аава заметила это и затихла.

– Ты сохранил эти розы? – спросила бабушка.

– По крайней мере, вторая все еще в машине. Могу сходить за ней.

В передней я впихнул ноги в сандалии Аавы, подбежал к машине, открыл бардачок. Недавно полученная роза лежала на документах техосмотра. Порылся еще, нашел и первую. Ее лепестки сильно измялись, но все же можно было опознать цветок. Примчался назад в дом и протянул цветы бабушке.

Она смотрела на них долго, вертела в руках и снова вздыхала.

– Вдоль, поперек и навеки на острие, – пробормотала старуха.

– Что это значит? – резко спросила Аава. Ответ бабушки задерживался. Аава наращивала обороты. Это всегда происходило быстро. – Что ты имеешь в виду, бабуля, расскажи!

– А это уже хуже, – сказала бабуля, как бы себе.

– Что?

Короткими шажками бабушка пошаркала на кухню. Налила из ведра воды в кофейник и поставила его на нагревательную подставку. Наконец она остановилась, оперлась руками на кухонный стол и перевела взгляд на меня.

– Третью тебе не получить.

Аава рассвирепела, потребовала от бабули немедленно, не задерживаясь, рассказать, что это значит.

– Вот именно, – прошипела бабушка, заставив тем самым Ааву успокоиться и сесть на стул.

Бабушка принялась рассказывать с обширными отступлениями. Начала издалека, с тех времен в Финляндии, когда лагеря для военнопленных были только что аннулированы и страна зализывала свои раны. Она рассказала о господах, которые пришли тогда к порогам с разрешением на строительство и зазывали мужиков на работу. Никто из устроителей плотины не слушал, когда местные жители спрашивали их о лососе. Ну а как будет с сигом, если вода будет перекрыта? Исчезнут ли пороги, высохнут ли тони, окажутся ли камни для ловли рыбы сачком на береговом склоне?

– Недовольство переросло в бунт, и тогда появились эти розы. Эти цветы… – сказала бабушка, подняв перед нами потрепанные розы. – В них сила.

– Что за чертовщина, бабуля… Ты путаешь, – беспокойно засмеялась Аава.

Бабуля бросила на нее ядовитый взгляд, но все же продолжила. Она рассказала о диверсиях на стройплощадках, драках, митингах и приговоре за убийство хозяина порога, из-за чего мужик сбежал аж в Мичиган.

– Потом господа начали пропадать по ночам. Когда полиция спрашивала об этом, мужики отвечали только, что это лес забрал.

– Все пересказывают это, – сказал я.

– Да. Оттуда это идет. Это было неспокойное время. Но река Тенгелиё сохранилась, – сказала бабушка и подошла к окну. Она посмотрела на пожелтевшие поля с сухой травой, а может, и дальше. – Затем наступил сорок восьмой год.

– Что тогда было? – спросила Аава. Старушка хмыкнула со смехом.

– Разве ты, Аава, никогда не задумывалась, почему у нас есть леса, а у остальных – кустарники и пустоши на месте выруб ленного леса?

– Разве это не благодаря Кекконену? Он поддержал сохранение этого края в неизменном виде, повернув умонастроения лесного начальства.

Бабушка загадочно улыбнулась.

– Тебя в школе так учили?

– Да, и всех остальных. Спасибо Кекконену за все.

– Ну, не за все, однако. Хотя, конечно, и за это надо благодарить, – сказала бабушка, тряхнула цветком и продолжила свой рассказ. – Они называли это лесоводством, хотя леса вырубали для нужд промышленности. Горные ландшафты безжалостно уничтожали, выворачивая наизнанку. Но мужики застопорили эти работы.

– Как? – спросила Аава.

– Ну так, как и раньше, – сказала бабуля и пристально посмотрела на цветок. Потом она отнесла пакет с хлебом в шкаф, как будто сейчас это было для нее наиважнейшим делом, передвинула растение на подоконнике, походила взад-вперед, словно пыталась что-то сказать, но не могла вспомнить слов. Наконец плюхнулась на свой табурет в кухонном уголке перед плитой и затихла.

Аава встала из-за стола, обошла избу, остановилась посреди длинного лоскутного ковра и прошипела:

– Эти чертовы придурки.

Айла

1948

Цвета умерли. Над Тенгелиё ночью клубится туман, который не рассеивается даже днем. Березы сбросили листья, обнажив голые ветки. Иней скрадывает зелень елей и стволы сосен. Серое, все серое, кроме ворона над Тенгелиё. Он черный, но черный – вовсе не цвет, а темнота.

Я снова отправляюсь проводником Аарно. Отцу совсем не нравятся мои поездки. Чувствую, что он догадывается, но сдается, когда я бросаю на стол часть зарплаты. Он смог купить плуг, который переворачивает землю так красиво, что не решаешься ступать на поле вечером, поскольку стоит только любоваться следом плуга.

Теперь поля в порядке, отец отправляется собирать оленей и ловить осеннюю рыбу для дома. Я никуда не могу провести Аарно, потому что в лесах сейчас у всех полно дел.

Мама видит из окна черную машину.

– Этот бесноватый будет, наверное, всю зиму ездить, – говорит она, предполагая, что это связано с лесозаготовками. – Или это господин из речного хозяйства. В церкви говорили, что пороги будут обмерять снова.

Отец рычит с нар, что это из речного хозяйства. В устье реки Кемийоки уже перекрыто все основное течение.

– Конечно, они как безумные с этой жаждой денег.

Отец и мать не догадываются, что мое письмо поедет в машине. Я беру ведро для скота и выскальзываю во двор якобы кормить кур. За сараем ныряю в лес и оттуда бегу к камню.

Аарно пишет, что встретимся в Раануярви. Он заберет меня оттуда. Отведу его в хижину, подальше от оленеводов с их заботами. Низ живота щекочет. Скучаю по его запаху. Хочу пробовать языком соль его кожи. У меня для него новости, но расскажу их только после того, как он размякнет на мне. Понятия не имею, что он скажет.

Снег крадется на лобовое стекло машины, Аарно включает дворник. Он сильно шумит. Аарно раздумывает, не ляжет ли снег на незамерзшую землю.

– Будут трудности с транспортировкой бревен без твердого основания.

– Отвези меня на твою рабочую площадку. К местам лесозаготовок.

– Там не на что смотреть.

– Я хочу. Свози меня.

– Ну, посмотрим завтра, может, на одну из концессий Наарманкайра, или же, в принципе, район работ Палойоки нам почти по пути.

– Давай заедем сейчас.

– Ну, поедем, тогда поедем. Думаю, смогу справиться с тем, чтобы еще это время подождать тебя, – говорит Аарно, берет меня за руку и сжимает ее.

Дорога сужается и в конце концов превращается в тропу для телег. Аарно становится тем нуднее, чем больше возбуждается. Это говорит лесной господин, рассказывает об обновлении леса, пожогах, планах вырубки, кубометрах и процентах выхода.

Я не понимаю ничего.

Тропа заканчивается одновременно с лесом. Я выхожу из машины и иду к вырубкам. Перед нами возвышается небольшой холм. Поднимаюсь к вершине.

Оттуда открывается конец света. Вижу упавшие стволы, обгоревший сухостой, толстые пни, тонкие пни и камни с обожженным мхом. Вся гора искорежена. Окружающая местность полностью безжизненна. Смотрю вниз на равнину и не вижу, где снова начинается лес. На необозримых пространствах лишь разрушение и смерть.

– Зачем? – спрашиваю Аарно.

– Есть много веских причин. Эти леса были слишком старые, их требовалось обновить. Земля будет выжжена летом, чтобы семена нового леса смогли лучше прилипнуть и прорасти. Кроме рациональности в отношении леса, это отвечает также интересам страны.

Иду к нижнему склону, касаюсь черного сухостоя, уголь которого пачкает кончик пальца. Тошнота приходит без предупреждения, как прилив, и заполняет глаза слезами. Кислый, вонючий желудочный сок вытекает из носа. Сжимаюсь, прислонившись к черному стволу. Он пачкает мою шерстяную кофту. Аарно, хромая, приближается ко мне.

– Дорогая, что случилось? – спрашивает он запыхавшись.

– Иди отсюда, – кричу я и машу в воздух. Кулак попадает Аарно в бедро. Аарно отступает к дороге и спрашивает оттуда, может ли он чем-нибудь помочь.

Когда приступ проходит, вытираю слезы. Чувствую легкость. Смотрю на полупереваренные ошметки картошки и сига у корня сухого дерева. Сгустки валяются на обожженном лишайнике, как сперма Аарно на его покрытом седыми волосами животе. Разумнее было бы разбрызгать ее на это.

Поднимаюсь. Аарно идет по дороге, разводит руками и пытается придумать, что сказать. Прохожу мимо него.

– Поедем, – говорю я и сажусь в машину, хлопнув дверью.

В машине Аарно сожалеет, что привез меня сюда. Он объясняет, что иногда обычному человеку может быть ужасно сложно разобраться в лесоводстве.

– Вырубки и пожоги напоминают лесной пожар, который является совершенно естественной частью жизненного цикла наших лесов. Хотя, конечно, правда и в том, что наша развивающаяся молодая страна нуждается в сырье для промышленности.

– Ты смеешь, сатана, навязывать здесь еще свои мысли!

Аарно замолкает. Он возвращается к большой дороге в сторону Рованиеми. Я смотрю в боковое окно и кусаю губу, чтобы не заплакать. Там нет ничего естественного. Это поля сражений, безбрежные кладбища, Ихантала летом сорок четвертого года. Отец рассказывал об этом.

– Отвези меня домой, – прошу я.

– Не поехать ли нам лучше туда, к озеру Маранен? – восклицает он с испуганным видом.

– Мы никогда туда не поедем, – произношу я, отводя взгляд в сторону, прежде чем глаза успеют наполниться слезами. За окном мелькает лес.

Аарно останавливает машину на перекрестке Раануярви. Он сидит за рулем, как поганый гриб, и не встает, чтобы открыть мне дверь. Надулся, поскольку не успел вскочить на меня, хотя так был уверен в этом.

– Как в дальнейшем? – спрашивает Аарно, глядя на меня. Он ужасно красивый, хотя такой старый и ненормальный. – Встретимся ли мы еще?

– Я жду от тебя ребенка, – выпаливаю я ему, хватая рюкзак из-под ног и выпрыгивая из машины. – Но я не буду долго ждать, черт возьми! – Хлопнув дверью, бегу в лес.

Слышу, как открывается дверь машины. Аарно кричит мне вслед. Лишь ускоряюсь, сосны шумят. Он меня не получит.

Самуэль

Сентябрь 2009

– Сбавь! ты убьешь нас! – кричал я сквозь шум двигателя Ааве. После разговора с бабушкой она стремглав помчалась к своей машине. Я метнулся вслед с обувью в руках и едва успел сесть, как раз перед тем, как она начала выезжать на шоссе задним ходом.

– Черт возьми, я с него шкуру сниму! – бушевала Аава. Щебень барабанил по днищу, на поворотах машина вылетала за пределы дороги. Я сжал ручку двери и попытался успокоиться.

– Мы умрем, Аава. Потише.

– Здесь умрет кто-то совсем другой.

После нескольких длинных прямых прогонов и безрассудно изогнутого перекрестка я начал догадываться, куда мы едем, но не понимал почему. Наконец Аава затормозила во дворе Пестуна так, что щебень гирляндой разлетелся на иссушенную летом землю.

Пестун точил топор, сидя на открытом крыльце. Он отложил свои инструменты, вытер руки о штаны, тряхнул волосами и сделал несколько шагов навстречу. Аава выскочила из машины, побежала к нему и начала орать.

– Чертовы свиньи! Вы жалкие ублюдки!

Она подошла к Пестуну вплотную, подняла руку, словно хотела ударить, и выпалила суть дела.

– Как вы смеете угрожать из-за одной собаки, прости господи!

Пестун поднял руки и медленно попятился, словно опешивший юнец хаски, которого тренировала альфа-самка стаи.

– Мне известны ваши игры с розами. Знай, что, если вы прикоснетесь к Саму, я убью вас голыми руками! – выкрикнула Аава и побежала назад к машине.

Все произошло так быстро, что я не успел ничего, кроме как выйти и встать рядом с машиной. Взглянул на Пестуна – он казался растерянным и грустным, развел руками, словно пытаясь что-то сказать, но не нашел слов. Да у него и не было времени, потому что мы снова были на дороге.

Аава колотила по рулю.

– Разве это не прекрасное место? Разве это не великолепные окрестности? Из-за одной собаки. Подумай!

Я согласился и успокоился. Может быть, это ничего и не значило, однако не стоило ехать так, чтобы шины отрывались от дороги на каждом повороте, но Аава не слушала. Она была порогом в половодье, который не спрашивает направления. Она гремела и бушевала, но, когда мы въехали во двор зеленого дома и машина остановилась, мгновенно стихла. Взглянула через лобовое стекло на стену сарая, а потом на меня. В глазах была паника.

– Саломо, – произнесла она и снова помчалась, как убегающий олень, вприпрыжку через двор, влетела на крыльцо и захлопнула за собой дверь. Я вылез из машины, покружился на месте, словно ища потерянную шапку. Наконец медленно пошел за ней следом. Сорока летала над лугом, шмель жужжал на последнем одуванчике лета, росшем у крыльца. Есть же все-таки еще в мире какой-то порядок.

Нашел Ааву в ее комнате. Она сидела на кровати с побледневшим лицом. Ящик комода был выдвинут. Из него торчали пластиковые соломинки, окатанные камушки, афиша кумира с фотографией молодого Джонни Деппа. Аава посмотрела на меня со слезами на глазах и подняла с колен прозрачный полиэтиленовый пакет с тремя высушенными розами. Она прошептала:

– Цветы Саломо.

Айла

1948

Втыкаю штыковую лопату в основание ели Арвиити и слышу шорох ветвей.

– Извини, – говорю я и снова ударяю. Под толстым слоем мха с торфом раскрывается гладкий, красноватый гравий, на поверхности которого сантиметровый промерзший слой. – Прошу прощения, что я была такая тупица. Я только очень хотела увидеть город.

Я сделала ошибку. Ошибки надо исправлять. Ребенок от такого мужчины, ниже этого упасть невозможно. Если бы отец узнал, он бы выбросил меня на дорогу и убил себя. И не зря.

Достаю из кармана перчатку. Украла ее из машины Аарно. Это блестящая коричневая новая кожаная перчатка, настоящая перчатка господ. Теперь Аарно ищет ее там, сердится, куда ее затолкал. Пусть купит новые, богач.

– Мне перчатка нужна больше. И тебе. Вам.

Ветви тяжело вздыхают. Дерево низко наклоняется, и я пугаюсь, что верхушка сломается.

– Не надо, – прошу я дерево. – Я исправлю это. Поверь мне. Я подставлю живот Сонни для удара копытом или схожу к бабке в деревню Вяюстяйя. Она умеет изгонять паразитов.

Кладу перчатку на корень. Приношу с берега два гладких красивых камня.

Опускаю их на дно ямки и сверху на них перчатку. Покрываю перчатку хвоей и сеном, а затем забрасываю землей. Разравниваю ямку, сметаю землю тонкими веточками и пристраиваю сверху толстый слой мха, чтобы никто не узнал о моем тайнике.

Все знают о моем тайнике. Им же я принесла это.

Самуэль

Сентябрь 2009

В доме тревожно, напряжение не прошло даже к ночи, хотя пора было спать. Небо черное, как смоль, и даже полная луна не видна. На первом этаже бабушка гремела кастрюлями, дергала задвижку дымохода, хлопотала всю ночь. Аава проплакала свою подушку до мокроты. Он лежала у меня на груди и крутила засохшую розу перед глазами.

– Саломо подарил мне их в то последнее лето. Он сказал, что цветы – это наш вечный секрет. Это волшебные цветы, с помощью которых можно путешествовать в удивительные места в поисках потерянного сокровища, говорил он. Однако если это раскроется, магия исчезнет, – сказала Аава. – Он знал, что когда-нибудь и я узнаю, – продолжила она и снова залилась слезами.

Я гладил ее по голове, пытаясь успокоить.

– Что плохого сделал Саломо? Самый дорогой дядя в мире, – всхлипнула она.

День был ужасный, но здесь нам было хорошо. Я был для нее плечом, на которое она могла опереться и положить свою голову, когда было трудно.

– Ты должен прекратить это, – прошептала она.

– Что?

Она подняла голову и посмотрела на меня красными глазами.

– Поиски собаки. Прекратить немедленно и сказать всем, что Нанока нужно застрелить.

– Не могу закончить.

– Можешь. Держись подальше от леса, уезжай отсюда и не возвращайся.

Я выкатился из-под Аавы и сел на край кровати.

– Я обещал Тронду и Матти. Себе. Зима приближается. Инуитские собаки вновь приручаются. Он вернется к человеку.

– Ты веришь этим россказням!

– Разве у меня есть что-то другое?

– Да! Я.

Аава встала с кровати. Покружилась вокруг и распахнула окно. Холодный воздух начал стелиться по полу. Мгновенье она смотрела в темноту, затем, обернувшись, сказала решительно:

– Обещай мне, что закончишь.

– Но я не могу.

– Саму, я прошу.

Я ничего не ответил. Добавить было нечего. Лег на спину, глядя в потолок. Для Аавы это было, вероятно, слишком.

– Тогда пока. На этом все. Уноси ноги.

– Аава, не надо.

– Ты был хорошей терапией летом, но знаешь, сейчас осень.

– Послушай… это…

– Краснощекий снова не может вымолвить ни слова.

– Не начинай…

– Вот так маленькие мальчики заикаются. Давай, выметайся отсюда, – взревела Аава, подняла с пола мой анорак, скомкала его и выбросила сквозь приоткрытую дверь на лестницу. Куртка раскрылась в воздухе и бесшумно опустилась на ступеньки.

Айла

Рованиеми, 6 ноября 1948 года

Дорогая Айла, все ли у тебя нормально? Искал тебя в лесу много часов. На следующий день отправил машину на перекресток, и водитель сказал, что твой велосипед исчез. На основании этого осмелился думать, что ты добралась до дома.

Твое известие потрясло меня так, что я не мог спать. Честно говоря, я в слезах из-за этого много дней. С одной стороны, это так красиво и естественно. Ребенок – высшая степень любви между мужчиной и женщиной. Одного этого достаточно для слез. И потом ты говоришь, что собираешься уничтожить его самым ужасным способом. Это сломало меня.

Скажи, что это неправда. Скажи, что ты сказала это только в порыве гнева.

Отчасти я понимаю твои чувства. Я был слишком неосторожен и поэтому заставил тебя стыдиться. Стыдно это и мне, но не обо мне сейчас речь.

Помню, какие прекраснейшие мгновения лета связаны с тобой, я радовался, что в жизни еще осталось хорошее и для меня. И каждый раз, когда в конце этих мгновений мы расставались, мое сердце болело. Думал, что будет со мной, если это закончится. Где я снова найду свет? Внезапно я оказался в ситуации, когда боюсь потерять двоих вместо одного.

Это слишком, Айла. Я не могу этого вынести.

Надеюсь, что когда-нибудь ты сможешь понять мои действия и что я в конце концов смогу довести до твоего сведения, какую работу я выполняю для нас, для нашей страны. Надеюсь также, что ты не будешь жить в том заблуждении, что я радостно иду по безлесной земле. Нет, я человек кайры. Мне требовалось стать более жестким для выполнения огромной задачи. Понимаешь ли ты, что нам нужны лесозаготовки? Нашей нации нужна древесина. Лесу, отчизне, нам всем требуется новое начало, и его дают нам эти работы в наших глухих лесных краях. Мы должны поставить эту страну на ноги. Нам, наконец, следует освободиться от ига русаков.

Когда я пишу свои строчки на бумаге, Маранен отдыхает под прозрачным льдом, словно мертвый. Для меня больше не кричит пронзительно гоголь, не поют маленькие сосенки. Хотя я тоскую в связи со скорым приходом зимы, именно сейчас мне кажется, что маленькое озерцо – единственная стабильная вещь в моей жизни. У меня больше нет дома, есть только дом-кулисы и слившиеся с серым, ожесточенные люди в его укрытии. Все прошло, а теперь, вероятно, и ты. Я опустился на дно бушующего моря жизни, откуда трудно подняться. Я не хочу тонуть, но если мне что-то и нужно, то это ты.

Ты как-то сказала, что злоба и страсть живут как соседи. То же самое я могу сказать о горе и страсти. Мне так хотелось показать тебе Маранен. У него много общего с твоим тайным местом. Я хотел бы опустить твое белое тело на мою шкуру и смотреть, как огонь разыгрывает пантомиму теней и света на твоей коже. Не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь понять, как много ты для меня значишь. Надеюсь, что смогу еще раз показать это тебе.

Твой старый хромой чудак

А. И.

Рованиеми, 5 декабря 1948 года

Моя Айла,

день укорачивается быстро, мое солнце совсем погасло. В этом году полярная ночь будет для меня чернее, чем когда-либо.

Работы в ваших тундрах и этой зимой не продвинутся так, как ожидалось. У нас не хватает мужчин. Почему-то ваши хуторяне не успевают работать на благо отчизны, хотя мы надеялись на помощь местной рабочей силы. Я был уверен, что придут мужчины из Туртола, но и они решили остаться дома.

При такой нехватке рабочих рук двое мужчин исчезли на второй неделе работ, не сказав ни слова. Даже зарплату не получили, так спешили.

Был и печальный смертельный случай, о котором, очевидно, слышала и ты. Что могло так утомить человека сразу же, в начале зимы. Ветеран, патриот, который всегда с таким энтузиазмом относился к работам по восстановлению. Так мы все думали. Меня быстро назначили новым начальником, но это сложно, потому что все лучшие усердно трудятся по концессионным соглашениям на территории Северной Финляндии.

Это, конечно, наименьшая из моих печалей. Думаю о тебе и маленьком так сильно, что боюсь потерять хватку. Скажи, что вас еще двое. Напиши мне, прошу. Ругай меня, втаптывай в землю словами, но скажи, что ты не решилась на это крайнее действие. Мы совершили грех, за который сейчас расплачиваемся. Не ухудшай ситуацию совершением преступления. Нашей стране нужны дети. Ты знаешь, что многие женщины умерли от рук этих шарлатанов.

Я хотел бы компенсировать тебе все. Скажи мне, как я могу это сделать. Может, приедешь сюда хотя бы на один день? Могу послать человека за тобой, да и ходят же эти омнибусы. Я мог бы отвезти тебя в Похьянхови на ужин, чтобы мы смогли обсудить дела спокойно. Был бы счастлив заплатить тебе за твое время такую же зарплату, как за сопровождение в походах.

Твой старый хромой чудак

А. И.

Самуэль

День четырнадцатый

Составляю список своих печалей на пустой странице гостевой книги. Идет дождь, капли барабанят по крыше, ветер атакует деревья.

Упорядочиваю объекты моих горестей в порядке важности. Список немного облегчит положение, поскольку тогда не нужно горевать по всем поводам одновременно, а можно либо сосредоточиться на самых важных, либо грустить по порядку. Номер один в списке – Аава, и это место намереваюсь оставить за ней, хотя наши отношения в состоянии неуверенности, которая размером с Эверест.

На втором месте в моем списке – Нанок, и это притом что бывают дни, когда мне хотелось бы протянуть его веткой по боку. Как бы ни старался, я не могу избавиться от мысли, что все произошедшее – отчасти его вина. Этот демон прогрыз люк трейлера и сбежал. Скитался, разбойничал и убивал, заманил и меня за собой, и вот теперь я здесь. Тем не менее он на втором месте из всего того лучшего, что когда-либо случалось со мной.

Третье место достается матери, несмотря ни на что. У нее нет, в конце концов, никакой вины, кроме брака с отцом, союза, в котором, вероятно, никогда не было никакого другого объединяющего фактора, кроме пульсирующего кусочка плоти. Затем и он исчез, и между ними не осталось ничего, кроме пустоты. Лицо матери вытянулось и застыло в каком-то опущенном положении. Отец начал издавать звуки, как животное. Стонал при пробуждении, охал при подъеме, ухал, отправляясь в туалет, гримасничал и покашливал за кофейной чашкой, словно его тело боролось с трудностями.

На четвертом месте в списке мой названый отец – каюр Матти и на пятом – Санна. Такие хорошие люди. Насколько сильно они обеспокоены? Может, уже звонили домой? Ну а в полицию? Может, скоро загудит вертолет, пролетая над плоскими макушками сопок, скользнет по поверхности озера и заберет мальчика домой? Подумать только, если он доберется до этого ущелья, в глубине которого озеро с двойным дном. Я услышу шум лопастей винта, выбегу на берег, размахивая одеялом, они заметят меня, подберут на борт, и я расскажу им все, что знаю об этой безумной местности.

Но как они догадаются искать меня здесь? Матти и Санна думают, что я преследую собаку. За это они меня поддразнивали.

Если вертолет или Матти, или кто-то еще и найдет что-либо, так это мою брошенную машину. Там они и сосредоточат свои поиски.

На шестом месте – Кемппайнен. Спасибо ему за сладкий смех.

Места с седьмого по девятое достаются Пете, Сюзан и Сисси. Такие классные питомцы. Десятое место – плохое, надо обдумать точно, поэтому я прерываю записи и встаю, чтобы добавить дров в печку.

За десятое место будут бороться Джеймс с отцом. Джеймс – ездовая собака Матти, колеса саней, тянет как сумасшедший и ест дерьмо во время отдыха. Неограниченные количества собачьего дерьма – своего, чужого, чьего угодно. Матти пытался устранить привычку, добавляя в еду мясо, витамины, проводя дополнительные курсы глистогонного лечения, запрещая словами, но Джимми продолжил свое хобби. Ему, видимо, просто нравится вкус дерьма.

Появляется мысль, что я практически не скучаю по отцу. Очень мало он когда-либо давал для этого поводов. Я должен вернуться к тем далеким проблескам детских воспоминаний, в правдоподобие которых начинаю терять веру. Может, папа никогда не рыбачил со мной, пожалуй, никогда не хвалил за роскошного окуня или за то, что я очистил весь двор от снега после метели до того, как он пришел с работы.

Я всегда думал, что маленьким играл с машинкой, сидя у него на руках, но на самом деле ничего не помню об этом. Таких фотографий не было. Может, он уже тогда был человеческим обломком, проглоченным шахтой. Может, он никогда не говорил ничего хорошего. Может, с его стороны всегда было только игнорирование и недооценка. К примеру, когда Йони ударил меня по голове пластиковой лопаткой и я с плачем пришел домой, отец, сидя на диване и не отводя взгляда от телевизора, подытожил, почему не дал сдачи.

Распределение мест между Джеймсом и отцом придется отложить до следующего раза. Также я должен обдумать, как быть с Лого. Я не знал его, вероятно, его никто не знал, но он мог быть моим лучшим и единственным другом детства. Однако мне не хватило мужества сблизиться, потому что это привело бы к проблемам. Попал бы вместе с Лого в центр внимания.

Всегда чувствовал, что Лого не растяпа. Казалось, что он легко справлялся с учебой, спокойно выполнял задания, не паниковал и не боялся. Он как бы жил в безопасном мире книг по биологии и истории и не зацикливался, если на уроке от какой-нибудь бестолочи получал резинкой по щеке.

Я должен был осмелиться. Мы могли бы поговорить о многом. Он мог стать хорошим парнем, ведь он знал Балто. Только достаточно хорошо осведомленные люди знают собаку – лидера заключительного этапа Великой гонки милосердия.

Смотрю в окно. Дождь хлещет по двору, черная ель с ловушкой напоминает ссутулившегося великана. Замечаю, что ловушка перевернута. Она держит в своих железных когтях серого крота. Наконец-то.

– Вити, у нас добыча! – радостно кричу под нары. Без каких-либо предосторожностей бегу под дождь прояснять ситуацию. Буроголовая гаичка висит, пойманная в петлю за шею, точное попадание. Ей не потребовалось мучиться из-за моего проекта, она просто умерла, и значит, не так много я просил. Вынимаю птичку. Кажется, что она еще теплая в моей руке. Кладу ее в карман и заряжаю ловушку снова. Приманка не требуется, потому что кусочек хлеба – на прежнем месте в крепежном устройстве.

Бегу в избу.

– Вити, иди смотреть, что мы поймали! – воплю я, хотя знаю, что она не выйдет, когда орут. Лег на бок на нары. Раскачиваю птичку за ножку и восхищаюсь ее совершенством. Перышки похожи на мягкий мех, ножки такие хрупкие, что выражение «птичья кость» приобретает совершенно новые грани. Трудно представить, что такой комочек выдерживает морозную зиму. Как она не замерзает? Глажу птичку по голове, касаюсь ее крошечного клюва, веки полуопущены, ледяной глаз словно смотрит прямо на меня.

– Не волнуйся, малышка, спаслась от холода. Пригодишься Вити. Знаешь, мне кажется, что она похудела. Есть ли у нее настоящая еда, когда нигде не видно даже кротов?

Жду. Лежу неподвижно, держа птичку пальцами, а голод разрастается в тишине. К счастью, это больше не продлится долго. Завтра я покину эту хижину.

Вити не слышно. Где она теперь слоняется, когда стоило бы, наконец, прийти в гости? Проходит час или полчаса, время изменило свою сущность, я больше не знаю, как оно движется. Часы все еще идут стабильно, но время скачет и замедляется. Иногда оно останавливается на месте, но день все равно сменяется вечером.

Держу гаичку в руке. Птичка уже окоченела. Спазмы сводят желудок.

Встаю, сажусь за стол, кладу птичку на спину и раскрываю ногтями грудь. Под перьями видна капля красноватого мяса. Беру нож в руку, осторожно надрезаю грудину сбоку и отделяю филе лезвием. Кладу кусочек на картонную тарелку и проделываю ту же процедуру с другой стороны.

– Думаю, ты не возражаешь, если мы разделим это? – кричу под нары. Посыпаю сверху крупной морской солью и подношу кусочек к глазам. Медленно кладу мясо на свой покрытый слюной язык, сдвигаю к зубам и кусаю.

Айла

1948

Опять иду через двор с очередной охапкой дров. Такое чувство, что я неделями только и делала, что таскала дрова в печь. Сапог скрипит, березы покрыты густым инеем, и небо – сплошная холодная синева. Неужели эти морозы никогда не кончатся?

Я одна дома с Лаури и Эенокки. Отец все дни отсутствует. Он перестал вздыхать в избе и все время куда-то уходит. Мне кажется, что у него спутался календарь. Летом он раскачивался, а зимой, когда следовало бы лежа коротать темное время, скачет как ненормальный. Слишком большие заботы могут запутать голову.

Он говорит, что валит бревна в конце участка, и действительно иногда привозит на Сонни груз во двор. Временами, однако, отправляется с Сонни совсем в другую сторону и возвращается только вечером. Когда спрашиваю, где был, он отвечает, что просто ездил.

– Если каждый день понемногу ездить на лошади, она не заболеет, – отвечает он и хлопает рукавицами.

У нас и новые заботы. Господа планируют плотину для Каараннеса. У нас в деревне полно злых мужиков. Руки идут в ход, как ветряные мельницы, когда они рассказывают отцу, что видели. Они спрашивают, закончится ли это когда-нибудь, или так у нас отберут все. Я слышала, что они говорят о розах. «Навеки на острие мерзавца», – взревел однажды Эркка Люлюмаа на нашем крыльце, когда выносил картофельные очистки овцам.

Мама в Мелтосъярви. Она ходит по деревням и собирает подписи для устройства школы. Говорит, что сейчас наступило такое время в мире, что Лаури и Эенокки должны попасть в настоящую школу, в которой есть настоящий учитель. Отец сначала был против, но после того, как мама однажды рявкнула на него, замолчал. Мама сказала, что если наши леса и воды так хорошо годятся, то надо получить что-то хорошее взамен. Когда она наберет в список сотню имен, отнесет его в церковь. Отец обещал свозить ее на Сонни, но мама ответила, что и сама умеет управлять лошадью.

Бросаю дрова перед печью. Слышу шум. Черная машина снова проезжает по дороге. Аарно не сдается. В течение месяца он писал по два раза в неделю. Сначала совсем потерял голову, почему я не сообщила ему о беременности раньше и почему убежала таким образом. Не отвечала ему ничего, поскольку мама учила, что, если не можешь сказать что-то хорошее, разумнее промолчать. Затем он начал выпрашивать и скулить, а когда я и на это не ответила, его письма стали черными, как дверца печки-каменки.

Он сожалеет. Он хотел бы исправить все и надеется, хотя знает, что не способен на это. Расстраивается, что он такой старый и на такой работе, что не годится мне. Он просит жалости, как побитая дворняга, и поэтому я ненавижу его все больше.

Это вовсе даже не значимый человек, а жалкий бедняжка, которому дано слишком много власти, и он плачет в подушку, когда свеча в избе задувается.

Это большой ребенок, которому требуется титька в рот, чтобы успокоиться. Пусть тянет соски своей жены, чертов козел. Вероятно, у бабки еще болтаются какие-нибудь кожаные мешки.

Конечно, я и на этот раз схожу за письмом и прочитаю его. Решаю, что вначале проеду на лыжах и сниму ловушку, чтобы сгоряча не порвать проволоку и не сломать изгородь. И только потом вскарабкаюсь на камень.

На камне замечаю, что письмо на этот раз в коричневом конверте. Вероятно, белые конверты закончились. Подходит замечательно. Белый – цвет мечтаний, облачно-пушистые и легкие снежинки, которые тихо кружатся в безветрие. Коричневый – цвет земли и дерьма. Все между нами стало грязным.

Распечатываю письмо уже в лесу. Сосредотачиваюсь, поскольку уже сильно разгорячилась. Объехала все ловушки. На болоте опять попалась белая куропатка, вторую унесла лиса. Наконец прохожу на лыжах эту домашнюю петлю по пустоши, которая ведет к камню, и оттуда на дорогу. По ней водитель черной автомашины всегда привозит письма. Уколом палки снега не пробьешь[49] – настолько точно проинструктировал Аарно. Стоило бы ответить ему один раз и написать, что пора закончить, но я не могу заставить себя. Да даже и не хочу. Приятно, что он страдает.

Начинаю читать письмо. Вижу, что он опять старался над ним долго.

Рованиеми, 12 декабря 1948 года

Моя дорогая Айла,

нашей печи-голландке это письмо нравится больше, чем мне. Начинал письмо вновь и вновь и бросал в огонь. Собирался написать тебе о расколовшейся ясности, которую только странствующий по кайре может найти в своих походах. Хотел написать о кумже и лососях, белых ночах, но знаю, что ты, лесная дева, знаешь об этом уже все. Хотел написать тебе что-нибудь красивое и великолепное, но в себе я могу найти только черноту. Во мне живет великая тоска и печаль по тому, что я никогда не получил. Разве есть что-нибудь более печальное?

Чем дольше живу, тем становлюсь все увереннее в том, что непрерывность жизни является ее единственной целью. Причина существовать, родиться, жить и в конечном итоге превратиться в землю. Книги, картины, рабочие свершения не имеют в действительности никакого смысла, когда биологические факторы выходят на первый план.

Долго воображал, что тексты и картины составляют смысл моей жизни, но они – пустота, самообман. Так же, как старая, пышно-ветвистая сосна на краю вырубки, мужчина должен сеять семена новой жизни.

Я не смог этого. Тоскую по сертификату преемственности, что не умру полностью, хотя мое тело когда-нибудь похоронят. Ида не смогла родить мне ребенка. Это наичернейший уголок в моей душе. Даже эта вой на, которая взяла от нас все, не ощущается так же.

Мужики на лесозаготовках при виде меня снимают шапки, опускают свои пилы на снег и кланяются. Они счастливы, если им удается пожать руку большого господина. Они благодарят меня за то, что я дал им работу и, на радость их вечеров, еще и мои рассказы. А я смотрю на их непослушных мальчиков и завидую. Отдал бы свое жилье, книги и одежду, если бы мог быть как они: растить новое поколение на место тех мальчиков, которые с честью полегли на полях сражений.

Айла, я отдал бы за собственного ребенка все, что угодно. Мог бы оставить свой дом и работу, прекратить писательскую деятельность и выставить себя на посмешище людям. Отдал бы все, лишь бы мой ребенок мог жить и расти. Айла, пожалуйста, не делай малышу плохого.

Твой старый хромой чудак

А. И.

Засовываю письмо за пазуху, поднимаю рукавицы с сугроба и еду на лыжах домой.

Вешаю куропатку в сарае на гвоздь, набираю охапку дров на завтра и коротких поленьев на вечер. Выпекаю в печи пресный хлеб и отвариваю картошку, чтобы отцу оставалось только сесть за стол, когда вернется из леса.

Затем залезаю в каморку на чердаке, прихватив бумагу и ручку. На этот раз я ему отвечу. Пишу, что нам нужно встретиться, поскольку у меня к нему важное дело.

Самуэль

Октябрь 2009

Шаги поднимают в воздух ковер желтых листьев. Я искал Нанока с самого утра, как сумасшедший, действительно сумасшедший. Звонил Ааве, нажимал десятки раз на значок зеленой трубки, повторяя в уме заученные наизусть слова примирения, но она не отвечала. Отправлял тщательно обдуманные сообщения, спрашивая, можем ли мы увидеться и поговорить.

Как будто ветру выстукивал свои слова. Наша история закончилась, я осознал это. Но она не могла закончиться, тут же думал вслед. Однако на этом, пожалуй, было все.

У меня только один выбор. Поэтому это вовсе и не выбор. Какая глупая поговорка. Требовалось поймать собаку, пристегнуть любым способом карабин ремня к металлическому кольцу на ошейнике. Если бы я только смог поймать его, протащил бы по деревням и прокричал в дома, что здесь он теперь, увезу его и уеду сам, сообщите номер счета, компенсирую расходы по вашим оленям. У каждой попавшейся мне навстречу бабушки, глазеющей детворы и у болтающегося на углу паба пьяницы я попросил бы прощения за причиненные беспокойства и неудобства, связанные с моим присутствием. А если бы кто-то ударил, я подставил бы другую щеку, как страдающий Христос, и поблагодарил бы. Привел бы к ним собаку и доказал, что я, в конце концов, каюр, который держит свое слово.

Все бы выяснилось. Я пришел бы к пронзительно зеленому дому, встал под окно каморки верхнего этажа, как побитый и униженный, и сказал: пойдем со мной, уедем в тундру. Оставим это больное место.

Однако сейчас я бросился вперед по сосновому лесу. Услышал неистовое тявканье лайки. Прогремел выстрел. Охотничий сезон был в полном разгаре, и все же я не мог привыкнуть к этому. С каждым залпом сердце подкатывало к горлу. Не пойман ли он.

Я увеличил скорость, пыхтел в гору, мчался вниз. А если он выбежит к лайке и покажется одному из охотников? Он же получит из дробовика в бок.

Я шел вперед без направления и конечной точки, но знал, что Нанок был где-то здесь. Он никогда не согласился бы уйти из этого леса.

Зазвонил телефон. Странный номер.

– Саму.

– Правда? Когда?

– Отлично, приеду сразу же.

– Может, пройдет час.

Бежал по болотам и склонам, под большими деревьями, по колышущемуся морю листвы, натирая в сапогах пальцы. Какая-то женщина, собиравшая бруснику, видела Нанока. Он вышел посмотреть на нее, казался ручным, совсем не боялся, хотел познакомиться, вилял хвостом. Знал это! – крикнул я радостно и снова сосредоточился на дыхании. Приближалась зима, и встроенный в пса код активировался. Наследственность вынуждала его прийти к человеку.

Эта мысль сделала мои шаги всемогущими. Они хрустели по вереску, сгребали мох со скалы, рисовали узоры на прибрежном песке у ручья. Я подбежал к машине, тяжело дыша, сел за руль, вытащил из кармана телефон и набрал потными пальцами сообщение:

Привет, какая-то женщина видела Нанока, он был вполне ручной. Дело решится, потом поговорим. С

В телефоне осталась только одна палочка зарядки. Я сунул его в нагрудный карман, чтобы согреть. Выдержал бы он некоторое время, чтобы я смог отправить Ааве радостные вести.

Я выжимал из «Хайлакса» насколько хватало смелости, снова промчался по дороге, отсыпанной гравием, заехал на шоссе, шмыгнул на другую небольшую дорогу, мне не нужно было гадать на перекрестках, потому что проезжал там и раньше. Где я только уже не был.

Нашел место, склон горы в конце тропы, гладь озера по левую руку, оттуда менее километра до следующего водораздела. Нигде не мог найти звонившую, хотя она обещала подождать. Не видел и ее машину, только один след поворота от колес. Может, она устала ждать. Попытался перезвонить. Звонок прозвучал, но женщина не ответила. Я покружился на склоне, не увидел никаких признаков присутствия ни женщины, ни собаки.

Опять обман?

Сколько раз я отправлялся в путь, полный надежд, а потом был сильно разочарован. Наверное, я плохо обучаюсь, маленький глупец. Даже собака быстрее бы научилась, что не стоит воодушевляться, если не получаешь награды. Собаки не мечтают и не планируют. У них в душе нет такого беспокойства, заставляющего бежать. Они просто плывут во времени. Вот почему они мудрее людей.

Я не знал, куда идти и что делать, поэтому сел на кочку и стал ждать. Солнце склонилось низко к горизонту, но еще грело на склоне. Запищал телефон, я торопливо откопал его из переднего кармана анорака. Неужели она смягчилась?

Сообщение было от мамы.

Привет, Самуэль. Приедешь домой на День отца? Пока. Мама

Я смотрел на экран. Слезы навернулись на глаза. Ждал ответное сообщение из палаты на верхнем этаже, а приветствия пришли из-под земли.

Мысленно видел мать, печатавшую сообщение в тихом темном доме, по одному знаку поочередно. Что-то в этом есть, когда стареешь, приходится сидеть в темноте.

Должно быть, она писала сообщение долго. Писала, читала, удаляла снова и снова. Решила отложить все нежности, спрятать тоску и уныние, оставить только дело, потому что так было легче для всех. Не обязывало бы меня приезжать. Поэтому короткая фраза, только вопрос, казалась самым эмоциональным сообщением. Скрыв свою тоску, она показала, насколько я важен для нее.

Я хотел ответить маме, что у птенца под свитером грусть, что я тоже теперь один и без любви, что крылья меня еще не поднимают, но такое писать нельзя. Пришлось бы уничтожить телефон и сделать трюк с исчезновением, иначе мама и отец начали бы поддерживать связь.

Они получили бы сигнал к действию. Были бы тайно счастливы, что, в конце концов, они все еще нужны. Они спрашивали бы, ел ли я. Сказали бы, что приедут. Отец попросил для тебя место в третью смену. Хочешь жить дома или отцу просить для тебя съемную квартиру от муниципалитета?

Я не смог бы сопротивляться в таком состоянии. Отправился бы с ними, вернулся на круги своя, погрузился в темную шахту и никогда бы не смог оттуда выбраться.

Я точно не поеду домой на День отца. Не поеду даже на Рождество. Не покажу носа в том крае, пока не выяснятся дела с Аавой и мой разум не восстановится. Кроме того, я сейчас занят, новый сезон начнется уже на Рождество. Нельзя отлучиться ни под каким предлогом.

Написал сообщение:

Привет, мама. Мы действительно заняты, приближается сезон. Не смогу приехать на День отца. Будет видно, успею ли на Рождество. Привет папе. Все в порядке. Пока. Саму

Положил телефон в карман брюк, вытер глаза, громко откашлялся, стряхнул с плеч гору чувств и пошел назад к машине.

«Хайлакс» мелькнул среди сосен. Я подошел ближе и застыл, глядя на машину. Увидел на лобовом стекле под дворником цветок, такой безобразный цветок, что вздрогнул. Отошел под прикрытие деревьев, проверил дорогу, оглянулся.

Услышал шум приближавшейся машины. Спрятался за камнем, чтобы переждать. Из-за поворота показался чертовски красный фургон. Это был Пестун. Он припарковался перед моей машиной, вышел, взглянул на нее и стал смотреть в сторону леса. Похоже, готов был кричать.

Пестун походил взад-вперед по дороге. Затем достал телефон и позвонил. В моем кармане зачирикало, я поднялся из укрытия и вышел навстречу с поднятым телефоном.

– Аа-а, привет, – приветствовал меня Пестун на этот раз корректно, как человек человека. – Что это парень здесь дежурит?

– Сегодня здесь видели собаку. Какая-то женщина звонила по этому поводу.

– Ага.

– Но собаки здесь не было. Только цветы, – сказал я и указал на окно автомобиля. – Это третий.

– Вот, черт, – сказал Пестун, в раздумье потирая свою шапку. – Нужно отодвинуть машину подальше.

Он залез в свою машину, проехал по кругу с открытой дверью и припарковался метрах в тридцати.

– У тебя же нет ничего ужасно важного в машине?

– Наверное, нет, а что?

– К ней не стоит прикасаться.

– Ой, я что – должен оставить машину там?

– Да, когда там эта роза… Ты не должен касаться машины.

– Или что?

– Я не знаю. Это уже хуже, – подтвердил Пестун и задумался, пристально глядя на мой «Хайлакс». – Я увезу тебя.

– Куда?

– В безопасное место. Тебе не стоит сейчас показывать свой нос на людях.

Я смотрел на Пестуна, машину, розу с острыми лепестками и пытался сообразить, что делать. Ветер прошелся по кронам и сорвал с берез последние листья. Они кружились, шуршали и хрустели на окоченевшей земле. Лес вокруг был тихим, от пламенного звона лета не осталось и следа.

– А если я просто поеду на ферму, – сказал я и направился к машине.

– Нельзя! – рявкнул Пестун так, что я вздрогнул. – Не прикасайся к ней.

– Или что? Что произойдет тогда?

– Я не знаю. Но ты видишь, что роза с остриями. Она не должна быть такая.

– Или иначе навеки на острие?

– Да. Садись в мою машину, я отвезу тебя в такое место, где тебя не найдут.

Айла

1948

– Полностью между руслами рек и от реки Мартимойоки до сопок тундры.

– О боже, нет. Не могу такую большую территорию, там же уже организованы рабочие площадки.

– Ну тогда пока. Можешь отвезти меня домой.

– Подожди, не сейчас. Что, если бы она начиналась от муниципальной границы и охватывала бы, например, области Юлиторнио и Туртола?

– И лес Аалискайры тоже.

– Не верю, что удастся. Это такая огромная территория, что трудно ее обосновать научным лесоводством.

– Ну тогда пока. Вези меня домой.

– Не торопись. Мы обязательно найдем какое-нибудь решение. Что, если от линии Кайнуункюля – Кивиломполо на север до высоты Аалистунтури? На востоке границей будут муниципальные границы.

– Покажи на карте… Да. Это подходит. Если не сдержишь своих слов, расскажу отцу, и он сдерет с тебя шкуру, как с куницы.

– Я всегда держал свое слово.

– Клянись именем Тенгелиё.

– Клянусь именем Тенгелиё.

Самуэль

Октябрь 2009

Пестун остановил машину. Приехали. Я встал с затекшими ногами с переднего сиденья «Хай-Эйса» и сразу понял, где мы находимся.

Мы отправились знакомым маршрутом, по петляющей, едва заметной тропинке, веером расходящейся в глухих сырых местах и полностью исчезающей на скале. Прошли мимо скалы Зла, обогнули продолговатое озеро с черной водой и голыми березами по берегам. Место было то же самое, хотя в это с трудом верилось. Так далеко то летнее великолепие, все эти воспоминания, белые ночи, которые мы провели здесь вместе с Аавой.

Пестун молчал. Мне тоже сказать было нечего. По пути он говорил в основном о погоде и птицах. Рассказал, что арктическая морская утка улетает. Что нет певчих птиц, когда дует ветер с севера.

– Думаю, что зима начинает наступать, – сказал он и окончательно замолчал. Я смотрел со своего лежачего места на его правую руку, которая переключала рычаг передач и постукивала по рулю. Два раза хотелось спросить что-то, но я не произнес ни слова, потому что все вопросы казались слишком незначительными.

Когда мы вошли в хижину, Пестун нарезал стружку на полене для растопки, но не затопил. Сел на скамейку, окинул избу взглядом, быстро взглянул на меня, потом на свои руки и сказал, в чем причина беспокойства.

– Топи ночью, так дым не привлечет сюда никого, – пояснил он, добавив, что хижина сейчас лучшее для меня место: северные олени южнее, лоси все еще на берегах и в низинах, так что идти сюда незачем. На ферме ни в коем случае не стоит появляться, потому что все знают, что я там живу.

Он достал из рюкзака на стол немного съестного, посмотрел содержимое шкафчика для еды и счел ситуацию приемлемой.

– Да, с этим ты справишься, если не съешь все сразу. Я заберу тебя через неделю-полторы, когда ситуация немного прояснится. Дай мне куртку.

– Зачем?

– Я отнесу ее туда, к реке. Должно же быть какое-то объяснение, почему ты не вернулся назад к машине.

– Ай, будто бы я утонул в реке?

– Да, через некоторое время это станет известно.

Я сорвал с себя анорак и протянул Пестуну. Старик положил его на стол, свернул в рулон и засунул в собственный капюшон, как в мешок.

– Откуда мне знать, что ты с ними не заодно.

Пестун взглянул на меня.

– У тебя есть варианты? – спросил он и сделал долгую паузу. – Я никогда не годился для таких хлопот, – добавил он и покрутил свою шапку. Затем снял ее с головы и положил на стол.

– Почему Саломо получил те розы? – спросил я.

– Да… Саломо-бедняга. Нужно ли для этого что-то такое особенное, – сказал Пестун и вырвал мозоль с ладони. – Саломо был мне как брат. Он выкопал эти старые дела. Болтался по кайре все отпуска и выходные.

– А разве там нельзя ходить одному?

– Это же я пытался сказать и тебе.

– Но я мог бы заплатить за тех северных оленей.

– Ты бы просто послушал.

– Аава винит тебя.

– Да, – сказал Пестун покорно, пожал плечами, надел шапку на голову и пошел к двери. – Надо идти, – добавил он и ушел. И после него – тишина.

Айла

1948

Мауно шагает навстречу от угла хлева с полной охапкой сена. Навозная куча дымится из-под снега. Из пазов бревенчатого хлева просачивается пар. На Мауно только серая шерстяная рубашка и толстые штаны из грубосуконной ткани, болтающиеся на подтяжках.

– Догадалась, что ты опять не поехал на день Тапани[50], – говорю я.

– Не смог. И должен же кто-то ухаживать за этими коровами.

– И я осталась в этом году прислугой для коров.

– Зайдешь в избу?

– Для того и пришла.

– Хорошо. Брошу только это, – сказал он и пошел в овчарню.

Подо мной скрипят диванные пружины. Мауно ходит по избе с рассеянным видом. Намеревается что-то приготовить, поворачивает в сторону крыльца, но не выходит, а останавливается и приглаживает волосы за ухо.

– Что ты потерял?

– Думал, что бы тебе предложить.

– Мне ничего не надо. Наелась на Рождество до отвала.

– Да и я, – говорит Мауно. – Вчера съел так много оленины, что, наверное, к оттепели рожу олененка.

– Я могу быть повитухой, – говорю я, и мы смеемся. – Иди сюда, рядом.

Мауно становится серьезным и смотрит на меня. Я похлопываю диван ладонью, и Мауно подчиняется. Долго сидим тихо. Беру его за руку и щекочу ладонь пальцем.

– Я все еще нравлюсь тебе? – спрашиваю.

– Нравишься.

– Нравлюсь, хотя я не безупречна?

– Нравишься.

Встаю перед Мауно и стягиваю шерстяной свитер. Спускаю юбку и шерстяные штаны, пинаю кучу одежды в угол. Стою перед ним голая и втягиваю живот внутрь.

– Хочу, чтобы ты показал мне это, – говорю я, хватаю его за голову, прижимая лицом к своему пупку.

Настенные часы тикают в тихой избе. На улице уже почти темно, на печке трепещет свеча. Длинный тряпичный ковер кажется холодным для голой спины. Мауно сопит мне в подмышку с закрытыми глазами. Его кожа покрыта мурашками, и я чувствую, что он дрожит от холода.

Глажу его волосы. Они густые, отливают желтым, как крем. Его стройное тело – гибкое, как пружина. Он прекрасный человек по своей сути, красивый и невинный, как ребенок.

– Мауно, будешь ли ты моим мужем Мауно открывает глаза и улыбается своей вечной улыбкой.

– Я буду для тебя даже жердью в изгороди.

Самуэль

День пятнадцатый

За окном туманный купол Млечного Пути. После полуночи упаковываю сумку, потому что не могу спать. Слизываю соль с ладони и пью больше, чем хочется, потому что знаю, что, прежде чем дойду до места, от моего высохшего скелета ничего не останется. Глотаю следом растительное масло, и меня тошнит. Нашел бутылку прогорклого растительного масла в сарае рядом с коптильней. Ужасный вкус, но в нем энергия.

Упаковываю в рюкзак шерстяное одеяло, бутылку масла, которого осталось еще примерно с два пальца, пакетик соли и кружку. Это все, что мне требуется, потому что больше ничего нет.

Слышу довольно отчетливо, как скребется Вити, но, когда замираю и прислушиваюсь, доносится только потрескивание из печки. Хочу верить, что Вити пришла попрощаться. Понимаю, что и она тоже не всегда может общаться. У нее есть и другие заботы перед началом зимы. Может быть, она делает запасы, как белка.

Подметаю пол. Дрова и растопку принес уже с вечера, подготовив для следующего постояльца. Вымыл кофейник и вытер стол. Упаковал письма в пачку и спрятал на прежнее место. Теперь мне нужен только рассвет. Жду, лежа на спине, хотя так переживаю, что хотелось бы ходить туда-сюда.

Однако нельзя напрягать ноги заранее, потому что они будут топать после того, как я в последний раз закрою дверь хижины.

Пробуждаюсь от света. Вероятно, я задремал. Встаю, надеваю куртку, цепляю на спину рюкзак и прощаюсь с избушкой и Вити.

– Спасибо за компанию, Вити, всего наилучшего. Сейчас ухожу, ухожу и назад не оглядываюсь. Пожелай мне удачи!

В воздухе витает ощущение праздника. Наконец-то что-то происходит.

Выхожу на лестницу. Под ботинком скрипит.

Снег.

Ночью выпало много снега, и падает до сих пор. Белая небесная пелена лежит на ветках, укрыв кусты довольно прочным слоем, тропа к сараю совсем исчезла. Этого я боялся. Об этом свидетельствовало массовое бегство птиц, об этом пытались рассказать синички: зима идет, зима, готов ли ты, человек?

Стою на лестнице и слушаю. Слышат ли остальные этот звук? Это злорадствующее ржание, пронзающее голову. Кто остальные? Никого нет. Это лесной хор смеется. Славная шутка. Из лучших розыгрышей. Мальчик Саму не попадет никуда. Как же, туда. Из этого ничего не выйдет, останутся следы, их обнаружат, и буду я болтаться на крюке в сарае у озера вместе с Пестуном.

Сижу на ступеньках хижины и плачу до опустошенности. Снег тает на руках и шее. Становится холодно. Вытираю сопли с щеки рукавом шерстяной рубашки и встаю, чтобы вернуться в избу. Синицы сидят на ели у берега и поют мне тюйю-ю, тюйю-ю, тюпица.

Хватаю снег руками, скатываю снежок и бросаю его в сторону птиц так сильно, что боль пронзает плечо.

– Улетайте отсюда!

Спектакль закончился. Все кончено.

Айла

1949

Отец врывается в избу, как западная вьюга. Бросает рюкзак к стене, пыхтя, стягивает ледяные сапоги и швыряет их в нишу.

– Этот дьявол еще осмеливается показывать здесь свою рожу, – раздражается он, а мама спрашивает, о ком речь.

– Ну, кабан. Мужики выворачивают наизнанку наши горы, а свинья только сидит памятником в доме деревенского совета.

– Что у него за дело?

– Соглашение. Он хочет согласия, чтобы можно было спокойно безобразничать. Приедет в следующий понедельник и попытается уговорить всех, чтобы никто не препятствовал.

– Что там сделано?

– Ничего.

– Эта изба Котакулха и этот пропавший мужик. Ты знаешь об этом? – допытывается мама.

– Не тебе беспокоиться о лесных делах, – сердится отец и чешет за ухом.

Дом деревенского совета бурлит, густой табачный дым окутывает людей покрывалом, большинство из них – знакомые мужики из деревень. У некоторых с собой и жены. Я увязалась пойти с отцом, хотя он говорит, что это собрание не для детей. И вообще, безопасно ли это, размышляет он вслух, сообщая, что жители Мелтоскайры такие горячие, что и с лесного управляющего могут снять его волчью шкуру.

Теперь и я в это верю. В глазах мужчин сверкает гнев и угроза. Некоторые говорят громко и непристойно, но страшнее всех молчаливые, которые пристально смотрят на пустую сцену деревенского совета, как волки, преследующие раненого оленя. Боюсь, что Аарно не поздоровится. Боюсь, что отец ввяжется в какую-нибудь глупость.

Толпа волнуется и затихает. Оборачиваюсь и вижу входящего Аарно. Этот сумасшедший с двумя своими друзьями идет через главный вход сквозь толпу. На ходу разговаривает, желает всем хорошего дня, здоровается за руку с Элиной Кайтаярви, кланяется мужикам так пристойно, как умеют только те, кто вырос в Хельсинки. Проходит вперед. В зале тихо, как в засаде на лося. Словно мужики дрогнули оттого, что он осмелился пройти так близко.

Аарно поднимается по лестнице. Я вижу, что у него снова болит нога. Она всегда беспокоит, если ее не гладят. Эта нога тоскует по любви, ей нужны женские прикосновения.

Аарно откашливается, говорит что-то о теплой избе и морозной погоде, снимает шубу и вешает ее на стул, кладет сверху меховую шапку и рукавицы. На нем фланелевая рубашка с воротником-стойкой и толстые суконные брюки на подтяжках.

– Итак, – произносит он. – Ну и много вас здесь собралось. Вероятно, можем начать. Меня зовут Аарно Ярви, и сегодня я здесь по делу Лесного управления и государства Финляндии. Как, очевидно, многие из вас знают, мы встретились с неожиданными трудностями на наших рабочих площадках в западной кайре. Две избы сгорели, в одной из них хозяйка серьезно пострадала и была вынуждена уйти с работы. Был несчастный случай со смертельным исходом, и лесорубы покидают участки без предупреждения. Кроме того, в этой области было действительно трудно завербовать мужчин и получить лошадей. Поэтому, уважаемые жители западной кайры, мне начало казаться, что мы вам не очень нравимся.

Когда Аарно это говорит, зал хохочет.

– Он же умник, как Хеллант[51], – кричит кто-то из глубины зала, и все снова смеются. Это нарочитый смех, с оттенком яда. Однако Аарно смеется вместе со всеми, машет рукой крикуну, присаживается на край стола и продолжает как ни в чем не бывало.

– В последние годы я много бродил по этим кайрам не только по рабочим делам, но и в связи со своими увлечениями. У вас великолепные леса и богатые рыбой водоемы, немногие регионы нашей страны характеризуются таким богатством и разнообразием природных ландшафтов.

– Ну и на кой черт их портить, – кричит тот же мужик.

– Я и хочу сказать об этом. Может быть, их не нужно трогать. Может быть, их надо оградить от концессий и гидроэлектростанции, – говорит Аарно, и зал снова волнуется. – Я представил этот вопрос на рассмотрение в Хельсинки и совершенно особо – спикеру парламента Кекконену, которого знаю лично. Предложил, чтобы здесь, в западных тундрах, главным образом на территории муниципалитетов Юлиторнио и Туртола, была бы создана опытная лесоводческая область. Цель состоит в том, чтобы в этой области продолжить ведение лесного хозяйства прежним способом, чтобы в дальнейшем она послужила эталоном сравнения с теми территориями, на которых проведены вырубки для ведения лесного хозяйства современными методами.

Аарно прерывается, и зал взрывается возгласами. Внезапно все хотят высказаться, выразить сомнение или задать вопрос. Отец смотрит на меня с выражением удивления на лице. Аарно поднимает ладони в сторону зала и просит тишины.

– Однако я подчеркиваю, что это только план. Нельзя быть уверенными, пока документ не будет подписан, но упомянутая мною охранная область лесов и вод – это моя позиция, и, кажется, моя идея находит поддержку как в Лесном управлении, так и в парламенте. После того как я описал спикеру Кекконену свой опыт рыбалки в вашей кайре, он поддерживает также всяческую охрану ваших рек и ручьев и планирует продвигать решение этого вопроса.

– Брешет, дьявол, чтобы можно было спокойно рубить, – доносится из зала.

– Конечно, мы эти господские речи знаем.

– Пусти козла в огород!

Аарно поднимает руки, пытаясь успокоить зал. И тут в дело вмешивается отец.

– Ноо-оо, – гремит отец так, что у меня в ушах звенит. – Рты закрыть сейчас, – кричит он, и зал замолкает. – Послушаем спокойно, что скажет лесной управляющий, – заканчивает он мягким и миротворческим голосом. Не верится, что это говорит тот же человек, который только что так страшно орал.

Аарно кивает отцу, лучистые морщинки разбегаются от его глаз, когда он замечает меня рядом с папой. Аарно продолжает.

– Я всегда держал свое слово. Поэтому и сейчас ничего не обещаю, но хотел приехать и лично сообщить вам эту новость. Конечно, надеюсь, что у нас будет порядок и спокойствие на тех рабочих площадках, которые организованы на эту зиму. Надеюсь и верю, что они будут последними в этом регионе. Я понимаю неизмеримую ценность ваших девственных лесов и вод.

Аарно заканчивает. Отец демонстративно хлопает в ладоши так, что в зале раздается эхо. Все смотрят на нас. Затем отец Мауно начинает аплодировать. К нему присоединяется Мауно, следом и я. Наконец весь зал рукоплещет.

Аарно смотрит на отца, снова кивает ему и улыбается. Отец кивает в ответ.

Самуэль

День девятнадцатый

Сижу в конце стола. Я просидел уже половину оборота звездного неба, планируя развести огонь еще днем, решил настрогать растопку, но вспомнил, что дрова далеко, в сарае, бессильно опустился на скамью и стал ждать.

Из носа капает на стол. Из капель вырастает небольшая лужа. Это тестовый водоем. Когда он замерзнет, я пойму, что в избе мороз.

Конечно, можно было принести дров заранее, надрать бересты с березы во дворе или собрать натеки смолы с ели на растопку, но я не мог начать. Легче спокойно сидеть под одеялом, покачиваясь, чтобы было теплее. К чему здесь спешка, куда же здесь, ждем лета.

Ласки не видно целую вечность. Синички исчезли навсегда – после того, как я бросил в них снежок. Чувствительная компания. Лесная сорока кричала за дверью так пронзительно, что меня пронесло бы, если бы в кишках еще что-то осталось. Затем и она улетела. Вóроны здесь не остановились, покружились рассеянно над озером и направились к замерзшей земле. Это следует считать хорошим знаком, ибо есть поверье, что, если ворон облюбовал место, значит, там кто-то полностью измучен.

Так чувствовал себя и Лого. Еще и хуже. Он был более одиноким, чем я, потому что был один среди других.

Лого застрелился из охотничьего ружья отца в котельной своего дома. Зрелище было настолько суровым, что пришлось менять систему отопления, поскольку родители не могли больше входить в то помещение. Я все еще не понимаю, почему только утром после выпускного вечера девятого класса. Почему именно тогда, когда все мучения уже закончились и он мог свободно уйти?

Возможно, это была его месть. В то утро шайка Никканена превратилась в тихих мальчиков, Плёсё и учительница шведского языка Сойле плакали. Или, может быть, дело в том, что по окончании средней школы у него, наконец, появилось разрешение сдаться. Может быть, средняя школа была его гонкой «Айдитарод», а выпускной аттестат говорил о том, что он храбро боролся и прошел, несмотря на все препятствия.

Заставляю себя подняться. Ноги занемели от холода. Пальцы ломит. Выкарабкиваюсь во двор и начинаю пробираться к сараю. Мир купается в белом, с неба сыплет снег. Снежинки складируются в сугробах на крыше, ветках, моих волосах. Смотрю на небо и открываю рот. Снежные хлопья тают на губах, приходят воспоминания давно минувших дней. Я делал так раньше, распахивал руки и открывал рот при первой метели.

Прекращаю игру и смотрю на окружающее меня белое покрывало. Замечаю, что ловушка опять сработала.

Не может быть.

Пробираюсь к ели. Ловушка сработала как надо. Она неустанно ждала свою добычу. При приближении жертвы жестко ударила.

Вити висит, попав в ловушку головой.

Ласка так прекрасна сейчас, когда полностью изменила свой цвет. Ее вообще невозможно различить в белизне ландшафта, если бы метель не раскачивала ее тельце на фоне темного ствола ели.

Аккуратно вынимаю Вити из ловушки, кажется, что она еще теплая. Язык грубо торчит между передними зубами. Отламываю маленькую веточку ели, открываю рот и засовываю язык внутрь.

Так.

Один глаз закрыт, другой открыт. Закрываю палочкой и другой глаз, но зверек кажется настолько отсутствующим, что решаю открыть оба. Пуговичные глазки по-прежнему кажутся живыми и яркими. Вот такой я хочу запомнить Вити. Осторожно кладу своего маленького дружка на ладонь и несу в хижину.

Айла

1949

Кайса помогает мне надеть платье в верхней каморке. Мы не разговариваем, поскольку я сказала, что не могу слушать ее истории, когда меня тошнит. Я сильно взволнована. Кайса ненадолго обиделась, но уже сейчас ухмыляется мне в зеркале с английскими булавками во рту.

Мауно самостоятельно купил в Торнио ткань для свадебного платья, из той же поездки он привез и кольца. Ткань светлого цвета с красными цветами и зелеными листьями. Я сказала ему, что она слишком летняя, но, по его мнению, это не проблема, поскольку скоро снова наступит лето.

Мама сшила платье. Я просила ее сделать мешком, но она ответила, что человеку лучше гордиться тем, что есть, чем скрывать это.

– Не стоит обращать внимание на косые взгляды. Плод любви растет в твоем животе. Иногда только дела идут немного не по порядку. Любой, кто говорит об этом плохо, сам гнилой.

Платье смотрится красиво, но и с животом не ошибешься. Сегодня это шепот, но шушуканье заканчивается, и начинаются сплетни. Конечно, я знаю эти истории.

– Ей срочно пора замуж, раз сын Пиети обрюхатил.

– И в доме Ломполо зима спит в грехе.

Кайса, вспорхнув обратно в каморку, говорит, что пастор пришел, и Мауно там красивый, как Тауно Пало[52]. Смотрю в зеркало на свое отражение.

– Ты очень красивая, – говорит Кайса, и сегодня я с ней соглашаюсь.

В дверях избы ощущаю теплый влажный воздух. Дом полон гостей. Мауно видит меня, и быстрая улыбка проскальзывает на его губах. Он еще не подходит ко мне. Он так великолепен. Но пастор – дерьмо. Вижу это с первого взгляда.

Пастор подходит поздороваться и начинает говорить, глядя на мой живот и набухшие груди. Он поднимает свой вороний клюв и пытается облегчить настроение перед лицом греха предложениями, которые специально выучил для подобных неприятных ситуаций. Вся его сущность дышит превосходством. Он, бедолага, задвинут церковью в медвежий угол, и сразу же вынужден видеть слабость плоти. Сам всеми способами пытается быть совершенным, слишком короткая ряса на нем. Как наполненная жиром гнилая картошка.

Тетя из Торнио разговаривает с матерью. Среди гостей есть также женщины из деревни. Кайса хвалит платье и меня маме, и мама так довольна, что гладит Кайсу по плечу. Мама и сама великолепна в своем синем платье. Она всегда надевает синее, при любой возможности. Когда она переехала сюда из Торнио, старый дедушка спросил ее, потому ли тебя зовут Синикка, что на тебе всегда синяя одежда.

Пастор говорит, что можно начинать. Отец находит меня в толпе гостей.

– Смотри-ка, ты настоящая финка, – говорит он и берет меня за руку. – Пойдем на крыльцо ожидать, когда позовут.

Отец стоит рядом со мной в красивой серой жилетке, из кармана которой свисает цепочка часов. В нем ощущается чувство собственного достоинства, утраченное в предыдущие годы. Он изменился, снова посмеивается и рассказывает вечерами Лаури и Эенокки дурацкие истории. И сейчас я вижу около его глаз морщинки смеха и думаю, что этот день будет самым счастливым в моей жизни, хотя Вяйнё не смог приехать.

Отец ведет меня сквозь толпу гостей, все сторонятся, освобождая проход, в конце которого нас ждет пастор и Мауно. Я не поднимаю глаз от пола, но потом вспоминаю слова матери и смотрю на людей. Вижу улыбки, слезы в уголках глаз матери Кайсы, сияющие глаза Лаури и серьезного Эенокки, которого смущает вся эта церемония.

– Споемте псалом, – говорит пастор, и раздается шелест страниц сборника псалмов.

Господь, несущий счастье всем,

щедрый даритель,

Господь, прибежище благословения,

посмотри на венчающихся,

которых святое слово сейчас

соединяет воедино[53].

Пастор произносит проповедь. Я слышу слова, но не понимаю их. Смотрю только на Мауно, опускаюсь на колени, когда положено, повторяю, что просят говорить. Наконец, Мауно надевает кольцо мне на палец и вздрагивает от волнения.

Пастор смотрит на меня и говорит, что перед глазами всемогущего Господа вся община может видеть, как растущая в матери новая жизнь сможет теперь прийти в мир в благословении Господом святого союза.

Стыд обжигает мои щеки. Осмелился, черт возьми, все испортить. Лучше бы заткнулся, если не знает, о чем говорить.

Звенят собственные и одолженные у соседей праздничные кофейные чашки. Гул разговоров наполняет избу, часть из них слышна и во дворе. Мы с Мауно во главе стола, пьем кофе, который Мауно смог тайком привезти осенью из Швеции. Отец сидит напротив отца Мауно и что-то говорит. Мама не может усидеть на месте, бегает с блюдами и кофейниками в руках, хотя было решено, что Кайса и сестра Мауно Ритва будут обслуживать гостей.

– Разум вернулся к лесному управляющему, – говорит отец Мауно моему отцу. – Вероятно, мужики Тенгелиё привели его в порядок.

– Да, у них в обычае повиноваться розе, – говорит отец, шумно прихлебывая из чашки. – Хотя, конечно, надо благодарить Кекконена. Этот Ярви не кто иной, как батрак для таких больших господ.

– А такие, как мы – батраки батраков, донный отстой.

– На дне плавают самые рисковые сиги.

– Да, так, – соглашается отец Мауно. Мауно берет меня за руку под столом и шепчет, что я любимая. Щекочу пальцем его ладонь, потому что это – наша жизнь. Мауно – хороший человек.

Вечером о празднике не напоминает ничего, кроме спертого воздуха после присутствия большого количества людей. Мама проветривает избу и кладет в очаг светлые дрова, чтобы воздух сменился. Отец сидит в кресле-качалке и потихоньку набирает скорость. Его глаза не омрачены заботами. Приятный день оставил на его лице теплую улыбку. Лаури и Эенокки грызут пресный хлеб с маслом в конце кухонного стола. Их глаза спокойны, день и для них был переполнен событиями.

Я сижу в обнимку с Мауно на раздвижной кушетке. Так хорошо жить. Малыш проснулся. Он молотит мой живот так, что смешит меня. Кладу руку Мауно на свой живот.

– Потрогай, и у малыша праздник.

– Ага-а, – спохватывается отец и встает. – Мать, не наступило ли время и для нашего подарка, – говорит он, направляясь в спальню. Мама вытирает руки тряпкой и выходит из кухни с озабоченным взглядом. Отец возвращается из спальни с картой в руках.

– Подойдите-ка поближе, молодые, – зовет он и расстилает карту на столе.

– Мауно говорит, что участок Пиети достанется Яакко. Тот же старший сын, да и на самом деле там делить нечего. Но и вам требуется свой угол, когда родится ребенок… Так вот, мы с матерью подумали, что на той стороне дороги, – говорит он и стучит указательным пальцем по карте позади нашего дома, – там будет место вашего дома. Туда легко проложить дорогу, а за участком растут строительные сосны. Да и поля найдутся, на которых можно вырастить ячмень и картошку, – произносит он, отрывая взгляд от карты. – Что скажете?

Мауно смотрит на отца и мать, потом на меня. На его глазах слезы. Он полагал, что нам придется уехать, отправиться на поиски работы в Кеми.

– Супружеская чета Пиети благодарит вас, – говорю я отцу.

Отец пожимает руку Мауно и касается моей щеки. Мама обнимает нас всех.

– У меня есть еще одно дело к тебе, отец.

– Какое же?

– Не отведешь ли нас к ели Арвиити? Представишь нас сейчас, когда мы – единое целое.

Самуэль

День двадцатый

Просыпаюсь во второй половине дня от собственного плача. Не помню, отчего плакал. За окном уже смеркается. Встаю, голова кружится, пошатнувшись, ударяюсь головой о печку. Ночью топил, но изба уже остыла. Натягиваю сапоги. Вода на плите еще относительно теплая. Наливаю в кружку, в которой болтается последний чайный пакетик.

Нашел вчера в сарае на гвозде старую рваную рабочую рукавицу. Разрезал ее ножом на полоски и сделал круглую подстилку. Положил на нее Вити, свернув калачиком. Зверек лежит так красиво. Напоминает отдыхающую собаку, которая наблюдает за хлопотами своего хозяина.

Вечером вытащил письма из секретной дыры, поскольку мне было грустно и одиноко. Читал их Вити вслух, и от этого стало немного легче. Правда, все письма были скоро прочитаны, кроме одного. Его я намеренно приберег на завтрак. Духовная пища, когда нет ничего другого.

– Вити, не прочитать ли нам и это, последнее, – говорю я и беру в руку письмо, написанное Аарно. Оно датировано апрелем 1950 года, более чем через год после предыдущего.

Дорогая Айла,

безмерно рад новостям и фотографии. Утверждаю, что в нем есть немного и от меня. Думал о нем, как об Юрьё Густаве, но, конечно, понимаю, что ты хотела сама выбрать имя. Оута[54] – очень красивое имя, с запахом кайры. Самое главное, что у вас все хорошо.

Запоздалые поздравления также в связи со свадьбой. Полностью понимаю твою ситуацию. Ты же не можешь растить его в одиночку. И знай, я всегда держу свое слово. Доказательством пусть послужит предложение премьер-министра Кекконена министерству о создании опытного лесохозяйственного участка в ваших областях. Отправляю презентацию в приложении. Предложение будет утверждено парламентом, вероятно, уже осенью. Это означает, что ваши леса сохранятся.

Знай также то, что у меня по-прежнему нет никаких требований в отношении мальчика. Для меня достаточно знать, что он живет там, с тобой в безопасности. И тебе не нужно беспокоиться о его пропитании: отправлю деньги под твой камень, когда только попросишь. Надеюсь, ему досталась от отца в крови любовь к лесу, и он сможет пользоваться чудесными дарами вашей природы. Искренне верю, что когда-нибудь даже услышу о его походах.

Следуя твоим желаниям, я не буду тебя беспокоить, хотя это тяжело для меня. События, пережитые с тобой, были особенными, такое ощущение, что все хорошее, что могла предложить жизнь, было сконцентрировано в тех коротких интервалах наших встреч.

Всего наилучшего тебе, моя буйная головушка.

Твой старый хромой чудак

А. И.

– Слышала ли ты, Вити, что я читал? Поняла ли что-нибудь? И я нет. Надо прочитать снова.

Смотрю на письмо, пытаюсь осознать прочитанное, и когда понимаю, в это надо еще поверить и как-то после этого еще обдумать, что все это значит. Прихлебываю чай и представляю, что в нем есть сахар, потому что сахар взбадривает.

– Знаешь, что это значит? Именно то, что все шиворот-навыворот и сикось-накось. Все не так, как кажется, каждый – не тот, кем представляется.

Хлопаю ладонью по стопке писем, из нее выпадает порванная с угла записка, похожая на торопливо нацарапанную памятку. Написано другим почерком, чем письма Аарно и Айлы.

15.6.1989

Пожары в избах, пропавшие с лесозаготовок мужики.

На фоне бунта против плотины, Х. Койвистонпяя – историческая преемственность

Кекконен и Ярви → связь, заповедная область

Ярви и Айла → связь

Айла?!!!

Но знал ли Кекконен?

Тема диссертации!

Перечитываю записку вперед и назад, вдоль и поперек. Прочная бумага с черной разлиновкой кажется знакомой.

Обхожу комнату кругом и возвращаюсь к столу. Хватаю гостевую книгу. Та же бумага.

Последняя страница книги небрежно вырвана. Прикладываю записку сверху. Она идеально подходит.

Смотрю дату на записке – 15.6.1989. Листаю книгу так быстро, что годы и события проносятся мимо меня так же, как человеческие жизни.

Собирали ягоды в августе 1994 года, рыбы не было в апреле 1992, в декабре 1991 на деревьях снежные шапки. Затем передо мной запись, сделанная 15.6.1989. Почерк такой же, как в записке.

Два здоровенных сига с глубины. Одного в коптильню, другого в слабую засолку. Повезло!

– Саломо.

Саломо. Пропавший дядя Аавы.

Снова просматриваю письма Айлы и Аарно. Смотрю на газетную вырезку о Хансе Койвистонпяя с изображенной на краю розой, на путаную записку, написанную Саломо.

У меня начинает давить в груди. Он знал.

– Вити! Саломо знал. Вот почему следовало заставить его замолчать.

У бабули – секрет размером с кайру, который никто не должен знать. Конфиденциальность входила в договор. Раскрытие дела было бы скандалом.

Бабуля предостерегала от одиноких прогулок по лесу. У нее весь дом полон роз. Она организовала цветы для меня и Саломо и обеспечила их действенность.

Моя любимая живет с сумасшедшей. Я должен предупредить ее. Отсюда следует выбраться.

– Вити, сейчас отправляемся.

Снег рыхлый, ноги не хотят идти. Заставляю их двигаться, но сапог крутится, слабак не справляется.

И все же я иду.

Ставлю одну ногу перед другой, иногда пошатываюсь и падаю в сугроб, встаю и сразу же опять продвигаюсь вперед.

Пытаюсь сосредоточиться на каждом шаге поочередно. Делаю из шагов цепочку, и в конце цепочки, где-то там – Аава. Пойду прямо к ней и расскажу правду. Или, может быть, по пути куплю в баре что-нибудь поесть, хотя бы сырный рулет с толстым куском ветчины и масла.

Я действительно медленно бреду, рюкзак качается, рубашка намокла. Девственный лес берет меня в свои объятия, рядом со мной уже другие деревья. Еще пять шагов, затем небольшой перерыв. Два шага делаю нормально, на третьем запинаюсь и падаю плашмя лицом вниз. Затем снова делаю два шага вперед, опускаюсь на мягкий снег и выравниваю дыхание. Снег растаял на руках, и они мерзнут.

Смотрю на свой след. Хижина все еще видна между елями.

Собираюсь с духом и продолжаю. Приказываю своим конечностям.

– Вперед. Теперь необходимо! – кричу я, но ноги застывают на месте. – Идем! – подбадриваю себя, но сил не осталось. Сажусь в сугроб. Ноги – спагетти, спагетти из муки твердых сортов пшеницы. Сейчас поел бы приготовленные мамой спагетти с мясным соусом. Коричневый жирный соус, душистый перец и соль. Никаких специй, никакого томатного соуса, только жир и соль со свиным и говяжьим фаршем, пропитанным салом. К этому можно добавить компот из разных фруктов или сливовый кисель со взбитыми сливками.

Мальчик скучает по маминой еде. Немного и по маме. Как они там, может, услышали, что мальчика нигде не видно. Заставляю себя встать и повернуть в ту сторону, откуда пришел. Зубы стучат, изо рта вырывается неудержимый протяжный вой. Надо добраться до хижины.

День двадцать третий

Когда метель наконец отступает и небо проясняется, пустынное озеро начинает звучать. Уй, уй, – кричат забытые во льдах, осиротевшие нырковые утки. Голоса – как божественный струнный инструмент: то низкие, мощные аккорды, затем просветление и следом трагический обрыв. Внезапно с озера доносится свистящий металлический звук. Словно ракета пролетела над водой. Так ли это больно, когда волну убивают?

Звуки напомнили мне оставшуюся в памяти картину замерзания родного озера, наблюдаемую когда-то с дедушкой. Он сказал, что старуха Лоухи, хозяйка Похьёлы, грохочет к югу в своих санях из векового льда, скрипят полозья, и я поверил его рассказу. Верю всегда всему.

Вечное небо зажигает звезды уже во второй половине дня. Сначала кажется, что звезд всего несколько, но темнота раскрывает все новые, и когда прищуриваюсь, понимаю, что их больше, чем я когда-либо смог бы сосчитать. Морозно, всполохи северного сияния проносятся по небу. Небесный огонь отражается в зеркале озера, которое застыло в своих берегах. Не плещется больше волна о прибрежные камни, только над протоками еще клубится пар. Пустынная земля замолкает на долгую ночь. Я тоже устал. Думаю, мы станем единым целым.

На затылке – одеяло, подо мной – сложенный вдвое пакет от собачьего корма, сижу на своем месте и смотрю на голубой пейзаж. Пол-избы в инее, лужица соплей, шириной с доску стола, замерзла. Я привыкаю к холоду. Это типично для людей на открытом воздухе. Однажды Матти рассказал, как после тысячемильных гонок в Финнмарке он был вынужден проспать пару ночей на холодном крыльце, потому что в доме ему казалось слишком жарко.

Растительного масла осталось в бутылке всего на пару глотков. Возможно, что я и не допью его, потому что мне надоели постоянные позывы с обеих сторон. Кроме того, у меня больше нет обостренного чувства голода. Голод – это человеческое и суетное, а я теперь над этим. Я – замерзающий лес, берегу свои силы до лучших времен.

Вити лежит на столе поверх гостевой книги. Глаза уже начали затуманиваться. Надо бы похоронить, но я не смог найти лопату. Не хочу закапывать зверька в снегу, потому что это кажется слишком временным. Нехорошо по отношению к маленькому другу, если землеройка отгрызет пальцы в отместку, а сорока выклюет еще и глаза.

Глажу Вити. Шубка удивительная, таких тонких и ровных шерстинок я никогда не видел. Уверен, что никогда не держал в руках ничего такого красивого и гладкого, но потом вспоминаю груди Аавы. Мои руки и губы никогда не уставали от них, а когда я прижимался к ним щекой, слышал шум сердца.

Молюсь, чтобы это необузданное сердце все еще билось.

Ночью решил, что сегодня натоплю печь настолько, чтобы растопить воду. В принципе, я все еще реализую свой план. Только не спешу с делами, потому что время проходит незаметнее, когда планируешь все досконально.

Подсчитал шаги, необходимые для операции. Потребуется сделать приблизительно шестьдесят восемь обычных шагов, чтобы от лестничного косяка поддеть снега в кастрюлю и принести из сарая дров. Правда, снега так много, что шаг может немного укоротиться, но в любом случае я должен справиться за семьдесят пять шагов.

Время измеряю теперь по небесной сфере. Если облачно, останавливаю его течение. У меня своя шкала, и она принадлежит только мне. Я договорился с собой, что растоплю печь только после того, как Большая Медведица покажется из-за ели. Вероятно, это уже скоро. Пора идти за дровами.

Раз, два, три… семь, и кастрюля наполнена снегом. Восемь, девять, десять – дверь закрыта, четырнадцать – кастрюля на плите, поворот не считается шагом. Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать… тридцать восемь – отдышаться, дверь сарая открыта, тридцать девять – горсть растопки из угла и небольшую охапку дров. Сорок, больше не могу, сорок один, Нанок, сорок два, шестьдесят девять, семьдесят, дрова на пол, бог не помогает.

Это наверняка был Нанок.

Два непарных глаза в стороне тропинки под ветвями ели, если бы не глаза, он был бы неразличим на фоне белого пейзажа. Что он здесь делает?

Когда подхожу к ели, собаки уже нет. Но следы есть. Это знакомые углубления. Приветствую их как старого друга. Одна задняя нога отходит немного в сторону при каждом шаге, чертя когтями дугу на снегу. Нанок покружился вдали от хижины и проскользнул затем вдоль берега по своим следам на север.

Вижу собаку, выходящую на лед из узкого прохода. Не очень хорошая идея. Из-за сильного течения это место на озере замерзло последним. Хотел бы крикнуть и предостеречь, но сдерживаю себя, потому что знаю, что происходит, когда начинаешь вопить такому господину. Он помчится галопом, лед обломится, и он упадет в образовавшуюся прорубь. Если и сможет выбраться не захлебнувшись, кустарник на противоположном берегу качнется раз, и потом снова надолго станет тихо.

Нанок перебирается через озеро и начинает подниматься в гору. Пытаюсь проследить следы к узкому проходу, но сил нет. Встаю на колени, сердце колотится, не хватает кислорода. Если не можешь, значит, не можешь. Вынужден исследовать место перехода издалека. Высокие ели на противоположном берегу выглядят как члены ку-клукс-клана в своих белых капюшонах, сосны на вершине скалы Зла торчат, как большие белые поганки, на склоне среди елей гигантская осина протягивает свои толстые ветви. О, если бы Нанок еще вернулся.

Сажусь на снег, он проседает подо мной, как будто бы созданное для меня кресло. Смотрю на скалу Зла. Она всегда выглядит одинаково угрюмо, этакий обвинитель, будь то летняя ночь или зимняя синева.

К то-то движется по ее вершине. Мгновение кажется, что это падающий с дерева снег, но это Нанок.

Собака кружит по горе, останавливается и смотрит на озеро, затем снова движется, как будто что-то ищет. Слезы наворачиваются у меня на глазах. Потрясающее зрелище. Как из самых безумных детских мечтаний: доблестный хаски в белой пустыне. Ради таких картин я так сильно старался, и теперь она здесь, передо мной, живая.

Пес поворачивается в мою сторону и поднимает морду. Он вытягивает голову к небу, и над поверхностью озера разносится печальное стенание.

Дикая собака воет.

Высказав, что наболело, Нанок смотрит через озеро. Кажется, что прямо на меня.

– Я тоже скучаю, – шепчу ему так тихо, чтобы он точно не услышал. Затем я прикладываю руки рупором к губам и отвечаю ему на языке, который мы оба понимаем. Это язык одиноких, которым потерявшиеся кричат своей стае.

Насвистываю вначале низким голосом, тихо, как бы мурлыча. Затем лаю дважды и жалуюсь. Пою, высказывая все свои горести и печали, а когда заканчиваю, чувствую себя очищенным. Не знаю, принадлежу ли я к стае Нанока, но мы оба отвергнуты и нас ненавидят. Ничего другого не хотел я так сильно, как быть вместе с этой собакой. Мое дыхание прерывисто, как у ребенка, только что закончившего плакать. Нанок взвизгивает дважды и ускользает. Снег намочил мою одежду.

Дрожа от холода, бреду в хижину. Пытаюсь разжечь огонь. Спичка гаснет, потому что руки сильно трясутся. Все еще чувствую холод, и это замечательно, потому что только мертвые не ощущают боли.

Чиркаю новую спичку, она, вспыхнув, гаснет. Или он пришел, чтобы забрать меня, да, точно. Третья спичка загорается, поскольку я не дышу, но гаснет при резком толчке в бересту. Чиркаю снова, кричу, дрожу, и наконец огонь начинает лизать растопку, разгорается и освещает меня, как самую ясную из светлых мыслей. Это же совершенно очевидно. Невероятно, что я раньше не понял. Один плюс один равняется трем, как всегда.

Виден пар от дыхания, в избе довольно морозно. Может, лучше раздеться? В мокрой одежде теплее не станет, но голым замерзнешь еще больше. Могу выбрать чуму или холеру, но на этот раз у меня есть честная альтернатива.

Снимаю брюки и рубашку, вешаю их над печкой сушиться. Надеваю сапоги, открываю дверцу печки и, хихикая, закутываюсь в тонкое одеяло ждать, пока растаю. Он хотел, чтобы я пошел с ним в большой лес к мачтовым соснам и елям тролля Рёлли. Мне казалось, что крайняя граница леса находится дальше на западе и севере, но предполагать можно всегда, это бесплатно. Полагал, что знаю местонахождение, но мое знание географии оказалось не на высоте. Это была не избушка посреди леса, а хижина на последнем водоразделе, на расстоянии одного озера и журчащего ручья от вечности.

Он прячется в глубине леса, как я и думал, и поэтому, только потому, жив. Проскользнул туда первый раз уже весной. Он приходил оттуда в ночь на Юханнус, проплыл сквозь туман к берегу и вернулся туда же. Он был в безопасности в том лесу, куда почти никто не ходит. Если ситуация станет невыносимой, туда могу пойти и я.

Он пришел ко мне, звал с собой в безопасное место, но на этот раз я был не в силах пойти. Надеюсь, что он придет снова, поскольку у меня за время моего странствия накопилось к нему много дел.

День двадцать четвертый

Нанок сидит на берегу спокойный, словно устроился ожидать моего пробуждения. Прохожу вдоль стены и говорю ему с добрым утром и о погоде, как если бы это было естественной составляющей нашей жизни по утрам. Почему-то я совсем не удивился, увидев его. Может быть, во сне я тайно ждал этого, или в глубине души чувствовал, что это произойдет.

Застегиваю молнию, черпаю свежий снег и мою руки. Внезапное движение пугает Нанока. Он поднимается, выгибает спину и шмыгает под защиту деревьев.

– Не уходи, Нанок. Ко мне, – говорю я ему, скрывая панику. Он смотрит на меня нерешительно, делает два шага в сторону и возвращается назад на прежнее место. Он обеспокоен и не доверяет.

– Все в порядке, – сообщаю я, думая, как бы уговорить его остаться. Усаживаюсь в дверном проеме хижины и, поскольку ничего не могу придумать, начинаю разговаривать.

– Прости, но я съел твое угощение. Ничего съедобного сейчас нет. Ты, вероятно, пришел за едой? Пришел посмотреть, нет ли здесь опять миски с кормом, как летом? Так ли это, Нанок, верно? А я думал, что ты пришел посмотреть на меня, позвать в безопасное место, под защиту этого леса. Разве это не сумасшедшая идея? Я же там не выживу, будет беда. У меня нет такой шубы, как у тебя, нет даже куртки с собой, можешь себе представить!

– Твоя шерстка выглядит здоровой, лес заботится о тебе. Вероятно, тебе здесь хорошо? Ничего удивительного, здесь, конечно, спокойно, но друга не хватает, и еды, и пуховика. Иногда я мечтаю, как хорошо было бы надеть меховую шапку на голову.

Пес вроде бы успокоился от моих речей. Уши опускаются, он зевает и усаживается лизать лапы.

– Тебе, кажется, хочется спать. Разве снег дает спать? Или у тебя там нора? Конечно же, пещера внутри священной скалы Зла. Ты там обитаешь? Было бы приятно сходить туда, тебе стоило бы взять меня с собой.

– Если хочешь, можешь приходить спать в хижину. Топлю печь почти каждый день. Всего остального не хватает, но только не дров. Пойдем топить избу, Нанок? Ко мне, Нанок, ко мне.

Хотя приглашение было не приказом и даже не просьбой, а всего лишь спокойно сказанным словом, пес сомневается. Он снова встает и оглядывается.

– Не уходи, давай поговорим еще. Поговорим и все выясним. Я не рассказал еще всего, даже приблизительно. Садись и слушай, куда тебе торопиться. Разве я много прошу после всего этого?

Собака садится, как будто бы все понимает. Мы застываем на своих местах, в пятнадцати метрах друг от друга, и я рассказываю все. О матери и отце, сводном дедушке, бабушке, темно-серых школьных днях, о Лого и, конечно же, о Лысом. Удивляюсь, что он был его предком, разве это не чудесное совпадение, или – откуда знать? – быть может, так и должно было случиться. Рассказываю о своих мечтах, о самом замечательном годе своей жизни и о лете, которое было настолько безумным, что в человеческой жизни бывает только одно такое. Благодарю пса за то, что он привел меня в эти края, ругаю, что все зашло слишком далеко. Сообщаю о своих страхах, ужасных ночах, таких не пожелаешь даже наихудшему, самому ненавистному человеку, такими ночами я просто хотел, чтобы пришла бабушка, схватила меня в охапку и показала бы, как медведь ходит по мху. Рассказываю все, что знаю о мире и о небе, каким прекрасным оно мне кажется.

– У Саму – словесный понос, Нанок, разве это не смешно.

Нанок виляет хвостом, встает и отворачивается.

– Не уходи! – вскрикиваю я, но собака не слушается. Встаю и кричу: – Нанок, НЕЛЬЗЯ!

Чудесным образом Нанок останавливается и смотрит на меня.

– Подожди там, не уходи, – умоляю я и ковыляю в избу.

Нельзя терять времени.

Если собираешься сделать, следует делать немедленно.

Хватаю Вити в руку и выскакиваю из избы. Пес ждет на прежнем месте, хвалю его хорошим мальчиком, пробираюсь в дровяной сарай, беру в руку топор и быстро прошу прощения.

Опускаю топор, от Вити отлетает хвост. Ударяю снова, падает задняя лапа. Слезы заливают глаза, но я бью вновь. Искромсал своего маленького друга на сантиметровые куски. Мясо, кровь и содержимое кишечника смешались с белой шерсткой. Собираю кусочки в ладонь и бросаюсь наружу. Приближаясь к хижине, иду медленнее, глубоко дышу. Слезы льют ручьем. Но Нанок все еще на месте.

Сажусь в дверях и начинаю приманивать.

– Нанок, ко мне, иди посмотри, какие у меня вкусняшки, – говорю я и бросаю кусочек на середину расстояния, отделяющего меня от собаки.

Нанок видит бросок и поворачивается посмотреть, навострив уши.

– Лакомства, Нанок, иди возьми. Смотри, здесь есть еще, – зову я и приглашаю рукой. Придаю своему голосу игривость и беспечность, но чувствую, как он дрожит. Вытираю нос рукавом, смахиваю кончиком рукава слезы. Теперь надо приободриться.

– Подойди же посмотреть, какие деликатесы Саму нашел для тебя.

И Нанок подходит, долго крутя мордой, медленно, но верно. Хватает добычу и возвращается назад, делает пару движений челюстями и глотает. Затем поднимает голову и смотрит на меня, обнадеживающе виляя хвостом.

– Должно быть, было вкусно, верно, разве зверек может быть невкусным? Приди, возьми еще, просто подойди, – прошу я, протягивая руку. Пес смотрит поочередно то на меня, то на руку и делает шаг. Он смотрит непрерывно, обдумывает свои варианты. Я беседую с ним о том о сем, говорю о гагарах и лебедях, о кумже, резвящейся в устье ручья, и как забавно смотреть на сига, плавающего у поверхности. Нанок пригибается, осторожно крадется поближе, готовый в любой момент броситься прочь. Если сейчас я даже чуть шевельнул бы сапогом, он умчался бы навсегда.

Между нами – всего метр, у меня перехватывает дыхание, но я выдавливаю улыбку на лице. Произношу тихим, мягким голосом слова, которые сам не осознаю. Это скорее мурлыканье, чем колыбельная песня.

Затем морда касается моей руки. Я дрожу. Кажется, словно полюса соединяются, энергия бежит от руки к голове, а оттуда вдоль позвоночника к пальцам ног. Собака хватает лакомство с руки и отбегает в сторону, чтобы съесть.

– Хороший мальчик, – шепчу я. – Собственная инуитская собака Саму.

Я осторожно встаю и, медленно двигаясь, вхожу в избу. Оставляю дверь открытой и сажусь на скамейку. Снова протягиваю руку и подзываю: ко мне, ко мне. Нанок сомневается, заходит за угол хижины, возвращается, вытягивает шею и нюхает.

– Здесь есть еще, приди возьми, Вити от этого не будет хуже.

Нанок подходит, но останавливается перед дверью.

– Просто подойди, возьми угощение.

Нанок исчезает из дверного проема и пропадает надолго, даже кажется, что он убежал. Наконец он возвращается, входит в избу, берет лакомство и убегает.

– Замечательный мальчик! Так и должно быть!

Мы продолжаем нашу игру. Проходит час, может, два, не знаю, потому что не успеваю следить за небесной сферой, но я рад и воодушевлен, поскольку Нанок с каждым разом возвращается все быстрее, чтобы получить угощение. Каждый раз расстояние, на которое он отбегает, сокращается, и в конце концов он съедает свои кусочки лишь в двух метрах от дверного проема.

Смотрю на свою запачканную кровью и шерстью руку и на последний оставшийся кусочек. Это мордочка Вити с половинкой черепа. Что-то белое выступает на месте разреза. Боюсь, это мозг, и меня тошнит.

Делаю глубокий вдох. У меня есть еще один шанс. Я – одинокий игрок перед онемевшими от напряжения болельщиками равных команд в финале чемпионата мира, овертайм закончился, и моя задача – пробить решающий пенальти. Никто не осмеливается шевельнуться, ни даже шепнуть.

Встаю, ноги как студень. Подтаскиваю скамейку немного ближе к двери и смотрю на Нанока, который стоит во дворе и тихонько виляет хвостом. Сажусь и снова зову.

– Ко мне, Нанок, иди возьми. Сделай то, что должен. Здесь это чудесное лакомство, приди, просто приди.

Нанок быстрыми шагами входит в избу. Он уже доверяет мне. Когда он почти подходит, бросаю голову Вити на нары. В Наноке просыпается инстинкт хищника, и он прыгает вдогонку. Тогда я бросаюсь к двери, плотно закрываю ее и вдавливаю ржавый крючок на место.

Айла

2009

На крыльце грохот. Закрываю «Северные ведомости», встаю из-за стола и откладываю газету в сторону. В ней опять не было ничего правдивого. Выпрямляю спину. Кто там пришел?

В дверях появилась темная фигура дюжего мужчины. Оута. С годами он становится похожим на своего отца. То, как снимает кепку с головы, приглаживает волосы. Как смотрит мрачно исподлобья, даже когда рад.

– Мой единственный пришел проведать свою старую мать.

– Уже ли у мамаши кофейник горячий?

– Не думала, что ты придешь. Хотя, конечно, у меня утром так текли слюнки, что гадала, кто сюда придет.

– Это неудивительно. У тебя сегодня день рождения. Поздравляю.

– Ну, вовсе нет, – говорю я и смотрю календарь. – Да, точно. Полагала, что на следующей неделе. Старость не приходит одна.

– Она приходит каждый год в одно и то же время, – говорит Оута и смеется. Он красивый, когда смеется. Мог бы делать это чаще.

Иду на кухню и ставлю кофейник на плиту. Бросаю несколько поленьев в топку и возвращаюсь. Оута стоит посреди избы. У него в руках два полиэтиленовых пакета. Я знаю, что в них. Шоколад и цветок в горшке. Каждый год в день рождения он приходит в дом с этими подарками. Это его способ показать, что он любит, – раз в год, небольшим поступком. Он так никогда и не научился произносить это вслух, хотя покойный Мауно наверняка подавал ему пример. Он такой же замкнутый, как и его отец. Такой чувствительный, что должен представлять себя жестким, чтобы не сломаться.

– Счастья тебе, мама, – говорит Оута и подает один пакет. Я благодарю его сердечно и обнимаю, хотя он и не любит нежностей. Это тоже дико, маленьким в первые годы жизни он всегда сидел на чьих-то руках. На полевых работах целыми днями у Мауно на колене так, что у того нога отнималась полностью. Теперь же сразу сторонится, если к нему прикоснуться.

Оута садится на раздвижную кушетку. Ставит второй полиэтиленовый пакет на пол и откидывается на спину. Закидывает правую ногу на левую и качает ею. Так он делал еще ребенком.

– Что в той другой сумке? – спрашиваю я.

– Хм? Да так. Это… – Оута запинается и, бормоча, усаживается прямо. – Думал, что если к ели Арвиити… унести, – выдавливает он почему-то с трудом.

– Ну конечно, давай. Нужно и дерево когда-то вспомнить.

Оута видит большой чемодан в дверях дома и оживляется.

– Собираешься в поездку? – спрашивает он.

– Не я, Аава. Она скоро весь чердак запакует в машину.

– Куда она отправляется?

– Не говорит. Уходит и приходит, туда-сюда, как в горячке.

Через некоторое время я продолжаю:

– Скучает по тому мальчику. Мы не слышали о нем уже давно. Из питомника тоже звонили Ааве, спрашивали, не видела ли она его. Аава говорит, что телефон мальчика не отвечает.

На это Оута не говорит ни слова. Он опирается локтями на колени и бегает глазами по щелям пола, словно ему задано измерить их ширину. Что-то ускользает.

– Ты увел его в лес? – спрашиваю я.

– Что? – ожесточается Оута. – Вовсе нет, – говорит он, приосаниваясь, кладет шапку на колено и чешет бороду. – В нем сидит такая дурь, что он ничему не верит.

– Чему он не верит? – спрашиваю я.

Оута замолкает. Он смотрит на стены и считает пальцы. Бесполезно пытаться, вижу, что он не скажет всего. Он такой же несчастный врун, как и его отец.

– Да-а, да-а. Но теперь у нас этот кофе, – говорю я ему.

Оута проходит на кухню. Пол скрипит под тяжестью его шагов. Он берет зеленую чашку, из которой всегда пьет, и наливает кофе. Садится в конце стола, достает из-под колпака булочку и начинает беседовать.

– Олени еще не ушли в южные области, – говорит он и поднимает ногу на колено. Он чешет лицо, трет глаз, вытирает перхоть с рукава, ерзает на стуле, как будто не может сидеть спокойно. – Был один раз в хижине Керо. Хотел пойти снова, но эта зима пришла так неожиданно… знаешь ли, туда пробираться, – объясняет он и дует на горячий кофе. – Стоило бы отнести в избу продукты на случай непредвиденных обстоятельств. Шкаф был довольно пустой.

– Возьми добавки, – говорю я, указывая на тарелку с булочками. Оута кивает и изо всех сил старается, чтобы наши взгляды не встретились.

Хлопает дверь автомашины. Аава мчится через двор и рывком открывает дверь. Она видит Оуту, останавливается и смотрит на него таким злым взглядом, что у меня начинают мерзнуть ноги. Это такая невыносимая трагедия, что даже от кофе Оуты перестает идти пар. Эта непутевая оставила дверь открытой?

Оута вливает в себя кофе, гримасничает и охает. Затем встает, проходит мимо Аавы, не говоря ни слова, берет шапку с покрывала и вываливается во двор. Глаза Аавы сверкают, она разворачивается и бежит на чердак так, что дом гремит.

Я замечаю, что у ножки кушетки остался полиэтиленовый пакет. Оута ушел так поспешно, что забыл здесь подарок для ели Арвиити. Беру пакет в руки и заглядываю внутрь. Вижу ткань. Достаю из пакета и расстилаю перед собой.

Красный анорак.

Самуэль

День двадцать четвертый

В избе пять глаз, поэтому она кажется такой неприятной и подозрительной. Пять глаз – неполное число или один лишний, несоразмерность. Пять глаз – два моих, два глаза Нанока и глаз Вити на половинке головы, которая не сгодилась обманутому. Пять глаз, три способа смотреть. Два глаза напряжены, два боятся, один смотрит в бесконечность. Отвратительная композиция.

– Вот теперь мы здесь, – говорю Наноку, хотя вижу, что он осознает это и сам. Он беспокойно крутится на нарах и застывает на месте.

– Вот такие мы звери, всегда строим козни. Извини, – продолжаю я, хотя знаю, что этого он не поймет. – Это будет грубо.

Смотрю по углам, но топор силой взгляда не прилетит из сарая. Рядом с плитой к стене прислонена металлическая угольная кочерга. Спокойно протягиваю к ней руку и медленно покачиваю ее в воздухе. Она кажется достаточно тяжелой.

– Дело продвинется, если немного подправить, не так ли?

Ставлю кочергу под ногу и надавливаю. Ручка сгибается, и скоро кочерга напоминает плоский обоюдоострый топор. Пробую конец кочерги и смотрю на Нанока, который присел и пригнулся. Словно пытается вжаться в угол. Если посмотрю на него в этой позе еще хоть мгновение, мои представления о нем разобьются окончательно. В нем нет ничего от той кровожадной жестокости, которую я приписал ему в связи с убийствами лебедя и оленей. Не могу смотреть на него, этому нужно положить конец. Если намереваешься сделать, следует делать немедленно.

– Нанок, послушай, подойди же взять угощение, здесь есть еще, – говорю я и протягиваю сжатую в кулак руку. Другой рукой придерживаю кочергу, лежащую на плече. Но он даже не шевелится. Я тоже не хочу двигаться. Боюсь, что это перерастет в вой ну. Пес перепугается, начнет кусаться, а с ранами мне уже не выжить.

– Смотрю на твою прекрасную шубку и думаю, какая она теплая. Понимаешь, я замерзаю до сумасшествия. Сознаешь ли ты, что я голоден? Нет другого варианта. Пока ты в бегах, я в опасности. Тебе следует кончать это, нельзя так безрассудно носиться, это, в конце концов, невозможно. Смотри, как лес уводит, такой он бывает.

– Итак, подойди же посмотреть, что у меня есть. Мы закончим это сейчас, Нанок. И без того продолжалось слишком долго.

Пес сидит в углу, опустив уши, не смея даже шелохнуться. Я осторожно встаю и наблюдаю за его реакцией. Нанок словно уменьшается, плотнее прижимаясь к нарам, и я понимаю его очень хорошо. Сам лежал на этих нарах в ожидании смерти, знаю, что это такое. Почему в конце надо так безумно бояться?

Делаю шаг ближе. Потихоньку сажусь на другую скамейку, между нами чуть больше метра. Нанок нервничает, пытается закопаться передними лапами за подушку.

– Так, не о чем беспокоиться.

Решаю утомить его. Считаю вслух до ста, потом, перескакивая, до тысячи, мурлычу числа и смотрю в окно. Боковым зрением замечаю, что собака успокаивается. Пою и нахваливаю, что все нормально, к двум тысячам подходим, но у нас есть время. Сижу на месте так долго, что в избе начинает смеркаться. Жду до тех пор, пока Нанок, расслабившись, не укладывается на нарах.

Только тогда продолжаю задуманное.

– Разве не стоит довести это до конца при дневном свете? Напрасно мы откладываем на завтра.

Снова протягиваю руку.

– Подойди же взглянуть, что у меня есть. Ко мне, Нанок, ко мне.

Пес взвизгивает и встает, виляя хвостом.

Он потягивается, тщательно расправляя свои конечности. Вероятно, успел задремать, когда, наконец, удалось полежать на сухом.

– Подойди и возьми угощение, – подбадриваю я и подзываю рукой. Другой рукой держу кочергу, которая по-прежнему лежит на плече.

Нанок встряхивается так, что его хвост ударяется о стену. Затем он беззаботно подходит ко мне.

Разжимаю ладонь.

– Смотри-ка, что здесь, – говорю я, поднимая кочергу высоко в воздух. – Возьми это, мальчик. – Нанок тянется мордой к моей раскрытой ладони. Длинный синеватый язык высовывается наружу. Нанок лижет мою руку.

Он активно слизывает кровь и грязь, и я таю от этого прикосновения. Как долго я этого ждал…

Белый хаски ласкает мою руку своим шершавым языком, и чем больше лижет, тем больше ему это нравится. Он энергично виляет хвостом, словно приглашая меня включиться в игру.

– Черт тебя возьми, – бормочу я и опускаю свое оружие на пол. Ласкаю Нанока рукой, почесываю лоб, треплю за ушами. – Я был здесь так долго.

Наклоняюсь ниже, пес лижет мое ухо. Обнимаю его руками за шею, прижимаюсь к нему лицом. И только тогда позволяю печали заполнить меня.

День двадцать пятый

Просыпаюсь на нарах, Нанок умиротворенно лежит в ногах с приподнятой головой. Я счастлив, и осознание этого приносит еще большую радость. Сажусь, треплю Нанока, боже мой, как хорошо жить.

– А теперь давай разожжем печь, нагреем избу! Растопим воду и выпьем бокал. Вот одеяло, ложись на него, все в порядке. Ой, сумасшедший, что я собирался сделать. С тобой было бы, как с инуитской собакой, еще чуть-чуть – и сделал бы из тебя рукавицы и суп. Снял бы с тебя шкуру, разве это не абсурд! Я был так ужасно голоден, понимаешь, наверное, такими мы, щенки хищников, становимся, когда дела плохи. Но сейчас уже лучше. Конечно, справимся, если не думать.

– Итак, уже горит, пойду за водой. Жди здесь, не волнуйся, зачерпну только с того угла полную кастрюлю снега.

– Так, на это не ушло много времени, просто полежи, снег превратится в воду, а потом я покажу тебе странную вещь. Подожди, смотри же, что это. Я нашел такие письма, они немного похожи на вой человека, понимаешь ли, бормотанье и все такое.

– Это письмо. Послушай-ка, совершенное безумие. Утверждаю, что в нем есть немного и от меня. Понимаешь, что это значит? Все вверх тормашками. Не так, как прежде.

– Нам нужно отправиться к Ааве. Ее нужно предупредить.

– Сделаем сани, ты увезешь меня отсюда, потому что в тебе еще есть силы двигаться. Ты совсем не похудел. Где ты находишь такую хорошую еду? Я пытался ловить рыбу, но из этого ничего не вышло. Не видел ни рыбешки. Всего лишь одна синичка. У нее хорошее мясо, но его ужасно мало. Надо поймать десятки, чтобы голод прошел. Ее тушка еще, наверное, там под нарами, подожди. Вот здесь она, очень плохо пахнет. Не хочешь съесть ее? Просто возьми, пожалуйста, так, немного лакомства для мальчика, это хорошо, он же такой товарищ. Витину голову ты, вероятно, уже ночью съел.

– Надо бы найти такую пластину, пластик или фанеру, которая скользит, из нее можно согнуть основание. Доски и гвозди найдутся, хотя бы оторвем косяки. Или если бы сделать лыжи! Эта идея получше. Если найти где-нибудь гладкую доску, вырезать по шаблону и загнуть концы над печкой. Убрать занозы и смазать свечкой. Ты сделаешь мне колею и потащишь за собой. Так я выдержал бы весь путь.

– Смотри, вода уже растаяла, выпьем немного. Хорошо, что и ты можешь немного запить лакомство. Окуну чашку в кастрюлю, пей прямо из нее. Уже теплая, хорошо, лучше усвоится. Надо взять в придачу и соли, чтобы не кружилась голова. Из снега вытапливается мягкая вода, минералы отсутствуют, во рту это чувствуется. Довольно мягкая. Хочешь соли? Ты, вероятно, не одобришь. Собаки до соли не больно охочи.

– Сделаем лыжи, вот чем мы займемся. Пойдем на запад, через большой лес, через него безопаснее. Ты знаешь места, сможешь ориентироваться.

~

Я брожу по сумрачному двору вокруг хижины, заглядываю под фундамент, перерываю чердак сарая, пытаясь найти подходящий материал для лыж. Складываю в кучу все найденные мною веревки, бросаю их на стол и начинаю конструировать упряжь. Из ивы, вероятно, можно согнуть хомут.

Лес за окном стонет в метели. Снега скоро наметет до паха.

Изба нагревается, вечереет, и я открываю дверцу печки как источник света. Огонь весело полощется на бедре, конечно, нам хорошо. Бросаю взгляд на окно. Оттуда смотрит незнакомый мужчина.

Голод и холод забрали все, лицо как у больного раком, щеки запали, глаза провалились и подернулись пленкой, такой же затуманенный взгляд, как у покойной Вити.

Усталость возвращается в конечности, темнота в мозг.

Сгребаю веревки в кучу и бросаю в огонь. Или стоило бы отправиться отсюда, но куда? С какими мышцами? Не знаю, что это за психическое расстройство только что случилось. Наверное, я был так счастлив, что эта собака наконец-то моя. Ждал этого. Но ожидание было слишком долгим.

– Ты пришел слишком поздно, слышишь, соня? Вставай! Ну, встанешь ты уже отсюда, дурень? – кричу я, сотрясая воздух. Хватаю пса за загривок и тащу к двери. Он скулит и сопротивляется, но я выталкиваю его наружу.

– Иди! Проваливай отсюда, – бушую я, но Нанок не слушается. Он прижимает уши и кружит вокруг меня – кажется, что ищет дыру в дверном проеме, чтобы нырнуть назад к теплу печки.

– Нет! Уходи! – рычу я и хватаю щетку на крыльце. Размахиваюсь. Щетка попадает в бок, собака воет. – Беги! Уходи и спаси себя сам! – кричу я, и силы оставляют меня. Валюсь на тропинку. Вытошнило бы, если бы было чем. Собака бежит к берегу и продолжает оттуда свои прерванные скитания, постепенно сливаясь с белым пейзажем. Метель, кажется, скоро кончится.

Айла

2009

Аава тащит сумку с одеждой с верхнего этажа к дверям. Она опять плакала, это видно по глазам, ой, бедная крошка. Надевает обувь, поднимает дорожные сумки и выходит. Из окна вижу, как она заталкивает сумки в багажник автомобиля, смотрит на двор, затем на дом и отправляется по снежной целине к берегу. Снега по колено, а у нее короткие ботинки. Быстро намочит носки, глупая, но я не хочу ворчать из-за этого. Она идет к ели Арвиити. Дерево – хороший повод делать глупости.

Я достаю пакет Оуты из ящика комода и вытаскиваю из него красный анорак. Ощупываю изношенную ткань, затем кладу куртку на кушетку. Складываю, пряча капюшон и рукава, разглаживаю ладонью скользкую ткань и засовываю обратно в пакет.

– Можно подойти? – спрашиваю у Аавы. Она счистила снег с толстого корня и сидит на нем, поджав коленки. – Хотя к дереву не принято сопровождать, – продолжаю я, вытаскивая из мешка одеяло и расстилая его рядом с Аавой. – Сядь на него, чтобы не замерзнуть.

Аава вытирает сопли рукавом и тянет одеяло под себя.

Сажусь рядом с крошкой. Долго ни о чем не говорим, потому что она такая расстроенная, а я не знаю, с чего начать. Наконец, спрашиваю, пыталась ли она еще звонить мальчику.

– Телефон выключен, – говорит она и смотрит мне в глаза. – Бабуля, они убили его.

– Этому я не верю.

– Но он получил три розы. Навеки на острие.

– Это не всегда означает то же самое. Думаю, что он просто заблудился.

– Откуда ты это знаешь?

– У меня такое чувство.

Аава усмехается и дует на пальцы.

– Его стоит сейчас срочно поискать, – продолжаю я.

– Конечно, они его ищут.

– На более широкой территории. Это большая кайра.

Мы сидим тихо и смотрим на реку, которая, расширяясь, переходит в озеро, как это было всегда. Зима подчинила себе все вокруг. Она взяла и нас. Припозднившаяся стая дроздов суетится в прибрежных березах. В порогах гремит лед, а во мне – давно спрятанные слова. Думаю, ничего не поможет, кроме как выдавить их наружу.

– У меня в молодости было нечто похожее, как у тебя с мальчиком, – говорю я, но Аава только смотрит на реку и словно ничего не слышит. – Такие трудные отношения, которые не продлились. Так что я знаю, что это такое.

– Ах, да-а.

– У нас был обмен письмами. В них о том о сем. Тебе стоило бы прочитать их.

– Я сейчас не в состоянии.

– Письма находятся в хижине Керо под нарами, в особом углублении. Там и мои письма, он отправил их обратно.

– Ой, в секретной дыре? Там нет ничего, кроме разбавленного спиртного, да вряд ли это.

– Там они, под гвоздем. Сходи возьми, прежде чем уедешь.

– Нет. Давай когда-нибудь потом, – говорит Аава и смотрит на порог, откуда поднимается легкий туман. Только центральная часть озера еще не замерзла. Черные воды Тенгелиё струятся сквозь белый ледяной покров тонким, расширяющимся к середине ручейком, как вульва матери-земли.

– Этого человека звали Аарно Илмари Ярви, – говорю я, и Аава словно пробуждается.

– Что?

– Да, так. Он самый. Он был много старше меня.

Аава разводит руками, подыскивает слова, но не может сказать ничего, кроме как ох-хох.

– По-моему, тебе стоит прочитать эти письма.

– Не настаивай, бабуля. Не сейчас. Схожу когда-нибудь потом.

Продолжаем сидеть. Рвота и понос бурлят в моем животе одновременно. Слова делают это, слова, которые я проглотила так глубоко, что все эти годы не могла даже вспомнить, что они существуют, а теперь их нужно откопать наружу до последнего слога.

– Я родила ему ребенка, – говорю я и чувствую, как Аава шевелится рядом со мной. – Мальчика, – произношу я, и слово проходит сквозь меня, как электрический разряд. Аава вскакивает.

– Какого черта! – кричит она, и я вижу, как она начинает раздуваться. Это растущая грозовая туча, она поглотит все вокруг, прежде чем разразится. В этом она пошла в меня.

– Но у тебя же только один сын!

– Мауно научился с этим жить. Принял Оуту как собственного сына. Для твоего отца это было гораздо тяжелее. Мауно я все рассказала до того, как он родился. Никто больше ничего не знает об этом, – говорю я и замолкаю в ожидании, когда разразится гроза.

Но этого не происходит.

– Но дедушка Мауно…

– Мауно – не твой кровный дед.

– Дедушка Мауно – мой дед, – вспыхивает Аава, и я вижу, что молния находит выход из тучи. – Дедушка Мауно – лучший дед и самый замечательный человек из всех окружающих. Вы все вместе взятые – сатанинская рать, сумасшедшие лжецы.

– Но это правда.

– Я не верю тебе! О черт, бабуля, еще и это.

– Не ругайся. Старики слышат.

– Не мели ерунду, здесь нет других стариков, кроме тебя. Никогда не было других. Все это – сказки, сказки старой беспамятной старушенции…

– Стыдись, – обрываю я, и Аава замолкает. Я пытаюсь успокоиться. Закрываю глаза, глубоко дышу. – Все на бумаге. Поезжай на лыжах в хижину и прочитай, тогда нам не нужно будет спорить.

– Послушай, бабуля, мне кажется, что с этого места я поеду на лыжах к черту и очень сердитая.

Аава смотрит на меня. В ее глазах сверкают молнии. Она резко поворачивается и отправляется к дому.

– Сумасшедшие, – повторяет она снова и бросается бежать.

Кто бараном родился, бараном и умрет.

Ветер шумит в кронах и сбрасывает снег с ели Арвиити. Вместе со снегом падает ветка. Поднимаю ее. Это не большая ветвь, но и не прутик.

– Что бы это значило, – спрашиваю я у дерева, но оно молчит, ни звука. – Извини, – говорю я от имени Аавы. – Да, я знаю, что здесь неуместно сыпать ругательства.

Встаю. Аава стремительно шагает к дому. Она сбивается с тропы и, качнувшись, хватается за березу. Дерево стряхивает ей снег за шиворот. Она вытаскивает мокрый снег из-под воротника и сыплет проклятиями, жужжа как шмель.

Вот она, горемычная крошка, уходит. В конце концов все от нас уходят, думаю я, достаю из пакета анорак и разворачиваю. Аава уже успела добраться до двора. Сейчас или никогда.

Поднимаю анорак над головой двумя руками. Налетевший с реки ветер надувает полы куртки, она полощется – красная и грешная, как российский флаг. Затем я набираю в легкие воздух и кричу имя своей крошки.

Самуэль

День двадцать шестой

Сижу за столом всю ночь. Изба холодная. Не было сил растопить. Скрестил руки и пытаюсь молиться, но обратной связи нет. Зачем ему, который там, где-то, меня слушать или мне помогать. Устаю и засовываю руки в карман. Так лучше. Меньше мерзнут.

Утром посланники смерти наконец-то приходят. Боялся я совершенно напрасно. Это совсем не так страшно. Слышу их рыскающие шаги за дверью. Они подступают со всех сторон, крадутся к хижине. За задней стенкой что-то стучит, они повсюду. Скребутся за дверью. Затем кто-то касается дверной ручки.

– Сюда! Что вы там медлите. Вот он я.

Но никто не заходит. Они развлекаются. Я смотрю в окно, но не вижу ничего, кроме белизны. Ну, хорошо же.

Вскакиваю, скамья летит на пол в сторону нар. Пинаю дверь с силой и кричу, чтобы доводили свое дело до конца, я готов к суду старой ведьмы.

Нанок сидит перед дверью и виляет хвостом.

– Нет… что ты… пришел назад.

Бессильно оседаю у двери. Нанок тотчас же пробирается между моих ног и лижет лицо.

– Привет, мальчик, ты скучал? И я тоже. Думал о тебе всю ночь.

Я обнимаю тебя, а ты меня. Так делают друзья.

Нанок навострил уши и смотрит на озеро. Прикладываю руку чашечкой к уху. Теперь и я слышу. Это же… Песня?

…уточка плывет

Там прорастает надежда Тенгелиё

Сквозь бурю и сладостный зной…

– Так красиво, правда? Я знаю, что Аава и твой друг тоже. И ты скучаешь. Но Аава придет, и скоро мы снова будем вместе, все трое.

Мы сидим на ступеньках, я и мой белый вожак, сидим и ждем, и небесные краны вновь открываются.

– Смотри, Нанок, идет снег, словно падающие куропатки, красивые белые птицы. Слышишь, как они опускаются, одна на другую?

– Это зима. Зима – это наше время.

Послесловие

Чрезвычайно признателен математику Пьеру Луи Моро де Мопертюи (1698–1759), писателю и главному лесничему Аарне Эркки Ярвинену (1891–1963) и аляскинскому хаски Наноку (2006–2014) за их невероятные жизненные истории, из которых я почерпнул сюжет. Персонаж Аарно Ярви был вдохновлен Аарне Ярвиненом, но полностью вымышлен.

Проект был долгим, многие помогали мне даже без просьб. Спасибо всем.

Особо хочу поблагодарить Сеппо Сараспяя за поддержку, оказанную в процессе создания романа.

Выражаю признательность Йенни Ряйня, Анне Руохонен и Мийле Канкаанранта за высказанные идеи и обсуждения.

Спасибо Юхо Юлипесса, Аки Хольку и Антти Й. Лейнонену за инструктаж по миру Нанока и аляскинских хаски.

Спасибо Лалли Мустакиллио за песню и музыку.

Благодарю за помощь Матти Никкиля, Юсси Сии какоски, Юхо Кунелиуса, Леэну Коскела, Марию Пеура, Йоуко Сирккала и Ари Савикко.

Спасибо моему редактору Салле Пулли за поддержку на ранних этапах написания романа и бескомпромиссность при его завершении.

Спасибо, Янне Симонпойка Утриайнен, за проведенное вместе время.

Спасибо, мама, что дала мальчику в руки книгу.

Спасибо, Риикка, за то, что ты все еще здесь.

Песня Тенгелиё

Мы прячемся на речных обрывах

По зеркалу реки уточка плывет

Там прорастает надежда Тенгелиё

Сквозь бурю и сладкий зной

Новое начало, новое время

Прошлая работа, столько забот

Я скучаю по тем кто ушел

И никогда не забуду

Лесных богатырей, их фей

Кого унесла река времени

Новое начало, новое время

Много девочек, так много мальчиков

Когда сижу у смеющихся порогов

Ветер приносит чудесный аромат кожи

Осина шепчет прошлые истории

Ощущаю твое прикосновение

Новое начало, новое время

Мы вдвоем, и волшебство летней ночи

Где искрятся воды Тенгелиё

Стремнины и разливы, все видевшие

Там можно счастье найти

если только отыщешь эту розу

Примечания

1

Отрывок из поэмы Джеймса Томсона «Четыре времени года», часть первая – «Зима», переведено на финский язык Матти Никкиля. – Примеч. автора.

2

Туонела – название загробного мира в финно-угорской мифологии. – Примеч. ред.

3

Район Хярмя находится на западе Финляндии, в области Этеля-Похьянмаа (Южная Остроботния). – Здесь и далее, если не указано иное, примеч. пер.

4

Роман Эстер Бердсолл Дарлинг «Лысый из Нома», цитата из которого выделена ниже курсивом.

5

Салмиак, или салмиакки – традиционные финские конфеты с лакрицей. – Примеч. ред.

6

Хендлер – помощник каюра, выполняет подготовительные работы, кормит, ухаживает и тренирует ездовых собак.

7

Гоахти – саамская хижина.

8

Великая гонка милосердия – доставка противодифтеритной сыворотки на сменяющих друг друга собачьих упряжках в город Ном на Аляске, где в 1925 году свирепствовала эпидемия дифтерии. – Примеч. ред.

9

Абсолютно все плохо (норв.).

10

Кайра (фин. kaira) – обширные лесные массивы между реками на плоскогорье Лапландии, покрытые лесом сопки и речные долины.

11

Брюки из толстой грубосуконной ткани с ворсом на лицевой стороне. Такая ткань отличается хорошими теплоизоляционными свойствами и износостойкостью.

12

Вити (фин. Viti) означает «свежевыпавший легкий морозный снег», «белоснежный».

13

Тенгелиё (Tengeliönjoki) – река на северо-западе Финляндии. Вытекает из озера Миеко/Миеконен (Miekojärvi), впадает в реку Торнио (Tornionjoki).

14

Коски-Хансси (бунтарь с порога Хаапакоски) – крестьянин Ханс Йохан Койвистонпяя; в знак протеста против сооружения плотины на реке Тенгелиё 4 мая 1921 года убил инженера и инспектора строительной площадки.

15

Последняя запись из дневника Йоргена Брёнлунда (1877–1907), инуита по происхождению, гренландского полярного исследователя. Оригинал дневника хранится в Датской королевской библиотеке в Копенгагене. Перевод на финский язык выполнен Пеккой Юнтти.

16

«Айдитарод» (Iditarod Trail Sled Dog Race) – ежегодные гонки на собачьих упряжках на Аляске протяженностью около тысячи миль.

17

Так выглядит крышка от пива Keskiolut (III-olut) средней крепости, с содержанием алкоголя 2,9–4,7 % объема.

18

Ящики для эвакуационных – деревянные ящики (прим. 90 × 54 × 40 см) для тех, кто во время войны покидал Карелию или готовился покинуть сопредельные регионы. Позднее их использовали с разными целями, в том числе и как коляски на колесах.

19

Стой, нет (норв.).

20

Микко Алатало (род. в 1951 г.) – финский музыкант и политический деятель, автор песен в разнообразных жанрах, от детской и народной до рок-музыки. Песня «Кажется, пришло лето» входит в альбом «Животные в финских лесах», выпущенный в 1981 г. – Примеч. ред.

21

Туссу (фин. tussu) – женские половые органы.

22

Река Торнио впадает в Ботнический залив (фин. Pohjanlahti) Балтийского моря.

23

Курительный свисток – специальная деревянная гильза, в которую вставлялась сигарета без фильтра. Сигареты самой известной финской марки «Рабочий» (Työmies) производились на табачной фабрике в Хельсинки.

24

Дамбо – слоненок с большими ушами, герой мультфильма Уолта Диснея.

25

Юханнус (фин. Juhannus) – Иванов день, праздник летнего солнцестояния.

26

Поговорка, означающая, что человек настолько неудачлив, что его следует зачать и родить вновь.

27

Сонни (фин. Sonni) – бык.

28

Виа Долороза (лат. Via Dolorosa, букв. «путь скорби») – улица в Иерусалиме, в Старом городе, по которой, как считается, Иисуса Христа провожали к месту распятия.

29

Запись из отчета экспедиции Пьера Луи Моро де Мопертюи «Форма Земли» (La Figure de la Terre), перевод на финский Осмо Пеконена и Марьи Итконен-Кайла. – Примеч. автора.

30

Пьер Луи Моро де Мопертюи – глава Северной экспедиции, снаряженной в 1736 году Французской академией наук с целью определения формы Земли. В ней участвовали математики Клеро и Камю, астроном Ле Моннье, рисовальщик Эрбело, секретарь Соммерё, астроном Цельций и священник Утье. Кроме того, в составе экспедиции были прислуга и личный повар. Андерс Хеллант (30.11.1717-23.11.1789) был назначен переводчиком. Он свободно говорил на французском, латыни, шведском и финском языках. Хеллант родился в Пелло и провел детство в Торнио, поэтому его знание местности также было бесценно для экспедиции.

31

Хозяйка Похьёлы, старуха Лоухи (фин. Pohjan akka) – могущественная колдунья в далекой суровой северной стране, описанной в карело-финском эпосе «Калевала».

32

Прозвище, данное главному герою его женщиной. Лихис (фин. Lihis, lihapiirakka), букв. «мясной пирожок» – эвфемизм, обозначающий мужской половой орган.

33

Слова песни на празднике Юханнуса заимствованы из музыкальной композиции «Дикая собака» (Villikoira), созданной Лалли Мустакаллио по материалам романа (альбом «Крестьянин Лалли» (Talonpoika Lalli), компания звукозаписи Sompoka Records). Согласно преданию, крестьянин Лалли в январе 1156 года убил первого епископа Финляндии. Образ Лалли до сих пор имеет большую популярность среди финнов.

34

Прозвище по ассоциации с Мерци Вепсяляйненом, инвалидом войны, тяжело раненным в голову, героем романа Вейкко Хуовинена «Резчик собачьих когтей».

35

Аава (фин. Aava) – финское женское имя, значение которого связано с природой, открытым простором.

36

Речь идет о создании охраняемых природных экосистем – государственных заповедников на севере Финляндии. В романе описывается, что они были созданы по предложению Аарно Илмари Ярви, утвержденному парламентом Финляндии с подачи Урхо Кекконена. Прототипом Аарно Ярви послужил Аарне Эркки Ярвинен (1891–1963) – писатель, главный лесничий, художник. Работал в Главном лесном управлении Финляндии (1915–1958) оценщиком леса, а затем главным лесничим и главой оценочного бюро в период послевоенных концессионных вырубок леса на севере Финляндии. Урхо Калева Кекконен (1900–1986) – спикер парламента Финляндии с 1948 года, затем премьер-министр и президент (1956–1982).

37

Перекликается с названиями произведений Аарне Эркки Ярвинена «В домах Тапио» и «Владыка лесов».

38

Прозвища Аарно Ярви и Урхо Кекконена.

39

Здесь и далее в этой главе, а также в конце романа приводятся слова песни о реке Тенгелиё и людях, которые «рождаются, живут и умирают у этой реки».

40

Snake («Питон», «Змейка») – компьютерная игра, уходящая корнями в системы 1970-х. Наиболее известна версия от «Нокиа», впервые появившаяся в кнопочном телефоне Nokia 6110.

41

На меянкиельском языке это выражение означает «слабый кофе». Меянкиели (фин. meänkieli) – один из диалектов финского языка или самостоятельный язык, получивший официальный статус языка национальных меньшинств в Швеции. На меянкиели говорят в северных частях Швеции, в долине реки Торнионйоки, на западном берегу которой находится Хапаранда (букв. «Осиновый берег»). По реке проходит граница между Швецией и Финляндией, на восточном берегу расположен город Торнио.

42

Приглашение переспать.

43

Руйя (норв. Финнмарк) – историческая провинция в норвежской Лапландии.

44

В избушке была гостевая книга, в которую приезжавшие вносили записи о своем пребывании и добыче.

45

Шарик (фин. lihakulli) – образное обозначение пениса.

46

Юпукка (фин. Jupukka) – собирательное название высокой, крутой скалистой горы, а также название горы к северу от Паялы в шведской Лапландии.

47

Шутка каюров, у которых возникают конфликты с оленеводами из-за сбежавших собак.

48

Отрывок из стихотворения Жанетты Филиппс «Песнь Ариэля», переведенного на финский язык Матти Никкиля.

49

От лыжных палок остаются разные следы, по которым можно определить вид палки и направление движения, поэтому посыльный должен был приезжать без палок.

50

После спокойного Рождества день Тапани (26 декабря) отмечался как радостный праздник общения и забав. Молодых жеребят впервые запрягали и приучали к езде. Девушки дарили понравившимся парням «ленту тапани», которую те привязывали к шапкам.

51

Хеллант – переводчик в экспедиции Пьера Луи Моро де Мопертюи.

52

Тауно Пало (1908–1982) – финский актер и певец.

53

Фрагмент из псалма 240 сборника псалмов Евангелическо-лютеранской церкви Финляндии.

54

Имя Оута (фин. Outa) означает «большой глухой лес».

Content

Пекка Юнтти
Дикая собака
Роман

I

Самуэль День третий

День четвертый

День пятый

День шестой

День седьмой

II

Самуэль День восьмой

Самуэль День девятый

Самуэль День десятый

Самуэль День одиннадцатый

День двенадцатый

III

Самуэль День тринадцатый

Самуэль День четырнадцатый

Самуэль День пятнадцатый

Самуэль День девятнадцатый

Самуэль День двадцатый

День двадцать третий

День двадцать четвертый

Самуэль День двадцать четвертый

День двадцать пятый

Самуэль День двадцать шестой

Послесловие

Примечания