Тимур Нигматуллин

1916. Волчий кош

© Т. Нигматуллин, 2023

© ТОО «Издательство «Фолиант», 2023

Пролог

Сразу за густыми зарослями камыша на правом берегу Ишима лежал степной город. Осевшая за ночь пыль густо покрыла улицы и переулки серым налетом, и от этого город казался суфийским дервишем, свернувшимся в клубок под своим шерстяным плащом. Утром, когда грохот первых торговых повозок раздастся на базарной площади и зычный голос Махмута-муэдзина позовет на азан, дервиш проснется и в безумной пляске раскроет свой плащ. Закружатся в диком хороводе миллионы поднятых в небо пылинок, чтоб повиснуть над городом ржавой, глухой и душной пеленой.

Но пока тихо, дервиш спит. Спят, словно слепые разномастные кутята, сбившиеся у сиськи матери, и городские кварталы. Все как один, растянулись они по правому берегу реки, рядами выходя к Северному выгону.

Вот рыжая, как стог соломы, Рабочая слобода. Дома здесь, втыкаясь низкими саманными стенами в пологий бок Шубинской сопки, перекидывают плетеные огороды на репейные заросли бурьяна и плеши, идущие до Грязного булака[1]. От самана – глины, мазанной с камышом, – и цвет слободы: цвет выгоревшей под солнцем степи. До старой крепости застроилась слобода, подпирая будто специально подготовленными для поджога скирдами центральную, купеческую, часть города.

Если жухлая и худая слобода еле-еле дотягивается до сиськи, то развалившийся кудрявый увалень – Купеческий квартал – сполна получает свое. Тут и храм, и базарная площадь, и каменные и кирпичные дома в два этажа, и даже мостовая с фонарями и лавками имеется. Вдоль мостовой – женское училище, а при нем не так давно театральную труппу организовали, по воскресеньям спектакли показывают. В самом центре квартала – городская управа из красного кирпича. Вокруг управы ровными застройками стоят бакалеи, банки, питейные заведения, гостиницы да обменные по пушнине и шкурам. За ними, в сторону речки, мощными, на века вколоченными в степную землю фундаментами усажены купеческие особняки, а в самом их центре – кубринская усадьба с флигелем и садом, построенная на английский манер.

За Купеческим кварталом – Татарский городок. Дома тут двой ные, спаренные, с резными деревянными ставнями и наглухо закрытыми передними воротами. Низ домов – каменный, второй этаж – бревенчатый. Здесь на краску не скупились: одна улица – словно жар-птица крыльями машет, другая – как ящерица африканская переливается, и только третья, где дома вокруг мечети стоят, поспокойней будет – зеленая. Поболее, чем у соседей, настроено в Татарском городке лавок да торговых домов, и хоть небольшие, зато на каждой улице – мясные, мучные, хозяйственные. Что ни улица, то торг, мантышные да кумысные. Сам квартал, если окинуть взглядом, раза в три шире Купеческого, в два раза Рабочую слободу обгоняет, без мала в тиски забрал правого своего соседа – казаков.

У Казачьего стана выход на Северный выгон только через Чистый булак и остался. Казаки свои срубы на нем специально ставили, чтоб татары кольцом не сжали. Избы казачьи крепкие, с подворьями не чета слободским. И амбары, и для скотины сараи поставили. Бани круглый год дымом небо коптят. Вокруг церкви плотнее всего застроились, а сама церковь куполами своими над избами висит – вроде как оберегает. Казачий стан хоть и самый дальний сосед слободки, зато самый родственный: много кто в слободу на отставку переезжает, заново быт налаживает.

Между Ишимом и двумя булаками и разбил Шубин крепость. От той крепости одни осколки остались, станица в город выросла, а в Акмолинск теперь четыре главные степные дороги ведут и в нем же сходятся.

Часть первая. Гроза

Глава 1. «Караван прибыл-с»

Уездный начальник Акмолинска полковник Андрей Иванович Тропицкий с утра был нездоров. Оно и понятно: всю ночь играли в карты. В общественном собрании, что проходило вечерами в доме купца Сипатова, уже неделю шла большая игра. Играли против англичанина в бридж. И надо признать, местные купцы летели в пух и прах. Горный инженер из Тоттенхема успел за короткое время выиграть чуть ли не у всей достопочтенной верхушки Акмолинска. Купец второй гильдии Калистрат Силин дважды залез в долг к сартовским[2] ростовщикам и все же не смог отыграться. Его партнер по скотопромышленному торгу, по совместительству думский гласный Иван Егоров и того круче попался – заложил векселя с правом недельного выкупа. Неделя заканчивалась, выиграть местные так и не смогли. Сам Тропицкий не устоял и то ли от азарта, то ли от обиды за своих влез в игру, о чем нынче сожалел, растирая коркой лимона гудевшие виски. Он посмотрел на массивные, обитые коваными вензелями часы. И вправду, лечись не лечись, а на работу пора, хоть бы и с несвежим дыханием.

Тропицкий аккуратно отодвинул тарелку с основательным завтраком – яичница с кровяной колбасой, приправленная тушеной капустой, – и нарочито громко крякнул.

– Не дам, и не просите, Андрей Иванович, – раздался из-за двери женский голос, – вы потом сами жалеть будете. В том месяце мне строжайше наказали не слушать вас по утрам. Не дам. Не просите.

– Смилуйтесь, матушка, – сказал Тропицкий, хмурясь от головной боли, – вам ли не знать, что сегодня за день… Ведь не смогу на людях стоять – задрожу.

Двери в обеденную залу, служившую в доме Тропицких одновременно и гостиной, открылись, и в комнату вошла женщина невообразимо больших размеров, напоминавшая фигурой самовар, готовый вот-вот лопнуть. В ее руках был зажат поднос с графином и хрустальным бокалом.

– Воля ваша, Андрей Иванович, но если вы опосля снова изволите умирать и просить меня кланяться этим противным бухарцам, знайте: не бывать тому!

Тропицкий молча вздохнул, перекрестился и, откупорив графин, наполнил бокал до краев.

– Фу… – выдохнул он и запрокинул наголо бритую голову, заливая в себя спасительный напиток.

– Была бы Матрена Пална жива, да разве бы такое позволила, – с сожалением проговорила женщина и, не дожидаясь, когда бокал вернется на поднос, развернулась на выход.

– Теперь можно и на работу.

Тропицкий отер пшеничные усы. Он и впрямь оживился. Помолодел. Вытянулся в струнку.

За долгую службу он не сгорбился, в полку, считай, самый высокий был, да и в руках сила осталась: когда не болел, то двухпудовую гирю по утрам с дюжину раз кидал. На вид и пяти десятков не дашь, а ведь уже шесть с гаком. В этом году на ярмарке, что по весне у брода разбивают, с приезжим борцом-башкиром состязание устроили. Борец не Хаджимукан, конечно, но тоже титулованный. По чину самому Тропицкому бороться не пристало, так фельдфебель Кривец предложил на руках силой померяться. И что? Положил борца, хоть и схитрил немного (за стол придерживался), но ничего: если кто и заметил, промолчал.

Уф… полегчало!

Обычно Андрей Иванович пить осторожничал. Знал, что остановиться трудно. Избегал: в компаниях порой и в ковер лил, и за плечи вымахивал. Но раз на раз не приходится, да и случаи, опять же, бывают, что отказать грех али совсем нельзя. На первых годах службы, еще при генерал-губернаторе Колпаковском, в Омске, пили-то как – сутками да с куражами… Но тогда дело было молодое, многое организм вытягивал, а где сбой давал, там баня с девками помогала.

Потом остепенился. Женился, двое сыновей родилось. Должность получил – не ахти какую, конечно, по сравнению с обещанными санкт-петербургскими портфелями: умер Колпаковский, а новый генерал-губернатор Таубе старую гвардию не жаловал – отправил Тропицкого в киргизские степи да и забыл про него. Но и тут жизнь есть. Худо-бедно, но город в порядке держится и с купцов прибыток есть. Жить можно, если разумно.

Сыновья выросли, уехали в Москву. Андрей Иванович тоже было за ними собрался, но жена, Матрена Павловна, слегла. Два года лечили-лечили в уездной больнице, место за счет городской казны держали, не помогло – померла… Вот и остался один в Степном краю.

– …С верной Никитишной, – прервал свои мысли Тропицкий. – Верно же говорю, а? Никитишна?

Не дождавшись ответа бывшей няньки детей (а теперь уже и самого Тропицкого), он снял халат, надел военный мундир, присобачил к ремню саблю, разгладил усы и натянул до блеска натертые сапоги.

– Каждый день тру да тру их, – неожиданно оказалась рядом Никитишна, – а толку? В этом городе грязь да пыль одна, пошто, спрашивается, их так натирать? Было б куда ходить, то еще ладно.

– А куда ходить? – поинтересовался Андрей Иванович. – В синему ты ни ногой, чертей боишься. Сколько раз билеты давал, все одно твердишь: «Свят, свят!» И платье тебе купил, и платок.

– Да разве в синему вашу нормальный пойдет? В театр – другое дело. Я бы с радостью.

– Нету у нас театров в городе!

– С такими начальниками и не… – осеклась Никитишна.

– Разговорчики в строю! – сказал Тропицкий и, взяв фуражку, вышел во двор.

До управы по грязи идти два переулка. Сначала Церковный, с построенным на личные пожертвования самого императора Николая Второго собором Александра Невского, а затем Конюшный, в котором ничего примечательного, кроме конского помета, и нет вовсе. За переулками начинался Купеческий квартал с его каменными белыми особняками и парковыми аллеями. За ним место службы – городская управа, стоящая в самом центре города.

Привычно перепрыгивая через лужи, Тропицкий быстро добрался до первых купеческих домов и зашагал вдоль самого большого, с кудрявыми грифонами на парапете, кубринского особняка. Кубрин, как и подобает городскому главе, обнес свой дом крепким кованым забором, дабы никто не шастал по разбитому внутри уютному дворику в английском стиле. Не задерживаясь возле купеческих построек, Тропицкий вышел к управе, проскочил мимо откозырявших начальству писаря-казаха и фельдфебеля и зашел в свой кабинет.

Лет десять как построили каменную управу взамен старой из сруба, а не пришлась по душе: чужая какая-то, холодная, словно склеп. По ночам одному там жутко, будто воет в стенах кто-то. Потому и сердце не лежало обживаться: казенный стул со скамьей, стол из мастерской по дереву, что на Шубинской сопке, приволокли да шкаф соорудили для бумаг – вот и весь кабинет. А Тропицкому больше и не надо – служить ходил, но подолгу не засиживался.

Сегодня, впрочем, дел многовато, придется поработать. Приказ о мобилизации местного населения на германский фронт – окопы рыть. Считай, по всем аулам да джайлау теперь гоняются с казаками за этими новобранцами, ловят. Приказ дурацкий, необдуманный, на кой они там нужны, киргизы, – непонятно. Недовольство со стороны местных растет с каждым днем. На Тургае бандит местный, из кипчаков, Иманов, армию собирает: вслед за казаками по аулам скачет, народ подбивает на бунт.

Запрос в Омск уже отправлен, нужно усиливать Акмолинский гарнизон. Иманов – заноза, но сами виноваты: не раздавали бы таких приказов, не было бы проблем.

В дверь постучали.

– Заходи, Кривец, – опередил входящего Тропицкий. – Новостей за ночь много?

– Здравия желаю, ваш благородие, – по-военному отчеканил дежурный фельдфебель, поправляя сползающую с плеча винтовку. – Вы соколом пролетели, не успел доложить. Извиняюсь, значитца.

– Говори.

– Особо, значитца, немного. В слободе пара упырей друг друга ножом покромсали. В лазарете померли. Сарты мантышную после намаза открывают. Вы добро им зимой давали.

– Джалил? – сняв фуражку, спросил Тропицкий. – Куда им столько мантышных, кто ест эти манты?

– Пить-то им нельзя! – весело ответил Кривец. – Я, значитца, напомнил им, чтоб с вами согласовали. Точка в добротном месте, у мечети Татарской сразу. Эти сарты, если им не напоминать, всё вмиг забывают. Как ни приду за деньг… – фельдфебель запнулся и спустя мгновение закончил: – Ну, за нашим напоминанием, значитца, то всегда глаза – во! – Он сложил пальцы колечками над носом. – Ей-богу, сычи.

– Еще что? – хохотнул Тропицкий. – Тебе, Еремей Петрович, в цирке хорошо выступать. Как Вертинский. Петь умеешь?

– Нет, – посерьезнел дежурный, – после окопов голос отсырел… Еще что… А, вот. Караван прибыл-с.

Тропицкий привстал и впился глазами в Кривца.

– Какой именно?

– Бухарский, тот, что весной повел Халил по Туркестанскому тракту.

– Где он?! Да что ж ты ни мычишь, ни телишься?! – резко сорвавшись, заорал Тропицкий на смутившегося фельдфебеля. – Живо коляску мне!

– Ваш благородие, так я же сразу, значитца, к вам, известить! Как передали, я сразу к вам. В город только зашел.

– Кто с караваном? – чуть ли не простонал от нетерпения Тропицкий. – Сам Халил?

– А кто ж еще, – удивленно развел руками Кривец, – сам идет. Ну, верблюды, известное дело, с ним.

– Верблюды? – озадаченно переспросил Тропицкий. – Какие вер… Еще кто-то есть?

– Неведомо… Вроде нет! Точно – нет! Он со стороны слободки идет. Схомутать?

– Зачем? – потер виски Тропицкий. – Зачем… Китайца точно нет?

– Я, ваш благородие, сразу к вам! Как только узнали, значитца, как вы и велели, сразу… Китайца?

– Сразу к вам… Заладил одно и то же. Готовь коляску, – чуть успокоившись, сел обратно на стул Тропицкий.

Прибывший караван спутал все карты. Стало сразу не до Иманова, не до англичанина с проигравшими купцами и не до отчетов в генерал-губернаторство. Караван ждали уже как месяц. И вот он прибыл. Быстро собрав бумаги со стола в портфель, Тропицкий спустился с крыльца и сел в коляску.

– К Кубрину, на дачу, – сказал он кучеру и подтолкнул того рукой, – живо!

Глава 2. В Бухару и обратно

Возвращаясь с караваном, Халил всегда ночевал на Чубарке. Отсюда и город видно, и до Черного брода рукой подать: за утро выйдешь, к обеду брод перейдешь и в самый разгар базарного дня товар на зеленых рядах Акмолинска уже можно показывать. Правда, в этот раз везти было нечего. Бухарские товары разобрали еще в Спасске: и перец, и курага с финиками, и зандона[3] в рулонах и тюках в обозы семипалатинских татар перекочевали. А те уж через неделю втридорога на Ирбитской ярмарке продадут все, что у Халила взяли практически без торга.

А что торговаться? Товар не его. Свой бы он ни в жизнь татарам не отдал, вез бы до Атбасара или Петропавловска, а то и до самого Омска добрался бы. Но велено продавать – продавал! Три верблюда с бумагой до Акмолы доставить велено – три верблюда на Чубарке стоят, воду ишимскую тянут, горбы наполняют. Сказано – сделано! За то караванщику и платят. А китаец… Халил посмотрел на лежащий в камышах труп с разбитым черепом. Арсен сказал, сам его схоронит. Сейчас главное – груз Тропицкому отдать и вторую половину за дорогу получить. Два месяца дома не был. Хадиша уже и родить могла… Халил дождался, когда верблюды поднимут головы от воды и качнут горбами, мол, все, сыты, напоены, и двинулся к Черному броду.

В свои двадцать пять лет он уже не первый раз вел караван из Бухары. Еще до Царской вой ны, когда в степи было спокойно и на тихие джайлау налетали лишь ветра с Тарбагатая, он повел свой первый караван по древнему пути. Верблюды, навьюченные акмолинской белоснежной мукой и выскобленными добела шкурками соболей, неспешно покачивая горбами, друг за другом двинулись в степь, как сотни и тысячи лет назад шли этим же путем с севера на юг.

Заказчиком тогда был сарт Джалил. Из тех, кто, прознав об отсутствии в Акмолинске царских акцизов и сборов на торговлю, оставил теплую и щедрую Бухару и уехал в холодные степи. Джалил держал мантышные и торговые лавки с курагой и тканями. В лавках тех, помимо торговли, несмотря на запрет займов по мусульманским законам, время от времени давали в долг под проценты. Татары, казахские купцы, уйгуры с башкортами такого сторонились, а вот сарты не брезговали. За это их и не любили.

Джалил долго торговался с Халилом за работу, все выспрашивал, сможет ли дойти без отца, без Хабибулы, а если не дойдет, кто товары вернет? Кто за него поручиться может? Помог Карабек, мулла татарской Зеленой мечети. Свое имя на договоре поставил за Халила. Покойный отец с Карабеком дружбу водил, с каждого каравана в мечеть относил часть прибыли, вот и помнил Карабек добро. Хотя, может, и что другое помнил. Карабеку лет сто скоро, в городе самый старый, еще Шубина застал, лицо словно маска бездвижная – сразу и не поймешь, зачем мулла то или иное делает.

Уговором тогда от Карабека было взять в дорогу его человека – иштяка[4] Кривого Арсена. Хоть и не нужен был Халилу такой помощник, а куда деваться? От отца остались верблюды, тюки, карты, погонщики да имя. Но он-то ведь не Хабибула, свое имя зарабатывать надо, хоть и на отцовских верблюдах, а свое. Вот и согласился.

Первый свой караван в Бухару Халил привел в срок, как и оговаривалось. По джалиловской расписке сдал товар купцу и, получив от него тюки со специями и сладостями, выдвинулся обратно. Правда, задержался на день в древнем городе: покинув шумные базары и заплатив стоянщику в сарае, сходил в хамам – на севере их не было. Хотя ничего интересного там Халил так и не увидел: пар, камни, вода, хна с басмой… Посетители развалились, укрытые простынями, банщики мнут им спины. Караванщик сам худой, жилистый, волос кудрявый, борода лишь слегка щеки закрыла – красить пока нечего, да и мять разве что кости. Долго не задержался в хамаме, побежал обратно в сарай, верблюдов в дорогу готовить.

С закрытым черной повязкой левым глазом, редкой жесткой бородой и бритым черепом Кривой Арсен больше походил на лихого разбойника. В дороге иштяк не мешал, тихо пел о чем-то, плетясь позади каравана. Зато когда нарвались на бродяг возле угольных копей, он вмиг оживился. Выхватив кнут, одним щелчком выбил из рук детины в лохматой шапке огромный топор и следующим ударом ожег его по щеке. Лохматый, схватившись за щеку, громко вскрикнул, падая на землю. Остальные разбежались, прячась за высокими черными отвалами. Халил с удивлением посмотрел на Арсена, а тот, пожав плечами, вернулся на свое место, вновь напевая какую-то тягучую песню.

Так и вернулись в Акмолинск. Больше мулла не отправлял Кривого Арсена с Халилом.

– Он свое дело сделал, – объяснил старик, – про тебя теперь в дорогах знают. Можешь смело ходить.

За первым караваном потянулись следующие: то в Самарканд к узбекам, то уйгуры на Кашгар наймут, то купцы в Семипалатинск отправят – за пять лет исполосовал Халил степь вдоль и поперек, даже к халха хаживал. Но такого, как этот, каравана у него еще не было.

Встречу тогда Тропицкий назначил странную: без предварительных переговоров о цене, под вечер и не у себя в управе, а в пекарне «Миткинъ и Ко», что стояла на Думской улице напротив пожарной каланчи. Пекарня имела вывеску с позолоченными вензелями и тучным амурчиком, который был стилистически выведен из первой буквы «М». В «Миткинъ и Ко» пекли пряники. Пряники, сразу сказать, вкусные, но для господ состоятельных. Слободские и люд с Казачьего стана больше на витрины заглядывали, дивились, и ведь было на что рот разинуть. Тут и тульские печатные, шириной с цельное колесо телеги, и французские – с фигурками собак да птиц. А уж к английским (их пекли по праздникам) вообще очередь собиралась.

С чего бы Тропицкому назначать встречу в этом заведении, Халил уже не пытался понять, больше недоумевал от условий заказа.

– Туда налегке пойдешь! – Тропицкий слегка отхлебнул чая из фарфоровой чашки и, заметив удивленный взгляд Халила, добавил: – За это тоже заплатим, конечно… как за основной путь. Главное, в Бухаре остановиться в караван-сарае «Эмирский сад». – Уездный начальник вдруг сделался еще больше, чем он был на самом деле, и надулся, будто поднимал штангу. – Придет Асана-сан…

Достав из внутреннего кармана сюртука фотокарточку, он протянул ее Халилу вместе с запиской.

– Только точно чтоб этому отдал! Никому другому!

Халил выдержал паузу, тоже взялся за чашку, оттопырив мизинец в сторону, подул на чай. Так его еще ни разу не нанимали. Тысяча верст пустого ходу. Вместо расчетных таблиц – что и где купить и по какой цене, чтобы потом сверить, – какая-то фотокарточка. Он глянул на фотографию. С нее смотрел щеголеватый японец или, скорее всего, китаец, который хотел сойти за японца. Разница видна: вот здесь глаза чуть уже, рот не такой широкий, а самое главное, лицо не круглое. Интересно. Записка. Но записку не прочесть, зашита и сургучом красным с печатью уездной залеплена. Получается, даже не знаешь, что грузить.

Тропицкий словно прочитал его мысли.

– Груз основной сдашь в Спасске. Примерно на три верблюда весу. Сюда – бумагу.

– Бумагу? – по инерции переспросил Халил, хотя какое ему, собственно, дело. Платят не за интерес его к товару, а за доставку. Однако бумагу из Бухары, наверное, тысячу лет назад в последний раз возили. Сейчас или из Оренбурга, или из Казани идет. За дурака держат, понял Халил. Ладно. Пусть держат. Главное, чтоб за святого не приняли. Он назвал цифру.

В Бухаре было жарко. Это на севере, в степях, весна осторожничает – сугробы только подпалила грязью да изъела их, словно ржой, а здесь, на подступах к древнему городу, уже вовсю цвели деревья. В невысоких рядах урюк раскрылся нежными бело-розовыми лепестками. Куда ни бросишь взгляд, все в округе засажено деревьями да кустарниками. Торчали даже пальмы, за которыми, по всей видимости, ухаживали особо – каждая была ограждена сбитыми жердяными треугольниками.

Халил в очередной раз зачарованно смотрел на разбитые у городских стен сады и огороды дехкан. Он повернулся было по привычке назад, чтобы указать помощникам на деревья, но увидел лишь горб третьего верблюда Буя, крайнего в караване. Одним из требований Тропицкого было: «Помощников не берешь. Цифру, которую ты назвал, я удвою».

Ходить без помощника трудно. Одному путь держать, верблюдов на ночлег укладывать, кормить, чистить. Очень трудно. Хорошо еще пустой караван, товара нет, не нужно вьюки на стоянках снимать. По сорок верст в день вымахивают верблюды под пустыми седлами. После пяти-шести дней пути – отдых, чтоб подошвы не стерлись. Взял только трех верблюдов: Буй и Бой, нары-восьмилетки, и толстогорбый кез-нар Бура, потомок туркменского дромадера. Каждый на себе по тридцать пудов нести способен, а Бура и все сорок берет. Если и идти без помощника в дорогу, то только с такими нарами. Вот только зачем Тропицкий пустой караван в Бухару гонит, почему не дал груза захватить в южный эмират?

Да и уездный глава, по степной иерархии, не его заказчик. Что Кубрин, что Силин, что Егоровы с Байщегулом – все они у Терехина в транспортной фирме заказы делают. «Терехин и братья» – компания старая, с опытом. Не верблюдами, а быками и тяжеловесами грузы перемещают. На всех основных пересылочных пунктах филиалы имеют. Обозы перепрягают да дальше на свежих идут. А тут верблюды… Правда, Терехины до Бухары не ходят – по пескам никак на обозах. Так заказал бы до Верного или Аулие-Аты на быках, а там местных караванщиков нанял, они бы с радостью подхватили. Сейчас заказов все меньше, со всех сторон железные дороги маршруты захватили – с ними уже не потягаешься! Одно получается: уездный секретно доставить бумагу хочет. Поэтому и своим не отдал заказ, и из Бухары не нанял никого. Бухарским доверия никогда не было. И в товар заглянут, и при случае откажутся от недостачи. Что ж это за бумага такая, за которую ему двой ную цену заплатили, да еще наперед больше половины дали? Загадка…

Как и оговаривалось с Тропицким, через месяц нелегкой дороги, по прибытии каравана в Бухару, человек с фотокарточки встретил Халила в «Эмирском саду». Ни на какой сад, естественно, и тем более на эмирский, караван-сарай не был похож. Желтое трехэтажное здание с огромным двором, разделенным на столбовые отсеки для верблюдов. В углу двора небольшая чайхана с тканевыми занавесками – от зноя и лишних глаз, в нее и позвал Халила хозяин гостиницы, сообщив, что его там ожидает друг.

Друг был действительно китайцем, одетым в английский суконный костюм кремового цвета и котелок, плотно натянутый на лоб. Китаец то и дело постукивал тростью по дощатому полу чайханы и с подозрением смотрел на Халила.

– От кого приесали? – прищурился он. – Сто мне передали?

Проверяет, решил Халил, но виду не подал и, достав из кармана халата фотокарточку, сверил лица. Тот! Вот и левый глаз чуть закрыт у разреза, шрам то ли от ножа, то ли от штыка. Нижняя губа оттопыривается. Тот!

– Уездный начальник, – решил все же схитрить Халил. Мало ли что. А документ с сургучом передавать кому попало не резон. Вторая часть за караван не получена. Отсюда кто его наймет? Полгода можно простоять, все потратить. – Знаешь такого?

Тут китайцу пришлось открыть все карты.

– Трописька!

Халил прыснул в кулак и, еле сдерживая смех, закивал в знак согласия. Он достал из кармана запечатанный конверт и положил его на столик. Чайханщик вовремя принес чай. В горле пересохло, и ароматный, с медом и лимоном, зеленый напиток был как нельзя кстати.

Китаец, внимательно проверив ногтем сургучную печать, пару раз щелкнул по ней и убрал документ во внутренний карман сюртука.

– Застра приду. Будить готовы крузится, – сказал он, поднимаясь из-за стола, так и не попив чаю.

В Бухаре, в отличие от Акмолинска или даже Омска, было на что посмотреть. В самом центре сказочного города разноцветной мозаикой пестрят величественные усыпальницы султанов и падишахов. Ханские дворцы вперемежку с минаретами мечетей возвышаются возле каждой площади. Медресе, мавзолеи, сады с диковинными растениями, торговые залы и бани. Оттого что постоянно смотришь вверх, кружится голова. От покрытых глазурью стен и причудливых узоров кружится голова. От манящих запахов специй, фруктов и самсы тоже кружится голова. От всего в этом городе может закружиться голова, главное – не поддаться соблазну и не потерять ее.

Халил успел до наступления темноты сходить на базар, где купил саженец дерева. Сколько можно любоваться видами чужих оазисов и садов? Хватит, пора самому посадить. И пусть сладкоголосый Бабур-дукенщик сочиняет сказки про урюк и алычу, пусть всучивает хурму и гранат. Разве они вырастут на степной земле, выдержат акмолинские морозы? А вот черный тополь, кара-терек, сможет. Теперь довезти только до дому. Не было еще в Акмолинске такого дерева. А теперь будет!

Утром китаец заехал за Халилом. Нары уже стояли с наброшенными на горбы срощенными жердями, готовые для погрузки вьюков. Караванщик расплатился с хозяином за ночлег и повел своих верблюдов по узким улочкам города. Китаец, в неизменном котелке и костюме, ехал впереди на арбе, запряженной ослом.

Грузились рядом с банями. Народ уже начинал толпиться возле центрального входа в каменные хамамы. Китаец, наняв двух грузчиков, перетащил со склада два увесистых вьюка-чувала и дорожные ящики.

– Это для Трописька. Осень вазный груса! Понятно? – он с недоверием посмотрел на Халила. – Никто не долзен снать! В ясика ткани в Паска.

– Спасск? – переспросил Халил, рассматривая пузатые чувалы.

– Да! – китаец вплотную подошел к Халилу и, сузив глаза, произнес: – Но я поеду с тобой. Плана мала-мала паминяли.

Он быстро переоделся, сменив светлый английский костюм на дорожный камзол поверх свободной длинной рубашки. На ногах оказались мягкие восточные туфли с загнутым носком.

– Не было такого уговора, чтоб тебя везти, – спокойно сказал Халил, – у меня и свободного верблюда нет для этого.

– Тода я забирай веси. Ты не получис груса.

– Забирай.

Халил сделал знак, и нары легли на землю.

Китаец, подойдя к одному из верблюдов, стал сбрасывать ящики, забитые тканями, на землю. Скинув все, он, кряхтя и тужась, развернул их в сторону склада. Народу у бань собралось уже много, и очередь начала обращать внимание на сумятицу, возникшую возле верблюдов. Любопытные показывали пальцами на караван, который сначала грузят, а потом сразу же разгружают. Китаец, заметив это, неожиданно заговорил на чистейшем русском языке:

– Все уговоры заключаются здесь. Когда тебя нанимали, были другие планы, сейчас иные. Я думаю, господин Тропицкий предложил нормальную цену. Я могу остаться здесь. Но и ты останешься без денег. Груз в Акмолинск ты сейчас навряд ли хороший сыщешь. Не сезон.

– Дело не в цене, – удивившись такому обороту, ответил Халил, – я не могу везти столько груза и китайца, который на самом деле…

– Для всех я китаец, и для тебя тоже. За неудобства доплачу. И вот, – он ногой ткнул в ящики с тканями, – эти в следующий раз заберу. Давай договоримся. Я не задаю тебе вопросов, ты не спрашиваешь меня. Ты и так теперь знаешь больше, чем нужно, караванщик. Я обязан ехать с этими документами в чувалах. Тебе этого достаточно?

– Мне платят за вес, а не за вопросы. – Халил указал еще на один ящик: – Тоже оставляем.

– Может, другой? Тут дорогие товары.

– Тяжелый, – Халил приподнял рукой ящик, – дорога тоже нелегкая. Не берем его.

Китаец чертыхнулся и, не прося помощи у Халила, стал перетаскивать ящики обратно на склад. Халил попытался помочь, схватил ящик, тот, что потяжелее, но китаец почему-то запретил ему:

– Я сам. Готовь верблюдов.

Перенеся все ящики, китаец вышел со склада с какой-то тряпкой, вытер об нее руки и, проверяя крепления груза на верблюдах, увидел саженец.

– Черный тополь. Такие влагу любят. Побольше на корни намотать нужно, – он свернул свои тряпки и стал оборачивать ими саженец, – если смачивать не забывать, вода долго держаться будет. Главное, эти тряпки в дороге не снимать, чтоб корни не оголились.

Халил, махнув рукой в знак согласия, приказал верблюдам встать. Те с недовольным ревом поднялись с колен, мотая из стороны в сторону головами так, что с губ слетала пена.

Из города выехали через час. Попетляв по улицам, вырвались вновь в сады урюка и пригородные бахчи. Оазис кончился к вечеру, а наутро караван уже шел по такыру – сухой, потрескавшейся от солнца и дождей глиняной дороге. Бесконечные желтые пески Сандыклы потянулись со всех сторон, барханами переходя в прозрачное небо. Жара раздавливала, выжимая из путников последние капли влаги.

Китайцу все время чудились водоемы и колодцы, и он оживлялся, настойчиво указывая к ним путь. Халил, завернутый в плотный ватный халат, неторопливо выводил верблюдов к основному Туркестанскому тракту, не обращая внимания на выкрики попутчика. Сколько раз миражи уводили караваны в пустоту, сколько людей покоится в этих песках! Поверишь призраку – сам им станешь. Бура на то и потомок коспака[5] и туркменского дромадера, что воду чувствует за десятки верст. В ту сторону, куда показывает китаец, ни разу не повернул голову. Идет, не сбиваясь с шага, перетирая подошвами горячий песок.

К концу третьего дня такыр закончился и на земле появились островки травы. На тракте было уже спокойней. Китаец постоянно крутился рядом с грузом, то и дело проверяя его сохранность. Не забывал он также о саженце.

– Засохнет. Слышишь, Халил? Воды ему надо.

– Дойдем до первой реки, будет ему вода.

До реки шли еще двое суток. С первыми аулами и стойбищами появились и бродячие отряды.

Бандиты назывались то ибрагимовцами, то асановцами, то чомолаковцами, требовали платить им за дорогу, заверяя, что больше каравану опасаться нечего. Но через два перехода вновь появлялись на стоянках, вызывали Халила на разговор. Слушая и кивая, что оплата уже была и что караван не настолько загружен, чтоб платить всем и вся, упрямо требовали мзду.

– Я дважды уже давал, – упирался Халил, стоя перед верблюдами, – вы если так будете за дорогу брать, то кто по вашей земле ходить будет? Кто главный?

– Я, курбаши[6] Юсуп, – блеснул дулом револьвера лысый, с мясистыми ушами чомолаковец. – Чего упираешься, караванщик? Чего на рожон лезешь? Все платят, и ты будешь. А нет – вьюки заберем.

– А те отряды тоже твои? Раньше за всю дорогу от песков до перевала один раз платили. С чего правила поменялись?

– У кого оружие, – курбаши приподнял револьвер вверх, – тот и правила устанавливает. Я на своей земле, другие – на своей. Я к ним не лезу, они ко мне. Мне платят, я пропускаю. Десятую часть отдаешь или нет?

– Если нет? – Халил посмотрел в глаза курбаши. – Завтра у всех оружие появится. Всем платить, что ли? Одну и ту же землю на куски порвали и себя хозяевами назначили, а дальше и ее кромсать начнете? За каждый шаг моего нара деньги брать будете?

– Ахмад, Азиз! – крикнул Юсуп. – Этого связать. Не хочет по-хорошему.

На пути к Халилу помощники Юсупа остановились, увидев, как наперерез им бежит китаец. В руках у него были рулоны ткани. Китаец бросил к ногам Юсупа товар и упал перед ним на колени.

– Вот! – воскликнул курбаши. – Хоть и китаец, а умнее тебя оказался. Ахмад, Азиз, товары заберите и по коням. А ты запомни, караванщик, оружия у всех не может быть. Только у сильных. Ты слабый, тебе оружие не нужно. Что ты с ним делать будешь, ворон стрелять? Сажай вон лучше деревья, – он заметил привязанный к верблюду саженец, – и плати исправно.

– Запомнил, – ответил Халил, – без оружия справлюсь как-нибудь.

Когда чомолаковцы уехали, китаец поднялся с колен, отряхнулся и зло произнес:

– Чуть груз не потеряли из-за тебя. Чего ты с ними в спор вступаешь? Тебе какое дело до моего груза? Отдавай и все. И где тебя такого Тропицкий нашел, ума не приложу.

– Никто, наверное, без помощников ехать не согласился, – честно ответил Халил, – вот и пришлось меня нанимать.

– Ладно, – похлопал его по плечу китаец, – не злись. Вспылил. Ночуем здесь?

Халил на это ничего не ответил. Встал возле Буры, расстегивая седло.

– Значит, здесь, – пробурчал китаец себе под нос и, достав из кармана платок, высморкался, – в этом деле ты хозяин.

Весь следующий день караван шел по перевалу. Бура не спеша вел за собой привязанных к его седлу верблюдов, те мирно шагали следом, пожевывая вечную жвачку и шурша мозолями по камням.

За перевалом жара спала. Нары двигались по степному тракту день и ночь, все ближе и ближе подбираясь к железным горам Сары-Арки. Остался позади Балхаш с его прозрачной водой и землями, пропитанными мертвой, черной солью. Прошли святые места, горы Бектау и Акшатау.

Уже по Нуринским землям потянулся караван, когда со стороны стоящей впереди сопки Иткыр неожиданно налетел отряд всадников в грубых степных тулупах. Всадники мигом окружили наров, посматривая на чувалы и ящики с товаром. Халил сбросил с лица накидку, защищающую от мошкары, и остановил своего верблюда.

– Не ты ли, Халил? – узнав караванщика, громко крикнул рослый всадник с ярко-желтым лисьим малахаем на голове. – Сартовские товары?

Вовремя толкнул китайца Халил: тот уж было открыл рот, чтоб своими назвать. Лучше не надо… Халил надавил на бедро китайца локтем.

– Молчи! – шепотом подсказал он и тут же крикнул: – Алимбай, пусть солнце светит тебе всегда! Рад тебя видеть! Джалиловские, конечно.

– А чего так мало? – недоверчиво спросил Алимбай. – Боится торговать? Его товарам у нас всегда дорога открыта, – он ухмыльнулся, словно волк оскалился перед броском, – точно его?

Алимбай соскочил с коня и подошел вплотную. Поводил носом, словно вынюхивая, правда ли ткани везут. Затем подошел к завернутому в халаты китайцу. Тот сидел на верблюде, плотно замотав лицо повязками и платками. За долгий путь китаец замучался от мошкары, постоянного недосыпания и тряски настолько, что сидел на горбу уже не так ровно, как в Бухаре, – валился на бок. Он приоткрыл лицо и поклонился Алимбаю.

– У! – увидев лицо китайца, оскалился Алимбай. – Жукоед!

Стоявшие полукругом сарбазы хором рассмеялись, натягивая узды своих коней, чтоб те от неожиданности не рванули вскачь.

Халил по заранее оговоренной плате передал подготовленные ткани степняку, и Алимбай, еще раз обозвав китайца жукоедом, достал бурдюк с кислым молоком. Открыв его, он протянул напиток Халилу.

– Зачем этого с собой везешь? – спросил, косо посматривая на китайца. – Кто он? Ты же помнишь правила. Если мои узнают, что это жукоеда товары, то все заберут.

– К Джалилу торговать едет. Вроде дела у них аптечные. Травы да мази продавать будут.

– Травы? – подозрительно переспросил Алимбай. – Ну-ну… Халил… – Алимбай слегка наклонил бурдюк ниже, чтоб Халил нагнулся за ним, и сразу зашептал: – Что за груз, Халил, ты везешь? Сам хоть знаешь?

– Что-то для города, – сознался Халил, – какие-то бумаги. Тропицкий нанял.

– Странно все это, – покачал головой Алимбай, – предчувствие плохое. Не пропускать бы тебя…

– Не сейчас, Алимбай, – попросил караванщик, – в городе ждут. Вот-вот Хадиша должна родить.

– В Акмолинске скоро гроза будет. Тебя по-дружески предупреждаю. Уходи из города. Скоро начнется…

Остальные сарбазы, заметив, что у верблюда о чем-то шепчутся, стали сжимать круг. Алимбай, резко засмеявшись, выхватил бурдюк у Халила и закричал:

– Смотри, Халил! Скоро сам китайцем станешь. Небось, уже улиток кушал? Уходим! Алга! Джалил свою часть отдал.

Он вскочил на коня и, вдавив тому пятками бока, рванул обратно в степь. За ним вдогонку умчались остальные, поднимая клубы пыли.

– Надо было больше дать, – глядя на уезжающих вдаль сарбазов, предположил китаец.

– Зачем? – поднимаясь на верблюда, спросил Халил. – От этого только подозрение. Зачем больше давать?

– Дорога чтоб открыта была. В Бухаре дали. В Ташкенте дали. По Туркестану всем давали. Все тихо было! Через день опять бандиты придут.

– Не придут. Здесь не Ташкент и не Бухара. Покажешь, что товар так отдаешь, – всё заберут. А договорено раз об оплате всего пути, значит, договорено – никто не тронет!

Верблюд Халила, словно подтверждая слова своего хозяина, двинулся дальше, степенно вышагивая по еще не совсем сожженной июньским солнцем траве. Не выходили из головы слова Алимбая про грозу. Какая в Акмолинске гроза может быть? Зачем из-за нее уходить из дома, да и куда?

До Спасска по прямому Акмолинскому тракту добрались быстро. Пару раз их застал дождь, и тракт, превратившись в сплошное месиво грязи и соломы, стопорил верблюдов. Халил срезал через степь, идя вдоль Нуры.

Уже в Спасске, при торге с семипалатинскими татарами, Халил окончательно убедился, что ткани – лишь прикрытие. Видимость каравана, чтоб в дороге никто не лез с расспросами, зачем и куда идут. Поэтому китаец так легко раздавал драгоценную зандону на стоянках, потому и здесь отдал за бесценок остатки. Дальше без нее можно. От Спасска до Акмолинска никто не сунется к ним. Казачьи разъезды стоят через каждые пять верст. А как угольные залежи нашли, то и англичане с французами своих отрядов нагнали – не дорога, а крестный ход с огнями и свечками! Зачем уже лишнее везти – китаец все просчитал. Ладно, его дело, его и Тропицкого. Халилу до Хадиши быстрее бы добраться да черный тополь посадить, пока он корнями совсем не обсох.

Ровно через пять суток верблюды встали на небольшой речке, булаке Ишима – Чубарке. Халил с каждой дороги останавливался тут, разбивая последний лагерь.

В городе нужно появляться свежим, не показывать усталость. Так отец учил. «Помыться, выспаться, переодеться и потом только в город заходить. Тебя же ждут дома? Какого ждут? Живого, это понятно… А еще? Красивого или неумытого, грязного? Всегда нужно возвращаться, как будто праздник. Твое возвращение и есть праздник! Можешь сто раз с ног валиться, усталым да без настроения в дороге быть. А как к дому подходишь, чтоб родные только радость видели. Понял? А если понял, то и про подарки не забудь», – смеялся отец. Халил это на всю жизнь запомнил и уже грел в котелке воду для умывания. Ночь переночуют и брод перейдут. Китаец без задних ног спал, отказался мыться.

…Сквозь кваканье лягушек Халил спросонья услышал легкий шорох. Так и не поняв, кто это – выдра или дикий кот, он слегка перевернулся на циновке и почувствовал жесткое, хриплое дыхание у себя над головой. Внезапно кто-то накинул на его голову тряпку и крепко сжал пальцами горло, все сильнее и сильнее, выдавливая кадык наружу. Халил захрипел и что есть мочи дернулся ногами вверх. Бесполезно. Нападавший плотно придавил его к земле, перебравшись на грудь. И душил уже не сзади, а сверху. Халил со всей силы попытался отодвинуть его, но тоже безрезультатно. Руки уперлись в плечи, бей не бей, до лица не достанешь… Вдруг натиск душившего ослаб, сам он, словно тюк зандоны, завалился на правый бок, и что-то жидкое и липкое пролилось сверху. Халил, сорвав тряпку, вскочил с земли и ошарашенно стал озираться. Китаец с окровавленной головой валялся возле его ног, а чуть поодаль, возле потухшего костра, вытирал кинжал Кривой Арсен.

Халил прижал руки к горлу, пытаясь вернуть дыхание, и, присев на корточки, жадно глотал воздух.

– До Тропицкого к Карабеку-хаджи зайди. Он тебя ждет. Этого сам позже схороню.

– Ийх, – только и сумел выдавить Халил и зашелся глухим кашлем.

Глава 3. Литвин

Грудь сдавливало. Словно через плечи на нее надели тугой железный хомут, усыпанный десятками мелких шипов. Каждый вдох давался с трудом, и Литвин, свесив с кровати голову, перехватывал воздух отрывистыми, хриплыми глотками. Приступ «легочной» начался под утро – от сырости саманного дома, запаха плесени и чертовой пыли, забившей все бронхи. Последний раз он задыхался три года назад в Москве, когда «легочная» неожиданно (а она всегда не ко времени) настигла его на конспиративной квартире анархической группы Фрадиза. Перед подготовкой к акции вся группа сидела за столом, а он, с приступом, так же лежал на кровати и, задыхаясь, пытался отговорить товарищей от завтрашней операции.

– Карлов, – Фрадиз, приподнявшись над столом, с сожалением посмотрел на задыхающегося, – вы бы лучше силы поберегли. Маша, сделайте ему еще отвара!

– Не ходите, – тяжело от нехватки воздуха произнес Карлов, – без меня не справитесь.

– Милый Карлов, – Маша протягивала ему в железной кружке отвар чабреца с медом, – вы не беспокойтесь, нервничать вам нельзя! Мы справимся. – Она перевела взгляд на вытянувшегося за столом Фрадиза, и тот утвердительно кивнул.

Не справились.

В самый ответственный момент, когда требовалось перегородить дорогу и застопорить движение генеральской кареты, все пошло не так. Фрадиз, сидевший на козлах под видом кучера, наехал полозьями с разгону на сугроб и завалил возок на бок. И вместо неожиданной (в этом и состоял план) бомбовой атаки вышла кутерьма. Из дверей возка кубарем вывалились господа-анархисты, держащие в руках так и не зажженные фитили с гремучей смесью. Охране генеральской понадобилось меньше минуты, чтоб все они оказались вдавлены лицами в грязный снег.

– Молодые все, – генерал Алтурьев удивленно разглядывал девушку-анархистку. – Сергеев, убери колено, пусть встанет.

Машу подняли, и она, спокойно глядя в глаза Алтурьеву, сказала:

– За нас отомстят!

– Кто? – в очередной раз удивился генерал. – И за что? Впрочем, вы сами, наверное, не знаете… Уезжаем, Сергеев. – Он задумчиво покачал головой и пошел к карете.

«Легочная» прошла на третьи сутки, а на четвертые Карлов исполнил обещание Маши. Карета взорвалась в аккурат перед банями – так и не успел помыться генерал Алтурьев, сатрап и убийца свободных людей, анархистов и других революционеров. В тот же самый день, четвертый после приступа, Карлов стал Баргау сом и уехал на поезде в Санкт-Петербург, получать новое задание… Три года прошло, столько имен сменил, столько акций выполнил, за стольких людей отомстил, а «легочной» хоть бы хны – нет разницы, Литвин ты или Татарин, товарищ или господин. Задушит и не спросит.

К новому псевдониму привыкать долго не пришлось. В Омске документ состряпали, в ячейке легенду написали, и теперь он Литвин Артем Андреевич, мыловаренных дел специалист, направлен в Акмолинск по коммерческим делам. Литвин так Литвин, согласился он и через Петропавловскую ветку добрался до Акмолинска. Основным делом было, конечно, не мыло. Мыло так, для отвода глаз любопытствующих и жандармского управления. Да и не разбирался он в мыле особо: ну жир топят, варят, парят, к акие-то ароматы кладут, сушат, в этикетки красивые оборачивают, но на этом его знания и заканчивались. Не это важно, а дело основное – главное задание! Вот только приступить к нему никак не мог – «легочная», будь она неладна.

Литвин натужно выкашлялся и вытер рот. На тыльной стороне ладони алела полоска крови. Он достал из кармана платок и отер руку. Не хватало еще помереть здесь, на окраине империи. Сама империя жива, а он, столько сил и времени отдавший для борьбы с ней, помрет в богом забытом месте, посреди бескрайних желтых степей, самана и камыша, и что самое плохое, так и не выполнив задания ячейки.

В дверях показались тени, и сквозь висящую вместо двери штору он услышал голоса.

– Может, к Байдалину его, в уездную? – спросил хриплый голос. – Уколы какие… Хотя бы временно? Или лучше врача сюда. Помрет же! Денег с кассы возьмем. Почков пусть выдаст!

Собеседник хриплого немного подумал и шепотом произнес:

– До дохтора? Сойдет!

Литвин, правой рукой схватившись за спинку кровати, приподнял себя на подушку.

– Что за Байдалин? – строго спросил он. – Врач местный?

Занавеска в проеме сдвинулась влево, и в комнату, наклоняя головы под дверным косяком, зашли двое. Оба русые, плечистые, рубашки кушаками подвязаны, а поверх рубах – пиджаки. Первый, что с хрипотцой в голосе, в кулак откашлялся – кулак размером с кузнецкую наковальню. Второй за железную кровать схватился – чуть перекладину не вырвал, и не помеха ему, что на левой руке трех пальцев нет, как краб клешней держит. Литвин сам просил девок и студентов в помощь не давать, из рабочих лучше помощники. Вопросов мало задают, при деле пользы больше.

– Феодос, – беспалый кивнул на своего друга, – до дохтора предлагает. Вы ж тут того… А мы потым як? – Он не мигая смотрел на Литвина, словно оценивал, сколько тому времени отмерено еще жить.

– К доктору, конечно, – подтвердил хриплый, – с Нестором всё сделаем!

Литвин без сил сполз с подушки и лишь кивнул в ответ.

Доктора привезли быстро. Уездная больница, стоявшая со стороны Купеческого квартала, находилась недалеко, и Нестор бегом, не останавливаясь ни на минуту, успел получить деньги от Почкова и минут за десять до открытия больницы уже был возле дверей врача.

– Дышить дурно, – сообщил он доктору, – як жаба в грудях свистит!

Байдалин только и успел переодеться из халата в черный драповый костюм и захватить с собой медицинский саквояж, как Нестор уже заталкивал его в нанятую бричку.

– Спокойней, спокойней! Если так торопиться, то забуду чего-нибудь! – рукой приостанавливал его врач.

– Што там? – удивленно посмотрел на рыжего, с очень светлой, практически белоснежной кожей врача Нестор. – Сбегаю, если што! Помирает! Шибчей!

Больной и вправду умирал. Закончивший Томскую медицинскую академию земской врач Байдалин Темирбай Тулегенович еще раз прослушал грудь Литвина и переставил табурет ближе к окну. Вздохнул, вытер ладони о суконное полотенчико и, приподняв белесые брови, заключил:

– Чахотка, господа! Если я и могу быть в данном случае чем полезным, то не в Акмолинске!..

– А где? – нетерпеливо перебил его Феодосий. – Куда его?

– В Санкт-Петербурге на кафедре хирургии у профессора Мелчикова или хотя бы в военном госпитале Оренбурга… А здесь – увы и ах. Впрочем, лучшее, что вы можете сейчас сделать больному… – он посмотрел на двух сопящих перед ним людей, – это вынести его на свежий воздух. Здесь, в комнате, ему только хуже. Хотя какой у нас воздух. Ему бы в Пятигорск или в Ялту…

Нестор, выпучив глаза, смотрел то на лежащего в испарине Литвина, то на рыжего доктора, то на Феодосия, словно не понимая, о чем идет речь.

– Куды Ялта, – наконец выдавил он, – не доедеть!

Байдалин, захлопнув свой саквояж, задумчиво затеребил пальцами по бронзовому шпингалету замка.

– Не в моем праве советы такие давать, – прекратив барабанную дробь, сказал он и поднялся к выходу, – но раз других вариантов нет… Акулина, знахарка, в городе живет. Сам не знаю, не встречался. Но говорят, сильна… Впрочем, решайте сами. Я вам этого не говорил. Прощайте.

В дверях доктор остановился и слегка замешкался, будто хотел еще что-то добавить, но вместо слов раздались очередная барабанная дробь и невнятное бурчание.

Феодосий, расстегнув все пуговицы на воротнике, словно не Литвину, а ему было душно и жарко, присел на освободившийся табурет. Осторожно потрогал лоб Литвина и присвистнул – горяч, как печка!

– Во дела-то! – хрипло ругнулся он, добавив пару матерных слов. – Во дела… И что?

– Ялта?

– Да какая Ялта! Ты хоть знаешь, где это? У нас через три дня акция. Какая Ялта… – Уткнув лицо в ладони, Феодосий чуть ли не зарыдал. – Этот уже под городом стоит. С ним три десятка конных. Всем оружие раздали. Через три дня на город двинут. Какая, черт возьми, Ялта!

Нестор прищурился. Зажевал свой ус. Жевал, впрочем, недолго, перебирая вслух имена.

– Ага! Знаю тую Акулину, – он поднял свою клешню с двумя пальцами, – за шкирку приведу! – Схлопнув пальцы в кольцо, он показал, как сделает, и выбежал из дома.

В слободе к бабке Акулине относились по-разному. Кто считал ведьмой, кто сумасшедшей, кто блаженной, но сводились все мнения к одному: лечить она умела! Да и какая бабка – женщина еще. Ходит только как бабка. Платок туго на голове завяжет, черные юбки да платья с мелкими пуговками рядами застегнуты – не разберешь ни фигуру, ни возраст. Мужика у нее нет – значит, бабка, сколько лет бы ей ни было. Лечила Акулина травами, отварами да шептаньем. Лет пять назад появилась, когда с Вятки народ гуртом в степи повалил. С обозом пришла, как и где поначалу жила – непонятно. Но вскоре под Шубинской сопкой поселилась, в доме, где казак Савелий помирал. Ухаживала за ним. Выходила. Затем за другим казаком, за третьим… Все, правда, недолго жили после ухаживания, но разве кто это помнит. Лечит – и все тут! За все берется. Говорят, даже лепру может отшептать.

Феодосий от неожиданности вздрогнул, когда Нестор Акулину силком в комнату втолкнул. Та руки растопырила, платок с головы ее слетел, огненные волосы по всей комнате разлетелись – озарили стоящий полумрак, как кометы с неба посыпались искрами. И не бабка вовсе. Глаза злые, дикие. Нестор руку потирает, на пальце след от укуса. А Акулина на Литвина только взглянула, орать стала – точно ведьма!

– Ды не ори ты! – Нестор замахнулся на нее рукой. – От шаленая… Вишь, помирает!

Акулина, как лиса, спину выгнула, из-под бровей зыркнула на Литвина и коротко сказала:

– Сатану лечить не буду! Пусть издыхает!

– Ды яки сатана-то? – спохватился Нестор, по инерции вновь замахиваясь рукой. – Всю дорогу одно и то же. Сатана и сатана! Мыло варить приехал! Мыло! Чуешь?

– Сатанинское мыло? – усмехнулась Акулина. – Таким мылом черти в аду людей моют – с кожей, до костей чистит. Не буду лечить!

Феодосий, молчавший все время, внимательно разглядывал знахарку. Она даже показалась ему красивой – и зачем себя в тисках старческих зажатую держит? Глаза живые, вон как сверкают. И родинка на щеке как мушка держится. Не бабка совсем!

– Ты нам помоги, – вздохнул он, поднимаясь со стула, – товарищ живым нужен! Поможешь? Без него мы никто. Сатана он или черт, это тебе решать, для нас он старший друг. Понимаешь? Без него еще хуже будет, черти в аду ангелами покажутся.

Акулина подошла к Феодосию, доставая ему ровно до груди, и подняла взгляд. С минуту молча смотрели друг на друга. Затем знахарка наклонилась к Литвину, бледному, с дыханием, похожим на свист, и приподняла его веки. Глаза умирающего закатились далеко вверх, обнажая белые, без кровинки, глазные яблоки. Акулина взяла его руку и потерла запястье. Затем, сжав пальцами пульс, надавила другой рукой на грудь. Литвин прерывисто задышал и открыл глаза. Сквозь идущие из груди хрипы изредка вырывались чистые вздохи.

– Не смогу, – поджав губы, сказала она, – болезнь эту не смогу отшептать. Да и травы тут не помогут. На день смогу поднять! А дальше вашего сатану пусть земля забирает. Выйдите все из комнаты только!

Феодосий подтолкнул Нестора к выходу и задернул за собой занавеску.

Закурили махру, выпуская дым то вверх, то вбок, а то просто проглатывая, давясь горьким самосадом. Сразу за домом, где помирал Литвин, шла дорога от Грязного булака в город. По ней после Черного брода заезжали все обозы и оказии, идущие с севера. Дом Литвину взяли специально на выходе из города, не на самой окраине, а на дороге, чтоб при случае сразу уйти незамеченным. Вокруг стояли такие же саманные хаты с покатыми крышами, покрытыми накиданной сверху соломой.

Рядами, кривыми улицами застраивались переселенцы из Малороссии. На другой стороне селились, подпирая друг другу стены, тамбовские крестьяне. Эрзя с мокшей делили самый дальний край слободы – Мордовский. Там дома были посажены вперемешку: не разберешь, где улица, а где проход, где огороды пошли, а где порожек дома. Собьешься с дороги, во двор зайдешь, а там на тебя или пес с цепи кинется, или того хуже – с топором пьяный хозяин. Что Феодосий, что Нестор без нужды особо по Мордовскому краю не шастали – улиц мало, зато переулков много, и за каким тебя ждет напасть – неизвестно. Народу в слободе в последнее время набилось много. Черт пойми, кто и откуда. По говору тоже не всегда понятно. Вроде бы человек спокойный, а рожа убийцы! Кто в Акмолинск трудиться приехал, а кто от сыска беглый – не сразу в толк возьмешь.

– А коли не подымет? – раскуривая новую махорку, задумался Нестор. – Ей-то шо, щас скажет – день поживет, а потым ищи ее – рыскай! Если не подымет? А?

– Заладил! – Феодосий сапогом покрутил по земле, туша самокрутку. – Поглядим! Вон тот караван не Халила? – он показал на дорогу, по которой шли три верблюда. – Это он когда, давно же уходил?

– Халил, – подтвердил Нестор, – я с ним уже дважды беседы вел. Вроде бы он согласный за народ, а потым за старые песни.

– Эт ж какие? – нахмурился Феодосий. – «О Аллах»?

– Да не! – Нестор махнул рукой Халилу и прокричал: – С приездом! Вечором загляну!

– А какие? – не унимался Феодосий.

– Шибко он интяресный. То про какие-то деревья талдычит, то про луну над пустыней, то однажды сказал мне: ваша, мол, партия мне нравится, но больно колейка у няе узкая. Не все, мол, влезуть. Я, говорит, вот пока помещаюсь, вы рядом, а как уже станет тесно, дык в обочину скинете.

– Нужен он нам, – прохрипел Феодосий, – поговорю с ним. Через три дня его верблюды понадобятся. Посмотрим, какая у нас дорога с ним выйдет.

Акулина, снова умотанная в черный платок, вышла на улицу. Сложив руки на груди, сказала:

– Все, что могла, сделала. Сатана жить сутки будет. Дальше опять шептать нужно. Но с каждым днем ему будет хуже.

– Ты уж помоги, – Феодосий попробовал взять за руку Акулину, но не вышло: знахарка сурово взглянула на него и отдернула локоть. – Не может он долго в постели валяться. Дела у нас.

– Дела у вас… А он еле живет, – знахарка покачала головой. – Завтра приду. И к степному лекарю его надо везти. Я шептать долго не смогу. Сознание уйдет, тело останется – как кукла станет.

– А у тых што? – дожевывая самокрутку, спросил Нестор. – Свои какие зелья?

– Баксы! – кивнула она и, приподняв юбку чуть повыше, перешагнула через лужу. – От Северного выгона недалеко живет, он эту болезнь знает.

Феодосий взглянул ей вслед и в очередной раз сам себе сказал: «Красивая, чертовка».

Очнувшийся Литвин уже сидел за столом и что-то чертил на бумаге. На доводы Нестора и Феодосия отмахивался, то и дело толкая себя в грудь, словно поправлял в ней сбившийся механизм.

– На улице лежать не буду! Сколько глаз? Со всех сторон меня видеть будут! И так шороху навели. Врач еще этот…

– Того? Ликвидировать? – спохватился Нестор. – Я щас!

– Зачем? – поморщился Литвин, ненароком уже подумывая, что все же двоих рабочих он зря попросил, не мешало бы студентом эту дуболомость разбавить. – Зря его привезли. Деньги из кассы взяли. А эта? Знахарка…

– Акулина, – подсказал Феодосий.

– Сатаной меня все звала. Знает что?

– Сказали, мыло вы приехали варить, – в маленькой комнате Феодосий все никак не мог найти себе место и стоял в дверях, – причитала, что от этого мыла черти в аду веселятся.

– Даже так? – ухмыльнулся Литвин. – Занятная барышня. Бабкой притворяется. Беглая?

– Проверить? – снова предложил свое участие Нестор. – Я щас!

Литвин ничего не ответил, лишь на сухом скуластом лице заиграли шишки желваков.

– На ноги подняла и ладно! – Он пододвинул листок бумаги поближе к подслеповатому оконцу, затянутому бычьей пленкой. – Ничего не видно!

– Так ненадолго… – В голосе Феодосия зазвучала такая хрипота, что на миг показалось Литвину, будто его болезнь перекинулась на этого здоровяка и теперь его легкие сжимают стальные, острые как бритва обручи.

– На сколько? – Литвин в упор посмотрел на Феодосия. – Сколько у нас есть времени?

– Сутки! Дальше хуже станет.

Тяжелый удар ладони по столу чуть не опрокинул лампадку, прикрытую красным сукном. Лист бумаги, подлетев к подоконнику, прилип к бычьему пузырю.

– Не успеем подготовиться толком, – тихо сказал Литвин, – банк с наскока брать придется. С Имановым надо обсудить! На сегодня с ним встречу назначить нужно, до завтра определиться. Феодосий?

– В трех часах от города стоят. Если сейчас выйду, к вечеру приведу.

– Нестор, – Литвин оторвал листок от бычьего пузыря и, отодвинув лампадку, положил его на стол, – а мы тут с тобой план города накидаем.

Из-за проклятой хвори все летело в тартарары. На понедельник назначенная акция срывалась. Обложить банк бомбами и взорвать его – дело не одного дня. Без подготовки, без данных и плана отхода. Сумеет ли? А если нет? Рисковать или отложить акцию? Выбора нет, болезнь лишь корректирует действие, а не отменяет его.

Иманова вооружить он успел – не всех сарбазов, правда, а половину. Но тащить сотни верст ружья – это не муку на продажу к ярмарке поставить. Хорошо еще, сам Иманов от Тургая до Акмолинска дороги контролирует, обходы казачьих застав знает. А так бы на первой и погорели. Ясно, что казаки церемониться в степях не будут. Ружья – себе, курьера – в расход. На Кавказе дела, говорят, получше обстоят, абреки многие за демократов. Один Коба чего стоит с отрядами своими. А здесь… Здесь покамест только Иманов, на него ставку решили сделать. С другими не договориться – каждый свое одеяло тянет на себя. Да… Степь не Кавказ и не Поволжье даже. Подпалить чтоб, много мыла надо… Откуда все-таки Акулина про мыло узнала или так ляпнула?..

Глава 4. Пятничный намаз

В мечети было многолюдно, шумно. Жума – пятничный намаз – еще не начался, и мусульмане, ожидая второго азана[7], толпились во дворе небольшими группами. Вокруг невысокого человека, похожего на разукрашенный пузатый бочонок, собрались бухарские сарты. В пестрых полосатых халатах и с белыми тюрбанами на головах они напоминали сказочных рыб, плавающих возле затонувшего с богатствами пиратского корабля. Сарты то доставали из своих бездонных карманов какие-то бумаги, то вновь их убирали, то вдруг закрывали голову руками – причитали.

Человеком в центре круга был Джалил. Уже лет десять, как он был главой общины сартов в Акмолинске, совмещая этот пост с собственной торговлей и должностью главного смотрителя на городском базаре. Если последние два занятия приносили Джалилу доход и уважение в обществе, а также существенные вливания со стороны желающих торговать на хорошем месте в хороший день, то первый, выборный, пост (и не откажешься же) больше доставлял суеты и нервотрепки.

Вот и сейчас, когда с минуты на минуту имам поднимется на минбар[8] и начнет читать пятничную проповедь, он вынужден слушать споры и крики о долговых расписках: Юсуф не отдал Юсупу; Фаузайми просрочил день; Хасан убегает от Рахима. «О Алла, – Джалил закатил глаза, – дал ты мне наказание». Он в сотый раз подумал о том, что быть главой у сартов – сущий ад. Другое дело – у башкортов, или уйгуров, или тех же касимовских татар, на чьи деньги построена эта мечеть, да хоть у казанлы[9] – куда ни шло, но раз он сам сарт, кто даст ему стоять над казанлы? Хуже, наверное, только быть старшим в слободе! У тех вообще не принято решать вопросы в своем кругу, чуть что, на люди выносят – позор один. Орут, бегают, рожи красные, араком все дела решают. А пьяный какие дела решишь? Кого услышишь? Нет… лучше уж среди своих разбираться.

Джалил, взяв протянутую ему бумагу, пробежался по ней своими крупными, как у совы, глазами.

– Ну вот! Я сколько раз говорил? – он обвел всех взглядом.

Сарты, вмиг перестав галдеть, успокоились. Стали внимательно слушать.

– Говоришь вам, говоришь! Одно и то же! Зачем ты, – Джалил ткнул пухлым указательным пальцем со сверкавшим на нем рубином в высокого сарта, – зачем ты, Шахар, дал в долг ему… бухарскому, в долг! Да еще с распиской? – Он перевел палец в сторону еще безусого юноши в цветастом халате. – А ты зачем расписку с Ахмеда взял? Не знаешь его? Не видел никогда раньше? Ваши отцы не вместе сюда пришли? Лавки у вас не друг напротив друга стоят? Не один товар от Халила получаете? Стыд есть у вас? Раз харам не страшен…

Круг молчал. Шахар тоже молчал, виновато опустив голову.

– Вам некому больше давать в долг? – перешел на шепот Джалил. – В Акмолинске никого другого не осталось? Что молчите? И не бегайте больше ко мне… Если кто своим дает – не буду решать. Сами разбирайтесь!

– А кому давать? – Шахар наконец поднял голову и, сложив руки на груди, осторожно наклонился в сторону Джалила. – Казанлы с мишарями к нам не ходят, им касимовские помогают, и наоборот, башкорты не торгуют, а если нужда, то терпят. Кипчакам и аргынам опасно, могут не вернуть… – Шахар чуть слышно прошептал: – Чуть что – угрозы сразу! Со степи беспокоятся, в гости заезжают! Никто не хочет связываться.

Шахар повернулся в сторону круга.

Все замахали головами. Подтвердили.

– Так с кем работать? – задал вопрос Шахар. – Не с кем, выходит.

Джалил улыбнулся, кряхтя, вроде как по-отечески погрозил всем пальцем. Затем положил правую руку на плечо Шахара и развернул его в сторону Купеческого квартала, остановив как раз напротив громадного белокаменного собора. Не дожидаясь ответа, Джалил вновь повернул Шахара, но уже в сторону Казачьего стана, и опять перед глазами высокого сарта возникли купола, на этот раз чуть поменьше, монастырские.

– Их вам мало? – перестав улыбаться, спросил Джалил. – В этом году мокшей да эрзя под сто обозов пришли. С Вологды да Костромы народ появился. С кем-то познакомились? К то-то слышал про вас? Или и за них кто беспокоится? А?

В этот момент прозвучал второй азан, и сарты, быстро закивав в знак понимания, стали рассовывать свои бумаги по карманам широких халатов.

Через центральную арку с открытыми коваными воротами двор мечети заполнялся народом. Прошли быстрым, суетливым шагом, боясь опоздать, мишари. В черных длиннополых кафтанах из пестряди и в широких штанах – ыштанах, они самые первые зашли в мечеть, рассаживаясь поближе к михрабу[10]. За мишарями в зале мечети расположились башкорты, аккуратно подминая расписанные, праздничные еляны[11], надетые поверх двух, а то и трех халатов. За башкортами небольшой группой, в простроченных ватных чапанах, разместились уйгуры, они держались общим гуртом, не делясь на восточных и южных. Аргыны[12] зашли вместе с купцом Байщегулом, разбавляя входящих вместе с ними пестрых сартов однотонным синим цветом своих чапанов. Последними обувь перед мечетью снимали казанлы с касимовскими. Одеты были они одинаково – в легкие просторные джиляны. Только у первых джилян был без шалевых воротников.

На минбар поднялся имам-хаттыб[13] Карабек. Сегодня, в пятницу, вместо обычной полуденной молитвы зухр он прочтет хутбу[14] и, с перерывом перед второй частью, закончит пятничный намаз.

Остановившись на третьей ступеньке деревянного минбара, Карабек оглядел зал. В большой татарской мечети помещались не все мусульмане города, большинство осталось на улице и ждет оттуда начала проповеди. Карабек облокотился на искусно переплетенные, словно лоза, перила минбара… Красиво вырезал вятский татарин Гумер и двери мечети, и минбар, покрыл всю поверхность лаком да пропиткой. На полу гранитные срезы вперемешку с мраморными плитами лежат ровной гладью. Сверкает изнутри мечеть, в народе прозванная Татарской. Татарской – потому что на деньги купца Забирова построена. Зеленой – из-за крыши медной, крашенной под изумруд. Отсюда и название… Двадцать лет назад построили, вот и не вмещает сейчас всех. Столько людей в город приехало, и еще едут, и будут ехать…

А тогда, двадцать лет назад, когда Карабек еще в медресе мугалимом при старой Султановской мечети был, уговаривал он: надо новую строить! Каменную, да с минаретом высоким, михрабом на Мекку! Но у аргынов своя, Султановская, и их самих в городе мало, все в степях, при пастбищах, зачем им в городе вторая мечеть? Сарты? Уйгуры? Казанлы?.. Все промолчали, отворачивая глаза. Забиров взялся. Потом уж, конечно, совесть и казанских с касимовскими взяла. Смотрят, дело-то идет. Забор выше домов многих уже стоит… А где забор, там и сувал[15] скоро появится. Пришли, принесли деньги. Все до тиына по бумагам прошло. Перед всеми отчет был дан, куда потрачено и сколько. А как закончили строить – то уже не до старых обид, лишь бы места хватало. Время прошло, в Татарскую мечеть все ходят. Все молятся…

Карабек начал проповедь.

Тихо под сводами, не слышно даже вздохов. Лишь огромная камышовая стрекоза, залетев в зал, крыльями сечет по стеклу. Июньское солнце прогрело полуденный воздух, но в мечети прохладно и свежо. Так же должно быть светло от дум и дел своих. А иначе как? Зноем, жарой и пеклом в разуме чистоты не удержать! От гнева, гордыни и алчности не только мозги плавятся, но и дела растекаются, словно и не было ничего. Будет холодный разум – будет тебе спасение и твердый шаг в делах, а гордыня возьмет – как Кенесары о Шубинскую крепость разобьешься: кровь прольешь, а дела не выполнишь. Тихо в мечети… даже стрекоза успокоилась или шею себе о стекло свернула…

Карабек присел на минбар. Перерыв в хутбе нужен обязательно, а ему, девяностолетнему, сухому как жердь старцу с белой длинной бородой, вроде как и нет. Откуда силы берутся? Пальцы, правда, скручивает, левой рукой уже писать не получается, только правая калам[16] крепко держит. Ни грамма жира на теле нет. В день по пять намазов обязательно, спина гнется, колени слушаются. Но не это главное. Главное, чтоб разум чистый оставался. Разум, как и тело, тренировать надо. Глаза плохо стали видеть, значит, слушать больше нужно. Ни на минуту отдыха себе давать нельзя. Дашь отдых, считай, все – не ты, имам, джамаат поведешь, а тебя самого под руку водить будут.

Вон сидит надутый, как индюк, Джалил. Сюда пришел в грязных калошах да рваных шалбарах. А сейчас на каждом пальце по лалу, серебро да золото. Среди башкортов главный – Тагир-мырза, давно ли мырзой стал? Погрязли в земном, в дунье, в мечеть о душе ли идут заботиться? То-то и оно. Казанлы с хитрецой поглядывают на аргынов, вечно что-то делят! А что им делить? На одной земле живут, под одним Аллахом ходят.

Карабек сам из казанлы, еще до основания города здесь появился. Уже и не осталось тех, кто помнит его безбородым юнцом. Семьдесят лет назад в степи бежал, от царской охранки скрывался. И не будь аргынов, не было бы сейчас Карабека: волостной Уали Карабай укрыл беглеца, документы как на сына сделал – фамилию свою дал и имя новое. Бежал Шарафутдином, стал Карабеком. Был шакирдом[17] в Казани, против царя с другими учениками в медресе бунт подняли, а стал мугалимом[18] в Султановской мечети. Как сейчас Иманов против призыва воинского мятеж поднимает, так и они против службы взбунтовались.

Время идет… С Халилом, что сидит, смиренно склонив голову, возле входа (успел с дороги сюда, значит), одного возраста был. А сейчас? Сейчас сам старше всех в Акмолинске. Уже нет волостных султанов, нет и округа, уезд Омску подчиняется, станица в город переросла, а он, беглый татарин, до сих пор жив. Зачем? Самому неясно… Главное, отдыха себе ни на минуту не давать!

…Дружно все сидят в мечети, смирно и без злобы. Так и в миру надо жить. Гнать плохие мысли нужно. Не ставить себя выше других. Один у нас Всевышний. От этого и в молитве зовем его так, и в горе, и в радости. В одном доме живем. В городе одном. Кто в своем доме пакостит, кто смуту наводит, тому добра не будет. В доме как? Если чистота и порядок, если тишина и любовь, то и дом растет, потомство крепкое да дастархан богатый. А если ссора, если хвора, то и дом чахнет, задыхается. Брат на брата идет. Сын на отца руку поднимает! Сосед на соседа вилы точит… Дружно все сидят в мечети, смирно, без злобы… Только глаза прячут друг от друга… Аминь!

Как бы ни хотел в первую очередь оказаться Халил у дома и обнять Хадишу, попасть к Карабеку было важнее. Кривой Арсен у мечети встретил, верблюдов в загон поставил. Когда второй азан прозвучал, Халил занимал у входа в мечеть место для намаза.

Хутба заканчивалась. Карабек, читая проповедь, по обыкновению учит мусульман быть смиренными и почтительными, а между слов витает учение о дружбе и единстве. Последняя часть у Карабека всегда на арабском. Значений у каждого предложения много, язык двой ной, хитрый, чувствовать смысл нужно. Большинство сидящих молитвы вызубрили, заучили, а Халил в медресе учил, помнит, как не давались ему поначалу слова, как Сакен-мугалим заставлял его рот открывать и язык мял – пальцы в рот засунет и мнет, мнет… чтоб язык легче, податливей для арабского был.

Карабек так не делал: бесполезно, сказал, если в голове пусто, за язык дергать. Лопату в руки дал и огороды копать отправил. Не понял задания, не выучил – копай у Бибинур-апа. Сидишь, глазами хлопаешь, слова не понимаешь – к Салиме-ханум с лопатой идешь. Пока работаешь, в голове мысли появляются, думать начинаешь. Первый год Халил постоянно копал, убирал, чистил дворы. Зато за следующие три года все ясно стало: и русский, и арабский, и уйгурское письмо, и латынь легко дались.

Вот сейчас Халил сквозь слободу верблюдов вел – русский (Нестором кличут) рукой махал и привет передавал. Русский-то он русский, а говор рязанский. Из Тамбова когда пришли в Акмолинск обозы, все так разговаривали – гутарили, по-ихнему. Феодосий рядом с ним стоял. И его Халил знает, в каждом голенище по блуде[19] размером со свинокол воткнуто. Он уже по-другому говорит, окает. Значит, с Вологды. Русский на то и русский язык, всех выравнивает, всех одним слоем мажет – обезличивает!

И здесь так же начинается. Тому же Кривцу, помощнику Тропицкого, особой нет разницы: мишари или касимовские, булгарские или иштяки, ногайцы или сибиры, казанлы – все для него татары, даже кызылбашей татарами кличет. А те татары зачастую друг друга не понимают, как они могут одним народом быть? Кривой Арсен, что ночью спас от смерти, – иштяк. По-русски – барабинский татарин, значит. Для казаков или жандармов пустой звук – не задумаются, где эта Бараба и почему иштяк. Потому и проблемы в городе… Вот на этой мысли и Карабек сейчас проповедь закончил – каждого уважать надо, каждого чтить и понимать.

Халил поднялся с колен и, пропуская людей, боком встал у окна. Дождаться надо, пока Карабек с людьми поговорит, а потом выяснить, что сегодня ночью произошло. Откуда Кривой Арсен взялся на Чубарке, как прознал, что Халил там встанет? Китаец в камышах лежит, ивняком закиданный, не сегодня-завтра наткнется кто, дознаются, что за труп, – дорога к Халилу укажет. Нет, как ни хочется услышать Хадишу, сначала – слова Карабека…

– Чай, – мулла скрюченными от старости пальцами не спеша перебирал оранжевые четки, – сначала чай!

Служебная комната мечети, построенная сразу за минаретом, с левого крыла была небольшая: в самый раз помещаются два кресла, столик да коврик под ним. Карабек, сменив праздничный наряд (белая чалма, атласный кафтан с зеленой накидкой, вышитой золотыми узорами) на простую ежедневную одежду, сидел перед Халилом в тюбетее да рубашке, поверх которой был надет серый камзол с короткими, до локтя рукавами, на ногах – шалбары и мягкие ичиги. Еще недавно имам-хаттыб Зеленой мечети говорил своему джамаату проповедь, а сейчас пил чай как обычный старик в чайхане. Халил в очередной раз удивился, как быстро может Карабек сменить облик и превратиться из одного в другое. Только суть остается в нем та же, это как воду из кувшина в кувшин переливать: кувшины разные – вода одна!

– Откуда узнали? – увидев немой вопрос в глазах Халила, проговорил Карабек и сразу же ответил: – Алимбай тебя видел. Пока ты в Спасске торговал, новость и до нас дошла.

Халил маленьким глотком отпил чай.

– А какое дело Алимбаю до меня?

– Кто ж товары в Спасске сдает, а в город пустых верблюдов ведет? А? – Карабек достал из кармана камзола чехол с очками. – Арсен три дня дежурил, ждал. Алимбай про китайца сказал. Я хотел узнать, что за китаец такой. Узнал.

В очках Карабек стал похож на ученого-астронома из древности. Одной рукой четки перебирает, другой бороду гладит, от самого подбородка до груди пальцами ведет, как чародей сказочный.

– Никакой он не китаец! – заявил Карабек и достал из другого кармана фотокарточку. – Вот, смотри.

Халил взглянул на протянутую ему фотографию. С нее, сидя возле искусственной салонной пальмы, смотрел Асана-сан в военной форме. Внизу на вензеле было подписано: «Фергана. Ротмистр Асанов В. Х. 1904 г. Салон Стужева А.».

– То есть он китаец, конечно, – исправился Карабек, – но служит у царя. И ты в городе был ему не нужен.

От удивления Халил открыл рот, вертя фотографию в руках. Асанов – ротмистр? Так вот откуда русский без акцента. Вот почему не торговался, а торопился в Акмолинск. Но откуда Карабек это знает?

– Хаджи… И это Алимбай сказал?

Карабек, прекратив перебирать четки, поправил очки, затем молча приподнялся в кресле.

– Я стар уже, – выпрямляя спину, ответил он, – давно живу в этом городе… Очень давно… И ко мне разные люди ходят. Все знать тебе сейчас лишнее. Про Асанова никому не говорил?

– Кривой Арсен предупредил, – Халил никак не мог уловить смысл слов Карабека, – да и кому говорить? Но из управы обязательно спросят про него.

– Спросят, – загадочно подтвердил Карабек, – должны спросить. Ты про дорогу мне расскажешь? Про груз? Тебя Тропицкий почему выбрал?

Халил все честно рассказал, без утайки. Как встретился с уездным начальником в пекарне, как без помощников ушел в Бухару, как познакомился в караван-сарае то ли с японцем, то ли с китайцем – ротмистром Асановым, как пришлось его брать с собой.

Про обратный путь Карабек слушал особенно внимательно. Задавал вопросы, особенно когда Халил рассказывал про остановки и груз.

– Чувалы, – задумчиво ходил по небольшой комнате мулла, – два чувала. А что в них?

Халил пожимал плечами.

– И Асанов именно их взял, а не ящики с тканями. Интересно… На чувалах печати какие?

– Вроде Коканда.

– Все верно, – так же думая о чем-то своем, сказал Карабек, – кокандских ханов печати стоят.

Когда Халил рассказывал про чомолаковцев, Карабек интересовался их оружием.

– Такое же новое, как Иманов получил. С одного склада, значит. Понятно…

На рассказе про Алимбая замолк. Затем неожиданно произнес:

– Алимбай всю правду сказать не может. Сам, скорее всего, многого не знает. Но в Акмолинске гроза собирается, что-то назревает. – Мулла провел ладонями по седой бороде. – Уходить надо тебе с Хадишой на Джамалеевку. Там отсидись. К тебе могут сунуться, когда гроза начнется. Ты теперь всем нужен.

– Да кто сунется? – не сдержался Халил. – Какая гроза? Что происходит?

– Асанов этот никакой документ при себе не держал? Не показывал? – не обращая внимания на слова Халила, твердо спросил Карабек. – Кроме этих чувалов ничего не вез?

– Нет. Все, что было, на хамамах грузили. Часть ящиков осталась. При себе, кроме халата и туфлей, не было ничего. Чалму и то мою взял.

– Сегодня груз Тропицкому отдашь, – размышляя, продолжал Карабек, – а будет про своего человека спрашивать, скажи, что в Спасске остался. Раз чист ты, то отпустит. А нет…

В этот момент в дверь постучались, и в комнату заглянул невысокий, одетый в белый легкий костюм человек, держащий в руках круглую летнюю шляпу с узкими полями. Большелобый, с живыми, немного навыкате глазами и модными нынче усиками (подбритыми у губы), он был похож на сома.

Мулла кивком дал понять, что заходить можно. Поздоровавшись с Карабеком, человек в белом протянул руку Халилу.

– Садвакас. Учитель в школе. А вы?

– Халил. Караванщик.

Садвакас с интересом разглядывал Халила.

– Тот самый караванщик, значит! Ну-ка, ну-ка, я вас получше разгляжу! Красавец! Выжил, значит!

Халил, услышав последнюю фразу, сжал кулаки, напрягся.

Садвакас, словно поняв, что допустил оплошность, стал говорить еще быстрее, поглядывая то на муллу, то на Халила:

– Дорога дальняя. Я бы точно не выжил. Вы же видите, как я одет. В таком костюме и шляпе дальше Каркаралинска навряд ли доеду. А в холод и подавно. Карабек-хаджи про вас много рассказывал. Позвольте, – он, заметив лежащую на столе фотокарточку, взял ее в руки, – это же фотография, которую мне сэр Томас из Тоттенхема передал. Карабек-хаджи, помните, он еще сказал, чтоб я вам ее показал и про Халила напомнил? Значит, прав был сэр Томас, этот военный человек был опасен!

– Был? – переспросил Халил.

– Ну, раз вы здесь, – рассмеялся учитель, – значит, был!

Час от часу не легче, подумал Халил. Карабек недоговаривает, из города советует уехать. Учитель тоже без остановки болтает. Еще какой-то сэр Томас появился. Шел в мечеть с одним вопросом, уходит – с целым ворохом.

– Впрочем, – Садвакас провел по лбу платком, – не слушайте меня. Карабек-хаджи в сто раз умнее, и слушать надо его. А вас, Халил… Вы женаты, кстати? Вот если женаты, то обязательно жену с собой берите, у нас завтра вечером в училище спектакль. Называется «Волны счастья». Придете? Я в город ненадолго, на неделю всего приехал. Вы должны быть и посмотреть. Будет очень интересно!

Карабек снова сел в кресло и перебирал четки – все, что нужно, он узнал от Халила. Чувалы с кокандским сургучом необходимо отдать Тропицкому. Забирать их опасно, да и что с ними делать. Не сэру же Томасу, действительно, отдавать. Садвакас – человек от бога, поэт. Обмануть его, как ребенка, можно. Сказал ему англичанин, он и поверил… Эх… Лет тридцать бы скинуть сейчас, чтоб как тогда, когда мечеть строили, мог бы генерал-губернатору на его издевательский указ: «Строить мечеть разрешаю. Но без минарета» в лицо сказать: «Ты церкви свои без крестов строишь? Народ не гневи… Гроза будет!» А сейчас… Сейчас гроза неминуема, говорить уже никто не хочет… И никто уже не слышит друг друга!

– Халил! Тебя же Хадиша ждет! – невзначай напомнил Карабек караванщику про дом. – А мы с Садвакасом еще посидим. Если что, Арсен тебя позовет!

Попрощавшись с муллой и Садвакасом, Халил вышел из мечети и быстрым шагом направился к верблюдам. Через минут десять, пройдя по Большой Татарской улице, он будет дома, откроет зеленые резные ворота и наконец-то обнимет Хадишу.

Глава 5. Дача

На даче у Кубрина играли в городки. В очерченном «городе» стояла рюха «баба в окошке», а сбивал ее сам купец первой гильдии, глава городской думы Степан Константинович Кубрин. Купец в коротких брюках-бриджах и белом вязаном свитере походил больше на жокея, чем на достопочтимого и уважаемого мецената и думского главу. Аккуратная стрижка и тонкие усики резко отличали Степана Константиновича от остальных игроков. Егоров Иван Иванович – грузный старик с бородой лопатой; Силин Калистрат Петрович бровями мохнат, из ноздрей даже волос торчит; Байщегул – толстяк с бритой головой и клочком бороды на подбородке, глаза хитрющие.

На то и гильдии разные, подумал Тропицкий, слезая с возка, что все эти доисторические, из прошлого века люди – купцы второй гильдии, а модный, как английский бизнесмен, Степан Константинович – из первой. Разве что мясистые уши да нос широкий выдают в нем сибирскую, кряжистую породу. Видно, что не дворянских кровей. А кто сейчас на это смотрит? Сейчас больше за заслуги и пользу жалуют, чем за фамильные принадлежности. Кубрин ведь и на приеме у царя был. Трижды причем. В первую очередь, он поставщик двора его Императорского Величества. Муку двор только акмолинскую берет: белую, самого тонкого помола. Во второй раз за построенное на свои средства женское училище орден Святого князя Владимира первой степени получал. А третий раз… Вот по третьему сейчас и придется разбираться.

– Кто так рюху ставит? – замахиваясь битой, звонко прокричал Кубрин и метнул ее с кона, выбивая сразу все фигуры на площадке. – Тихон! У тебя не баба в окошке. Знаешь это?

– А кто? – к «городу» подбежал слуга Кубрина, Тихон, чтобы расставить новую рюху – «рак». – Всю жизнь баба в окошке была.

– Хрен в лукошке, – Кубрин увидел уездного начальника и покрутил битой в руке, – я только замахнулся, а она развалилась. Ставь нормально! Крепко!

От Ишима тянуло прохладой, на самом берегу меж выруб ленных полос камыша на искусственном пляже из завезенного с Алексеевского карьера крупного песка стоял столик с фруктами. Кубрин издалека махнул Тропицкому и сам пошел к столику. Тихон, поставив фигуру «рак», посмотрел на Байщегула. Тот поморщился и передал свою биту Силину.

– Эх… – Бита, перескочив «город», вылетела прямиком к даче, разбив оконце на веранде. – Ее-е-е!

– На ногах еле стоишь, – заметил Егоров, – иди лучше к бане, поспи. Тропицкий приехал! Ермухамет, бросай играть. Хватит!

Байщегул пожал плечами:

– Дурацкая игра. Я и не играю. Тихон! Уведи Калистрата Петровича спать и нам накрой у бани.

Тихон, взвалив на себя обмякшего купца, потащил его к даче, где уже были поставлены лавки для отдыхающих.

– Поговорят сами сначала, – Егоров поглядел, как уездный начальник садится за летний столик и как напротив него с битой в руке о чем-то задумался Кубрин, – потом советоваться будут. Обождем! Вчера англичанину крупно продулись. Калистрат до сих пор отойти не может – я векселя всадил, а он у сартов занял.

– Зачем сарты? Сами не могли?

– Степана не было. У меня все в товаре. Векселя заложил! Отыграюсь завтра! А Калистрата пьяного остановишь разве? Англичанин рот разинул, глаза выпучил, а он орет «еще, еще!» – вот к сартам и понесло. Ты-то ведь не ходишь! Боишься проиграть?

– Нам нельзя в азартные, – хитро улыбнулся Байщегул и подергал себя за бороду, – Карабек так говорит: «Играть в азартные игры – харам».

– Татарской мечети старик мулла?

– А знаешь, что он казанлы своим еще говорит? – вдруг стал серьезным Байщегул. – Что в карты своим между собой играть нельзя, а с русскими можно. Газават вроде бы как. Но проигрывать нельзя. Раз сел играть с иноверцами, то выигрывать нужно. Вот!

– Хитро, – согласился Егоров, выглядывая из-за бани, как обстоят дела у столика, – хитрый у вас мулла.

– Да он не наш, – беря с подноса стакан с водкой, сказал Байщегул, – надоел всем. За здоровье!

– Угу, – подхватил Егоров и смачно закусил соленым огурцом.

Кубрин, слушая Тропицкого, смотрел на свою дачу. Строил долго, каменную, с длинной верандой из темного толстого стекла. Хотел, чтоб как на Волге видел: дача с чердачком, белым цветом покрашена, а с дачи выход на речку сразу, пирс. Рядом с пирсом баня рубленая. Так и вышло. Стоит дом со входом при колоннах, с верхними поясами и угловым рустом по всем сторонам. Перед входом газонная трава, вдоль реки пляж. Можно бы в бадминтон или теннис играть. А получается только в городки. Силин еле на ногах стоит, приехал за помощью денежной, да Егоров бородатый с Байщегулом рядом всегда крутятся, играть не играют, а слушать любят… Но такое, как сегодня, не для их ушей – Тропицкий дело говорит, ротмистра Асанова с караваном нет, а это значит, что с секретным документом могут начаться большие проблемы!

– И выходит посему, – заканчивал Тропицкий, – Василий Христофорович либо сам сбег, либо убит. Но об этом узнаем, когда караванщик ко мне в управу придет.

– Караванщика как величать?

Кубрин наконец-то оторвался взглядом от дачного дома и, взяв графин, разлил по фужерам ягодное вино.

– Документы как должны были передать тебе?

Уездный начальник пригубил вино.

– Халил. По договоренности ротмистр должен был… – Тропицкий слегка замялся, – убрать Халила и сам документ к вам на дачу доставить. А зашел только Халил и…

– И?

– И три верблюда.

– А почему три? – Кубрин тоже отпил из фужера. – Зачем ему для одного документа целых три верблюда?

– Прикрытие, – Тропицкий закинул ногу на ногу, – Асанов, опять же, страховался по дороге. Мало ли что.

– Дела!

– Дела! – повторил за Кубриным Тропицкий. – Дела-а…

– И как решать эти дела? – Степан Константинович вопросительно взглянул на Андрея Ивановича. – Ты вот сам говоришь, что вместо одного документа два вьюка привез бумаг.

– Во-первых, – Тропицкий зажал мизинец, – Кривца, помощника своего, за Халилом отправлю. Во-вторых, – он зажал сразу безымянный и указательный пальцы, – если Асанов и вправду сбег или убит, то выпытаю у Халила, где это случилось, ну и, в-третьих, разворошу вьюки, найду что треба.

Кубрин сжал биту так сильно, что костяшки пальцев побелели.

– А если затерялся документ в туркменских мешках? Зачем этого Халила убирать нужно было? Нельзя все по-нормальному делать? Привез, доставлен документ, караванщика на покой… А теперь, я уверен, ни от Халила ничего не узнаем, ни ротмистра нет! Ты, Андрей Иванович, не засиделся ли на своем месте? А?

Тропицкий выпрямился на стуле, хрустнул шеей.

– Считаете, не справляюсь с обязанностями? Воля ваша! Сегодня же рапорт на стол положу-с. Но, прошу заметить, доставка секретных документов не входит в обязанности уездного начальника! Город – да! Порядок в городе за мной. А вот игры шпионские, это увольте. Убийство Халила не моя прихоть, на нем настаивал ротмистр. С документом секретным я тоже не ознакомлен. Вы поручили найти способ доставки, я нашел. Как вы знаете, в долгу-с у вас, за помощь с лечением Матрены Павловны. Вы попросили, я отказать не мог. Но давить и шантажировать меня этим не дам!

– Будет! – миролюбиво ответил Кубрин. – Сгоряча! Полно, Андрей Иванович… Я же сказал, документы прибудут – никаких больше долговых тем. Да и Матрена Павловна, упокой господь ее душу, мне не чужая была, так что от чистого сердца тогда помогал. Жаль, конечно, что не помогло. – Не отпуская биту, он шепотом продолжил: – Ты пойми, – он прочертил битой у шеи, – вот где сидят эти бумаги. Там же, в столице, не слезут. Каждый день теребят по телеграфу. Ну как, Степан Константинович, ну что, Степан Константинович, ну когда, Степан Константинович… И это еще мягко давят. А бывает, что душить начинают. Как им откажешь? Вчера намекнули, не дашь ответ – с поставками муки можешь не торопиться. Про обещанный в Санкт-Петербурге торговый ряд с гостиницей тоже забудь. Каково? Ты думаешь, один за город печешься? А вот представь, что будет с городом, когда муку продавать не сможем да в столице ряды не получим? Кто в городе училища да театры строить будет? Эти? – Кубрин, не оборачиваясь, кивнул в сторону стоящих у бани купцов. – Эти да, эти настроят. Правда, в тех постройках кроме водки да требухи жареной ничего на продажу не будет. Так что, ты не серчай, я тоже в заложниках у ситуации. Бумагу найти надо. И передать ее от греха подальше в столицу. Согласен?

– Найдем, – твердо заверил Тропицкий и залпом осушил фужер приторного ягодного вина, – сам все перерою. Вам не говорили, в чем суть бумаги?

– Документ, переданный царем хану Кенесары, – деловито произнес Кубрин, – Асанов то ли выкрал его у Коканда, то ли купил. И этот документ, ни больше ни меньше, может изменить ход вой ны. Там очень плохо дела обстоят. Немец давит, и свои анархисты не хуже немца. И если этот документ окажется не в тех руках, то хана России.

– Так уж и хана? – приподнял брови от удивления Тропицкий.

– Не всей, конечно, – согласился Степан Константинович, – но нашей степной части точно хана. Хочешь честно? Меня лично предупредили: не доставлю бумагу – могу попрощаться не только с должностью, но и с торговлей. В банк уже распоряжения пришли, приостановить выдачу денег для дел Кубрина. Знаешь, что это такое?

– Найдем, – не ответил на вопрос Тропицкий, – Россия без Степного края – как гусеничка без лапок, кто ее толкать-то будет?

– Вот-вот. Точно, гусеничка, она и есть. А без банка купец первой гильдии Кубрин Степан Константинович тоже гусеничкой станет. Длинной и мохнатой. И каждый петух склевать захочет.

– У банка вчера свет горел ночью, – вспомнил Тропицкий. – Я наряд отправил. Говорят, ревизия. Документ за вашей подписью показали. Степан Константинович, я поначалу удивился, ревизия – и ночью, но теперь понимаю. Надо-с!

– Глазастый, чертяка, – Кубрин потрогал свои усы, сбивая налетевшую пыль мизинцем, – вынужден был проверить все остатки, чтоб, не дай бог, на нас ничего потом не списали. Эй… Ермухамет Валиевич, Иван Иванович, айда к нам. Давай, Андрей Иванович, налегай!

За столом уже колдовал Тихон – составлял тарелки с подноса. Тощий как жердь, с длинными волосами, обрамленными цветастой повязкой, и в расшитой красной рубахе – по мнению Кубрина, на даче слуга всегда должен был так одеваться. Тихон – свой человек, лет двадцать служит. Что ему пьяные купцы? И до всякого другого глух и нем. Стол накроет, в сторонку отойдет, в бане дровишек подкинет. Опять же, на Волге такого официанта видел, тот стерлядь ему подносил. На Ишиме стерляди нет, но Тихон и тут найдет, чем удивить – чтоб по-дачному, без вычурности. На столе одно за другим появлялись заготовленные на обед блюда: отварные щучьи головы, залитые густым, жирным бульоном с перетертым чесноком; жареные караси на скворчащей сковороде, обсыпанные молодой подваренной крапивой; вяленый золотистый лещ-горбач, размером с небольшой зонт; копченые лини, раскрытые по хребту и сложенные стопками друг на друга; в суповой глубокой тарелке дымилась уха, только что снятая с костра, и аромат черного душистого перца, запах лаврухи и петрушки сводил с ума не только собравшихся возле стола людей, но и пчел, которые дружно атаковали Тихона, разливавшего уху по тарелкам.

Ели молча. Кубрин, отложив биту под плетеное кресло, густо загребал баской и дул на уху, выжидая, когда остынет. Байщегул с Егоровым повторяли за ним, но старались растянуть уху в своих тарелках – неизвестно, что после еды ждет! Тропицкий же ел быстро, не дул. Ложка у него была расписная, хохлома, оттого, наверное, и пчел у рта кружило много, как у цветка собирались нектар взять.

– Проглотил, – изумился Кубрин, – Андрей Иванович, ты ж пчелу проглотил! Егоров, ты видал?

Егоров закивал в знак согласия, хотя ничего не видал, кроме своего красного носа и ложки с ухой под ним.

– Переварится, – согласился Тропицкий. – Я однажды воробья проглотил! А тут пчела!

Всем стало не до ухи. Смеялись долго, то хлопая в ладоши, то отгоняя полотенцами пчел. А Тропицкий все рассказывал, как тот воробей сдуру залетел к нему в рот, а он, нет чтоб выпустить его, взял и сглотнул…

– Не знал бы тебя, – вытерев руки о полотенце, сказал Кубрин, – не поверил бы! Иван Иванович, что, вчера игра была? – неожиданно обернулся он к Егорову. – Силин много задолжал?

– Много, – подтвердил Егоров, – уйму.

– Джалилу?

– Да, – встрял в разговор Байщегул, – англичанам как не отдать. А этот хитрец всегда рядом. Вот Калистрата и понесло.

– Андрей Иванович, из казны возьмите за Калистрата и Джалилу отдайте. Как отрезвеет, начнет отдавать, – защелкал пальцами Кубрин. – Силин – дурак, конечно, но быть у сартов на поводу не годится. Сам ты, Иван Иванович, при своих остался?

– Так-то да, – отодвигая от себя тарелку с ухой, произнес Егоров, – я к сартам ни ногой.

– А векселя? – уточнил вопрос Кубрин. – С векселями что делать будешь? Городские расписки же. Неделю срока вроде ты давал.

Егоров угрюмо насупился и пробурчал:

– Степан Константинович… Векселя выкуплю в крайнем случае. Товаром перебью, если надо будет! Лошадей отдам!

– А обязательство? Какое закрепил в них?

– Городской парк!

Кубрин усмехнулся:

– Силен! Точно выкупишь? Может, помочь?

Егоров замотал головой и, схватив щучью голову, разломил ее надвое.

– Я этих инженеров сегодня же обыграю. Голышом уйдут из города…

Словно потеряв к Егорову интерес, Кубрин повернулся к Байщегулу:

– Ермухамет, дела как обстоят?

Байщегул, насаживавший на вилку карася, отложил ее в сторону и вытер салфеткой губы.

– Учителям денег даем. Биям даем. Среди имановских людей своих имеем. Хорошо бы муллу убрать, как кость в горле застрял, – он пальцем показал на разломанную Егоровым щучью голову, – вечно народ баламутит. С поэтом о чем-то постоянно беседует. Театр задумали на днях устроить. Всех приглашают. Говорят, первая народная пьеса. Ой, не к добру оно, не к добру. Разом бы их там всех и грохнуть: болтунов и смутьянов. Не знаю… По мне, вот я бы, Степан Константинович, бомбу туда кинул и все. Чтоб не видеть больше их. А вы все либеральничаете.

– Бомбу? – Кубрин потрогал свои усики. – Жестоки вы, однако. Вы что ж, убить всех предлагаете?

– Не мы, так они нас, – твердо ответил Байщегул, – в беседах мулла с этим поэтом говорят…

– Садвакасом? – Тропицкий, отмахиваясь от роя пчел, переставил поближе к Байщегулу стул. – Они о поэзии говорят.

– Какая поэзия! – воскликнул Байщегул. – Ты, Андрей Иванович, совсем ничего не видишь? Не сегодня-завтра война в степи начнется… а ты о поэзии. Слушай… Я на казахском прочитаю!

Сені ойлап күні-түні туған жер,

Қаны қашты һәм сарғайды ет пен тер.

Бие байлап, қымыз ішіп қызған соң

Азаматтар мәжіліс құрған мезгілдер.

Өзен өрлеп, суға қармақ салғаным.

– Это не просто поэзия, Андрей Иванович, – Байщегул перевел дух и заговорил на русском языке, – это призыв. А вы его не слышите. Почему?

Тропицкий ухмыльнулся.

– Почему?

– Да потому, что ни ты, ни твои жандармы не понимают языка. А кто понимает? Правильно, Карабеки всякие. Вы их – казанлы, башкортов и других – переводчиками берете. У тебя сколько казахов при службе? Трое? Двоих из них ты по аулам гоняешь, по призыву народ собираешь. А одного писарем у себя держишь. Кто, по-твоему, эту поэзию разбирать будет? А у этих анархистов да эсеров каждый знает язык, каждый готов выслушать и поговорить. К кому народ пойдет? К тебе, что ли? Того же Карабека если дернуть, столько информации посыпаться может, всю свою каталажную заполнишь, да еще на улице останутся. В городе, кого ни тронь, все всё знают. Один ты ни сном ни духом. Иманов где?

– А где Иманов? – закрутил бородой Егоров. – Разве не у себя в Тургае?

Кубрин тоже прищурился и внимательно посмотрел на Тропицкого.

– По моим сведениям, где-то в районе Атбасара. Сведения собраны с казачьих застав. – Тропицкий встал со стула и вытянулся во весь рост. – А по твоим? Чего молчишь?

– Молчать поздно, – с горечью сказал Байщегул, – под городом Иманов. Бойцов с ним около тридцати. Все при оружии. Стоят уже дня три… чего-то ждут…

– Казаков в городе больше тысячи! – уверенно произнес Тропицкий. – Куда соваться им?

– Говорят, через три дня начнут! – Байщегул, взяв вилку, ткнул ею в карася. – Откуда я знаю, зачем на рожон лезут. Это, Андрей Иванович, твоя епархия. Что-то нужно бишаре[20], значит!

– Час от часу не легче, – присвистнул от удивления Егоров, – выгнать взашей эту свору. Ты откуда знаешь-то?

– А деньги мы из общей купеческой казны кому платим? Они и говорят. Вот этих поэтов гнать с Карабеком нужно! – Байщегул замахал от возбуждения руками. – Иначе завтра сто Имановых будет, и денег у нас не хватит на всех. Казахи пока по нашим аулам спокойные, тут тургайские воду мутят. А если местные начнут? У меня не сто жизней. Часть аулов уже снялись и уходят в Китай. А это, между прочим, наши с вами деньги. На ярмарках без лошадей не жирно будет. На одной муке каравай не такой большой… Мне вот в Китай неохота только лишь потому, что кто-то там, – он указал пальцем вверх, – в столице, придумал казахов на войну брать! Казахов на вой ну! Им никто подсказать не может, что от этого приказа только хуже в степи будет? На вой ну эту не пойдут, зато здесь войну устроят! Куда мне бежать, если кровь начнет литься? К халха? Не хочу к ним!

– Я тоже. – Егоров не удержался и отлил из графина водку. – В слободе вообще непонятно кто живет. Народу набилось тьма. И у каждого рожа – во! – он поднес руки к щекам и растопырил пальцы. – Ты сам, Степан Константинович, чего молчишь?

Кубрин вздохнул и, достав из портсигара белую длинную папиросу, прикурил ее.

– Иманов стоит у города. В слободе рожи. Силин проиграл англичанам. Поэты и муллы читают стихи и устраивают театры. Мы играем в городки. Аулы бегут в Китай. Тропицкий все проспал. Все верно?

Андрей Иванович закашлялся от идущего на него дыма.

– В столице, в Санкт-Петербурге, тоже зыбко. Партий много. Мартовы, Троцкие… Вой на. – Затянувшись, Кубрин кольцами выпускал дым. – Можно, например, покататься на катамаране, – он кивнул в сторону пирса, к которому был привязан покрашенный в желтую краску железный катамаран с большим зонтом между сидений, – отвлекает от дум! Андрей Иванович, записку возьмите.

– Эх! – раздался громкий крик, и заплывшее жиром голое тело проскочило мимо столика, со всего размаху грохаясь в воду. – Е-е-ей!

– Или как Силин – нажраться, – подытожил Кубрин, делая знак Тропицкому, что тот может ехать заниматься своими делами. – Ермухамет Валиевич, Иван Иванович, спасайте Калистрата, а то Джалил с горя повесится!

Тропицкий показал кучеру пальцем вверх и, захватив записку и стопку стоящих рядом с ней копченых линей, пошел к возку. Время намаза уже закончилось. Пора заниматься делом!

Уже в возке, на выезде через дачный охранный пост, уездный начальник развернул письмо Кубрина. На бумаге было написано всего два коротких предложения: «В театре непременно быть. Муллу убрать».

– В управу, – вытирая пот со лба, произнес Тропицкий, – живее, Михаил Саныч, живее!

Глава 6. Дорога в острог

По Большой Татарской улице шел караван. Халил, отгоняя палкой собак, здоровался с соседями, обещая зайти к каждому и рассказать о дороге, о Бухаре, о товарах. Верблюды, завидев дом, важно вытянули шеи вверх и раздули мокрые от соплей ноздри. Стайки уток и гусей, переполошенные шумом, перебегали дорогу, пытаясь не попасть под ноги прохожим. Низкие, густые, как пена на сорпе, облака, казалось, достают до дымоходных труб, и от этого улица была похожа на бурлящий котел, внутри которого клокочет и шипит весь этот родной и знакомый Халилу мир. Пыль из-под ног верблюдов поднимается вверх, оседая на пятничные, праздничные костюмы жителей Татарского городка; на заборы, разукрашенные цветными, как персидские ковры, узорами; на зубах тех, кто, завидев караван, пытается первым узнать про товар.

– Узум привез? Узума в городе нет! – кричит Салават.

– Шая нет! Кок шай привез? – уже с другой стороны улицы, перекрикивая Салавата, спрашивает бородач Касым.

– Отстаньте от человека! – облокотившись на палку, грозно говорит старик Ахмат-абзы. – С дороги пусть хоть отдохнет. Уу-у-у! – показывает он кулак всем соседям. – Совсем совести у вас нет!

– Всё привез, – радостно отвечает Халил, – ко всем зайду!

Улица тянется от Ишима через центр Акмолинска, через ряды мантышных и торговых лавок к Северному выгону, где на самом краю стоит дом Халила, огороженный от степи высокими деревянными палями. Отец поставил дом так, чтоб верблюдам спокойно было поодаль от не умолкающей ни на минуту татарской шумной жизни.

Пройдя закрытую по пятницам мантышную Джалила, верблюды вдруг остановились. Халил, шагавший позади каравана, выглянул и увидел Кривца, рядом с которым стояли два конных казака в синих черкесках и шароварах с малиновыми лампасами. Фуражки не местные, не Сибирского вой ска, тульи не зеленые… Донские или уральские? Что они в городе забыли?

– Тпру-у-у, – один из казаков соскочил с коня и, схватив верблюда за шею, потянул его вниз, – тпру, бесовская скотина!

– Отпусти! – Халил, прибавив шагу, обошел караван и вышел к Кривцу. – Чего надо?

Кривец провел по висячим усам ладонью, доставая из служебного планшета бумагу.

– Отпусти, говорю, – Халил обернулся к казаку, тянувшему верблюда к земле, – свою бабу трогать будешь!

Казак изумленно взглянул на Халила, но верблюда не отпустил.

– Сашко, – окликнул он второго казака, – никак, сопротивление власти?

Сашко, сидя на коне, вытянул из голенища нагайку и положил ее перед собой на седло.

– Халил, – Кривец настойчиво протягивал ему бумагу, – ты же грамотей. Пятком языков ворочаешь. Читай, значитца. Читай, чтоб опосля не гоношился.

– Пусть отпустит! – зло произнес Халил.

– Отпусти! – Кривец махнул рукой казаку. – Без нужды не надо, значитца.

Казак нехотя отпустил шею верблюда и встал сразу за спиной Халила.

Неужто про Асанова узнали, подумал Халил, беря из рук Кривца документ. Но как успели? С утра нашли труп? В мечеть не сунулись, побоялись, а по дороге к дому решили арестовать? Нет… Быстро выходит у них, не успели бы!

Внимательно прочитав документ, Халил понял, что Асанова не нашли. Но от этого не легче. По приказу верблюдов нужно отдать. Так и написано: «Согласно Указу “О реквизиции инородцев на тыловые работы” от 25 июня 1916 года, а также постановлению об изъятии живой тягловой силы в виде лошадей и верблюдов на нужды фронта приказываю реквизировать в г. Акмолинске и аулах уезда покибиточно и по дворам тягловых животных. В случаях отказа со стороны туземцев производить аресты отказников и принудительно забирать скот для фронта. К исполнению. Для служебного пользования». Подпись – «Командующий вой сками Омского округа. Наказной атаман Сибирского казачьего войска, степной генерал-губернатор Сухомлинов Н. А.».

– Ну что, туземец, – стоящий позади Халила казак толкнул его в спину, – грамотный? Читать умеешь? Иль подсобить? Окуляры настроить?

Так вот откуда в городе взялись чужие казаки. Своих, из Сибирского казачества, на реквизицию никто не поставит. Те, кто в городе живет, давно уже в делах погрязли да от местных мзду берут. Хочешь караваны водить – води, но, помимо подати, и нам дай! Хочешь торговать – торгуй, с Джалилом и с нами договорись только. Везде, по всей степи такое. В Акмолинске, в Семипалатинске, в Каркаралинске и Петропавловске, везде!

– Толкаться у себя в казарме будешь, – не оборачиваясь, сказал Халил, – верблюдов не дам!

– Сашко, – радостно произнес казак, – точно, сопротивление! Эх, попервам проучить треба! Огрей хлопца по мордасу! Как калмыков учить надо!

Уральские, понял Халил и, не дожидаясь, когда Сашко взмахнет нагайкой, ударил первым. Врезал локтем в стоящего позади него казака в живот. Тот, согнувшись пополам, грохнулся на землю. Фуражка, слетев с головы, шлепнулась в грязь и торчала козырьком вверх.

– Не дуркуй, Халил, – Кривец сделал шаг назад и резко снял с плеча ружье, – Андрей Иваныч разберется! Давай без стрельбы, значитца.

Сашко, сидя на коне, никак не мог пробиться через стоящих перед ним верблюдов и махал почем зря нагайкой по воздуху.

– Домой вернуться дай! – Халил перешагнул через валявшегося на земле казака. – Что за спешка такая? Чувалы здесь, – он похлопал по тюку, висевшему на горбу верблюда, – из дома сразу в управу привезу!

– Велено, значитца, сразу в управу, – Кривец навел ружье на Халила, – ты же меня знаешь. Приказ!

– Да чей приказ? – не сдержавшись, закричал Халил. – В Омске только до меня дело есть, что ли? Этих двоих зачем с собой привел? Я бандит? Украл? Убил?

В этот момент Сашко наконец-то понял, что через верблюдов ему на коне никак не протолкнуться, и спрыгнул на землю. Замахав нагайкой, он со всей силы огрел стоящего перед ним верблюда, и тот, дико заревев, харкнул в лицо Сашко густой зеленой жижей.

– Разберутся. Я обещаю! – утверждающе сказал Кривец, держа Халила на прицеле ружья. – Сашко, руками, значитца, не три, чтоб в глаза не вошло, – ослепнешь! Гришка, подымайся, чего разлегся. Халил, я тебя прошу, давай без баловства. Тропицкий ждет!

– Забирайте, – пошел на хитрость Халил, зная, что ни один верблюд без его слова шагу не сделает. – Вам верблюды нужны? Забирайте! А я домой! Сами разгрузите. За расчетом позже приду!

Он развернулся и погладил одного из верблюдов по шерсти. Неожиданно Гришка, еще секунду назад валявшийся на земле от боли, возник за спиной Халила и чем-то острым уперся ему в спину.

– Ты бесовских животных сам поведешь! – прошипел Гришка. – И за все мне ответишь! Думаешь, я тебя не вижу? Живо руки за спину!

Сашко, оттерев лицо, быстро достал веревку и, схватив руки Халила, намотал ему на запястья.

– Давай без глупостей, – предупредил Кривец и дулом ружья указал дорогу в сторону управы, – прикажи своим горбатым!

– Бура! Буй! Бой! – прикрикнул Халил на верблюдов.

Из окон, из-за ворот уже высунулись соседи и, заметив связанного по рукам Халила, возмущенно кричали на Кривца и казаков.

– Разберемся, значитца, – успокаивал их Кривец, – ну, чего кричите? Приказ! Или тоже хотите? Эй, куда! Халил, куда они пошли? Эй, стойте!

Халил тихо усмехнулся, глядя, как два казака пытаются удержать верблюдов, которые после его приказа двинулись прямиком домой.

Ясно, что Кривца послал уездный начальник, прикрывшись бумагой из Омска. Если на то пошло, то всех на улице нужно к фронту забирать! А как всех? В городе, кроме слободы, забирать некого! У каждого есть что отдать в полицейский участок или городовому! У каждого на такую бумагу в руки Кривца конверт найдется! Только к нему с казаками наряд отправили, значит, откупиться не получится. Значит, дело не только в верблюдах и чувалах! Нужен и он сам! Зачем только? Асанова искать будут…

– Я с тебя шкуру сдеру, – яростно заорал Гришко, – слышишь, туземец?

Халил обернулся на крик. Сашко, с ног до головы обхарканный верблюдами, вслепую махал перед собой шашкой.

– Сам нарываешься, – предупредил Кривец, – по-хорошему к тебе пришел. А ты то драться, то верблюдов разогнал. Нарываешься, значитца!

– Домой нужно вернуться, – объяснил Халил и, не дожидаясь ответа, зашагал в сторону управы.

Шли через Купеческий квартал, напрямик через базарную площадь и собор Невского. Казаки то и дело догоняли на конях, кружили вокруг Халила, угрожая скорой встречей. Прохожие, завидев, что Халил идет связанным, останавливались, спрашивали, что случилось. Кривец всем говорил одно и то же – «не ваше дело». Это, однако, мало помогало, и вскоре за ними увязался приличный хвост из любопытных жителей города. Возле самой управы шествие закончилось. Кривец забежал в здание и вернулся с двумя солдатами. Те, взяв Халила под руки, завели его на крыльцо. Дверь закрылась, и до Халила донесся голос Кривца:

– Расходитесь! Колыван, тебе на кой черт этот Халил нужен? Иди домой. Джамбулат, тоже иди. Не создавайте ажитацию! Архип, ты и так на учете, от греха иди домой!

– За что караванщика арестовали? – спросил хриплый голос. – Сделал что-то?

– Всё узнаете! Расходитесь! – повторил Кривец и тоже зашел в управу.

В коридоре было душно и суетно. Солдаты в пропахших потом гимнастических рубахах сновали из кабинета в кабинет с толстыми кипами бумаг. В одной из комнат ругались матом, доказывая кому-то, что приказы надо выполнять, какие бы глупые они ни были. Два казаха, одетые в жилетки, тащили по полу огромный мешок, забитый доверху документами. Халил прислонился к стенке, чтоб пропустить их. Кабинет Тропицкого был закрыт, и Кривец, постучавшись, дождался ответа с разрешением войти.

– Доставлен, ваш благородие, – отчеканил он, – оказал немного сопротивление. Но не сильно. У Григория Майкудова ребра сломаты, значитца. Прикажете заводить?

Андрей Иванович кивнул и убрал со стола красную папку, предварительно вложив в нее небольшую записку.

– Сопротивление? Халил? – Показывая рукой, что можно сесть, Тропицкий поздоровался с караванщиком. – Ты же не бандит какой-то. Зачем казаку ребро сломал?

Халил хмуро ответил на приветствие и решил постоять, не присаживаться на предложенную уездным начальником низкую стулку. Сидеть снизу, когда на тебя смотрят свысока, – занятие неприятное, как будто в лупу рассматривают. Лучше постоять.

– Ну-ну, – заметив, что Халил не стал присаживаться, Тропицкий развел руками, – тогда давай сразу к делу. Ты груз доставил?

– Как и договаривались, – ответил Халил и, изогнувшись спиной, показал свои связанные руки, – только вместо расчета получил это.

– Кривец говорит, приказа ослушался. Пришлось связать. И где он?

– Там, где и должен быть при доставке, – на верблюдах, на горбу!

Тропицкий поднялся со стула и подошел к шкафу, достал из него графин с водой. Наполнил стакан и залпом осушил его. Вытерев рукавом рот, понял, что пауза ничего не решила, караванщик в упор смотрит на него и молчит.

– Мне из тебя каждое слово тянуть? Верблюды где?

– Так дома! Где же им быть. Груз на горбах. Меня зачем сюда привели? – спросил настойчиво Халил. – Я, Андрей Иванович, свой уговор выполнил. А вы?

– Я тоже, – мрачно сказал Тропицкий и неожиданно спросил: – Где Асанов?

Началось, понял Халил. Асанова не нашли, а ждали. Халила в городе увидели, а ротмистра своего – нет. Прямиком Халилу ничего нельзя предъявить ни про Асанова, ни про мнимого Асану-сана, ни про ротмистра пограничной службы… А спросить надо! Что делать? Хватать под любым предлогом караванщика и вести в управу. Верблюды им не нужны, Халил на фронте тоже малоинтересен, а вот куда подевался Асанов – вот это и есть настоящая причина, из-за этого Кривец документ для служебного пользования ему в лицо и тыкал. Небось, никому еще не показывали, иначе в городе шум поднялся бы. Кто просто так русскому царю лошадь отдаст?

– Какой Асанов? – поднял брови вверх Халил. – Андрей Иванович, вы мне расчет по деньгам дайте, мне домой надо.

– Ты брось дурака валять, – пригрозил пальцем Тропицкий, – брось! Я тебя, Халил, по-дружески прошу, лучше расскажи. Расчет сразу дадим, верблюдов и тебя трогать не будем. Вот тебе крест, – уездный начальник размашисто перекрестился, – хоть ты и магометанин, но все равно! Скажешь?

Халил пожал плечами.

– Не хочешь, значит, по-хорошему? – Тропицкий засопел, о чем-то задумавшись. – Не хочешь… Так и я по-плохому не хочу, вот в чем дело. Могу тебя сейчас казакам пришлым отдать. Они живо все прознают, все данные снимут с тебя… Правда, с кожей снимут. Сечешь? Асанов какой, спрашиваешь? А тот японец, который тебя в Бухаре ждал. Это ротмистр Асанов. Скажешь, не знал? В Спасске вас вместе видели, а в город ты один зашел! Это как понимать?

Не только у Карабека уши в степи, и у уездного начальника узын-кулак налажен. Видели вместе в Спасске… Что с того? А то, что от Спасска до Акмолинска, действительно, этому Асанову деваться некуда. Разве что рыбачить на Нуре остаться или кумыса на Ниязовских горах мертвецки упиться и от каравана отстать. Тропицкий пристально в глаза смотрит, с прищуром нехорошим, понимает, что недоговаривает Халил, скрывает…

– А… – Халил хотел хлопнуть в ладоши, но лишь дернулся, руки, связанные за спиной, онемели без крови, – Асана-сан. Так он в Спасске и остался. С этими… англичанами, играть в бридж.

– С англичанами? – недоверчиво спросил Тропицкий. – Играть в бридж?

– Ну да. Товар когда продали… зандону татарам на Ирбит, то на выручку он и остался играть. А я ему, Андрей Иванович, говорил, с этими англичанами не играть. Они и в Бухаре мухлюют, и в Туркестане, и до нас уже добрались. Там мухлеж такой, значит… С карты, когда передергивают, то третью снизу рубахой вверх кладут…

– Хватит! – громко хлопнул ладонью по столу Тропицкий. – Какая игра? Асанов в город должен был приехать с тобой. Ни с какими англичанами играть он не мог. Это царский офицер, а не шулер! Груз он должен был мне передать. Понимаешь?

Халил решил пока ничего не говорить и лишь кивать в ответ, пока сам Андрей Иванович не расскажет, в чем тут дело. Надо дать ему выговориться…

– Ты хоть понимаешь, какие это документы? Кто с такими документами за стол сядет играть? Тебя наняли не только их доставить, а и ротмистра. Ты есть. Асанова нет. Если ты думаешь, что я тебе поверю, что русский офицер на задании садится играть в карты с англичанами, то ты дурак, Халил. Живо рассказывай, или я тебя, ей-богу, казакам отдам, а они…

Тропицкому не дал договорить стук в дверь. Хозяин кабинета не успел ответить, как дверь приоткрылась и в образовавшийся проем сначала просунулась нога в отлакированном до блеска штиблете, затем показался клетчатый твидовый пиджак, и в самом конце появилось бледное, с кудрявыми бакенбардами лицо, с носом, похожим на перезревшую трухлявую редиску.

– Господин Тропицкий! Добрый день! – произнес с акцентом человек. – Я сорри, прошу просчения… Вэксел купетц Эгоров… Вы заняты? Сорри… Тудэй… Сегодня вечером плэй…

Человек заметил стоящего у стены Халила.

– Сорри… – повторил он и закрыл за собой дверь.

Тропицкий взглянул на Халила и неожиданно рассмеялся, закрывая лицо ладонями. Смех Андрея Ивановича с каждой секундой становился все громче и громче, пока наконец не превратился в сплошной тихий хрип, а затем, перейдя в кашель, затих. Уездный начальник убрал ладони и расстегнул ворот, водя шеей по сторонам, как гусак, завидевший чужую стайку. Лицо его стало пунцовым, глаза превратились в мелкие щелочки, а набухшие веки, как лошадиные шоры, свисали над ними по бокам. На месте, где еще минуту назад перед Халилом сидел грозный и статный уездный начальник, оказался ярыжка, проснувшийся только что от глубокой пьянки.

– Видишь, брат, какое дело, – неожиданно произнес Тропицкий, – а вдруг и вправду этот Асанов сел с англичанами играть? А? И ты не врешь!

Халил вновь промолчал, не понимая, куда ведет разговор уездный начальник. То, что вошедший был англичанином, понятно по акценту и пиджаку. Кто в степной пыли твид наденет на улицу? Его же чистить потом полдня. Англичанин наденет, наш – нет.

– И в Спасске в загул ушел?

Тропицкий поднялся и, открыв окно, вылил из графина остатки воды на улицу. Затем достал из шкафа бутыль, перелил из нее в графин жидкость. По комнате сразу разнесся запах спиртного.

– Долго ли в загул уйти? Недолго. В карты заиграть тоже недолго. Но Асанов-то не Егоров и не Силин. Сколько труда стоило эти бумаги получить… и надо же, в карты сел играть. Или все-таки ты врешь?

Налив водку в стакан, Андрей Иванович молча выпил ее и снова налил из графина.

– Вот ты молчишь… а я думаешь не знаю, о чем думаешь? – задумчиво спросил он и сразу же ответил на свой вопрос: – Знаю! Думаешь, как расчет получить! Угадал? Ну… Халил… Угадал же? Как тебя по батюшке? Хабибулаевич ты вроде. Так вот, Халил Хабибулаевич. Я, как русский офицер, обещаю тебе, деньги ты все получишь. Но только после того, как я в Спасске найду Асанова. Поверю сейчас тебе на слово, что он в Спасске остался, и запрос туда дам на розыск! А за документами Кривца к тебе домой отправлю. Раз верблюды… Как там у вас с горой? Магомет идет сам! Я вот сегодня, значит, Магомет, а ты гора!

– Со мной что? – поинтересовался Халил.

– С тобой? – постучал костяшками пальцев по столу Тропицкий. – А что с тобой? Посидишь до новостей в остроге. Отпустить я тебя не могу. Поверить – поверил, а вот отпустить – по службе не дозволено. Верблюдов твоих не трогаю. Бумаги сами на повозке заберем. Ты, кстати, напиши расписку, чтоб твои отдали без ругани их. Жена вроде дома ждет. Как она? Хотя да… у вас же таких вопросов не задают. Какое, мол, тебе дело до моей жены? Так ведь!

– Так, – побагровел Халил.

– Ну, значит, и я не буду. Давай так! Сидишь тихо, не буянишь. Если твои слова подтвердятся, то я сразу тебя отпускаю, перед народом лично выйду и расскажу, что и почему. Хорошо?

– А если не подтвердятся?

Тропицкий махом выпил стакан и громко крикнул:

– Кривец! Живо ко мне!

Фельдфебель будто подслушивал около двери – в ту же секунду открыл ее и вошел в комнату.

– В острог. До распоряжения! И расписку с него возьми, чтоб тюки отдали. И потом сразу к нему домой за грузом.

Халил молча развернулся и, не давая себя вести под руки, вывернулся от Кривца в сторону.

– Сам пойду! – буркнул он и вышел из кабинета.

– Ну, сам так сам, – поправил Кривец на плече сползающее ружье, – уговаривать не буду, значитца.

Оставшись один в кабинете, Тропицкий долго сидел, молча уставившись на стеклянный графин, закрытый бумажным кляпом. Затем вытащил кляп, развернул газету и расправил ее по углам.

«Газета “Казах” от 23 марта сего года сообщает, – прочитал он отрывок вслух, – что Алихан Букеханов в своей программе “Письма из Петрограда” отвечает на многие вопросы, поставленные мусульманской фракцией в Государственной думе, и считает, что ни один из них не отражает настоящей повестки дня, а именно: земельный вопрос в казахских степях рассматривается властями как не имеющий важности во время вой ны; продолжается обсуждение призыва инородцев в армию, а ответ на него уже дан автором в предыдущих статьях – казахи не способны служить в пехоте и не выдержат казарменных условий. Казахи годятся только для службы в казачьих вой сках…»

Тропицкий, снова скомкав газету, воткнул ее в графин и тихо сказал, запрокинув голову:

– А если не подтвердятся, то уже к казакам…

Глава 7. Казацкая степь

Феодосий, как и обещал, вернулся в город до наступления темноты. Пастухи только коров в город повели, как он через Северный выгон проскользнул на кривые улочки Рабочей слободы. Успел, пока заставы казачьи на ночные смены еще не зашли – не сковали Акмолинск ночными пропусками.

С начала волнений в степи, с весны, по уезду обязали казачьи караулы по ночам дежурствами стоять. После приказа о мобилизации новые силы нагнали, опасались бунты пропустить. Из Омска что ни день, то новости одна за другой прилетают. Сухомлинов не зря хлеб ест, не зря должность губернаторскую занимает: по всему уезду, как слепней у хвоста коровьего, казачьих отрядов развелось. Раньше они по станицам сидели, в степи не лезли. Да и зачем? Одни у других баранов увели? Барымтой промышляют отдельные аулы? На это у них свои бии есть. Бий как скажет, так и будет. Решит, чтоб конями возместили ущерб, – отдадут, решит, чтоб пастбищами, – перекочуют в другое место, свое отдадут. Казаков туда гнать незачем, своих дел хватает.

Сегодня с Кашгаром мир, Бухара с Хивой носы высоко не задирают – боятся, чтоб как с Кокандом не получилось. Кокандского ханства уже нет – разрушил тридцать лет назад крепость Махрам генерал-адъютант Кауфман, и все ханство в область Ферганскую уместили. С ханствами сейчас тишина. А если ихэтуани в Китае проснутся? Завтра полк на помощь семиреченским или в Маньчжурию отправят… Кто за хозяйством смотреть останется, кто на линии стоять будет?

Степь на то и степь, что баранов друг у друга воруют, пока станицы крепко стоят, а как роты уведут с выселок и линию обескровят – все! Начнут заново белую кошму искать да ханов на ней поднимать. И вновь запылают города да аулы, как при Касымове горели. Сколько лет прошло, а до сих пор гарь стоит от того пожара. До сих пор тлеют угольки, сколько по ним казачьими подковами ни топчись – не тухнут. Из Сибирского войска восемь полков на фронт ушли. Турков громить да австрияков рубить, если надо будет, еще казаков дадут, но из степи совсем уходить нельзя! Нельзя…

Феодосий обернулся и взмахом руки указал следовавшему за ним всаднику в борике с желтым мехом, где привязать коня. Всадник кивнул и, ловко спрыгнув с седла, бросил поводья рядом со столбом.

– А уйдет? – поинтересовался Феодосий. – По городу бегать за ним будешь?

– Не уйдет!

– Смотри-ка, – закачал головой Феодосий и, перешагнув лужу, постучался условным знаком в дверь.

Литвин с интересом разглядывал Иманова. Черное обветренное лицо степняка с волевым твердым подбородком, на котором клином вытянулась небольшая бородка. Движения резкие, быстрые, словно коня то пришпоривает, то дергает за удила. Большие, без монгольской раскосости глаза внимательно изучают Литвина. Что ж… Ты его, а он тебя. Всё по-честному! В центре сказали: Иманов – местный конокрад, барымташ по-степному, и значит, ухо с ним нужно держать востро. Чтоб не вышло, как в Бессарабии, когда такому же, как Иманов, налетчику помогли с оружием. Через неделю это же оружие на партийную кассу нацелено было. Хорошо, хоть образумили через одесских товарищей, припугнули! Отдал, извинился!

Иманов глазами бурит, сверлит, щупает. Поймет, что у нас, кроме него, никого здесь нет, поднимет своих да уйдет по степи гулять, грабить. В кого стрелять будет? Разбираться в степных обычаях и нравах Литвину некогда. Нет времени на родовые деления, кто какого племени, кто за кого. Сказали, Иманов среди кипчаков известен, кипчаки – это род такой, их много, и большинство – бедные. Значит, подходит!

– Здравствуй! – по-дружески произнес Литвин, протягивая руку степняку. – Будем знакомы!

– Будем, – сухо ответил Иманов и снял с головы лисий борик. – Зачем вызвал?

Говорил он практически без акцента, что редко бывало у степняков. Путал только род иногда, как всякий тюрок, неблизко знакомый с русским языком. Литвина это волновало меньше всего. Он вообще не различал особенностей того или иного народа. Главной для него была цель, которая могла объединить внутри себя хоть черта с ангелом, если этого требовала партия.

– Зачем позвал? – повторил свой вопрос Иманов. – Мои жигиты у Каражалы стоят. Третий день когда настанет, ждут. Тогда ночью выступим! Такой уговор был. Ты через Феодосия оружие мало нам передал. Партия больше обещал. Мне из партии говорили – тысяча! А ты тридцать привез! Как я с тридцать винтовок города возьму? Как казаков убью?

Литвину понравилась прямота Иманова, и он решил не лукавить с ним.

– А как я провезу тысячу винтовок? Как?

Иманов закрутил борик в руках, резко взбивая на нем мех.

– А как я город твой брать буду? Зачем он мне, если оружия нет! Как удержу? Как русских собак с купцами резать буду?

Вот тебе и на… Литвин чуть не открыл рот на такие слова Иманова. Резать? Русских? Купцов? Собак?

– О чем ты? – с тревогой спросил он. – Каких еще собак?

Иманов взбил наконец-то свой борик и отложил его в сторону.

– Как дед мой Иман!

– Какой дед? – в предчувствии беды изумился Литвин. – Ты что, собрался штурмом город брать? Твоя задача – навести шороху у города, пальбу устроить и сделать задание. Никаких штурмов!

– Это твой задача, – повысил голос Иманов, – мой задача – взять город, как Кенесары! Вырезать всех шакалов и вернуть свою землю!

На крик в комнату забежали Нестор с Феодосием. Литвин жестом остановил их в дверях. Он наконец-то догадался, что происходит. Центр, думая, что Иманов понимает задачу, даже не проверил и не узнал, что на уме у этого человека. Передали через посыльного информацию, получили согласие – и все! А уж как там – что понял и как понял… это уже не их дело. Да и что центру? Как может Дед, сидя в Цюрихе, понимать этого барымташа из рода кипчак?! Литвин и тот, находясь здесь, с трудом понимает его. А там?.. Вырежет он город и не моргнет. Сидит, мускул на лице не дрогнул… Как дед Иман. Иманов поэтому, что ли?

– Иманов в честь деда? – спросил Литвин, махнув рукой, чтоб Феодосий и Нестор вышли из комнаты. – Дед воевал здесь?

Прищурив глаза, барымташ ответил:

– Прям здесь, – он топнул ногой в сапожке по полу, – толенгутом[21] у Кенесары был. Многих тогда казаков вырезали, Ишим красным стал! Шубина из крепости выбить не смогли, ушли в степь! Воевал не то… слово, Литвин! Свое забирали они, – чуть тише сказал Иманов, – ты не думай, что я дурак или слепой. Тебе земля эта нужна! Моя сила нужна, мои люди. Думаешь, только вам нужен?

– Нет! – согласился Литвин. – Кадетам тоже. Монархистам еще.

Иманов неожиданно рассмеялся звонким, прерывистым смехом.

– Может, у англичан и есть такие партии, а у китайцев с немцами точно нет, – подняв брови вверх, сказал он. – Вы, русские, думаете, что, кроме вас, никого нет?

Вон оно что, задумался Литвин, удивленно поглядывая на этого с виду простого кочевника. Раскрывает карты. Мол, не вами одними сыт могу быть, есть и другие силы. Интересно, а что обещали ему англичане с китайцами? Землю отдать, которую царь к империи пристегнул? Вместо казаков и солдат – гарнизоны британских стрелков? Наместники по уездам?

– И почему не взял у них?

– У китайцев? – вновь расхохотался Иманов. – Жукоеды хуже вас! Вам земля для империи нужна, людей у вас мало, точками ставитесь, всё не трогаете…

– А им? – поинтересовался Литвин.

– А им, – сжав зубы, произнес Иманов, – а им всё нужно! Всё заберут.

– И британцы?

Иманов на это ничего не ответил, лишь дернулся, как будто его кто-то уколол шилом.

Бычий пузырь на окне стал темным, и Литвин зажег лампадку. Отсвет пламени заиграл острыми язычками на стене, перебрался к двери и высветил лица людей.

– Болеешь? – Иманов обратил внимание на нездоровый, бледный, как у разваренной рыбы, цвет лица Литвина. – Поэтому завтра?

– Не только! – Литвин пододвинул к лампадке карту города, начерченную Нестором. – Вот здесь мы динамит заложим, – он пальцем указал на прямоугольный квадратик, – как рванет, я и Феодосий будем вот здесь. Это уже банк. Там сделаем акцию и уходим обратно в слободу. В городе будет шум, а ты в это время… – Литвин поднял голову и увидел, что Иманов достал от куда-то очки и, надев их на нос, внимательно рассматривает карту, – ты со своими начнешь отсюда…

– Лучше отсюда, – передвинув палец Литвина, Иманов указал на место без обозначения, – здесь казачий стан, они отсюда ждать удара не будут! Какая задача акции?

– Деньги из банка! – сказал Литвин. – Касса нужна!

Иманов хмыкнул, и Литвин напрягся. Или да, или нет!

Если нет, то нужно дать Феодосию знак, чтоб решал сразу с Имановым… Желательно без шума!

– Вот поэтому англичанам я отказал, – вскользь сказал Иманов и развернул карту вверх ногами, – до банка я через управу пройду!

– Зачем? – Литвин посмотрел на дверь и решил, что Иманова уберет сам, Феодосий не нужен. – Зачем тебе управа?

– Там списки на вой ну, – спокойно сказал Иманов, – если землю мы свою уже обратно не заберем, то хоть людей от фронта укроем.

Убирать нужно было сейчас. Литвин, сидя за столом, незаметно опустил левую руку вниз, вытащил из голенища сапога револьвер, навел дуло в сторону Иманова и вдруг стукнулся им обо что-то железное. Он осторожно сдвинул ствол револьвера влево, и препятствие, чуть отодвинувшись, оказало сопротивление – повело в обратную сторону. Литвин понял: степняк тоже держал его на мушке.

– Я думал, мы договорились, – глаза Иманова насмешливо блеснули и вновь потухли, словно болотца сковались льдом. – Мне твои деньги не нужны! Соглашайся, русский!

– Начало в девять вечера…

Литвин почувствовал спазм в груди и опустил револьвер.

– Я сам уйду!

Иманов встал из-за стола и направился к выходу. Надевая перед дверью борик, он обернулся к еле сидящему Литвину:

– К баксы тебе надо. Они такую болезнь лечат!

Во дворе уже полностью стемнело. Со всех сторон квакали жабы, создавая по округе такой шум, что Феодосию казалось, будто он не в темном закоулке Рабочей слободы, а на ипподроме, где болельщики и жокеи, перекрикивая друг друга, подбадривают лошадей. Феодосий пару раз запустил даже камушком в особо крикливые уголки двора, чтоб спугнуть обнаглевших жаб, но те, на секунду затихнув, продолжили квакать еще сильнее – уже с возмущением.

Попрощавшись с Нестором до завтра, он остался дежурить у больного Литвина, чтоб в случае приступа быть рядом и успеть сбегать до Акулины. Нестор объяснил, где живет знахарка, и Феодосий, выходя курить, смотрел на виднеющуюся сквозь лунный свет макушку Шубинской сопки, у подножья которой стояла хата Акулины. Однако приступа у Литвина не случилось. После ухода Иманова революционер уснул и мирно сопел, укрывшись легкой простыней. Феодосий подходил к нему каждые десять минут, прислушиваясь к дыханию, проводил по лбу ладонью и снова шел курить, поглядывая на сопку.

После очередной проверки больного Феодосий закурил уже на выходе из двора и быстрым шагом направился в сторону Шубинской сопки, перебираясь из одного безымянного переулка в другой. Пару раз попав ногами в лужу, он старался идти вдоль низких деревянных заборов, цепляясь за них руками.

– Оторвешь – башку снесу, – раздался сиплый голос с другой стороны забора.

В темноте не разглядев говорившего человека, Феодосий буркнул в ответ, что за такие разговоры сам башку снесет.

– Никак Феодос! – признал его человек. – Чего забыл у нас? Чего в темноте бродишь?

– Дом Акулины ищу. Знахарки! Заплутал!

– Вон, – человек чиркнул спичкой и указал в сторону стоящей впереди хаты с низкой, почти у самой земли, крышей, – вон мазанка ее. А чего она вам всем сдалась седня? То Нестор искал, то казаки пришлые. То…

Не дав договорить человеку, Феодосий переспросил:

– Казаки?

– Ну да! Недавно тока шли к ней. Самих не знаю. Не из наших. Уральские вроде.

– А обратно?

– Што обратно? А, не… обратно не вертались еще. Я же огороды от мордвы храню. А то ворують. Не видал еще казаков.

Сердце Феодосия забилось, словно билó об вал губы колокола, расшатанное звонарем. Он отцепил руки от забора и, уже не обращая внимания на лужи и грязь, побежал в сторону дома Акулины.

Казаков рядом с домом не было. Открыв калитку, Феодосий осторожно зашел во двор и оглянулся по сторонам. Луна местами выхватывала из темноты связки дров, сложенные у стены, разбитые колеса от телеги, прислоненные к стене, корыто возле крыльца. Феодосий подошел к окну и прислонил сложенные ладони к бычьему пузырю. Сквозь мутную пленку виднелся слабый отсвет свечи. Дома! Не раздумывая более, он метнулся к двери и постучал. Если Акулина одна, хорошо – спрошу, как дела, и к Литвину обратно уйду, а если нет? Если не одна? Что делать? Спросить, все ли ладно? Да и кто он такой, чтоб проверять, по какому делу к ней пришли казаки? Муж? Друг? Товарищ по партии? Кто он? Феодосий и сам не знал, зачем и почему потащился к этой рыжей знахарке, оставив больного Литвина дома. На стук никто не ответил, и Феодосий повторил его уже более настойчиво, тарабаня костяшками пальцев по худой, сколоченной из штакета двери.

– Гриша, – отозвался чей-то мужской голос, – забыл, где вход, што ля? От чертовки голову свело? – Говоривший гулко рассмеялся от своей шутки. – Курить оставь мне!

Феодосий слегка толкнул дверь и, придержав ее от скрипа, протиснулся во мрак сеней. На ощупь, вытянув руку, он дошел до следующей двери и надавил на нее пальцем. Дверь открылась, и Феодосий увидел перед собой мужика с опущенными до ступ портками. Мужик, вглядываясь в темноту, щурился, и свеча, горевшая на небольшом круглом столике, освещала лишь его самого и лежащую на кровати женщину с разодранной по передку юбкой и задранной выше груди рубахой. Лицо женщины, превратившееся в кровавое месиво, походило на засохшие остатки борща, и не разобрать было, кто лежит на кровати. Феодосий молча достал из голенища тесак.

– Ты кто? – наконец рассмотрев лицо вошедшего, спросил мужик. – Чаго тебе надо тут? А? Гриша! Гости у нас! – заорал он, попятился назад и, не удержавшись на спутанных портками ногах, грохнулся на земляной пол хаты. – Гриша!

Крик раздался так сильно, что Феодосий на миг вздрогнул, и рука его с зажатым тесаком опустилась.

– Гриша-а-а… – вновь позвал мужик, но уже хныча и отползая все дальше и дальше от появившегося перед ним острия.

Свеча, заиграв пламенем, озарила искривленное от ужаса лицо лежащего, и Феодосий, наклонившись к нему, со всей силы вонзил тесак прямо в грудину. До ручки, по самую рукоять!

– Ты… – Акулина очнулась и, ворочаясь, прошептала: – Я знала… что придешь…

– Лежи, – подсел к кровати Феодосий.

Он осторожно убрал налипшие на глаза Акулины волосы, спустил задранную к шее рубаху, прикрыв грудь.

– Я к доктору сбегаю. Все вылечит… Меня знаешь как на пересылке жандармы уделали однажды, живого места не было, а выжил…

– В остроге еще слаще будет!

Феодосий, услышав голос за спиной, бросил взгляд на воткнутый в тело мертвеца тесак и потянулся было к нему.

– Не успеешь! – утвердительно сказал человек, и Феодосий качнулся от удара по голове, теплота разлилась по затылку, потащив его в глубь тьмы, все дальше и дальше от мерцающей свечи…

Глава 8. Казахская степь

– Вы плохо понимать ситуаций, – закидывая ногу на ногу, сказал сэр Томас и посмотрел на муллу, – ваша консерватизм не дает видеть шире проблем на сегодняшний день. Почему вы не хотеть, чтоб царский приказ оказаться у вас? Почему импосибл… невозможно его забрать?

Карабек покачал головой, медленно перебирая четки.

– Восточная мудрота? – подбирая слова, спросил сэр Томас. – Или вы от русских перенять их упрямость? Указ есть… Он лежит в грузе Асанова. Этот адъютант… помощник Кривец забрал его к господину уездный начальник. Я, – англичанин приподнялся на локтях со стула, – я знать этот документ. Наша разведка в Фергане следить за Асановым до Бухары. Я дал вам фото ротмистра и говорил, что господин Тропицкий ждет эти документс для вручения купетцу Кубрин. Я спасать вашего караванщика, наконец! А вы машете головой мне в ответ. Вы понимать значимость этого документа? Приказ русского царя о свободе казахов от вой на! Тот самый документ, который пропал в походе Кенесары! Садвакас! Вы мне обещать, что документ будет передан Халилом муллу. Why is this not the case so far? Почему?

На улице раздался глухой удар, и до сидящих в небольшой служебной комнате при мечети донеслись злобные крики извозчика:

– Окаянная улица! Каждый раз на эту яму! На телеге живого места нет! Че смотришь, татарская морда? Проходи мимо…

Садвакас, сидевший по правую руку от Карабека, задумчиво произнес:

– Возможно, я действительно плохо понимаю ситуацию, но мне кажется, хаджи прав. Казахам такие новости не нужны сейчас. Возможно, потом, через сто лет, и станут нужны, и даже очень… Я прошу простить меня, что взял на себя такие обещания.

Сэр Томас побагровел. На его белом, до этого отдававшем мертвечиной лице появились красные, как раздавленная смородина, пятна. Нос, обычно висевший рыхлой редиской, приподнялся, вздулся – казалось, англичанин собирается взорваться. Однако этого не произошло, и сэр Томас, выдохнув, спросил:

– Why? Мы проделать столько работы, для того чтоб освободить ваш народ. Этот captain Асанов убил три, – он вытянул перед собой руку и показал всем три пальца, – три человек. Они не вернутся обратно в Британию. А вы говорить, рано?

Извозчик, дочинив свою телегу на улице, радостно закричал:

– Хрен вы Кирю Наумкина сломаете! Киря Наумкин на таких дорогах мамку вашу тешить будет еще! Ай, родимая дорога, ай, вскормила ты меня для доброты! Давай, родная, хер всем покажи!

– Это он про мамку или лошади своей? – зачем-то уточняюще спросил Садвакас. – Надо запомнить!

Англичанин поправил сбившийся набок клетчатый пиджак и встал с кресла. Заходил от стены до стены быстрыми шагами, срезая каждый раз перед муллой. А тот сидел в кресле и, казалось, спал, если только во сне можно было так монотонно перебирать четки.

Мулла закрыл глаза и будто бы отрешился от этого мира. Он был далеко и от поэта, и от британского подданного сэра Томаса, и даже от самого себя, почти столетнего старика со скрюченными недугом пальцами. Лишь тяжелые веки слегка подергивались вслед очередной сброшенной через большой палец бусине. Одна за другой оранжевые бусины перекатывались сверху вниз, тихо щелкая, соприкасаясь отполированными боками…

Шарафутдин был еще совсем юн, когда Акмолинский приказ взяли в осаду сарбазы Кенесары. Обступив войском казачьи дома, забаррикадированные перевернутыми повозками и сваленными деревьями, Кенесары встал вдоль Ишима, разбив походные юрты вокруг небольшого укрепления. Молодой шакирд, бежавший из медресе в Казани после восстания против воинского призыва, умудрился попасть прямиком в самое пекло грозы, которая разбушевалась среди казахской степной знати, осознавшей коварство русского имперского капкана.

Всюду по степи ставились приказы, выраставшие в станицы и города. Линией, стройным порядком тянули казаки свои заставы и укрепления вдоль рек и тысячелетних пастбищ. Как грибы после дождя, росли все новые дома переселенцев в лаптях и зипунах, шедших со своими обозами сразу за линейными казаками. От Урала через всю степь до Джунгарских ворот и гор Алатау, от Яика до Тарбагатая, от Каспия до Степного моря выстраи вались селения крестьян и беглых батраков – новых хозяев древней Сары-Арки и Улытау.

Николай Первый, пристегнувший к своей империи огромную территорию, даровал вновь приобретенным землям и проживающим на них инородцам пожизненную свободу. Указом увековечил он данные льготы для степняков, и указ тот шагал вместе с полковником Шубиным, героем наполеоновской вой ны, и показывался лишь в тех случаях, когда местные роды и племена, сомневающиеся в намерениях русского царя, требовали доказательств.

А на тот момент они были нужны. Иначе кочевники, привыкшие к постоянным вой нам и набегам, взбунтуются, откажутся мирно соседствовать с еще не окрепшими станицами казаков. Подойдя к Черному броду, Шубин показал документ местным баям и султану. Те, зарезав жертвенного коня, указали на место возле Ишима, где казакам лучше всего разбить приказ. Восемь лет прошло с того момента, восемь лет строительства и знакомства с родами. Восемь лет мирной жизни…

Вой ска Кенесары подошли к приказу утром, на рассвете. К обеду, дважды оказавшись под оружейными залпами и потеряв с дюжину бойцов, казахи разбили лагерь в километре от Шубинского укрепления. К вечеру касымовцы, решив, что с наступлением темноты будет легче взять хилый казачий заслон, рванули в атаку. Размахивая саблями и пиками, натягивая луки, они начали бой.

Шарафутдин, поставленный есаулом Гаврилой Чирковым со стороны Ишима, держал топор на тот случай, если кто из степняков вдруг решит пролезть меж двух сбитых лодок с торчащими по краям и центру заточенными бревнами. Но со стороны Ишима никто не лез: всадники не могли развернуться вдоль узкой насыпи, отделявшей приказ от реки, и валом неслись друг за другом на центральные позиции защитников. Чирков рассудил правильно – стрелять по нападавшим, как только они достигнут двух валунов, которые создавали узкое место для конницы.

К то-то из людей Касыма прокричал «Аруах!». Затем раздались крики «Абылай!», и тамга рода Кенесары взвилась вверх. В этот момент Чирков скомандовал «Пли!», и два десятка пехотных ружей разом жахнули по вытянутой цепи всадников. Чирков махнул рукой еще раз, и следом еще, и еще… Стоявший с другой стороны атаки Шарафутдин, сжимая в руке топор, видел, как подкашиваются один за другим воины Кенесары, как срезаются на лету всадники, как грохаются на колени кони – и все превращается в огромную свалку рук, ног, лиц и конских оскаленных морд. Посреди этой бойни высоко надо всеми развевалось знамя Кенесары.

Нападавшие отошли назад. Убитых забрали наутро. Из приказа, охраняемого есаулом Чирковым, не погиб никто. Кенесары, поняв тщетность лобовых атак, изменил тактику, и теперь лучники стреляли по укреплению зажженными стрелами. За трое суток сгорели два боковых домика и сарай. На четвертые сутки нападавшие спалили все лодки, привязанные возле речного пирса, и подожгли степь. Пожар длился три дня. Степь горела, выжигая едким дымом легкие и глаза. Небо над Ишимом стало красным, в воде отражалось огненное зарево.

Масляными кругами по реке тянулись алые островки от притоков Черного и Грязного булака.

К концу десятых суток Кенесары вышел на переговоры. Идти было решено двое на двое: со стороны русских – есаул Чирков, со стороны казахов – хан Кенесары. При каждом по толмачу. Так Шарафутдин в первый и последний раз увидел хозяина степи.

Разговор состоялся на берегу Ишима. Под взглядами настороженно наблюдавших за ними казаков и казахов они вышли навстречу друг другу.

Кенесары был одет просто. Летний чапан, ичиги, на голове вой лочный мурак[22]. Лицо Шарафутдин запомнил надолго: вытянутое книзу, с широким лбом и узкими, волчьими желтыми глазами. Рядом с ханом стоял толмач, чуть ниже ростом, чем Кенесары, одет так же, только на голове платок, завязанный на затылке.

– Иман, – позвал его Кенесары, – кафирам переведи. Я не уйду отсюда, пока они не прекратят занимать наши места. Земли, которые принадлежат мне по праву рода!

Шарафутдин, не дожидаясь Имана, перевел слова Кенесары есаулу.

Иман тоже следом перевел на русский, чуть искажая смысл. От этого по переводу выходило, что Кенесары требует от Чиркова сдать ему укрепление, на что Чирков развел руками:

– Вы же не живете на одном месте. Зачем оно вам? – Он понял суть вопроса, но решил лучше узнать, чего же именно хочет этот, по его мнению, мятежник. – Допустим, мы уйдем. Но мы построим еще дома! Что это решит?

Иман вновь неправильно перевел слова, и Шарафутдин понял: Кенесары думает, что Чирков согласен уйти от Черного брода.

– И еще я хочу тот приказ вашего царя, – сказал Кенесары, – тот, что вы показываете продажным баям, биям и гнилым султанам, которые дают разрешение ставить ваши селения в моих степях. Иначе я не уйду отсюда. Вы уходите отсюда и отдаете документ!

На этот раз Шарафутдин дождался, когда Иман переведет слова своего хана. Перевод снова оказался неверным. Чирков услышал, что Кенесары уходит, но просит отдать ему приказ Николая Первого о пожизненном запрете на призыв инородцев и туземцев степи к войне и вечной свободе от трудовых обязательств.

Шарафутдин затих. Чирков посмотрел на него вопросительно.

– Правильно я понял, что он уйдет, если мы отдадим ему приказ?

– Да, – сглотнул пересохшим горлом Шарафутдин, подтверждая слова Имана, – они уходят с этим документом и никогда больше не нападают на нас.

– Бумагу какую-то! – воскликнул Чирков, никогда в жизни не любивший бумаги и документы. – У Шубина на сопке, наверное, в папке лежит! Думаешь, отдать им? – Есаул закрутил свой вихреватый чуб. – А на кой нам она? Мы и без этой бумаги их гоняем, так что пусть катятся куда хотят. Отдать? Шубина нет. Решать нам!

– Отдать! – шепотом произнес Шарафутдин.

Есаул выпрямился, поправил мундир и громко, по-генеральски гаркнул:

– Слушь мою команду! Отдать Касымову приказ! Пусть убираются куда хотят! А? – подмигнул он Шарафутдину, и тот понял: старый вояка Чирков действительно собирается отдать царский приказ в обмен на уход степного хищника Кенесары. Приказ, который дарует казахам вечную свободу – ту свободу, которой так не хватало Шарафутдину в Казани, что он бежал в степь!

– Уходим, – сказал Кенесары, и Иман с благодарностью посмотрел в глаза Шарафутдину, доставая из внутреннего кармана оранжевые четки. Протянул их Шарафутдину. Нужно было дать что-то взамен. Но что? У него, беглого казанлы, только потертые дубовые сапоги да кафтан в заплатах, правда, на голове отцовский борик, отороченный мехом лисицы… О Аллах!

– Стой! – прокричал Шарафутдин, снимая шапку. – Это тебе!..

…Каждая бусина приближает тебя к кисточке с тремя узелками. Каждая, как год твоей жизни, все ближе и ближе подводит к ее главному моменту. И каждая из них не похожа на другие.

– Спит?

Сэр Томас устал вымерять шаги по комнате и остановился над Карабеком.

– Я услышать сегодня ответ на свой вопрос? Есть это так трудно?

Карабек открыл глаза, прекратив перебирать четки. Поднеся руки к лицу, он сложил их лодочкой и помолился. Выждав еще секунду, произнес:

– Эта бумага зальет нас кровью! Если сейчас рассказать о ней людям, степь взбунтуется, многие умрут, еще больше попадет в тюрьмы! Казахи против казаков! Аулы против станиц!.. – Горячо высказавшись, Карабек продолжил более спокойно: – Степь не выиграет этот бой, как не выиграла его восемьдесят лет назад. Время тюрков давно ушло, зачем это вам?

Англичанин внимательно посмотрел на муллу, затем, подойдя к креслу, оперся на него локтями.

– Давайте говорить правду, – предложил он, – это ослабит русских в степи. Если русские будут здесь слабы, то мы… усилить влияние. – Томас вздохнул, подыскивая с каждым разом все больше и больше русских слов. – Одними разговорами и газетами мало что сделать, нужны массы, номадс, батырс! Русские сейчас втягивают на германский фронт степь. Зе бест тайм… Лучшее время для бунта.

– И если они пойдут за вами… Что это изменит? – Карабек смотрел в упор на англичанина. – Вы думаете, русские отдадут вам земли?

– Нет! Ноу! Не сразу. Но у них такая… мм… чехордынь в столице, что степью некому заниматься. Она им сегодня не нужна. Мы дать степи больше, чем русские. Они забрать у нас Бухару и Коканд, Хиву энд Туркестан. Но… если мы отрежем эти земли степью, то русские вынуждены будут торговать. Торговаться. От этого торга все победят. Победа. Вы, – англичанин указал на Карабека, – вы, – повернулся к Садвакасу, – и даже русские.

– Это вы так думаете, – возразил Карабек. – Генерал Куропаткин уже заявил, что мало киргизов и туркестанцев наказывать за возмущения и отказы от фронта, нужно у каждого, кто против, забирать земли и отдавать казакам. Вы упускаете самое главное, господин Томас, – Карабек тоже приподнялся с кресла и встал рядом с англичанином, – это земли казахов, а вы пытаетесь торговать ими с русскими. Вряд ли у вас что-то получится…

Садвакас с удивлением взглянул на муллу. Этот ходжа, вековой старик, еще недавно сидел в кресле и, казалось, подремывал, как всякий аксакал после плотного ужина. Но, вдруг проснувшись, он превратился в умудренного опытом политика, который без лишних сантиментов доказывает собеседнику свою правоту. Садвакас поразился, как быстро поменялся облик Карабека, словно актер играет новую роль. Только актеру для этого нужно менять одежду, грим и, наконец, амплуа, а мулле достаточно было перестать крутить во сне четки…

Англичанин, тоже не ожидавший подобного напора от старика, вновь пошел пятнами и, уже не сдерживаясь, обиженно возмутился:

– У нас получилось от Индия до арабов. Why?.. Почему тут не получится? Голая, никому не нужная степь. На ней не работают и не живут! Почему вряд ли получится? Завтра же я передать документ другой мулла, и он прочитает его народу. А вы, – он вдруг успокоился и, щелкнув каблуками, отдал честь, – а вы до свидания!

Оставшись одни, Карабек с Садвакасом молчали, каждый думал о своем.

– Документ, который ты обещал англичанину, я видел очень давно, – как всегда неожиданно, начал разговор Карабек, – указ царя я лично передавал Кенесары, и смысла в нем тогда особо уже не было. По степи стояли станицы, волости переходили в уезды, султаны стали коллежскими асессорами, а ханы уходили в прошлое, навсегда теряя свою силу. Русским не было уже нужды заманивать казахов обещаниями о свободе. Мы с Чирковым в обмен на требование уйти от города отдали этот приказ Кенесары. Сейчас же эта бумага способна взорвать все.

– Может, действительно, лучше забрать ее у Халила и прочитать, как просят британцы? – Садвакас сцепил пальцы рук. – Сэр Томас в чем-то прав, степь сейчас никому не нужна.

– Может, – мулла пожал плечами, – но не нужна она ровно до того момента, пока ее у нас не забирают… Приказ, сам того не зная, привез в Акмолинск караванщик Халил и за это угодил в острог. Но кого-то в этой цепи я все же упускаю… Откуда в степи появилось новое оружие? Кто решил сравнять силы казахов с русскими? К то-то еще обосновался в степи, и это не англичане…

– А кто? – приглушенно спросил Садвакас. – Китайцы?

– Не знаю, – задумчиво ответил Карабек, и в этот момент прозвучал призыв на вечерний азан.

Муэдзин с минарета громко призывал мусульман Акмолинска к молитве. Заканчивался длинный и тяжелый, как путь по бескрайним равнинам Сары-Арки, день…

Часть вторая. дождь

Глава 9. Мантышная

Огромный лохматый пес, положив голову на вытянутые передние лапы, мок перед дверями одноэтажной серой мантышной, стоящей на углу Базарной и Большой Базарной улиц. Посетители, выходившие из дверей заведения, поглядывали на него, шарили в карманах и, вытаскивая то горсть семечек, то надкусанный пирожок, то кунжутную лепешку, бросали угощение. Пес, тяжело поднимая голову, смотрел виновато, благодаря каждого слабым лаем. Он умирал.

Зарядивший с ночи дождь размочил всю засохшую в городе грязь в липкое месиво, запрудил лужами центральные улицы, утопил подходы к мантышной пузырящимися ручьями. Чайханщик с утра накидал досок перед входной дверью, и горожане, прыгая по ним, как петухи по жердочкам, забегали в мантышную, оставляя у порога снаружи калоши и рабочие халаты. Пес с самого рассвета следил за входящими. Стайками залетели в дом халаты, пропахшие бараньим курдюком… За ними, кряхтя и ругая погоду, зашли пиджаки и брюки, пахнущие конским навозом… Потом забежали сюртуки с оттенком прелого зерна и соломы… Это были все привычные псу запахи и образы. Он различал их, как знает опытный чайханщик, кому какой чай подать, а кому что и покрепче. Смерть, хоть и наступила уже своей черной шершавой пяткой на самый нос пса, не задушила еще обоняние. Он даже чувствует и ее, смерти, запах. Душный, терпкий запах железа и гари – точь-в-точь такой же, как у входящего в дом человека в высоких сапогах и фуражке. Пес от схожести запахов тявкнул и поднялся на своих слабых лапах с набросанной для него чайханщиком соломы.

– Потявкай, потявкай, – сказал уездный начальник и потянул за массивное кольцо, служившее дверной ручкой, – боец ты знатный был.

В мантышной было тихо. Вошедший снял кепку и стряхнул с нее капли дождя, вытер ноги о лежавший возле второй двери коврик. В центре зала стоял столик, вокруг которого сидели трое сартов. Чайханщик, увидев, кто пожаловал в гости, низко поклонился, придерживая левой рукой свисающий с плеч белый фартук, и быстренько закрыл за вошедшим дверь, задвинув засов поглубже в скобу. Сидящие обернулись на гостя.

– Андрей Иванович, – уважительно, но с некоторой приторностью в голосе произнес Джалил, поднимаясь из-за стола, – в столь ранний час и к нам. Хамза, – обернулся он к чайханщику и что-то сказал на своем языке.

Чайханщик кивнул, скрываясь за кухонной дверью.

– К столу… к столу, – продолжил Джалил, – сначала еда!

Сидящие за столом подтвердили слова Джалила, разом подвинув свои стулья, чтобы освободить место новому гостю.

– Сначала дела, – усмехнулся Тропицкий, – потом еда. На сытый желудок я не работник.

Он достал из внутреннего кармана сюртука сверток и протянул его Джалилу:

– Долг за Калистрата возвращаю.

Джалил взял сверток, бегло глянул на него и положил на стоящий рядом стул.

– Андрей Иванович! Ну ваше ли дело долги отдавать… Сказали бы, я бы отправил кого к вам, сами бы принесли!

– Мое-мое, – быстро сказал уездный начальник, присаживаясь за стол, – служба, знаете ли!

Джалил, прищурив глаза, внимательно посмотрел на Тропицкого. Привычка искать второе дно в любом произнесенном человеком слове (если, конечно, говорящий не дурак) выручала его не раз. Вот и сейчас уездный начальник неспроста именно так ответил. «Служба, знаете ли». По факту оно, конечно, и правда, должность и положение обязывают его знать и решать многие дела. Но долг пьяницы Калистрата никак в понятие службы не укладывается. Тем более такое раннее появление в сартовской мантышной с возвратом этого долга. Чая с пловом он мог и дома у себя отведать. «Служба, знаете ли…»

Джалил собрал с утра всех своих, чтобы предупредить о возможных погромах в городе. За долгие века сарты научились нутром их чувствовать. А как не чувствовать, когда у каждого за спиной не один пережитый грабеж или бунт. Самого Джалила трижды грабили. Правда, еще в Бухарском эмирате дела эти были, в Акмолинске такого не случалось, но предчувствие, что скоро начнутся в городе вакханалия и поджоги, не покидало его со вчерашнего дня. Когда начнется, поздно товары прятать – все подчистую заберут, все до корня разломают и вынесут!

А кого в городе еще грабить? На кубринские угодья вряд ли пойдут степняки, встретят их там залпами. Сразу к сартам побегут: камнями да вилами вырывать то, что годами накоплено. Не любят их кочевники, презирают. Желтыми собаками кличут. Сколько лет Джалил пытался понять, за что их не любят, что именно в них так раздражает, а в толк взять не мог.

Ведь сюда, в степь, он пришел практически голый: рубаха да шалбары в заплатах, калоши на ногах. Работать начал с самых низов. На базаре двор мел, затем за лавками прибирал, сторожил… Как скопил первые деньги (два года экономил на всем, в тех же калошах и ходил) – первый закуп сделал, небольшую лавку открыл. Сначала пряности, затем урюк, с оборота и на ткани перешел. Лавка лавкой, а службу на базаре не бросал. Главой там за красивые глаза не поставят. Его, Джалила, тридцать лет по этим торговым рядам жизнь мордой таскала: то вниз кинет, то вновь на ноги даст подняться. Помимо лавки, и мантышные поставил, и для людей фотоателье построил. Обещал городу второй театр дать. Но это пусть татары делают, у них намного умнее выходит – петь и танцевать они мастаки.

И вот, сколько городу ни помогай, сколько ни строй, сколько ни торгуй на праздниках, да и просто так нищих ни корми – благодарности особо не жди! В базарный день приведут коней да баранов степняки на торг, скривят свои рты, презрительно плюнут на землю: «Сарт. На нашей земле торгуешь! Помни это, сарт!» Кто мешает им самим торговать? Он, как глава базара, сам первый зазывает всех на торг. Рад, когда новая лавка ставится. А уж когда что-то строится из камня, то и салют в честь постройки не жалко на ярмарке запустить. Почему же их так не любят? Может, из-за денег в долг? Вон сидит Тропицкий. У самого Степана Кубрина в лучших друзьях и помощниках ходит. А у Кубрина в подчинении банк, и в банке том проценты повыше, чем у Джалила! Только «Степному банку» почет и уважение, а Джалилу: «Сарт! Помни, сарт…» Он и помнил… Поэтому с утра всех главных по семьям собрал, предупредил: гроза уже рядом, прячьте товары!

Чайханщик Хамза принес в разукрашенном голубой глазурью табаке плов. Рис, аккуратно разложенный по всему блюду, собирался горкой к центру, дымясь, словно курящая сопка. Сорт девзира, отдававший розовым, как неспелый гранат, оттенком, будто специально выведен для плова – зернышко к зернышку не прилипает, стройно лежат, ждут, когда рукой их в щепотку сомкнут. Поверх риса чайханщик разложил островками шайбы шоколадной кураги, раскидал черными звездами созвездия изюма и барбариса. А по краям, вдоль расписного обода, выложил кусками мясо ягненка.

– А! – прицыкнул языком Джалил, отрываясь от своих мыслей. – А! Андрей Иванович! Может, все-таки сначала покушаем?

– С чаем сразу, – согласился Тропицкий.

– Куда без чая! Хамза! Кок чай, и плов укрась.

Чайханщик принес на подносе чайник, расставил пиалы и достал небольшой квадратик, плотно завернутый в пергамент. Под оберткой оказалась коричневая масса, спрессованная так сильно, что Хамза с трудом отломил ногтем небольшой кусочек и тут же положил его сверху на горку риса. Кусочек мигом обмяк, поплыл по горячему плову, проникая все глубже и глубже между зерен риса. Тропицкий с недоверием посмотрел на Джалила, затем перевел взгляд на двоих сидящих за столом сартов. Те как ни в чем не бывало ждали, когда гость первым зачерпнет горсть плова.

– Давай все-таки дело! – сказал уездный начальник. – Я вижу, про Иманова ты уже знаешь?

Джалил сделал круглые глаза.

– Не дури голову, – предупредил Тропицкий, – вас издалека видно. Бегаете все утро, товары прячете. Сегодня базарный день. С утра на рядах был… Никого нет!

– Так рано еще, – развел руками Джалил, – куда торопиться?

– Рано… – задумчиво произнес Тропицкий. – В другой день вы с ночи уже там. Если не знаете, так я скажу. У города стоит… Байщегул в курсе, а вы нет?

Джалил ответил честно:

– Своих всех предупредил. Нападет или нет… Всевышний все видит!

– Видит! – Тропицкий взял деловой тон. – Ты меня знаешь, Джалил. На город он не пойдет, казаки встретят. А если и сунется, то головы не сдержит – снесут!

– Знаю, – согласился Джалил, – но вы же, Андрей Иванович, не за этим пришли, не сартов спасать? Верно?

Теперь пришла очередь Тропицкому отвечать честно. Он отпил чая из пиалы и, отодвинувшись от стола, привстал, показывая всем видом, что говорить с Джалилом хочет с глазу на глаз. Мгновенно поняв это, сарт рукой показал двоим, чтоб оставили их наедине. Те молча поднялись и, надев на головы тюбетеи, ушли на кухню к чайханщику.

– Так что за дела, уважаемый, раз ко мне пришли сами? – серьезно спросил Джалил.

– Караванщика Халила знаешь? – Тропицкий пристально посмотрел на сарта. – Твой вроде человек.

– Знаю! Сын Хабибулы. Мой товар из Бухары возит. А что с ним?

– С ним… Да с ним что… в остроге сидит.

– Вай! – воскликнул Джалил. – Халил в остроге? За что?

Тропицкий понял, что Джалил знает о том, что караванщик сидит в тюрьме, но вот за что сидит Халил, сарт не знает. А узнать очень хочется. Играть на этом? Но тогда затянется вступительная часть, можно с этими процентщиками неделями вокруг да около ходить. Сутками плов есть, а толку? Ничего они напрямую не скажут, ничем не помогут, только восклицать будут и охать, пока не нащупают, на чем выгоду поймать, на чем заработать. Придется ему все-таки правду говорить, иначе…

– Вай-вай… – продолжал охать Джалил, – мой бедный караванщик…

– Да бросьте ныть, – прервал его Тропицкий, – что вы как старик, ей-богу! Вы деловой человек?

– Деловой, – резко прекратил «вайкать» Джалил, – не такой, конечно, как вы, уважаемый, меньше!

– Так вот… деловой человек, слушайте меня! – и уездный начальник сразу перешел к основному вопросу: – Караванщик вез груз с бумагами, в которых есть кое-какой документ. Это важно для меня. Но…

– Но?

– Он его не показывает!

– Кое-какой-то документ? – наклонился к Тропицкому Джалил. – Халил не хочет показать какой-то документ?

– Да, – вздохнул уездный начальник, понимая абсурдность ситуации. Но, черт возьми, рассказывать лавочнику в мантышной про приказ, который требует Кубрин, документ, из-за которого ситуация на фронте может окончательно измениться не в пользу России? – Я не могу всего рассказать! Вы понимаете меня? Это секретный документ!

– Понимаю, понимаю, – закивал в ответ Джалил, – конечно, понимаю. Ко мне какая просьба? Чтоб я узнал у Халила, где документ? Я узнаю… Только у меня маленький вопрос. А Халил сам хоть знает? – сарт хитро улыбнулся. – Раз он такой секретный…

Тропицкому ничего не оставалось, как рассказать Джалилу часть истории. Он утаил про пропавшего Асанова, лишь сказал, что груз с документами в Бухаре был передан российским агентом и Халил должен был доставить все в Акмолинск. Но Халил прибыл в город, груз привез, а вот самый важный документ затерялся и где он, никто не знает. Тропицкий, всю ночь разбиравший два чувала с бумагами, запутался в них, не найдя ничего такого, что бы хоть как-то было похоже на искомое.

– А если Халил не знает? – резонно спросил Джалил. – Вы же понимаете, что ему могли и не говорить о документах. Известно, что он вез зандону и урюк. Всё почему-то сдал в Спасске. С ним был какой-то китаец. Это сообщили мне татары из Семипалатинска. Два тюка зандоны я перекупил у них. Бумаги… – сарт накручивал на палец клок бороды, – бумаги… Хорошо! Я узнаю. Но сразу – услуга на услугу! Идет?

– Какая просьба? – Тропицкий перебросил ногу за ногу. – Что взамен?

– Я слышал, Кубрин место в Санкт-Петербурге подыскивает под торговые ряды?

Лихо берет, подумал уездный начальник, но ответил иначе:

– Что с того?

– А значит, вы туда тоже перебираетесь?

– Дальше…

– Здесь становится тесно и пыльно, – Джалил поводил головой по сторонам, – я не прошусь именно с вами. Но… Сегодня Иманов, завтра другой кипчак, а через неделю от моего торга останутся только пыльные лавки! Я вам документ, вы мне – место и возможность торговать. Нет, нет… столица мне не нужна…

– А что же тогда? – поинтересовался Тропицкий. – За что просите?

– Москва сойдет, – улыбнулся Джалил и протянул руку в знак договора, – мне многого не надо!

Тропицкий протянул в ответ руку и пожал пухлую ладонь сарта.

– Я поговорю с Кубриным!

– Пока не остыл! – напомнил Джалил и пододвинул поближе табак с пловом.

Уездный начальник, как и положено гостю, первым зачерпнул горсть горячего риса, прибирая сразу и ребрышка ягненка. Подняв ладонь к губам, он на миг остановился, глядя, как тонкая струйка жира прокатилась от пальцев до кисти, и закинул первую порцию плова в рот. Через полчаса чайханщик вынес остатки еды на улицу и поставил их перед псом. Тот с трудом поднял голову, уткнувшись мордой в теплые руки чайханщика. Дождь на улице уже прекратился, и над Акмолинском выглянуло свежее июньское солнце. Пес, облизав ладони человека, без сил вытянулся возле лоханки с пловом, закрывая глаза. Смерть вновь пронеслась мимо него, обдавая почти выцветшими запахами гари и железа…

Тропицкий, отведав плова, слегка качался, словно сидел в лодке, прибитой у зарослей ишимского камыша. Появившийся из ниоткуда речной туман растворял очертания улицы, смазывая четкость линий и разъедая горизонт. Андрею Ивановичу на минуту показалось, что через этот туман ему лучше видно, лучше чувствуется и лучше понимается.

Вот этот огромный лохматый пес со сбившейся на спине шерстью – легендарный Кокчар, гроза волков и балхашских диких котов. Пес, который более десяти лет рвал на клочья любых противников, оказывавшихся у него на пути. Тот самый Кокчар, что принес Джалилу столько денег, как не принесла ни одна лавка, ни один караван. И этот Кокчар, сделавший сарта богатым, сейчас лежит на сбитой под лежанку соломой в грязи, посреди сизых луж… Тропицкий поразился, как контуры собаки похожи на очертания степи. Словно не тело пса, заросшее густой шерстью, а бескрайняя степь Сары-Арки, покрытая ковылем, что колыхается на ветру. Будто не хвост, свалявшийся от мокрой грязи, а седые гряды Алатау тянутся от пика до излета хребта.

Тропицкий увидел, как старый пес поднялся, стряхивая с себя вековые путы. Как трухлявый пень скидывает корни, так и пес стряхивал с себя лишаи да грязь, тянувшие его книзу. Тучами, живым роем посыпались с него блохи, и Андрей Иванович ужаснулся: блохи, изгрызавшие собаку, имели человеческие лица. Лица всех, кто жил в этом городе! И во главе роя блох, с самой большой головой, был сам Тропицкий. Пес, поднявшись, оскалился, и густая пена закапала из пасти Кокчара, и, как когда-то давно, перед боем, он выгнулся, широко расставив мощные передние лапы, и наклонил голову вниз… Еще секунда – и Кокчар бросится на уездного начальника… Еще секунда – и степь оживет, разрывая всех на своем пути… Еще секунда… Бах! Бах! Бах!

В уже мертвое тело пса, так и не нашедшего в себе силы подняться и дотянуться до лоханки с остатками плова, одна за другой влетали пули кольта М1911, наполняя сырой воздух Большой Базарной запахом гари и железа…

Глава 10. Острог

Дождь забарабанил по дощатой крыше острога с вечера и долбил, не переставая ни на секунду, всю ночь, просачиваясь с потолка вдоль бревенчатых стен к нарам Халила. Залив пол, вода устремилась в левый, скошенный от долгих арестантских шатаний угол, заполняя собой все больше и больше пространства камерного отсека. Сам отсек, огороженный решеткой, выходил оконцем на базарную площадь, которая, на удивление Халила, до сих пор была пуста. Лишь звуки дождя да шлепающих по лужам коней доносились до его слуха, но никаких споров, ругани и даже торга слышно не было. Халил взглянул на соседние с ним нары, рассматривая ночного арестанта, которого силком запихнули в отсек двое казаков. Человек в мятом черном пиджаке, накинутом поверх рубахи-вышиванки, спал, глуша своим храпом равномерную дробь дождя.

Так и не добравшись вчера до дому, Халил лишь увидел вдалеке свои ворота с коваными по краям крепежными пластинами да зеленую крышу. Но самое главное – Хадишу так и не встретил, не передал ей гостинцев, не узнал, как она, как ее здоровье… Шутка ли, три месяца дома не быть! Караванщики – народ, привыкший к расставаниям, но чтоб перед самыми воротами разворачиваться и крюк вновь делать, до дому два шага не дойти, это уже чересчур! Будь он проклят, Тропицкий, со своими бумагами.

Анвару, брату Хадиши, записку через Кривца передал: «Тюки с верблюдов отдай. Хадише ничего не говори. Сижу в остроге. Завтра буду дома. Саженец кара-терека полей». Анвар все сделает. Вот только Хадише как пояснит, что верблюды без Халила домой пришли? В мантышной остался? В синему пошел? Что ж, выкрутится Анвар, сообразит, что сказать.

Кривец руки в самом отсеке развязал, а до того всю дорогу по городу так и вел связанным, будто убивца сторожил. Худой, с ввалившимися щеками и длинным носом охранник острога и тот удивился, признав Халила. Развел руками, все причитал, что ошибка, возможно, вышла.

Халил по юности пару раз залетал в острог. Но тогда больше по озорству, по горячности. То с пришлыми таранчи на базаре сцепились. Те гуртом на лавку налетели, хотели по-своему торг вести. Как не разобраться? Налетели на них, затрещин и тумаков раздали, а те жаловаться сразу побежали – убивают! Городовой с солдатами для виду в острог посадил, пока эти таранчи из города не уедут, а потом даже похвалил, мол, правильно сделали, свои лавки в обиду давать нельзя.

В другой раз со ссыльными каторжанами бучу завели. У тех своя правда, у местных – своя. Ссыльные вроде политические с виду, а на деле – урлаганы. Блуды подоставали и порезали двоих чабанов с Северного выгона. И опять же, спустить нельзя, завтра же еще порежут… В общем, острог острогом, не ново место, только в новом качестве.

Халил подошел к решетке и присвистнул:

– Дядь Михась! А, дядь Михась!

В ответ была тишина.

– Спишь, что ли? Дядь Михась?

Наконец за стеной раздался шорох и сонный голос охранника ответил:

– Чаво раскудыхтался, заполошный? Не сплю! Чавой надо-то?

Халил пытался поймать взгляд говорившего.

– На улице тихо! Базар закрыт, что ли?

– Закрыт! – подтвердил дядя Михась. – Утро же… Чего ему работать? Спи лучше, покуда время есть.

– Поспишь тут…

– А не надо было бедокурить! Опять, небось, драку учинил. Взрослый, а как дитя малое все культями машешь. Батя твой посолиднее был тебя. Не стыдно-то?

– Стыдно, – согласился Халил, чтоб не спорить с охранником. – Ты мне, дядь Михась, лучше скажи, вот там дальняя лавка, что по центру рядов стоит, джалиловская с пряностями, тоже закрыта?

– Закрыта!

– А за ней, касимовских торговый амбар?

– Тоже!

– И…

– Да говорю же тебе. Усе закрыто! Чего одной и тожей спрашиваешь, – рассердился для виду дядя Михась, – вон тока сам Джалил сюды шагает!

– Сам? – уточнил Халил.

– Сам!

Вдруг кто-то крепко вцепился руками в плечо Халила и потянул его книзу. Халил попытался освободиться, но рука крепко держала его предплечье, намертво, словно клещами, сжав кость. Халил все же умудрился вывернуться и рассмотрел лицо схватившего его человека. Это был ночной арестованный. Пиджак лежал на деревянных нарах, и мужчина стоял перед ним в одной рубахе. Левый глаз его был подбит, заплывая синим бугром на нос и лоб.

– Ба… – удивился тот, – никак, караванщик!

Пока человек с подбитым глазом удивлялся, Халил, почувствовав слабину хватки, наконец вывернулся от него и, сделав два шага назад, остановился.

– Ты мне как раз нужен был! – захлопав глазами, человек быстро протянул руку Халилу. – Феодосий! Знакомый Нестора. Знаешь такого?

– Знаком! – ответил Халил. – Пальцев на руке мало.

Феодосий одобрительно кивнул в ответ.

– И я рабочий. Только… слушай, – Феодосий перешел на шепот. – Охранника видел? Старикашка с вислыми усами такой! Я его одной рукой перешибу… В побег надо идти, некогда здесь рассиживаться. Там, кроме него, никого нет? Разузнать можешь?

И Нестор такой же, вдруг подумал Халил. Чуть что не так – зашибу, перешибу, задушу! Кого душить-то? Старика? Если бы хотел бежать, то и без Феодосия давно деру бы дал. Но не дело бежать, как вор, не дело дядь Михася душить.

– Он только на дверях стоит, – соврал Халил, – следом за ним трое казаков охрану держат. Бежать так просто не выйдет.

– Трое? – зачесал голову Феодосий. – Трое много. Весточку передать надо, чтоб снаружи подмогли. Мне сидеть здесь никак нельзя. Эх… – он потрогал сначала заплывший глаз, затем ощупал шишку на затылке, – ежели б сзади этот не оглушил, то так просто не взяли бы…

– А за что схватили? – Халил, переступая через лужу, присел на нары. – За что тебя так?

Феодосий тоже присел, похлопал по карманам, вывернул их наизнанку.

– Куревом не богат? – На отрицательный ответ Халила Феодосий вздохнул. – Курить охота! Да за что… Бабу защищал. Двое лампасных на бабу накинулись, снасильничали, я одному желание навек отбил. А другого не заметил. Очнулся уже, когда сюда тащили.

Халил хотел спросить, что за баба такая, раз на нее двое казаков накинулись, без мужа, что ли? Просто так в городе никто не посмеет. Но не спросил: о таком, если сами не рассказывают, разговор заводить с интересом нельзя. Феодосий лицом красный стал, заплывший глаз лиловым цветом пошел от напряжения – видать, близка ему эта женщина, если против казаков пошел.

– Отомщу! – смяв в кулаке пиджак, прохрипел Феодосий. – Второго найду!

– А нужен зачем? – перевел разговор Халил.

– А? – не сразу сообразил Феодосий. – А! Ну так верблюды твои нужны! Ты с Нестором дружбу водишь? Он мне давеча про тебя говорил! Мол, сочувствующий ты нам!

– Кому – нам? – напрямик спросил Халил.

– Ну, нам, – добродушно ответил Феодосий и по-дружески положил ему руку на плечо, – товарищам! Верблюдами нужно будет ночью тюки из центра забрать и вывезти из города! Абы к кому не пойдешь, но раз ты наш товарищ, то к тебе можно! Я вот что думаю… Отсюда к вечеру вытащу тебя. Ты за верблюдами, я к Нестору. В условное время двух верблюдов к центру города…

– Что везти? – перебил разговорившегося Феодосия Халил.

Тот усмехнулся и так сильно скрутил пиджак, что тот хрустнул, лопаясь по швам.

– Хитер! Ай, хитер! Не… пока ты слово не дашь, что поможешь, я тебе про все не могу рассказать. Нестор говорил, ты ему точно не ответил. Якобы ты с нами, но боишься, что мы тебя бросим! Вот тебе честное слово, – Феодосий постучал себя кулаком по груди, – если ты товарищем нашим станешь, то бояться тебе нечего! Говори.

– Что говорить?

– Что ты станешь нашим товарищем!

– Я подумаю.

– Да ты чего! – разгоряченно сказал Феодосий. – Чего думать-то! Такое на ячейках решают, а мы тут, в остроге, вдвоем! Я потом в центр сообщу! Знаешь, какая там сила?

Халил только-только хотел ответить, что подумать ему все же надо, как вдруг возле решетки раздался голос, и дядя Михась с висящей за спиной винтовкой подвел к отсеку Джалила. У последнего в руках был большой кожаный кошель, который он держал у пояса.

– Халил! Поговорить надо!

Сарт передал из кошеля пару монет охраннику, и тот, ковыляя и кашляя, удалился из прохода меж отсеками. Заметив незнакомого человека в отсеке, Джалил чуть отодвинулся от железных прутьев, переходя на тюркский язык.

– Ты меня знаешь, Халил! Я тебя никогда не бросал! Кто этот человек рядом с тобой?

– Русский рабочий, – расплывчато ответил Халил, не понимая, куда клонит сарт.

– Русский рабочий, – повторил Джалил. – Ты стал водить дружбу с русскими рабочими? Ты начал есть, как они, свинину и пить водку?

– Нет, – пожал плечами Халил, – я сижу с ним в одном остроге. Вот и все.

Джалил огладил бороду руками и поднял пальцы вверх.

– О Алла! Мой лучший караванщик сидит в тюрьме, как вор и убийца. Как русский рабочий, который не знает, кто его отец и мать. Который хочет убить своего царя, хочет забрать у нас все, который плевать хотел на обычаи предков. Ты стал таким, мой Халил? О Алла…

– Я остался прежним, – хмуро ответил Халил и посмотрел на Феодосия. Тот, не понимая, о чем идет речь, крутил свой пиджак в руке, выворачивая его все больше и больше в плетеную колбасу. – Вот только я не пойму, зачем вы здесь?

– Пусть услышит это Всевышний! – опустил руки Джалил и приблизился к решетке. – Ты знаешь, почему ты здесь? Не отвечай… я знаю, что ты умеешь понимать ситуацию. Ответь мне только на один вопрос. Хадиша! Ты хочешь дойти до Хадиши или ты хочешь пить пустой суп с этим русским рабочим в этом гнилом остроге?

При имени жены Халил напрягся и тоже подошел вплотную к решетке. Лбом через прутья он уперся в голову сарта и почувствовал, как сильно дрожит его сердце, словно воробей трепыхается в груди, пытаясь вылететь наружу. Не ему, Халилу, а торговцу страшно. Страшно от чего? Зачем он вообще пришел с утра в острог и плетет какую-то ерунду про русского рабочего да про Хадишу? Он может сейчас схватить пузатого сарта за уши и притянуть их к решетке, выпытывая правду. Может даже оторвать их, если тот так и будет впустую болтать про его жену.

Халил еле сдержал себя и спросил:

– Зачем пришли?

– Бумаги, – сказал Джалил, перестав поминать Всевышнего. – Послушай… поверь мне… Я знал твоего отца, ты возил первые грузы на верблюдах для меня. Я всегда платил тебе честно… В этом караване ты привез бумаги, и среди них одна очень важная. Где она? Просто отдай мне, а я вытащу тебя сегодня же из этой дырявой норы. Ты должен это понимать, ты не дурак, Халил! Скажи мне, где документ, и я бегом – клянусь, бегом! – понесусь говорить, чтоб тебя выпустили! А? А я тебе заказ дам! Знаешь, какой заказ? Вот… Очень хороший. В Москву караван! Ай, богатым станешь! Соглашайся!

Вот оно в чем дело… Теперь эти шайтанские бумаги нужны Джалилу! Сначала о них говорит Карабек, затем Тропицкий упекает в острог, а вызволять его приходит главный сарт города и обещает караван в Москву. Впору самому поднимать руки вверх и просить Всевышнего о помощи. Всем вдруг понадобились документы, содержание которых Халил в глаза не видал. Да знал бы, что за бумага, давно отдал бы – к чему такие проблемы! Сарт не дурак, так просто Халила отсюда не выведет, сначала запросит сказать, где именно эти бумаги лежат, где спрятаны! А где они могут быть спрятаны, когда Кривец вчера тюки забрал, – в них и лежат, значит.

– А базары почему закрыты все? Что случилось? – поинтересовался он вместо ответа на уговоры Джалила.

Джалил вытер платком мокрый лоб, сердито под жал губы.

– Иманова боятся! Должен напасть!

Услышав фамилию «Иманов», Феодосий обернулся на говорящего. Сарт, заметив это, по инерции отодвинулся от решетки.

– Что он сейчас сказал? – Феодосий, до этого не подававший голоса, спросил твердо и властно. – Что он сказал про Иманова?

Халил пожал плечами.

Вдруг Феодосий резко подскочил с нар и в два прыжка оказался у решетки, чуть не сбив с ног Халила. Вытянув руку между решеток, он успел схватить Джалила за ворот и с силой дернул на себя, крича одно и то же: «Что ты сказал про Иманова?! Что ты сказал про Иманова…»

Сарт тоже заорал. Кричал он уже не на тюркском, а на русском.

– Убивают! Убива-а-ют!

Феодосий вплотную подтянул сарта к решеткам и впечатал его голову в прутья, пытаясь протиснуть бородатое лицо между железными стойками.

– Убивают! – слабо прохрипел сарт, и в этот момент Халил наотмашь ударил кулаком по руке Феодосия.

Феодосий от неожиданности ослабил захват, и этого хватило, чтоб Джалил, схватившись руками за шею, отскочил и стремительно выбежал из продола.

– Убью! – с искрами безумия в глазах закричал Феодосий и рванул всем телом на Халила, пытаясь завалить его на нары.

Халил резво отскочил в сторону, и Феодосий провалился между двух сколоченных досок. Халил поднял с пола скрученный в плетенку пиджак и накинул его на шею Феодосия. Тот, лежа между нар, был зажат по бокам, и руки его не могли дотянуться до сидящего уже на его спине караванщика. Халил скручивал пиджак на шее Феодосия все сильнее и сильнее, пока тот не захрипел.

– Хвати-ит… – сдался Феодосий, – все-е-е…

– Точно? – ослабляя натяг, спросил Халил. – Больше не будешь кулаками махать?

Феодосий закивал в ответ, и Халил протянул ему руку. Поднявшись, рабочий долго харкал, сплевывая сгустки крови в лужу, и тер руками шею. Наконец он откашлялся и повернулся к сидящему рядом Халилу.

– Про Иманова он что сказал? – спокойно спросил Феодосий. – Только честно!

– Что на город нападет.

– А откуда знает?

– Так ты же не дал узнать! Орал тут. Кидался! Зачем вообще руками махать сразу? Так бы узнали, откуда он про Иманова вести имеет!

– Верно! – согласился Феодосий. – Горяч! Но ты тоже хорош! Чуть не задушил! Эх… Про Иманова непонятно!

– Сдался тебе этот Иманов, – Халил отдал Феодосию скрученный пиджак, – знаешь его, что ли?

Феодосий, словно оса ужалила его в мягкое место, подскочил с нар и стал ходить от стены до решетки, держа руки за спиной. Сделав с десяток кругов, он остановился напротив Халила и, взмахнув рукой, вроде как «была не была», сказал:

– Я вместе с Имановым на город нападаю сегодня! Времени нет проверять тебя. Да и видно, человек ты все же наш, хотя и защищаешь сарта, но наш… Товарищ! Тебе доверять можно! Сегодня мы должны напасть на банк. Твои верблюды нужны, чтоб вывезти деньги и золото из «Степного банка». Вот для чего ты нам нужен! Но знай… – Феодосий сделал паузу и продолжил: – Если ты нас предашь или сдашь, то будешь предатель! Понимаешь? Предатель партии… А таким предателям приговор один! Выхода у тебя нет. Я все рассказал. Что ответишь?

Халил в очередной раз за последние два дня не знал, что ответить. Послать этого бугая к шайтану и вновь накинуться на него? Выдюжит ли сейчас? Согласиться сейчас и потом бросить? В любом случае они сидят в одном отсеке, и сколько сидеть еще здесь, никто не знает. Русский думает, что Иманов нападет сегодня, а вдруг степняки откажутся? Предупредить Тропицкого с казаками? Так про это все знают уже. Ждут их даже! Карабек предупреждал. Алимбай со своим отрядом тоже об этом говорил. Как нападут, так и получат полным боевым расчетом. С десятого залпа пыл свой сбавят да обратно в степь уйдут! Мозги, небось, не совсем отшибленные, на казачью линию аульными ватагами идти. Это тебе не с таранчи на базаре руками махать…

– А… еще, забыл! – о чем-то вспомнил Феодосий и важно произнес: – В управу еще надо будет!

– Там что? – удивился Халил. – В управе что надо?

– Бумаги! Два тюка! – поднял палец вверх Феодосий и потряс им.

В этот момент до отсека наконец-то дошел сонный дядя Михась и, наведя винтовку на Феодосия, пригрозил:

– Будя баловаться – шмальну!

Халил, лежа на нарах, рассматривал сырой потолок отсека. На нем гроздьями висели ряды капель. Собираясь по наклонной в одну большую водяную шишку, они не выдерживали собственного веса и шмякались на пол. Капель было много, и Халил сравнивал их со своими мыслями. Те так же скатывались друг к другу, но никак не могли найти той, на которой можно было бы остановиться и, собравшись в одну основную мысль, слететь с головы Халила. Каждый раз появлялись новые мысли, и, прокручивая их в голове, караванщик пытался понять, как можно связать в одно целое Карабека, Тропицкого, Джалила и…

– Там очень важные бумаги! Иманов за ними пришел!

Глава 11. Беда

Ночью Литвину стало легче дышать. Грудь перестала гореть, давить, сжимать легкие, и Литвин, потушив лампадку, уснул, пытаясь вырвать у болезни как можно больше сил перед завтрашней акцией. Сны ему уже давно не снились: сразу накрывало черной пеленой и он проваливался в глубокую, словно вырытую для погребения темную яму, внутри которой было тихо и спокойно.

Этой ночью в яму он не упал, наоборот, сны яркими калейдоскопными картинками сменялись один другим, удивляя причудливыми сюжетами и разнообразием героев. Сначала приснилась девочка из группы Фрадиза. Она стояла на невской набережной у Биржевого моста, держа в руках его, Литвина, портрет. Литвин попытался подойти ближе, но девочка пропала, зато на ее месте появился Иманов в своем рыжем борике. В руках у казаха был уже не портрет, а вышитая на вой локе небольшая картина. Литвин наклонился, чтоб рассмотреть рисунок, как вдруг пропал и Иманов. Оглядевшись, он увидел сидящую возле моста вчерашнюю знахарку. Та, поджигая пучок травы, размахивала дымящимся букетом из стороны в сторону. Каждый ее взмах, будто качание маятника, равномерно и точно отщелкивал время. Мое время, подумал Литвин во сне, она права, его мало…

Следом за знахаркой явился Нестор, который не стоял, а шел навстречу, вытянув вперед свою беспалую руку. Нестор подходил все ближе и ближе и, наконец столкнувшись с Литвином, положил руки ему на плечи. Литвин увидел, как губы Нестора шевелятся, пытаясь что-то произнести, но слышно не было. Он даже наклонился вперед, чтоб расслышать голос рабочего, и наконец разобрал слабое, еле слышное «беда…». Шепот зазвучал все отчетливее и громче во сне, и Литвин с удивлением заметил, что Нестор уже не шепчет, а кричит, и крик его раздается надо всей Невой, поднимается выше Исаакиевского собора и Адмиралтейской иглы, и уже накрыл весь Санкт-Петербург, как накрывают этот город постоянные дождевые тучи.

– Беда…

Литвин открыл глаза. Склонившийся над ним Нестор осторожно тряс его за плечо:

– Товарищ Литвин! Беда!

Просыпаться после гранитной набережной Санкт-Петербурга в саманной хате в пыльном Акмолинске Литвину не хотелось. Он зажмурился, пытаясь вернуться обратно, туда, где могла вновь оказаться та девочка из группы Фрадиза, но все же проснулся, вскочил и начал тереть глаза. Наваждение слетело с него, как пыль слетает с дорожного халата при первом ударе палкой. Литвин провел тыльной стороной ладони по глазам, растягивая кожу к вискам, чтобы окончательно проснуться.

– Что случилось?

– Беда! – повторил Нестор, ставя на стол горячий чайник. – Феодос пропал!

– Здесь же ночевать оставался, – удивился Литвин, заметив, что и вправду на постеленной рядом с ним циновке не было ни Феодосия, ни его одежды. – Может, ушел куда?

– Та куды он уйдет! Задание же!

Нестор налил в стакан крепко заваренного янтарного чаю.

– Он с задания никуды не денется. Договорено было вас охранять. Пей чай, пока горячий, товарищ Литвин! И записку из центра передали. Читать будете?

– Умоюсь сначала! – сказал Литвин и вышел во двор.

Дождь, размочивший дорогу от самого крыльца до висевшего на березе умывальника, уже прекратился, и доски в лужах, словно затонувшие палубы кораблей, слабо покачивались на ветру. Заросшие бурьяном бока огорода, намокшие за ночь, блестели под только что появившимся солнцем. Воробьи купались в желтых от размытой глины ручьях, встряхивали перья и снова ныряли. Огромная лужа в самом центре двора была забросана соломой, придавленной дырявым корытом, по которому Литвин ловко перескочил на другую сторону. Тряся умывальник, он начал заливать холодную воду себе за шею.

Куда пропал Феодосий, непонятно. Без него дело усложнялось, но не критично. Можно разделиться с Нестором, взяв на себя самое трудное – нападение на банк! А он вполне и сам справится со взрывом острога. Взорвать острог надо больше для острастки, чем для пользы. Конечно, власти построят новый, лучше и больше. Но акция есть акция, во всех городах, пугая власть, рушат тюрьмы, значит, и здесь нужно.

Больше заботил Иманов. То, что он наговорил Литвину вчера, пугало своей первобытностью и какой-то дикой, звериною силой. К революции, хоть от эсеров, хоть от демократов – да пусть и от анархистов! – это мало относилось. Да и как может желание вырезать всех русских, выгнать всех из города быть близко к идеалам рабочих?

В центре Литвина предупреждали, что в степи нужно проводить много просветительской работы. Согласен! Нужно! Передовой степной революционер оказался больше похож на средневекового кровавого феодала, который трупами прокладывает путь к трону, чем на человека, хоть сколько-нибудь понимающего задачи партии и революционного движения. Как с таким работать? Лет сто назад начинать надо было. Сейчас поздно. Придется опираться на то, что есть, подстраиваться под местных. Пока подстраиваться, потом разберемся и с Имановым, и с остальными… В первую очередь, нужно понять, что кроме «выгнать всех» этому степняку надо. Что он вчера предложил? Напасть на управу и вытащить из нее призывные списки. Это уже хорошо, значит, думает о народе своем, переживает, что необученных и простых кочевников погонят на чужую вой ну, как скот на бойню. За это и нужно его держать, как он коня своего за уздцы держит крепко, затянуть, заарканить его, чтоб дернуться без центра не мог.

Для начала дадим понять, что они, русские рабочие, тоже против призыва казахов в армию. Против того, что гонят их на не нужную им вой ну, и виноваты в этом не Нестор с Феодосием, а губернатор с уездными и областными начальниками.

Землю хочет себе вернуть? Пока можно и землю обещать: что вся земля к ним вернется, что смогут на ней работать или что они там делают… Скот пасут? Вот, обещать про скот тогда. Англичан не любит? Тоже хорошо. Англичане, видать, по своему обычаю решили купить его, деньги предлагали. Зачем ему деньги? Куда он их здесь девать будет? Ему землю свою забрать нужно, а ее за деньги не купишь. Все-таки Дед в Цюрихе умен, сообразил, что таким, как Иманов, оружие важнее. Вот только с идеей Дед промахнулся, но то понятно – в степи не был, обычаев не знает!

Закончив умываться, Литвин вернулся в комнату, где Нестор в очередной раз подогревал чайник. Одет он был, как и вчера, в рубаху, подпоясанную кушаком, да пиджак. На ногах сапоги с тяжелым, с железной набойкой, носком. Чугунный чайник пыхтел на печке, выбрасывая из носика белый пар. На покрытом газетой столе стояли тарелка с баранками, вареные яйца и стаканы в черных подстаканниках с выгравированным паровозом и надписью «ТРАНССИБ».

– Может, по делам ушел? – присаживаясь за стол, предположил Литвин. – Мало ли что.

Нестор помотал головой. Прихватил шерстяной варежкой чайник и поставил его на стол.

– Я у дома был и к работе ходил. Нема Феодоса. У нас не каждой день акции-то, не убег бы с поста. Чегось случилось, беда какая-то.

«Заладил, как баба, “бяда, бяда”», – подумал Литвин и, взяв яйцо, осторожно разбил его ложечкой. Очистил скорлупу, сгреб ее в ладонь и выбросил в стоящее рядом ведро. В чай положил два кусочка сахара, осторожно, не задевая ложкой стенки стакана, размешал. Ложку положил рядом с блюдцем, разломил баранку надвое, замочил каждую половинку в чае. Слегка отпил.

Повертел сложенный гармошкой листок бумаги, начал читать. Час от часу не легче. К акции центр требует добавить устранение Тропицкого. Вот так, с бухты-барахты взять и убрать не кого-то, а самого уездного начальника города. С дуба они там рухнули, что ли? Как будто это на вечерний променад сходить, с барышней под руку. Тут с банком разобраться нужно, Иманов свои условия ставит, Феодос пропал, а центр в конце послания приписку делает: «Литвин. Считаем благоразумным устранить Тропицкого в театре».

– Кто доставил? – отложил он на стол записку.

– Почков передал. А вы зубами скрежетали, – Нестор издал протяжный скрип, сжав челюсть, – я думал, худо вам. Гляжу, а ровно дышуть, но скрежет… як полы кайлом вырубают! Хвороба?

Литвин чуть смутился. Скрежет был у него с детства, и он уже который раз по утрам выслушивал такие вопросы. Не каждую ночь скрежетал, зависело от того, как день прошел, с какими проблемами, – скрежет был сильнее или, наоборот, тише.

– Нервы, – сказал Литвин, – не обращайте внимания.

– Та конечно, – согласился Нестор и, закидав в стакан сахар, застучал ложкой, размешивая его. Затем, громко хлюпая, отпил, причмокивая от кипятка. – Вода тут лучше. Особливая. Упиться можно. И баранки вкусные, мука, гутарят, самому Николашке во двор ставится. Как вам?

Литвин лишь кивнул в ответ, пытаясь не смотреть и не слышать, как Нестор пьет чай и чавкает баранками. Сколько раз он пытался себя заставить не обращать на такое внимания, но не получалось, не выходило спокойно сидеть рядом с такими любителями чаевничать. Он поднялся из-за стола и, взяв стакан, отошел к двери – якобы понаблюдать из-за шторы за двором. Нестор, не заметив раздражения Литвина, не умолкая, продолжал нахваливать акмолинскую воду и муку, говорил про беду Феодосия и зубовный скрежет, который, по его мнению, все же лучше проверить у дохтура, а то всяко может быть.

Литвин отрешенно смотрел во двор, пытаясь понять, почему лужи не уходят под землю, а стоят, словно маленькие озерца с илистым скользким дном. Испарения, поднятые лучами выглянувшего солнца, уже начали превращать воздух в баню, и Литвин почувствовал капельки пота, выступившие на лбу. Он слегка оттянул штору в сторону, чтоб выйти во двор, как вдруг снаружи слегка постучали.

– Феодосий? – тихо проходя обратно к столу, спросил Литвин у Нестора.

– Не стучал бы, – резонно ответил тот, – к чему стук? Хто? – громко крикнул Нестор. – Кому с утра не спится?

За дверью молчали, и Нестор, поправив в голенище нож, закинул его широкой штаниной. Пройдя к двери, он выглянул за штору, и Литвин услышал удивленный возглас:

– Хто ж тебя так?

Женский голос тихо ответил:

– Пусти! С твоим надо поговорить!

Через секунду в комнату вошла вчерашняя знахарка. Черный платок, туго затянутый на голове, закрывал лоб почти до самых верхних век. Нос распух, на левой щеке краснела рваная полоса. Рот знахарка прикрывала другим, небольшим цветастым платком, говорила не отнимая его, и то ли от платка, то ли от чего другого, речь Акулины была не такой, как вчера, она сильно шепелявила и присвистывала:

– Вашего в острог забрали!

– Когда? Хто забрал? – подлетел к ней Нестор, хватая за плечи. – Живо говори, Акулина!

Литвин взглянул на него сердито.

– Что случилось? – спросил он с таким спокойствием, что Нестор сразу же убрал от знахарки руки. – Расскажешь?

Голос Литвина был тихий и уверенный, но в нем чувствовалась стальная пружина, которая при случае может так выстрелить, что пробьет любое вранье и молчание. Знахарка тоже уловила это и, сидя на табурете, честно сказала:

– Меня казаки поругали. Вечером двое пришли… Один – ребра сломанные лечить, другой – глаза от верблюжьей слюны.

– Вот те на! – не удержался Нестор. – Снасильничали?

Акулина дернулась от этих слов.

– Дальше! – коротко приказал Литвин.

– Я их приняла. У меня дома лазарет есть. Осмотрела, на ребро мази наложила. Второму глаза промыла. А они… – Тут знахарка не выдержала и всхлипнула.

– Про это можешь умолчать, – сказал Литвин. – Феодосий при чем тут? Платком что прикрываешь? Думаешь, нас испугаешь? Чай выпей, успокойся!

Акулина осторожно убрала платок ото рта, и Литвин, видавший на своем веку всякое, поежился. Верхняя губа знахарки была разворочена, словно прокушена кем-то. Сквозь сплошную рану виднелись зубы. Правда, и от них мало что осталось. Передние резцы были сломаны и торчали острыми углами. Такое сотворить могли лишь озверевшие, потерявшие человеческий облик люди. Да и люди ли они теперь…

– Феодосий после пришел. Я уже на кровати лежала, а казаки водку пили, – она вновь прикрыла платком рот, – очнулась, когда Феодосий на того, что с глазами больной был, с ножом напал. Убил!

– Убил? – переспросил Нестор. – Беда…

– Дальше, – с железным спокойствием произнес Литвин.

– Ко мне наклонился. А Григорий…

– Григорий?

Литвин взял карандаш и, смочив его языком, что-то стал записывать на лежащей газете.

– Второй казак, – Акулина закрыла глаза, слегка закачавшись на табурете, – вот он Феодосия ухватом по голове ткнул. Опосля другие казаки пришли и утащили Феодосия в острог.

– Почему в острог? – спросил Литвин. – Откуда знаешь?

– Григорий сказал. В острог. А завтра днем разберемся, говорит, когда к столбу привяжем!

Литвин о чем-то задумался, то в упор глядя на Акулину, то продолжая писать. Нестор, не выдержав молчания, свернул самокрутку и, встав у двери, закурил.

Наконец Литвин спросил:

– Ты с Григорием этим знакома?

– С чего? – быстро ответила знахарка. – Пришлые они, казаки.

– И ты пришлая, – напомнил ей Литвин, – не отсюда. Так знакома или нет? Никто просто так такие зверства делать не будет. Лучше скажи правду.

Акулина, отведя платок, скривила рот то ли в улыбке, то ли в болевой гримасе и сказала по слогам:

– Зна-ко-ма!

Голос ее стал совсем иным, хриплым, и знахарка словно переродилась в иную женщину. Голубые, с кровавыми подтеками глаза дико заблестели, впиваясь в Литвина бездонными зрачками. Она смахнула с головы платок, рыжие пряди, как осенняя листва, густым покровом спали на ее плечи, и знахарка мотнула головой, расправ ляя их.

– Хлыстовка я!

Куривший у шторины Нестор поперхнулся. Литвин же непонимающе взглянул на рыжую, затем перевел взор к Нестору, ища у того подсказки.

– Ну, с корабля баба, значит, – откашлявшись, произнес Нестор.

– Морячка, что ли? – удивленно спросил Литвин. – С флота?

– С толка! – Нестор подошел к Литвину и осмотрел Акулину внимательней. – Спину покажи!

Акулина с какой-то особой легкостью сбросила левый край платья с плеча и, оголив часть спины, повернулась к Литвину. На спине буграми шли полосы шрамов. Длинные, рваные, заросшие от времени, шрамы были словно борозды на перепаханном неумелым крестьянином поле. Одни шли от плеча к плечу, другие – от шеи вдоль позвоночника, третьи наискосок пересекали спину.

– Это что за художества? Тоже Григорий? – Литвину захотелось притронуться, но он сдержался, лишь щелкнул пальцами, переламывая карандаш пополам. – Он преследует тебя?

– Он – нет, – задергивая платье на спине, сказала Акулина, – но он знал меня, когда я бежала с корабля. Наш христос оказался неугоден столичному целителю Новых, и тот натравил на корабль казаков. Я бежала сначала из столицы в Самару, затем в Оренбург, и теперь здесь, в степях!

– Христос? – Литвин уже перестал удивляться словам знахарки. – А ты кто?

– Богородица! – догадался Нестор.

– Княжна Веленская, – сказала Акулина, – и бывшая богородица петергофского корабля[23]. С Григорием случайно вышло. Я не ожидала его здесь увидеть!

Н аконец-то Литвин понял, про что идет речь. Перед ним сидит Анна Николаевна Веленская, пропавшая в Санкт-Петербурге лет пять назад, и ее папаша, князь Николай Вилентиевич, с ног сбился, разыскивая непутевую дочку. Чего только не обещали тем, кто хоть немного поможет розыску княжны. Готовы были отдать дом на Мойке и денег в придачу. Но красавица дочь так и не была найдена, поиски сошли на нет, а сама княжна сидит здесь, в степи, перед Литвином, который в свое время даже подумывал взорвать Веленских, чтоб не кичились так своими богатствами. Дед из Цюриха тогда запрет наложил на акцию. Мол, от Веленских в партию хороший куш идет да оружие исправно поставляется. Вот так дела… Веленская, значит!

– То есть вы, княжна, в ересь ушли? Я правильно вас понял? Новых… это Распутин?

Веленская кивнула в ответ, прикрывая вновь рот платком.

– А чего он с вашим христом не поделил? Хотя… какая, черт, разница, – Литвин остановился в расспросах.

Лезть в эти темные дела ему совсем не хотелось. Казак, видать, узнал княжну, а раз сектантка, то решил, что спроса за нее не будет. Правильно решил. Если бы только Феодосий не оказался у нее дома… И чего его туда понесло?

Литвин увидел, как Веленская возвращает платок на голову, как завязывает узел, как гордо держит спину, и понял, зачем Феодосий поперся к ней вчера. Дурак, что еще сказать! Сбила плутовка с пути. Нужно решать дальше: вытаскивать Феодосия из острога или дождаться, когда того к столбу привяжут! Товарища, хоть и временного, Литвин бросить не мог.

– В городе, кроме этого Григория, тебя кто-то знает? – спросил он. – Для всех ты Акулина?

– Никто не знает!

– Ну, вот что, Акулина! Ты останешься здесь! Будешь ждать нас с Нестором. Если из аптеки что-нибудь нужно, принесем. Нестор! Собирайся, пойдем в гости!

– Куды? – суетливо собирая со стола, спросил Нестор.

– К Тропицкому! Нанесем ему визит!

Литвин обулся и накинул на плечи пиджак. Снял с гвоздя кепку и туго натянул ее на голову.

– Ты выходи, – подтолкнул он к дверям Нестора, – я мигом.

Дождавшись, когда Нестор выйдет на улицу, Литвин вплотную подошел к Акулине и наклонился над ней.

– Спасибо, что отвадила болезнь! Ересь у тебя или нет, мне без разницы! Так с женщинами поступать никому не позволено. А казака найдем, за все ответит!

– Лечиться тебе надо, – Акулина взглянула ему в глаза, – я долго не смогу держать болезнь.

Литвин замялся, переступая с ноги на ногу, будто хотел что-то спросить. Знахарка, перебираясь на кровать, тихо сказала:

– Сила с корабля лечит! Покуда корабль во мне, то и сила во мне. Я же не просто богородица!

– А кто?

– Пророчица! – сказала Акулина. – Иди уже!

Литвин задвинул за собой штору на двери и, выйдя во двор, высоко задрал голову, глядя в небо. Под самыми облаками летал степной орел, высматривая жертву. Широко раскинувший крылья на фоне синего неба, он показался Литвину степным городом, который так же тихо парит посреди бескрайних просторов. Вдруг хищник камнем рухнул вниз, и Литвин потерял его из виду.

Перескочив лужу, он вышел на улицу, что сплошным ручьем бежала по всей слободе от Грязного к Чистому булаку.

– Черт, – выругался Литвин, заляпав штанину, – записку забыл.

– Я мигом, – отозвался Нестор и, ловко развернувшись, побежал к дому.

Вернулся тоже бегом, держа возле уха клочок бумаги.

– А этой уже нема. Домой, видать, ушла. Ироды, так с бабой поступить.

– И как вы тут ходите?

– Так вы за штакет держитесь! – подсказал Нестор, и Литвин, ухватившись обеими руками за забор, как африканская макака, двинулся в сторону городской управы, перепрыгивая через комья грязи.

Глава 12. Особая сотня

На мощеном плацу Акмолинского гарнизона с утра были собраны все военные силы города. Отдельными островками стояли солдаты, одетые в песочного цвета обмундирование, казаки местного Семиреченского полка, а также особая сотня Уральского дивизиона, прибывшая в Степной край неделю назад и уже наделавшая столько шума, сколько за все восемьдесят лет, со времен Шубина, не успели натворить семиреченские.

Особая сотня в бумагах военного министерства (под грифом «Секретно») именовалась карательной и сполна оправдывала свое название. В городе из-за нее уже начинался ропот. Привыкшие к размеренной провинциальной жизни горожане жаловались на разбой казаков, драки, аресты мирных жителей. Сама же сотня, кочующая из одного края империи в другой, привыкла к постоянным стычкам и успокаиваться не собиралась, а наоборот, все жестче и жестче проявляла свой норов.

Григорий Майкудов, заменивший с сегодняшнего дня заболевшего сотника, стоял в ожидании выхода начальника гарнизона. Сбор, назначенный на десять часов утра, вот-вот должен был начаться, и Майкудов в очередной раз приказывал сотне не шуметь и держать строй.

За ночь ребро перестало гудеть и выламывать бок наизнанку, успокоилось. Григорий туго стянул бока простыней, отчего у него не получалось сделать вдох полной грудью и он дышал часто и неглубоко.

Начальник гарнизона, плотный, невысокий капитан, вышел на плац ровно в десять часов утра. Гаркнул про царя, защиту отечества и про то, что силы бунтующих степняков стянуты к городу. Напомнил про присягу на верность царю и что пришло время эту верность доказать, крепко держа в руках оружие супротив бунтарей и смутьянов. С сегодняшнего вечера в городе вводится комендантский час, за которым следить будет особая сотня. Семиреченские продолжают нести охрану на подъездах к городу. Солдаты гарнизона, напрямую подчиняющиеся городу, выходят только в случае прямой угрозы нападения.

– Вопросы? – заканчивая построение, спросил капитан.

Майкудов выкрикнул:

– А кто слушаться не будет, какие права имеем?

Капитан взглянул на сотню, затем, словно не заметив, кто спрашивает, обратился почему-то к семиреченским:

– Горожан не трогаем! В самом худшем случае – связать и в острог! Всем понятно?

– Так точно! – прокричал строй.

– Тогда расходитесь, – как-то не по-военному ответил капитан и, развернувшись, пошел в сторону гарнизонного штаба.

Майкудов, сорвав фуражку с головы, громко, чтоб все слышали, сказал:

– Ни рыба ни мясо! Так все и развалится! – затем скомандовал: – По тройкам в город! Чтоб на каждом углу стояли! В случаях неповиновения рубить местных!

– Так запрещено! – раздались возгласы. – Запрет на это!

– Вчера Сашко Рыкова убили! Вам мало?

Григорий выхватил шашку и грозно взмахнул ею.

– Зарезали, как свина! Кому запреты нужны, могут сходить в трупошную, глянуть дыру от свинокола! Мы не городу подчиняемся, а напрямую генералу Куропаткину! Его приказ напомнить? Без проявления жалости вывести всю смуту каленым железом!

– За что убили-то? – спросил молодой казак с детским, еще безусым лицом. – Говорят, из-за бабы?

Майкудов, опустив шашку, подошел к безусому, погладил его по шее, а потом резко схватился пальцами за кадык, отводя руку вниз. Казак невольно потянулся вслед за рукой, присаживаясь от безысходности на колени.

– Кто так говорит, – свирепо сказал Григорий, не отпуская кадык, – тому язык вырвать надо. Рыков меня спасал. Ты лично на слободе дежурство возьмешь! И лично мне троих смутьянов в острог затащишь! Понял?

Молодой казак моргнул в знак согласия. Остальные, сбивая строй, тоже закивали, соглашаясь с Майкудовым.

– Казаки! – закричал Григорий громко, чтоб слышала и семиреченская рота. – Неужто посрамим силу казацкую? Неужто сломаемся и позволим киргизам в городе бойню устроить? Кто ж мы после этого будем? Куда Отчизну заведем? Туземцам власть отдать – последнее дело! Любо?

– Любо! – закричали все. – Любо…

Через десять минут плац опустел, и Майкудов, оставшись один, вновь достал свою шашку. Быстро замахал ею, крутя от плеча к плечу, с каждым витком все сильнее закручивая угол взмаха. Дойдя до того, что рассекаемый лезвием воздух засвистел, он остановился и, словно что-то решив окончательно для себя, твердым шагом отправился в штаб гарнизона.

Капитан за столом рассматривал план города, отмечая карандашом какие-то участки.

– Здравия желаю, – отрапортовал Григорий, без разрешения вошедший в кабинет. – Имеется пара вопросов!

Капитан молча отодвинул карту в сторону.

– Почему без стука?

– Времени мало, – дерзко ответил Майкудов, – на службу пора!

– Не забывайтесь, есаул! Вы думаете, управы на вас не найдется? – грозно предупредил капитан.

– Найдется, – усмехнулся Майкудов, – конечно, найдется! Острогом вы заведуете?

– Что с того? – капитан вопросительно взглянул на наглого казака. – Задавайте вопросы по существу.

– С ночи там сидит некий Феодосий. Отдайте его нам! Казаки с ним сами разберутся. Зачем это городу? А мы вам службу в ответ хорошую. Долг за нами будет!

– Что значит отдайте? – удивленно спросил капитан. – У нас здесь не базар, не курень казачий! Разберутся сами… Вы отдаете себе отчет, есаул?

– Отдаю, – подтвердил Майкудов, дергая застежку на ремешке фуражки, – он убил моего друга! Рыкова Александра… Зарезал и теперь прохлаждается в вашем остроге! Вы сами отдаете себе отчет, что будет, если казаки шум поднимут? Солдатами навряд ли удержите!

Капитан, не выдержав наглости казака, соскочил с кресла, уперся кулаками в стол.

– Пугаете? Сегодня же на вас генералу Куропаткину докладная уйдет! Покиньте кабинет, есаул! Живо!

Майкудов наконец-то разобрался с застежкой и, расстегнув ремешок, откинул фуражку назад. Вихрастый чуб, вырвавшись на свободу, словно речная щурагайка, метался из стороны в сторону.

– Клянусь! Всем святым клянусь! Феодосия этого к столбу привяжу и до смерти, до смерти…

– Покиньте кабинет, – сквозь зубы процедил капитан и добавил: – Я такие вопросы не решаю. Вам нужно к уездному начальнику!

Майкудов, расценив это как уступку со стороны капитана, молча развернулся и, с грохотом открыв дверь, вышел на улицу.

– До смерти засеку, – сплюнув на землю, произнес он, – до кровавой юшки…

Казаки, разъехавшись по городу тройками, полностью взяли под контроль Купеческий квартал и центр города. В слободу и Татарский городок не пошли, ограничившись конным патрулем вдоль переходных между районами улиц.

Майкудов, озверевший от вчерашнего убийства Рыкова и от неожиданного отказа начальника гарнизона отдать ему Феодосия, скакал во весь опор по улицам Акмолинска, хлеща коня нагайкой. Прохожие прижимались к стенам домов, пропуская взбесившегося казака от греха подальше – зашибет насмерть. Конь, мокрый от пены, хрипел, разбрызгивая из-под копыт ошметки грязи и глины.

– Сдурел совсем, окаянный! – закричала женщина, обрызганная с ног до головы из лужи.

Майкудов развернул коня и, подскочив к женщине, огрел ее нагайкой по спине.

– Рот свой на мужа разявай!

Женщина ошарашенно замолчала, пытаясь рукой дотянуться до спины. Конь, встав по приказу хозяина на дыбы, на мгновение завис и резко опустил передние копыта в лужу, снова обдавая женщину мутными брызгами.

– Распоясались! – не оборачиваясь, крикнул ей Майкудов и, стеганув коня, дальше поскакал к управе.

В управе с самого утра творилось непонятное. Тропицкий пришел на работу странным. Ни с кем не поздоровавшись, зашел к себе и заперся. Кривец, который отправился к Андрею Ивановичу с отчетом о ночных происшествиях, так и не дождался, когда тот откроет ему. Он трижды стучал условным стуком, трижды окликал уездного начальника через дверь и даже попытался отпереть ее, засунув в щель лезвие ножа, но все было тщетно. Кабинет молчал. Оставалось лишь гадать, чем так занят Андрей Иванович, что закрылся на ключ и никого не принимает.

Самому же Андрею Ивановичу опять было худо. Не как вчера, от перепоя, а от утренней еды. Сарты накормили пловом с кусочком гашиша, положенным поверх риса. Уездный начальник за годы службы пробовал не раз и плов, и чай с гашишем, но чтоб такой сильный, после которого он палил бы по собаке, приняв ее за разъяренную орду казахов… Этого он не ожидал и, конечно, не предвидел. Где взяли? Смешали с чем? Неужели с опиумом?

Тропицкий в раздумьях лежал на скамье. Ноги свисали с края, лежать так было неудобно, и Андрей Иванович то и дело ворочался со спины на бок. Рядом, сразу за спинкой скамьи, стояли два тюка с бумагами. К нему неожиданно закралась мысль, что, возможно, в тюках и нет никакого приказа, что, скорее всего, Асанов спрятал его в другом, не таком очевидном для всех, месте. Но где? Он представил сначала, как Асанов глотает документ, затем нарисовал картину, как ротмистр засовывает его уже не в рот, а место совсем иное…

Мысли перескакивали, и Тропицкий, пытаясь ухватиться хоть за одну, начал даже помогать себе руками, ловя их словно мух, летающих по кабинету. Но мысли сразу же лопались, осколками рассыпаясь по полу. Тропицкий начинал их сгребать, стараясь вновь собрать все воедино, но тщетно. В старых мыслях он чувствовал уже какую-то наигранность, фальшь, зато новые казались ему верными и стоящими. Хотя бы вот эта: «Документ лежит не внутри мешка, а зашит в сам мешок». Андрей Иванович попытался подняться, но голова его так закружилась, что и эта мысль лопнула и исчезла, стираясь из памяти.

Отпускать начало ближе к обеду. Ровно в двенадцать часов Кривец, по заведенному обычаю, принес горячий чай. Тропицкий, услышав условный стук, наконец покинул свое неудобное ложе, добрался до двери, придерживая голову руками, и отпер.

– Заходи…

– Ваш благородие! Вы живы? Я уж думал…

– Жив, – осматривая себя, сказал Тропицкий, – сейчас!

Хлебая горячий чай, Андрей Иванович потихоньку успокоился и, взяв себя в руки, решил не обращать внимания на новые мысли, а сосредоточиться на текущих делах. Джалил, выходит, его больше не интересовал. Пока он приходил в себя, Кривец рассказал о казусе в остроге и в красках расписал, как сарт вприпрыжку бежал от Халила и Феодосия Узора.

– Феодосий? – переспросил Тропицкий, услышав новое имя. – За что сидит и кто он?

Кривец, будто ожидая этого вопроса, положил тонкую папку на стол уездного начальника.

– Сам, – поморщился Тропицкий, – видишь же… не до чтения.

– Ночью казака убил. Казак Александр Рыков. Из особой сотни, что расквартирована в городе по приказу генерала Куропаткина.

– Я знаю про сотню, – перебил его Тропицкий, – за что убил?

– По предварительной версии, из-за знахарки Акулины. Казак к ней лечиться пришел, и поди узнай, чем они занимались. А Феодосий, ведомо, ее хахаль. Вот и ревность, значитца, вышла. Вроде бы как не ожидали любовники, что он вернется.

– Знахарка Акулина фамилию имеет? – резонно спросил Тропицкий. – Что за доклад? В отчете так же написано? Знахарка Акулина?

Кривец пожал плечами.

– Пока, значитца, только так. К вечеру будет полная картина. В слободке все Акулиной зовут. В сводке тоже как Акулина проходит. Сам Узор стоит на учете в Атбасарском уезде по уголовному делу Харина Н. Но дело не доказано, Узора, значитца, продержали с полгода в тамошней тюрьме и выпустили. Харин жалобу забрал. Ущерб списал на собственное упущение. Узор к нам оттуда прибыл три месяца назад. Работает на кожевенной фабрике Силина. В Акмолинске дел на него не было. Дружбу особо ни с кем не водил, окромя… минуту… окромя Нестора Лосева.

– А Акулина эта где?

– Акулина с разорванной губой и выбитыми зубами… – Кривец запнулся, – ваш благородие. Она, значитца, от госпиталя отказалась. Осталась дома!

– И кто ее так? Феодосий или сотенный казак? – Уездный начальник допил свой чай, отодвинул стакан в сторону. – Чтоб у нас в Акмолинске губы рвали? Совсем с ума сошли?

– Разбираемся! – согласился Кривец. – В нашем городе такого еще не было…

– А Джалил? – Тропицкий поглядел на шкаф, внутри которого стоял графинчик. – Сарт же к Халилу шел? Чего не поделили там?

– Выясняем!

– Вот все у тебя так! Выясняем! Разберемся! «Значитца»! Вчера караван прозевал. Сегодня убийство казака. Завтра Иманова упустишь. Отправлю я тебя в Тургай, дождешься!

– Ваш благородие, – Кривец вытянулся в струнку, – прикажете, поеду и в Тургай.

Тропицкий на это лишь махнул рукой и показал фельдфебелю на выход. Дождавшись, когда тот исчезнет, подошел к шкафу и достал графинчик. Выпить, правда, не успел. Вновь постучали. На этот раз стук был обычный, так стучат те, кто пришел о чем-то просить. Уездный начальник вздохнул и закрыл дверцы шкафа. На пороге показались двое: мулла татарской мечети и мужчина в белом котелке, с выпученными, как у усатого сома, глазами.

– Здравствуйте, Андрей Иванович, – мулла не спеша прошествовал к столу Тропицкого, – мы к вам в гости. Не откажете?

– Заходите, – уездный начальник пригласил их присесть, – чем могу быть полезен?

Пока шел обмен любезностями и гости разглагольствовали о культурных программах, необходимых городу, Тропицкий вспомнил о записке, что передал ему Кубрин. Вторым пунктом в бумаге стояло убрать Карабека. С муллой он не знал как поступить. Убить его на улице – дело заведомо трудное. Мулла из мечети редко выходит, сидит как сыч день и ночь в комнате, молится. А если и выходит, то с охраной: Арсен из барабинских татар неустанно по пятам следует – хоть и одноглазый, а все заметит, все увидит, даже с затылка не подойдешь. В саму мечеть соваться еще глупее. Да и кто пойдет на это? Сумасшедших в городе нет…

Тропицкий задумчиво посмотрел на сидящего перед ним муллу, и вновь шальная мысль, возникшая будто бы из ниоткуда, озарила его. Сумасшедшие в городе уже есть. К то-то же откусил губу знахарке, кто-то же выломал ей зубы? Феодосий Узор! Вот кто может убить муллу!

– Уважаемый Андрей Иванович, – Карабек отложил четки в сторону, переходя к делу, – Садвакас не только учитель, также он режиссер татарского театра. Нам бы было очень приятно пригласить вас на премьеру нового спектакля.

Садвакас достал из заплечной сумки два билета и положил их на стол.

– Почтем за честь, если вы придете сегодня вечером на представление.

Карабек говорил тихо и размеренно, от его голоса Тропицкому захотелось закрыть глаза и оказаться наконец дома, с Никитишной, которая бы поднесла ему тарелку борща да запотевший графинчик беленькой. Вместо этого магометане зовут его на какой-то спектакль, на котором он обязательно должен быть, да еще притащили аж два билета. Кому второй? Кривцу?

– Придете? – с волнением в голосе спросил Садвакас. – Вам понравится.

– Во сколько? – Тропицкий потер виски. – Если только вечером…

– Ровно в семь вечера начало! – радостно ответил Садвакас. – У вас первый ряд, шестое и седьмое места! Приходите обязательно с супругой…

– Андрей Иванович, – перебил Садвакаса Карабек, – приходите с кем посчитаете нужным. Ваша жена, светлая ей память, была очень хорошим человеком! Помните, как она помогала городу с открытием кружка чтения? Первые чтения были под ее началом!

Садвакас, смутившись, открыл сумку и достал еще два билета.

– А это вашим служащим. Больше дать не могу. Но будут еще спектакли.

Тропицкий взглянул на Карабека и не нашел ничего личного, за что бы он хотел убить этого старика. Байщегул науськал Кубрина, вот пусть сам Байщегул и убивает муллу. Ему, Тропицкому, для чего такая награда? Одни купцы попадают в долговую кабалу к британцам, другие строят козни, третьи отдают приказы, от которых потом стыдно не то что честным людям в глаза смотреть – жить стыдно! Когда же он попал к ним в услужение? Он русский офицер, а занимается грязной, паскудной работой…

– Да, – с трудом произнес Тропицкий, приняв билеты, – конечно, помню эти чтения. Сейчас, кажется, не читают уже?

– Почему не читают?! – горячо воскликнул Садвакас. – Я вам скажу более, мы уже сами пишем!

– Надо же, – искренне удивился Тропицкий, – и книги есть?

– Пока нет! – развел руками Садвакас. – Но будут! Обязательно будут. Нам только нужно время…

– Оно всем нужно, – согласился уездный начальник и вдруг заметил, что Карабек в упор смотрит на него, словно ожидая перехода к другому вопросу.

Все-таки хитрый старик, в который раз убеждался Тропицкий. Пришел с одним предложением, а получить хочет иное.

– Андрей Иванович, – Карабек не стал затягивать разговор, – я хотел бы спросить про Халила. За что вы посадили парня? Он в чем-то виноват? В чем?

Сразу в лоб. Что ж, в лоб так в лоб, от этого легче и самому говорить.

– Он оказал сопротивление, – ответил Тропицкий, – в канцелярии вы можете увидеть дело. Я попрошу, вам покажут.

– Сопротивление? – Карабек слегка потянулся на стуле. – Кому? Вы же знаете Халила. Этот человек живет в нашем городе, вы сами его отправили с караваном на Бухару. И вдруг сопротивление.

– В городе казачья сотня. Сотня мне не подчиняется. Генералу Куропаткину лично отчитываются казаки. Увы, – Тропицкий развел руками, – я тут бессилен. Могу только поспособствовать, чтоб Халилу ни в чем не было нужды, и следить за честным следствием.

– Следствием?

– Да, да… Следствием! Как разберутся, как выяснят – сразу отпустят. Если, конечно, он не виноват!

– Встречи с ним, я надеюсь, разрешены?

Карабек, судя по всему, заканчивал разговор.

– Разрешены! Я передам в острог, чтоб никаких препятствий не было. Прошу меня простить, но служба… А вечером обязательно буду! Как, кстати, спектакль называется?

Садвакас только-только открыл рот, чтобы ответить, как дверь резко распахнулась и в кабинет влетел казак, которого сзади пытался удержать Кривец.

– Нельзя… Ваш благородие! Я ему с крыльца приказываю, – затараторил Кривец, оттягивая назад Майкудова, – а он прет, как кабан на огороды!

– Кто уездный тут? – Майкудов дикими от ярости глазами оглядел находящихся в кабинете людей и, распознав в Тропицком главного, обратился к нему, показывая на муллу и Садвакаса: – Выведите этих скотов отсюда! У меня срочное донесение!

– Что вам нужно? Почему в таком виде? И кто дал право так выражаться? – строго спросил Тропицкий и, не дожидаясь ответа, повернулся к Карабеку, но увидел только удаляющиеся спины гостей.

Тропицкий почувствовал, что старик в очередной раз обыграл его. Зачем он дал разрешение на свидание с Халилом? О чем он там с караванщиком разговаривать будет? Еще этот казак с сумасшедшими глазами, кто такой и что хочет…

– Григорий Майкудов! Сотник особой сотни! – отчеканил казак, пытаясь освободиться от рук Кривца.

– Да отпусти его. Чего тут-то держать! На пороге надо было! – в сердцах сказал Тропицкий, злясь, что Карабек ушел. – И что ты, Майкудов, сказать хочешь?

Казак почувствовал, что Кривец отпустил руки, поправил на плечах форму, пригладил чуб и произнес:

– В остроге сидит Феодосий. Он вчера убил моего друга Рыкова. Я хочу, чтоб его отдали мне!

– Которого у Акулины взяли? – спросил Тропицкий. – А что твой друг у Акулины этой делал-то?

– Лечились мы! – Майкудов неожиданно задрал китель, показывая замотанную простыней грудь. – Мне вчера караванщик ребро сломал, а Сашко верблюд поганый в глаз плюнул. А этот Феодосий убил его!

Тропицкий поднял взгляд от замотанной груди на лицо Майкудова, увидел дикий блеск в его глазах и понял: изувер, что покалечил знахарку, и сумасшедший, который может убить муллу в мечети, стоит сейчас перед ним.

Глава 13. Британский инженер

Сначала мимо Литвина пронесся казак с вихрастым чубом. Казак соскочил с коня и стремительно забежал в управу, отбиваясь на ходу от фельдфебеля.

– Куды? Куды?! – орал фельдфебель. – Без разрешения не пущу!

Литвин с интересом наблюдал за этой сценой, указав жестом Нестору, что пока входить к Тропицкому рано.

– Кривец, – подсказал Нестор фамилию фельдфебеля, – подсобник уездного начальника. С утреца до ночи на службе. Тропицкий без яго як без цапок.

– А в фельдфебелях до сих пор ходит, – заметил Литвин.

– Так то нарошно. Чтоб поближе к народу было. Капитан или ротмистр уже не то. А энтот выглядит, выслухает в городе, что треба, и на доклады к Тропицкому!

– Умно, – согласился Литвин, продолжая следить за крыльцом.

Через минуту из управы вышли старик и молодой человек в белом костюме. О чем-то горячо дискутируя, они, спустившись по крыльцу, пошли в сторону Литвина.

– Мулла татарский, – вновь подсказал Нестор, – старику годов под сто! Второй поэт… Тока што поет, не вразумею.

– Пишет, – уточнил Литвин.

– А? Ну да… пишет, значит. Писатель.

Литвин чуть сдвинулся влево, встал поближе к растущему рядом с дорожкой карагачу. Мулла с поэтом прошагали мимо, и Литвин расслышал пару фраз, которые молодой сказал старику. Мулла усмехался. Проходя, он поднял глаза и секунду-другую пристально смотрел на Литвина. Затем, будто поняв, кто стоит перед ним, ответил поэту, продолжая разговор:

– Не обращайте внимания на таких людей. Скотами он назвал нас, но вам будет так же плохо, если свиньи начнут говорить и называть вас свиньей? Вы человек, Садвакас, и человеку не стоит отвечать на такие слова, а тем более вступать в спор. Лучше занимайтесь сегодняшним спектаклем. Приглашение весь город на него получил. Сам Тропицкий будет! Вы же этого хотели…

Когда мулла и поэт скрылись за углом, Литвин отошел от дерева.

– Театр отсюда далеко?

Нестор указал в сторону, куда свернули мулла с поэтом.

– Театр? Та не… рядышком. А зачем театр? В управу уже не идем?

– Не идем, – задумчиво ответил Литвин, – ты спектакли любишь?

Нестор застенчиво, как ребенок, улыбнулся и развел руками:

– Не видывал еще…

Зал театра находился в здании женского училища на соседней с управой улице. Двухэтажная каменная постройка имела форму прямоугольника, цокольная часть ее была отделана крупным рустом. Удлиненные окна с сандриками[24] в виде фронтонов на втором этаже здания делали его похожим на дома, что Литвин видел в Санкт-Петербурге. Ему даже на миг показалось, что он каким-то чудом перенесся в Северную Пальмиру, и если завернуть за училище и пройти еще немного, можно наткнуться на Медного Всадника, а вместо юркого, извивающегося змеей Ишима покажется величественная Нева, закованная в гранитные плиты набережной.

Рядом с училищем стоял особняк с садом и флигелем. Увенчанный медным куполом с ризалитом[25] и балконом с кованой решеткой, с кирпичными башенками на чердаке и «луковицами», торчащими с четырех сторон, он был похож на английский дворец. Сходство дополняли пилястры от самой крыши до цоколя. Литвин, не видевший до сих пор таких построек в Акмолинске, с удивлением взглянул на Нестора.

– Кубрин! – то ли с завистью, то ли с уважением ответил Нестор и тут же спохватился: – Товарищ Литвин, а может, и его вдобавок?

Литвин ничего не ответил, только сник, будто бы сжался от размаха купеческих построек. Он запустил руку под пиджак и тер ладонью грудь.

– Началось, – наконец-то вымолвил он, перехватывая ртом воздух, – быстрее нужно все делать!

Нестор придержал Литвина.

– Я сам все сделаю, – заверил он, – сдюжу. Куды только кидать?

– В театр надо попасть! Когда спектакль начинается? Билеты достать сможешь?

Нестор огладил клешней голову.

– Ну… ежели постараться, то смогу! Сколько билетов?

Литвин показал указательный палец.

– Один? – неуверенно произнес Нестор. – А мне як же?

– Ты в острог пойдешь… Покажу, что надо будет сделать. А я в театр, шанс этот нельзя упустить, – он закрутил головой и, увидев скамью, стоящую возле кубринского особняка, сказал: – Я пока там посижу, а тебе партийное задание. Достать билет!

Боль резко и, как всегда, неожиданно сковала грудь Литвина, лишив его в очередной раз силы и скорости. Ничего, хватая ртом воздух, рассуждал он, скорость в театре не потребуется. Главное – понять, где сидит Тропицкий, и бросить бомбу туда. Зал театра наверняка небольшой, бросать можно из любого угла, лишь бы самого не зацепило…

Литвин сморщился от боли, накатившей на грудь, – словно легкие ошпарили кипятком, как на каменку ушат воды вылили. Он отдышался и подумал, что, может, даже к лучшему, если его зацепит осколками. С такой болезнью ему недолго осталось… Знахарка как сказала? Сутки! Вот, значит, эти сутки – последние сутки в его, Литвина, жизни – и идут. Умирать будет Литвином и похоронят его Литвином, продавцом мыла. Он приоткрыл портфель, разглядывая лежащие на кожаном дне квадратные бруски, замотанные в фирменную упаковку «Каретников и братья», – их действительно было не отличить от мыла. Ни один жандарм при беглом осмотре не догадался бы, что внутри портфеля лежат мощные бомбовые заряды, которые разнесут в пух и прах не то что карету – и дом, если грамотно разбросать их по несущим стенам и углам.

Закрыв портфель, Литвин представил картину акции. Вот он входит в зал театра, садится в кресло, высматривает место Тропицкого. Бросать до начала спектакля или во время действия? Уездного начальника, скорее всего, посадят в первом ряду, на места для уважаемых зрителей. Значит, если взорвать во время спектакля, велика вероятность того, что бомбой может зацепить и актеров. Убивать и калечить труппу ему не хотелось. Обычные люди, ни в чем не виноватые… Сидящие рядом с Тропицким, такие же, как он, весь первый ряд – это богачи и жандармы города. С ними церемониться не стоит. Пусть летят следом за уездным начальником в ад!

– Билетов нема, – запыхавшись, произнес подскочивший к лавочке Нестор, – в кассе нема и так нема…

– Плохо, – коротко ответил Литвин.

– Но… – Нестор заулыбался, как ребенок в ожидании конфеты или поощрения.

– Не тяни.

– Марфуша Климкина в училище робит. У входа ихнего за билетами глядит. Я с ней погутарил. Мол, так и так… друг из Самары приехал, дюже театры любит, спать не может, дай ему спектаклю…

– И? – не выдержал Литвин. – Что ты кота за яйца тянешь!

– Ну… – обиделся Нестор, – она сказала пустить. Я описал вас и пароль придумал. Токася мне треба с ней потым в пекарню сходить. Отужинать, значит.

– Сходишь, – твердо сказал Литвин, – из кассы денег возьмешь и сходишь… Карманы широкие?

– А? Ну! По два куля муки вмещу!

– Смотри, – Литвин оторвался от спинки лавочки и приоткрыл портфель, – бери два. Снимешь обертку, там фитиль. Фитиль поджигаешь – и бросай под острог. А сам в две ноги бежишь подальше. Второй брусок держи наготове…

– Зачем? – перебил его Нестор.

– Если не так что пойдет, то второй кинешь! Феодосия не зашиби. Выведай, где его камера. Только не засветись перед охраной. Как акцию сделаешь, с Феодосием к управе идите. Иманов туда сунется, за бумагами пойдет со своим отрядом. Я тоже там буду, – Литвин поморщился и достал из портфеля два бруска, – там и свидимся.

Нестор аккуратно перехватил бруски, распихал их по карманам штанов.

– Если не приду, то приказ такой…

– Як не придете? Не… товарищ Литвин… вы это…

– Не перебивай. Иманов до управы через банк пройдет. В банке золото Кубрина. Запоминай. В управе Иманов берет бумаги, вы с Феодосием – в банке золото. Если Иманов будет против, убирайте его.

– Иманова? – переспросил Нестор. – Так вроде ж…

– Иначе он вас первый уберет! Феодосий должен был верблюдов подготовить для золота. Если верблюдов нет, везите на конях. Сколько сможете, столько и везите. Схрон за Грязным булаком. Знаешь где.

– Знаю, – подтвердил Нестор, – сами копали с Феодосом.

– Ну все! – хлопнул ладонью по колену Литвин. – С богом!

– Товарищ Литвин, – замялся Нестор, – а вы как же?

– Я здесь спектакля дождусь. Ходить устал. – Губы Литвина скривились от боли, и он рукой показал Нестору, чтоб тот уходил.

Нестор развернулся, засунул руки в карманы и широкой походкой двинулся по улице в сторону пожарной каланчи, торчащей над городом словно маяк.

– Нестор! – слабо окликнул его Литвин.

Тот обернулся, вопросительно глядя на Литвина.

– Пароль какой?

– Вечерний звон… Как много дум наводит он! – крикнул Нестор, и Литвину показалось, что тот вновь смутился, правда, на этот раз детской улыбки уже не было, только лицо этого большого беспалого человека, с ножами в голенищах, покрылось пунцовыми пятнами.

– С богом! – зачем-то сказал Литвин и понял, что про бога он сегодня вспоминает столько, сколько за всю жизнь не вспоминал.

Над городом опять кружился орел. Литвин внимательно следил за ним, чтоб, как утром, не упустить, куда делась птица. Орел, взмахивая крыльями, брал разгон и парил, кружа все ниже и ниже к земле. Затем снова поднимался, расправлял крылья, замирал на секунду в воздухе и повторял витки.

– Хороший погода! Не правда ли?

Литвин опустил голову и увидел рядом со скамейкой человека в клетчатом пиджаке.

– Хорошая, – согласился он, поняв по акценту, что перед ним стоит англичанин.

– Разрешаете? – англичанин указал тростью на скамью. – Беседовать не любите? Я имею очень скучное тайм… Время. Сэр Томас, – англичанин представился и, не дожидаясь ответа, присел на лавочку. – В этом городе скучно! Вы играть в бридж?

Литвин покачал головой. Говорить ему совершенно не хотелось, и он поднял голову вверх. Сэр Томас повторил за ним.

– О-о-о… Это есть хороший птица! Сильный! Степняки уважать их… Вы знаете, кого они еще уважают? Это очень интересно…

– Кого?

– Волвс… Волков, – выразительно сказал англичанин, – они уважают волков. Вы знаете почему?

– Нет, – ответил на английском Литвин, – я говорю на вашем языке. Думаю, так будет удобнее.

– О, благодарю вас. Волки – это сила. Орел – тоже сила. Кочевники любят сильных. Вот вы любите медведей. Мы – собак. Как думаете почему?

– Почему?

– О-о-о, это пошло с древности. Мы уважаем верность и преданность, постоянство. Собаки это дают нам. Вы, русские, любите медведя за… – он задумался над словом, – скорее всего, за неуправляемость. Русские неконтролируемо переходят из спячки в буйство. Так?

– А степняки? Им что нужно?

– Они варвары. Дикость! Звериная дикость, – сэр Томас постучал тростью по земле, – волк и орел – это свободные животные. Дикие всегда любили свободу. Вы знаете, что волки не живут в клетках? Волкам нужна свобода. Дикий волк в клетке погибнет. Кому не нужна свобода, те согласны жить как собаки. Вкусная еда, теплый дом… Многие в мире хотят этого… Но только не волк! Вы знаете отличие волков от других?

– Что? – Литвин переложил портфель за спину. – Вы говорите о волках как о людях.

– Я просто разбираюсь в этом, – сэр Томас повернулся к Литвину, – у вас есть пословица… Сколько волка ни корми, он все равно в лес убегает. Так? Но вы их кормите. Вы хотите сделать из них собак. Это плохо кончится…

– О чем вы? – Литвин напрягся от неожиданного поворота разговора. – Каких волков я кормлю?

– Посмотрите сюда, – англичанин вновь постучал тростью по земле, – вы видите, тут нет дороги. Ее нет и дальше. Здесь нигде нет дорог, нет бульваров и аллей. Есть только тропы. Им дороги не нужны. Они нужны нам с вами, чтоб легче ориентироваться и знать, куда идти. Это отличает нас от них. Они идут куда хотят, и неважно, понимаете, неважно… есть там дорога или ее нет. Свобода подразумевает выбор. А дорога ограничивает этот выбор. Понимаете меня? Хотите начистоту?

– Давайте, – согласился Литвин, с удивлением заметив, что боль в груди прошла и он может, не морщась, спокойно говорить. – Вы кто?

– Инженер из Тоттенхема.

– Продавец мыла из Омска.

– Ну что ж… – ухмыльнулся сэр Томас, – ладно. В этой степи тысячи лет не меняется ничего. Вы знаете их историю? Держу пари, что нет! Я изучал перед тем, как ехать сюда. Очень интересно. В наших библиотеках можно многое найти! Вы знаете, что они пьют молоко лошади? Что не живут в городах? Что летом они в одном месте, а зимой кочуют в другое… Джылау?

– Нет, – честно ответил Литвин, – зачем мне это?

– А как вы хотите получить себе собак? Чтоб получить сторожевых собак, нужно хотя бы знать, из кого их придется делать. И самое главное – как! Оружием и бомбами или дарами! Учением, книгами, подкупом. Какой путь вы выбираете? Не говорите… я знаю… Первый! Самый легкий. Но в то же время самый опасный. Волк – дикое животное, он может в любой момент накинуться на вас! Волк не поддается дрессировке, его можно только загнать в большую клетку, и он будет думать, что размер его свободы не сократился. Клетка длиной в степь. Вы меня понимаете?

– Вы предлагаете стаю волков загнать в резервации? – Литвин прищурил глаза. – А самим пользоваться их землей? Волки думают, что они на свободе, и бегают за забором. А в это время собачники становятся хозяевами?

– Примерно так, – согласился сэр Томас, – вы драматизируете немного, но логика верна.

– И со временем эти волки вырождаются в псов. А вы год за годом сужаете границы забора!

– О да! И в финале… В финале мы увидим, как через сто лет все станет на свои места.

– Сто лет? Не многовато ли?

– Это эволюция, – сказал сэр Томас, – она так работает… И не только здесь, в степи. А везде, повсюду. Торопить события нельзя.

– Можно, – утвердительно ответил Литвин, давая понять, что разговор подходит к концу, – и нужно! Ждать, пока одни станут псами, а другие – хозяевами, по-вашему, эволюция? По мне это рабство. Вы же хотели начистоту? Что ж… Революция гораздо эффективнее и быстрее приведет к результату. Раз вы иносказательно всех описываете волками и собаками, то я скажу на вашем же языке. Свобода – это не отсутствие дорог и количество выборов. Свобода – это отсутствие ошейника. Пусть даже и позолоченного! И разницы нет, волки это или собаки.

Сэр Томас покачал головой и вздохнул.

– Что ж… спасибо за прекрасный диалог. Вы очень умный собеседник. Но… – он привстал со скамьи, – но, прошу прощения, большой мечтатель. Так не бывает… Впрочем, я сегодня иду на спектакль. У меня есть лишний билет на место в первом ряду… Приглашаю вас. Новый степной поэт поставил пьесу. Думаю, будет интересно посмотреть.

– У меня уже есть билет, спасибо, – сухо поблагодарил его Литвин. – Я не люблю сидеть в первом ряду. Не видно всей картины…

– Гуд бай, – сэр Томас приподнял трость и, постучав ею дважды по земле, пошел вдоль кованой ограды кубринского особняка.

– Сэр Томас, – позвал его Литвин, – ваша главная ошибка знаете в чем?

– В чем? – оборачиваясь, спросил англичанин. – Обычно я не делаю ошибок.

– Я не русский, – спокойно произнес Литвин и добавил: – И не очень люблю медведей!

– Да? – не скрывая удивления, сказал сэр Томас. – И кто же вы?

– Скоро узнаете, – ответил на русском языке Литвин и, снова прищурив глаза, поднял голову.

Орла уже не было. Грозовые тучи, идущие со стороны Шубинской сопки, стремительно затягивали небо.

Глава 14. Степняки

С самого утра Иманов следил за городом с берега старицы. Старое русло огибало небольшие рощицы березняка, расползалось по песчаным островкам и бродам, перекатами пряталось в зарослях бурьяна, чтоб через версту неожиданно широко выскочить прямиком на город. Отряд за ночь перешел поближе к городу, практически вплотную к Казачьему стану.

Из города в этой стороне были видны только старые мазары у березовой рощи, зато перед степняками как на ладони лежали и купола церкви, и пожарная каланча, и минарет мечети, над которыми уже сгущались тяжелые тучи. Иманов даже рассмотрел, как казачки полощут с мостков белье. Плеская белые длинные простыни по воде, бабы словно скидывали молочную пену из котелка, и та парила белоснежными волнами над потемневшей рекой. Он настроил бинокль на женщин, разглядывая их.

Казачихи, как на подбор, были мощными. У одних платки завязаны на голове, другие, наоборот, распустили черные косы до пояса, превратившись в сказочных албасты. Стирая белье, они успевали брызгаться и, то ли смеясь, то ли переругиваясь, кидались друг в друга тряпками.

– Что видно? – раздался за его спиной голос.

Иманов, не оборачиваясь, передал бинокль за спину.

– Алимбай, я тебе говорил за мазарами не стоять? Почему у кладки Жетыбая поставил?

– Ты мне не указ, – сказал Алимбай, подсев к Иманову, – где хочу, там и ставлю. Тебя поставили сардаром[26] над кипчаками. Я аргын и тебе не подчиняюсь.

Иманов с иронией посмотрел на дерзкого Алимбая. На худом, скуластом лице аргына багровел шрам, рассекший щеку от шеи до виска. Старая рана, как лесная просека, тянулась сквозь заросшее щетиной лицо барымтача, упираясь в бритую добела голову.

– Тебе мало прошлого раза? – ухмыльнулся Иманов. – Я тебя предупреждал. Не ставь людей у воды. Уходить некуда будет. Не помнишь? Ту же песню ты мне пел. Аргын!

– Тогда другое было. За барымту дело шло! Помню, отчего не помнить… И помню, как ты нас одних оставил. А табун тот увел… Так что… Кипчак!

– Не встал бы у воды, с нами ушел бы, – возмущенно сказал Иманов, – сколько раз я тебе одно и то же повторять должен? Тебе нравится постоянно бубнить?

– Табун ты тот под Туз-кала продал, а нам, видать, забыл часть отдать.

Иманов решил не продолжать старый спор. Десять лет прошло, а все никак не могли закончить его – у каждого своя правда, каждый за свой интерес борется. Алимбай тогда отхватил от телеутов: рассекли ему голову, год отлеживался да заново ходить учился, а Иманов ушел с тысячным табуном к Иртышу. Вдоль реки провел лошадей да продал скопом найманам. Думал, что Алимбая в живых уже нет…

– Как действовать думаешь? – неожиданно спросил Алимбай. – Оружие нам дадите?

– Дадим, – ответил Иманов, – с тобой двадцать жигитов. Каждому по винтовке выделю. Только обещай!

– Что?

– Что слушаться будешь! И без аргынства и кипчакства всякого. Русские не для этого нам оружие дают. Понял?

– Странно все это, – задумчиво произнес Алимбай, – в городе тихо! Никого не видно, только бабы казачьи с бельем. Твои русские тоже странные. Ты думал, зачем они нам оружия столько навезли? Для чего? Чтоб мы тут друг друга перестреляли?

Иманов поднял с земли прутик ивы и стеганул им по своему сапогу.

– Думал! Сто раз думал…

– И что надумал?

– Разные эти русские. Не такие, конечно, как мы с тобой… Кипчак с аргыном в одном казане варятся. А вот русские избы свои рушат. Одни хотят на войну забрать, другие оружие дают, чтоб мы огнем степь подожгли. Вот и выбирай меж двух шайтанов. – Иманов в сердцах скрутил прутик в косичку и кинул в реку. – Я простой барымташ, как и ты, Алимбай… Откуда я ведаю, что у них там на уме? Но знаю одно – на чужую вой ну казахам нельзя. Все там сгинут…

– Поэтому ты взял оружие у них?

– Сначала мы разберемся с одними, а потом с другими! Знаешь, что в степи про призыв говорят? Что царь старый, Николай Первый, издал указ, в котором нам даруется свобода и степь останется за нами… Что никогда людей не повезут воевать. Хан Кене тот приказ силой у русских забрал. Это так в народе говорят, Алимбай!

– И где тот указ? Где он? Я сто раз слышал! – воскликнул Алимбай. – Сказки все это. Да и что указ, когда баи бишару за тиыны покупают! Своих детей прячут, других на вой ну отправляют… Зачем указ, если землю продаем мы сами… Что может бумага, эх! Люди, наши казахи, Аман, за алтыны любой указ так истолкуют, что русский царь в жизни бы не придумал! Оглянись вокруг! Что ты видишь? В Спасске хозяйничают французы. Вдоль Балхаша сидят британцы. Вот, – он указал биноклем в сторону города, – казачьи бабы стирают белье. А мы… Мы тут сидим в засаде, скрываясь ото всех! Убьешь одних русских, придут другие. Думаешь, те, кто дает нам оружие, лучше? Чем? У них свой царь наверняка уже наготове.

– Убью и этих!

– Убьешь! Я не сомневаюсь… Но за ними придут еще и еще. Там, – Алимбай, уже не прячась, поднялся на ноги и замахал рукой, – в России, одни русские сменяют других. Революция. Но не у нас. У нас как было сто лет назад, так и осталось. Как твой дед напал на Шубина, так и мы, аумин, сегодня нападем. Что изменилось, Аман? Не в русских дело…

– А в чем? – тихо спросил Иманов.

– В нас, – ответил Алимбай, возвращая бинокль, – в нас…

Иманов замолчал, уставившись на реку. Течение крутило водяную лилию, качало зеленый листок, будто пытаясь оторвать его от длинного стебля, растущего на самой глубине Ишима. Кувшинку то колыхало влево, то заворачивало к берегу, то вдруг плавно вело против течения, но тщетно – гибкий цветок каждый раз возвращался на место, чтобы бороться за жизнь.

Прав все-таки Алимбай, думал Иманов. Прав. Что с того, что он вырежет весь город сегодня? Отомстит за деда? Это святое для каждого степняка. Но что это даст народу? Завтра же придут вой ска и по всем аулам начнутся пожары. Сейчас не дедовские времена, степь быстро перекроют, караулами разрежут на дольки да выловят всех сарбазов. Русский Куропаткин обещал вешать бунтовщиков, а столбы с ними вдоль дорог ставить. Так и сделает… Нужно только списки из управы достать да сжечь! А по дороге для Литвина золото из банка вытащить. Без нужды жителей не убивать… Казаки? Ну, с этими иблисами у него много счетов! Казаков наказать надо…

Он взял бинокль и посмотрел на город. Тучи, пропавшие к обеду, вновь заслонили небо, плотно лепясь друг на друга черными, тяжелыми буграми. От Шубинской горки до Чистого булака город погрузился в темноту в преддверии степной бури.

– В нас? – наконец-то ответил Иманов. – Может, и в нас.

– Не может, – убедительно произнес Алимбай, – а точно в нас. Первым делом вы у себя на Тургае Абдугаппара ханом на кошме подняли. Хорошо, а что ваш хан делать будет? Тебя на Акмолинск отправил. Тридцать жигитов дал! Сардаром назначил! Великие дела, Аман! А дальше что? Придут еще сто человек, где им оружие брать будешь? Опять приказы русских исполнять начнешь? Так зачем вам хан, раз вы чужие задания выполняете?

– Ты где таким умным стал? – удивился Иманов. – Тебя послушать, в Думу отправлять надо. К алашевцам… Те тоже с утра до вечера болтают.

– Были учителя… Ты послушай, – Алимбай наклонился к Иманову, – бумаги эти жечь нельзя. Нужно каждому человеку из списков показать, что мы вытащили их из вой ны. Да сунуть в рожу другим, чьи имена закрыты за деньги. Ты Халила-караванщика знаешь?

– Нет, – мотнул головой Иманов.

– Должок за ним. На Нуре его караван с китайцем пропустил, не стал трогать. И предупредил о набеге на город. На его верблюдах бумаги из управы вывезем, схороним, а как все уляжется, по аулам разошлем. Люди нужны, Аман! Люди, которые будут не за деньги, а от сердца помогать. Хватит баранов друг у друга воровать. Карабек в городе есть…

– Кто такой?

– Мулла из татарской мечети. Так вот, этот Карабек говорит, что в степи до тех пор чужие командовать будут, пока своим эта степь не станет нужна. Пока мы, а не чужие, степью не научимся управлять. И лет сто на это надо…

– Сто? – взметнул брови Иманов. – Так долго?

– Да, – Алимбай потрогал свой шрам, – но начинать нужно сейчас! Иначе будем как эти…

– Рабы? – подсказал Иманов.

– Хуже… Звери в зоопарке! Видал? Я видел. Цыгане в Петропавловске показывали. Сидят, рычат, а укусить не могут. Им сквозь прутья еду бросают, а они кушают. Дети камнями кидают. Кто с выдумкой, тот палкой тычет по морде. Я там волка видел. Худой, шерсть свалявшаяся, сам на ногах еле стоит, а из пасти слюна бежит. В глаза ему посмотрел. А он мне… Смерть за его спиной стояла… Жутко мне было. Не смог… отвернул взгляд.

– Кто до такого додумался? – изумленно спросил Иманов. – Кто эти цыгане? Люди хоть?

– Люди, – Алимбай прикусил губу, – я ночью к ним в табор пришел. С клетки каскыра замок сбил, а тот уже мертвый лежал… Голову на луну повернул и умер!

Неожиданно со стороны мазаров раздался выстрел. Иманов мигом вскочил, за ним подлетел Алимбай, и они кинулись сквозь березняк в сторону могил. На вытоптанной траве рядом с каменным мазаром лежала винтовка, возле нее сидел закутанный в полосатый халат молодой казах с длинной, закинутой на плечо косичкой.

– Жумабек, – подскочил к нему Алимбай, – кто стрелял?

– Нечаянно! – чуть не плача, ответил тот, и в тот же миг Иманов громко прокричал:

– По коням! На город! Кадырбай, ты с левой стороны, вдоль реки! Садык! Идешь через булак! Я по центру… Алга!

Разъезд дежурных казаков, услышав выстрел, стремительно выскочил в степь, направляясь к мазарам… Три конных казака вскинули винтовки, несясь прямиком на отряд. Сарбазы быстро, будто только и ждали приказа, запрыгнули на коней, и уже через минуту отряд, разделившись на три части, приготовился выйти из укрытия.

Алимбай, отвесив Жумабеку пощечину, грозно сказал:

– Плакать потом будешь! Не успокоишься – убью!

Молодой казах быстро перекинул косичку с правого плеча на левое и подскочил с земли.

– Аргыны! – скомандовал Алимбай. – Идем с Имановым! Заходим с Северного выгона! Командуй, Аман!

– Жигиты, – перехватил Иманов слово, придерживая коня, – городских не трогаем! Правый и левый фланг затягивает казаков на себя, выводит в степь и уходит на Майбалык! Алимбай отвлекает по Северному выгону! Центр проходит до банка, с выходом на управу. Все поняли?

– Все! – уже не скрываясь, хором закричали всадники. – Аруах!

– Алга! – Иманов пятками ударил своего коня и понесся навстречу казакам. – Алга!

Роща вздрогнула и, на миг затихнув, взорвалась от удара копыт. Серой завесой накрыло кривые стволы деревьев, и казалось, что конница выскочила из пустоты, из воздуха… Как в древности дикие гунны, вылетавшие полчищами из узкого горлышка Алтайского котла, несли за собой смерть и ужас, так и сейчас отряд степняков, обезумев от ярости и предвкушения крови, бешено скакал вперед.

Разделившись по команде на четыре отряда и не сбавляя темп, казахи расползлись по степи и зажали Казачий стан в клещи. Город, накрытый тьмой, громыхал от грозы, молнии время от времени озаряли на мгновение высокие купола церквей и зеленую крышу мечети. Клубы пыли, поднятые копытами, скрыли ряды конницы, сделав их невидимыми.

Иманов оглянулся. За ним скакали его сарбазы. Три десятка человек, которые вопреки всему решили напасть на город, чтобы отбить у русских списки для призыва на вой ну. Многие из них погибнут, пусть… Но главное они все равно сделают! Докажут, что просто так свободу у них не отнять.

– Не стрелять, – закричал он, выхватывая шашку, – я сам!

Казаки, выстрелив из винтовок по несущейся армаде, развернули своих коней назад. Один из них, на пегом коне, чуть замешкался с поводьями, и Иманов с подлета снес ему голову.

– Аруах! – раздался вопль.

Двое всадников, отделившись от центрального строя, погнались вдогонку за казаками. Один за другим убегавшие к городу казаки слетели с коней, и их поруб ленные тела остались лежать на дороге, дергаясь под ударами лавины копыт.

Акмолинск то и дело вздрагивал от зигзагов молний. Гром, гремевший со всех сторон, оглушал, раскатываясь все ближе и громче. В момент, когда отряд, перескочив через Чистый булак, влетел в город, раздался такой грохот, что Иманов понял: Литвин начал свою акцию!

Вслед за грохотом в центре города взметнулась яркая вспышка и облако дыма поднялось к небу.

– Алга! – закричал Иманов, придерживая борик. – Проходим стан и сразу в банк!

Но его уже никто не слышал… Степняки пчелиным роем ворвались в Казачий стан. От неожиданности казаки собрались не сразу. Выбегали на улицы в одних портках, хаотично размахивая шашками. Их рубили с коней. Семиреченские падали, сраженные, наземь. Лужи воды, смешивавшейся с кровью, блестели в свете зажженных факелов. Со стороны реки, держа в руках смотанные простыни, бежали бабы. К то-то в пылу бойни рубанул рослую казачиху, и белоснежное белье подлетело вверх, покрытое бурыми кровавыми пятнами.

Бой шел с трех сторон. У реки сарбазы во главе с Кадырбаем теснили казаков к воде, зажимая их у плеса. Слева, там, где в город ворвался отряд Садыка, уже шла пальба. Значит, Садык скоро развернет сарбазов на отход. Долгих перестрелок в городе степняки не выдержат.

Иманов попытался остановить одного, затем другого сарбаза, но тщетно. Те, вой дя в раж, обезумели от крови и кажущейся легкости победы и не замечали, что все больше и больше казаков уже в строю с винтовками и саблями. Вокруг станичных хат и между штакетинами заборов повылезали стволы ружей, грохот от пальбы перебивал крики раненых.

Степняки, разлетевшись по стану, запутались в узких улицах и то и дело упирались в глухой тын. В улочках биться было трудно. Кони застревали и неповоротливо елозили боками по частоколу, пытаясь вышибить ограды копытами.

Иманов еще раз крикнул и, уже не оборачиваясь, поскакал в центр города. Первая задача была выполнена. Если он смял Казачий стан, то и левое, и правое крыло тоже снесли укрепление, нанося урон казакам. Где-то на окраине города, на самом конце Казачьего стана, бьется Алимбай. На него вся надежда. Додумается, что к банку нужно идти с подмогой, или нет?

Он уклонился от выскочившего прямо на него казака и шашкой отбил атаку. Казак, проехав пару метров, развернул коня и снова ринулся на Иманова. Не семиреченский, отметил Иманов малиновые лампасы на противнике, не местный… Вновь мимо просвистело лезвие клинка, слегка задев его стеганый халат. Молодой совсем, безусый… Иманов сделал вид, что казак ранил его, и слегка накренился вправо. Казак, увидев это, с улюлюканьем подскочил к степняку и широко размахнулся, чтоб намертво снести противника, но неожиданно остановил взмах и так и оставил руку поднятой. На его лице показалось удивление, он посмотрел вниз. Из уголка рта слабой струйкой пробежала кровавая ленточка.

Степняк выдернул шашку из тела удивленного казака, вытер клинок о его малиновые лампасы. Тот, выронив шашку, схватился обеими руками за живот, придерживая вываливающиеся кишки. Конь, будто ожидавший такого исхода, медленно побрел в сторону казарм, разматывая на ходу выпавшие внутренности своего хозяина.

Яркая молния ослепила на секунду, а потом Иманов заметил, как все вокруг пылает и мечется. Как летят в разные стороны кровавые ошметки, падают наземь кони и переворачиваются на бок повозки. Как горит подожженная церковь, на верху которой, под куполами, звонарь отчаянно бьет в колокол. Он увидел, как летят по центральной мостовой кареты с ранеными, как какой-то житель срывает с купеческого дома кровельную медь, как несутся толпы разъяренных людей со стороны Рабочей слободы и, ломая все на своем пути, бьют стекла, крушат двери лавок и магазинов. От увиденного Иманов на мгновение зажмурился.

Раздался еще один взрыв, мощнее предыдущего. От грохота заложило уши, и Иманов, схватившись за голову, сбил с нее борик. Он спешился, ища головной убор на земле.

– Училище взорвали! – заорали у него под ухом. – И из острога всех освободили! Айда, ребята! Что ползаешь, урюп… С дороги! – человек пнул Иманова в сгорбленную спину. – Айда наших вызволять!

Иманов потянулся было за револьвером, но не успел. Толпа снесла его в лужу и, не давая подняться, пронеслась по нему. Ему удалось закрыть лицо руками, подставляя под удары подошв спину. Когда горожане исчезли, он поднялся на ноги, отыскал в луже борик и, ни секунды не медля, поймал бегающего рядом коня. Времени было в обрез. Через полчаса солдаты сомкнут город в кольцо и выйти из Акмолинска будет не так-то просто. Он пальнул пару раз в воздух и понесся в сторону «Степного банка».

Глава 15. Взрывы

Оконце острожной камеры под вечер заволокло тьмой. Солнце, выглянувшее после утреннего дождя, так и не надышалось, не успело вдоволь разыграться лучами, выплеснуть из себя всю позолоту, чтобы уйти на излете дня багровым наливным диском за Шубинскую сопку. Вместо заката небо затянулось густым сажевым покровом, словно город залез под тяжелый плотный альков. Молнии кнутом полосовали небо, то хлеща одиночными, кривыми, как сабля, ударами, то расползаясь ветвистым каскадом над Ишимом.

Халил, прислонившись к стене, вел счет вспышкам молний. Одна, похожая на пучок луковых корней, шарахнула прямиком по городу, озарив пожарную каланчу и крыши домов. Вслед за ней раздался крик, и он плотнее прижался к стене. Со стороны улицы кто-то настойчиво требовал пустить его в острог. Затем послышались шаги, и голос оказался уже в коридоре.

– Я сам вернусь! Арсен, иди в театр. Помощь не нужна мне. В театре Садвакасу поможешь. Вдруг что… Иди, я говорю!

Голос муллы Халил узнал сразу. Отойдя от стены, он подошел к решетке, преграждая на всякий случай дорогу Феодосию. Тот, заметив движение, усмехнулся.

– Опять к тебе? Да не боись… Я кидаться просто так не буду!

Халил, не успев ответить, увидел муллу, идущего рядом с охранником. Дядя Михась на этот раз из коридора не ушел, остался сторожить возле входной двери.

– Вы балакайте! Я покаместь тута побуду… Халилка, смотри, штоб утрешний балаган не вышмыгнул сызнова, – охранник незло погрозил пальцем. – Бядакуры, – обратился он к Карабеку, – лавошника чуток не замяли.

– Джалила? – спросил Карабек, но не охранника, а Халила.

– Приходил утром. Просил бумаги ему дать.

Карабек задумчиво покачал головой.

– А ты?

– Мне эти бумаги, – Халил поднес руку к горлу, – вот здесь. Я про них ничего не знаю. Тропицкий в острог упек. Джалил требует, награды обещает. Вы, хаджи, вчера про них говорили… Вот этот человек забрать их тоже хочет, – переходя на шепот, сказал Халил.

– И этот тоже?

Карабек наклонился вправо и через плечо караванщика рассмотрел Феодосия.

– Сказал, два тюка в управе забрать надо. Иманов за ними пришел… Что это за бумаги, хаджи? Почему из-за них все ко мне идут? У меня их нет…

– Я знаю, знаю… – тихо произнес Карабек. – Ты про царский указ слышал? Тот, что на фронт издан был?

– Верблюдов по нему хотели забрать.

– И людей заберут. Погонят на смерть, на бойню…

Карабек в упор посмотрел на Халила.

– Ты из Бухары тяжелый выбор привез. Тропицкий документы возьмет – всех подчистую на германцев погонят. Если Иманов их получит, то бунты по степи пойдут. Нужно ли это сейчас?

– А в документах что?

Халил, услышав за спиной шорох, обернулся. Феодосий поднялся с нар, пытаясь расслышать, о чем они говорят.

– Царский указ.

Карабек достал из кармана четки и защелкал ими, рассматривая стоящего чуть поодаль Феодосия.

Заметив взгляд, Феодосий сделал отрешенную мину и, посвистывая, зашагал по отсеку, пытаясь своим видом показать, что эти разговоры его совершенно не интересуют.

– Вы с Имановым вместе? – неожиданно спросил Карабек, выйдя из-за спины Халила.

– Я? – зачем-то переспросил Феодосий, слегка опешив от такого вопроса. – С Имановым? Ну да… вместе! А что?

Глаза Карабека вспыхнули, блеснув искоркой, и вновь потухли, словно кто-то, раздувая остатки костра, затушил напрочь все угли, оставив только седую золу в глубоких старческих ямах-глазницах.

– Та сила, которую я упустил, – неизвестно к кому обратился Карабек, – а ведь мог догадаться раньше. Оружие в степи от них…

Халил изумленно посмотрел на муллу:

– Это рабочий из слободы… Какая сила?

В этот момент раздался топот, и кто-то одним ударом вышиб входную дверь. Дядя Михась, задремавший на посту, кубарем полетел в сторону, со всего размаху врезался в опорный столб и упал, неестественно поджав ноги.

Халил мгновенно узнал влетевшего в острог человека. Казак, который накануне забирал его верблюдов. Тот, которому он засадил с локтя по ребрам. Не местный… Пришлый казак!

– Тут все! – радостно заорал казак, выхватывая шашку. – Значит, всех разом. С кого начнем? – дико заревел он, таращась на всех выпученными, налитыми кровью глазами.

Халил надавил на решетку плечом. Та, скрипнув, чуть подалась вперед и вновь вернулась на место. Феодосий с разгону бил по прутьям ногой, отскакивая назад, словно тело его превратилось в пружину.

– Давай! – закричал казак. – Давай! Я всех вас по одному вырежу!

Он подскочил к Карабеку и с размаху вонзил шашку ему в живот. Шашка, пробив тело муллы, выскочила из спины кровавым осиным жалом. Мулла, словно не замечая удара, схватил казака за руки и стал заламывать их в сторону, выводя рукоять книзу.

– Хаджи!

Халил вновь навалился на решетку, но на этот раз не отпускал ее, давил и давил всем весом, пытаясь сорвать крепления на потолке. Решетка слегка накренилась, несколько прутьев отщелкнулось от заклепок на бревнах. Феодосий тоже вцепился в прутья, уперся ногами в пол и плечом выдавливал помеху от себя.

Казак, словно обезумев и не замечая ничего перед собой, орал мулле про Сашку Рыкова, про дурака уездного и что он, Майкудов, никогда в жизни не будет ждать разрешения. Пусть Тропицкий дает их своим холуям! Но раз он обещал убить муллу, то выполнит. А затем…

– Сначала тебя, старикашка! Потом холопа! Потом караванщика… А потом…

Решетка, издав протяжный скрип, отскочила от потолка, железные прутья, на мгновение зависнув в воздухе, рухнули на пол.

Майкудов смог вырвать шашку из рук старика и, отшвырнув его на пол, встал напротив Феодосия и Халила, перебрасывая оружие из руки в руку.

– А ну, подходь, – хохотнул казак, делая выпад на Халила, – теперь тебя, караванщик. Ты, обезьян, мне ребрину треснул.

Халил осторожно, не упуская казака ни на миг из виду, шагнул назад и слегка сдвинулся влево, где, скрючившись, лежал дядя Михась.

– Холоп! Ты Сашко зарезал! За змею эту? Ты хоть знаешь, кто она такая? – Майкудов, облизнув сухие губы, направил шашку на Феодосия. – Шрамы ты ей на спине оставил? Нет? А я тебе скажу, кто оставил! Я! За дело оставил, за друзей своих…

– Падла! – вырвалось у Феодосия. – Убью!

Он намотал на руку пиджак и, прикрываясь им, дернулся на казака.

– Падла? – Майкудов рубанул шашкой, но Феодосий успел отскочить от удара. – Она же хлыстовка. Княгиня. Слышь, холоп? Княгиня! Не знал? А дальше еще интересней…

Майкудов замахал шашкой, пытаясь зацепить Феодосия.

Слева взмах, Феодосий уклонился. Справа… Слева… Сверху… Халил рывком прыгнул к телу дяди Михася и, перевернув его, вытащил ружье.

Майкудов в пылу азарта ничего не заметил и, наступая на Феодосия, зажимал его в угол.

– Ну что?! Добегался, чернь! С бабой твоей старые счеты, с Кавказа ее ищу. Думал, наконец-то точку поставлю, но тут ты взялся. Молись, как умеешь. Ну! Молись, животное!

Феодосий уперся спиной в бревенчатую стену, стиснул зубы.

– Молись ты, – спокойно произнес Халил, наставляя ружье на казака, – ну!

Майкудов обернулся на караванщика и чему-то усмехнулся. Затем, сделав шаг назад, стал опускать шашку на землю. Феодосий, подняв руку, приблизился к нему, чтоб забрать оружие, и в этот момент казак, словно передумав сдаваться, резко вскочил и рубанул Феодосия по шее. Тот, неуклюже схватившись за горло, стал крениться к полу. Уже внизу Феодосий отпустил руки, и те, как две плети, разом повисли вдоль тела. Он попытался подняться с колен, но не вышло. Заваливаясь, как игрушечный ванька-встанька, то в одну, то в другую сторону, Феодосий пытался что-то сказать, но рот, забитый кровавой кашей, лишь беззвучно шевелил губами.

Халил нажал на курок. Осечка. Еще раз. Осечка. Патронов у охранника острога не было.

– Даже выстрелить не можешь. О таких, как ты, шашку марать неохота, – презрительно сказал Майкудов, – но сам не сдохнешь, придется…

Держа ружье за ствол, Халил приготовился к обороне. Если казак ударит сверху, то отскочить влево, там опорный столб, и попытаться из-за него ударить прикладом по голове. Если начнет бить боковыми, режущими ударами, то отбить один и сразу кинуться в ближний бой. Схватить за пояс, перекинуть через себя… Шансы невелики, но других и вовсе нет!

– Караванщик, чего тебе не жилось? А? Чего на рожон пошел? Говорить научился, думаешь, человеком стал?

– А ты? Человек? Не похож…

– Я таких, как ты, всю жизнь вырезаю! На мне империя держится, – сказал Майкудов, перешагивая через тело Карабека, – не будет меня, вы же сразу расплодитесь… стадом своим все города заполните… Нее… вас надо держать в узде! Чтоб и носа из своих юрт не высовывали. С вами по-хорошему нельзя, слов добрых не понимаете! Чуть слабину дашь, так вы, как тараканы, все засрете… Давить вас надо… Давить!

Вдруг казак остановился, удивленно взглянул на Халила и, словно стреноженный конь, засеменил ногами, пытаясь шагнуть. Но шага не вышло, Майкудов свалился плашмя на пол.

– Быстрее, – держа за ноги казака, прохрипел Карабек, – быстрее…

Халил, не мешкая ни секунды, рванул к лежащему на полу казаку и наступил на шашку. Затем так же молниеносно обхватил чубатую голову руками, с силой дернув ее вверх. Шея, хрустнув, выдавила кадык вперед, и Майкудов обмяк.

– И их время ушло, – еле слышно произнес Карабек, – как когда-то тюрков…

– Чье время?

– Чирковых… Майкудовых… Бумаги забери… Я долго думал, что с ними сделать. Ни русским, ни степи отдавать их нельзя. Царский указ тот…

Карабек не договорил. Раздался взрыв, и стены острога, словно гора спичек, посыпались друг за другом, выворачивая на своем пути опорные столбы, решетки, двери, нары. Халил, снесенный взрывом, отлетел в сторону, крыша острога рухнула и засыпала его прогнившей соломой.

…Сначала к нему пришла Хадиша. Она стояла в белом, вышитом по краям красными косичками сарафане и в платке голубого цвета. Хадиша смотрела на него, гладила его по голове. Он попытался ее обнять, но руки не слушались. «Ничего-ничего, – говорила Хадиша, – так бывает… так бывает, когда тебя долго дома нет. Это пройдет. Ты должен выспаться, отдохнуть, и сила твоя вернется». Она взяла его за руку и повела домой. Халилу казалось, что он никуда и не уезжал. Не было никакой Бухары, никаких бумаг, казаков, Феодосия, Тропицкого… А была только она… Хадиша! «Но ты должен еще закончить дела, – она вновь погладила его по голове, – иначе нельзя». «У меня нет больше никаких дел, – отвечал Халил, – я все сделал». – «Не все… ты сам знаешь… такие дела нельзя оставлять». – «А ты? Как же ты? Я ведь и так долго не был дома…» – «Я подожду… Я буду тебя ждать… Закончи сначала то, что начал…»

Хадиша пропала. Вместо нее появился Карабек. Мулла держал четки, но не перебирал их, а протягивал Халилу. «Теперь они твои… Ты знаешь, как ими пользоваться». – «Не знаю! Откуда мне знать!» – беря четки в руки, твердил Халил. «Знаешь, – упрямо повторял Карабек, – знаешь… Ты помнишь, что должен сделать?» – «Нет. Я все уже сделал». – «Не все… Сам знаешь… такие дела нельзя оставлять…» – «Хаджи! Хаджи…»

Следом за Карабеком возник Феодосий. Он широко улыбался, перекинув пиджак через плечо. «Ты молодец, караванщик. Я не ошибся в тебе. Ты все сделаешь правильно. Помнишь наш уговор?» – «Не было никакого уговора. Я ничего не должен». – «Должен, караванщик. Ты многим людям это должен. И мне, и им…» – «Кому им, Феодосий?» – «Старику мулле! Главному лавочнику. Уездному начальнику. Иманову. Мне… Городу… Степи…»

– Феодосий… Феодосий… Феодос! Где ты?

К то-то бил его по щекам.

– Где Феодос? Халил! Подымайси!

Сквозь дым, протирая глаза от едкой гари, Халил едва различил очертания человека. Тот, склонившись над ним, тормошил, звонко развешивая пощечины.

– Живе, ну живе давай! Тикать надо! Где Феодос?

– Нет Феодосия, – очухавшись, произнес Халил и узнал Нестора, – мертв он.

– Як мертв? – Нестор замолк на секунду, ошарашенный новостью. – Хто ж его?

– Потом, – выкарабкиваясь из досок и щеп, сказал Халил. – Ты бомбу взорвал?

– Я! Без Феодоса не смогем таперича. А?

Острог был полностью разрушен, похоронив под обломками бревенчатых стен тела остальных. Пожар, поднявшийся от взрыва, метался по соломе, скользил огненными языками по пропитанным смолой бревнам. Пламя, выхватывая новые участки, вгрызалось в разломы и щели, чтоб изнутри, от пола, вспыхнуть с новой силой. Со стороны Казачьего стана раздавалась стрельба. По церковной колокольне плющом ползли полосы огня, подбираясь все ближе и ближе к звонарю. Набат, перебивая гром, гулко раскатывался по городу, проникая в каждый дом, в каждый переулок и двор.

– Иманов! – сказал Нестор. – С курьи идет. Церкву зря, конечно… Эх, Феодос… Ну, сидать часу нема. В банк треба. Эх, Феодос, Феодос…

Подняв за плечи Халила, он спрыгнул с наваленных бревен и подал ему руку.

– Дело такое. Идем до банку, там берем золото и в управу. Потым на схрон.

– Золото чем тащить будем? Верблюды дома стоят, – вытирая сажу с лица, сказал Халил. – Сначала домой надо.

– Та не… – отмахнулся Нестор, – покаместь вы в остроге маялись, я Анвара сболтал. Он горбатых до банку погонит. Эх… Феодос…

В этот момент раздался еще один взрыв. Следом за ним, словно бреднем, город захлестнуло пылью. Нестор с Халилом по инерции присели, прикрывая уши.

– Литвин акцию сделал! Ходу до банка! Шибче… – закричал оглохший Нестор и, прикрывая голову руками, побежал в сторону пожарной каланчи.

Халил, перепрыгивая через раскуроченные остатки острожного забора, двинулся за ним. Деваться уже некуда, машинально думал он. Верблюдов Анвар по уговору с Нестором подвел к банку. Там и стоит с ними. Не пойдешь к банку – верблюдов больше не увидишь. Услужил Анвар, услужил… Чертово золото, которое нужно было Феодосию, а теперь Нестору, хочешь не хочешь, а вывозить надо, и следом идти в управу за документами.

Уездный начальник все допытывался, где Асанов. Чувалы с бумагами забрал. Выходит, и Иманов из-за них на город напал? Людей своих под пули бросил ради пыльного бухарского груза? Правда, Карабек перед смертью про указ царя говорил, Тропицкий про важный документ на допросе упоминал. Не об одном и том же документе ли речь? Но для одной бумажки горбы верблюдов не нужны. За другим пришел Иманов, за другим.

С разбегу он чуть не сшиб Нестора, который резко остановился. Вылетев на дорогу, Халил оказался посреди толпы, которая громила сартовскую мантышную. Выбивая палками и камнями стекла, штурмующие то бросались к дверям, то вдруг отступали. С резного балкончика на втором этаже Джалил палил по ним из ружья.

– Вам мало? Мало? – исступленно орал сарт между залпами. – Свое не дам!

От выстрелов толпа разбегалась, разбиваясь на небольшие кучки.

– Не дам, – вновь и вновь повторял Джалил, перезаряжая ружье, – вы же завтра ко мне за помощью придете! Деньги занимать… Не дам!

К то-то метко зашвырнул камень на балкон, и Джалил замолк. Ружье упало на землю, приклад с треском разбился. Толпа, вновь осмелев, побежала к мантышной и, уже не боясь пуль, высадила дверь.

– Нестор, – Халил притянул Нестора к себе, – Иманов за какими документами идет?

– А? Та… вроде свитки с фамильями на вой ну. А чего?

– По аулам которые собирали?

– По аулам. Сховать хочет казахов от вой ны. Нема свитков, нема солдат. Умно?

– Умно. – Халил из-за угла дома рассматривал улицу. – А про указ ничего не слышал?

– Указ? Не… про указ вроде не было. А что за указ?

– Сам не знаю, – признался Халил и дернул за рукав Нестора: – Пусто! Бежим!

Через Купеческий квартал, обходя заполненную погромщиками Думскую улицу, переулками вышли к «Степному банку». Вокруг банка было пусто. Ни верблюдов, ни Анвара.

Халил, сложив пальцы, трижды свистнул. Нестор из-за его спины громко прокричал:

– Иманов! Энто мы!

В ответ была тишина. Нестор повторил свой крик, осторожно подходя к воротам банка. Халил двинулся за ним, пригибаясь как можно ниже к земле. Пройдя крыльцо, они поднялись по парадному входу к массивным дубовым дверям и, толкнув их, оказались в центральном зале. По всему помещению между лавок и сидений были разбросаны листки облигаций, векселей, займов и расписок. Халил, подняв одну бумагу, покрутил ею перед лицом Нестора.

– К то-то уже опередил.

– Халил, – раздался голос сверху, – без лишних движений. Лосев! Вы тоже опустите свой пистолет. Не успеете! Анвар, скажите своему родственнику, что если он будет вести себя, как подобает разумному человеку, то выйдет отсюда целым и невредимым.

– Халил! – вновь эхом по пустому залу загромыхало его имя. – Постой! Степан Константинович хочет поговорить. У него к тебе деловое предложение.

– Салям алейкум, Анвар, – поднимая голову, поздоровался Халил. – И какое же?

– Мы вывозим его золото из города. Все очень просто! Три верблюда стоят за банком, в сарае. Они уже загружены. Часть золота останется нам.

– Иманов идет в банк.

Халил рассмотрел белый тюрбан Анвара, а рядом с ним кремовый костюм Кубрина. Степан Константинович, держа перед собой пистолет, направлял его то на Халила, то на Нестора.

– Иманов разбит казаками, – спокойно сказал Кубрин. – В город стянута карательная сотня. Так что вы выбираете, Халил?

– А если я откажусь?

– Не дурите, – предупредил Кубрин, – не в ваших интересах. Асанова вы, скорее всего, убили. Чувалы в управе – пустышка. Если вы скажете мне, где спрятан указ царя, или сразу отдадите его мне, то завтра утром вы проснетесь богатым человеком! Слышите меня?

– Слышу, – ответил Халил, – но я не один.

– Лосев? Что скажете? – Кубрин перевел ствол пистолета на Нестора. – Вы же не Литвин, у вас еще есть выход!

– Литвин? – в голосе Нестора зазвучали нотки непонимания. – Литвина знаете?

– Я его нанял, – Степан Константинович слегка закашлялся, – вернее, не его самого, а его партию. Коммерческая акция. Ваша партия не брезгует такими делами. Лосев… у вас есть шанс поправить свои дела. Зачем вам эта революция? Кому она принесет пользу? Вы думаете, ограбите банк, убьете Тропицкого, что-то изменится для вас? Для вас лично – ничего! А вот для меня хороший выход! На Иманова спишутся все деньги банка, а со смертью Тропицкого в этом хаосе уже никто ничего не найдет. Литвин отлично выполнил задание… Вы слышали взрыв? От такого вряд ли кто-то выжил. – Кубрин выдержал паузу и продолжил: – Жаль, конечно, но… Так что вы решили, Лосев? Ваша партия никаких денег не ждет, она уже получила свой гонорар!

– Иманов тоже куплен? – сухо спросил Нестор.

– Иманов – слепая пешка, – ответил Кубрин, – ему сунули оружие, сказали напасть на банк. Правда, пешка оказалась с претензией на ферзя и решила взять документы из управы, спасти людей. Что ж… Как говорится, я не против и такого гамбита. Почкову вчера про управу вы сказали? Вы, Лосев, вы… Неужели вы думаете, кто-то будет считать эти списки? Завтра генерал Куропаткин силой отправит киргизов на войну. Иманов зря положит своих жигитов. Даже если заберет эти списки, что он с ними будет делать? Решайтесь, Лосев!

Нестор молчал, опустив голову. Он долго рассматривал свои сапоги, потом поправлял штаны и вдруг неожиданно выхватил откуда-то из их складок револьвер. Пули одна за другой засвистели по второму этажу, разбивая резную гипсовую лепнину. Тюрбан Анвара слетел вниз, следом за ним, как тряпичная кукла, рухнул на мраморный пол банка сам Анвар.

Халил спрятался за широкой колонной и лихорадочно думал. Анвар убит. Иманов с минуты на минуту будет в банке. Золото погружено на верблюдов. Списки в управе. К акой-то Литвин взорвал Тропицкого… Кубрин причастен ко всему… Но где тот шайтанский указ царя, о котором твердил Карабек? Теперь городской глава за него золотые горы обещает. Где он? Если не в тюках, то куда Асанов спрятал… Стоп! Халил от неожиданной догадки чуть не закричал. В управу не надо, верблюдов переулками вывести к дому и там…

Нестор лежал с широко раскинутыми руками в самом центре зала. На его лице застыла детская, наивная улыбка, будто он извинялся перед кем-то за то, что все так вышло.

Кубрина на втором этаже не было. Халил, выскочив из банка, побежал к каменной пристройке и, открыв ворота, увидел верблюдов. Он отвязал их, свистнул, и верблюды, втягивая ноздрями пыльный воздух, побежали за хозяином, покачивая на ходу горбами, меж которых были плотно уложены мешки с золотом.

Глава 16. Акция

В детстве он видел в цирке слона. Громадный, с морщинистым хоботом, ушами-лопухами и обломанными бивнями, слон веселил публику, повинуясь приказам дрессировщика: задирал хобот под купол циркового шатра, становясь похожим на егеря, подзывающего рожком охотничью свору; попеременно ставил ноги на тумбочку; игриво крутил головой в ожидании аплодисментов.

Все хлопали. Он тоже бил в ладоши, радостно махал красным флажком, пытался докричаться до исполина – и докричался… Слон повернулся в сторону трибуны, где с мамой и папой сидел он, и, подойдя к бортику манежа, повел головой, будто искал кого-то.

На всю жизнь он запомнил маленькие, подслеповатые слоновьи глазки, налитые кровью, – тот смотрел на него в упор, не мигая, не отворачиваясь. Что тогда вызвало приступ гнева у циркового слона, никто так и не понял. То ли мальчишка в матросском костюме и с помпоном на шапочке что-то бросил в него, то ли дрессировщик слишком сильно уколол животное для новой репризы, то ли… Газеты позже писали об этом случае всякое, но он точно знал: в слона он ничего не бросал, просто смотрел ему в глаза.

Потом смотрел, как слон бивнем снес дрессировщика и тот, как поломанный кукольный Петрушка, упал возле клетки с пуделями. Смотрел, как под ударами ног смялись первые ряды и тела зрителей, как перезревшие сливы, лопались на деревянных лавках. Смотрел, как слоновий хобот, словно оторванный трос, метался по трибуне, переламывая людей пополам. А слон каждый раз искал своими мелкими, похожими на аквариумных улиток, глазами его – ребенка с помпоном на шапочке. Когда страшные желтые бивни оказались совсем рядом, мальчик почувствовал, как что-то теплое и мокрое бежит по его штанам. Теплота, разливаясь, уносила его куда-то в темноту, скрывая от немигающих слоновьих глаз.

Приступ ярости у слона пропал так же быстро, как и начался. Он вяло спустился к манежу, встал у тела дрессировщика, пытаясь поднять его хоботом, и виновато хлопал ушами. Животное опутали толстой сетью, на ноги надели кандалы, и какой-то индус в кумачовых шароварах заскочил ему на спину, молотя железной кочергой по голове исполина. Слон покорно опустился на колено, индус последний раз огрел его уже по щеке, и тот, высунув язык, поднялся и зашагал к выходу из манежа.

Папа с мамой из цирка не вернулись. Мальчик восемь лет пробыл в специализированном госпитале, заново учась говорить и слушать. Его кололи какими-то лекарствами, водили от одного врача к другому, били током, пугали темнотой и по трое суток не кормили.

В друзьях у него появились Жарон и Козд. Первый – высокий худой заяц. Второй – толстый маленький хомяк. Жарон и Козд приходили к нему, когда было совсем плохо. Садились рядом и рассказывали сказки. Про королей, рыцарей и драконов. Про далекие страны, про летающие города, про жадных гномов. Все это время он разговаривал только с ними, пытаясь не выдать себя докторам. В отличие от других, Жарон и Козд в разговоре с ним не смотрели в глаза, не пытались заговорить первыми и старались не задавать одни и те же вопросы. Ему это нравилось. Раз за разом они придумывали все новые и новые игры.

Он принимал правила. Сидел на корточках, пока санитар не поднимет за руки. Лежал на полу, пока уборщица не сгонит тряпкой. Прыгал, пытаясь рукой достать до потолка, пока охрана не завернет куколкой в длинную рубашку.

Когда закончились игры, Жарон и Козд убедили его, что пора переходить к испытаниям. Он и это принял. Лечение голодом длится три дня? Значит, можно отказываться от пищи еще столько же.

– Пока, – говорил Жарон, – пока в рот шланг не вставят.

– Они это умеют, – предупреждал Козд, – кашу толкают через трубку!

От пищи отказаться нетрудно. Это очень легко, а ты попробуй отказаться от воды! Он и это испытание прошел. Выдержал. Осталось самое трудное…

– Выпускной экзамен! – Жарон, щекоча ухо мальчика усами, шептал ему задачу. – Как в гимназии, знаешь? Туда ходят такие дети, как ты!

– Они носят ранцы за спиной, – потирал лапки Козд, – и пускают по Неве горящие лодочки! Но каждый из них должен пройти экзамен. И ты должен!

И он прошел его.

На консилиуме, собранном для утверждения перевода из детской больницы во взрослую, светило психиатрии, глава Петербургского отделения профессор Риггер однозначно заявил:

– Я не нахожу никаких отклонений в развитии. Вы, коллеги, говорили – пациент молчит? Да он Плевако переболтает! Не вижу смысла держать данного юношу здесь. Как вы его лечили, поделитесь опытом, коллеги…

Он вышел из больницы совсем другим человеком. Главный экзамен был пройден. Жарон и Козд поставили ему задачу: не мигая смотреть на профессора и вести беседу. И он смотрел, смотрел даже тогда, когда Риггер, подойдя, коснулся его века и сказал:

– Поразительно, коллеги, поразительно… Этот молодой человек совершенно здоров.

Литвин слегка отодвинулся от кирпичной стены управы, выглядывая Нестора и Феодосия. Они давно должны были быть здесь. От острога, взорванного пятью минутами раньше театра, до банка идти меньше километра. На все про все в банке времени у них было минут десять. Залетели, вытащили из хранилища золото, погрузили… А если караванщик верблюдов не дал? А если и лошадей не нашли? Если Иманов убил их? Что тогда? Эх… Литвин в сотый раз пожалел, что не пошел сразу к банку. Сейчас уже поздно, по городу со всех сторон пальба да крики. Здесь надо ждать, как условились! Надо придерживаться плана.

Он осторожно сел, прижимая рукой простреленный правый бок. Кровь сочилась из раны, проступая сквозь перевязанную по поясу рубаху. Литвин зубами вцепился в рукав и затянул узел потуже. Главное, кровь остановить. Остальное ерунда. Не такие ранения бывали. Он усмехнулся сам себе. С утра боялся не успеть с заданием: грудь пылала. К обеду вспоминал о боге. А сейчас сидит без рубашки возле городской управы. Что будет дальше?.. Это зависит от того, появятся ли здесь Феодосий с Нестором, или придется самому заканчивать дело.

Ливень с такой силой обрушился на город, что у Литвина от неожиданности перехватило дыхание. Тучи, как созревшие фурункулы, наконец прорвались разом, заливая весь город водой. Мокрый, голый, с пулей в боку, Литвин, широко открыв рот, утолял жажду.

Акция с самого начала пошла не так, как было задумано. Всему виной чертов пароль, который Нестор придумал для пропуска в театр. На входе кассирша, настоящая клуша, напрочь забыла про уговор и, изумленно разглядывая Литвина, твердила:

– Какой такой вечерний звон? Ничего не ведаю. У нас сегодня спектакль «Волны счастья». Покажите билет.

Литвин трижды повторил слова песни, и все впустую. Он уже было решил выйти из вестибюля театра на улицу, как сзади него раздался знакомый голос:

– Этот сэр со мной. Вот тикет… мм… билет. Вы же не против?

Ничего не оставалось, как принять от англичанина билет, и Литвин, улыбаясь, кивнул в знак согласия. Кассирша пропустила их в фойе, где, сбившись кучками, уже стояли гости.

Литвин машинально оглядел помещение, отмечая в уме все, что могло пригодиться для акции. Два рамных окна с резными перекладинами и створками. Если на время представления створки не закроют, то выбить стулом стекла и выпрыгнуть наружу. Окно слева – выход на аллею. Окно справа – к особняку Кубрина. Центральный ряд колонн, от стены до стены. В случае если ход до окон перекроют, отстреливаться из-за крайней колонны – оттуда ближе к вестибюлю. Запасная дверь, выходящая на улицу. Замка нет. Закрыта? Лучше отхода и не придумаешь, только нужно обязательно проверить засов. Широкая лестница на второй этаж. Нестор говорил, спектакль идет в зале училища. Значит, там учебные классы. Прыгать со второго этажа – не привыкать. Он и с пятого прыгал… вернее, падал.

– Вы так интересоваться архитектур? – сэр Томас прервал мысли Литвина, и тот развел руками.

– Удивляюсь…

– Чему? – поинтересовался англичанин. – Вы смотрите тут как инспектор полиции. Когда удивляются, обычно открывают рот. Но вы так не делаете, вы смотрите очень внимательно.

– Инспектор полиции? – Литвин попытался перевести разговор в шутливый тон. – А может, я и есть инспектор? А? И ищу бандитов! А в портфеле у меня…

– Ха-ха, – похлопал Литвина по плечу сэр Томас, – вы большой шутник. Вы знакомы с обществом Акмолинска? Позвольте, я представить вас? – И, не дожидаясь согласия, англичанин помахал стоящим возле окна людям. Отказывать было поздно, и Литвин пошел следом.

– Купетс Байщегул! Купетс Эгоров! Купетс Силин… Прошу любить и нажаловать, – он подвел Литвина к группе гостей, – господин… мм…

– Литвин.

– Да… Господин Литвин! Бизнес мыла. Из Омска.

– Знакомы, значит, с Семеном Варьиным? – протягивая руку, похмельным басом прогремел Егоров. – Как здоровье у Семена? Пьет так же?

– Пьет! Куда ж ему деваться! Давеча так пил, что в Омске кабаки и ночью работали. Ждали – кто с медведями, кто с цыганами. А он выкупил их все и в каждый заглядывал.

– Во! – Егоров поднял указательный палец. – Во! А вы тут меня чуть что дома запираете! Во как надо!

– А Сутушев? Все так же живет?

Вопрос задал человек, которого англичанин представил как Байщегула. Глаза хитрые, бегают, и вопрос не такой прямой, как у бородатого Егорова. Тот и задал, и сам же ответил. А этот…

– Сутушев? – Литвин решил потянуть время, соображая, как ответить на этот вопрос.

– Карим! – подсказал Байщегул и прищурил глаза. – Вы же знакомы? Мыло все варит?

– Знакомы, – твердо ответил Литвин. – Карима давно не встречал. Но дела идут, мыло варит.

– Варит, значит, – Байщегул потер ладони, – ладно…

– Ну что ты к человеку пристал! – резко произнес второй бородач. – Силиных в Омске знаешь? То моя родня! Пивоварню держат у вас. Вкусное пиво!.. Ну, когда же спектакль начнется? Томас, карты с собой?

– Играть? – Англичанин, будто ожидавший такого вопроса, уже держал в руках колоду игральных карт. – В бридж?

– Ну, пошутил, пошутил, – добродушно сказал Силин, – мы после той игры никак не отойдем.

Литвин осторожно, боковым зрением следил за Байщегулом. Тот, опустив голову, задумчиво дергал волосы на редкой бородке. Черт дернул этого англичанина представлять его купцам, на кой бес это знакомство, когда у него в портфеле заряды для акции. Если этот купчишка-магометанин что-то заподозрил, то не хватит времени, чтоб достать из портфеля заряды, поджечь и кинуть… Да и в кого бросать? В купцов? В англичанина?

– Уездный начальник! Господин Тропицкий. Добро пожаловать! – раздались крики со всех сторон, и Литвин увидел, как в фойе входит рослый человек в военном мундире. Уездный, слегка смущенный таким вниманием, снял фуражку и то прятал ее за спину, то, наоборот, выставлял возле кителя, потом наконец отдал ее стоящей рядом толстой женщине в летнем сарафане. Та убрала фуражку в тряпичную сумку, висевшую на плече.

– С нянькой, что ли, явился? – озадаченно спросил Егоров. – Совсем Андрей Иванович, что ли? Или это не Никитишна? А?

– Она, – подтвердил Силин, – в ногу со временем идет господин полковник, слуг в театр водит! Ишь ты…

Литвин увидел, как Байщегул направился в сторону Тропицкого. Неужели догадался, что он никакой не мыловар из Омска? Выкупил своим Сутушевым? Как глупо… Но взрывать сейчас уже можно. Тропицкий в фойе. Уйти, конечно, может, но если встать у двери в вестибюль и бросить заряд, а самому дверь закрыть… Не уйдет… Не должен уйти.

– Господин Тропицкий, – сэр Томас в свой ственной ему манере громко приветствовал уездного начальника, – мы сидеть на местах рядом! Будем ждать вас!

Тропицкий, заметив англичанина, что-то сказал на ухо спутнице, и та взяла его за локоть.

– Откуда вы знаете про места? – спросил Литвин.

– Места? Мой друг Садвакас – режиссер. Он сделал нам рядом места. Вы знакомы?

– С Садвакасом? – Литвину не удалось выговорить сразу имя. – Нет.

– О-о… это очень умный молодой человек. Я обязательно познакомить вас. Господа… а где же купетс Байщегул? Good… Он опередил нас.

Литвин перехватил портфель, подтягивая его под мышку. Все зависит от того, покажет Байщегул на Литвина или нет. Посмотрит уездный начальник на псевдомыловара или… Застежка на портфеле отщелкнулась, приоткрыв его. Секунда, чтоб достать, секунда, чтоб зажечь. Да пара секунд, чтоб оказаться возле двери… Успеет! Но Тропицкий, задержавшись возле Байщегула на мгновение, только кивнул ему и важно прошагал дальше, двигаясь прямиком к Литвину.

На самой первой своей акции Литвин понял, что не всегда образы, которые рисуются в голове, совпадают с реальными людьми. Зачастую это кардинально разные портреты. Идешь убивать сатрапа, убийцу, тирана и ирода – начальника жандармерии, – а перед тобой стоит седой старик в шляпе и пенсне. Да и черт бы с этим пенсне, так этот старик, оказывается, весь день торчал в приюте для бездомных, раздавая еду и одежду. А на завтра у него запланирована встреча в Думе по делам сирот. Вот и думай, следить за таким объектом или сразу его кончать, чтоб не знать всего этого.

Или задание уничтожить титулярного советника, который ведает расстрельными списками. А этот кровопийца, живодер и палач оказывается любящим отцом семейства и вечерами вместо расстрелов сидит дома, играя с детьми…

Литвин тогда сплоховал. Проба пера, как говорил Дед, не удалась. Стал размышлять, а этого никогда делать нельзя. Три дня следил за начальником сыска, три дня прятался от его охраны, три дня мок под дождем, выискивая момент для акции. А на четвертый понял, что убить не может. Все сделал: и в дом пробрался, и револьвер к голове приставил… Но за время слежки успел проникнуться пониманием, что ли, к этому человеку. Не мог выстрелить в того, кто двоих юнцов-эсеров просто выпнул из кабинета со словами: «Папкам вашим скажу, чтоб ремня дали». В того, кто набил морду жандарму, который одного воришку «ласточкой» связал и стегал по ногам прутом железным…

Если бы начальник сыска на секунду раньше выхватил спрятанный в столешнице пистолет, то не было бы уже давно Литвина. Пришлось стрелять. И еще пришлось после того случая никогда больше не верить образам. Не сомневаться в заданиях. Если Дед решил убрать того или иного, значит, надо без раздумий убирать. Все это мелкое, частное. Тот или иной оказался не таким плохим! Что с того? Чем это может помочь делу? Задание не против личности, задание делается во благо общей цели, а на пути этой цели может стоять что угодно…

Тропицкий такой же. Идет здоровяк валкою походкой, смущенно улыбаясь, под руку необъятную матрену ведет, неужели и вправду нянька? А дай ему сейчас информацию, что Литвин на акцию пришел, будет он мешкать в раздумьях? Нет. Так почему же Литвин должен видеть в нем человека? К нему идет цель задания – не более.

– Сэр Томас, – уездный начальник сдержанно поклонился, – Егоров. Силин… ээ…

– Литвин, – подсказал идущий сзади Байщегул, – хотел вас насчет…

– Господин Литвин, – не дав купцу договорить, Тропицкий немного отодвинулся назад. Спутница, оказавшись впереди, поправила на плече сумку. – Позвольте представить, Анастасия Никитична.

Сэр Томас, как истинный кавалер, первым оказался возле дамы и протянул ей руку. Та, ища помощи у Тропицкого, взглянула на него.

– Вы… мм… очень эффект женщина, – сэр Томас, так и не дождавшись от дамы руки, решил ограничиться комплиментом.

– Ну-с, – Тропицкий, оглядывая всех, остановился на Литвине, – кто из вас знает, о чем спектакль? Мулла с Садвакасом… так же его величают? Ну, значит, не спутал. Наверняка нас будут высмеивать? А? – Он заулыбался, давая всем понять, что раз будут высмеивать, то и это неплохо.

– Главное, чтоб смешно было, – заметил Егоров. – Буфета нет. Вот я бывал в театре в Москве. Там такой буфет…

– …что, окромя него, ничего не помнишь. Да, Иван Иванович? Ни названия спектакля, ни актеров… Даже о чем он! – рассмешил всех Силин. – Только как давали в буфете икру с гусиным паштетом.

– Ну, будет, будет, – смеялся вместе со всеми Егоров, – в театре без буфета нельзя.

Литвин, спустив портфель, тоже смеялся, украдкой поглядывая на Байщегула. Тот все пытался стать поближе к Тропицкому, прося его внимания. В фойе раздалась трель, и кассирша, закрыв двери в вестибюль, громко объявила:

– Сеанс начинается. В театре не курить и громко не разговаривать.

Теперь уже захохотали все гости и, выстроившись в очередь, начали заходить в зал.

Вместо сидений в зале стояли стулья, обитые мягким бархатом. Тяжелые красные портьеры, обшитые позолоченной тесьмой с пушистыми шишечками на концах, скрывали сцену от зрителей. Задние ряды стульев располагались у самого входа, выступая на ковровую дорожку. Огромная хрустальная люстра свисала к центру зала каскадами остроносых сосулек.

Литвин, проходя за англичанином, насчитал пять рядов по десять стульев в каждом. Дойдя до первого ряда, сэр Томас вслух отсчитывал:

– One, two, three, four! Наше! Господин Литвин! Шестое вам. Господин Тропицкий… мм…

– У меня седьмое, – пропуская вперед даму, добродушно сказал Тропицкий, – сначала дам! Я с вами, значит… Литвин. Вы из Литвы? Как вам наш город?

– Я из Омска, – присаживаясь, ответил Литвин. – Красив. Но я не успел его весь посмотреть.

– Весь? Ну, вы завтра приходите в управу. Я вам лично все три улицы покажу! Никитиш… Анастасия Никитична, вам сцену видно?

Никитишна, не проронившая за вечер ни единого слова, только пожала плечами: мол, как бы сцену ни было видно, ноги если вытянуть – они туда залезут.

– Искупаемся! – вновь повернулся к Литвину Тропицкий. – Рыбалку любите? У нас вот такие щуки, – он, разведя руками, показал, какие щуки водятся в Ишиме, – и поболее бывают. А охота? Сайга приходит весной… олени, козлы…

– Я бы с радостью…

– Значит, после обеда. Вы в управу придете, Кривец вас… эт помощник мой, кабинет покажет… Свистеть в театре можно? Я помню, в детстве, когда на площади представление было, батя на шею посадит и я свищу… Эх, сейчас тоже бы свистнуть! А?

Литвин заметил, как озорно заиграли глаза уездного начальника. А ведь и свистнет, не удержится. Свет потух, и на сцену вышел человек в белом костюме и шляпе.

– Меня зовут Садвакас, – человек снял шляпу и поклонился, – я режиссер спектакля. Наш театр молодой, юный…

Тропицкий вдруг зааплодировал. За ним захлопали остальные зрители. Литвин, поставив портфель у ног, пару раз ударил в ладоши. Когда аплодисменты стихли, Садвакас продолжил:

– Спасибо! Впервые в Акмолинске раздаются аплодисменты в театре. Впервые мы становимся частью чего-то общего, такого, что никогда еще не было в нашем городе. Этот спектакль особый. Не потому, что он поставлен силами актеров нашего города, не потому, что мы сами делали декорации и написали пьесу. А потому, что задача этого спектакля показать… – Садвакас взял паузу и, выждав гул интереса из зала, закончил вступительную речь словами: – А что показать, вы сами увидите! Итак… «Волны счастья»!

Портьеры задвигались – из зала было видно, как двое актеров в чапанах тащили их в разные стороны, – и на сцене появилась вой лочная юрта. Возле юрты сидел мужчина в широких штанах и рубашке, на которой красовались разноцветные заплаты. Мужчина водил прутиком по импровизированному огню, пытаясь разворошить окрашенные в красный цвет листки бумаги.

– Раздувая огонь, – раздался красивый голос за сценой, – раздувая этот огонь, мы сами становимся его частью… Как искры, разлетаясь по степи, мы вспыхиваем в каждом ауле, на каждом джайлау, зажигая собой других.

Актер поворошил еще раз костер и поднялся. Вытянувшись в струнку, он гордо поднял голову и сказал:

– Мы тоже люди! Мы устали тлеть. Поднимаясь, мы протягиваем руку остальным, тем, кто еще сидит в темноте.

Из зала кто-то спросил:

– Про что он? В какой темноте они сидят?

– Это аллегория! – ответил ему со сцены красивый голос. – Не мешайте спектаклю. Все вопросы потом!

Актер, сбившись, вспоминал текст. Красивый голос подсказывал ему:

– Вместе… вместе мы сможем говорить громче… громче…

– Громче, – продолжил актер, – и нас услышат! По всей степи, по всем кибиткам. Туда, где льется кровь… туда смерть… как скот погонят! Не лучше ли…

– Про призыв говорит? – выкрикнул со своего места Байщегул. – Вот, значит, какой спектакль мулла с поэтом приготовили?

В зале раздался шум. Все повскакивали с мест, пытаясь перекричать друг друга. Тропицкий что-то шептал Никитишне. Сэр Томас зааплодировал, прокричал «браво!» и вдруг наклонился к Литвину.

– Срочные дела. Не говорить вам до свидания, – произнес англичанин и, поднявшись с кресла, быстро зашагал к выходу.

На сцену выскочили сразу пять актеров в чапанах и стали громко петь песню.

– Родная, – орали они, – вскормила ты нас для доброты!..

Со стороны улицы сквозь ор и пение донесся приглушенный стенами гул, и Литвин, еле уловив его, понял – не гром! Нестор взорвал острог. Пора!

Он наклонился вперед и, приоткрыв портфель, засунул в него руку. Керосиновая зажигалка, щелкнув вхолостую дважды, наконец вспыхнула, обжигая пальцы. Шнур зашипел, и Литвин захлопнул портфель. Внимания на него никто не обращал. Он положил портфель на стул и быстро зашагал на выход. Толкнув дверь, Литвин обернулся. Со сцены пятеро актеров, перекрикивая зал, пели песню. Тропицкий вдруг отвернулся от Никитишны, заметил отсутствие Литвина, посмотрел на оставленный портфель, взял его, открыл, изменился в лице и, резко соскочив с места, побежал вдоль ряда в сторону окна, держа портфель над головой.

– Ложись! – раздался голос Тропицкого. – Бомба! Все ложись!

Литвин, закрыв за собой дверь, сразу же услышал хлопок. Правый бок обдало жаром. Он, еле удержавшись на ногах, выстрелил на звук. Байщегул сползал по колонне вниз, держась рукой за сердце. Тут же раздался взрыв. Ударной волной выбило разом все окна. Из зала донеслись крики, и Литвин, спотыкаясь, рванул к запасной двери. Толкнув ее плечом, он выскочил на улицу и, перепрыгнув через заросли кустарников, оказался на аллее. Вдали ориентиром маячила пожарная каланча. Через двадцать минут Нестор с Феодосием должны встретиться с ним и с Имановым. Литвин, заваливаясь на правую сторону, побежал к управе.

Глава 17. Хадиша

Ливень хлестал так, словно кто-то на небе раз за разом опрокидывал на землю кадку с водой, пытаясь смыть с города кашу из пыли, боли, пороховой гари и крови. Земля, не успев за день впитать остатки утреннего дождя, враз покрылась глубокими лужами, на которых пузырились белесые бугорки. Пальба со стороны Ишима глохла в плотной завесе дождя, звон и грохот выстрелов тонули в водной лавине.

Как и вчера, Халил вывел верблюдов на Большую Базарную улицу. Через мечеть, в обход Казачьего стана, он выскочил к своему дому, направляя верблюдов к высоким тесаным воротам.

– Бура, Буй… Бой! – перекрикивая шум дождя, приказал он верблюдам выстроиться вдоль забора в ряд. – Хазыр! Аяй!

Халил дернул ручку калитки и зашел во двор.

Отец сам строил этот дом. Двор разбил так, чтоб со стороны улицы видна была только крыша дома – через пять яблонь, за садом, начиналась жилая постройка. От крыльца во внутреннем дворике – дорожка к мунче[27]. Старую мунчу пожар унес: огонь с выгона на ее стену перекинулся и слизал так быстро, что тушить пришлось уже черные обугленные скелеты бревен. После пожара ров от степи с отцом сделали, отгородились от огня. А новую мунчу ближе к дому поставили, чтоб с крыльца по зиме быстрее к чайному столику добегать. Сарай для верблюдов вдоль жердей соорудили, с выходом на Северный выгон – удобнее и пасти, и в путь снаряжать.

Сам дом делился на две половины – женскую и мужскую. Чаршау[28] отец разграничил по углу, выходящему на кухню. Резная, обрамленная расписными узорами перегородка упиралась в боковую стену, где в высоких нишах треугольниками лежали постельное белье и чистая одежда. Вдоль других стен стояли сундуки и столы с посудой, накрытые вышитыми салфетками и небольшими яркими ковриками. Центральное место в доме занимал топчан, возле которого всегда стоял самовар.

Халил с детства помнил, как мать каждую весну красила дом. По стенам причудливыми узорами вырастали сказочные деревья – тереки, плескались волны Итиля, а на воротах распускались бутоны невиданных в степных краях цветов. Однажды он попытался помочь матери, взял кисть и краски. Нарисовал батыра… Отец, взяв скалку, дважды заехал ему по мягкому месту.

– Рисуем только цветы и природу, – гладя по голове, утешала Халила мама, – балам, рисовать людей харам! Разве Карабек-хаджи не говорил этого? Возьми кисть, смелее… Вот… Ты можешь разрисовать занавеску у казана! Но только горы или степь!

– А если я хочу нарисовать тебя, – спрашивал Халил, – это тоже харам?

Мама вздыхала, брала кисть и выводила новый орнамент на стене.

– Зачем меня рисовать? – смеялась она. – Лучше посмотри, какой шамаиль[29] привез из Коканда Хабибула-ати.

Мама вешала шамаили на стены и часто останавливалась возле них, читая цитаты из Корана. Она молча шевелила губами, читая арабскую вязь на шелковых полотнах. Из каждой поездки Хабибула-ати привозил матери новые шамаили и за чаем рассказывал о том, что видел в чужих странах.

– Представляешь, Мататай, у них вот такие шапки! – он складывал над головой руки домиком и покачивался на стуле. – А еще они… говорить?

– Бисмилля, – охала мама, – слушать такое можно?

– Конечно, можно. Вот, Мататай, а еще они придумали такой длинный столб… Не такой, как у нас на Константиновской ярмарке, а столб… как… – он искал, с чем можно сравнить тот длинный столб, и, не найдя примера, показывал в окно минарет мечети, – только выше!

– И?

– Вот, – радостно говорил отец, доставая из баула новые красные ичиги, – я долез! Они жиром мажут столб! Свиным! А я песком натерся.

– Ты трогал свиной жир своим телом? – делая круглые глаза, восклицала мама. – Хабибула… Мурат-улы, срочно в мунчу!

Отец смеялся и, с Халилом на руках, бежал мыться в баню. И уже вечером мама, пряча новые сапожки в сундук, подавала на стол теплый балиш, украшенный витиеватыми косичками.

Когда ее не стало, отец был в караване. И маленький Халил на всю жизнь запомнил, как Карабек-хаджи встречал отца у ворот. Тот, молча выслушав муллу, спокойно загнал верблюдов в сарай, тихо прошел в дом и первым делом повесил на стену новый шамаиль. Ночью, за стенкой, Халил услышал наконец-то голос Хабибулы-ати. Он сказал: «И еще… представляешь, Мататай… они опять столб измазали… Но я дошел до конца… Мататай, смотри, что я выиграл…»

Через год отец взял Халила в первый караван. Через пять лет Халил уже сам вел верблюдов, а еще через десять лет отца не стало. Возле новых копей на караван напала ватага беглых каторжан, промышлявших разбоем в степи. Верблюд Бура привез домой тело отца, а Арсен, еле сидящий на другом верблюде, с тех пор стал зваться Кривым Арсеном.

Джалил дал Халилу деньги на первый караван. Карабек помог с дорогой. Нет уже ни сарта, ни муллы… Еще немного, и не станет города… Не обращая внимания на лужи, Халил заскочил на крыльцо и потянул на себя дверь. Закрыта изнутри. Он протянул руку к окну и постучал по стеклу. Тишина…

Каждый раз, возвращаясь домой после долгого отсутствия, он испытывал волнение. Не страх, не боязнь, а именно волнение. Сердце начинало биться чаще, словно с каждым шагом, приближающим его к двери, добавлялся еще и еще один удар в груди. Халил десятки раз представлял, что у ворот его встречает Карабек…

С тех пор как он взял в жены Хадишу, в доме появилось тепло. Родители Хадиши жили в Джамалеевке. В городе бывали на ярмарках, продавали скот. Приедут – уедут! Свое хозяйство, свои заботы. Анвар, брат Хадиши, в город перебрался, Халилу с двором помогал. Женщине одной дома нельзя, и когда Халил уходил с очередным караваном, он смотрел за двором и был при доме. Нет теперь и Анвара… Наслушался сказок Кубрина, вздора Нестора… Свое «я» хотел показать… Жалко парня… Завтра в банке его труп найдут, как объяснить, почему он там оказался? Почему с дыркой от пули в теле лежит… Где золото городское? Халил по инерции обернулся в сторону ворот – стоят верблюды! Ждут его!

– Халил, ты? – раздался голос из-за двери. – Халил?

– Я! На улице дождь! Не выходи. Дверь только толкни, – предупредил он.

Через минуту дверь открылась, и Халил увидел жену в длинной, до щиколоток, рубахе и накинутом поверх нее зеленом джиляне. Хадиша одной рукой прятала косы под полосатый тастар[30], а другой придерживала живот.

– Толкается, – слегка улыбнулась она, – тебя ждет.

– Босиком вышла, – Халил указал на голые ноги и осторожно дотронулся до живота жены. – Руками толкает?

– Может, и руками, – Хадиша скромно пожала плечами, – я не знаю… Халил, – прижавшись к нему, тихо сказала она, – мне страшно. Я боюсь!

– Это не вой на, – обнял жену Халил, – это степняки на город напали. Уйдут! Пошумят и уйдут. Чай готов? Чая хочу!

– Готов… готов… А я… – Хадиша заохала и, упрекая себя за нерасторопность, заковыляла к топчану. – Анвар как верблюдов взял, сказал, что ты скоро будешь… Я и балиш испекла. Анвар тоже странный… Сиди, женщина, не лезь, женщина. Я же ему сестра старшая и тебе жена, а не просто женщина с базара… Мог бы и больше сказать. И так, и так спрашивала. Сиди и сиди… Халил, я баню с вечера топила, а потом эти выстрелы… Тебе, Халил, чай сейчас будет… А сегодня базары же не работали, все по домам сидят… Халил, а тех верблюдов я на выгон выпустила… Много говорю? Соскучилась, ты прости… А он еще говорить умеет… Не веришь? А ты приложи ухо к моему животу! Ну… не бойся! Знаешь, что он говорит? Бура! Буй! Бой! Хазыр… Айяя… Вот так вот, Халил! Чай очень горячий, ты тише пей… Я молока добавлю?

Халил, сняв обувь, сидел на топчане и молча наблюдал за женой. Каждый раз, возвращаясь с каравана, он смотрел на Хадишу, словно видел ее в первый раз. Удивлялся, как эта маленькая, с двумя косичками, девушка может так быстро перескакивать с мысли на мысль, как удается ей одновременно делать сразу три и даже четыре дела. Как мелкими, совсем незаметными шажками она передвигается по дому, будто паря над полом, и, улыбаясь сама себе, что-то тихо напевает. Он удивлялся даже тому, что за столько лет Хадиша совсем не изменилась и до сих пор рисует пальцем на замерзших окнах цветы из инея, разговаривает с огнем, жаря в казане мясо, и учит кошку Ак-барса ходить на задних лапах…

И даже сейчас, превратившись в круглый бочонок, она улыбается все так же: до ямочек на щеках, до тех пор, пока веснушки не перебегут на горбинку носа, до блеска в карих глазах, до…

– Страшно, Халил… но не от степняков, – неожиданно произнесла Хадиша. – Я в окно за печкой смотрела вечером… И видела его! Он у жердей ходил!

– Кого? – Халил отломил от мясного пирога кусок. – Кто там шастал?

– Волк! – Хадиша тяжело приподнялась с лавки и сняла тастар, расправляя косички по плечам. – Тот волк, которого ты прогнал в Джамалеевке. Жегиш-курт. Столько лет прошло, и вот он вернулся…

Первый раз Халил увидел Хадишу в детстве. Отец взял его с собой на джамалеевскую зимовку, погнав туда верблюдов, навьюченных солью и мылом. Халил помог отцу разгрузить товары и отпросился посмотреть на местное озеро, которое взрослые называли «Два дна». Интересно стало, почему «Два дна»? Как может быть у озера два дна, и если это действительно так, то что находится между ними? Вода? Древний город? Дом албасты?

Озеро находилось недалеко от зимовья, и натоптанная дорожка прямиком вела к проруби. Отбиваясь палкой от местных собак, Халил зашагал вдоль сугробов к берегу. По дороге он разбивал снежные барханы и намерзшие сосульки. Сосульки эти вырастали от расплесканной из ведер воды, которую тащили с озера джамалеевцы, и тянулись нескончаемой грядой вдоль снежного наста.

У самого озера было тихо. Снег искрился на солнце, будто проходил тонкой шлифовкой по алмазным граням. На льду, возле проруби, кто-то пел. Халил, выйдя с дорожки к берегу, услышал песню про бабочку. Маленькая девочка, набирая в проруби ведерко воды, красиво напевала:

Күбәләк гөлләргә кунса,

Гөлләр тибрәнә микән?

Ул да мине сагынганда,

Күбәләгем, түгәрәгем…

Стараясь остаться незамеченным, Халил перекатился через сугроб и, оказавшись совсем рядом с прорубью, спрятался за снежным барханом. Лица девочки он не видел. Закутанная в черный овечий тулуп, она сняла варежки, водила по воде прутиком и пела. Краем глаза он уловил что-то черное, мелькнувшее со стороны берега, и повернулся в ту сторону. Вдоль озера к девочке шел огромный черный волк.

Девочка все пела и пела, не замечая волка, и Халил выскочил из снежного укрытия прямиком к проруби.

– Ой… Әгәр булсам күбәләк… Ты кто? – ошарашенно закончила девочка свою песню. – Бандит?

– В сторону! – Халил шагнул вперед, оставляя ее за спиной. – Волк.

– Он к нам идет? – испуганно спросила она, выглядывая из-за спины Халила. – Мне страшно…

– Не бойся, – ответил Халил и выставил перед собой палку.

Страха не было. Если бы он остался один на один с волком, тогда да – страшно. А так… За спиной его девочка, при ней бояться стыдно. Отец учил: если волк нападает, то надо попытаться найти что-нибудь для его пасти. Воткнуть в нее… А дальше? Дальше, он сказал, Аллах поможет. А как поможет? Снегом ему глаза запорошит?

Волк остановился в пяти шагах от проруби и исподлобья смотрел на Халила. Тот тверже схватился за палку, но не сдвинулся с места. Глаза у волка голубые, бездонные… А может, там и есть два дна? Смотрит, взгляд не отводит, из черной пасти слюна на снег стекает, шипит… Язык высунул, оскалив ряд желтых зубов. Клыки сбиты, сточены… Старый волк… Пусть смотрит, и Халил смотреть будет. Главное, не упустить момент, когда волк кинется, успеть воткнуть в шипящую пасть палку…

– Халил! Не смотри ему в глаза!

Крик, раздавшийся со стороны дороги, резко оборвался, и вслед за ним последовал выстрел. Громыхнуло так сильно, что Халил от неожиданности поднял палку. Волк в этот момент пригнулся, присел на задние лапы, и Халил молниеносно оттолкнул девочку в сторону. Та что-то закричала, и в следующее мгновение тяжелые лапы волка обрушились на плечи Халила…

– Жегиш-курт! Тот еще шайтан был, – раздался над Халилом голос, и он открыл глаза. Над ним стояли отец и какой-то человек в тулупе с большими рыжими отворотами.

– В последний раз здесь лет пять назад видели. Мальчик молодец, палкой прям в пасть воткнул… Эй, Халил, теперь жениться должен! Никах, когда вырастешь, читать будем. Возьмешь Хадишу в жены? – Человек громко рассмеялся. – Хабибула, готовь калым… Хадишу просто так не отдам!

– Возьму, – сказал Халил и снова провалился во тьму.

Три недели его отпаивали козьим молоком и растирали бараньим жиром. Целый месяц он молчал, пытаясь забыть страшные волчьи глаза. Всю зиму Карабек-хаджи читал ему суры. А весной отец, устав ждать, когда его сыну помогут Всевышний и лекарства, взял его в караван. На первом же привале, изнывая от жары и жажды, обливаясь потом и выставляя ограду на ночлег, Халил почувствовал себя лучше. А еще через три дня, когда ему пришлось бегать по степи и искать отбившегося от каравана молодого верблюда Буру, он вылечился окончательно, и на месте мыслей о волке и его глазах появились заботы о кормежке скота, месте для ночлега и о том, как выбрать правильную дорогу для каравана.

– Караванщик! Открой дверь! Это Алимбай!

Стук в окно оторвал Халила от воспоминаний. Он приложил палец к губам и показал Хадише, чтоб она сидела молча.

– Твои верблюды стоят возле дома, Халил! Не прячься. Ты забыл, что я отпустил тебя с тем китайцем? За тобой долг! – Алимбай уже стучал по двери.

– Что ему нужно? – осторожно спросила Хадиша. – Деньги?

Халил ничего не ответил и пошел к дверям.

– Халил! – молотил по засову Алимбай. – Ты меня знаешь, я вышибу замок!

Спокойно надев ичиги и накинув поверх рубахи дорожный камзол, Халил открыл дверь. Алимбай стоял в дверях, держась рукой за плечо. На лице, по старому шраму, алела новая рваная рана.

– Казачьё опомнилось, – сказал Алимбай, хищно скалясь от боли, – всех моих положили…

– Ты один? У ворот кто на коне?

– Азамат. – Степняк облокотился на проем и тяжело задышал. – Одет? Давай сразу в управу. Верблюды нужны. Долг за тобой.

– Бери верблюдов! Там золото ваше. Феодосий для Иманова готовил, я забрал. Алимбай, бери золото и верблюдов и уходи. Меня не трогай!

– Караванщик… раз добро не помнишь, то… – Алимбай упер ему в живот дуло револьвера, – тогда так. Твои верблюды со мной не пойдут, слушать не будут. Тебя отпущу… Помнишь, как в медресе у Карабека вместе учились? Ты тогда тоже отказался в степь на барымту ходить. А я тебя не тронул. И не трогал никогда. Пришло время долги отдать. Отвезешь из управы бумаги и домой вернешься, – Алимбай все сильнее и сильнее заваливался на дверной косяк, – мне самому мало осталось, Всевышний все видит…

– С женой попрощаюсь, – сухо ответил Халил и зашел в дом.

Хадиша сидела рядом с самоваром и гладила ладонью живот.

– Ты вернешься! – утверждающе сказала она. – А мы подождем тебя. Знаешь, какую он песню сейчас поет? Про бабочку… Закончи все дела, Халил. Все, что ты кому обещал и что должен. Мы подождем…

Халил обнял ее и поцеловал в лоб.

– Я вернусь! А ты не бойся… Это был не Жегиш-курт. Того Жегиш-курта я проткнул палкой. Главное, не бойся… Ты саженец куда поставила?

– Из Бухары который… У мунчи стоит. Я корни водой смочила. Там, Халил, столько тряпок намотано…

Не сказав больше ни слова, он развернулся и вышел из дома. Ливень, разыгравшийся не на шутку, затопил весь двор, всю улицу, и верблюды, сбившись горбами в кучу, высоко поднимали головы, ловя ноздрями свежий степной воздух. Халил подбежал к мунче и вытащил из кадки саженец. Схватив его, он вышел из калитки на улицу.

Алимбай уже сидел на коне, держась одной рукой за седло. Другая рука, свисая вдоль тела, болталась под ударами ветра. Азамат, молодой казах с длинной косичкой, придерживал коня для Халила.

– Ты меня знаешь, караванщик, – в который раз пообещал Алимбай, – это не мне одному надо. Это всей степи нужно. Там бумаги на фронт. Многих ты сам людей видел. Казахам нельзя на эту вой ну…

Сквозь темноту со стороны мечети к халиловским воротам выскочили сразу три казака. Алимбай выстрелил в ближайшего всадника, на лету выбивая его из седла. Два других казака, вскинув ружья, разом выстрелили по степнякам. Алимбай упал возле калитки, намертво сжимая в руке револьвер. Азамат, не успев выстрелить, схватился сначала за грудь, затем покренился направо, но усидел. Через секунду две пули, разбивая брызги о чапан, вошли в его грудь, и он завалился вперед, обнимая шею коня.

– Эй… ты же караванщик, – наставил казак на Халила ружье, – не видишь, что в городе творится? Домой иди. Киргизы тут еще есть? Не видел?

– Нет, – ответил Халил, – не видел.

– Трупы не трогать. Утром всех соберем. Халил, иди домой, нашел время деревья садить, – сказал седой казак. – Емеля, к мечети давай, там остатки добивают! Изрубим…

Казаки, пришпорив коней, поскакали в сторону мечети. Халил, привязав к Буре саженец, погладил его горб.

– Ну! Бура… осталось совсем немного… Я сам устал! Но нужно закончить этот караван! Поможешь? И потом домой… – Он похлопал верблюда по шее и присвистнул. – Бура! Буй! Айя-я-я!

Верблюд понимающе закачал головой в ответ и, вытянув шею, побежал сквозь ливень по ночному городу вслед за хозяином.

Глава 18. Управа

В наследство от деда ему досталась русская фамилия Иманов, проходившая по всем царским спискам и учетам Торгайского и Акмолинского уездов. Русские, по своему обыкновению, не стали подстраиваться под местные обычаи и правила, решив, что проще туземцев подвести под свои законы. Разобраться в степных именах – дело непростое, а если к этому добавить и труднопроизносимые фамилии, то задача для имперского чиновника становится в разы сложнее – попробуй пойми, отчество там или фамилия, имя или титул, бай это или просто бедняк захотел ребенка возвысить. Поэтому пусть киргизы привыкают – Иманов, и точка!

А еще от деда остались рыжий борик и крепкое желание поставить на место всех пришлых огородников, оказавшихся в степи по просьбе продажных султанов и ханов.

С бориком, как и с желанием вернуть земли казахам, он сросся так прочно, что уже и сам часто представлял себя дедом. Жаль только, что Кенесары рядом нет, приходится действовать в одиночку против шайтанской империи. Да и кем Кенесары заменишь? Разве сравнится алашевская шушера с ним? Разве достойны хана Кене писаки, что в газетах битвы ведут, а не на земле? Болтовня на съездах – не более чем желание подстроиться под русских. Подражая им, уже живут в домах, напялили очки и костюмы, вилками есть выучились. Сегодня переселились в города, завтра джайлау под огороды распашут, а послезавтра эти же огороды продадут.

Отец так говорил: «Мы, казахи, к земле один раз в жизни прикасаемся: когда могилу копаем». Только те, кто умеет, как шутовский маймыл[31], подражать орысам, будут в огороде работать да жить в городах. Что такое маймыл? Смех один! Так и у казахов, что в думах на потеху русским решают судьбу своего народа, одно получится: свое затопчут, а с чуждым работать не смогут. Продадут!

Гнать надо огородников, гнать как табун лошадей – через все казахские земли, прямиком к Яику и дальше, через него, – снова гнать, пока к своим лаптям да кашам не вернутся. Иначе так и будут приказы, один другого хуже и наглее, издавать. К то-нибудь против нового приказа на вой ну высказался? Алашевцы, как гадюки полосатые, в своей газете изворачиваются: в пехоту нельзя! В казармах жить казахи не умеют. А окопы рыть – пожалуйста! Окопы! Да неужели гордости совсем не осталось, чтоб в земле ковыряться?

Что за вой на такая, где ему, сыну Удербая, внуку Имана, дали вместо оружия лопату и задание копать? Унижение! За человека не считают! Ноги хотят о его спину вытереть! Даже не предложили на своем коне в строй вой ти, даже не задумались, сколько он со своими сарбазами немцев сразить может!

Если бы спросили, глядишь, еще бы и подумал, идти или нет. Погибнуть не боится, сражаться тоже – позора, вот чего боится! Держать лопату, рыть ямы, пока другие воюют, – это ли не позор?!

Вместо призыва на вой ну что степь получила? На одну юрту – две бумаги о реквизиции: коня и степняка на фронт. Раздельно! Отдельно коня реквизируют, отдельно жигита! Одного – балки перекатные таскать с мешками, другого – защитные укрепления строить. К скоту приравняли – реквизиция! Вещь они, что ли? Скот? Что ж… получат они скотов… получат! Раз нет хана в степи, придется самим разбираться! Покажем, что рано за скотину приняли…

Ливень мешал Иманову понять, что происходит в Казачьем стане. Загоревшаяся в самом начале атаки церковь потухла, и пламя больше не охватывало колокольню огненными языками. Набат тоже прекратился, и теперь сквозь шум дождя доносились только еле слышные хлопки выстрелов. По ним не разберешь, кто палит, кто побеждает… сколько людей еще в строю. Левый и правый фланги уже должны были отступить назад, утянуть за собой казаков, растягивая их по степи. Центр отряда, с которым он ворвался в город, по плану должен был дойти до банка и далее на управу. Но жигиты увязли в бою, остались среди узких улочек Казачьего стана и теперь отстреливаются, пытаясь выйти в степь.

Подойдя к банку, Иманов понял, что Алимбай наверняка тоже застрял с аргынами у Северного выгона. Иначе был бы уже здесь, с обещанными верблюдами и караванщиком.

Возле банка было пусто. Не было ни Алимбая, ни верблюдов, ни караванщика. Хуже того, не было даже русских рабочих и Литвина. Иманов на коне поднялся на крыльцо и, нагибаясь у входного проема, въехал в центральный зал банка.

По всему залу валялись листы бумаги, пустые денежные мешки, осколки мрамора. Пыль гранитной крошки кружилась в воздухе, оседая густым налетом на лакированные поручни перил. В центре зала лежали два тела.

Иманов узнал в одном из них помощника Литвина. Как живой! Глаза закрыты, улыбается чему-то. Чему тут можно улыбаться? Золото наверняка с товарищем своим не поделил, друг в друга постреляли! Вот и хваленая партийная дружба. Все это сказки, все придумано. Как они говорят на своих съездах? Все для народа! Вот это – все! Как до золота дело доходит, то о народе мало кто вспоминает, больше о себе начинают думать. Правильно он и англичанину отказал, когда тот деньгами заманивал, и Литвину по золоту только помочь согласился. Это им золото в городах нужно. В степи ему, Иманову, нужна свобода.

Разница между англичанином и Литвином лишь в одном: первый деньги давал, чтоб Иманов ничего не делал – ждал особого приказа; второй дал оружие и сразу взамен попросил напасть на город. Первый обещал деньги на постоянной основе, ежемесячной. Второй заверил: если все получится, даст еще оружия, столько, сколько у Иманова наберется людей. А в остальном они схожи: хотят, чтоб степь подчинялась им.

Он спешился и подошел ко второму человеку. Тот лежал ничком, спрятав лицо в груде битого кирпича. Взяв за плечи, Иманов перевернул тело: смуглое лицо с высоким, забритым лбом, яркий зеленый тюбетей валяется рядом, на ногах красные сапоги. Татарин… Караванщик? Если караванщик, тогда и Алимбай был здесь. Неужели Алимбай взял золото, убив и русского, и татарина? Если это так, аргын вряд ли пойдет к управе, а скорее всего, уже гонит верблюдов в степь, пытаясь спрятать украденное.

Оставив труп татарина, он заскочил на коня и направил его к выходу из банка. Иблисовы дары – нельзя дотрагиваться до них. Золото сводило с ума и людей посильнее, чем Алимбай. Сколько людей сгорело от этого желтого, как степи Сары-Арки, блеска? В самом Торгае, в области, один за одним, сраженные сиянием собачьего металла, падали перед ним на колени уважаемые люди – бии и баи.

Раньше, когда царское правительство еще не так сильно сжимало в тиски аулы, сами баи и бии продавали свои земли, меняя их на цветные побрякушки и рыжие слитки. Спустя время, поняв, что Россия со своими казаками и генерал-губернаторами не собирается больше покупать степняков и перестала с ними считаться, эти же баи и бии кинулись под ноги османам – заискивая уже перед ними. До Литвина к Иманову сколько предложений было от турков? Сколько раз за два года обращались к нему с бумагами от Энвер-паши? Много! И все время встречи проходили через руки баев. Турки покупают баев, чтобы «Великий Туран» строить. А какое место они уготовили там казахам?

Как сказал в Торгае тот немец, Оскар фон Нидермаер: «Аман, от Афганистана до Казани будет ваша страна – Туран, от Ирана до Турции, от Алтая до Черного моря. Вам надо поднимать восстание. Германский рейх поможет. Вы сможете скинуть гнет русских. Мы уже помогаем туркам и афганцам против русских и англичан. Поможем и вам. Вы будете жить на этой территории хозяевами». Немец сидел с ним один на один в юрте. Высокий, светловолосый, в обычном вой лочном халате и повязанном на голове тюрбане, он вызывал доверие. Да и говорил он, в отличие от многих европейцев, на языке собеседника – казахском. Иманову хотелось ему верить, хотелось думать, что хоть одному из всех иностранцев, кто расшатывает степь, не чужды проблемы юрт и кибиток, не чужды боль и обида за земли и не ради личной выгоды он сидит в прокопченной юрте и говорит с ним. «Я согласен, – сказал тогда он, – согласен поднять восстание против царя. Что для этого нужно? Подготовить жигитов?» «Их подготовят инструкторы, – ответил германец, – вы будете обучаться у турецких и германских военных. Они же вас научат и политической борьбе, и подрывному делу. Без их ведома, самим, ничего не предпринимать. Все указания будут идти из Анкары и Берлина». После этих слов Иманов понял, что казахам в Туране вновь отводилась роль материала для «реквизиции». Что этот умный, знающий тюркский язык Оскар фон Нидермаер считает его лишь пушечным мясом для достижения своей цели. «А ваша выгода какая? – спросил Иманов напрямик. – Ослабить русских?» «Больше англичан, – честно ответил германец, – русских мы и без вас разобьем. Вы в чем-то сомневаетесь? Не хотите быть хозяином своих земель? Почему?» «Я не был никогда хозяином земель Афганистана или Ирана, – серьезно ответил Иманов, – и не собираюсь им быть. Зачем мне земли Черного моря? Какой я там хозяин? И в степи мне не нужны турки, считающие себя хозяевами… Я хочу жить на своей земле без чужих указаний». Германец закончил тот разговор словами: «Мы еще вернемся к этому вопросу. Вы умный человек, но слишком любите свободу. А ее в чистом виде не бывает…»

Здание управы, будто скрываясь от лишних взглядов, пряталось за ветвями растущих вдоль фасадной части карагачей и тополей. Дождь поднял лужи до уровня крыльца, затопив первые ступени лестницы. Три окна, выходящие на улицу, были разбиты и зияли развороченными деревянными рамами с частоколом стекольных резцов.

Иманов осторожно слез с коня и, держа револьвер перед собой, пошел к управе. И здесь никого нет – пусто. Один рабочий валяется в пустом банке, остальные разбежались с золотом. Кому из них нужны бумаги со списками на фронт? Да никому… Злиться – смысла нет. У них своя задача. У него – своя. Нет – и ладно. Сам списки найдет, сам же в управе их и сожжет. Доверять ни своим, ни чужим нельзя. Чужим – тем более.

После разговора Иманова с германцем в Торгай приехал рыжий английский инженер Томас. Шутник и пьяница. Игрок-картежник. Но то на первый взгляд. Обыграл половину области в карты, другую половину споил. Одних в долги загнал, других – в свои приятели. Хитрый лис оказался. А когда в городе пообвык, притерся, то к Иманову в аул поехал. Но не пить и не в карты резаться, а по делу.

Дело оказалось, по сути, такое же, как и у фон Нидермаера. Только с другой – британской – стороны зашел. «Я знать, знать батыр Иман, ваш grandfather… дедушка. Вы тоже батыр. Батырс номадс». В отличие от германца, рыжий инженер в клетчатом костюме говорил плохо по-русски и совсем не говорил по-казахски. Пришлось взять мальчика – переводчика из школы Ыбрая. Разговор двух людей, плохо говорящих по-русски, был бы бессмыслен. Переводчик то и дело брал длинные паузы, пытаясь донести до обоих суть слов. Британец, ожидавший согласия от Иманова, постоянно переспрашивал, понял ли батыр смысл его предложения, а Иманов в десятый раз говорил переводчику: «Я отказал немцу. Отказал туркам! Отказываю и его королеве. Мне его деньги не нужны. Деньги не мне, а народу? И народу его деньги не нужны. У него, кроме денег, есть что предложить? Нечего? Так налей еще ему кумыса». – «Вы знаете, как мы помогать араб и пуштун. Вы знать, как Бухаре и Баку… там идет… мм… экономика. Экономик в степи тоже будет. Степь станет очень культурный и богатый. – От беспомощности убедить через переводчика англичанин переходил на русский, пытаясь донести до Иманова напрямую свое предложение. – Because… Почему вы отказывать? Вместе мы сделать вашу степь лучше». – «Вместе, – отвечал Иманов, – вместе – это значит, одни вы!» – «Мы только будем… мм… управлять бизнес… Вы будете хозяева. Соглашайтесь, номад батырс!»

Уезжая из аула в Торгай, англичанин еще пару раз пытался переубедить Иманова. Говорил, что тот совершает ошибку, что если британцы начнут помогать степнякам, то от этого выиграет каждая юрта, каждый род… Нужно только лишь доверить им управление, как сделали другие народы. «Управлять нами не надо, – сказал ему на прощание Иманов, – мы тогда точно в отару баранов превратимся. Самим думать пора. Деньги ваши только хуже сделают».

Зайдя на крыльцо управы, он оглянулся: со стороны Казачьего стана прекратились выстрелы и теперь только шум дождя раздавался по всему городу. Времени в обрез. Если перестрелка затихла, значит, кипчаки ушли из города либо погибли на станичных улочках. В любом случае самое большее через полчаса по всему городу разойдутся казачьи тройки, патрулируя каждый переулок, каждый закуток. В управу сунутся сразу же, проверят, как и что. Надо действовать быстрее. Он только-только собрался сбить рукояткой револьвера замок, висящий на деревянной двери, как из-за угла раздался голос:

– Иманов! Где Феодосий… Где Нестор? Ты один? Где золото?

Иманов обернулся. По пояс голый, в рваных штанах и с перевязанным белой тканью животом человек, не обращая внимания на лужи, шлепал прямиком к нему. В одной руке у него был пистолет, другую он прижимал к боку, слегка клонясь в правую сторону. Издалека он напоминал легендарного Корман-Илю, который победил в ледяной схватке царя албасты – Уршала.

Албасты Уршал топил батыра, бросал его в пропасть, протыкал скрюченным острым ногтем бока и, сковав его напоследок в глыбе льда, уже было начал точить свои клыки в ожидании вкусного ужина… Но Корман-Иля сердцем растопил лед, выскочил из растаявшей воды, схватил оказавшегося в этот момент без своих страшных зубов Уршала и зарубил его.

Так и сейчас, словно из водной пучины, сквозь ливень выходил к крыльцу этот человек. Конечно, он узнал его сразу по голосу. Это был Литвин. Раненый, усталый, голый и еле стоящий на ногах продавец мыла из Омска, который по заданию своей партии привез оружие в степь.

И от русских пришло предложение помощи. Даже Иманов, ожидавший чего угодно, не мог представить себе такого. Но оно поступило. В отличие от интриг германского рейха и британской короны, предложение русских было простое. Мы вам – оружие, вы нам – золото для нужд партии. Еще они убеждали, что золото идет прямиком для революции и, когда она состоится, партия не забудет тех, кто ей помогал.

Письмо от русских революционеров доставил невысокого роста, с залысиной на макушке посыльный. Представившись товарищем Касиным, он бегло сказал: «Дед про вас знает. Вы тоже можете спросить у грузин, азери, татар и бессарабов, кто такой Дед и как он держит слово. С вас – шум в степи и помощь в ограблении банка. Больше нам от вас ничего не нужно». – «Какие у этого Деда на нас надежды? Для чего ему степь?» – «Надежды должны быть у вас, – ответил Касин, – степь ваша. Вам здесь жить. Нам нужно золото царя». – «Оружие?» – «Всем необходимым мы вас обеспечим. На первую акцию в Акмолинск приедет наш товарищ… Литвин. Он подробно расскажет вам задачу, и вы вместе составите план нападения. Вы сможете организовать отряд, – не спрашивая разрешения, он прикурил папиросу, – допустим, в сто человек? Самое меньшее – в пятьдесят! У вас кипчаки! У нас есть мнение, что можно выступить с отрядом аргынов. Как вы на это смотрите? Согласны?» Иманов, не успев толком подумать про объединение с аргынами, почему-то кивнул в ответ. «Вот и хорошо, – пыхтя папиросой, одобрительно сказал Касин, – я думаю, нас ждет плодотворное сотрудничество. Если после первой акции не будет осложнений, то ко второй мы доставим столько оружия, сколько вы запросите. Кстати, я слышал, что готовится указ, по которому собираются гнать степняков рыть окопы. Вы слышали про это? Что думаете?» И опять же, только Иманов собрался рассказать свое мнение насчет призыва на фронт, как посыльный утверждающе произнес: «Понимаю… прекрасно понимаю вашу озабоченность. Мы, русские демократы, целиком с вами. Но в отличие от других… Надеюсь, вы понимаете, кто эти другие… Вот, в отличие от них, мы не претендуем на ваши земли и в случае победы революции готовы поддержать и в степи установление вашей, киргизской власти». – «Казахской», – поправил его Иманов. «Ну, я вижу, мы договорились, – туша сигарету о пятку сапога, сказал Касин, – ожидайте оружия. Литвин сам выйдет на вас».

С тех пор прошло полгода. Полгода, за которые Иманов набрал в отряд новых жигитов и договорился с аргынами о совместном нападении на город. Переход из Торгайских степей к Акмолинску остался практически незамеченным. Пару раз были стычки с караульными казаками, но те, не разобрав, кто и откуда, толком ничего и не поняли. Правда, засветились возле Атбасара. У местного купца Байщегула глаза там, сразу вынюхали, с чего торгайские появились на Ишиме. Откуда взялись? Если казаки в городе усилились – точно, байщегуловские упыри через узын-кулак донесли. От чужих отбиться никак не можем, а тут еще и свои кровь пьют похлеще русских.

Литвин, как и обещал Касин, привез оружие. Правда, мало. А позавчера и план составили. Хорошо, что при составлении в руках револьвер был, а то иначе все могло выйти – без списков. Революционеры темнят, золотом прикрываются. Ему тоже оружие не для защиты баранов от волков требуется, а для дела. Поэтому, пока есть возможность, надо на своем стоять – списки забрать.

Уходя от Литвина, Иманов думал: тот не жилец, не вынесет ночи, не дотянет. Но он не только выжил, а еще и акцию свою сделал и оказался единственным, кто к управе пришел. Неужели вправду обещание свое держит?

– Убиты! В банке один лежит, – развернувшись к Литвину, сказал Иманов, – золота нет. Караванщик убит. Надо списки забрать и уходить! Сможешь? – Он увидел, как из-под повязки проступает кровь, смываемая сразу дождем. – Сильно ранило.

– Выживу, – коротко ответил Литвин и протянул руку Иманову. Тот, схватив его за ладонь, помог подняться на крыльцо. – Вдвоем тогда дело закончим. Золото кто унес?

– Алимбай. Аргын, – долбя рукояткой револьвера по замку, произнес Иманов, – желтый пес!

– Где искать его, знаешь?

– Найдем, – сбив замок, Иманов пнул дверь, – найдем.

В управе было темно. По коридору, спотыкаясь о расставленную вдоль стен мебель, подсвечивая себе спичками, они дошли до кабинета с блестящей вывеской.

– Уездный начальник, – заваливаясь набок, тяжело прочитал Литвин, – бумаги могут быть у него. Ломай!

Дважды навалившись плечом на дверь, Иманов выбил ее из петель и, откинув в сторону, вошел в кабинет. На полу, рядом с массивным шкафом, стояли тюки с бумагами. Подойдя к одному из них, он засунул туда руку и вытащил скомканные в кулаке листы.

– Всю степь тут собрал! Всех жигитов. Смотри, Литвин, – он показал кулак Литвину и увидел, как тот, держась рукой за стенку, сползает на пол. – Эй! Живой? Я бумаги поджигать буду! Давай на улицу.

Литвин, будто не слыша слов Иманова, окончательно сполз вниз, и его рука под тяжестью револьвера безвольно лежала на вытянутых коленях. Кровь, просочившись тонкой струйкой, стекала на каменный пол.

– Литвин!

Иманов, бросив бумаги, подлетел к раненому и стал трясти его. Затем, приподняв за руки с пола, перехватил его под мышками и перебросил к себе на плечо.

– Эй, орыс, умирать рано! Я тебя вынесу, у карагача сиди. Управу сожгу, за тобой приду! Не умирай!

Оставив Литвина у карагача, Иманов сунул его револьвер себе за ремень, вернулся в кабинет уездного начальника и достал спички.

Первая не зажглась. Вторая… Третья… Он уже было решил зажечь все спички разом, чтоб пламя наверняка схватилось, как услышал шум и крики: «Бура… Бой… Айя-я-я!» Степняк присел, подобрался к разбитому окну и, высунув для начала револьвер, медленно поднялся, оглядывая улицу.

Возле лежащего у карагача Литвина стояли три верблюда, навьюченные тюками. Рядом с ними присел на корточки человек в дорожном камзоле. Человек бил Литвина по щекам.

– Эй, Иманов! – закричал человек в камзоле. – Я пришел от Алимбая. Где бумаги? Вставай!

Иманов, встав во весь рост, вытащил руку в окно и громко произнес:

– Я Иманов!

Человек, перестав бить по щекам Литвина, тоже поднялся и ответил:

– А я караванщик. Где списки?

Глава 19. Весь мир – театр

Утром церковь казалась подснежником, вылезшим по центру прошлогодней зольной кучи. За ночь дождь остановил пожар, размазав по колокольне и фасадам храма мутные разводы копоти и сажи. Стены, покрытые густым серым налетом, тускло отблескивали под утренними лучами. Купола, словно загаженные паршой головы, поднимались к солнцу, пытаясь его жаром выжечь облепившую их напасть.

Казачьи дома вокруг церкви пережили ночную атаку по-разному. В одних прогоревшие крыши зияли печными трубами. Из других через выбитые оконные рамы виднелись ножки столов, выпотрошенные шкафы, кроватные спинки. Часть домов, будто развороченные дантистом гнилые зубы, развалинами торчали по улочкам и переулкам Казачьего стана.

За ночь досталось многим. В хатах, где погибли казаки, на заборах висели траурные покрывала. По дворам стоял бабий вой – грудной, низкий, страшный.

Садвакас по дороге к гарнизону краем обошел Казачий стан, в центр не сунулся: опасно! Когда по всему городу стаями гоняют казаки и солдаты гарнизона, когда по улицам раздается плач, когда кровь еще не смыта с калиток и ворот, лучше не лезть на рожон, не пытаться принести слова скорби и печали – зарубят.

Он в сотый раз за эту ночь думал: а что если бы в тот день не было спектакля, что если бы он не стал звать на него всю городскую верхушку, что если… Но спектакль был. И начинался он совсем неплохо. Со сцены все было видно.

Первым делом он, конечно же, разглядел всех гостей. Самый важный – Тропицкий! Уездный начальник пришел, хоть и навеселе, но пришел. Смеялся, шутил – совсем иной оказался, чем у себя в кабинете. Понравился, расположил к себе. Раньше он думал, что Тропицкий – чинуша, царский тугодум и дуболом. Отчасти и так, конечно, но и людское в нем есть. Убери погоны, ордена и фуражку – чем не мельник или кузнец? Чем не простой рабочий? Садвакас тогда у себя в блокноте мысль отметил. «Показать в следующем спектакле царского жандарма с двух сторон». И сразу дописал: «Попытаться разобраться, какая из этих сторон настоящая. Двусторонний человек двуличен?»

А еще уездный начальник показался ему уставшим. При всем веселье и шутках Тропицкого в его глазах читалась усталость. Но не такая, как бывает от работы или проблем, а как у собаки бездомной – от жизни. Еще бы… Садвакас вспомнил вчерашнего белоглазого казака в управе, и его передернуло.

Кроме уездного начальника, на спектакль пришли купцы, торговые люди, богема Акмолинска. Два бородача: тот, что повыше, – скотопромышленный король города, что пониже – мучной. Рядом с ними крутится худощавый, юркий казахский купец – хан бакалейщиков. По именам их Садвакас не знал и даже не старался запомнить. Да и зачем? Дашь имена – сразу картинка пропадет.

Вот тот, высокий бородач, напоминает мохнатого яка – так и в торговле, поди, голову вниз опустит и напролом прет. А юркий бакалейщик так не сможет, брони на лбу нет, ему и приходится крутиться, вертеться – лис, в общем.

Лис, як… Можно в следующей пьесе, как русский Крылов, изобразить казахов. Сюжет простой. Как лис, як и… допустим, верблюд – тем более низкий бородач как верблюд пьет… Вот эти звери решили выяснить, кто в степи главный. Собрались у юрты пастуха и говорят ему: «Чабан, рассуди нас, кто главный в степи. Як, лис или верблюд?» Чабан костер для ужина разводит, щеки, как шары, надул. Звери переглянулись, видят, какой чабан важный стал, и говорят: «Ты, чабан, нас не понял. Ты-то, конечно, главный, вся степь твоя, в степи одни бараны, и всех ты пасешь. Но мы не бараны, вот кто после тебя главный? Кто из нас твоим заместителем может быть?» Чабан опять на огонь дует, зверей не замечает. Звери и так и сяк, а тот дует и дует. Устали звери, сели возле казана и ждут, когда чабан им ответит. Наконец тот тоже сел и спрашивает у них: «А вы как считаете, кто главный после меня в степи?» «Я… Я… Я!..» – закричали звери. «А вот и нет, – ответил чабан, – вон идет главный». Все звери обернулись и увидели волка. Стали прятаться за спину чабана. А чабан, взяв ружье, говорит: «И пока вы тут меня отвлекаете, я могу его не заметить. И тогда он будет главным в степи. В ы-то разбежитесь, а баранам куда деваться?»

Закончить басню Садвакас не успел, из зала послышались выкрики и поднялся шум. Он разглядел кричавшего – Хан Лис.

– Это аллегория, – настраивая голос, ответил Садвакас, – все вопросы потом.

Раздались еще выкрики.

– Про призыв говорит. Это провокация! – громче всех воскликнул Хан Лис.

Ведущий актер сбился с роли, забыл свои слова, и Садвакас, подсказывая ему текст, увидел со сцены, как в первом ряду поднялся сэр Томас и, словно вспомнив о чем-то, закачал головой. Англичанин посмотрел на других зрителей, окинул взглядом сцену и быстрым шагом вышел из зала.

Больше всего Садвакас боялся этого. Больше, чем забытого актерами текста, больше крика или шума в зале, даже больше, чем пустых мест, – он боялся, что зрители начнут покидать спектакль. Значит, неинтересно? Значит, скучно? И это не вина актеров, не вина декораций, а вина его – как поэта и режиссера.

И вот первый ушел. Рыжий англичанин даже не удосужился досмотреть начало первого акта. Может быть, он обиделся из-за вчерашнего случая в мечети? Ведь уговор о помощи с ним был.

Поначалу все шло хорошо, Садвакас все просьбы выполнил. Передал Карабеку-хаджи фото Асанова и предупредил, что ротмистр едет в город вместе с Халилом. Сообщил, что сэр Томас переживает за караванщика и нелишним было бы встретить Халила у города. Мулла отправил Кривого Арсена навстречу, и как оказалось, не зря. Асанов, как и предупреждал Томас Баркли, хотел убить караванщика. Также, по просьбе британца, он рассказал мулле про указ из Бухары. С этого все и началось…

Но откуда ему было знать, что в этой злосчастной бумаге написано?! Прав Карабек-хаджи, читать такое с пятничного намаза могут только те, кто хочет беды. И таких немало. Сэр Томас, уходя, сказал: «С другими решать буду». Захочет – найдет других. Долго искать не придется. Аулы, что за Силеты стоят, вмиг оружие поднимут. Их мулла Абдулахид один раз уже джихад объявлял, его не поддержали. А имея такой указ, что сделает степь?

Если бы изначально сэр Томас сказал ему, что в бумагах кровь и боль, смерть и мучения, да никогда в жизни бы он не взял на развитие театра английских денег. Ни за что не открыл бы тугой конверт, плотно забитый купюрами. Сэр Томас как сказал? «Эта часть для открытия театра, другую вы получите для школы. Собственной школы, Садвакас. Вы же о том мечтаете? Британцы всегда помогают и хотят, чтоб народы учились и повышали культуру. На оружие и бомбы мы денег не даем, но на обучение – пожалуйста».

Эх… Если бы он тогда хотя бы поинтересовался, что за документ едет с караваном. Но откуда ему, учителю, думать о таком… Рад был, что наконец-то нашлись деньги. Радовался как ребенок. А вышло, что в капкане у британца оказался. Сейчас тот всем видом показывает – мол, спектакль твой неинтересен, скучен, примитивен, и смотри, Садвакас, деньги за невыполненную работу придется еще отдавать.

Следом за британцем с кресла поднялся его сосед – высокий мужчина в черном сюртуке с удлиненными лацканами. Поставив свой портфель на кресло, он спешно двинулся к выходу. Фигура человека показалась знакомой, и Садвакас вспомнил, как возле управы мельком видел красивое, бледное, без единой кровинки лицо, которое без раздумий занес в свою «режиссерскую картотеку». Такие лица хорошо подходят для героев «Овода» или «Мцыри».

Если это один и тот же человек, то сколько же у него сил, чтоб весь день в таком состоянии быть на улице, да еще и прийти на спектакль! Сколько желания во что бы то ни стало посмотреть новую пьесу! Он всегда поражался таким людям – стойким, отважным, волевым. Не то что он сам, вечно витает в облаках, вечно не может завершить начатое. Конечно, какие могут быть претензии к такому зрителю – только здоровья ему.

Актер, забывший слова, наконец вспомнил их, и Садвакас смог перевести дух, рассматривая зрителей. Двое вышли. Шумного Хана Лиса тоже не было видно. Остальные шумели, перекрикивая друг друга. Два бородатых купца, Як и Верблюд, размахивали кулаками в воздухе, то ли пытаясь угрожать сцене и актерам, то ли успокаивая зрителей, то ли просто ради веселья и куража. В зале творился хаос. Было уже не до действия. Люди, повставав с кресел, кричали, спорили и свистели. Садвакас, опешив на мгновение, взял себя в руки и запел заготовленную на такой момент песню. Актеры последовали его примеру и, перекрикивая шум зала, распевали слова со сцены.

Не так хотел закончить спектакль Садвакас, не так. Конечно, он понимал, что аллегории аллегориями и рано или поздно зрители раскусят его замысел, но чтобы это случилось с таким возмущением и даже не дав начаться основной части постановки – нет.

Он мечтал, что после премьеры спектакля в Акмолинске о нем напишут в газете «Казах», расскажут со страниц «Ведомостей», и уже неважно, с критикой или без, разгромят ли его как режиссера, – статья эта будет полной, по существу. А выходит, что никто и не сможет дать объективную оценку. По двум репликам актера да по трем авторским ремаркам из-за кулис какая может быть статья? Жаль… жаль, что так все быстро закончилось. Но злиться надо только на себя, и если представится еще шанс поставить пьесу, то все «аллегории» нужно пускать в конце, в самом конце, чтобы зрители смогли посмотреть полностью спектакль, а не только вводную часть. Но это на будущее урок, а сейчас…

А сейчас Тропицкий, не обращая внимания на суматоху, зачем-то взял в руки стоящий на соседском сиденье портфель «больного» и открыл его. Со сцены не видно, что рассматривает там уездный начальник, но очень хорошо заметно, как вытянулось его лицо, как ошарашенно оглядывается он по сторонам и как, словно ужаленный в мягкое место пчелой, вскакивает с кресла.

– Ложись! – закричал уездный начальник, поднимая над головой портфель.

В эту же секунду в холле раздались выстрелы. Зрители повалили толпой на выход, сбивая ряды стульев и кресел. Як и Верблюд, прекратив размахивать кулаками вокруг себя, раскидывали по сторонам летевших на них людей.

Тропицкий неожиданно остановился и, оценив расстояние до окна, швырнул в него портфель.

Дальше начался ад. Как в замедленном синематографе, Садвакас увидел, что Тропицкого подбросило вверх и уже в воздухе его тело разорвалось на кровавые ошметки. Следом по залу во все стороны разлетелись обломки стульев, части тел и осколки люстры. Садвакас, сбитый с ног ударной волной, провалился под самодельную сцену и со всего размаху ударился головой об пол. Портьера рухнула на него, накрывая тяжелым полотном. Он попытался вылезти, руками вытягивая себя из пробитой в досках ямы.

Портьера мешала, спутывая ноги. Он дважды сорвал пальцы о деревянный настил, не замечая ни боли, ни крови, ни воткнувшегося в ногу осколка доски. Наконец он освободился и сквозь клубы пыли от стен и потолка увидел, что в центре зала в груде тел копошатся живые раненые зрители. Одни, цепляясь за чужую одежду, тащились в сторону от мертвяков, не в силах подняться. Другие, оглядывая себя, изумленно смотрели на переломанные колени, кисти рук и разбитые ступни. Актер, который забыл слова своей роли, валялся в проходе, как брошенная ребенком кукла. Возле входной двери железная планка люстры вонзилась, как шампур, в чью-то голову и торчала из нее кованым наконеч ником.

Сползая со сцены, Садвакас зацепился торчащей из ноги щепой за сиденье кресла. Морщась от боли, он вырвал осколок из раны и отбросил в сторону.

– Кто живой? – спросил он, не слыша своего голоса. – Есть кто?

Женщина в сарафане, сложив на коленях ситцевый платок, складывала в него чьи-то срезанные пальцы. Рядом с ней между стульев ужом извивался мужчина, пытаясь прилепить обратно к ноге слетевшую обувь. Нога у мужчины заканчивалась чуть выше лодыжки, и тот никак не мог насадить на нее туфлю.

Садвакас ничего не слышал. Он размахивал руками, показывая людям, что нужно подниматься и уходить из театра на улицу, но на него никто не обращал внимания. В дверях зала появилась кассирша. Размазывая слезы по щекам, кассирша принялась тормошить одно за другим лежащие на полу тела людей в поисках живых. Дойдя до Садвакаса, она дважды шлепнула его по лицу ладонью и потрясла за плечи.

– Ай… стай… пор… ывы…

– Я плохо слышу! – закричал Садвакас, поднимаясь с пола. – Надо всем помочь. Есть кто живой? Помо гайте им!

Слух вернулся к нему только в фойе. Рядом стояли Як и подоспевшие первыми к месту взрыва гарнизонные солдаты. Капитан в штатском осмотрел зал и приказал вынести всех убитых в фойе, а раненым оказать первую помощь.

– Нужны врачи, – мрачно добавил он, – по всему городу раненые… Всех спасти не удастся. Кривец? Среди местных есть врачи?

Помощник уездного начальника перехватил спадавшую винтовку с плеча на руки и подскочил к капитану.

– Ну, ежели… значитца… Знахарки помогут? Тока если знахарок…

– В такое время не до выбора. Бери с собой солдат и по знахарям пройдись. Всех в городской госпиталь. Вы режиссер? Что-то видели? Говорить можете? Кривец, ну не стойте вы тут, как столб на ярмарке… бегите по дворам.

– Могу, – сказал Садвакас, – здесь говорить?

– Если есть что сказать, – поморщился, словно от зубной боли, капитан, – то здесь. И пожалуйста, по существу, без отступлений.

– Взрыв могли сделать трое, – Садвакас удивился сам себе, как быстро и, главное, по-деловому он выразил свое мнение, – или Хан Лис, или больной, или англичанин. – Он посмотрел на капитана. – Все трое вышли из зала до момента взрыва.

– Лис, хан и больной? – вновь поморщился капитан. – Вы точно отошли от взрыва?

– Я имен не знаю, – устало ответил Садвакас, – купец из казахов и второй… русский в черном костюме, с длинными лацканами. Бледное лицо, болеет вроде…

– О-о-о… Байщегул… – морщась от боли, что-то вспомнил Силин, – он об этом говорил. Предлагал театр взорвать. Но он не мог. Водка есть у кого?

– Купец Байщегул вон там лежит с пробитой головой, – капитан указал на сваленную в углу гору тел, – его уже тут застрелили. В зале его не было. Англичанина будем искать. Третий человек, который вышел из зала, был в черном костюме и имел болезненный вид. Кто видел, с кем он пришел? Господин Силин, Садвакас, я попрошу вас завтра явиться в гарнизон для дачи показаний. Прошу вас быть с утра у меня.

– Хорошо, – согласился Силин и вдруг резко сорвался с места с криком: – Пять руб лей за водку!

Садвакас промолчал, только кивнул в знак согласия.

– И еще… На улицу не выходить. Всем сидеть в училище, тут быть… Пока по городу порядок не наведем.

– Еще бомбы? – спросил Садвакас. – Взрывы?

– Хуже, – вздохнул капитан, – киргизы напали.

– Началось… – Садвакас закрыл руками лицо.

Когда капитан ушел, Садвакас еще с минуту смотрел, как солдаты вытаскивают из зала раненых и убитых. Рана гудела, и он присел на пол, вытягивая ногу вперед. Рядом с ним тут же оказалась кассирша, которая, не дожидаясь прихода врачей, помогала раненым.

– Ты не видела, с кем пришел человек в черном сюртуке, с портфелем? – поинтересовался Садвакас. – Такой… с бледным лицом.

– Странный такой, – кассирша перетянула бинтом рану, – песню все пел.

– Песню?

– Да я и забыла, что Нестор провести его просил, – замотала она головой, – а потом англичанин провел. Как положено. С билетом.

– Рядом сидели. – Садвакас поднялся с пола. – Значит, они вместе пришли?

– Так я и говорю. Вместе. Англичанин, правда, самый первый зал покинул. Ой, он же сказал мне выйти следом. Я со взрывом все и забыла. Вы стойте тут. Я сейчас. – Кассирша, не дожидаясь ответа, протиснулась сквозь солдат и исчезла из виду.

– Стойте! – крикнул Садвакас и заковылял вслед за ней.

Не найдя кассиршу в фойе, он вышел в вестибюль.

Забитый до отказа ранеными людьми, солдатами и сестрами милосердия вестибюль казался вокзалом, на который прибыл фронтовой поезд. Повсюду белели повязки, краснели окровавленные бинты и кусками валялась на полу оторванная вата.

Кассирши не было и в вестибюле, и Садвакас, вопреки просьбе капитана, вышел на улицу. Несмотря на ливень, он спустился с крыльца и двинулся в сторону пожарной каланчи вдоль аллеи. Нога распухла и заныла, отдавая тянущей болью в пятку. Садвакас свернул к скамейке и, присев на нее, сразу подскочил. Протянув в темноте руку к сиденью, он наткнулся на что-то мягкое.

– Вы живы? Живы? – затормошил он лежащую на скамье женщину. – Вставайте!

Женщина не двигалась. Садвакас прислонил голову к ее груди и попытался услышать сердце – тихо, не бьется. Прищуриваясь сквозь темноту, он узнал мертвую. Это была Марфуша, кассирша из театра.

…Прекратив бродить только под утро, Садвакас стоял и разглядывал русскую церковь. Ему хотелось подойти поближе, потрогать рукой мощные стены, заглянуть внутрь и послушать молитву, которую читают одетые в черные рясы попы. Жмурясь от солнца, он рассматривал купола, верхушку колокольни и массивный колокол, с которого тянулся толстый волосяной трос.

Он будто перебрался со сцены в зрительный ряд и, досматривая финальную сцену спектакля, видел, как воют бабы, оплакивая своих мужей, сыновей и братьев. Как висит над станом мрачный дух смерти – густой, смердящий, липкий. Как в лютой ненависти свистят над городом удары сабель, щелкают затворы. Как врач Байдалин, с красными от бессонницы и напряжения глазами, вновь и вновь оперирует раненых… Как шумят по берегам реки заросли камыша и как тихое течение Ишима, пробегая через город, смывает с него остатки этой ночи.

Глава 20. Память

В наряд Кривцу выделили двух гарнизонных солдат. Один сутулый, как ракита прибрежная, другой – словно байбак в спячку собрался, рубаха гимнастическая торчит на пузе, с ремнем борется. Оба средних лет, оба за время службы отучились думать самостоятельно, у обоих сапоги на ладан дышат – веревкой по носочной части схвачены. С такими вояками хорошо только дерьмо хлебать: сами все слопают, тебе не достанется. А по ночной слободе да когда степняки Казачий стан гнут, когда острог на воздух взлетел, когда Андрей Иванович в училище взорвался – лучше с Майкудовыми по улицам ходить, надежней.

Кривец, остановившись возле хилого невысокого дома с поваленным забором, стал дожидаться солдат. Те, отстав от фельдфебеля, то и дело о чем-то бубнили, ругались, спорили между собой, шлепая дырявыми сапогами по глубоким лужам.

– Скорей, ну… – не выдержал Кривец, – что там мешкаете!

– Так мы шта, – отозвался толстый солдат, – мы про Тропицкого толкуем. Андрейка говорит, не можа, а я говорю, можа.

– Что можа-то? – Кривец, встав под соломенный навес крыльца, открыл кисет и выхватил оттуда щепоть махры.

– Ну не можа, чтоб уездный начальник так поступил. Не можа, и точка! – Сутулый Андрейка вмиг оказался возле крыльца и украдкой взглянул на фельдфебельский кисет. – Ему своя жизнь не мила?

– Так он на то и уездный начальник. – Толстяк, тоже оказавшись у крыльца, слегка оттеснил сутулого в сторону и встал совсем рядом с Кривцом. – Шибко хорош?

Кривец сделал вид, что не понял вопроса, и промолчал. Таким только дай щепотку – покуда весь кисет не высосут, не отстанут. У самих никогда нет, жалование сразу домой, в семью. А на службе то у господ вытянут, то в гарнизоне найдут, то в городе посшибают. Так и с оружием, и с сапогами, и с рубахами. Всю жизнь так.

– Семья, – стал загибать пальцы сутулый, – ребятята, жинка, жалование. Во, – он показал пять пальцев, – пяток цельный! И чтоб ради бонбы господин Тропицкий от сего энтого отрекся? Не… не можа!

– Да не ради бонбы, – театрально стукнул себя по лбу толстяк, – ты, Андрейка, как этот… как Карамазов.

– Кто таков?

– А тож не верил. А потом взял и сына убил. Книга така написана, «Карамазов убивает своего сына». Читал?

– То картина! – Сутулый с надеждой посмотрел на Кривца с самокруткой. – В газете видал. А господин Тропицкий, он не антихрист! Не можа, как те, под бонбу кинуться.

– Как кто? – закашлялся от ядреной махры Кривец. – Ты гутарь в разуме, а то живо я тебе помело подкоротаю.

– Ну, эти… кто супротив царя бонбы под кареты кидает. Антихристы!

– Анархисты, – сообразил толстяк и, мигом забыв про спор, попросил Кривца: – Господин фельдфебель, чуток не оставите? Выпить бы щас, за упокой души уездного начальника, да служба!

Кривец, пряча под ладонью самокрутку, раскуривал ее. Огонь, ярко полыхнув на перекрученном бумажном кончике, затлел на махре, замерцал под глубокими затяжками фельдфебеля.

Если бы Кривцу еще вчера сказали, что уездный начальник, его непосредственный командир Андрей Иванович Тропицкий, погибнет под бомбой, он бы не поверил! Да и с чего такому верить-то? С чего уездному начальнику себя губить? Какого рожна людей спасать ценой своей жизни? На это есть другие. Тот же самый фельдфебель, чем не годится? А ну-ка, Кривец, спасай людей! Кидайся под бомбу! Не хочешь? А я тебя тогда живо в Торгай или Иргиз отправляю. Кидайся, кому говорят!

Мог бы такое Тропицкий сказать? Вчера, стоя перед уездным начальником в кабинете, Кривец бы сразу ответил – мог! Сколько раз он отправлял его на такие задания, от которых не мурашки на коже – слоновий топот. Взять хотя бы случай с убийцей купца Караваева, когда Кривец трое суток сидел в засаде.

Караваева зарезали в бане. Пошел купец мыться, затопил баню, набрал пива и копченых свиных срезов и не вернулся. Вернее, нашли его ночью в этой же бане, с пивом и колбасками, но только без кожи. Сняли кожу, словно чулок со щуки стянули – не купец, а мясной студень на березовых досках лежит, парится. А во рту затычка из бумаг.

Андрей Иванович бумаги эти вынул, изучил… Долговые расписки, с процентами и обязательствами. На, мол, ирод пучеглазый, снимал с нас по три шкуры, драл по живому, так и тебе от нас привет – жри, ненасытный.

Караваев и впрямь жадный был. Никому продыху не давал. Сколько раз и просили его подождать, и пугали, и даже петуха, смоченного в керосине, в дом пускали, а все мимо. Долги выбивал с особым рвением, со звериной страстью, без уступок.

Плохой или хороший купец, дело не в этом. Убийц найти надо. А раз найти, то это к уездному начальнику. Жандармы не смогут. Сыск не справится. Ни те ни другие города не знают, жителей не понимают. А Андрей Иванович в Степном краю – как суслик по ковылю скачет, все заметит.

Кривец к бане отправлен был в засаду. Все бы ничего, только на дворе холод стоял. Март месяц, бураны да метели. Три дня сидел за акациями фельдфебель, беря на заметку особо любопытных жителей, кто по три и более раз к бане хаживал да любопытничал. И выследил: калмык в рваном тулупе и шапке-колпаке больше всех ошивался у дома Караваева. Пятнадцать раз кружил вокруг бани, высматривал что-то. А когда попытался в оконце залезть, Кривец и взял его. Правда, ружье в руках не держалось, ладони обмороженные не слушались. Пришлось с разбегу калмыка в сугроб свалить и в свисток дуть, ждать, когда городовые прибегут.

После той засады целый месяц фельдфебель отходил, легкие не слушались, свистели. Тропицкий, узнав про болезнь, в управе разгром устроил. Почему, мол, одного Кривца поставили на засаду? А ему в ответ: вы же сами и приказали, господин уездный начальник. Сами сказали, что лучше всех это сделает фельдфебель. Вот он и сделал.

Тропицкий после того случая Кривца приблизил к себе. Не посмотрел на ранги и чины. Фельдфебеля своим помощником сделал, неофициальным, конечно, но разве от этого легче…

– Дак я и талдычу тебе, – прервал мысли Кривца голос толстяка, – ты в городе скока? Года не будет… И я так же. А уездный начальник тута всю жизнь. Сросся, небось, с киргизами. Знаешь, как бывает? В книжонке видел люстрацию. Там башка лошадиная, а тельце людское.

– Хертавр называется, – вздохнул сутулый.

– Точно, – воскликнул толстяк, – тадысь точно, уездный начальник хертавр!

– Как вас на службу схомутали? – сказал Кривец. – Дивлюсь… Вас в зоопарку глядеть умора. Кто добивать будя?

Чуть не сломав самокрутку, солдаты выхватили ее из рук Кривца и, держа ее вдвоем, поочередно затягивались махрой.

– Срать тоже обоя бегаете? – усмехнулся на это фельдфебель и постучался в оконце дома.

Мысли Кривца опять вернулись к уездному начальнику. Хочешь не хочешь, а будешь вспоминать того, с кем десять лет бок о бок по степи ходил. В чем-то эти двое обалдуев правы. Не хертавр, конечно, а кентавр, человек-лошадь, очень даже и подходило такое сравнение Тропицкому. Многое объясняло.

Кривец, когда стал помощником уездного начальника, поначалу думал, что Андрей Иванович загоняет его по аулам, заставит по всем кибиткам степным мотаться, мзду собирать. Все вышло иначе.

Со степняками, которых, в отличие от других русских начальников, он называл не киргизами, а казахами, Андрей Иванович установил партнерские отношения. Те не укрываются от кибиточных налогов в казну, а он прячет их от многочисленных царских баскаков, расплодившихся в степи, как плодятся блохи на чахлой овце, не давая ей и минуты спокойствия.

Казахи такому раскладу были рады. Разумно платить то, что положено, разумно доплачивать за это одному человеку в уезде, разумно и помогать такому начальнику. Чем дольше продолжится такая жизнь, тем лучше. Сами в город привезем, что должны, сами доставим. А от вас ждем спокойствия и защиты.

Когда со степняками установился порядок, Андрей Иванович собрал всех городских чиновников. Со всеми переговорил, взял с них слово, что без его ведома по уезду никаких сборов не будет. Взамен пообещал, что от кибиток и аулов каждому перепадет кусок пирога. Но не сразу, а когда те на ноги встанут. Год не трогаем, ждем…

Так и вышло. За год никто не обеднел, никто с протянутой рукой по кабакам и церквям не шастал, зато аулы торговать начали. Лошадей, баранов на ярмарках полно стало, а цены ниже ирбитских и семейских – город это сразу почувствовал: столбы световые по улицам поставили, аллею со скамьями отстроили.

Вместо мотаний по аулам Кривец встречал степняков возле управы, провожая их к кабинету Тропицкого. Что происходило там, он не знал и не слышал, да и надо ли оно? Его дело, чтоб степняки из города довольные уехали, чтоб никто в обиде не остался на внимание. За это он и старался, как положено, встречал: кто пьет – чарку, кто до баб охочий – в слободе дом подготовлен с грудастыми светлыми бабами. Степняки до таких дико жадные, разум теряют. У самих по четверо жен, но те все мелкие, худые. А это вроде бы как в диковинку… Андрей Иванович знал, чем завлечь, как угодить тому или иному аульному баю. Понимал их, что ли, или действительно сросся, как кентавр?

Когда жена его, Матрена, умерла, думали, что не выдержит уездный начальник, бросит степь и уедет, не вынесет одиночества. А он остался. Сдюжил. Судачили тогда много и всякое говорили. Что с нянькой жить стал, что она не только трапезу готовит, но и постель греет. Но то злые бабьи языки да болтуны базарные мелют, что на ум взбредет. Одним все неймется самим полковничьей женой стать, вторым, как пустобрехам, от жизни скучной и зависти чужие судьбы интересны – своей-то нет. Сам Кривец ничего такого не видал, не замечал. Может, и было что: Андрей Иванович хоть и в годах, а силу свою не раз показывал, но это уже не его, Кривца, ума дело.

С детьми тоже забота вышла нешуточная. Разъехались-то разъехались по столицам, это их право, а вот на письма отцу не отвечать плохо, не по-сыновьи. Уездный начальник по этому поводу на людях отмалчивался, мол, дети при службе, при делах, он сам к ним в гости поедет, сам навестит. Кривец часто относил письма на почту, передавал конверты с марками в Санкт-Петербург и Москву. Но никогда не видел, чтоб с этих адресов приходили письма-ответы отцу. Вида Тропицкий не подавал, но с каждым годом все чаще засыпал с бутылкой, все чаще искал ее по утрам. На работе все пьют, потому пропойцей назвать его трудно, да и какой он пропойца, когда жена умерла, а дети молчат. Тяжело просто человеку, одному тяжело…

В оконце показался свет лучины, заиграл тенями по сырым саманным стенам, переполз к сеням.

– Хто? – раздался за дверью испуганный женский голос. – Чегой шебуршишь?

– Бабка Степанида, ты? – спросил Кривец. – Отворяй. Я это.

– Хто я? – Бабка не спешила открыть дверь. – Фамилию сказывай.

– Кривец, – устало сказал фельдфебель. – Да не боись ты. Давай отворяй.

Бабка, приоткрыв дверь, выглянула на улицу. Увидев двух неизвестных ей солдат, охнула.

– Куды меня? В острог?

– В оспиталь, – ответил Кривец.

– Ох, – вновь испугалась бабка, – не признала тебя. Ты чегой по темени рыщешь? Случилось что?

– Случилось. Вой на.

– Война? – от неожиданной вести бабка открыла рот. – Давно?

– Да собирайся, старая, – не выдержал Кривец, – што кудыхчешь, как кура. Вой на, вразумеешь? Ты знахарка? Вот и подмогнешь. Чего стоите? Махру до сих пор сосете, что ль?

– Да кака я знахарка, – бабка, увидев идущих к ней солдат, попыталась скрыться в доме. – Я ж тока повитуха. Кто ж на вой не несет-то?

Сутулый схватил бабку за локоть и, не слушая ее вопли, потянул с крыльца на землю. С другой стороны ее подталкивал толстяк. Степанида поначалу сопротивлялась, крутила плечами, стараясь вырваться, но затем сникла, будто передумала противиться.

– А деньжу за оспиталь дадут?

– Дадут, – соврал Кривец, – тыщу!

– Тыщу! – изумился толстяк. – Вот советовала мамка, животным лекарем иди. Коновалы, когда вой на, вместо дохторов могут. А я дурак…

– Я хряка домася резал, – поддержал его сутулый, – один в один человек. Печенка малехо другая. А такося…

Терпение Кривца лопнуло, и он приказал обоим сопровождать бабку до дверей лечебницы.

– Сам справлюсь! Вы туды через майдан не суйтесь. Краем слободы идите. Вразумели?

Солдаты, закивав в ответ, повели бабку под руки, чавкая сапогами по грязи.

Что в городе будет худо без Андрея Ивановича, Кривец понял сразу же, как только гарнизонный капитан начал отдавать приказы. Вроде бы указания по делу, все согласно обстановке, но как-то с опозданием, что ли… Тропицкий бы еще до приезда в училище (если бы, конечно, был жив) дал задание всех способных отличить скальпель от свинокола вывезти в госпиталь на помощь Байдалину. А уж по приезде поставил бы на дверях училища конвой, чтоб никто без разрешения не смог выйти. Кто знает, что бомбист ушел, а не стоит где-то рядом, рассматривает место взрыва, как тот калмык баню.

А еще, при всем уважении к капитану гарнизона Грехтеру, разбирается он только в военном деле, в жизни города ничего не понимает.

На первых ярмарках степняки нрав свой стали показывать, торги вести, как у себя в аулах привыкли – силой. В городе так нельзя. Тропицкий не только с ними договор завел, но и с купцами местными. У тех тоже интересы, и они в казну и уездному начальнику платят. Отрубишь одну ветку, где степняки сидят, – город без дохода останется, отрубишь другую, где купцы стайками места заняли, – городу и того хуже будет, захиреет. Как в таком случае поступить? Как со всеми на этих весах-каруселях усидеть? Придумал как!

На ярмарках стали появляться не только торговые ряды, но и потешные. Кому смеяться охота – на Петрушек и Жиренше смотрят, а кто хочет силой померяться – по пояс голые к ковру выходят бороться, на паласах пар выпускают.

А первым, кто пар выпустил, конечно, был он сам, Тропицкий. С башкиром-палуаном сразился. Выиграл! Все степняки ему руку жали, все купцы в ладоши били. Весь город на руках носил. Сможет такой человек на бомбу броситься? Еще вчера Кривец, услышав такое, не поверил бы, а вот сегодня, под дождем, прыгая по грязевым комьям и лужам и думая о Тропицком, перестал сомневаться. А кто еще? Байщегул, что ли? Или Силин с Егоровым? Его, Андрея Ивановича, город был, ему его и спасать…

Из пяти знахарок, которых знал Кривец в слободе, четверых не было дома. Двери заколочены, света нет, на крик не отзываются. Проверять хаты и ломать ворота времени у него не было. Бабка Степанида с солдатами ушла в лечебницу, а поможет, не поможет – это дело Байдалина. Кривец не врач, не профессор, приведет знахарок – пусть сами разбираются, кто по родам мастак, а кто прыщи давит.

Идти или не идти к Акулине, он решил в самый последний момент, когда выбора уже не осталось. Больная, конечно, со вчера навряд ли отошла. Но выбора нет, а вдруг сможет! Про нее говорят – силу имеет, с того света людей тащит, чуть ли не ведьма! Кто ж ее так изувечил? Рабочий, что в острог попал? С виду спокойный парень. Убить казака нетрудно, но так бабу измолотить… Способен ли?

Свернув к дому Акулины, Кривец вновь мастерил самокрутку, сжимал бумагу пожелтевшими пальцами, прикрывая ладони под крышей сарайки. Акулина, будто бы почувствовав, что во дворе кто-то есть, зажгла лампадку, отдернула шторы. Кривец увидел, как она натянула платок на голову и, взяв со стола сумку, пропала из виду. Щелкнул дверной засов, и на крыльце появилась знахарка. Лицо ее было скрыто, широкая повязка натянута от носа до подбородка.

– Неужто Майкудов сознался? – разглядев Кривца, спросила она. – Или про Кавказ басни напел?

– Кавказ? – не понял ее слова фельдфебель. – При чем тут Кавказ? Нужна твоя помощь, значитца. Степняки атакой на город пошли, уйма раненых. Мне приказано всех знахарок вести в госпиталь. Сигарку добью и пойдем.

Акулина, не задавая больше вопросов, вышла во двор и, обойдя Кривца, открыла калитку. Затем, не дожидаясь, когда он докурит, зашагала в сторону Купеческого квартала. Кривец догнал ее уже на выходе из переулка, там, где дорога, круто беря влево, уходила к старой Шубинской крепости. За крепостью начиналась административная часть города, с вереницей каменных особняков на Думской улице. Прижимаясь к железным решеткам заборов, Кривец с Акулиной прошли вдоль всех купеческих домов и уже собрались сворачивать налево к госпиталю, как вдруг Акулина вскрикнула. Фельдфебель повернулся на крик и увидел лежащего возле уличной лавки человека. Выставив вперед винтовку, Кривец заслонил собой Акулину. В темноте было не разобрать, кто лежит на земле.

– Кто таков? – Кривец сделал шаг к лавке. – Чего хочешь?

– Тише, тсс, – подал голос лежащий, пытаясь зацепиться рукой за лавку, – мм… как болеть рука. Я сэр Томас.

– Англичанин? – удивленно воскликнул Кривец, но тут же осекся и перешел на шепот: – Вы чего тут?

– Я видел, кто взрывать театр. – Сэр Томас заметил, как Акулина расстегнула сумку, и протянул ей руку. – Он в меня стрелял.

– Тут весь город стрелять, – сказал Кривец, убирая винтовку за спину, – степняки напали. В театре взрыв чьих рук дело?

– Я его видеть. Он бежать к управе. Отстреливаться… И вот! Но я тоже его ранить!

Акулина достала из сумки тряпку, перемотала левое плечо англичанина. Перекинула повязку через шею сэра Томаса, наклонилась к нему и что-то зашептала колдовскими словами. Закончив шептать, сказала:

– Лечебные заговоры помогут. Держите руку возле груди. У вас сильное ранение.

Сэр Томас закряхтел и, пытаясь подняться, что-то сказал на английском.

– Не понимаю, – знахарка убрала остатки тряпок в сумку, – на вашем языке не говорю.

– Крови нет, – Кривец нагнулся к англичанину и потрогал повязку, – у нас так на японской было. Пульки особые. В тело заходят, дыр на теле нет, зато внутри все в труху. В управу нужно быстрее, значитца. Если террорист там, то я его возьму. Ты, сэр Томас, лежи, скоро вернусь.

– Я с тобой, – твердо произнесла Акулина и, не дожидаясь ответа Кривца, увязалась за ним.

Управа, погрузившись во тьму, прятала свои стены из обожженного кирпича под густыми ветвями тополей. Возле старого карагача, растущего прямо у крыльца, Кривец с ходу заприметил людей и верблюдов. Остановив Акулину у начала аллеи, он придержал ее за руку.

– Не один он тут, – шепотом пояснил Кривец, – шайка… Тсс…

Он пригнулся, снял с плеча ружье и прокрался к кусту акации, за которым сразу же начинался вымощенный камнем двор. Акулина выглядывала из-за дерева. Кривец, злясь на себя, что не предупредил знахарку спрятаться, вытянул ружье, через кусты рассматривая грабителей. Один из них, голый, лежал, прислонившись к карагачу. Второй, в дорожном камзоле, присел рядом и пытался разбудить его. Три груженых верблюда, вытянув шеи, топтались на месте. Что был за груз, видно не было из-за акации. В разбитых окнах управы, как раз в кабинете уездного начальника, кто-то чиркал спичками. Кривец услышал, как человек в дорожном камзоле спросил про бумаги. В этот момент в проеме окна появился силуэт и закричал:

– Я Иманов!

Кривец перевел ружье в сторону крика, держа на прицеле человека в окне.

– Я караванщик, – раздался голос со стороны карагача. – Где груз?

Узнав Халила, Кривец решил больше не тянуть и выстрелил в окно.

– Сдавайся, Иманов. Ты в капкане!

Через секунду возле уха Кривца просвистели пули, и, отскочив за ствол дерева, он перезарядил ружье.

Глава 21. Новый караван

Степь, неводом растянувшись меж двух булаков, топорщилась на буграх, зияла выгоревшими рваными проплешинами, спадая к ямам и оврагам широким пологом. Ветер, гребнем проходя по ковыльным гривам, расчесывал седые космы равнины. Волнами вспенивая макушки и хохолки колосьев, то взъерошивал их, то, наоборот, приглаживал, то поднимал верхушки, то пригибал их к стеблю. Небо, за ночь разбитое созвездиями, оплыло, смазывая густым розовым киселем луну и звезды. Булаки, растягивая степной невод все шире и шире, уводили сшитые камышом берега в разные стороны и, словно проверяя его на прочность, дыбили края. Степь рвалась. Вспыхивала зелеными, яркими рифами хвои, белела холодными айсбергами березняка, проступала пятнистыми островками ирги и шиповника. И, не выдержав, лопнула, махом порвалась, будто, с разбегу налетев на острый горный выступ, вспорола себе мотню, – сразу за балкой начинался лес.

К утру стало тихо. Дождь, как ревнивая жена, проревевшая всю ночь в ожидании мужа, успокоился к рассвету, затих. В траве стыдливо прятались остатки ночных слез, чтобы чуть позже подсохнуть на солнце. За ночь, словно измотав себя в бессильной злобе, разметав по дому всю утварь, истерика сползла на нет, и теперь с первыми солнечными лучами пришло спокойствие.

Солнце, не спрашивая разрешения, бесцеремонно взялось за дело. Распахнув настежь все окна и двери, прожарило ночную сырость, просушило намокшие перины трав и ворохи бурелома. Как заправский половой, за шиворот и пинками, выгоняло под утро кабацких забулдыг и ярыжек, уснувших за столами после ночного гудежа, чтоб успеть подготовиться к новому дню: выстирать замаранные скатерти, отскоблить налипшие остатки харча с дубовых досок, вытравить едкий сивушный дух. Поднимая с пола тяжелые, набухшие концы черных штор, солнце скатывало их рулетом, снимая темные завесы с окон. Из открытых ставней полился новый день – яркий, чистый, свежий!

Халил решил не останавливаться на опушке, увел верблюдов по кромке леса в сторону небольшого оврага, покрытого сухостоем и трухлявыми стволами сосен. Лес худой, слабый, с просветами. В таком не спрятаться, не укрыться от преследования. Да и от города отошли всего ничего – верст двадцать, не более. Когда поймут казаки, в какую сторону управские бумаги да золото из банка ушли, враз нагонят, порубят саблями караван.

Дойдя до оврага, дождался остальных.

– Без остановки, – Халил показал рукой Иманову, что двигаться нужно дальше. – Бородатые клочья не лес. Горб Буры выше сосен торчать будет. Не спрячемся.

– Далеко до стоянки? – степняк озадаченно рассматривал деревья. – Долго идем.

– Далеко, – Халил поправил ногой свисающий между верблюжьих горбов тюк с золотом, – столько же. За Бородатыми клочьями начнется Волчья степь, за ней Силеты. До реки дойти надо. Там уже не нагонят.

– А с русским что делать?

Иманов обернулся к стоящему рядом с ним верблюду, на горбу которого сидели двое. Знахарка, обвязав веревками Литвина, прижимала его к себе, не давая упасть на землю.

– До баксы не дотянет.

– У Силеты Шаманские горы, – ответил Халил, гладя верблюда по шее, – там и выйдем к Ак-сопке. Ну, Бура! Айяя.

Бура, помотав головой, перешел через овраг и пустился в бег, вытягивая за собой остальных: Иманова, Акулину, Литвина и связанного Кривца, который болтался на горбу крайнего, замыкающего караван верблюда. Фельдфебеля взяли как аманат, заложником. На тот случай, если из города придется проходить с боем.

Возле управы, когда Кривец пальнул пару раз в Иманова и тот в ответ засадил по кустам из револьвера, Халил подумал: и вправду окружили, взяли в кольцо казаки, деваться некуда. Но выстрелы из кустов были редки, будто у казаков на всех одна винтовка. Оставив Литвина, он бросился к аллее и, пока Иманов отстреливался из управы, проскочил к нападавшим с тыла. Оказалось, их двое. Русская баба с намотанным на лицо тряпьем и ползущий к ней на карачках помощник Тропицкого фельдфебель Кривец.

– Гоношатся. Без подмоги не возьму, – с досадой прошептал бабе Кривец, – уходить надо.

Халил не раздумывая бросился на фельдфебеля, сбивая его на землю. Возиться пришлось недолго, вояка, не успев ничего сообразить, свалился в грязь, и Халил скрутил ему руки за спиной и прижал их коленом между лопаток.

– Будешь дурить – убью, – предупредил он бабу. – Ты, Кривец, зачем моих верблюдов забрал? В острог упек. А теперь и убить хотел. Ружье твое пока пусть у меня побудет.

Фельдфебель на это ничего не ответил. Лежал, уткнувшись лицом в грязь, молчал. Иманов поначалу хотел его убить. Но согласился с доводами Халила.

– Как щитом прикроемся? Хорошо. Списки нужно на твоих верблюдов погрузить. В кабинете уездного лежат. А золото его, русского. Тебе Алимбай все рассказал?

– Знаю. Поэтому и помогаю, – ответил Халил, снимая со штанов Кривца ремень. – Руки назад протяни, свяжу.

Погрузив связанного фельдфебеля на одного из верблюдов, Халил помог Иманову вытащить из управы два чувала с бумагами. Это были те самые вьюки, которые он доставил Тропицкому из Бухары.

– Быстрее, караванщик, – увидев, что Халил мешкает, поторопил его Иманов, – боя уже не слышно. С казаками вести разговор не хочется.

– Это не списки на вой ну. Эти документы я привез из Бухары. Списки нужно искать в другом месте.

– В каком другом? Списки в управе собирались. В этих тюках и лежат. Хочешь меня обмануть?

– Зачем мне это?

Иманов на это ничего не ответил, закинул на горб верблюда тюк и стал обвязывать его веревкой.

После погрузки тюков вернулись к Литвину. Тот так и лежал, облокотившись на дерево. Рядом с ним сидела пойманная с фельдфебелем баба и что-то шептала, гладила ладонями по голове, словно причесывала. Литвин не двигался, лишь дышал – тяжело, урывками, будто пытаясь пробить дыру в грудине.

– Кто такая? – Иманов навел на нее револьвер. – Зачем в управу пришла?

– Знахарка, – пояснила она, растирая руку Литвина, – худо ему. В госпиталь нужно отправить. Я сопроводить смогу.

– Чтоб казачьё порубало в этом госпитале? – ответил ей Иманов и хмуро взглянул на Халила. – Верблюды выдержат? Русский мне за золото оружие должен. Бросить не могу. Алимбай говорил?

Халил хотел сказать, что ему весь город о чем-то говорил. От самой верхушки, Тропицкого, до самого низа, до рабочего Феодосия, – каждый, каждый хочет что-то получить от него. Теперь настала очередь Иманова. Ему надо, чтоб Литвин выжил и дожил до момента, когда золото обменяется на оружие.

Согласишься на одну просьбу – предсмертный наказ Карабека-хаджи спасти степь от крови, бунта, гибели, – как сразу же за ней потянутся новые: Феодосий и Нестор с золотом из банка, Алимбай со списками из управы, теперь Иманов…

Но Халил промолчал. Какой смысл говорить, когда и так ясно, у самого Халила выбора нет, потому что Иманов потащит умирающего русского хоть на край света. Даже если тот умрет, кипчак сам за ним отправится… Куда? В ад, конечно. Такое по степи творить.

– Может, к баксы? – предложила вдруг знахарка. – Отвезете к баксы, вылечит его.

Дорога до баксы лежала через Семипалатинский тракт. Соваться туда – все равно что по базарной площади в неторговый день шастать: в одночасье заметят, мигом кандалами скуют. Дураком нужно быть, чтоб из города выйти, а на такой глупости попасться. Об этом Халил сразу же сказал Иманову, когда тот на тракт указал.

– Я другим путем не ходил… Будем надеяться на Всевышнего. Русский важнее, чем все остальное, – твердо сказал Иманов, – в ночь не пойдут за нами…

– Пойдут, – настоял на своем Халил, – чего им бояться? Из твоего отряда кто в живых остался, за реку ушли, верно? Ты же такой план отхода придумал? Раз я догадался, то и казаки не дурнее меня будут, по берегу встанут, не пустят обратно твоих. А караулы в разные стороны отправят. Не уйдем по тракту.

– Другой дороги не знаю, – зло повторил Иманов и щелкнул плеткой по сапогу, – как идти?

– Баксы на Ак-сопке до сих пор живет? – спросил Халил.

– Живет ли? – Иманов повернулся к Акулине. – Ты, баба, откуда знаешь, что жив баксы? Давно никто не слышал уже о нем.

– Потому что болезни у вас нет, – ответила знахарка, – вот и не слышите ничего, кроме своего золота и денег. А как хворь нападет, сразу и дорогу, и имя баксы вспомните. Казак в том месяце с Ак-сопки пришел. У баксы полгода в юрте лечился. Знаешь, где Ак-сопка?

– Знаю, – кивнул Халил, – пятьдесят верст будет, если по тракту. Через Северный выгон вдоль булаков уйти можно, короче будет. Воды не боитесь?

– Воды? – не понял Иманов.

– Плавать придется. Через Силеты.

– Не умею, – сознался степняк и вновь стеганул себя по сапогу. – Летать тоже!

– Золото вас за собой утянет, – знахарка подняла руки к небу, – все утопнете! Меня отпустите, чего держите?

– Заткнись, женщина, – засопел Иманов, – у себя в хлеву мужу указывать будешь. С нами пойдешь, за раненым следить будешь.

Литвина решили везти к баксы. Там же, у баксы, Иманов задумал и схоронить на время бумаги со списками, обождать, пока казаки по его следам перестанут рыскать. А как все уляжется, по аулам документы показать, – и было у него тридцать жигитов, а станут тысячи. Прав был Алимбай: нельзя сжигать списки, нельзя.

Караван распределили так. На Буре, головном верблюде, с золотом едет сам Халил. Кривец с бумагами грузится на другого верблюда. На третьем знахарка с Литвином, обвязанные одной веревкой, чтоб больной не упал во время бега. Иманов на своем коне. Шанс уйти незамеченными из города невелик, но есть. Главное, в какую сторону двигаться? К Казачьему стану, с выходом на Сары-Арку, соваться смысла нет, сразу же караван заметят. Через слободу тоже гибло, там сейчас пчелиный улей: вся мордва не спит, город грабят. Вот кому нападение степняков на руку, вот кому удача улыбнулась, щербато скалясь разбитыми городскими витринами и разоренными мантышными. На Ишим не пойдешь: там уже казачьё с солдатами стоит, ружья да винтовки у плеча держат. Остается только Северный выгон. Только через него…

К Северному выгону вышли незамеченными, без стрельбы и взрывов. Кривец все это время лежал свернутым, как куль, и молчал. Выскочив в степь, Халил остановил верблюдов, спешился и подошел к связанному фельдфебелю. Нужно было решать, что с ним делать. Выпустить сейчас – укажет дорогу, куда ушел караван. Убить? Халил не убийца, и как бы Кривец ни насолил ему с верблюдами и острогом, лишать жизни связанного военного он не хотел. Иманов, вытащив револьвер, навел его на фельдфебеля.

– С каждым так будет, – сказал он по-русски, – зачем на мою землю пришел? Зачем с ружьем тут ходишь? Приходи как друг, без оружия. Встречу, дастархан накрою. Царям русским на том свете передай. Аманкельды ко всем их внукам придет. Всех вырежет! Понял? Молись своему кресту…

Не дав договорить Иманову, Халил встал перед ним, заслонив фельдфебеля.

– Уйди, караванщик, – сквозь зубы сказал степняк, – уйди…

– Зло творишь, – ответил Халил, не двигаясь с места, – фельдфебель в городе много хорошего делал. Не надо его…

– А что с ним делать? Выпустить? Не дойдем до баксы! С собой тащить? Всю жизнь с ним теперь кататься?

– Зачем всю жизнь, – раздался спокойный голос знахарки, – если довезем до баксы, польза с него будет.

Знахарка сидела на верблюде, придерживая перед собой Литвина.

– Какая? – Иманов отвел револьвер в сторону. – Зачем он там?

– Кровь его нужна будет, – знахарка натянула повыше спадавшую с носа повязку, – баксы силу в крови берет. Ему, – она показала глазами на Литвина, – уже не поможет собачья. Людская кровь нужна. Дотащите управского живым до баксы – и этот выживет.

– А твоя кровь, – Иманов на коне подошел поближе к знахарке, – твоя если кровь?

– Моя? Я порченая. От моей крови хуже станет. Вот, смотри, – она приподняла край тряпки и обнажила рот. По верхней губе ободом шла рваная рана. Рубец, затягиваясь по краям желтой коркой, полз к центру, туда, где осколками торчали передние резцы.

– Астагфирулла! – воскликнул степняк, отшатнувшись от знахарки. – Лепра?

– Быстрее, – поторопил всех Халил, – рассвет скоро.

Выйдя к Бородатым клочьям, караван обошел их и, не сбавляя темп, вновь растянулся по степи в сторону видневшихся у горизонта Шаманских гор.

Халил последний раз ходил этой дорогой еще в детстве, с отцом. Но тогда не караван гнали, а шли на Силеты за медведем.

Хабибулу в городе звали Аю-тарттыган. Шутили: то ли он медведя задрал на Ерейментауских сопках, то ли его медведь помял. Как и что было на самом деле, никто не знал. Видели только огромный шрам на голове Хабибулы, идущий от левого виска до подбородка.

В ту зиму Хабибула не вернулся домой. Думали, сгинул. Пропал вместе с товаром и верблюдами… Каково же было удивление горожан, когда с первыми тюльпанами караван Хабибулы вошел в город, везя тюки и сундуки к базарным лавкам. Где был? Что делал? Куда пропадал?

Хабибула отмалчивался, отвечал загадочно. А народ глазел на ожившего мертвеца, поглядывал на большущий шрам, пытался выведать…

Долго тайну беречь в городе трудно. Скажешь одному – через день на всей улице знать будут. Через неделю по всем кварталам стало известно, что Хабибула с медведем дрался. И задрал. Но и тот такую ему отметину на лице оставил, что баксы всю зиму его у неба забирал, кровью рыжих собак клятву духам давал, вымаливая жизнь караванщика. Вымолил. Выходил. Спас.

Только Хабибула теперь должник того баксы, вроде аманата его перед духами. И что бы он ни делал, даже если умрет, долг тот его на сына ляжет, к внукам перейдет… И спастись можно лишь забрав у баксы эту шкуру медведя.

Народ всякое, конечно, говорил, но видел еще больше. Примечали, что редко стал ходить Хабибула в мечеть и перестал быть усердным в намазе, что ночами смотрит на луну…

Хабибула, чтоб прекратить вздор и болтовню, обещал всем показать, что медведя убил он, и привезти шкуру этого зверя. Нет, мол, никакого долга, никаких клятв, и мусульманином он остался, правда, как и многие тут болтуны, – грешен!

– Тогда где был всю зиму? Где лечился? – спрашивал Джалил в мантышной. – Скажи честно!

– Я привезу вам шкуру! Зачем говорить! – отвечал Хабибула. – Дождусь, когда Халил подрастет, и съезжу за медведем.

– Хорошо. – Джалил пощелкал пальцем, подзывая чайханщика. – Еще плова принеси.

Время шло. Шрам на лице Хабибулы спрятался за густой бородой. А у его сына появился первый пух над губой. Пора было ехать к Шаманским горам.

Халил смутно помнил ту поездку. Выехали с отцом затемно. Шли с ночевкой у Силеты. Вплавь перебрались через речку и, обойдя Шаманские горы, выскочили к аулу, где отец долго ждал кого-то, все время поглядывая в сторону белой сопки.

Халил, игравший с местными ребятами, увидел, как в юрту, где сидел отец, зашел большой человек в шкуре медведя. Высушенная голова зверя капюшоном скрывала лицо человека, делая его похожим на оборотня из русской сказки про красный цветок. Бросив игру, Халил побежал к юрте и, оббежав ее трижды, нашел дырочку, через которую было видно, что происходит внутри. Он прищурился, закрыл один глаз и припал к отверстию. Отец сидел один. На его коленях лежала шкура медведя. Никакого оборотня не было…

На обратной дороге Халилу все время хотелось спросить отца про того человека. Куда он делся? Как вышел незамеченным из юрты? Зачем он пришел в шкуре медведя?

– Ати, – не выдержав, наконец задал он вопрос, – а кто принес шкуру?

– Разве кто-то приходил? – спросил отец, останавливая верблюда перед рекой. – Ты кого-то видел?

– Большой человек с накинутой на плечи шкурой медведя. Вот этой шкурой, ати, – Халил показал на голову медведя.

– Разве она не была в юрте? Разве я не зашел туда за ней и не вышел? – отец говорил странно, будто бы сам вспоминал, что произошло. – Ты еще плохо плаваешь, Халил. Раздевайся. За верблюда не держись. Сможешь?

– Смогу, – ответил тогда Халил, хотя боялся быстрого течения Силеты. – В юрте шкуры не было. Ее принес тот человек.

– Тебе показалось, – улыбнулся отец, – вода остудит, голову тебе напекло за день. Ныряй… И забудь про того человека… Ныряй!

– Ныряй! – закричал Халил, увидев, как омут потащил Иманова ко дну. – Захвати воздух и ныряй! Ныряй!

Река закручивала омут, и внутри его метался, поднимал руки и мотал головой Иманов, который уходил вниз и снова появлялся на поверхности воды, судорожно глотая воздух, но пользы от крика было мало. Степняк тонул. Предупреждал его Халил не подходить близко к Силеты, не черпать с крутого берега воду – в ответ: «Меня учить, казанлы, собрался?» Хорошо хоть с конем не додумался в реку зайти.

– Не вздумай! Пусть захлебнется, – заорала Акулина, увидев, как Халил скинул камзол и, оставшись в одних шалбарах, побежал к реке. – Не мешай ему!

С разбега прыгнув в реку, Халил с головой ушел под воду. Вынырнул далеко от берега, огляделся по сторонам – нет Иманова! Все? Не успел? Нырнул еще раз, пятками очертив полумесяц, потянулся ко дну, к царству Балыкхана, грозного водяного джинна, который омуты – хороводы смерти – по реке пускает, на дне добычу свою ждет, хвостом утопленников прижимает, попробуй-ка из-под того хвоста Иманова достать – сможешь?

Силеты не Ишим – реки разные. Одна каменная, злая, быстрая, как зубастый шортан, и так же быстро хребты зевакам ломает – омутами кружит, об камни тешет. Другая камышом по степи стелется, зыбится перекатами да бродами по сухим логам, яры к Иртышу тянет. Но над обеими властен Балыкхан, на каждой у него заставы есть, и соваться к ним без умения – смерть!

Халил снова и снова нырял, ища под водой Иманова. Глубоко захватывая легкими воздух, он выпрыгивал над водой и вновь уходил вглубь, пытаясь достать до дна. Черт дернул этого степняка бахвалиться перед ним. Зачем? Стыдно, что не умеет плавать? Так и Халил не на воде родился. Чего с тыдиться-то? Спокойно можно было дать круг до узкого места, где и перешли бы, держась за верблюдов, на другой берег. Решил доказать, что вода не преграда для него, – доказал, а кому? Балыкхану! Еще пару раз нырнуть, и если не найти, то все…

Пальцы скользнули по чему-то твердому. Он развернулся, загребая руками по сторонам, – есть! Нашел! Теперь тянуть что есть мочи кверху, не упустить, всплыть, а там уже до берега дотянуть! Иманов лысый, за волосы не схватишься. За что тянуть? Долго думать нельзя, это когда воздуха много, то думы длинные, а тут… За воротник! Главное, сдюжить, чтоб сил хватило, иначе вдвоем у Балыкхана под хвостом будем жернова крутить, врата для новых мертвяков делать.

Вытащив Иманова на берег, Халил упал рядом, тяжело дыша: нахлебался воды. Каменистый берег хищно скалился отвесами. Над рекой носился рой мошкары. Верблюды безразлично перекатывали во рту зеленую травянистую жвачку. Чуть поодаль от берега, под одиноким кривым кустарником на траве лежали Литвин с Кривцом.

Не давая себе ни секунды на отдых, Халил с трудом поднялся на колени и надавил ладонями на грудь Иманова. Склонил голову к лицу степняка – не слышно дыхания. Сложил ладони вместе, снова и снова наваливался на грудь. Тщетно. Нет дыхания. Умер.

– Зря спас, – голос Акулины раздался над Халилом, – он нас убьет, когда получит, что хочет. Вытащил со дна себе погибель.

– Мертв он. – Халил поднялся на ноги. – Вода из легких не выходит.

– Сама. – Акулина, недобро посмотрев на караванщика, подсела к Иманову и приподняла его голову. – Реб ра сломал ему. Зачем спасаешь сначала фельдфебеля, затем его? Меня зачем защитил? Не боишься лепры?

– Это не лепра. – Халил присел рядом с Акулиной. – Я лепру знаю, видел таких… У тебя рана, укус вроде… А лепра язвами идет, рубцами. Струпья называются.

– Где видел? – задрав веки Иманова, она посмотрела зрачок.

– К халха когда ходил. За Зайсаном поселение есть. Жители там с пятнами, с носами гнилыми, без пяток и пальцев. А у тебя только губа оторвана. Он выживет?

– Выживет, – Акулина нагнулась вплотную к Иманову и что-то всыпала ему в нос, – водой изрыгнуть должен. Дави на грудь! Еще дави! Расскажешь ему про лепру?

– Нет, – пробурчал Халил. – Ты сама почему идешь?

Акулина кивнула в сторону кустарника.

– А как он без меня выживет? Я его уже лечила вчера.

– Знакомы, значит?

– Друзья его в городе ко мне приходили. Нестор и Феодосий. – Она еще раз всыпала в ноздри Иманова порошок, провела пальцем, смахивая высыпавшиеся остатки.

Халил удивленно взглянул на знахарку.

– У Нестора того пальцев не хватает на руке?

– Все ты знаешь, – улыбнулась чему-то Акулина, – откуда такой умный, с виду и не скажешь. Один – как ребенок, пальцев, как и ума, не хватает малость. Второй поумнее будет, но тоже…

– Оба убиты, – перебил ее Халил.

– Убиты? Как?

– Феодосий с казаком в остроге схватился. Нес тор – в банке от пули.

– Феодосий убит? – задумчиво переспросила Акулина. – А казак тот?

– Зарубил я его.

– Казак тот ничего не говорил Феодосию?

Халил перевел взгляд с Иманова на Акулину.

– Про княжну кричал. И про шрамы какие-то. Да про Кавказ упоминал. А что?

– Ты точно убил его? – На секунду знахарка остановилась и немного подалась вперед, словно хотела вытащить что-то из вороха юбок.

– Точно, – подтвердил он и заметил, как вспыхнули от его слов глаза знахарки, как сдвинулись друг к другу ее брови и как по уголкам век запрыгали радостные морщинки, – в остроге. Я Феодосию перед смертью помочь обещал.

– Ты всем, я гляжу, обещаешь. – Акулина вытащила из складок юбки небольшой мешочек, открыла его и высыпала в рот Иманову щепотку порошка. – И всем – перед смертью. Остановиться тебе надо, караванщик. Там, где ты, смерть рядом шагает.

Иманова вырвало водой. Зашелся в натужном кашле, выплевывая с водой куски тины, водоросли, остатки ужина. Открыл глаза, дико осматриваясь по сторонам, потянул руку к голове, огладил ее.

– Борик? – слабо произнес он. – Где?

– Утонул.

Халил встал, окинул взглядом Акулину и пошел к верблюдам. Правду сказала знахарка. Пора остановиться. Карабек-хаджи, Феодосий, Нестор, Алимбай… Все перед смертью о чем-то просили, наказы ему перед Всевышним давали. Почему так выходит, из-за чего он, простой караванщик, оказывается всегда рядом со смертью? Подумать надо… крепко подумать. Но для начала – поспать. Трое суток на ногах, без еды и сна, сломать могут, силы иссушить да разум склеить… Поспать!

– Здесь стоянку делаем! – ложась рядом с верблюдом, закричал Халил. – До утра спим…

Ему никто не ответил. Один, раненый, без сознания лежит под кустом, рядом с ним фельдфебель с кляпом во рту, а у реки, на берегу, исходит водяной рвотой Иманов. Акулина замоталась в тряпье и тоже молчит.

То, что она именно та знахарка, из-за которой Феодосий погиб, сомнений нет. Откуда в городе вторая знахарка с изуродованной губой возьмется? Понятно, почему Феодосий за нее с тем казаком бился. Красивая. Казак в ярости кричал про княжну, Кавказ, месть, друзей. Но не до разговоров там было. Княжна-знахарка. Надо же. А под простую бабку выглядеть хочет. Зачем? Не дойдя до конца в своих размышлениях, Халил заснул, так и не успев снять с себя мокрые шалбары.

Над Силеты летали стрижи. Юркие, резвые. Берега, обугленные черными камнями, подпаливали с двух сторон реку. Полуденное солнце, взобравшись к самому центру неба, жарой придавливало степь. Сомлев от духоты, на сером валуне застыла ядовито-ж елтая бабочка, и в тот же момент поплатилась за беспечность, попав под липкий язык ящерицы. Сонные байбаки повыскакивали из нор, пересвистывались между собой и вертели мордочками, поглядывая на верблюдов. От наступившего зноя весело было только хору кузнечиков, который ни на секунду не прекращал свой дружный, радостный стрекот.

Глава 22. Рыбалка

Удилище Халил сделал из ветки кустарника. Специально подломил у корня, чтоб комель потолще был. Снасть получилась хорошая, под два метра длиной, и дугой гнется – выдержит большенькую рыбу, не треснет.

С леской вышла незадача. Акулина наотрез отказалась отдавать юбочную тесьму.

– Совсем ополоумел? Жарой голову спек? – спросила она. – Ты, караванщик, с себя портки сними да их на лесу пускай. А ко мне с такими вопросами не ходи.

Иманов, не участвующий в рыбалке, тоже заартачился. Не дал халат резать, выпучил глаза, полы стеганые руками схватил, на валун забрался – застыл как истукан. Видать, умом тронулся, подумал Халил. Увидел на дне Балыкхана хвост, провел водяной джинн чешуей по разуму степняка, тот и забыл обо всем на свете. Только борик свой помнит. Где борик? Куда делся борик? Весь вечер о нем твердит. Помощи от него мало. Попросил по берегу дрова поискать – к воде не идет, дрожит. В степь тоже не суется, сидит на валуне, глазами по сторонам водит, словно сыч на тыне скукожился.

Халил осмотрел раненого Литвина. Снять нечего. Голый на траве лежит. Рубахой по животу схвачен. Хорошо хоть кровь остановилась, не набухает больше на боку – запеклась. Жара это или знахарка действительно что-то может? Иманова с того света вернула. Ведь Халил и сердце послушал, и дыхание… Все! Захлебнулся! Зря спасал! А та рукой по лицу провела, в глаза подула… Правда, Халил с полчаса по грудине руками молотил, будто меха в кузнице раздувал. Раздул… «Где борик? Куда делся мой борик? Кто видел борик?»

Оставался только связанный Кривец. Давно было пора его развязать. В дороге еще ладно, опасно: сиганет с верблюда, не заметишь сразу. Надежней кулем везти. А потом не до него было – Иманов тонул, сон сморил… С ейчас-то, конечно, пусть бежит. Много ли желающих по Волчьей степи ночью бегать? Без коня, без оружия пятьдесят верст до города махать ногами не каждый и днем согласится…

– Руки сверни. – Халил вытащил кляп изо рта фельдфебеля и перевернул его на живот. – Еремей Петрович, ты обещай, ладно?

– У-у-мм, – промычал Кривец, уткнувшись в траву. – Хали-и-и…

– Рот свело у тебя, – Халил развязал ремень и кинжалом срезал ножные веревочные путы, – руки тоже сразу не тереби. Кровь вернуться должна. Обещаешь не бежать?

– Обы-ы… – Кривец закивал в знак согласия, упираясь лбом в землю.

Нарезав ремень на тонкие полоски, Халил связал их косичкой, сплел так, чтоб бугров и узлов не было, на разрыв руками взял – держит. Лесу к удилищу прицепил, тут уже своя заготовка помогла: шнурок из шалбаров вытащил, кольцом на кончике прута свернул и лесу под него продел, затянул.

За крючком опять пришлось идти к Кривцу. Тот уже сидел возле кустарника, растирая ладони. Солдатская рубаха сбита с плеч, висит мешком. Лицо измято, припухло от налившейся за долгую езду к голове крови. Сам фельдфебель как будто меньше в размерах стал, сдулся, усох.

– Знак свой дашь? – Халил присел рядом с фельдфебелем, показывая ему снасти. – Крючок сделать хочу.

– Какой такой знак? – Кривец, разрабатывая ладони, сжимал их. – Энтот, что ль? Энтот не могу. Георгий!

– Я тебя, Еремей Петрович, развязал, – напомнил ему Халил, – тебя вообще убить хотели. Вон та спасла.

– Слыхал. – Кривец поглядел на сидящую возле берега Акулину. – А медальку дать не могу, значитца. Потопишь.

– А жрать ты можешь? – не выдержал Халил. – Одна за юбку трясется. Другой на камне сидит. Третий вообще умер, может, уже. Снимай знак! А то вырву с корнем.

– Сымаю… сымаю…

Кривец от халиловского окрика замер, опомнился и стал крутить черно-желтый бант медали. Онемевшие пальцы не слушались. Водили по банту взад-вперед, то перепрыгивая на рубаху, то скользя к воротнику. Наконец фельдфебель сдался:

– Подмогнешь? Не слушаются…

– Верну, – пообещал Халил, сняв медаль, – ты пока дров посмотри. Костер делать надо. Через час стемнеет.

Повозившись с железным кольцом, Халил снял с него серебряную медаль, на которой в профиль красовалось изображение царя. Царь царем, конечно, но в народе его Николашкой кличут. Слабый царь, раз такое прозвище дали. У слабого правителя не только в степи кипчаки с аргынами бунт поднимут, но и в столице шум начнется, от своих же. Русские только и ждут, когда наверху власть слабеет, сразу забастовки устраивают.

В соседнем Кокчетаве уездным начальником был Стуров Афанасий Павлович. Все на базарной площади да перед управой лекции умные читал горожанам: сартам, касимовским, башкирам и казанлы. Те слушали, кивали в ответ. Надо не надо – кивали, и все!

А тут новая партия переселенцев. И все как на подбор, такие же, как Феодосий с Нестором. Верят в то, что им на бумагах написали, в то, чего сами никогда в жизни не видели и не знают. В чудо! Да и ладно бы, чтоб чудо то наподобие сказочного Балыкхана было. Живет и живет такой вот рыбий царь в реке, хвостом крутит. Кому от этого плохо? Детям? Так быстрее плавать научатся, чтоб к Балыкхану в омут не попасть. Одна польза… А этим иное мерещится – что простые люди сами собой управлять могут. И чтоб это делать, первым делом надо революцию совершить. Царя выгнать и самим на трон залезть. Всем! Разом!

Переселенцы тогда Стурова криками заглушили, согнали с трибуны. Свои лекции стали рассказывать. Первыми с базара ушли сарты. Не понравился им вариант совместного с рабочей общиной торгового пая. Да и кому понравится, когда у одних забирают, а другим отдают. Следом за сартами ушли казанлы. Тоже нечестными показались договоры о разделе лавок. Башкиры, касимовские, бухарцы, мишари, иштяки… Все ушли. Тогда переселенцы громить стали лавки и ряды.

Стурову бы казаков с солдатами поднять, а он опять со своими лекциями вылез. И поплатился – ногами затоптали. Уже после, когда казаки, не дожидаясь приказа из Омска, в кольцо рабочую общину взяли и смутьянов к печам поприжимали, губернатор Тропицкого временно поставил уездным над соседним городом. Тот уже лекции не читал. Зачистил рабочую общину, повыгонял бездельников враз, а недовольным – кулаком по голове стукнул, нате, мол, вам мою лекцию, а кто пикнет, еще прочту. Но долго таких, как Нестор и Феодосий, не сдержать. Со всех щелей лезут. А как скинут своего царя, то точно в степи свое право поставят – делить с общинами лавки, делить ряды, делить…

Халил не успел подсечь. Рыба, ударив по леске, дернула крючок и соскользнула с наживкой. Без поплавка трудно на быстрой реке. Все время следить надо за натягом, как леска спускается провисом – обождать, а пошел против течения – тяни! Упустил момент – дуй опять в степь, лови кузнечика пригоршней.

Крючок из застежки георгиевской медали получился не очень: как ни сжимал Халил железные края, не выходило загогулину якорем сделать. Рыба не городской ротозей и не базарный бишара – те на любой крючок сядут, завидев дармовщину, а эта сто раз покружит, проверит, только потом клюнет. А там может и соскочить, не зацепится. Пришлось конец застежки камнем приплющить, заострить. На губу с таким крюком не поймаешь, а вот если до кишок заглот пройдет, шансы есть – с брюха на берег вытягивать…

С наживкой мудрить не пришлось – кузнечиков тьма. Правда, ловить опять пришлось самому: Кривец пошел по берегу искать дрова, Акулина возле Литвина целый госпиталь открыла. Травы в степи набрала, тряпки смочила, банки и склянки какие-то с подола достала.

Русских княгинь Халил в своей жизни повидал: в Астрахани, Омске, Оренбурге. Все как на подбор – сухие, чопорные, в шляпках и в митенках. С зонтами и собачками по улице ходят, за руки друг друга держат. На лицах муки тенями проступают. Страдания. От чего страдают эти женщины, Халил так и не понял. Долгих разговоров у него с ними не было, да и какие могут быть разговоры у караванщика с княгинями?

Купцы до базарных амбаров норовят первым делом денежным покупателям товар показать. Просят Халила с разгрузкой подождать, достать богатые, расписные шелка и платья. Спросят княгини особой редкости товар – он покажет. Спросят про ручную работу кокандских швей – подтвердит. А они носами поводят, руками ткани переберут, головой помотают да уйдут: дорого! А разве могут быть дешевыми хорошие ткани?

Еще он видел горских княжон. Те другие – с собачками не ходят, перчаток не носят. Высокие, смуглые, тонкие, как камышовый стебель. Носы горбинкой, глаза черные, брови дугой исходят. На конях подъедут, спрыгнут, товар быстро осмотрят, купят! Платья, сарафаны, накидки, туники… Сами в черкесках, сапогах да штанах. Со спины не отличишь, юноша или девушка.

Халил тогда в Дербенте чуть с местными абреками не подрался. Спутал все-таки. Думал, жених своей невесте на свадьбу вуаль выбирает. Салям алейкум ему сказал да руку на плечо положил – подсказать решил. Подсказал. Со всех сторон на караванщика народ слетелся, убить хотели. Оказалось, княжна Хаабва себе платья для поездки в Париж выбирает. А он…

И действительно, убили бы: пара абреков уже ножи выхватили, кто-то выстрелил вверх, со всех сторон на него толпа двинулась. На Дербентском базаре улочки узкие, никуда не денешься, все ходы разом перекрыты взбешенными горцами. Что делать? Драться смысла нет. Сразу затопчут. Халил на верблюда заскочил, а с него на крышу прыгнул – забрался повыше. Остыли горцы? Нет, лезут вслед за ним. Одного ногой сбил, другого по голове черепицей огрел. Остыли? Какое там! Уже не только его, а всю его семью убить обещают.

Спасла его тогда Хаабва. Остановила толпу. Подошла к дому, где на крыше Халил засел, руками замахала, криком зашлась. Мигом тихо стало.

– Меня часто путают! – сказала она. – Даже папа говорит, что схожа с дядей Юсуфом. Караванщик не имел ничего дурного! Он пытался помочь мне с выбором! Расходитесь!

То ли дядя Юсуф был влиятельным человеком, то ли папа Хаабвы, но толпа потихоньку сбавила пыл и прекратила угрозы – люди начали расходиться.

Но на том дело не закончилось. Хаабва дождалась, пока Халил слез с крыши, и выторговала у него в три раза дешевле два платья и хивинскую тунику. И это помимо того, что он сам подарил ей бухарский шелковый платок.

– А ты смелый, караванщик, – подмигнула она ему на прощание, – на волоске от смерти стоял.

И ушла… Со спины не сразу разберешь, юноша это или девушка. Хаабва это или ее дядя Юсуф.

Конечно, если так разобраться, то Халил встречал не только русских и горских княжон. В степи тоже голубой благородной крови хватает, только называются по-иному. Торе. Чем не княжеский род? От Чингиза ветви тянут, шежире кровные ведут. Сколько таких? Да, наверное, побольше, чем русских и горских княгинь вместе взятых. В городах, правда, не живут, под вольным небом юрты белые держат.

Видел он и пуштунских цариц, живущих в глинобитных домах, и ваханскую ханшу в длинных шерстяных носках до колен, и памирскую хатун, восседающую вместо трона на воловьих повозках… и даже хивинскую султаншу, глядеть на которую было нельзя (но Халил все-таки подсмотрел: лежа ничком рядом с ее подданными, открыл на секунду глаза).

Многих видел. Но знахарка была не похожа ни на кого. Те первым делом титул свой называют, а эта… Наоборот, скрывает, специально прячется. От кого? Почему?

На этот раз Халил успел подсечь. Удилище нагнулось, ушло дугой к воде. Тянуть вверх опасно, крупная попалась – сломает снасть. Отпустил натяг, дал рыбе свободу. Пусть вымотается, силы потеряет. Идя по берегу вслед за леской, Халил периодически водил удилищем по сторонам, то влево, то вправо, то на себя – проверял рыбий упор. Слабеет. Уже не так сопротивляется, не так хвостом бьет по воде, выскакивая к воздуху. Остановился. Выждал с минуту. И дернул! Выдержали плетеные кожаные полосы, не лопнули. Взяв за комель, он схватил удилище ближе к середине и наклонил его параллельно к воде. Теперь осторожно тянуть на себя, не давать провиснуть леске.

Подводя ближе к берегу, он увидел спину рыбы – черная. Карабалык. Русские линем называют. Жирная. Вкусная. И костей немного. На жарку самый раз! Вытянув рыбу на берег, Халил измазал ее песком (еще и скользкая, чешуи нет) и отбросил подальше от воды.

Огляделся. Все так же. Иманов с опущенной головой сидит на валуне. Кривец возвращается по берегу обратно к лагерю. В руках два-три бревна держит. Акулина… Та до сих пор колдует над раненым. Сложила у его головы шалашик, от мошкары и слепней спасает. С таким ранением вообще удивительно, что дожил до вечера и дорогу перенес. Знахарка возле управы на своем настояла – взять ее, а иначе умрет больной, не вытянет.

Уходя в новый караван, он всегда проверял снаряжение, исследовал карту, узнавал подробности. Если заказчик давал сопровождающего, приходилось и его изучать: кто таков, что ожидать в дороге от попутчика? Один раз не сделал этого – вот и вышло, что до сих пор тот караван не закончен. Карабек-хаджи умер. Хадиша дома от страха волка видит. Город пылает… А выяснил бы тогда в Бухаре, кто таков китаец Асана-сан, распознал бы в нем офицера царского – все сложилось бы иначе…

Так и сейчас понять надо, с кем путь держит.

С Кривцом все ясно. Сам его в заложники взял, чтоб из города выйти. Сам и протащил на верблюде через степь к Силеты. Развязал тоже сам. Кривец под контролем, если и ждать от него сюрпризов, то только когда до баксы доберутся – может деру дать. Здесь, в степи, не побежит, испугается. Вопросов к помощнику уездного начальника меньше всего. Человек он открытый, служака исправный. Хороший или плохой? На такие критерии Халил людей не делил. Ситуации разные бывают. Алимбай, когда с ним в медресе учился, плохим был? Нет. Когда в степи караван его пропустил, плохим был? Тоже нет. За долг спросил, Иманову потребовал помочь. Плохим стал? Так и Кривец, по городу порядок держал. Вопросы помогал решать. По приказу Тропицкого Халила в острог увел, разве от этого стал плохим? Трудно все это. Не ему, караванщику, ярмо на людей вешать, ему бы верблюдов до места довести да груз не растерять по дороге. А кто хороший и кто плохой, пусть в медресе решают, на то они мастаки.

Со степняком тоже более-менее понятно. На город напал. Своих сарбазов под казачьи штыки направил, стан поджег. Назвать его хорошим Халил не мог, но и плохим заклеймить язык не поворачивался. Ведь не за погромом пришел, не сартов трясти, не лавки рушить или товары жечь. За списками на город набег устроил. В тех списках, между прочим, и его, Халила, фамилия значится. Сам видел, как Кривец бумагой на Большой Базарной махал – реквизиция! Иманов прав, на этой вой не степняков быть не должно. Просто так, к словам, городская управа не прислушается. Приходится силой в эти глухие двери стучать. Разве что-то получится, если по-хорошему стучать? Кулаками махать с добрым видом? От такого добра только хуже. За ауру-акмака примут, обрывок лепешки швырнут да в гусином пере на потеху изваляют, хохотать начнут. Хуже всего, что Иманов не те бумаги вытащил из управы, не со списками. Предупреждал его Халил, не поверил степняк. Конечно, они сейчас везут те же самые баулы, что в Бухаре грузили, документы Асаны-сана. Тропицкий через Кривца чувалы забрал, все бумагу секретную разыскивал, видно, в кабинете у себя и держал их. Сейчас смысла нет степняку говорить об этом, непонятно, как поведет себя. Сначала пусть от омута отойдет, в разум вернется. А там посмотрим.

С раненым дело обстояло иначе. За ночной переход и день стоянки слова не вымолвил. Без сознания лежит, в забытьи. Рана нехорошая, в живот. От такой мертвяком сразу стать можно, от боли и кровотечения. А этот тянет, хоть и лицом белее сопки Акмолы стал, глаза впали, а все же в мир иной не торопится. Держится. Феодосий в остроге про товарища говорил. Литвином называл. Если этот раненый и есть тот самый Литвин, то понятно, кто Иманова на город направил и оружие дал, а себе золото из банка наметил.

Да только с золотом вышла незадача – Кубрин опередил. И если бы Халил с Нестором в том банке не очутились, то верблюды тащили бы золото совсем в другую сторону. Степан Константинович говорил про заказ, убеждал на его сторону перейти. Анвара убедил. Нестора нет. Оба мертвые на мраморном полу «Степного банка» лежат, а золото на верблюдах к баксы едет. Выходит, Литвин не знает, что Кубрин хотел золото себе забрать. А узнает – что тогда? Если сказать ему, что людей он своих положил зря, ради Кубрина, который все подстроил, что на это сделает Литвин? Но для начала ему надо выжить…

Знахарка. С ней совсем неясно. Иманов, Кривец, Литвин понятно, как и почему в караване оказались. А вот княжна вызывала целый ворох вопросов. Во-первых, зачем в управу с Кривцом пришла? Во-вторых, что она потом делать будет? Халил не собирался у баксы надолго задерживаться, доведет караван и обратно домой. В городе после нападения дел много. Иманов тоже в степь уйдет, к своим кипчакским аулам двинется. Литвин еще долго лежать будет. Хорошо, если к осени на ноги встанет, а не встанет? В степи могилу сделают, землей закидают. Мало ли таких холмиков по степи? Да каждый второй. Земля столько набегов и войн вынесла на себе, столько костей в ней лежит, никто и не вспомнит, откуда новый взялся. Знахарка себя Акулиной зовет. Неужели согласна жить у баксы в землянке? И в-третьих, на баксы она караван направила, она Иманову подсказала, куда ехать. Специально?

Дочистив линя, Халил проткнул его от хвоста до головы двумя веточками, выводя конец каждой через жабры. Линь был большим, жирным, размером с увесистый огородный кабак. Пришло время заниматься костром. Кривец нашел два ровных бревна, словно кто-то обтесал их, готовя для заборных стоек. Бревна были березовые, горят долго – угли крепкие, жаровые.

– У камня того вытащил, – запыхавшись, произнес Кривец, – гляжу, лежат, як младенцы, бок о бок. А так дров нема. Нету более.

– Хватит, – ответил Халил, – как черемисы, сложим кострину.

– Это как же?

– По-луговому. – Халил наломал еще веток, воткнул их с четырех сторон в землю и между ними сложил друг на друга бревна. – Ты мне, Еремей Петрович, вот лучше что скажи: после острога что за взрыв был в городе?

– Училище! – Кривец исподлобья посмотрел на Иманова, который, встав с валуна, двинулся к костру. – Ты с энтими иродами как оказался в упряге? Купили тебя, значитца?

– Училище? – не ответив на остальные вопросы, переспросил караванщик. – А там кто был?

– Андрей Иванович, царство ему божье даждь на небеси, – перекрестился Кривец, – и еще гурт народу. Многих вусмерть. Многие с конечностями калеченными. Андрей Иванович на себе бомбу вынес, прямиком на тот свет, значитца! Иманов энтот на город напал. То еще понятно, киргизы за свое… Но эти… революционеры… Они за кого? Али есть такая вера на земле, чтоб после взрывов рай наступил?

– А что наступить должно?

– После взрывов-то? Опосля них черные вороны тока. Ничего живого нету. И не вырастет более ничего…

– Даже через сто лет? – Халил поджег сухие ветки. – Поросль на малине знаешь как растет? Сжигаешь верхнюю часть, а снизу зелень прет – густо.

– Ты, Халилка, не путай малину со степью. Молод еще…

– Жаль Тропицкого, – вдруг сказал Халил, – жаль…

Кривец на это ничего не ответил. К костру подошел Иманов и, свернув ноги калачиком, сел возле фельдфебеля. Замолчали. Халил подбрасывал ветки, пока бревна не схватились огнем, не затянулись в дымке.

– Спал как будто с открытыми глазами, – запахивая халат, зевнул Иманов. – Спасибо, что вытащил меня. Я уже думал, всё… Этого чего развязал? Убежит.

– Куда тут бежать? Степь кругом. Пусть сидит.

Линь подпекся быстро. Халил, прокручивая веточками поверх костра, дождался зажаристой корочки, затем, приоткрыв брюхо, прокоптил его. Костер горел нодьей, сложенные друг на друга бревна не разгорались махом, а тлели, давая равномерный жар.

Стемнело быстро. Солнце, спустившись к горизонту, убавило жар, остудило дневную духоту. Яркий оранжевый диск заходил за гряду Шаманских гор, тускло отблескивая на воде. Речная прохлада потянулась от берега, расползаясь все дальше и дальше по Волчьей степи.

Халил разделил линя поровну. Отнес немного рыбы знахарке и больному – если очнется, чтоб было чем утолить голод. Кривец с Имановым, расправившись со своей частью, растянулись возле костра. Уснули.

Знахарка, взяв свой кусок рыбы, обернула его в тряпку и сложила на колени.

– Весь день обо мне думаешь? – неожиданно спросила она Халила. – Думаешь, скрываю что?

– Так, – согласился Халил, рассматривая в темноте лицо знахарки, – скрываешь. Зачем ты с нами увязалась? Зачем тебе этот баксы?

– Мне? – Акулина убрала тряпку с колен на землю и пододвинулась поближе к Халилу. – Так я же сказала, лечение начала его вчера, а у нас силу если отдал, то нужно закончить. Иначе болезнь его на меня перейдет. Знахарка я, раз десять уже говорила. А вот ты сам, караванщик, тот ли на самом деле? Зачем Иманову помогаешь, бумаги эти тащишь к баксы? Или знаешь, что в этих бумагах ничего нет?

– Чего нет? – осторожно поинтересовался он. – Вот же – два тюка, забитых бумагами.

– Устала, – резко закончила диалог Акулина, – на лечение силы оставить нужно.

– Я тоже, – согласился караванщик и пошел к Буре.

Снял с верблюда саженец, потрогал намотанные на корнях тряпки, смочил их водой и вновь закрепил каратерек на горбу.

– Ты его садить собрался? – раздался голос Акулины. – Тащишься с ним через всю степь.

Халил ничего не ответил. Расстелил на земле халат и лег на него, сложив руки под голову.

Глава 23. Бой у речки Силеты

Дожидаться рассвета Халил не стал. Подготовил верблюдов, растолкал Иманова. Тот как будто и не спал. Вмиг на ноги поднялся, руку за халат завел, достал оружие.

– Этих дальше ведем? – он указал сквозь темноту на Акулину и Кривца револьвером. – У женщины лепра. Нас всех заразит. Фельдфебеля убить надо. Зачем ему жизнь даешь?

– Она тебя спасла, – тихо ответил Халил, – а лепра…

– Спасла? – Иманов не дал договорить караванщику и угрожающе навел на него оружие. – Ты меня вытащил! Ты рядом мокрый лежал! Я видел! Женщина не могла…

– Я тебя мертвого на берег вытянул. Не дышал ты. И нет у нее лепры, казаки надругались… За это убивать?

– Как спасла? – степняк поежился, словно продрог от таких слов. – Мертвых только шайтаны вернуть могут… Сердца у таких уже нет, шайтаны его на рогах держат. Я точно мертвый был?

Халил промолчал. Нагнулся к костру, пошурудил палкой по углям, сбрасывая головешки друг с друга, – поднялся сноп искр. Словно в бешеном танце, вихрями полетели в темноту яркие огненные звезды. На лету сгорая, они походили на усердных в своем предсмертном танце мотыльков. Одни сжигал свет, другие растворялись в степной мгле. Он дождался, когда все искры потухнут, и еще раз провел палкой по мерцающим углям – стихает жар.

Иманов убрал револьвер за пазуху, присел у костра. Что-то рассматривал в остатках угля, подкидывая к ним пучки сорванной травы. В тишине было слышно только возню верблюдов и храп Кривца. Степь в ожидании первых лучей солнца замерла, словно затаила дыхание, боясь вспугнуть новый день.

– Ты оружием особо не махай. – Халил отложил палку в сторону. – Я тебе помогаю не из-за страха и денег. Мог бы давно забрать золото себе и не ходить в управу. Ты Карабека-хаджи знаешь?

– Нет, – сухо ответил Иманов, – кто такой?

– Алимбай у него учился при мечети. Он меня просил помочь.

– Мне?

– Степи. – Халил приподнялся и жестом показал Иманову, чтоб тот тоже встал. – До верблюдов пройдемся.

Возле верблюда, на котором ехал связанный Кривец, Халил остановился, скинул один тюк с бумагой на землю, развязал веревку.

– Читать умеешь?

– На русском нет, – ответил степняк, – на арабском могу, на тюрки…

– Поймешь тогда. Помоги. – Халил схватил тюк и потащил его к костру.

Степняк, уцепившись за тюк обеими руками, остановил караванщика.

– Эти списки жечь нельзя. В них для степи свобода, – твердо сказал он. – Я столько людей из-за них потерял!

– Сам решишь, что с ними делать. Сначала глянь.

– Если хоть одна бумага попадет в огонь… – угрожающе произнес Иманов.

– Сам решишь, – повторил Халил и потянул тюк на себя. – Давай к костру.

Развязав горловину, Халил вытащил из тюка пару свернутых в трубочку документов. Протянул Иманову. Дождался, когда тот развернет их, и, наклонившись к кострищу, подул на угли. Те вспыхнули и осветили лицо кипчака, выхватив из темноты глубокие, словно черные земляные борозды, складки морщин. Степняк читал, нагибаясь все ближе к огню. Водил глазами по документам, перебирал их. Прочитав один, брался за другой, затем возвращался вновь к прочитанному и снова убирал его в сторону – будто бы не верил тому, что написано.

– Еще дай, – хриплым, треснувшим голосом сказал он, – тут не то…

Халил запустил руку в тюк, достал еще бумаги. Отдал их степняку. Подул на угли.

Иманов бегло осмотрел первый лист, так же бегло пробежался по второму… третьему… пятому…

– Еще…

– Там то же самое. Это не те бумаги…

– Тут везде старые указы по налогам Бухары. – Иманов затряс перед собой ворохом документов. – Ты знал?

– Я их привез из Бухары, – подтвердил Халил, – это документы Асаны-сана.

– Кого? – Иманов швырнул бумаги в костер. – Что за Асана-сан?

– Русский ротмистр. Выкрал кокандские архивы. Вез их Тропицкому.

Угли вспыхнули. От загоревшейся бумаги стало светло, жарко. На лице Иманова показались крупные капли пота. Рука его потянулась к торчащему за поясом револьверу.

– Если ты сейчас мне не расскажешь все… – от ярости у Иманова перехватило дыхание, – я тебя убью! Клянусь Всевышним… тут убью! Коканда давно нет. Какие архивы?

– Я всего не знаю, – спокойно пожал плечами Халил, – и думаю, навряд ли кто-то знает.

– Не хитри, казанлы, – Иманов второй раз за ночь навел на караванщика револьвер, – ты с этими русскими заодно. Продался шакалам? Говори!

– Ты сам не продался разве? – Халил, взяв из тюка еще бумаги, закинул их в костер. – Я Тропицкому груз вез. Работа такая, грузы возить, знаешь? Он мне заказ сделал, привезти груз. Я привез. Я не смотрю, какой груз, не заглядываю в товары… Везу бумаги, везу изюм…

– Сказки, – перебил его степняк, показывая на догоравшие документы. – Русским вот это вез? Зачем Тропицкому эти… кокандские учетные приказы? Он что, тут в Акмолинске собрался новый Эмират строить? Их Пулат-бека на площади Маргелана повесили. Абдурахмана Автобачи русский царь полковником назначил за помощь Скобелеву. Так и помер русским псом. У кого он их выкрал? Кто из Мингов в живых остался? Что молчишь?

– Везу изюм, – выдержав паузу, продолжил Халил, – ткани… бывает, опиум… разные товары. Возле управы показалось, что знакомы эти тюки, но ты не дал рассмотреть. Потом в дороге не до того было. Или я был должен в Силеты под водой об этом рассказать? Убери оружие… Иначе ничего не узнаешь.

Иманов нехотя убрал оружие, но не за пояс, а положил его рядом, накрыл ладонью. Начинало светать, и казалось, сидящие друг против друга степняк и караванщик мирно беседуют, подкидывая в костер стопки бумаг.

– Дело не в бумагах. И даже не в списках. Тропицкий ждал из Бухары секретный документ.

– Какой? – не выдержал Иманов. – Какой может быть документ из эмирата для казахов? О чем ты говоришь, караванщик?

– Документ, который ищут все, – медленно произнес Халил. – Указ от царя. Что-то очень важное. О свободе…

– Указ о свободе? – шепотом закончил за него Иманов и начал дергать пальцами бороду. – Ты его видел? Где он?

– Асана-сан его спрятал…

Халил не успел договорить. Со стороны степи раздался шум. Он обернулся и, увидев облако пыли, ногами затопал по костру. Топот приближался, стали слышны отдельные выкрики людей.

– Туши костер!

– Аргыны, – подскочил с места Иманов и сразу же обратно присел, закидывая землей остатки углей, – с ними лучше не встречаться!

Показались всадники. Халил насчитал пятерых. Стоянку они не видят. Верблюды спустились к воде и скрыты берегом. Акулина с Литвином лежат за кустарником, тоже не заметишь со степи – валун с валуном валяются, да и только. А вот Кривец в своей солдатской рубахе на пень похож, в глаза бросается.

Халил подполз к фельдфебелю и, закрыв ему рот ладонью, тихонько дернул за ухо. Кривец заворочался, пытаясь освободиться. Не вышло. Открыл глаза, не понимая спросонок, что происходит. Халил, прижав указательный палец к губам, приспустил нажим, дал вздохнуть фельдфебелю.

– Опять вязать? Дёру не дам… не вяжи…

– Тише… – переворачивая его на бок, прошептал Халил и показал рукой в сторону степи, – гости едут. Лежи тихо…

– Казаков тут нема, – фельдфебель, приподняв голову, рассматривал всадников, – значит, ваши… Чего ховаться?

– Не наши, – Халил похлопал Кривца по спине, – наших в степи уже нет. Ползи к верблюдам. Я за Акулиной и вернусь.

Аргыны неслись прямиком на стоянку, как будто видели верблюдов и путников. Вдруг неожиданно взяли влево, сворачивая к другому спуску, скрытому за небольшой лысой сопкой. Придержав коней у самого берега реки, они о чем-то заспорили, перекрикивая друг друга. Слов Халил разобрать не смог, ветер уносил их в другую сторону, и оставалось только догадываться, что степняки ищут в ночной степи.

Халил склонился над знахаркой. Из-под платка выбивались рыжие волнистые локоны. Спящая Акулина была еще красивее. Платок, скрывавший рану, немного сполз, и он, сам того от себя не ожидая, поправил его. Не проснулась. Бровями только повела. Тонкие брови изогнулись молнией, словно удивлялись: «Как ты, караванщик, себе позволил это?» Халил легонько потрогал знахарку за плечо… Открыла глаза… Голубые, как омут Силеты…

– Не шуми. Степняки за сопкой стоят, – быстро сказал Халил и отвернулся. Смотреть на знахарку он больше не хотел. Хватит с него одного омута. – Надо к верблюдам вернуться. Там нас не заметят.

– А он? – приподнявшись на локтях, Акулина кивнула в сторону Литвина. – Его тоже?

– Не дотащим. Пусть здесь лежит. Аргыны рано или поздно снимутся, уйдут. Тогда и заберем. Ползи за мной.

Рассвело быстро. Степь ожила, и от ночной тишины ничего не осталось – со всех сторон шел стрекот и треск кузнечиков. У воды глухо кричала птица. Иманов о чем-то шептался с Кривцом, периодически наводя на него револьвер. Халил, усадив Акулину между ними, отвел верблюдов подальше от реки, чтоб не топтались по воде – услышать могут за сопкой всплески.

– Ты, Кырыкбес, на царя не сваливай, – Иманов будто намеренно не выговаривал фамилию, – в городе не царь жил, а ты. Почему теперь говоришь царь да царь?

– Так-то царь на вой ну набор ведет. Я, што ли?

– А ты почему царю своему не скажешь, что против?

– Я? – приглушенно воскликнул Кривец. – Да как же я царю такое скажу…

– А уездный начальник? – не унимался Иманов, тыкая ему револьвером в ребро. – Ему тоже сказать не можешь?

Фельдфебель тяжело вздыхал.

– А оно што? Ну, скажу я, – Кривец перекрестился, – а он? И ему до царя ходу нет.

– Губернатор? – подсказал Иманов. – Он скажет губернатору. А тот царю. Нельзя степняков на войну вести. Халил! Подтверди.

Караванщик не стал вмешиваться. Присел рядом с Акулиной, оглядел реку. За сопкой раздались крики. Аргыны о чем-то спорили между собой, ругались.

– Алимбая отряд… Все, кто выжил! Мстить будут, – разобрал доносившуюся речь Иманов.

– Кому? – Кривец поглядел сначала на степняка, затем на караванщика.

– Халил, поговорить надо.

Иманов согнулся и легким, неслышным шагом пошел к реке, держа свой револьвер наготове. Халил так же бесшумно последовал за ним, показывая рукой Акулине и Кривцу, чтоб сидели молча, не шумели.

Силеты неслась по каньону, облизывая каменистые берега всплесками волн. На другом берегу реки росла кривая береза. На фоне черных округлых валунов белый ствол дерева казался чьим-то флагом. Рядом с березой торчал красный замшелый камень, похожий на обрубок коровьей ноги.

– На тот берег здесь перейти сможем? – Иманов указал на березу. – Верблюды перейдут?

– Нет, – ответил Халил, – с золотом не выйдут. Дальше нужно идти, там переправа есть. С аргынами что делать будем?

– Я им нужен… За то, что потеряли своих, меня винят. Правильно винят!

– Тише! – караванщик вовремя остановил Иманова, который уже было собрался в полный голос закричать. – И что хотят?

– Убить. Но я ладно… Они убьют меня, а потом вас, заберут золото. И где ты, говоришь, спрятал этот… Асан бумаги? Их нельзя отдавать аргынам. Иначе много крови будет.

– А кому надо отдать их? – Халил, прищурившись, посмотрел на степняка. – Кипчакам? Тогда меньше крови будет?

Иманов промолчал. Покрутил пальцами бороду, задумался.

– У меня надежней, – наконец ответил он, – так где указ?

По скулам Халила запрыгали желваки. Еще на рассвете он думал показать Иманову, где лежит документ, а сейчас… Сейчас нужно подумать, решить… Может, и прав Карабек-хаджи, и вправду, этому указу одна дорога. Сжечь, и все!

– Караванщик, – Иманов смотрел на него желтыми, волчьими глазами, – он где-то у тебя?

Револьвер вновь был наведен на Халила. Сизая холодная сталь смотрит на него, готовая в любой момент выплюнуть смертельное жало. Иманов нажмет на крючок. В этом сомневаться не стоит. Не посмотрит, что за сопкой пятеро аргынов пришли по его душу. Выстрелит в Халила, затем заведет бой с аргынами и умрет, если надо. Действительно, без сердца остался, на дне Силеты умер, шайтаны его с того света вернули, а сердце на рогах себе оставили и, как кебаб, поджаривают его, когда кушать хотят. От этого и ярость в нем кипит. У любого бы кипела, когда сердце обугливают на рогах. Любой бы выстрелил.

Отдать ему сейчас указ царя – все равно что благословить на джихад. Он и так на нем стоит, не ждет от имамов разрешения. Переселенцев из этих земель собрался выгнать, кафирами называет. А с такой бумагой Иманов себе не один отряд соберет, всю степь поднимет. На кого? А вон сидят рядом – фельдфебель да знахарка. Вот они и будут за царя отвечать. Их кровь прольется. А царю… Царь и ухом не поведет, казаков нагонит, и тогда все…

– В городе остался, – ответил Халил, – возле управы спрятал. Тебе отдам, когда обратно вернемся.

– Продался ты все-таки, казанлы, – Иманов, подойдя вплотную к Халилу, уперся в его грудь револьвером, – здесь документ хана, здесь… Сколько они тебе дали?

– А тебе сколько?

Халил посмотрел в глаза степняка. Точно как у волка, как у того черного людоеда Жегиш-курта. Значит, вот кого в страхе видела Хадиша, вот кто померещился ей в темноте. Вернулся волк, опять выжил… Что делать? Прыгнуть в сторону. Закрыться под валуном? До верблюда метров пять. Там винтовка. К нему первому, сорвать винтовку и выстрелить?

– На город ты напал не сам. Заплатили оружием русские. Ты их привел в город… Не я.

– Это другие русские, – Иманов надавил дулом на живот Халила, – они против царя. Я против царя. У нас с ними общие дела. Как закончим их, выгоню со степи. Не переживай. А вот ты молись…

Халил решил: если прыгать, то к верблюдам, есть шанс успеть схватить винтовку. В прошлый раз тоже поначалу хотел столкнуть Хадишу в прорубь. Жегиш-курт думать долго не дал – напал сразу. Оставалось только ему палкой в пасть ткнуть. Не пришлось Хадише в ледяной воде купаться. Так и сейчас, к валунам лучше не соваться, к верблюдам – вернее. Потянуть время только. Дать Иманову потерять резкость, заболтать.

– Не выгонишь! Эти не в гости пришли… Навсегда. Хозяевами. А ты холуем перед ними прыгать будешь. Не так? Ты меня предателем называешь… Пусть. Но кого я предал? Привел с собою чужих? Получил указания? Ты и есть настоящий предатель. За ними еще придут… Еще больше оружия принесут. Вон тот раненый… Он сам даже не знает, кто его нанял и на что. Думаешь освободить степь от царя? Кубрин нанял его, а он тебя. И знаешь зачем? Чтоб золото из города увезти. Кубрину золото вы взяли. Ради этого ты им помогаешь? Ради Кубрина на город своих людей повел? Так кто предатель, Аман?

– Врешь, – еле выдавил из себя Иманов, – врешь!

– Зачем? – Халил почувствовал, как кипчак напрягся изнутри, увидел, как вздулись вены на его лысой голове. – Зачем мне врать? Кубрин сам в банке сказал. Литвин не знает. Он – пешка. Ты тоже пешка. Вас всех Кубрин вокруг пальца обвел. Ты думал, помогаешь другим русским? А выходит…

– Замолчи! – заорал Иманов. – Закрой рот! Я никому не помогаю! Степь моя. Моих отцов. Я хочу оставить ее для своих детей и внуков! Закрой свой рот, караванщик!

На крик обернулись Акулина и Кривец. Фельдфебель быстро вскочил и побежал в сторону верблюдов, уже не пытаясь скрыться за сопкой. Раздались возгласы аргынов. Услышав крик Иманова, они забежали на сопку, чтобы осмотреть берег. Халил, поймав момент, оттолкнул руку степняка в сторону и прыгнул к верблюду. Упав рядом с Бурой, он сразу же выхватил ружье, не обращая внимания на разбитый при падении лоб.

Иманов дважды выстрелил. Первая пуля угодила в валун, за которым уже лежал Халил, вторая была пущена в бегущего Кривца. Мимо. Фельдфебель, не обращая внимания на выстрелы, несся дальше к верблюдам.

Аргыны залегли на сопке. Выставили ружья, грянул первый залп.

– Иманов! Ты! – раздался с сопки выкрик. – Давай разберемся сами. Остальные можете уходить.

– Я их не держу, – степняк, спрятавшись за бугор, поднял над собой револьвер.

Халил дождался, когда Кривец заметит его. Замахал рукой. Фельдфебель, перепрыгнув камень, завалился рядом. Задышал.

– Ружье бы мне вернуть… Халилка, кто энто?

– Отряд Алимбая, – караванщик пригнул голову Кривца ладонью и протянул ему ружье. – Стрелять не разучился?

– В кого? – уперев приклад в плечо, Кривец взял на мушку Иманова. – Может, его первого?

– Начнет по нам палить, тогда в него. Пока жди… Я за револьвером раненого. Аман его в кармане седла держит.

Верблюды, привыкшие к стрельбе и шуму, мирно жевали траву, сплевывая на землю зеленую массу. Чуть поодаль от них мотал головой в поисках хозяина конь Иманова.

– Ты сам знаешь, Аман… Кто бросает своих в бою? Кровь их на тебе… Твой отряд тоже погиб. Как с этим жить будешь?

– Кто говорит? – крикнул в ответ Иманов.

– Амантай, сын Акылбая. Если ты мужчина, выходи, поговорим!

Халил увидел, как на бугор поднялся Иманов и, держа оружие перед собой, пошел к сопке. Совсем обезумел барымтач? Или поверил, что сердца нет… Поглаживая гриву коня, Халил осторожно вытащил из седла револьвер и сразу же навел его на сопку, метясь в аргына, который шагал навстречу Иманову.

Два степняка молча приближались друг к другу. Заметив движение на сопке, Халил перевел мушку на нее, высматривая лежащих аргынов. Те завозились в траве, перебираясь поближе к покатому спуску. Видят ли они его? Нет… Не видят. Ищут, водят ружьями по берегу, высматривают.

– Алимбай тебя ждал, – Амантай презрительно сплюнул под ноги Иманову, – а ты, как пес, сбежал. Разве твой дед так поступил бы? А? – Амантай повернулся на секунду к своим. – Этот шакал только воровать умеет…

Иманов не стал долго ждать. Как только аргын повернулся обратно, схватил его за халат и бросил на землю.

– Вырву твой язык!

– Сын шакала!

– Алимбай сам ушел…

Степняки бились насмерть. То один, то другой брал верх, потом победитель вновь оказывался снизу. У обоих бритые головы, оба в халатах и сапогах. Куда стрелять? В кого? Аргыны засуетились, повыскакивали из засад. Побежали на помощь к Амантаю.

В этот момент Кривец выстрелил. Один… второй раз… Запах гари смешался с запахом полыни. От валуна струилась пороховая дымка. Фельдфебель меткими выстрелами сразил наповал двоих степняков. Двое других присели, разом выстрелили по валуну.

– Нема больше! – закричал, отвлекая на себя стрельбу, Кривец. – Сам давай!

Иманов побеждал Амантая. Сидел сверху, зажал ногами тому плечи, молотил по лицу кулаками.

Аргыны, перезарядив ружья, выстрелили еще раз по валуну. Пули шарахнули по верхушке камня, гроздями рассыпая по округе осколки. Халил выстрелил. Попал куда целился. Черный малахай подлетел вверх, а следом за ним взметнулись к небу руки степняка. Выпала винтовка.

– Один остался! – закричал Кривец и, словно ужаленный, выскочил из-за валуна. – Халилка, стреляй!

Караванщик немедля выстрелил. Мимо. Аргын успел перезарядить и пальнул в сторону верблюдов. Раздался рев. Халил увидел, как Бой упал на передние ноги, пытаясь удержать груз на горбах. Не вышло. Завалился на бок, дергая задними ногами по воздуху. Бура, бросив жвачку, замотал головой, подбежал к Бою, толкая того в шею.

– Стреляй… Халилка! Стреляй!

Халил вытянул руку, прицелился. Раз… Два… Три! Выстрелил.

– Убил! А энтих я сам! – радостно завопил Кривец. – А… Иманов! Убийца… кровосос!

Не став смотреть, как фельдфебель разбирается с Имановым и Амантаем, караванщик подбежал к раненому верблюду. Обнял его за шею… Рана глубокая. Если бы чуть ниже, в ногу… Верблюд, перестав орать, затих, посмотрел влажными глазами на Халила, покрутил губами, словно прощался.

– Бой… – закусил рукав Халил, – держись… Бура… Как же так? Как ты не усмотрел? Ты же главный, Бура… Не я… ты главный! – Караванщик вытер рукой глаза Бою. – Помнишь, когда мы под Иргизом в песчаную бурю попали? Ты нас вывел. Ты, Бой, дорогу указал… А помнишь, когда я на тебя аж пять тюков загрузил? Ты ворчал, не хотел идти. Помнишь? А я тебе сахара больше всех давал. А помнишь…

Верблюд умер. Шея его лежала на руках караванщика. А тот все говорил и говорил, пытаясь сдержать слезы. Не сдержал. Поднял голову вверх, и над Силеты раздался страшный вой. Не человеческий, не животный. Так воют зимой бураны, заметая снежными сугробами дворы и улицы Акмолинска. Так воют ветра, сдувая степную пыль с базарной площади города. Так завыл Халил, стоя на коленях перед верблюдом…

Глава 24. Кривой Арсен

Пекарня «Миткинъ и Ко» от нападения казахов мало пострадала: сбита заглавная буква «М» и вместе с ней стилизованный под амурчика вензель, опрокинуты цветные горшки, стоящие вдоль уличных витрин, сломана пополам коричневая искусственная пальма, да кто-то утащил из-под дверей ворсистый коврик.

– Пыльный, дырявый коврик, – ворчал хозяин заведения, старый жид Лейба Миткин, расставляя столики по залу пекарни, – кому он нужен? Кому? Роза… Может, он на заднем дворе?

– А я знаю? – отвечала похожая на амурчика (такая же пухлая и кудрявая) жена Лейбы. – Говорят, сарта Джалила убили! Базары все закрыты, острог взорван, какой-то караванщик ограбил банк. Рахиль, как того караванщика зовут?

– Халил, – из кухни раздался голос дочери, – Хадиши муж…

– И кто нам теперь будет пудру сахарную возить? – воскликнул Лейба. – Остальные привозят комья… И ладно комья бы возили, так они же за нее деньги хотят! Точно Халил?

– Халил! – Рахиль выглянула из кухни, держа в руках полотенце. Копия матери. Только волосы не седые, а черные. – Говорят, он в заложники Кубрина хотел взять. Тот отбился и раненый в госпиталь пришел. К Байдалину на стол. Операцию сразу и сделали. И вот что там интересно… Кубрин оставаться не стал. Показания дал и уехал. За ним его «руссо-балт» примчался.

– А ранен куда был? – раздвинув уличные шторы, спросил Лейба.

– В ногу. – Рахиль замотала головой, словно пыталась просушить ее. – По дороге на дачу к нему подсел рыжий англичанин. Который в бридж играет… В клетчатом сюртуке ходит.

– Пиджаке, – поправил ее Лейба, – такие твой дядя Наум шить умеет.

– Папа! – обиженно надула губы Рахиль. – Я вам детектив рассказываю, как у Дойла. А вы опять за свое…

– И надо было Халилу это золото? – задумчиво произнес Лейба.

– Надо! – словно ожидая такого вопроса, Рахиль подскочила к отцу и затрясла его за руки. – Он ведь революционер! Понимаете, папа? Кубрин сказал, что Халил связан с партией… Он не один. Агент Литвин по заданию партии прибыл в город. Вот вместе они и взяли это золото. И взрывы все от них… И Иманова они в город позвали.

Лейба серьезно посмотрел на дочь. Насупил брови.

– Ты откуда знаешь?

– Я? Так Лили… Лили, моя Лили – невеста шофера Кубрина. Якова… – затараторила она. – А он – правая рука городского главы. Он у нас часто обедает…

– Знаю, – помрачнел Лейба, – чтоб никому больше не говорила об этом. Хватит, что мы знаем, и всё!

– Так полгорода это знают. Мама? Что же вы молчите?

– Тарелки на все столы ставим? – Роза, взяв из рук Рахиль полотенце, начала протирать стопку посуды. – Живо на кухню. Скоро открываемся… Видела бы сейчас меня мама.

– Твоя мама умерла, Роза, – Лейба, надев фартук, заковылял к двери, – она была умная женщина.

– Умная! – подтвердила жена. – Она бы сказала: дочка, сиди в Борисове. Не вздумай ехать с этим кривоногим Лейбой в тмутаракань. Какая степь? Кто живет в степи? Там нет ни воды, ни городов, ни торговли… Она бы сказала: Роза, Моисей не для того водил наш народ по пустыне, чтоб потом они ехали в степь. Ты знаешь, кто живет в степи? Никто, Роза, никто… Эта степь никому не нужна. Нормальные люди едут туда, где море, леса, горы… На худой конец, в Америку. Но твоему плешивому Лейбе нужна степь. Ему и таким же неудачникам. Он говорит, там погромов не будет? Будет, Роза… Будет! Он говорит, что степняки – добрый народ? Никакой добрый народ не вынесет долго твоего жадного Лейбу и его друзей. За кого Рахиль там замуж выйдет? За…

– Я не выйду замуж, – донесся голос Рахиль из кухни, – я буду как Люксембург!

– Лейба! – заохала Роза. – Хорошо, что моя мама этого не слышит…

Первый посетитель явился в пекарню ближе к обеду. Солнце, которое забралось к тому времени в центр небосклона, подсушило лужи и грязь на улочках Купеческого квартала. Повозки, дребезжа подвесками по ухабам, заколесили по городу в поисках клиентов. С базарной площади раздавались крики рабочих. Разбирали завалы острога. По церковному куполу полз обвязанный веревками человек. Снизу ему что-то кричали и подавали ведра. Город потихоньку оживал.

– Вы слышали новость? – Лейба сам поставил на стол небольшой фарфоровый чайник и пирожное эклер. – Говорят, уездного начальника убили. Хороший, я вам скажу, был человек. Вот на этом месте любил сидеть, где вы сидите. И кому его смерть нужна была…

Посетитель в грязном белом костюме заерзал на стуле.

– Сидите-сидите, – успокаивающе положил ему руку на плечо Лейба, – я старый человек, много видел на своем веку. В этом ничего нет плохого. Господин Тропицкий частенько со мной беседовал. И знаете, что он говорил?

– Что?

– Он говорил, – сложив руки на животе, произнес Лейба, – что когда его не будет, то есть когда он умрет, чтоб я… А он тогда обращался ко мне… Так вот, я обязательно должен первым делом угостить того, кто сядет на его место. Вы первый… Чай и пирожное… Не отказывайтесь. Знаете, господин Тропицкий любил рассказывать, как он проглотил воробья… Я был свидетелем того.

– Я устал, – тихо перебил его посетитель, – у вас водки нет? Я, правда, не знаю, какую лучше заказать.

– Вы пьете? – спросил изумленно Лейба, но тут же спохватился: – Конечно… Лучше «смирновку». Рахиль… быстрее… Горячего у нас еще нет… не успели, но! Но я рекомендую отличный салат на закуску. Степной: отварной язык, с горошком…

– На ваше усмотрение. Я не разбираюсь.

Лейба принес водку, поставил ее на стол и, открыв бутыль, наполнил стопку. Ушел за салатом. Из кухни донесся голос Рахиль.

– Мама, вы опять все не так поняли. Теперь за Халилом гоняются по всей степи. Кубрин сам назначил за его голову награду. Какую? Мама… Яков говорит, что за такие деньги он сам отправится искать караванщика. На чем? На «руссо-балте».

Покрутив в руке стопку водки, посетитель отставил ее в сторону, не притронулся. Так же поступил и с эклером. Выпил чаю и задумчиво смотрел в окно. На улице строем прошли солдаты. Вслед за ними, но уже по другой стороне дороги, проскакали трое казаков. Женщина в шляпке и с зонтом перепрыгивала по лужам. Проезжающий мимо нее кучер поймал яму, и брызги полетели прямиком на женщину. Та закричала, размахивая зонтом как шпагой.

– Хер вам, мадам! Скоро все ваше кончится. Наше начнет! Эй, родимая… до доброты! – без особой злобы ответил ей кучер и, стеганув кобылу, проехал дальше.

– Все это было, – вслух проговорил посетитель, – все это уже было…

Теперь со стороны улицы через витрину пекарни на него смотрел высокий, с черной повязкой на левом глазу, степняк. Халат на нем был весь в заплатках. На ногах серые высокие сапоги, внутрь которых заправлены зеленые шалбары. Красный платок туго стянут на затылке. Сквозь запахнутые полы халата виднеется бронзовая рукоять клинка. «Садвакас, выходи, – прочитал по губам сидящий в пекарне, – я жду».

Лейба не успел с салатом. За столом было пусто. Переложив поднос в левую руку, он взял стопку водки и залпом опрокинул ее в рот. Вытер манишкой губы.

– Роза… Права была твоя умная мама… Пора уезжать!

Кривой Арсен и одним глазом видел больше, чем иные двумя. Заметив, как внимательно разглядывают их казаки, схватил Садвакаса за локоть и свернул за байщегуловский особняк, к глухому забору пожарной каланчи. Выждал пару минут. Хвоста нет. Присел на корточки, снял с кушака кинжал и стал чертить им какие-то знаки.

– До тебя не успел прийти, – говорил он, словно решал ребус, – вот тут был. А ты тут! – Арсен лезвием нарисовал два квадратика. – У тебя был взрыв. Этот квадрат – училище. Ты видел, кто взрывал?

– Видел. Русский в костюме с длинными лацканами. Кассирша сказала, это сэр Томас его привел.

При упоминании англичанина Арсен поднял голову на Садвакаса и прочертил две палочки возле училища.

– Дальше что было?

– Дальше? Дальше был ад! Были Гоморра и Помпеи! Были Дантовы круги…

– Это люди? Женщины? – непонимающе посмотрел на поэта Арсен.

Садвакас в ответ театрально всплеснул руками и, будто опомнившись, что он не на сцене, опустил их.

– Уездный начальник схватил портфель и не успел выбросить. Взорвался. Дальше я помню смутно. Много раненых, убитых… Кровь лилась рекой, стоны людей смешивались с ней в единую боль и, казалось… казалось…

– Англичанин куда делся? – перебил его Арсен. – Видел?

– Когда я выбрался из ада, его уже не было. Мы о чем-то говорили с капитаном… Как в тумане… Опять не помню… И я отправился искать кассиршу. А потом я нашел ее мертвой на лавочке. К то-то ее убил… Террористы взорвали бомбу на моем спектакле… Я во всем виноват! – Садвакас прикрыл руками лицо и затрясся.

– Вот тут я услышал выстрелы в банке, – не обращая внимания на беззвучные слезы Садвакаса, проговорил Арсен, – а вот тут я встретил Кубрина… А вот здесь Кубрин улизнул от меня в госпиталь, и я ждал, когда он выйдет… Кубрин вызвал шофера и… И поехал на дачу. Я гнался за ним до синемы, – Арсен зачесал бороду, – к нему в машину запрыгнул англичанин, и больше я их не видел.

– Городской глава? – Садвакас, растопырив пальцы, посмотрел сквозь них на рисунок. – А ты зачем за ним бежал?

– Карабек-хаджи приказал к тебе идти с помощью, – Арсен начертил еще пару линий между двумя квадратами, – по дороге я услышал выстрелы в банке. Кубрин стрелял в Халила… Хотел забрать золото. Я помешал ему… Выходит, англичанин подсел в машину Кубрина по дороге из училища.

– Я не знаю, – пожал плечами Садвакас. – А Карабек-хаджи точно умер?

– Умер, – подтвердил Арсен, – в остроге. И выхо дит, до дачи они уехали вдвоем. Англичанин, который привел в училище террориста, и Кубрин, который грабил банк.

– Кубрин? – опустив наконец ладони, спросил Садвакас. – Говорят, это Халил увез золото. В гарнизоне все его ищут. Новый капитан мне так и сказал, что все сходится на Халиле. И взрывы, и нападение степняков, и то, что какие-то бумаги выкрали из управы. Я говорил, что он не виноват… Про золото не уверен, но то, что во взрыве он не замешан, – это точно. Но меня не слушали. Все бросились искать Халила. Бедный караванщик…

– Но куда делся человек с бомбой? – не обращая внимания на слова Садвакаса, Арсен нахмурил лоб. – В машине Кубрина его не было. Халил, взяв верблюдов, ушел домой. Я думал, он будет ждать утра, чтоб вернуть золото… Почему я не пошел с ним… Почему погнался за Кубриным…

В кустах раздался какой-то шорох, и Арсен, мигом соскочив с земли, побежал туда. Кошка. Серая полосатая кошка, замяукав, крутила хвостом. Убедившись, что, кроме кошки, никого в кустах нет, Арсен вернулся обратно к своему рисунку и вычертил еще один треугольник.

– Халил увел караван с золотом в сторону Северного выгона. В другие места не сунулся бы, опасно. Если человек с бомбой тоже пришел за золотом, то он в караване. Карабек-хаджи говорил, что городские власти ждут секретные документы от китайца, которого я убил на Чубарке. И какая-то новая сила появилась в степи.

– И сэр Томас просил отдать ему этот документ, – сообразил Садвакас, к чему ведет Кривой Арсен, – из-за этого указа приходил ко мне, а я к Карабек-хаджи.

– Но получил отказ, – закончил за него мысль Арсен, – и тогда вышел напрямую к Кубрину. Вот почему он сел к нему в машину. Если все так заняты Халилом, значит, у него не только золото. Что в этом указе, Садвакас?

– Карабек-хаджи говорил, что этот указ царя сам он лично отдал хану Кенесары. К акие-то обещания русского царя о свободе. И эти обещания не должны сейчас появиться в степи, – шепотом проговорил Садвакас.

– Знает ли об этом Халил… – закончив рисовать, проговорил Кривой Арсен. – На дачу к Кубрину нужно. Там все ответы…

– Я готов, – Садвакас, расправив плечи, показал свою готовность к действию.

Кривой Арсен бегло взглянул на него, чему-то усмехнулся и, затирая рисунок на земле ногой, сказал:

– Я один пойду. А тебе надо выспаться и прийти в себя. Лучше тебя никто людям правды не расскажет.

– Кому она нужна…

– Тем, кто ее ищет, – сказав это, иштяк поправил на глазу черную повязку и исчез за кустами.

Садвакас еще немного постоял над затоптанным рисунком Кривого Арсена и, взяв веточку, начертил на земле круг. Затем пририсовал снаружи круга много мелких волнистых линий, а внутри добавил один большой, похожий на лодку, разрез. Поверх разреза провел две щелочки. Посмотрел на свой рисунок. Улыбнулся. И пошел своей прыгающей походкой вдоль глухого кирпичного забора пожарной каланчи.

До дачи Кубрина лучше всего было идти по берегу Ишима. Короче и без лишних глаз. Но для начала нужно выбраться из города. Все пути-выходы закрыты. На всех стоят солдаты и прикрепленные к ним караулы казаков. Муха не проскочит. А таким, как Кривой Арсен, и подавно соваться туда смысла нет. С утра всех предупредили – никаких выходов из города. Закрыт Акмолинск. Только по особому разрешению выезжать можно, и то полный досмотр устраивают. Казаки одного ждут – чтоб кто-нибудь сунулся, враз посекут, враз за имановские дела на таком степняке злость свою выплеснут…

По Рабочей слободе тоже идти опасно. Часть горячих голов до сих пор не остыла, сидят по дворам ватагами, ждут новых погромов. В город не лезут, опасаются. Кривой Арсен сразу решил идти берегом. Вышел из Купеческого квартала через фотоателье Шарина и байщегуловскую синему к Ишиму и кромкой, по зарослям тальника и джиги, пробрался на Грязный булак. За ним – Шубинская сопка, а там и караул. В лоб идти – увидят. На берегу тоже заслон поставили. Ждут…

Он, сняв халат, спрятал его в кустах. Так же поступил и с сапогами. Шалбары и рубаху обвязал на поясе. Кинжал зажал в зубах, намотав перед этим на рукоять головной платок. Понырял пару раз, оглядывая берег. Никого. Плыть можно.

До Шубинской сопки плыл на спине – глядел по сторонам и силы берег. Когда впереди показались казаки, перевернулся на живот. Река огибала Шубинскую сопку, круто поворачивая вправо. На лысой верхушке сопки чернели остатки первых казачьих срубов. Тех, которые пожег Кенесары в своем нападении на город. Казаки стояли с обоих берегов. Просматривали и город, и реку. Чуть за ними расположились солдаты. Соорудили себе шалаш из веток, развели костер. О чем-то болтали.

Арсен выждал, когда река начнет на повороте разбег, захватил побольше воздуха и нырнул под воду. Плыть придется долго. Главное, чтоб хватило дыхания. Двигаться пришлось по дну, цепляясь руками за камни и коряги. В этой части реки глубина небольшая, от силы в человеческий рост будет. Зато потом, как из города выйдет, будут ямы и впадины одни – рыбацкие места, там уже можно всплывать.

Стараясь сильно не бултыхать ногами, Арсен хватался пальцами за склизкие илистые выступы камней и, словно водный клоп, стремительно выстреливал до следующего камня. Если камня не было, искал водоросли, если не было и их, запускал пятерню в толщу ила и уже от нее брал разгон – загребая руками перед собой.

В сеть так и угодил – сначала левая ладонь скользнула по плетеным нитям, затем правая схватила уже намотанный пучок водных сот. Арсен попытался выскочить из западни, кувырком уходя назад, – не вышло. Ноги спутались в рыбацкой паутине, будто увязли в ворохе тряпья. Он дернулся по сторонам – плотно засел! Узлы перемотанных ячеек только туже затягивались на теле. Всплывать нельзя. Еще не прошел городские заставы, нет еще ишимских ям и впадин. Открыв рот, он потянулся рукой до кинжала, но не успел. Кинжал, проскочив мимо пальцев, упал на дно. В поднятой речной мути тускло блестела его бронзовая рукоять. Еще пару минут – и все, не выдержат легкие, лопнут. Арсен выгнулся и попытался ногой поддеть кинжал. Хотя бы достать до него, хотя бы зацепить…

Когда-то давно, до того, как Карабек-хаджи выкупил его из темницы на Умор-реке, он промышлял воровством на судоходстве. Для этого требовались сильные пальцы ног. Само воровство было простым. Стой голыми ногами на палубе, делай вид, что наблюдаешь за чайками, а сам в этот момент крути болты на стыках судовой обшивки. В день, бывало, до пяти болтов скручиваешь. Куда их потом? В порт, до деловых людей. А те уже ждут, когда за болтами явится пароходный механик. Болты не простые, всякие железяки не сунешь на корабль. Поэтому и денег Арсену за такой товар перепадало немало. На жизнь достаточно. По всей Умор-реке он прокатился, пока в тюрьму не угодил…

Зацепив пальцем рукоять кинжала, Арсен подкинул его вверх и со всех сил дернулся вперед – есть! Схватил! Теперь быстрее резать путы рыбацкие, пока с берега его бултыхание не заметили. Он провел лезвием по сторонам – от плеча до пояса, затем ниже – до пят. Спали сети. А с ними заодно и шалбары с рубахой. Воздуха не хватало. Он, не выпуская нож из руки, оттолкнулся ногами от дна и поплыл вперед – последний рывок, пока самого кверху не потащит.

Вплыл Арсен уже за заставой, как раз там, где ямы пошли. Берег ушел вправо, скрывая шалаши и дымок костра за поворотом. Не заметили. Он перевернулся на спину и задышал.

– Андрейка! Поглядь, что плывет!

Арсен вмиг перевернулся обратно и завертел вокруг головой. Никого. Голос с заставы. Что они там увидели?

– Топляк! – звонко закричал кто-то. – Багром его! Где багор?

– Какой багор? – раздался ему в ответ крик. – Багор на острожном завале. Сам давай!

Арсен услышал всплеск и, уже не оборачиваясь на выкрики, поплыл дальше, готовый в любой момент нырнуть под воду.

– Тю-ю-ю! Да тутася и верша… И порезана! И штанцы киргизские. Вона! Видать?

– Да видать, видать! Тяни сюды, к берегу тяни! Надо бы начальству доложить. Можа, кто-то в реку из города уплыл?

– Да не можа…

– Можа…

Голоса стали едва слышны и совсем стихли. Плыть до кубринской дачи оставалось два поворота. Ишим пошел впадинами да зацвел островками водных кувшинок. Вода стала синяя, холодная. В таких заводях если сети попадутся, так просто не отделаешься: тут на крупную рыбу ставят, сети прочные, не чета прошлым. Он перехватил зубами кинжал и подплыл к камышу.

Кубрин на даче может и у речки сидеть, по центру плыть – заметит. Со стороны заставы в любой момент могут наряд отправить. Вдоль берега они не пройдут, да и по реке навряд ли пустятся. В окружную с полчаса ехать. Значит, полчаса у него есть. За полчаса он управится. Для начала нужно понять, чем можно помочь Халилу, и только потом отомстить за Карабек-хаджи.

– В этом караван есть мой агент, мистер Кубринз. Это высший агент… профессионал. Он мне передал записку. Читаю, мистер Кубринз… Вы знать английский? Прочтете сами?

Арсен замер возле камыша, крепко схватившись рукой за стебли. Сразу за небольшим песчаным мысиком виднелся ярко-желтый катамаран, на котором сидел мужчина в клетчатом костюме и с трубкой во рту. Рядом с ним, вытянув забинтованную ногу на педаль, находился Кубрин. В летней бежевой кепке, в шортах и белой рубашке он походил на отдыхающего в санатории модника, который на скачках повредил себе ногу.

– Что мне с вашего агента? Сами прочтите. – Куб рин поморщился, и его черные подбритые по краям усы зашлись волной. – Сэр Томас, поймите. Я не привык говорить загадками. Читайте.

– Лучше вы сами, – рыжий протянул записку Кубрину и выжидающе поглядел на него, – мой агент контролирует и золото, и документы. Мне документы. Вам золото. Идет?

Кубрин не ответил. Взял записку, чуть повернулся направо, поморщился то ли от боли в ноге, то ли от прочитанного. Недоверчиво спросил:

– Баксы?

– Казахский шаман.

Сэр Томас неловко вскочил, и от этого катамаран закрутило по воде.

– Нога! – заскрипел Кубрин, сжимая руками левую ногу. – Тихон! Тащи живо стулья к пирсу. И водки!

Арсен разжал зубы и осторожно перехватил кинжал рукой. До катамарана быстро не добраться. Раздастся плеск – заметят. Слугу не видно, пирс и дача спрятаны за мыском. Придется снова плыть под водой и выскакивать уже возле самого выхода. А там видно будет… Разберемся! Или, как говорят на томской пересылке, «недолго были босы обские матросы».

Глава 25. Шаманские горы

Отроги Шаманских гор начинались сразу за рекой. Силеты, вертясь ужом, петляла по сопкам, перекручивалась, упираясь крутыми обрывами в степь. Вдоль берегов торчали покрытые мохнатым лишаем серые глыбы-валуны. На скальных отвесах пчелиными сотами раскинулись гнезда стрижей и ласточек. Река, как пьяный сапожник, водила косяком по степи, оставляя за собой рваную каменную ленту.

Караван, растянувшись по берегу, тихо плелся к переправе.

Бура с мешками золота шел первый. Следом за ним, на место убитого Боя, Халил поставил коня Иманова, привязав его к седлу Буры. На коне связанным лежал сам Иманов. Замыкал караван Буй, на котором сидели Акулина и Литвин. С Литвином пришлось повозиться. Чтоб не свалился по дороге, Кривец с Халилом обвязали веревки по горбу, сделав что-то вроде перил. Акулина сзади придерживала раненого, не давая ему заваливаться набок. Кривец шел пешком – то догонял Халила, то проверял Иманова, то пытался поговорить с Акулиной.

Полуденный зной припекал. Солнце раскалило степь как чугунную сковороду, и казалось, что от зноя и жары плавится подошва сапог.

Шаманские горы вблизи оказались не такими большими. Гряда тянулась с востока на запад. Румяные сопки лепились друг к другу, будто булочки на противне. За ними, через верхушки сосен, проглядывались мертвые черные зазубрины скал.

– Каланча и то выше! – Кривец указал пальцем на усеянную соснами верхушку сопки и вытер со лба пот. – Да и не горы энто. Откуда тут горы?

Он еще раз поводил пальцем по воздуху, будто сравнивая высоты. Убедившись в своей правоте, машинально залез в карман штанов.

– Тю-тю… Махры тю-тю, – вздохнул он и похлопал по горбу Буя, – зато миллионщики… Акулина, слышишь меня? Ежели б у тебя столько добра было, куда бы дела?

Знахарка, потрогав лоб Литвина, промолчала.

– Смотрю я на тебя, Акулина, и думаю… Зачем ты на управе в караван полезла? А? Сидела бы в городе. А теперясь тащишься, значитца, куды глаза глядят. Вот куды мы идем, золото везем? Меня ладно… меня, вязанного, силой, як тюк, загрузили. Нихто и не спрашивал. Сгубить хотели. А теперь я уже энтого Иманова везу. Но везу не в город, а к шаману ихнему. Мне бы по уму да по чести золото забрать, тебя спасти… Иманова в турму сдать… Твой-то хворый гусь тоже шибко интересный. Я слыхал, что про него кровосос этот степной балакал, Иманов. Оружие он кипчакам дает. Ведала? Хворого твоего надобно к жандармам… Если выживет, конечно.

– А Халила, – подала голос Акулина, – его куда?

– Халилку-то, – Кривец закусил губу в раздумьях, – ну его… того, конечно!

– Чего того? – знахарка посмотрела на фельдфебеля. – Ну чего того?

– Разобраться. Вот чего! – не зная, как ответить на этот вопрос, воскликнул Кривец. – Я не сыщик. Но если спросют, значитца, скажу. Так, мол, и так… Халил меня попервой схомутал, было дело. Но опосля спас. – Он замялся, зажевал свой ус. – Трудно, конечно… Но в целом он не виноват. Обстоятельства. Был бы жив Андрей Иваныч…

– Твой Андрей Иванович упек Халила в острог. Забыл? И бумаги твой Андрей Иванович искал, которые Халил привез в город…

Акулина, словно вспомнив о чем-то, замолчала, натянула повыше на нос повязку и отвернулась от Кривца.

Кривец, не заметив этого, продолжил:

– Не забыл. Так-то оно так… Бумаги какие-то… Когда караван Халила в город прибыл, с меня три шкуры Андрей Иваныч чуть не снял. Все допрашивал. Где встал, кто с ним. Откуда к городу подошел. А потом к Кубрину укатил. А следом меня к Халилу, значитца, отправил с казаками. Привел верблюдов с тюками – не те! А чего не те? Иманов тоже давеча на Халилку кричал, с тюков сжигал их. За какими документами все бегают? – Кривец чуть прибавил ходу, держась за седло верблюда. – А Халил, значитца, энтому казаку ребрину и сломал… Погодь… Тот же самый казак, который к тебе в гости зашел… Не он ли, часом, тебя и надругал?

Он удивленно посмотрел на Акулину. Та, придерживая Литвина, протирала ему лицо платком.

– Он, значитца… А мы того Феодоса взамен него в острог упекли. С ним Халил и сидел. Что ж это получается… Острог взорвали, Халилка с него живой вышел. В управу уже с золотом пришел. И там меня скрутил! И золото, и острог, и бумаги… Халил, выходит, главный смутьян?

– Выходит, – подтвердила знахарка. – Так что будешь делать?

– Я-то? – задумался Кривец. – А што мне делать? Патронов нема, револьверы Халилка у себя держит. Без оружея как расследование проводить?

Разговор их прервался.

Верблюды сбавили ход. Высокий берег плавно спускался к реке, выходя к переправе. Вода спала, оголила русло, перетекая сквозь камни тонкими ручьями. Бура, встав у самой кромки воды, замотал головой.

– Без меня не идите! Сначала я, потом вернусь за вами, – Халил, спрыгнув с Буры, присел у воды, – тут по сторонам обрывы.

Переправа была усеяна камнями, валунами и корягами. Придерживая верблюда за шею, Халил, закатав шалбары до коленей, шагнул в воду. Осторожно, не спеша проверяя ногой камни, наступал на них. Обходил ненадежные, поворачивая Буру за собой. Перебравшись на другой берег, оставил верблюда возле куста шиповника. Вернулся обратно.

– Два камня хлипкие, – указал он Кривцу на переправу, – я коня поведу. Буй привыкший, ты его только не тяни на себя. След в след за мной иди. Акулина, крепче держись. Ну… пошел!

Конь слушался плохо. То и дело пытался взбрыкнуть, вырваться от Халила. Пришлось потуже притянуть его к себе, намотав поводья на кулак. Буй шагал следом, неся на себе знахарку и Литвина. Главное, чтоб не сбился на мокрых камнях, не заскользил, скидывая с себя людей.

– Не тяни на себя! – закричал Халил Кривцу, заметив, как тот, оступившись, потащил в свою сторону веревку. – Отпусти!

Поздно! Верблюд зашатался под натяжкой, пошел в сторону Кривца и, поскользнувшись на камне, стал заваливаться на бок. Кривец, отпустив веревку, отпрыгнул в сторону и тут же увидел, как горб Буя навис перед ним, сбрасывая с себя Акулину и привязанного Литвина.

– Держи веревку! – заорал Халил и, отпуская поводья, со всей силы ударил коня по крупу. – Эй! На берег!

Перепрыгнув через камни, он ухватился за шею верблюда, пригибая его к воде. Буй заревел, но колени согнул – присел.

– Слезай! – прохрипел Халил. – Двоих не вынесет!

Знахарка, ловко спрыгнув с горба, уперлась руками в Литвина. Кривец изловчился и, в тот момент, когда Халил вытягивал Буя с колен, вытащил торчащий из кармана караванщика револьвер.

– Нашел время! – косо посмотрел на Кривца Халил. – Не двигайся!

– Я, Халилка, супротив тебя ничего не имею, – фельдфебель перехватил в руке револьвер и закрутил им, – но факты. Руки вверх давай! Расследование проводить буду.

– Дурак! – предупредил его караванщик и, отпустив верблюда, поднял руки вверх.

Буй дернулся, Кривец отступил назад и соскользнул с камня, разом уйдя с головой под воду. Вынырнув, он закрутил головой, словно потерял что-то.

– Говорил же, – Халил, будто не замечая Кривца, передал веревку Акулине: – Иди следом за мной. Оружие зря только утопил.

Знахарка схватила веревку и, не глядя на мокрого Кривца, пошла за верблюдом. На берегу одиноко стоял Бура. Коня Иманова нигде не было. Халил забежал на ближайшую сопку, осмотрелся. Конь мог уйти в любую сторону. Где сейчас его искать? По сопкам не набегаешься, да если и заметишь, как догонишь? Бура быстрый, но разве с конем сравнится? Нет, конечно.

– Убег, кровосос! – в сердцах закричал Кривец. – Не усмотрели! Ты, Халилка, его упустил! Он теперь новую ватагу соберет. Ты нарочно выпустил его!

Он дождался, когда караванщик спустится с сопки, и подскочил к нему.

– И без револьвера расследование проведу! – Кривец угрожающе поднял кулаки. – Ты думаешь, никто ничего не ведает? Ты главный смутьян!

– Давай поговорим, – устало произнес Халил, – Еремей Петрович, не дури… Я не хочу драться.

– Поговорим, – согласился Кривец, опуская кулаки. – Акулина, свидетелем будешь! Допрос учиним.

Допрос Кривец решил организовать по науке. Выбрал валуны, стоящие рядом друг с другом. На один усадил Халила, на другой – Акулину. Сам сел по центру, держа в руках незаряженное ружье. Оперся на него руками, стал излагать факты.

– Во-первых. Ты, Халил, сидел в остроге. Так? Я сам тебя арестовал. Острог взорван, ты живой. Так? Золото на твоих верблюдах. Бумаги ты Тропицкому не отдал. Так?

– Про бумаги я ничего не знаю, – ответил Халил, – и в прошлый раз это говорил в управе.

– Хорошо, значитца, – Кривец глянул на Акулину, – про бумаги ты ничего не ведаешь. А золото?

– Золото рабочий из города просил вывезти, – Халил кивнул на Акулину, – ее знакомый, я с ним в остроге сидел.

– Феодос который? – замотал головой Кривец. – Хорошо… поверим. А где же энтот самый Феодос?

– Умер, – ответил караванщик, – казак убил. Тот казак, с которым ты за мной приходил. И Карабека-хаджи он убил. А я казака…

– Вона как! – удивился Кривец. – Дела… А золото?

– Золото в банке взяли. Феодосий не один был…

– Банда?

– Главарь вон лежит, – Халил показал рукой в сторону Литвина, – когда из острога вылез, еще один бомбист рядом оказался. С ним и до банка пошли. Ты, Еремей Петрович, Кубрина знаешь. Так золото это Кубрин из банка вытащил.

– Кто? – ошалело посмотрел на него Кривец. – Ты чего? Чтоб Степан Константинович золото украл?

– Кубрин Анвара подговорил на верблюдах золото вывезти, – не обращая внимания на фельдфебеля, продолжил Халил, – стрельба началась. Бомбист с Анваром убиты. Кубрин пропал. Я золото домой повез, а там уже…

– А дома почему не остался? – неожиданно спросила знахарка. – Почему золото себе не оставил?

– Чтоб Кубрин да такое сделал, – вслух размышлял Кривец, – так он самый богатый в степи. Зачем ему еще? Врешь, Халилка, не мог Степан Константинович такое…

– Не мое золото, – пожал плечами Халил, – от Иманова степняк пришел. Долг у меня перед ним был. Вот и повез к управе. Дальше вы знаете сами.

Все замолчали. Кривец, задумавшись, водил по земле прикладом ружья, морщил лоб.

– Лады, – наконец прервал молчание фельдфебель, – допустим, все так… Допустим! Что и казак тот поубивал в остроге. И что ты выжил. И даже что… пусть и Кубрин – вор. А бумаги? А? Документы где? Акулина, ты чего онемела? Ты ж свидетель. У меня спрашивала, где документы. Его спроси! А ну!

Халил бегло взглянул на знахарку. Та, будто не расслышав вопрос Кривца, молчала.

– Лады, – повторил Кривец, – лады… Значитца, так. Расследование ничего не дало. Иманов убег. Золото у нас. Главный бомбист тоже у нас. Халилка под подозрением. Вертаемся в город и там все выясним…

– Умрет, – караванщик поднялся с валуна, – сначала надо до баксы дойти. Недолго осталось… к вечеру будем.

– Я супротив! – Кривец тоже поднялся с валуна. – В город надо.

– Ну, надо если, то иди, – ответил Халил и крикнул: – Бура! Буй! Айяя!

Верблюды словно ждали приказа. Прекратили жевать, подняли головы, высматривая дорогу. Тропинка с берега вела сразу к пологой сопке, оттуда уже начинался серпантин Шаманских гор.

Караванщик, не оглядываясь на фельдфебеля, зашагал вперед. За ним потянулся Бура.

– На седла не садиться, – крикнул Халил, – дорога узкая. Раненого держите, чтоб не свалился. Айяя!

Акулина с Кривцом зашагали рядом с Буем, придерживая по бокам Литвина.

Дорога, запетляв по сопке, сузилась. Теперь приходилось смотреть по сторонам, чтобы не скатиться с одного из обрывов. Скальные выступы громоздились вдоль горной тропы и, словно ощетинившись, торчали острыми пиками между рядами сосен. Степь окончательно пропала, сменившись на холодные груды каменных пластов.

Юрта баксы стояла в самом конце Шаманских гор. Путь до нее Халил не забыл. Сейчас началось Горло Шайтана. Узкое место, где лучше не зевать, неровен час, шею свернуть можно. Горло Шайтана потому так и прозвано – сколько раз путникам не везло: то конь с обрыва соскользнет, то сосна корнями выскочит со скалы да рухнет на дорогу. Убирать такие стволы с тропы дело трудное. Сам того и гляди полетишь с кручи. За Горлом начинается Кен-Тас. Там уже полегче – дорога шире, да и скалы не такие крутые. Одна опасность – обвал! Валуны, срываясь с мест, словно бильярдные шары, сносят со своего пути все живое. Попадешь под такой обвал – в лепешку раскатает. А за Кен-Тасом и юрту баксы увидеть можно. С одной стороны Шаманскими горами подперта, с другой – речной излучиной обхвачена. Только с гор подойти можно.

Халил, заметив впереди обрыв, похлопал по шее Буру. Обернулся. Кривец о чем-то говорил Акулине. Знахарка кивала в ответ.

– Под ноги смотрите! – напомнил он им об опасности. – Шею свернете.

– До сих пор живы, – Кривец поправил на плече ружье, – ты сам, Халилка, смотри! Долго еще идти?

– Рядом уже, – караванщик взглянул на солнце, – как за сосны уйдет, на месте будем.

– Ярило, как горн печной, давит, – вытер пот со лба Кривец. – Халил, а дай револьвер глянуть.

– Чего там смотреть?

– Это же бомбиста оружие? Пульки там должны быть особые. Хочу глянуть.

– Обычные пульки. Не дури, Еремей Петрович. Как дите, ей-богу! – закончил разговор Халил. – До баксы дойдем, поглядишь. Обещаю.

Оставалось пройти последний обрыв Горла Шайтана. Верблюды, осторожно ступая по камням, сбавили ход. Место страшное – с двух сторон зияют утыканные остриями каменные провалы. Вдруг Халил услышал рев Буя за спиной, оглянулся и увидел, что Кривец, пошатнувшись на камне, заваливается в пропасть. Фельдфебель вздернул руки вверх и попытался ухватиться за седло Буя. Не дотянувшись, судорожно сжал пальцами воздух и соскочил с края выступа.

Подскочив к обрыву, Халил увидел Кривца, лежащего поперек двух валунов. Фельдфебель, казалось, устал от долгой дороги и спал.

– Мертв, – Акулина, подойдя к Халилу, дотронулась до его плеча, – не достанем оттуда. Дальше идти нужно.

Караванщик поднял руки к лицу и прочел молитву.

– Зачем он хотел посмотреть револьвер? – спросил Халил, опуская руки. – Он что-то говорил?

– Посмотреть? – Акулина отошла от обрыва. – Он хотел тебя убить! А золото забрать себе. Ты слишком добрый, Халил. Слишком веришь в людей. Ты поверил Иманову, поверил Кривцу… Неужели не видишь, что все они используют тебя? Фельдфебель не дал бы тебе дойти до баксы…

Халил, ничего не ответив, подошел к Бую и осмотрел его. На задней ноге верблюда алела небольшая капелька крови, словно Буй наткнулся на что-то острое по дороге. Кровь не спеклась, значит, это было недавно. По Горлу Шайтана острые шипы были в самом начале, сейчас обрывы. Буй не мог проткнуть себе ногу, напоровшись на осколки камней. Кто его кольнул? Кривец? Акулина?

– Я предупреждала тебя не спасать Иманова, – знахарка вновь оказалась рядом с Халилом, – но ты его спас.

– Он бы утонул, – караванщик обернулся к Акулине и встретился с ней глазами, – мне его смерть не нужна.

– Но ему нужна твоя. И скоро он придет за тобой. – Она прищурила свои голубые глаза, пристально разглядывая Халила.

– Мое дело – караван, – ответил ей Халил, – и пока есть у меня два верблюда, я караванщик. Пусть приходит. Твой раненый сейчас упадет, – он придержал рукой Литвина, – осталось совсем немного до баксы. Там и поговорим…

Кен-Тас был спокоен. Без обвалов и схода валунов Халил вывел верблюдов из Шаманских гор на юрту баксы.

Юрта, покрытая серой грязной кошмой, казалась заброшенной. Прокричав пару раз баксы, Халил снял мешки с золотом с Буры и пустил его к воде. Затем, завалив Литвина с горба Буя себе на плечи, занес его в юрту. Акулина насобирала тряпья и сложила его под головой раненого. Тот практически не дышал. Изредка издавал хрипы, похожие на крики чаек.

В юрте баксы было пусто. Под шаныраком пылились остатки золы. По кругу на полу валялись шкурки водяных крыс. Возле входа белел выскобленный медвежий череп. Наверху юрты, под сводом, висела высушенная рыба.

Халил украдкой наблюдал за Акулиной. Следил, как та сбегала к воде, смочила тряпки, протерла Литвина. Натащила сухих веток, развела костер. Откуда силы берет? Он сам уже еле на ногах держится, а она… Кто же кольнул Буя? Думай, Халил, думай… Кривец, когда допрос свой глупый устраивал, что говорил? Про золото спрашивал. Еще что? Про Кубрина удивлялся. Еще… Еще… Стоп! Бумаги! Он ждал от Акулины ответа про бумаги! А та сделала вид, что не слышит. Откуда знахарка знает про груз Асанова? Откуда знает, что эти документы искал Тропицкий? Кто она на самом деле? Прошлый раз разговора не получилось, на утро отложили. А утром аргыны…

Халил, поймав момент, когда знахарка закончила протирать Литвина, задал вопрос в лоб:

– Акулина, Кривец говорил, про документы ты спрашивала. Ты про них откуда знаешь?

– Я? – спокойно отозвалась она. – Наговаривал Кривец. Пытался тебя с толку сбить. Откуда мне про какие-то документы знать? Мне бы вот его, – она погладила Литвина по груди, – его бы из когтей смерти вытащить.

– И поэтому ты уколола верблюда на обрыве?

Лицо Акулины вдруг переменилось. Стало тверже. Повязка сползла с носа, и Халил увидел, как раздулись ее ноздри. В глазах заблестели искорки злости.

– Догадался, значит, – усмехнулась Акулина, – а я уж подумала, не слаб ли ты умом, караванщик. Я уколола, а кто же еще? Фельдфебель тоже про бумаги все понял. Хотел тебе рассказать. И про револьвер догадался. От тех пуль и вправду раны другие. Сиди смирно, – в руках у нее неожиданно блеснул маленький женский пистолет, – расскажешь про бумаги, отпущу. Ты хотел узнать, кто я такая? А я княжна Веленская. Бывшая хлыстовка. Знаешь таких?

– Нет, – Халил потянулся рукой к халату.

– Не поможет, – она заметила движение Халила, – даже если успеешь его выхватить, последний патрон в аргына всажен был. Не считал разве?

– Не до этого было, – отвел руку Халил, – тебя спасал.

– Меня? – глаза Акулины вспыхнули. – Меня раньше спасать нужно было, когда умирала… Что с хлыстовками бывает, тоже не знаешь? Время есть… расскажу. Из нашего института многие барышни на корабль угодили. Даже царской семьи княгини были. Ты, наверное, княгинь в жизни не видел? На вот, смотри на меня, – она сняла повязку, – красивая? Что глаза тупишь? Слушай дальше… На корабле весело… Поначалу весело. А потом страх начинается. Старцы просто так не выпустят, шкуру снять могут. Меня в богородицы приняли, от семьи отреклась. В рубашке одной ходила да с босыми ногами. В радость было, пока старцы на панель не отправили… Была богородицей – а вышла бордельщицей. Как тебе такое?

– Я тебе не судья.

– Ты – нет. Ты, Халил, никому не судья. Со всех сторон чистенький. Вылитый христосик. Да я уже не та… Слышишь, не та! Когда по борделям московским шаталась, кому нужна была? Кто за меня слово сказал? – Акулина хищно улыбнулась, и ее незажившая рана вновь закровоточила, просачиваясь алой струйкой через желтую коросту. – Таким, как ты, не нужна стала. Люди… да люди ли это… морды свои ослиные отвернули, пальцем только тыкали. Кто помог? Англичанин… Выкупил меня с корабля. Пасти старцам купюрами позатыкал. За это я ему по гроб жизни обязана. Ему нужны бумаги… те, которые ты из Бухары привез. Отдашь бумаги, я отпущу тебя. Не веришь?

– А за что тебя тот казак надругал? – Халил заметил, как лежащий на тряпье Литвин пошевелил пальцем. – В остроге…

– Майкудов, – Акулина не дала договорить Халилу, – я их особую сотню под Дербентом усыпила. А абреки ночью всех вырезали. Есть там такой, Юсуп Хаабва… Друг сэра Томаса. Вот по его просьбе и устроили резню казачью. И знаешь, почему получилось все? Влюбился в меня Майкудов. Совсем с катушек съехал и сквозь караулы привел в часть. И то, что хлыстовкой была, не помехой ему оказалось. Люблю, говорит, и всё! Шрамы все на спине трогал, целовал. Жалел… Со всеми вместе уснул. Думала, там, под Дербентом, и остался. А видишь, выжил… Ведь и вправду пришел ребра лечить, которые ты ему сломал. И замотала ему грудь, и под косынкой не признал. А когда уходить уже собирался, то дружок его случайно мой платок зацепил – и волосы по плечам рассыпались. Вмиг узнал. Думала, до смерти забьют. С Феодосием хорошо вышло, вовремя пришел. И ты молодец, караванщик… Отомстил за меня! Небось, Майкудов никому правды не сказал, как из-за его любви товарищи погибли? Теперь знаешь.

– Феодосий тоже тебя любил.

– И его любовь помощь делу была. Трудно без таких помощников. Вот у тебя верблюды есть. А у меня они – кавалеры.

– А этого зачем к баксы везешь? Зачем спасаешь?

– Литвин! – с какой-то гордостью произнесла Акулина. – Сэр Томас на него большие виды имеет. Таких исполнителей на весь мир по пальцам пересчитать можно. Что он делает у русских анархистов? Бомбы по театрам кидает? А будет…

– Не будет, – едва слышно произнес Литвин и ударил Акулину по руке.

Пистолет вывалился из ее ладони, и Халил мгновенно подхватил его, откидывая ногой знахарку на пол.

– Держи ее на мушке, – захрипел Литвин, – такую змею не раскусил…

– Змея, – согласился с Литвином Халил, – столько народу из-за нее умерло…

Акулина, приподнявшись с пола, натянула на лицо повязку, отряхнулась от пыли. Зыркнула на Халила.

– Умрешь тут, – она кивнула в сторону Литвина, – с ним и сдохнешь. Отдай документы. Забирай золото. Не губи себе жизнь, караванщик. Видишь дым? Это знак… Никакого баксы тут нет. Он давно уже умер… Я привела вас в западню. Подумай сам, кто сказал про баксы, кто направил караван по этому пути? Ты? Нет… Ты делал только то, что тебя просили другие… Скоро здесь будут гости. Вот! Смотри… – Она достала спрятанный между грудей небольшой ситцевый мешочек. – Англичане берут его у пуштунов, поднимает мертвого. Поэтому этот до сих пор жив. На… дай ему нюхнуть! От героина ожил Иманов… с него и дурил первое время. Ты слышишь меня, Халил?

– Вставай! – караванщик жестом велел знахарке подняться. – Пошли.

– Куда? – она изумленно посмотрела на него. – Забирай золото…

– Вставай, – повторил Халил и вышел из юрты.

От Шаманских гор веяло прохладой. Пожелтевшие верхушки мачтами тянулись к небу. Каменные глыбы, словно сказочные исполины, охраняли подступы к горной тропе. Халил вывел знахарку к тропе.

– Иди, – приказал он, – и не оборачивайся!

– А ты мне в спину, – закачала она головой, – женщине в спину?

– Ты не женщина, – ответил Халил и наставил на нее пистолет. – Ну же!

Акулина, спустив повязку, двинулась по тропе вверх. Раскинув руки в стороны, она вела ладонями по травам, нагибая их макушки к земле. Халил дождался, когда спина знахарки скроется среди сосен, поднял пистолет и выстрелил в воздух.

Зайдя в юрту, он увидел, как Литвин дотянулся до мешочка знахарки и, высыпав оттуда небольшую горку пыли, вдохнул ее.

– Сколько патронов у нее осталось? – отдышавшись, произнес Литвин.

Халил показал три пальца.

– Негусто… Задушить змею надо было. Одним патроном больше. Если люди англичанина окажутся тут, худо придется.

– Они могут прийти только с реки. Другого пути у них нет. Там и встретим…

Халил подошел к висящей у шанырака рыбе.

– Разве мертвые сушат рыбу?

– Мертвые ее сушат для живых, – раздался за его спиной голос, и Халил обернулся.

В проеме юрты стоял огромный с медвежьей головой человек.

– Мертвые давно вас ждут…

Глава 26. Big Game

– Кривой Арсен, – Тихон, отложив весло на пирс, перевернул оглушенное тело, – помощник муллы Карабека. Вор и убийца с Томской каторги. Я его у камыша заприметил… Вы как с катумарану сошли, он к пирсу поплыл, а я за веслом. Как вынырнул, огрел по башке. Пока не очнулся, связать надо бы.

– Этот тип ко мне в банке прицепился, – Кубрин запрыгал на одной ноге в сторону стола с водкой, – до госпиталя гнался. Еле отвязался от него. Уследил до дачи, значит… Томас, вы его тоже знаете?

– Видеть раньше, – ответил англичанин, наблюдавший, как Тихон вяжет Кривого Арсена веревкой, – с города по реке приплыть. Могучий могуч!

– Сильный силач, – Кубрин налил себе в рюмку водку, – на русском так лучше звучит. Тропицкий тоже был силач. Все рассказывал, как башкира одного на руках повалил.

– Но и сильный дурак! – Англичанин подошел к столу и тоже отлил себе из графина водки. – Кто много пьет, тот дураком становится. Так? Ваше здоровье, господин Кубрин. – Он залпом осушил рюмку и, поискав глазами закуску, отломил край рыбной кулебяки. – Говорят, он бомбу закрывал собой. Я был в том театре…

– Вы живы, – заметил Кубрин, – ни царапины.

– А вы хотеть, чтоб я был мертвец? – усмехнулся сэр Томас. – Это же ваш террорист. Ваш… ваш, – заметив, как нахмурил брови Кубрин, повторил он, – мой агент говорить про это, Литвин. Очень профессионал, немного романтик, но это и к лучшему. Настоящий революционер должен быть немного романтик. Без этого только кровь и смерть. Ноу идея! Понимаете? Тропицкий тоже романтик. Но другой тесто. Вообще в этом… городе много романтиков. Но мы с вами к ним не относимся.

– Вы точно. – Кубрин налил в рюмки еще водки. – Тихон, оставь его на пирсе, пусть лежит. Сам в дом иди, скажи Якову, пусть машину готовит.

– В долгую дорогу? – завязав напоследок тугим узлом кисти Кривого Арсена, спросил Тихон.

– В долгую…

Кубрин, не чокаясь с сэром Томасом, выпил водку.

– Если я отдам вам документ Кенесары, то он окажется не у Российской империи, а у Британской.

– Вам что с того? – англичанин перестал улыбаться. – Вы, как и хотели, останетесь с золотом. Какое вам дело будет до этого документа? Вы не знаете, где он находится. Тропицкий был дурак, но контролировать ситуацию. Без него вы как без рук. Зачем его убирать? Это глупо…

– В последнее время с ним стало труднее находить общий язык. Много пьет, знаете ли, это мешает делу. Но, я вижу, вы прекрасно осведомлены даже о новых изменениях в ситуации.

– Спасибо, – уклончиво ответил сэр Томас, – позвольте, я продолжать мою мысль. Документ Кенесары сейчас на верблюдах Халила. Эту записку агент оставил возле управы. В караване Иманов, Кривец, Халил и Литвин. Как вы будете их искать? Я с вами не торгуюсь, господин Кубринз… Я предлагать сделку. Вы не мешаете мне в ловле каравана, ваше золото остается у вас, а мой агент забирает документ Кенесары.

– Искать всех не нужно, – Кубрин подергал свои усики, – искать нужно только Халила, у него этот документ. Но вы правы, без Тропицкого все приходится решать самому… Тихон! Приведи ночную гостью!

– Гостию? – англичанин поднял вверх рыжие брови. – Вы в своем уме? Нас не должны видеть вместе!

– Она никому не расскажет. В этом я уверен… – Кубрин осторожно передвинул ногу влево. – Я бизнесмен, Томас, за этот документ мне в Санкт-Петербурге обещали хорошее место на Невском проспекте, как раз для торгового дома. А если я отдам этот документ вам, то что получу? Что получит Британская империя, я вижу и без вас. Киргизы всколыхнут степь, поднимут бунт, и огонь пройдет от Урала до Амударьи, перекинется на Бухару… И все Эмираты окажутся зажаты в тиски. С одной стороны, бунт, с другой… А с другой – английский Афганистан. Русские не найдут сил воевать на два фронта… И так еле держатся на немецком, а тут еще и Бухара… Британия забирает без боя себе все земли Хивы и Бухары… Сэр Томас, мне продолжать или вы сами?

– Гуд, – провел рукой по бакенбардам англичанин, – раз вы такой умный, то останетесь и без документов, и без золота. Мой агент все сделать сам. Вы никогда в жизни не найдете караван…

– Мне и не нужно его искать, – Кубрин оглянулся назад, – он сам ко мне придет.

К сидящим за небольшим столиком англичанину и городскому главе шел Тихон, держа под руку беременную женщину. На женщине был надет домашний халат, поверх него – мужской дорожный камзол с глубокими боковыми карманами. Голова покрыта цветастым платком.

Тихон подвел женщину к столику и указал Кубрину на связанного Арсена:

– Очнулся, чертяка косоглазая! Башка лысая сдюжила. Прикажите, в воду скину!

– Ступай к Якову, машина чтоб через десять минут была готова! – махнул ему рукой в ответ Кубрин и, выждав, пока слуга уйдет, перешел на английский:

– Приходится идти на такие меры… Приходится. Впрочем, знакомьтесь. Хадиша, жена нашего караванщика.

– Откуда? – с удивлением произнес сэр Томас. – То есть… как она тут?

– Тихон привез, – Кубрин, достав из кармана пиджака портсигар, открыл его, закрутил пальцами папиросу, – с утра, когда Халила в розыск объявили, пришлось подстраховаться. Одно дело по степи ловить с золотом, другое – ждать, когда сам придет… Допустим, ваш великий агент приведет караван к баксы… пусть… Но ему еще надо устранить Иманова, Литвина, наконец самого Халила… А этот караванщик оказался не так уж и прост, как виделось на первый взгляд. Выжил и при Асанове, ускользнул из острога, ушел от меня из банка, умудрился убежать из управы и, как оказывается, ведет караван… Почему, кстати, ваш агент сразу не устранил его в городе? Зачем тащит к баксы?

– Это ловушка. Шаман давно мертв. Рядом стоит аул подкупленного мною муллы. Когда дым из старой юрты увидят в ауле, то отправят туда людей. Как только документ окажется у них, сразу поднимется восстание. Вы знаете, что такое джихад? Мулла объявит священную вой ну против русских, и вслед за их родом поднимутся другие. Я вынужден был пойти на этот шаг… – Сэр Томас задумался на секунду, словно вспоминая что-то. – Старик Карабек отказался зачитать документ в мечети Акмолинска. Я рассчитывал, что, после того как помогу Литвину попасть в театр и убрать с дороги Тропицкого, смогу вытащить этот документ из городской управы. Но там оказались Иманов и караванщик. Все так хорошо шло. Какого черта вы решили атаковать еще и управу? Для чего?

– Хадиша, – Кубрин на русском языке обратился к стоящей за его спиной девушке и, взяв за руку, притянул к себе, – может, вы нам ответите, зачем ваш муж потащился с золотом и верблюдами в управу? Вставайте рядом с нами. Не нужно за спиной.

– Я? – тихо спросила Хадиша. – Я не знаю.

– Не знает, – улыбнулся Кубрин, – сэр Томас, и я не знаю. Иманова в обмен на оружие наняла партия. Обычно они четко следуют разработанному плану. Профессионалы. Задачей были банк и золото, а вот зачем Иманов с Халилом пошли в управу, непонятно. На ваш вопрос ответить могу одно – я не давал такой команды. В любом случае ждать осталось недолго и мы скоро услышим ответы.

– Караванщик с Имановым сломали всю мою схему, – развел руками сэр Томас, – документ из управы я забрать уже не смог. Эти двое переворошили там все бумаги. Вытащили во двор тюки и грузили их на верблюдов, и мне пришлось вновь выкручиваться. Я притворился раненым и передал своему агенту запасной план, разработанный на случай провала с Карабеком. Она…

– Она? – переспросил Кубрин и ненароком взглянул на стоящую рядом с ним Хадишу. – Женщина?

– В городе жила под видом знахарки, – англичанин тоже посмотрел на жену караванщика, – княжна Веленская. Когда ваш террорист заболел, Байдалин посоветовал ее…

– Байдалин тоже ваш агент?

– Нет, – честно ответил англичанин, – просто ему нужны новые медицинские инструменты… У Литвина обычная чахотка, но запущена. Мой агент дала ему героин. Правда, все дело чуть не сломал один казак… Избил и откусил губу. Но Веленская выжила… Я хотел заполучить такого спеца, как Литвин. Он очень интересный персонаж. Ваше новое задание Веленская прочитала у него в доме. Я понял, что ликвидация Тропицкого – это шанс обойтись и без упертого старика Карабека, и без дополнительных хлопот. Мне оставалось лишь вытащить эти документы и передать их мулле в аул.

– И давно этот аул и мулла на вас работают? – недоверчиво поинтересовался Кубрин. – Не боитесь, что обманут?

– Они служат… Как это будет, мм… – Сэр Томас задумался и вдруг дважды выкрикнул на русском языке: – Служить! Служить!

– Ну-ну, – усмехнулся Кубрин, – пока их другой не прикормит.

– В любом случае у меня не оставалось выбора, – твердо ответил англичанин, – приходится рисковать. Всегда есть опасность, что все пойдет не так, как задумано.

– И поэтому решили помочь Литвину взорвать театр?

– Сначала я хотел перетащить его на свою сторону. Но, как говорится, контакт не состоялся. Я зашел не с той стороны. Ошибся в расчетах и словах. В итоге промах! Но я провел его в театр, усадил прямиком к Тропицкому, чтоб было поменьше жертв… – Сэр Томас вздохнул. – К сожалению, после этого пришлось устранить кассиршу, которая могла принять меня за пособника террориста. А вот поэта, который крутился рядом, не стал. Я думаю, он сошел с ума после всего этого.

– Сойдешь тут, – подтвердил Кубрин, – половину города с лица земли стерли.

Сэр Томас, заерзав на стуле, продолжил:

– Когда я увидел караванщика в управе, то передал Веленской, чтобы она убедила Иманова вести караван к баксы. Живой Литвин стал нашим козырем. Его жизнь была нужна Иманову. Естественно, ей поверили, ей вообще всегда верят мужчины. Причем охотно верят. Веленская, уводя караван, оставила записку. Вы ее читали. Мой дальнейший план был очень прост. Если золото взяли не вы, то начнете розыск… И тут наши дороги сходятся, а в таком случае лучше идти в ногу, чем наступать на них друг другу. Согласитесь, наши дороги уже сошлись. Я без документа, а вы без золота. И мы оба ищем одних и тех же людей, вернее, одного человека, – он указал на молчавшую Хадишу, – ее мужа.

Кубрин, слушая англичанина, перекрутил папиросу, высыпая из нее табак. Достал новую – опять закрутил.

– А как про Литвина узнали? В городе про это никто не знал.

– В этом городе нет, – согласился англичанин, – в Цюрихе – да. Вы нанимаете русскую партию, которая берет деньги у всех. Вы знаете, что Дед ведет переговоры с Оскаром фон Нидермаер? Я хорошо знаю его, он всегда добивается своего… Немцы подожгут не только степь, они подожгут руками Деда всю Россию. Как только переговоры закончатся, ваш бизнес на Невском можно будет не начинать. Прогорите. Мой вам совет, откройте его лучше на Флит-стрит…

– Это предложение? – Кубрин будто дождался того, что хотел услышать, и наконец прикурил папиросу.

– Это деловое предложение, – протянул руку сэр Томас, – вы не мешаете мне, а я вам устраиваю отличную сделку! Остается узнать, где Халил спрятал указ… Веленская справится с этим.

– С ней что?

Кубрин, зажав папиросу в зубах, перевел взгляд на Хадишу.

Англичанин пожал плечами.

– Отпустить. Зачем она вам? Караванщик уже не вернется в город.

За дачным особняком раздался рев машины, и выхлопные газы мигом разнеслись по лужайке. «Руссо-балт» тарахтел, словно танк, выбрасывая клубами черную гарь. Стало слышно, как Тихон, перекрикивая грохот мотора, что-то объясняет Якову. Столик накрыло едким облаком, и Кубрин с англичанином скрылись из виду.

– Выключай моторину, – заорал Кубрин, – масло перелил! Дышать нечем.

– Не масло! Вода попала, – прокричал в ответ Яков, глуша двигатель.

Когда дым пропал и Кубрин наконец убрал руки от лица, то увидел бегающего по берегу сэра Томаса, который размахивал руками так, словно хотел поплыть по воздуху.

– Вы что-то потеряли? – Кубрин, подскочив со стула, вскрикнул от боли и тут же осекся, изумленно разглядывая пустой пирс: Кривого Арсена не было. По воде рядом с пирсом плавали, зацепившись за камыш, веревки.

– Тихон, – все еще морщась от боли, позвал слугу Кубрин, – как ты его вязал? Смотри, чтоб эта Хадиша никуда не делась. Где она? – Он обернулся назад и в этот же момент рухнул на землю.

Возле столика, держа весло в руках, стоял Кривой Арсен. Черная повязка слетела с его глаза, и на лице степняка теперь белел жуткий, похожий на узел шрам. Кривой Арсен отбросил весло в сторону, поднял руку в замахе, и в его ладони блеснуло лезвие. Англичанин остановился и, будто бы застеснявшись вида голого тела Арсена, закрыл ладонями лицо. Сквозь них просочилась алая струйка, и сэр Томас, закачавшись, грохнулся на деревянные плиты пирса. Во лбу у него по самую рукоять торчал бронзовый клинок.

Вдруг снова взревел мотор «руссо-балта». Из гаража, окутанная облаком гари, выскочила машина и со всей скорости понеслась к пирсу. Тихон бежал следом за ней, стреляя в сторону реки. Арсен, сбив ногой столик с водкой, перепрыгнул через лежащего Кубрина и влетел в прибрежные кусты.

– Не смотри на меня, – повернул он от себя Хадишу, – тут стой. Не смотри, говорю… Голый я. Мне с твоим Халилом потом из-за этого ругаться, что ли? Скольких джабжиков в доме видела?

– Кого? – не поняла Хадиша.

– Холопов кубринских, – пояснил он, – джабжи, значит.

– А, – кивнула она, – понятно. Из джабжиков… Тихон – слуга… Яков – водитель, – Хадиша стала загибать пальцы, – двое на заборе охраны… Еще кто-то был… не разглядела.

– Ясно, – Кривой Арсен раздвинул кусты и кубарем вылетел из них в сторону пирса.

За рулем «руссо-балта» сидел чернявый юноша в кожаной кепке и огромных выпуклых очках. Шофер резко крутил рулем, отчего машина постоянно виляла, словно паралитик. Со стороны забора к реке, держа перед собой винтовки, бежали два охранника. Тихон, обогнав «руссо-балт», первым оказался у Кубрина и, прикрывая собой его тело, стал палить по кустам.

– Где ты, чертяка кривая? – заорал он, перезаряжая пистолет. – Вылезь, расскажи, как распутался?

– Расскажу… обязательно расскажу, – раздался над его головой голос, – лопасти катамарана острые.

Тихон, не успев обернуться, попытался выстрелить наугад, из-за спины, но было поздно. Крепкие, будто стальные, пальцы схватили его за горло, и в ту же секунду раздался чавкающий звук. Кадык под натянутой кожей безвольно повис, и из рук кубринского слуги выпал пистолет. Арсен, забрав его, перекатился за спину Кубрина. Прикрытый телом городского главы, он вытянул руки и дважды выстрелил по бегущим охранникам. Один из них, схватившись за плечо, выронил винтовку и рухнул вслед за ней на траву. Другой, развернувшись на ходу, побежал обратно к забору. Арсен нажал на курок, но вместо выстрела раздался холостой щелчок. Пуль в пистолете Тихона больше не было.

Чернявый шофер, так и не справившись с рулем, гнал «руссо-балт» прямиком на пирс. Проскочив по стульям и столику, машина вырвалась на деревянные балки пирса и на всей скорости слетела в реку, протаранив собой катамаран. Шофер, не отпуская руль, стал погружаться вслед за машиной под воду. От разлитого масла по Ишиму расползлись оранжево-сизые круги. «Руссо-балт», взбаламутив реку, сел на дно, оставив на поверхности красный сигнальный рожок и кожаную кепку шофера.

Арсен перекатился к сэру Томасу и вырвал из его лба кинжал. Шофер, разгребая руками воду, уже шел к берегу. На его голове торчала криво натянутая кепка, треснувшие очки блестели. Увидев Арсена, шофер нырнул под воду, но долго там не продержался, выскочил сразу же, размахивая перед собой руками:

– Бокс! Вы должны быть осторожны! Я знаю бокс!

Не обращая внимания на крики, Арсен подошел к краю пирса. Дождался, когда шофер подойдет ближе, и схватил его за руку.

– Рулевую замкнуло, – непонятно к чему сообщил шофер, – я Степану Константиновичу говорил, надо менять рулевую! Но где ее достать, скажите мне?

Подтянув шофера ближе к себе, Кривой Арсен замахнулся кинжалом, но в тот же момент раздался крик Хадиши:

– Не надо! Он безобидный!

Арсен остановил руку в замахе и, не отпуская руку шофера, потащил его из воды. Хадиша выглядывала из кустов, закрывая глаза ладонью.

– Он меня, когда из дома забирал, успокаивал… Обещал, что отвезет обратно. Это жених Лили… Я не смотрю! Вы до сих пор голый?

– Голый!

Кривой Арсен подошел к Тихону и, стянув с него рубашку, обернул ее вокруг пояса.

– В первую очередь, я шофер Яков Слюм! – заявил чернявый и, сняв кепку, выжал ее. – Во вторую – инженер-изобретатель! А в третью…

– Если не заткнешься, – Арсен ногой перевернул Кубрина, – то в третью будешь мертвым! Куда ты его должен был везти?

– Позвольте, – шофер вновь натянул себе на голову кепку и теперь снимал очки, – у меня стекла запотели, я вас плохо вижу. Вы кто?

– Куда ты должен был его везти? – Арсен в два прыжка подскочил к шоферу и, не дав тому снять очки, схватил их и сорвал с лица. – Так лучше видно? Повторить вопрос?

– Зачем? – удивился искренне шофер. – Я и так хорошо слышу с первого раза. Вот вижу плохо… У нас в семье все плохо видят. Наследственность…

– Вы уже одеты? – Хадиша так и стояла, закрыв ладонями глаза. – Мне можно убрать руки?

– Одет, – ответил Арсен, – через пару минут будет поздно. Из города придут казаки и солдаты, нужно срочно уходить отсюда.

Хадиша вышла из кустов и, подойдя к шоферу, тихо сказала:

– Яков! Куда Кубрин готовил машину? Это очень важно! Ты знаешь, ни я, ни Халил ни в чем не виноваты. Этот человек, – она указала на стоящего рядом с ними Арсена, – он только с виду страшный, но он за нас. Он помогает нам… Скажешь?

– В третью очередь, я честный человек, – важно произнес Яков, нагнулся, снял с ноги сапог, перевернул его, чтобы вылить воду. – Степан Константинович приказал ехать в Джамалеевку…

– Зачем? – не дал ему договорить Арсен. – Что там ему нужно было?

– Там живу я, – шепотом ответила Хадиша.

– И туда должен прийти Халил, – подтверждая ее слова, проговорил Яков и, запрыгав на одной ноге, надел сапог. – Он сказал, что караванщик не дурак и в город не пойдет. А его жена из Джамалеевки, значит, и ждать его нужно там. Вы знаете, какая за его голову обещана награда? Я бы на эти деньги станцию очистки масла сделал. Ни один двигатель дымить не будет! А знаете, сколько таких станций во Франции?

– Сколько? – Арсен краем глаза заметил, как раненный в плечо охранник закопошился в траве. – Кони на даче есть?

– Зачем кони? – удивленно произнес Яков. – Кони – это прошлый век! Пока вы на конях едете, автомобиль уже там!

– Ты же его утопил! – Арсен поднял камень и швырнул его в сторону охранника. Тот, перестав копошиться, вновь лег на землю. – До Джамалеевки как добраться? Держи очки.

– У Степана Константиновича два автомобиля, – гордо сказал Яков и, выбив остатки стекла из оправы, напялил очки на кепку, – я, в-четвертых, не только шофер, но и заведующий гаражом! Вон там стоит бежевый «руссо-балт»! Едем в Джамалеевку?

– Быстрее! – Арсен подтолкнул Якова и, закрывая собой Хадишу, пошел в сторону дачи.

Дойдя до гаража и убедившись, что никакой опасности там нет, Арсен вернулся на лужайку. Раненый охранник ползком подбирался к винтовке.

– Не убивай! Дети! – залепетал он, увидев перед собой обвязанного рубашкой Арсена. – Мне до ваших дел никакого интереса!

– Снимай портки! – приказал Арсен. – Гимнастерку и штаны.

Охранник, быстро стянув одежду, держался рукой за плечо.

– Я раненый! Не убивай!

Арсен, переодевшись в форму охранника, поднял с травы фуражку, нацепил ее на голову.

– Второй куда сбежал?

– Артамошка? Да куда… – забегал глазами охранник, – в город, наверное…

– За подмогой? – Оглядев пирс и потопленную машину, Арсен присел на корточки возле раненого, махнул рукой в сторону зарослей. – Туда побежал?

– А? – оглянулся на заросли охранник. – Да… туда… Ой!

Арсен вытер окровавленное лезвие кинжала о траву и, подхватив валяющуюся винтовку, зашагал к гаражу.

Мотор бежевого «руссо-б алта» работал намного тише и спокойней. Выхлопы раздавались реже, без треска и грохота. Яков в мокрой одежде был похож больше на моряка, чем на шофера. Он выгнал из гаража машину и, усадив на заднее сиденье Хадишу, осматривал капот.

– Канистру запасом взял! Я говорил Степан Константиновичу! Этот автомобиль и пустыню Гоби переедет…

– Главное, до Джамалеевки чтоб дошел! Иди сюда! – Арсен подозвал Якова к себе. – Довезешь до Джамалеевки. Отдашь в руки родителям! Понял? Если что не так, я тебя найду. С того света достану. Где твоя невеста живет, знаю. Понял?

– Можно и без этого, – серьезно ответил Яков, – вы зря пугаете. Вы забыли, что, в-пятых, я занимаюсь боксом! И если кто нападет на нас по дороге, то…

– Держи, – протянул ему винтовку Арсен, – на бокс свой не надейся.

Яков повертел винтовку в руках.

– И еще… Двадцать три.

– Что двадцать три? – не понял Арсен.

– Станции во Франции. И это при том, что тут ни одной! Как мы отстаем от мира…

Арсен похлопал по плечу шофера и подошел к машине.

– Хадиша! Я с вами не поеду. У меня есть дела в городе. В Джамалеевке спрячься, пока Халил не вернется. Все поняла?

– Поняла, – кивнула в ответ Хадиша. – Вы не переживайте, все будет нормально! Главное, чтоб Жегиш-курт не появился.

– Жегиш-курт? – не понял Арсен.

– Едем! – неожиданно скомандовал Яков, натянул очки и запрыгнул в машину. – Расходись! С дороги! В-шестых, вас везет победитель гонки Борисов – Петриков! И все знают, что там дорог нет! А это значит, что один из лучших водителей в мире сейчас за рулем! Расходитесь!

«Руссо-балт» взвыл и, сорвавшись с места, обдал Арсена пылью и выхлопными газами.

Кубрин все правильно рассчитал. Если Халил жив, то обязательно вернется за Хадишой. Или сунется в город, или уйдет на Джамалеевку. Остается надеяться, что караванщик не изменит своему правилу – возвращаться домой чистым и опрятным. Если это так, то Арсен знает, где встречать Халила…

Он дождался, когда автомобиль скроется за поворотом, пошел к забору и, перемахнув через него, вышел в березовую рощу, за которой начиналась дорога в город.

Глава 27. Баксы

Птица летала так высоко, что Литвин не сразу заметил ее, не сразу понял, что над юртой появился его старый знакомый. Орел кружил вдоль внутренней грани шанырака, виток за витком, словно по воздушному серпантину, спускаясь все ниже и ниже к круглому своду юрты. Сквозь открытый проем, через сбитые по центру жерди, Литвин видел, как с каждым кругом приближается к ним птица, как круче ложится она на крыло, чтоб не выбиться из радиуса шанырака, ни на секунду не прекращая свой хоровод, словно собралась штопором вкрутиться в макушку юрты.

В самой юрте караванщик о чем-то говорил с человеком, одетым в шкуру медведя. Человек был огромный, под два метра ростом. Тело его до колен было закрыто шкурой медведя, лицо скрывала медвежья морда, накинутая поверх головы, как капюшон, а на руках вместо кистей красовались черно-желтые острые когти.

– Кто это? – Литвин приподнялся на локтях с земли и сразу же опустился обратно.

– Ты не узнаешь? Тебе должно быть это место знакомо, – раздался хриплый голос. – Халил сразу узнал, а ты? Алексей…

Литвин вздрогнул. Попытался вновь подняться на локтях, но не вышло, сил не было. Он посмотрел на шанырак и увидел, что орел уже не помещается целиком в окружность свода, выбиваясь из него кончиками крыльев.

– Откуда ты знаешь мое имя?

– Твое имя не секрет, – так же хрипло ответил человек и, подойдя к Литвину, присел возле него, – только ты его сам делаешь секретом. Что ты видишь?

– Что я вижу? – Литвин протянул руку вверх, словно хватаясь за невидимую опору. – Помоги подняться! Ты кто?

– Это баксы, – караванщик подошел к Литвину и протянул ему руку, – местный шаман. Тебя везли к нему на лечение. Говорит, что давно нас ждал.

– Нас? Давай к стене, – попросил Литвин и стиснул от боли зубы.

Халил подхватил Литвина со спины, подтянул его к стене. Сам присел рядом, поглядывая на баксы. Тот, не обращая внимания на стоны Литвина, достал из складок медвежьей шкуры переметную сумку и вывалил из нее на землю бараньи кости. Выбрал две выскобленные добела лопатки, отложил их в сторону. Затем вновь потряс сумку, собирая в пучок выпавшую траву.

– Колдует? – отдышавшись от боли, спросил Литвин. – Уходить надо отсюда. Эта Акулина говорила, аргыны наготове. Хотя куда я уйду… Халил, к тебе дело есть.

– Какое? – караванщик потер усталое лицо руками.

– Ты золото в городе можешь схоронить? Нельзя, чтоб оно ушло. На него большие надежды. Меня из Петербурга сюда отправили, – Литвин повернулся к Халилу, – столько трудов, столько смертей… На это золото степь получит много оружия, и вы наконец-то станете свободны от нашего царя.

– Золото ваша партия должна была отдать Кубрину, – дослушав Литвина, ответил Халил. – Никто это золото не ждет. Городской глава был заказчиком… Мое дело было довести вас до баксы. Я довел… О большем не проси.

– При чем тут Кубрин? – удивленно спросил Литвин. – Он не сотрудничает с Дедом.

– Тебе лучше об этом спросить Почкова, – Халил прилег на кошму, – все ваши действия проходили через него. Ты выполнял задание партии, которую нанял Кубрин. Он сам про это кричал в банке, когда забирал золото… Все эти акции, все, что ты делал, были лишь для отвода глаз, чтоб Кубрин мог спокойно забрать золото из банка.

– Врешь! – не сдержался Литвин. – Ты врешь!

– Зачем? – спокойно ответил Халил. – Кубрин убил твоего друга Нестора. И хотел вывезти на моих верблюдах золото. Это все было в банке, когда я там находился.

– А ты что делал в банке? – спросил Литвин, все еще не веря Халилу. – Почему там оказался?

– Я сидел с другим твоим другом в остроге. Он меня и попросил.

– Феодосий?

Халил кивнул в ответ.

– Он говорит правду, – неожиданно сказал баксы, поджигая пучок травы, – ты, Алексей, делал все время то, что сам не хотел. Разве ты хотел, чтоб умер Феодосий? Нет, не хотел. А Нестор? Тоже нет…

Баксы скинул с головы морду медведя. Литвин, сжав кулаки, приподнялся на них, пытаясь рассмотреть лицо. Сквозь дым были видны только желтые огоньки глаз.

– Разве ты хотел, чтоб твоя партия наняла тебя для Кубрина? Нет. Разве у тебя было желание взрывать? Ты думаешь, делаешь добро? Добро степи? Скажи теперь, что ты видишь? Что узнаешь?

Дым заволок юрту и, поднимаясь к шаныраку, медленно заструился через проем к небу. Голос баксы заскользил вслед за дымом, утаскивая за собой мысли Литвина.

– Ты узнал меня? – На Литвина смотрели подслеповатые желтые слоновьи глазки. – Ты думал, я пропал из твоей жизни? Оглянись. В юрте ли ты сейчас?

– Это цирковой шатер, – глухо ответил Литвин, – я узнал тебя. Я думал, тебя убили.

– Я жив, – голос стал тише, – а ты, Халил, ты что видишь?

– Тебя. Я думал, вспорол тогда твое пузо, Жегиш-курт.

– Я жив, – повторил голос, – это вы давно мертвы. Вы пришли сюда не по собственной воле. С золотом и бумагой, которые погубят степь. Смотрите, – из дыма показались две бараньи лопатки, на каждой из которых проступили черные знаки, – степь загорится, этого уже не исправить. Знаки говорят, что скоро настанет время, когда люди будут доить березы. Время голода и страха. На степь надвигается смерть… Исправить это уже невозможно. Оседлать бурю не под силу никому… Знаки показывают, что люди станут есть друг друга, что дети убьют своих родителей, что вся степь сгорит, – голос перешел на шепот, – и останется выжженная земля.

– Как остановить? – спросил Халил. – Что можно сделать?

– Остановить? Это уже не остановишь. Два знака. Бумага и металл. От первой возгорится степь, от второго поднимется буря. Буря разметает огонь по всей степи… Наступит голод, и матери начнут убивать слабых детей, чтоб выкормить сильных. Как ты это остановишь, караванщик? Ты не смог спасти свою жену.

– Она дома! С ней все хорошо! Я ее видел.

– Знаки показывают, что жена твоя в плену. Ты бросил ее одну дома. Ты потащил вслед за этим караваном смерть! Смотри! Нет других знаков, только эти. Нет у неба других дорог. Ты все потерял, и теперь ищешь путь? Оглянись, со всех сторон перекрыты дороги. Со стороны реки на юрту идут аргыны. Со стороны города тебя ловят казаки. Иманов охотится на тебя со степи. Куда ты пойдешь? Кого ты можешь теперь спасти?

– Если зажат со всех сторон, – произнес молчавший до этого Литвин, – то нужно идти напролом.

– Сгоришь! – в юрте раздалось шипение, словно кто-то плеснул на угли водой.

Запахло горелым мясом, и Халил, стянув с себя камзол, стал размахивать им, выветривая дым из юрты.

Когда дым исчез и в юрте прояснилось, он увидел шкуру медведя, которая лежала поверх тлеющего костра. Литвин кашлял от дыма, показывая рукой на шанырак. Халил поднял голову. Огромный орел когтями рвал подвешенную под сводом юрты сухую рыбу. Баксы нигде не было.

– Вот, значит, для кого мертвые готовят рыбу. – Халил растоптал ногой остатки костра.

Орел, вырвав рыбу вместе с жердями, покрутил головой, рассматривая Литвина и Халила, и взлетел вверх, держа в когтях обломки шанырака.

– Иди самым коротким путем. Туда, где никто не ожидает увидеть, – заваливаясь на бок, сказал Литвин. – Почкову золото не отдавай. Спрячь его. Слышишь?

Халил молча поднял Литвина на ноги и взвалил его себе на плечи. Со стороны реки раздались грохот копыт и выкрики аргынов.

– Бура! Буй! Быстрее!

Он выскочил из юрты и побежал в сторону гор. Вслед за ним потянулись верблюды. Халил обернулся. Аргыны уже подошли к реке и начали переправу. Десять всадников. Свежие кони, свежие силы. Часть степняков, погрузившись в воду, поплыли рядом с конями к берегу. Другие, натянув луки, выпустили стрелы по бегущим верблюдам.

– Бура! Буй! – Халил закричал, поторапливая их.

– Меня брось тут! – захрипел Литвин. – Не доеду все равно. Бросай, я тебе говорю!

Аргыны еще раз выстрелили из луков. На этот раз точнее. Сразу три стрелы вонзились в бегущего Буя. Верблюд, словно споткнувшись, упал на колени и попытался сразу подняться.

– Буй! – заорал Халил и рванул было к нему, но понял, что верблюду уже не помочь. Так и не встав на ноги, Буй рухнул на землю.

Бура, подбежав к Халилу, завертел головой в поисках Буя.

– Все, все! – погладил его по шее Халил. – Нету больше его! Горб наклони… Ну же!

– Не уйдем! – хватаясь за плечо караванщика, произнес Литвин. – Золото важнее. Ты спрячь его, понял? Оставь меня здесь.

Халил спустил с плеч Литвина и прислонил его к сосне.

– Надо было Кубрина убить в банке, – скривился в улыбке Литвин, – меня Алексей зовут. Настоящее имя… Золото… Обещаешь?

– Я уйду по главному тракту.

Халил присел рядом и протянул пистолет.

– Ты говорил, напролом? Это и есть напролом. Золото спрячу. Никто не найдет! Обещаю… А имя, – Халил указал пальцем на правую щиколотку Литвина, – у тебя же оно выбито краской. Такие номера в тюрьмах ставят.

Литвин вновь улыбнулся и подмигнул Халилу:

– И в лечебницах. Бениславский я. Алексей Бениславский. Если вдруг кто вспомнит про меня, то скажи, что лучшего только хотел. Хорошо?

– Хорошо, – похлопал его по плечу Халил, поднялся и запрыгнул на Буру.

– А кого ты увидел? – закричал Литвин вслед Халилу. – Кому живот вспорол?

– Волку, – обернувшись, сказал Халил. – А ты кого узнал?

– Себя, – ответил Литвин и, повернув плечо, выставил вперед пистолет. – Трое моих. Быстрее, Халил!

Верблюд, неся золото и караванщика, уходил вдоль пологого склона к тракту. Березы кудрявыми вихрями топорщились между стройных сосен. Узкая дорога, петляя, огибала крутые выступы. Черными плешами тянулись по бокам мертвые горельники. Вдалеке, у самой кромки пушистого леса, виднелся основной тракт. Единственная дорога, по которой можно было быстро попасть в город. Халил услышал, как позади него, у подножья гор, раздался выстрел, затем второй, третий…

Домой надо возвращаться всегда чистым. Так отец учил. После каждого каравана, какой бы ни был усталый, голодный, нужно остановиться на Чубарке и помыться.

Баксы говорил, что Хадиша в плену. Так ли это? Всю дорогу себя мучил, весь тракт без отдыха прошел, Бура теперь от Ишима не отходит – дышит тяжело. Сдержал себя у Северного выгона: если Хадиша в плену, то соваться домой бессмысленно, и ее не спасешь, и сам в капкан угодишь. Наверняка у дома засада. А если обманул баксы, то и к лучшему, домой зато чистым вернется.

Халилу пришлось себя убедить в правоте, да и отцовский наказ перед домом впору пришелся. Так и сделал: обогнул город, вышел к Чубарке, как раз к тому месту, где труп Асанова остался в камышах лежать. Сколько дней назад это было? Пять? Шесть?

Сгрузив золото, Халил освободил Буру. Снял также засохший за долгую дорогу саженец кара-терека. Положил его возле тюков с золотом. Умерло дерево, ветки от сухости трещат. Не помогли тряпки. Да и что дерево. За этот путь сколько людей умерло, сколько погибло…

Халил подошел к прибрежным камышам и, нащупав ногой тропинку, двинулся по ней к реке. Город еще спал. В предрассветный час казалось, что ничего не случилось. Так же величественно тянется к звездам минарет Зеленой мечети, так же набухают позолотой луковки храма, и даже пожарная каланча, нависая над низкими хатками, казалось, стала выше и толще. Спят, приткнувшись друг к другу, Купеческий квартал и Рабочая слобода, Татарский городок и Казачий стан, Северный выгон и Шубинская сопка. И только два булака, Грязный и Чистый, бегут к Ишиму, ни на минуту не смыкая глаз. За спиной Халила раздался шорох, и он обернулся.

Возле кромки камыша в служебной форме кубринской охраны стоял Кривой Арсен. В руке у него блестело лезвие кинжала.

– Я знал, что ты сюда выйдешь, – произнес Арсен, – домой тебе нельзя. Вся степь тебя ищет. Золото с тобой?

– В тюках, – Халил двинулся навстречу Арсену и, подойдя к нему вплотную, обнял его. – Карабек-хаджи умер. Домой все-таки придется. Хадиша в плену…

Арсен похлопал его по плечу:

– Хадиша в Джамалеевке. Я ее вчера на машине отправил. С кубринской дачи прямиком к родителям. Дома у тебя засада. Казаки по степи рыщут, за твою голову Кубрин награду обещал. Солдаты по всем городским улицам розыск с допросами проводят. Нельзя тебе в город.

– В Джамалеевку? – переспросил удивленно Халил. – С дачи?

– На машине, – поднял вверх указательный палец Арсен, – как говорят на пересылке, с ветерком! Кубрин ее в заложницы взял, а я его дачу разворотил. Там такие дела начались… Англичанин про тебя говорил, что золото и бумаги важные ты везешь. Что за бумаги?

– Сам не знаю, – развел руками Халил, – из-за этих бумаг все и началось. Карабек-хаджи говорил, бумаги эти спрятать нужно. Баксы…

– Баксы? С Силеты? – Арсен поднял вверх единственную целую бровь. – Он же умер давно. Я сам его тело закапывал.

– Значит, не умер, – пожал плечами Халил и вдруг спросил: – Труп китайца, с которым я пришел, где?

– Я закопал его.

– Где?

– На берегу, – Арсен махнул рукой, указав место. – Правда, не знаю, как китайцы хоронят. Я по-своему сделал.

Халил, сойдя с тропинки, двинулся через камыши к берегу.

Холмик свежей земли был небольшой. Сверху присыпан коричневой глиной, а поверх глины сложены связки камыша.

– Земля здесь мягкая, хорошая, – Арсен носком сапога сковырнул бугорок, и тот рассыпался на черные комья, – дальше за Чубаркой поля. Русские зерно сеют.

– А чем копал? – Халил присел возле могилы и загреб рукой землю. – Еще придется яму вырыть.

Арсен показал Халилу кинжал.

– Со вчера нарядов не было. Сегодня могут по Чубарке и левому берегу поиск твой начать. Если копать, то быстрее…

– Золото спрятать нужно, – сказал Халил и, осмотрев кинжал, пошел к верблюдам. Вернулся с маленькой дорожной лопаткой. – Так быстрее, – он воткнул лопатку под бугорок и срезал первый слой.

Чернозем поддался легко, осыпался. Арсен воткнул кинжал рядом со срезом, воротя им как колом.

Когда яма стала по пояс, Халил с Арсеном принесли два тюка с золотом и сложили их на дне. Оказалось неглубоко. Если яму найдут, то до золота в два счета достанут.

– Ты его глубоко закопал? – Халил указал на соседний с ямой холмик. – Вот здесь докуда достает?

Арсен, спрыгнув на тюки с золотом, провел пальцем линию.

– Выше лежит… – Халил о чем-то задумался и ткнул в стенку ямы: – Если сюда углубление сделаем, то золото под ним окажется.

Арсен прицыкнул.

С нишей пришлось повозиться. То Халил, то Арсен спрыгивали в яму, орудуя поочередно лопаткой.

– Шире не надо, – Арсен вытер со лба пот и затащил первый тюк под могилу Асанова, – осыпется тогда. Второй подай. И засыпать начнем.

Забросав яму, они ногами утрамбовали землю, стараясь разметать свежие комья.

– На могиле тоже надо, – Арсен ногой сбил холмик и стал топтать его.

Халил, взяв у него кинжал, пошел в сторону верблюда и вернулся оттуда с засохшим саженцем.

– Мертвое дерево зачем таскаешь с собой? – перевел дух Арсен. – Как из моего глаза слеза не выйдет, так и из него листья не пойдут.

– В Бухаре купил, – чему-то улыбнулся Халил, – хотел, чтоб у нас в степи такие же сады были. Не вышло.

– У нас в степи? – рассмеялся Арсен. – И столько времени тащил его с собой!

– Тащил, – подтвердил Халил и стал разматывать тряпки на корнях кара-терека. – Смотри!

Кривой Арсен, подойдя к караванщику, наклонился над ним и, повернувшись зрячим глазом, уставился на саженец.

– Что я тут не видел? Сухой тополь. Выкинь его, Халил.

– Вот сюда смотри, – караванщик, размотав тряпье, достал из него сложенную в конвертик пожелтевшую бумагу, – то, что все ищут. Указ царя.

Он развернул лист и осторожно расправил его ладонью.

– В дереве? – Арсен от изумления присел на корточки и замигал. – Что написано?

– Крутился все возле меня, когда в Бухаре грузились. Все к дереву подходил, рассказывал, как правильно садить нужно. Я не сразу понял, что бумага здесь спрятана. Когда Тропицкий спрашивал в управе про документ, думал, в чувалах он. Но там не нашли. Потом Джалил с расспросами приходил. Акулина искала… А оказалось, здесь лежит. Карабек-хаджи говорил, страшнее этой бумаги сейчас нет ничего. Баксы по лопаткам смерть от нее увидел. Кто додумается проверять в корнях?

– И англичанин за ней через весь мир пришел. – Арсен поднялся с корточек и огляделся по сторонам. – Шорох с брода идет. Слышишь запах?

– Божьей милостью. Мы, Николай Первый, император и самодержец всероссийский и польский, – начал читать Халил, – и прочая, и прочая, и прочая…

– Идут, – вытянул перед собой кинжал Арсен, – быстрее, Халил… Казаки идут!

– Объявляем всенародно… Шестнадцатого числа сего года, всем нашим подданным и присоединенным ордам Киргизских степей о том, что…

Арсен одернул Халила:

– Не успеем. Уходить надо. Смотри!

Со стороны брода в камышах мелькнули красные околыши фуражек. Раздались окрики:

– Я тебе говорю, этот верблюжатник диавол! Столько золота упыреть можа тока он.

– Ну не можа…

Халил свернул бумагу и запихал ее обратно в тряпье.

– Ты до верблюда своего дойдешь? – прищурился Арсен. – Меня они не поймают. Я Ишимом уйду. С бумагой нужно решать.

– Жечь?

Арсен не ответил.

Голоса раздавались уже совсем рядом.

Халил вскочил с места и, подбежав к могиле Асанова, стал рыть землю.

– Ты чего? – обомлел Арсен. – Беги!

– Успею, – не глядя на него, прошептал Халил и, схватив засохший кара-терек, воткнул его в землю. Затем бросил в ямку тряпье с бумагой и закидал землей.

– Под мертвым деревом искать не будут, – выдохнул Халил. – А теперь бежим.

Арсен поймал его за рукав и приложил палец к губам:

– Тихо. Ты сиди. Я сейчас с шумом к реке пойду. Как за мной бросятся, то иди к верблюду и уходи из города. В Джамалеевку не суйся тоже. Могут и туда за тобой прийти. За Хадишу не переживай. Я буду рядом. Ну… – Арсен ухмыльнулся, – начали.

Он резко вскочил и, крича, побежал по камышам в сторону реки.

– Вона! Вона! Держи! – вслед за ним, ломая на ходу ветки тальника, понеслись солдаты. – Не уйдет!

Халил дождался, когда всадники залетят в камыш, побежал к Буре. Тот уже стоял наготове, выплевывая зеленую жвачку.

– Бура, – заскакивая с разбегу на горб верблюда, Халил потрепал его по голове, – давай! Айя-я-я!..

Верблюд покрутил шеей, будто спрашивая, в какую сторону идти, и, не дождавшись ответа, выскочил сквозь заросли камыша к растущим на холме ивам.

– Куды… Вона он! – заорали сзади, и Халил обернулся.

– Не туда. Левее!

Солдаты, зайдя на лошадях в реку, остановились. Повыскакивали из седел, крутя винтовками в разные стороны. Арсена нигде не было видно.

Город уже проснулся. На Казачьем стане бабы стирали белье. Шубинская сопка, загорев от палящего солнца, покрылась желтым цветом. На месте взорванного острога мужики колотили новый. Муэдзин Махмут сидел в ярко-синем халате на минарете, а внизу толпа мусульман собралась и ждала призыва на пятничный намаз.

Халил запустил в карман дорожного камзола руку, чтоб достать кусочек сахара для Буры, и почувствовал, что в кармане лежит еще что-то. Вынул – покрутил в руке оранжевые четки, заправил их на кисть, перехлестнув восьмеркой, и наклонился к Буре, угощая его сахаром.

– Помнишь, что дорог у нас нет? Рыжий борик с одной стороны, красные папахи с другой. Фуражки с третьей. А с четвертой… Айя-я-я!

Бура, перескочив через кустарник, слетел с холма, и Халил, уже больше не оборачиваясь, погнал его в степь.

Эпилог

25 июня 2020 года. Город Нур-Султан. Левый берег. Городской парк.

– И вот сейчас, – торжественно произнес ведущий, – мы просим к микрофону человека, без которого это событие не произошло бы! Алиса Бениславская, президент фонда «Бенис-Казахстан». Прошу вас, Алиса Анатольевна.

На демонстрационную площадку поднялась стройная женщина в красном костюме. Волосы на затылке собраны в тугой узел. На красивом бледноватом лице строгие очки. Небольшая брошь в виде стрекозы приколота к лацкану костюма. Женщина, подойдя к микрофону, улыбнулась. Тонкие губы под алой помадой вытянулись в струнку.

– Это дерево, – Алиса Анатольевна, не поворачиваясь, указала рукой себе за спину, – этот черный тополь является самым старым деревом нашего с вами города! Ему более ста лет! Вы только вдумайтесь! Сто лет!

– А правда, что эти деревья столько не живут? – спросил ведущий и посмотрел на собравшихся вокруг площадки горожан и представителей СМИ. – Правда, что это единственный в мире случай?

Женщина кивнула в ответ.

– Правда! Поэтому наш фонд… – она обвела всех собравшихся глазами, – поэтому наш фонд добился того, чтоб ему придали статус памятника Нур-Султана. Теперь благодаря такому статусу черный тополь будет взят под охрану государства и под личный контроль акима!

– А мне бы хотелось добавить, – ведущий прошелся по площадке, выдерживая паузу, – что, помимо меценатства, Алиса Анатольевна является прямым потомком тех людей, кто занимался посадкой нашего городского парка. Так ведь, госпожа Бениславская?

– Ну, раз вы все знаете… – женщина скромно развела руками. – Да, это правда. Это дерево посадили мои прадед и прабабушка. Анна Веленская, которая, между прочим, имела княжеский титул, и революционер Алексей Бениславский. Их руками было посажено большинство деревьев этого парка.

– Бениславский, – повторил за женщиной ведущий, – ваш прадед – герой. Разгром банды Халила – его рук дело?

– Отчасти, – вновь развела руками женщина, – но бандой Халила больше занималась моя прабабушка Веленская. Она являлась связным между Имановым и Акмолинским центром. Басмачи Халила – первое, что предстояло решить в то непростое время. Конечно, спустя сто лет историю можно изучать по-разному. Сейчас многие говорят, что Иманов был бандит и вор. Но не нужно забывать, что именно он поднял восстание. Именно его заслуга, что наши с вами предки не пошли на вой ну с германцами. А всем известный поэт Сакен Сейфуллин… Он ведь тоже принимал активное участие в тех событиях. Его пьесы и театр…

– Это так, – подтвердил ведущий, – ваша прабабушка – герой.

– Многие, – не обращая внимания на замечание, продолжила женщина, – многие сейчас очерняют и советскую власть. Отказываются от прошлого… Но вот, оно перед вами. Это дерево расскажет больше историков, кто был прав, а кто виноват. Кто строил и сажал, а кто, как басмач Халил, рушил и сжигал. К сожалению, архивы того времени до сих пор закрыты и мы не можем показать картину полностью. Но на моем примере, когда в роду есть и княжна, и революционер, все могут посмотреть, как тесно переплетены линии судьбы и истории, как плотно идут рядом и какая память останется потомкам. Память Халила или память героев? Вот именно поэтому наш фонд «Бенис-Казахстан» старается вернуть настоящую историю людям.

Ведущий зааплодировал. Вслед за ним захлопали горожане. Торжественную ленту открытия памятника поручили разрезать Алисе Анатольевне.

Она взяла ножницы, подошла к ленте и, разрезав ее, подняла над собой. Горожане опять захлопали, и женщина, торжественно улыбаясь, закивала в ответ. Вдруг ее лицо переменилось, побледнело еще сильнее, словно ей стало плохо. Она резко опустила ленту и, сняв очки, уставилась на толпу. Ведущий подошел к ней и взял за руку.

– Алиса Анатольевна, с вами все хорошо?

– Я думала…

Бениславская немигающим взглядом смотрела в одну точку чуть левее толпы – туда, где на скамейке сидел мужчина в белом спортивном костюме и синей широкополой панаме.

– Кто? – Ведущий увидел, как мужчина поднялся со скамьи, свернул газету в рулон и, то ли помахав ею кому-то на прощание, то ли разгоняя комаров, зашагал в глубь парка. – Ваш знакомый?

– А? Померещилось, – словно очнувшись, покачала головой Бениславская, – нет, Серж, все нормально… Итак, – она сдержанно улыбнулась, – я свою миссию выполнила. Лента перерезана, остальное вы сами.

– Не расходимся, – предупредил всех ведущий, – переходим к центральной площадке! Нас уже ждут артисты и банкет.

Когда горожане ушли, к дереву подошел человек в спортивном костюме и панаме. Он расстелил газету и сел на нее, опершись спиной на тополь. Кора столетнего дерева огрубела, превратилась в широкие, словно горные хребты, рваные борозды. От корней до кроны ствол черного тополя был покрыт вырезанными на память надписями. За целый век надписи наслоились друг на друга, сменяя одни имена на другие, слова покрылись буграми и наростами. Перекрученная узлами кора превращала выглядывающие обрывки слов и дат в бессмысленные наборы букв и цифр.

Со стороны казалось, что на дереве нет живого места, словно кто-то раз за разом пытался записать на тополе новое послание взамен предыдущей, уже стертой корой дерева истории. Человек провел рукой по дереву и обернулся в сторону реки, будто услышав что-то…

На правом берегу Ишима, в старой мечети, стоящей меж двух булаков, муэдзин начал призыв к молитве. Колонна коммунальных машин, закрутив уборочными щетками, выскочила к набережной и, подняв облако пыли, накрыла им город, погружая во тьму бирюзовые купола кубринского особняка, медную крышу бывшего училища и стоящий на гранитном пьедестале памятник последнему казахскому хану Кенесары.

Слова признательности

Благодарю Илью Одегова, Алину Гатину и Анастасию Нигматуллину за помощь в создании книги.

Сноски

1

Булак (тюрк.) – родник, ручей, здесь: приток.

2

Сарты (тюрк.) – общее наименование части оседлого населения отдельных регионов Средней Азии; торговцы, купцы, зажиточные люди.

3

Зандона – знаменитая ткань, центр производства которой находился в одноименном селении близ Бухары. Предмет экспорта.

4

Иштяки – название башкир и барабинских татар.

5

Коспак – гибрид самки нара (одногорбые верблюды) и самца бактриана (двугорбые).

6

Курбаши (тюрк.) – командир отдельного вооруженного отряда.

7

Азан (араб.) – призыв ко всеобщей молитве у мусульман.

8

Минбар (араб.) – кафедра или трибуна в соборной мечети, с которой имам читает пятничную проповедь.

9

Казанлы, мишари (татар.) – татары из Казани и западная группа татар Поволжья.

10

Михраб (араб.) – ниша в стене мечети.

11

Елян (джилян) (тюрк.) – вид кафтана.

12

Аргыны (каз.) – одно из крупнейших племен Среднего жуза у казахов.

13

Имам-хаттыб (араб.) – предводитель молитвы, духовное лицо, которое заведует мечетью.

14

Зухр – полуденная молитва, хутба – пятничная проповедь.

15

Сувал (тюрк.) – печь.

16

Калам (араб.) – остро отточенная тростинка, применяется для арабской каллиграфии.

17

Шакирд – студент медресе или аналогичного мусульманского заведения.

18

Мугалим – преподаватель.

19

Блуда (жарг.) – нож.

20

Бишара (каз.) – бедняга.

21

Толенгут, толенгит (каз.) – род в казахском обществе, состоял на службе у ханов и султанов. Толенгуты не входят ни в один из трех жузов.

22

Мурак – ханский головной убор.

23

Так, корабль, называлась община хлыстов. Лидеров этой религиозной секты называли кормщиками, христами, богородицами.

24

Сандрик (итал.) – архитектурный элемент, горизонтальная «полочка» над наличником оконного или дверного проема.

25

Ризалит (итал.) – часть здания, выступающая за основную линию фасада во всю его высоту.

26

Сардар (перс.) – командующий вой ском.

27

Мунча (татар.) – баня.

28

Чаршау (татар.) – полог, перегородка, разделяющая мужскую и женскую половины дома.

29

Шамаиль (араб.) – панно с изображениями мусульманских святынь, мест паломничества с назидательными каллиграфическими надписями либо художественно выполненная надпись с именем Аллаха или цитатой из Корана.

30

Тастар (татар.) – женское головное покрывало.

31

Маймыл (каз.) – обезьяна.

Content

Тимур Нигматуллин
1916. Волчий кош

Пролог

Часть первая. Гроза

Глава 1. «Караван прибыл-с»

Глава 2. В Бухару и обратно

Глава 3. Литвин

Глава 4. Пятничный намаз

Глава 5. Дача

Глава 6. Дорога в острог

Глава 7. Казацкая степь

Глава 8. Казахская степь

Часть вторая. дождь

Глава 9. Мантышная

Глава 10. Острог

Глава 11. Беда

Глава 12. Особая сотня

Глава 13. Британский инженер

Глава 14. Степняки

Глава 15. Взрывы

Глава 16. Акция

Глава 17. Хадиша

Глава 18. Управа

Глава 19. Весь мир – театр

Глава 20. Память

Глава 21. Новый караван

Глава 22. Рыбалка

Глава 23. Бой у речки Силеты

Глава 24. Кривой Арсен

Глава 25. Шаманские горы

Глава 26. Big Game

Глава 27. Баксы

Эпилог

Слова признательности

Сноски