Лера Манович

Прощай, Анна К.

Рассказы

* * *

© Манович Лера, 2021

© ТОО «Издательство „Фолиант“», 2021

Часть 1

Хочется любви

Будь тут, будь рядом

Я иду по черной тропинке, перешагивая мощные корни дубов. Из турбазовской столовой доносится запах котлет и свежеиспеченных булочек. Я ступаю неестественно медленно, как дрессированное животное. Сзади, с трудом переставляя негнущуюся ногу, ковыляет моя бабушка, главный бухгалтер Воронежского рыбзавода. Бывший главный. Это благодаря ей мы каждый год получаем путевку сюда, в маленький рай с огромными комарами, четырехразовым питанием и холодной речкой в пятнадцати минутах ходьбы.

– Вырубили бы давно к чертям собачьим! – бабушка зло тычет в корни палкой.

– Тогда деревья погибнут, – говорю я.

– Да и шут с ними! И так сырость – одно комарье. – Покраснев от напряжения, бабушка преодолевает очередной корень, своеобразно изогнутый, как щупальце осьминога.

Навстречу со стопкой чистого белья шагает мама. Веселая и легкая. Я с грустью думаю о том, что сейчас она заправит наши постели и уедет. А мы с бабушкой останемся.

В столовой аппетитная духота. Я быстро заканчиваю, ковырнув понемножку серую добротную котлету и салат. Бабушка ест жадно и подробно. Отдыхающие подобострастно здороваются с ней. Это в основном женщины, такие же низенькие и квадратные, как и бабушка, в босоножках на носок и в платьях с треугольным вырезом. По столам кочуют алюминиевые чайники с красной цифрой на боку. Из них в стаканы льется чай, крепкий и приторно сладкий. Наплевав на то, что у нее сахарный диабет, бабушка заканчивает ужин румяной булкой, обильно посыпанной сахаром.

Вся светская жизнь турбазы происходит вокруг столовой. Здесь есть площадка для игр, открытый кинотеатр и эстрада для танцев. Под навесом – шахматные доски на чугунных ногах, около досок толкутся мальчишки и сосредоточенно стоят с цигарками в зубах отдыхающие мужчины. Фигуры огромные и тяжелые, мальчишки услужливо перетаскивают их двумя руками. Каждый ход сопровождается ударом по металлу. Я подхожу ближе. Миттельшпиль. Моя любимая часть игры. Мужчина с глубокими морщинами ходит и ходит пешками, не замечая трехходовых выигрышных комбинаций. Я молчу. Я никого тут не знаю. Месяц назад я получила второй юношеский по шахматам. Наконец соперник морщинистого зевает ферзя и сдается.

– Кто следующий? – морщинистый удовлетворенно мнет окурок и бросает в урну.

Мальчишки мнутся возле угла доски, у g8h8. Выпихивают вперед тощего рыжего. Он жмется и прячется за их спины.

– Давайте я.

Мальчишки смотрят на меня, выпучив глаза.

Мужчина усмехается:

– Как ходить, знаешь?

– Естественно.

– Расставляйте, пацаны, – ехидно подмигивает морщинистый шахматист мальчишкам.

Мне дали белые. Как слабаку. Я решила не выпендриваться. Королевский гамбит. Просто и элегантно. Мой соперник начал терять темп с четвертого хода. На седьмом я выиграла пешку. На тринадцатом – слона.

Приковыляла, утирая потное лицо, бабушка. Долго смотрела на стол, но ничего не поняла. Спросила у мальчишек:

– Кто выигрывает-то?

Те с недоверием ткнули пальцами в мою сторону.

Самодовольно улыбаясь, бабушка обратилась к мужчине:

– Петь, ты не смотри, что она пигаль такой. Не обыграешь. Это внучка моя. У нее разряд.

Это сообщение, видимо, сломило волю моего противника, и на двадцать втором ходу он сдался.

Вообще я обаятельная. Это я не сама себя хвалю. Это статистика. Мужскому полу однозначно нравлюсь. Как-то один мужик ошибся номером. Я дома одна была. Ему скучно, мне скучно. Поговорили немножко. И он стал каждый день звонить. Ну, я привирала кое-что, все равно ж никогда не увидимся. А он заявил, что влюбился, и начал предлагать встретиться. Пришлось признаться, что мне двенадцать лет и все такое. Он не поверил. Не может быть, говорит, у тебя такой голос… сексуальный. В общем, у меня сексуальный голос и второй разряд по шахматам. И в математике я шарю будь здоров. Учебник для седьмого класса дали – так я его за вечер весь прорешала.

Еще у меня длинные волосы и джинсы. Правда, не голубые, а темно-синие, но все равно. Это мне бабушка привезла, когда ездила к родственнице в Серпухов. Кросы еще привезла. И майку махровую с широкими синими полосками. Я бы сожгла всю остальную детскую одежду и ходила только в этом. Бабушка ругается, что я порчу себе ноги в кроссовках, потому что на улице жара. Но после такой настоящей красоты просто нереально заставить себя ходить в детских босоножках фирмы «Прогресс» и ситцевом платье. Еще у меня голубые пластмассовые браслеты под цвет майки и пластмассовые розовые клипсы. Это мы с мамой купили в Прибалтике. Как будто ножницы вставлены в ухо. Все прямо офигевают и спрашивают: «Неужели вы так ухо прокололи?» А у меня даже дырок в ушах нет. Мама сказала. «Вот будет тебе восемнадцать лет – прокалывай что хочешь. Хоть жопу». И еще она сказала, что это сейчас немодно и только цыгане и всякая деревенщина прокалывают детям уши. Не знаю. Я очень завидую девочкам, у которых такие блестящие гвоздики в ушах. У нас в пионерлагере была Диана. Очень крутая. За ней все мальчишки бегали. У нее были гвоздики в ушах, а по вечерам она доставала пузырек с йодом и мазала шишки на больших пальцах. У нее, у ее мамы и у ее бабушки были огромные шишки на ногах. И она говорила, что их надо с детства мазать йодом, чтоб они не росли. Девочки, которые с ней дружили, тоже мазали ноги йодом. Я вспомнила, что у моей бабушки тоже есть эти шишки, но мазаться мне было неохота. Вообще, ту девочку звали Диана Иванова. Надо же так назвать.

Я пробовала приклеивать к мочкам ушей блестки, но они быстро отваливались.

Серега умный, но толстый. Макс шпингалет, меньше меня на голову. И переднего зуба нет. Остальные вообще мелочь пузатая. Лехе пятнадцать, он курит и все время улыбается, когда на меня смотрит. И в шахматы он проигрывает с улыбкой, не дергается и не злится, как остальные. Он ничего.

Бабушка клянет погоду и удобства на улице. Точнее, что их нет в домике. По ночам она ставит у двери железное ведро.

Я боюсь этого звука. Струя, бьющая в стенку ведра. Мне почему-то очень стыдно. Я зажмуриваюсь и затыкаю уши. Оно течет, течет, течет бесконечно долго и никак не кончается.

В общественном туалете по утрам дырки обсыпаны белым и пахнет хлоркой и лесом. Сидишь на корточках, комар, невидимый в тумане, с нежным писком садится на задницу. Кто-то скрипит досками и устраивается в мужской половине, за деревянной перегородкой. Хочется настоящей любви. Ну а что? Ничего смешного.

Эти идиоты дразнят нас с Лешей женихом и невестой и все время ошиваются около моего домика. Вчера мои трусы упали с веревки, и эти придурки их подобрали. Трусы были совершенно детские, ярко-желтые, и, как специально, они порвались по шву прямо на этом самом месте. Желтых ниток не было, и я зашила их черными. Довольно неопрятно. Думала, еще раз надену и выкину. И вот эти идиоты сперли старые желтые трусы, зашитые черными нитками. Стыдоба. У меня есть другие, новые, с цветочками. Немецкие. Я их потом демонстративно вывесила на то же место. Чтоб эти кретины поняли, что у девочки, носящей такие шикарные трусы, не может быть ничего общего с теми, желтыми. Можно было бы сказать, что это бабушкины трусы, но вряд ли они поверят.

Придурки долго бегали вокруг домика и спрашивали, не теряла ли я чего-нибудь. Я только презрительно поводила бровью. Перед ужином я увидела желтые трусы, они валялись под верандой. С королевской невозмутимостью я поддела их палочкой и выкинула в урну. У придурков был озадаченный вид.

Вечером шла с ужина. Трусы грустно лежали в урне. Мне стало их почему-то ужасно жалко, как будто я их предала.

Леша приглашает покататься на лодке. Бабушка сказала, что мы непременно перевернемся. Леша сказал, что он отлично плавает. Бабушка сказала, что эта пигалица (то есть я) плавает как топор, что было правдой, но все равно свинство так говорить. Я сказала, что надену на станции спасательный круг и буду сидеть в нем. Бабушка сказала, что разрешает только при условии, если она поплывет с нами. Я сказала, что тогда мы точно перевернемся. В итоге к бабушке пришла Лешина мама и все уладила.

После обеда мы поплыли на лодке. Я напялила самое красивое, что у меня есть: джинсы и кроссовки. Как специально, вжарило солнце. Мои ноги в демисезонных кроссовках стали совершенно мокрыми. Лешка был, как обычно, в клетчатой рубашке и стариковских просторных брюках. Он молча греб и щурился от солнца. Я ерзала на носу лодки. Мимо проплыло семейство с нашей турбазы. Леша помахал им рукой. Семейство ехидно заулыбалось. Я опустила руку в воду и, уцепившись за что-то склизкое, вытащила из воды лист вместе с длинным стеблем.

– Хочешь погрести? – спросил Лешка.

– Ага.

Мы поменялись местами, раскачивая лодку. Я села и стала шевелить веслами. Лодка ворочалась, как контуженая черепаха.

– Так, – сказал Лешка. – Меняемся назад.

– Нет, – сказала я капризно. – Научи меня.

На самом деле я отлично умею грести. Мы с родителями три года ходили на байдарках. Я даже знаю, что такое «табанить». Мне просто хотелось… ну, в общем и так понятно, что объяснять.

Он сел рядом, обхватил мои руки своими и сделал несколько гребков.

– А, – кивнула я. – Поняла.

И он сразу вернулся на корму. Я начала грести. Истерически быстро. Как будто с кем-то соревновалась. Ноги в кроссовках горели, под мышками вспотело.

Это была быстрая и неромантичная прогулка. Мы приплыли даже раньше, чем договаривались с бабушкой. Сдали лодку. Присели на скамейку на берегу.

Я посмотрела на свои ладони.

– Мозоль натерла.

Леха взял мою руку, оглядел по-хозяйски.

– Не страшно. Тут чуть-чуть.

Моя рука задержалась в его. В груди замерло.

– Видишь шрам? – Леша оттопырил большой палец.

– Вижу.

– Когда я родился, у меня был шестой палец.

– В смысле?

– Ну, такой типа палец еще. Только без костей. Как сосиска с ногтем. Его хирург – чик! – удалил и кожу зашил.

– А палец куда дели?

– Да никуда. Выкинули.

Я представила себе это все, и меня слегка затошнило. Леша улыбался и совал мне в лицо свой чертов палец. Он был редкостный болван.

– Пойду к бабушке, – сказала я.

За ужином бабушка выспрашивала, как мы поплавали.

– Нормально поплавали, – я распилила вилкой дымящуюся тефтелину.

– О чем говорили?

– О шестом пальце.

Бабушка удивилась:

– Это еще что такое?

– У Леши был шестой палец. Потом его отрезали. И выкинули.

– Страсть какая, – сказала бабушка недоверчиво и обратилась к нашему соседу по столу, старичку в обвислом пиджаке: – Андрей Ефимович, вам не кажется, что кефир несвежий?

Андрей Ефимович, поднося стакан к губам и предвкушая, чмокнул пустым, беззубым ртом. Отпил.

– Что-то, Анна Михална, не пойму.

Отпил еще с явным удовольствием.

После дня, полного разочарований, наступила страшная ночь.

Кефир был несвежий. Я изо всех сил делала вид, что сплю, пока бабушка с охами вставала, кряхтела, пытаясь взгромоздиться на ведро. Потом раздались звуки, по сравнению с которыми обычное журчание казалось симфонией. Я забилась под одеяло в надежде, что зло пройдет стороной. Но это было невозможно. Я была бабушкиным единственным близким человеком в лесу.

Сдерживая тошноту, спотыкаясь о корни деревьев, я бежала с ведром, в котором лежали огромные трусы и пострадавшая штора, к крану с водой, а в небе полыхали молнии и предгрозовой ветер срывал с деревьев листья.

Несмотря на раннее утро, было жарко. Как человек, которому после всего случившегося нечего терять, я надела ситцевое платье в мерзкий цветочек и сиреневые босоножки. Бабушка осталась довольна.

Издалека я увидела мальчишек, которые толклись у шахматного стола. Лешка играл с кем-то из отдыхающих. Судя по напряженному силуэту, он проигрывал. Макс и Серега уставились на меня, явно не узнавая. Леша смотрел на шахматную доску. Уверенная, что выгляжу как урод-переросток из детского сада, я все-таки подошла к ним. Макс и Серега захихикали. Лешка уставился во все глаза.

– Чё, играете? – непринужденно спросила я.

– Ага.

Лешка сделал короткую рокировку и снова уставился на меня. Я показала ему язык и сделала гадкий реверанс.

– Тебе в платье очень красиво, – сказал Лешка. И по глазам было видно, что он не врал.

Бабушка, чувствуя себя неловко после той ночи, стала мягче и даже отпустила меня вечером на дискотеку. Одну!

Весь день я жила в предвкушении вечера и даже зевнула ладью во время послеобеденной шахматной партии, которая стала традицией. Пришлось согласиться на ничью.

И вот наступил вечер. Я в джинсах и полной амуниции из браслетов, розовых клипсов-ножниц, с огромной пластмассовой заколкой-крабом в волосах, бежала в сторону светящихся огоньков, откуда уже доносилась музыка. Бабушка осталась в домике.

Вначале играли какие-то быстрые песни, и все, включая меня, одинаково переминались с ноги на ногу. Мальчишки принарядились в новые майки с яркими рисунками. Леша сменил рубашку на унылую коричневую водолазку. Но все равно был самый симпатичный. Серега и Макс толклись в танце вокруг меня и отпускали идиотские шуточки. Типа что я индеец тумбо-юмбо и прочее. Я не обращала на них внимания и все ждала, когда начнется медленный танец. И вот наконец, когда на улице стало темно, хоть глаз выколи, заиграл медляк. «Кавалеры приглашают дам», – объявил ведущий. Я как приличная дама отошла к стене. Эти придурки стали хихикать и толкать друг друга в бок. Но тут меня пригласил Лешка.

– Зимний сад, зимний сад, белым пламенем объят, ему теперь не до весны-ы-ы… – ныл из динамиков Глызин.

Лешка держал меня за талию, я еле дотягивалась до его шеи, и песня про зимний сад казалась мне самой прекрасной в мире. Танцевали всего три пары. Мы были как будто на театральной сцене. Из темных углов на нас смотрели завистливые глаза. Лешка прижал меня к себе, и я как-то машинально погладила его по спине. И тут раздался душераздирающий хохот. Я не обратила внимания, а хохот все усиливался. Казалось, человеку стало дурно.

Обернувшись, я увидела бабушку, которая сидела на скамейке, опираясь на клюку, а рядом с ней тетю Зою, нашу соседку по столику. Теть Зоя показывала на нас с Лешкой пальцем и истерично хохотала. Сконфуженная бабушка пыталась ее успокоить. Это был позор!

– Ба! Ты же сказала, что не придешь!

– Да я не собиралась, а потом смотрю, темень такая, а тебя все нет. А тут еще тетя Зоя зашла. Пошли, говорит, сходим на внучку твою поглядим. Ночь, а ты ее отпустила неизвестно куда.

Бабушка сидит, вытянув вдоль кровати негнущуюся ногу в перекрученном носке.

– А зачем она так смеялась? Она что – дура?

– Ей показалось очень смешным, что ты такая маленькая, а кавалер у тебя такой большой.

– Она меня опозорила! Вы вместе меня опозорили! – говорю я и отворачиваюсь к стене.

Я вижу бугристую грязно-желтую краску и присохших мертвых комаров. «Лампочка Ильича» уныло освещает комнату. Бабушка, отбрасывая на стену зловещую черную тень, снимает свой огромный бюстгальтер и вешает на спинку кровати. Потом с противным шелестом стягивает с потрескавшихся пяток носки и начинает мазаться вонючим лечебным кремом. Я зажмуриваюсь от ненависти. Я не хочу быть старухой.

Мы собираемся на речку. Стараясь не касаться бабушкиной кожи, я застегиваю бюстгальтер у нее на спине, покрытой бородавками. Отпускаю. Застежка пропадает в складке кожи.

Медленно ползем до речки по влажной тропинке. Все обгоняют нас, здороваясь. Бабушка вспотела, и ее облепили комары. Я обмахиваю ее полотенцем. Мы приходим последними. Я в мамином купальнике. Мне он очень идет. Вот только надо следить, когда выходишь из воды. У него старые резинки, и, когда он мокрый, трусы сползают вниз. Я в первый раз не заметила, зато Макс с Серегой заметили, что у меня там волоски. Радости были полные штаны. Идиоты.

Лешка купается в красных семейных трусах. Он широкий и гладкий. Рассматривать его мне почему-то неловко. Макс и Серега, в модных узких плавках, смеются над ним. Бабушка говорит, что он деревенский. Что деревенские не понимают плавок. Но он живет в городе.

Сегодня на речке я не могла понять, влюблена я в него или нет.

Льет дождь, и приехала мама. Точнее, они с отцом приехали, но он побыл совсем немножко и решил съездить к своему приятелю, который работает электриком в санатории неподалеку. Папа не любит общаться с бабушкой.

Я сижу и рисую человечков. Всяких королей и принцесс с трагической судьбой. Рядом пририсовываю их детей, которые быстро вырастают, быстро женятся и быстро сходят в могилу. Я придумываю, как они влюбляются и женятся. Я бы с удовольствием нарисовала какую-нибудь любовную сцену, но за спиной ходят мама и бабушка. Думаю о Лешке, и в животе приятно замирает. Но все равно Лешка – это что-то не то. Вот у меня есть нарисованные принц и принцесса, которые будто созданы друг для друга. А Лешка… Он хороший, но создан для кого-то другого. Не для меня. Не знаю, откуда я это знаю. Мама, словно угадав мои мысли, спрашивает:

– Ну и что этот Леша? Нравится тебе? – И смотрит внимательно.

– Угу.

– В смысле тебе с ним интересно, или что?

– Интересно.

– И ему с тобой интересно?

– Угу.

– Просто диву даюсь, что он в этом свистке нашел, здоровый такой, – подключается бабушка.

Свисток – это я. После случая на дискотеке я не хочу обсуждать с бабушкой свою личную жизнь.

– А учится он в каком классе? – миролюбиво спрашивает мама.

– Окончил восьмой и собирается в ПТУ, – возмущенно говорит бабушка. – Забубённый малый с Левого берега. А наша… двенадцать лет, отличница, шахматистка.

– Бабушка! – не выдерживаю я. – Я что, замуж за него собралась?!

Мама улыбается:

– Не собралась?

– Нет, – сердито говорю я и замалевываю принца.

– А зачем он тебе? – опять с улыбкой говорит мама.

– Так… развлечься, – отвечаю я.

Бабушка садится на табурет:

– Нет, ну ты слышишь, что городит? Забирайте эту пигалицу к свиньям собачьим!

Разумеется, ни к каким собачьим свиньям никто меня не забрал. Мама и папа сплавили нас обеих на две недели и не готовы были отказываться от удовольствия пожить без бабушки. А заодно и без меня. Я слышала, как мама сказала бабушке, что уверена в моем благоразумии. Бабушка сначала долго и обиженно сопела, а потом заявила, что на следующий год со мной не поедет.

Сегодня предпоследний день смены. Завтра в два часа приедет автобус и развезет всех домой. До этого нужно будет подмести пол и сдать грязное белье, сложив все в наволочку.

Мы с Лешей лежим над обрывом, под раскидистым кустом. Внизу, как серебряный удав, изогнулась река Воронеж. Моторные лодки, которые сверху кажутся крошечными, бегут по ней, оставляя легкий след в виде острого угла.

– Когда я был совсем маленький, моя мать была худенькая и красивая, – сказал Лешка. И добавил: – Как ты.

– Она же блондинка, – сказала я, недоумевая, как полная женщина с кирпичным румянцем могла хоть когда-то быть похожей на меня.

– Она была как девочка. Как ты.

– А.

Лешка стал рассказывать про мать. Как она полюбила Лешкиного отца. Как родился Лешка. Как отец потом начал пить и совсем ушел. И как мать стала толстой и некрасивой. Я не знала, зачем он это говорит и какое отношение это имеет к нам. Но я сказала:

– Понятно.

– Что понятно? – спросил Лешка.

– Ну, все.

Лешка протянул руку и подложил мне под голову. Я чувствовала мягкую ткань его старой рубашки и легкий запах пота.

– А кем она работает? – спросила я.

– Кто?

– Твоя мать, кто еще.

– Маляром.

– Кем?

– Маляром, – смущенно повторил Лешка. – Она классный маляр.

– А зачем на рыбзаводе маляр?

Лешка громко засмеялся. Потом замолчал. Мне было все равно, зачем на рыбзаводе маляр. Мало ли. Может, они жирными руками хватаются за стены, и их надо все время белить.

О чем думал в этот момент Лешка, я не знаю. Мне казалось, что в его плече под моей головой билось сердце. Быстро-быстро. Он потрогал мое лицо. Шею, щеку, губы. Провел по губам пальцем, и от этого мое сердце тоже забилось быстро-быстро. Он приподнялся на локте, наклонился надо мной. Я прикрыла глаза. У поцелуя был вкус обеда, сигарет и чего-то еще. Не противного, но совсем чужого. И больше ничего. Лешка взял мою левую руку, провел ею по себе, я почувствовала под пальцами пуговицу на его брюках. Потом он вложил мне в руку что-то, я вздрогнула и резко села.

– Прости-прости, – сказал Леха чужим, испуганным голосом и застегнулся.

На реке три раза прогудел пароход. В столовой над обрывом хлопнуло окно. Запахло булочками. Мне почему-то захотелось туда, в звенящую вилками и ложками духоту с белыми скатертями, к горячим пронумерованным чайникам и некрасивым официанткам. Еще я подумала, что скоро сентябрь, а я решила только две шахматные задачи из шестидесяти, заданных тренером на лето. И что пойду осенью в шестой класс. Все было просто и понятно. И мне вдруг захотелось все это решать, читать и делать. Страшно признаться, мне захотелось к бабушке.

И тут же, будто она услышала мои мысли, сверху раздался ее вопль:

– Лера? Лера, ты где?

Я выглянула из-под куста и увидела знакомую палку и исковерканный артритом родной башмак.

– Я здесь! Ба-а! Я здесь! – заорала я и, цепляясь за траву руками, выдергивая ее с корнями и песком, стала карабкаться наверх.

Усы

На лето родственники отдали нам в пользование деревенский дом в Кареевке. Дом принадлежал покойной старухе Александре, которая тоже приходилась нам родственницей, но такой далекой, что моя бабушка никогда не могла толком рассказать, кому и кем та приходится, и, запутавшись, просто говорила, что покойная старуха Александра тоже мне бабушка.

Дом был одноэтажный, из темного от старости дерева, с широкими рассохшимися оконными рамами. На вате между ними лежала скудная золотая новогодняя мишура и высохшие мухи. В доме была застекленная веранда, сени, длинная мрачная комната с иконами в углу и чердак. Мне настолько не нравилось внутри, что я старалась не забегать в дом без особой надобности. Благо стоял теплый солнечный июнь и на улице можно было торчать до ночи. Но вечером приходилось ложиться в кровать с железными шишками на спинках и панцирной сеткой. Я лежала и вдыхала запах дома. Деревянный, затхлый, со следом какой-то травы, и цветов, и сырого тюля. И мне казалось, что это запах покойной хозяйки, который еще не выветрился.

Бабушка накрывала меня тамошним лоскутным одеялом, и становилось тяжело и душно. Как будто моя маленькая душа томилась в сырой трещине между двумя летними днями.

Потом приходило утро, чаще всего солнечное и щебечущее, и я выскакивала из-под одеяла, из утренней сырости во двор, где бабушка уже готовила скворчащую яичницу в летней кухне и дышалось легко и весело. Позавтракав, я неслась из сада направо, по заросшей травой дороге в сторону деревни. Первый дом был деда Леши, дальше жили Николаевы, тоже местные, к которым на лето приезжала целая куча внуков из Москвы и Воронежа. Дальше жила Светка с младшим вечно сопливым братом и толстыми поросятами в сарае. Светка называла конфеты концветами и хвалилась городской теткой, у которой в квартире есть настоящая ванна. Когда подрастет, она поедет к тетке, будет купаться в ванной каждый день и отрастит себе косу до пояса. Говоря это, Светка трогала свои жиденькие сальные косички.

Огромный вишневый сад был отдельным украшением дома. Вишня поспевала к середине июля, темная, напитанная соками старых, разросшихся деревьев. Помню, как, набрав вишен в карманы сарафана, стояла на поляне, окруженной плотно сомкнувшимися деревьями. Ветер шевелил траву, и небо смотрело сверху так тихо и внимательно, что казалось: если попросить что-нибудь – все сделается.

Дети, городские и местные, вечно дрались, плакали и что-то делили, и я предпочитала проводить время с дедом Лешей. Они с бабкой жили в покосившемся, изглоданном плесенью и старостью домике, и я не понимала, как они живут там зимой. Летом же дед Леша почти всегда курил на серой от дождей лавке и философствовал, пока его жена, маленькая юркая старуха, копалась то на огороде, то в курятнике. Возле их дома тоже был маленький сад, штук десять больших вишен.

Разговоры с дедом Лешей мы вели серьезные: о городской и деревенской жизни, о погоде, о браке и любви. Иногда мы играли в шахматы, дед подолгу думал, но все равно проигрывал. Дети с открытым ртом стояли возле нашей лавки. Старуха деда Леши то и дело пробегала мимо и косилась на него с укором.

– Суетится все, – говорил дед Леша. – А чего суетиться – помирать скоро.

– А почему у вашей жены усы? – интересовалась я.

– Это у женщин к старости от вредного характера бывает. А вредный характер – его с детства видно.

– То есть в детстве можно определить, будут усы или нет? – спрашивала я.

– Можно, – отвечал дед Леша. – Присмотришься – и все понятно.

И вот уже выстраивалась к нему очередь из девочек. Дед Леша, внимательно, как доктор, поглядев каждой под нос, сообщал:

– Ты, Светка, усатая будешь. Бона уже полоса черная, как у цыганенка. А ты, Наташка, нет…

Подвозили к нему в коляске и совсем младшее женское поколение, и он говорил:

– Тут такая грязь да сопли, что вообще не разберешь.

В очереди на усатость я стояла последняя и побаивалась. Характер у меня, если верить бабушке, был противный. Да и некоторый пушок по углам губ присутствовал, как и положено черноволосым.

Дед Леша долго вглядывался в мое лицо, отчего внутри меня все сжалось и похолодело, потом изрек:

– Ты, Лера, прекрасная будешь женщина. Умная. Хорошая. Без усов.

Мне кажется, это он мне по дружбе так сказал. Или даже по любви. Но мне было приятно. Девочки вокруг завистливо затихли.

Как-то я прибежала утром и увидела пустую лавку.

– В доме лежит, приболел, – сообщила пробегающая мимо старуха. – Ты зайди к нему.

Идти в дом мне не хотелось, но из вежливости я пошла. В сенях было темно, сыро и пахло кислым молоком. Тут же висел творог в мокрой желтой марле. Дальше был коридор, прибранный, с пестрыми дорожками, но тоже унылый. В конце коридора светилось маленькое окно в темной комнате и на фоне стены виднелся большой острый нос деда Леши. Он лежал, прикрытый тяжелым лоскутным одеялом. Таким же, какие были в доме покойной старухи Александры.

– Подойди сядь.

Я села на облупившийся табурет рядом с кроватью, стараясь не вдыхать воздух комнаты.

– Приболел вот. Сердце.

– Вам не надо курить, – сказала я со знанием дела.

– А что ж мне еще делать?

– Не знаю.

Мы помолчали. У меня кончился воздух, и я глубоко вдохнула.

В комнату заглянула старуха с железной кружкой в руке:

– Молочка парного попьешь? Только подоила.

От одного запаха местного «настоящего» молока мне становилось дурно.

– Спасибо.

Я заерзала на стуле.

– Ну, иди, – сказал дед Леша. – А то тут дух тяжелый.

– А почему он такой?

– Жили тяжело, вот и тяжелый.

– А щас легко?

– Щас легко, только теперь от старости трудно.

– А бабушка Александра тоже тяжело жила?

– Ваша-то? Кто ее знает. У нее как муж помер, затворницей стала, никогда к себе не звала. Ну, беги к ребятишкам.

На следующий день дед Леша соорудил на краю своего участка каркас из веток. К вечеру шалаш был готов. Веселый, накрытый зелеными ветками, он пах деревьями и травой и пропускал солнце. Мы с ребятишками любили быть там, и дед Леша, сидя на низенькой табуретке, курил и рассказывал нам истории про войну и как старуха его впервые увидела колорадского жука:

– Принесла его на ладони. Смотри, красота какая, говорит. Вот ведь дура!

И дед топтал тапком окурок.

Лето почти прошло. Перед отъездом в город я пошла попрощаться с дедом Лешей. Мимо пробежала его бабка с ведром:

– Лерочка, ты к деду?

– Ага, – говорю.

– В саду он. Ты тут подожди.

Я села на лавку, прислушиваясь к громкому птичьему крику, доносящемуся из-за дома. Потом крик стих.

Появился дед Леша с железной миской, полной вишен. Увидел меня, заулыбался:

– На вот. Смотри какие!

Вишни были крупные, крупнее, чем в нашем одичавшем саду. Я взяла несколько. Дед сел рядом, достал папиросы.

– Уезжаешь, значит?

– Ага.

– Ну, счастливой дороги.

В саду опять закричала птица.

– На следующее лето приедешь?

– Приеду, – ответила я. – А в шалашик можно на прощание сходить?

– Сходи-сходи, – закивал дед Леша. – Твой шалашик-то. Только для тебя и делал. Теперь разберу. А то шантрапа мелкая спички приносит, пожар еще устроит.

Я зашла в шалаш. Листья на ветках подсохли и пахли хорошо и легко, как ранней осенью. Свет падал на примятую траву. Совсем рядом долго и страшно закричала птица. Я выскочила из шалаша и пошла назад к деду. Он курил на лавке.

– Вона. Второй день орет, – сказал он мне. – Живучая.

– Кто?

– Ворона. Клюв ей топором обрубил и к дереву привязал.

– Зачем?

– Всю вишню, черти, поклевали. Ни чучела, ни погремушек не боятся. Зато теперь ихняя подруга их надолго отвадит.

Дед Леша протянул мне миску:

– Вишен с собой возьми. Тебе собрал.

– Спасибо, у нас много, – я почти оттолкнула тарелку. – До свидания!

– Ты приезжай на следующий год. В шахматы сыграем. Даст бог, доживу.

Ворона снова принялась душераздирающе орать.

Вечером мы поехали в город. Я сидела у окна, поставив ноги на коробки с яблоками, и смотрела на желтые поля, что проносились за окном.

– Лера! – сказала мама. – Прекрати, пожалуйста!

– Что прекратить? – удивилась я.

– Прекрати руками возить по лицу. Тебя тошнит, что ли?

– Не знаю.

Через год дом продали. Мы всё собирались съездить туда просто так, но так и не доехали.

Еще через год я влюбилась. Cлучилось это в Крыму, в поселке Морское. Мы там жили большим палаточным лагерем. Максим приехал из Донецка с родителями. У них был новый «фольксваген», комфортабельная палатка и буженина на завтрак. Кто бы мог подумать, что так живут шахтерские семьи. По сравнению с ними мои родители-инженеры были жалкими нищебродами. С улыбкой молодого барчука Максим поглядывал на наши люмпенские разборки из-за того, кто съел последний хлеб или сахар. Несмотря на свои тринадцать, я к тому времени уже не раз проштудировала «Темные аллеи» Бунина и видела между мною и Максом понятные расклады. Смазливая чернавка и прекрасный барский сынок. Это будоражило.

По вечерам дети собирались на берегу и играли в дурака на большом плоском камне. Однажды все разошлись, а мы с Максом остались сидеть напротив друг друга.

– Может, поцелуемся? – нахально спросил Макс и не стал дожидаться моего согласия.

Он явно целовался не в первый раз. Натуральный барин. Я потом долго лежала в палатке, смотрела в крышу и улыбалась как дура.

А на следующий день я увидела Максима и еще одного мальчика. Они стояли на берегу моря и кидались крабами. Попадая в камень, крупные крабы бились, как посуда, у них отлетали клешни и еще некоторое время беспомощно шевелились. Именно это мальчикам и нравилось.

– Прекратите! – крикнула я.

Макс остановился.

– Они же живые!

– Ну и что, – Макс пожал плечами. – Они тупые.

– Это вы тупые!

Макс покрутил пальцем у виска. Его приятель заржал. Вечером, когда все ушли, Макс снова хотел меня поцеловать, но я его отпихнула.

– Все? Любовь прошла? – не смутился он.

– Не знаю, – честно ответила я.

– Ну и ладно, – Макс поднялся. – У тебя усы растут, кстати.

– Что?!

Макс заржал и пошел к своему костру.

Вечером я сидела в палатке и долго рассматривала лицо в маленькое зеркальце. Под носом и правда был какой-то пушок, который от загара стал темнее.

Ночью очень хотелось поплакать, но рядом в палатке спали родители. Я долго хлюпала носом и вертелась, потом, наконец, уснула и увидела деда Лешу. Он сидел перед шахматной доской, закинув ногу на ногу, с неизменной папироской в руке. Спросил:

– Ну что, простила меня?

Я сразу догадалась, о чем он.

– Простила, – говорю. И чувствую, что и правда простила.

– Это хорошо, – говорит дед Леша. – Что ты успела меня простить.

– Почему?

– Потому что я умер.

Утром оказалось, что Макс с родителями уезжает. Палатки были собраны и загружены в машину, костер залит. Макс притащил нам остатки провизии в двух пакетах. Смотрел печально и виновато.

– Уезжаем, – сказал он.

– Понятно, – сказала я.

– Ну, пока, – сказал он.

– Спасибо за продукты.

– Фигня.

Он хотел сказать что-то еще, но его отец раздраженно засигналил – вся семья уже сидела в машине. Макс махнул мне рукой и быстро пошел на своих длинных загорелых ногах.

Получалось, что я испортила наш последний вечер. Но Макс не сказал мне, что это наш последний вечер. Все казалось какой-то дурацкой ошибкой.

Намного позже я поняла, что это классическая формула, почти аксиома любви.

Голубой дог

Лет с тринадцати девочки живут в ожидании любви.

Я жила в ожидании собаки.

Помню, как шла в субботу из школы, – мы учились на шестидневке. Шла и вспоминала лица родителей утром. Как они переглядывались. Как торопливо закрывали за мной дверь. Совершенно точно, что у них была какая-то тайна. Вдруг, пока я была в школе, они поехали и купили мне собаку? Рыжего кокер-спаниеля?

Выйдя из лифта, я тихо подошла к двери. Прислушалась. Позвонила. За дверью послышалась подозрительная возня. Кто-то долго бегал туда-сюда. Потом дверь открыла растрепанная мама:

– Ой, ты уже пришла?

Мама улыбнулась. Никакой собаки не было.

– А где папа? – спросила я, хватаясь за последнюю надежду.

– Папа в душе, – ответила мама и снова смущенно улыбнулась.

Мой отец, наполовину еврей, наполовину небогатый инженер, очень любил все уцененное. После работы он отправлялся в рейд по комиссионкам. В природе не существовало сломанного или бракованного электронного прибора, который отец не мог бы починить. Наш дом наполнялся проигрывателями, магнитофонами, подогревателями и сложными электронными приборами, спасенными от небытия. У нас было даже устройство для прослушивания телефонных разговоров. Телефонный аппарат нужно было поставить на специальную подставку, и голоса начинали звучать громко, как радио. Непонятно, как с помощью этого устройства в маленькой двухкомнатной квартире можно было незаметно подслушать разговор.

В общем, не было уцененной вещи, которую мой отец не мог бы починить, пока не появился Рэдик.

Отлично помню тот теплый сентябрьский день. Помню всякое барахло, разложенное прямо на земле на старых покрывалах, и моего отца, который переходил от одного продавца утиля к другому. Мы шли и грызли тыквенные семечки.

За барахлом тянулись ряды с овощами и фруктами. Дальше продавали мясо. Кровавые шматы висели на крюках и лежали на деревянных прилавках. Дальше шли продавцы ремней, ошейников и клеток. Аквариумы. Блеклые рыбки в мутной воде. Хомяки. Свинки. Попугаи. Собаки!

Ушастые щенки спаниелей топтались в сумке, задрав мордочки и виляя хвостиками.

Отец, как и я, остановился и восторженно уставился на них.

– Папа! – воскликнула я. – Папа! – крикнула я, понимая, что и так все ясно и слова не нужны.

Хозяин поднял из сумки коричневого щенка с маслянистыми глазками. Щенок вертел хвостом и всех любил.

– Сколько стоит? – спросил отец.

Я замерла, затаив дыхание.

– Сорок, – ответил мужик.

– Сколько?!

– Сорок рублей. Отличный кобель. Родители чемпионы. Есть документы.

Это было запредельно дорого.

– А подешевле нет? – спросил отец, заглядывая в сумку. – Может, с дефектами какими-нибудь?

– Дефективных топим! – Мужик опустил щенка назад в сумку.

Мы пошли к выходу. Если отец не собирался покупать собаку, то он тем более не собирался покупать ее дорого. Вокруг копошились дворняжки и полудворняжки. Но они меркли на фоне того щенка с маслянистыми глазками.

И тут мы увидели их. Семью догов. Огромный голубой отец-дог и тигровая мать. Они величественно лежали на специальном матрасике и на фоне суетливой собачьей мелочи выглядели гордо, как львы. Они были лучше всех.

Прекрасен был и их приплод – четыре лоснящихся крупных щенка. Мы остановились полюбоваться.

– Интересуетесь? – дружелюбно спросила сытая дама-хозяйка в красном пуховике.

– Просто смотрим, – сказал отец.

– Что смотреть? Берите.

– Не потянем…

Но дама в пуховике явно была опытным психологом. Она заметила, как я смотрю на щенков, и сказала:

– Вон того отдам за символическую цену. За десять рублей.

В стороне от братьев сидел пятый щенок, мельче остальных. Не сказать, что цена в десять рублей была символической для нас. Но это был самый очаровательный и грустный щенок.

– У него врожденный дефект диафрагмы. Задыхается, когда бегает. Но, может, перерастет. И будет у вас шикарный дог. – Она взяла его на руки. – Смотрите какой. Настоящий голубой дог.

Щенок тяжело дышал и виновато смотрел космическими глазами.

Мне до сих пор кажется, что, возьми мы тогда другую собаку, все было бы по-другому.

Я назвала его Ретт. В честь Ретта Батлера. Мне он нравился больше всех в «Унесенных ветром». На фоне всех этих малахольных благородных лордов Ретт Батлер был единственным нормальным мужиком.

Через полгода Ретт стал больным, нервным псом-подростком с узкой, как киль, грудью. И из голубого превратился в грязно-серого. Собачники на улице шарахались от нас: при виде других собак Ретт начинал тяжело и хрипло дышать и пускать слюни.

На сильного и смелого Ретта Батлера он не тянул и со временем стал просто Рэдиком. Псом-инвалидом.

* * *

Не знаю, зачем отец откачал его той осенью.

Рэдик заболел кишечным энтеритом, болезнью, смертельной и для здоровых собак.

Вся наша квартира была застелена газетами. Рэдик был ростом со взрослого дога и весил килограммов тридцать. Ходить он уже не мог: у него отнялись задние лапы.

Помню, как отец клал его в зеленый туристический рюкзак и тащил на платную капельницу. Каждый день. Ветеринар советовал не носить, шансов было мало. Но отец носил. Каждый вечер. Когда возвращался, застирывал пятна на куртке.

Рэдик выжил.

Наступила перестройка.

Теперь надо было выживать нам – семье двух инженеров с больной, вечно голодной собакой.

Мы перестали убирать дома.

Странная штука, но бедности почти всегда сопутствует грязь. Хотя, казалось бы, ведро, тряпка и вода есть у всех и не очень зависят от дохода.

Мама уставала на работе. А я часами сидела в кресле как оцепенелая и перечитывала «Лолиту» Набокова. Мне нравился Гумберт Гумберт. Мне он нравился больше родителей, Ретта Батлера и всего, что на тот момент могла предложить жизнь.

Серая тоска с космическими глазами грустно вздыхала в прихожей.

«Сами как кобели и собаку завели», – говорила бабушка.

Она имела полное право так говорить: каждый раз, когда нужно было сделать крупную покупку, мама прибегала к ней за деньгами. Впрочем, бабушка давала деньги и на мелочи: на носки, белье, колготки. При этом бесконечно штопала свои допотопные чулки, натягивая их на старую лампочку. Даже не штопала – она воссоздавала их заново.

Помимо прочего, бабушка была диабетиком, и благодаря этому раз в месяц в нашем доме появлялась докторская колбаса. Розовая, со вкусом бумаги. Диабетикам ее выдавали по специальной книжке в магазине «Диета». А получали мы. Полкилограмма колбасы. Пища богов. Такая вкусная, что съедалась за два дня. Рэдик однажды стянул весь кусок со стола и изжевал наполовину. Тогда я впервые ударила его. Вторую, обслюнявленную половину я помыла под краном и положила в холодильник.

Второгодник Голосов спрятался на большой перемене под лестницей и, когда я проходила мимо, высунулся и прошипел мне в самое ухо:

– Жидо-о-овочка.

Я сделала вид, что не расслышала, и пошла дальше. Но лицо горело так, как если бы меня неожиданно поцеловали.

Рэдик ел и ел, но оставался вечно голодным и худым как скелет. Гулять с ним было стыдно. Собачники говорили: вы что, собаку не кормите?

Мы кормили его как могли. Мясо мы и сами ели редко.

Отец тащил домой все, что попадалось. Однажды зимой он привез из командировки петуха, сбитого машиной. Петуха он нашел на обочине в каком-то райцентре, куда ездил подписывать бумаги.

Он ощипал его, как может ощипать петуха городской житель. Потом петух долго варился, распространяя по дому горький куриный запах.

* * *

Приближался выпускной. Клубы пыли катались по квартире. Рэдик вечно сидел у стола, развесив длинные слюни.

За ужином мама заводила разговоры о том, что дочь, то есть я, выпускница и почти невеста. И что надо бы меня обуть-одеть. Отец от этих разговоров нервничал и однообразно отшучивался, что молодость – лучшее украшение.

Платье к школьному выпускному взялась шить моя двоюродная тетка, мамина сестра Татьяна. Она перебивалась одна с двумя мальчишками и подрабатывала швеей. Ткань дала бабушка из своих запасов. Серебристая парча. Когда-то такая ткань была шикарным приданым, но уже вышла из моды. Таня долго думала, чем это платье можно «оживить». В итоге решили край обшить красной тесьмой. Получилось серо-голубое, с красной оторочкой идиотское платье Белоснежки.

Из детского сада, где она работала нянькой, Татьяна приносила пакет серых холодных котлет. Разогретые котлеты тоскливо пахли жиром и яслями.

Потом Таня переодевалась в длинную клетчатую рубаху и снимала мерки. Она аккуратно прикладывала сантиметровую ленту к спине и груди, что-то записывала, и от этого мурашки бежали у меня вдоль позвоночника. Мне не нравилась серая парча и красный кант. Но мне нравилась сама тетя Таня. Высокая, худая и резкая, как мальчишка. Было странно, что у нее нет мужа и есть дети.

В последний день мы засиделись у тети Тани до позднего вечера. Платье топорщилось на талии, и Татьяна что-то там добавляла или ушивала под поясом. Потом в коридоре мама долго совала ей духи в маленькой коробке, а она отказывалась. Но все-таки взяла.

Выйдя на улицу, мы увидели огоньки последнего уходящего троллейбуса.

– Беги! – сказала мама.

Мы побежали.

Мама упала и разбила оба колена. Она сидела в троллейбусе и плакала. Через ее колготки проступила кровь. На коленях у нее лежало мое идиотское платье к выпускному вечеру, сшитое теткой.

Выпускной был ужасен. На танец меня пригласил не тот мальчик. Потом я выпила шампанского, и мы зачем-то стояли в коридоре у окна и целовались. Он сказал: «У тебя очень красивое платье».

Незаметно наступило лето.

Мне перепала счастливая возможность пожить в проректорском домике на студенческой турбазе. Рэдик поехал со мной.

На завтрак, обед и ужин я ходила с пятилитровым бидоном. Я собирала по столам все объедки, которые оставались от студентов. Приносила полный бидон и вываливала в миску Рэдика. Он съедал все.

Через пару недель он стал спокойнее и подернулся жирком. Он стал похож на дога. И самую капельку начал походить на Ретта Батлера.

Студенты, курсирующие мимо моего домика, спрашивали:

– Это голубой дог?

– Да! – отвечала я.

Закурив, студенты шли дальше. Однажды я услышала, как один сказал другому:

– А девчонка ничего. Сколько ей лет? У нее что, отец проректор?

Целую неделю я была шикарной девчонкой – дочкой проректора и хозяйкой настоящего голубого дога.

Именно тогда, когда Рэд наконец наедался досыта, он укусил человека.

И не просто человека, а ответственного работника деканата. Укушенная тетка оказалась главным секретарем ученого совета.

Трехразовые бидоны с объедками закончились, и мы вернулись в город. Вскоре закончилось и лето.

Рэдик снова стал худым и дерганым, тусклая шерсть летела с него и собиралась по углам. В коридоре стоял унылый запах псины и бедности.

Однажды к родителям без предупреждения заехали старые друзья, и моя сильная и уверенная в себе мама закрылась в ванной комнате. Ей было стыдно, что мы живем в такой грязи.

Тоска и разруха опускались на семью, и мне казалось, что дело в этой собаке.

До ближайшей ветеринарной клиники было семь остановок. Нас с огромным тощим слюнявым псом выгнали из троллейбуса почти сразу. И пять остановок мы с ним шли пешком.

– Вот ведь доходяга, – сказал ветеринар и похлопал его по тощему крестцу. – Нормальные заводчики таких усыпляют.

– Он был очень красивый, – сказала я.

– Теперь и не скажешь. – Ветеринар вопросительно посмотрел на меня.

– Можно сделать какую-нибудь операцию, чтобы он нормально дышал?

Ветеринар взглянул на мои облезлые ботинки:

– Его можно только усыпить.

– И сколько это будет стоить? – Я почувствовала, как холодок побежал по спине.

– Для этого он должен прийти с совершеннолетним хозяином. С папой или мамой. – В глазах ветеринара тоже разлилось что-то холодное.

Был конец дня, час пик, и я не стала пытаться залезть с собакой в троллейбус.

Мы пошли назад. Рэдик проголодался и совал голову в каждую урну, обнюхивал каждую валяющуюся у тротуара обертку. Мне надоело тащить его, и я отстегнула поводок. Рэдик тут же затрусил вперед. Рядом неслись по проезжей части машины. Я с замиранием смотрела, как он подходит к дороге совсем близко. Смотрела и молчала. Рэдик отбежал далеко вперед и тыкался носом в руки прохожим. Прохожие шарахались и кричали: «Чья собака?»

Я шла, спрятав поводок за спину.

Рэдик бежал впереди, но не убегал совсем. Когда я сильно отставала, он останавливался и ждал. Наконец на его пути попалась мусорка, и он застыл у бака, принюхиваясь. Совсем рядом со мной остановился троллейбус. Я запрыгнула в него. Двери закрылись. Рэдик жевал что-то у мусорки, низко наклонив голову.

В прихожей по-прежнему пахло псиной и прямо возле двери красовалось большое сальное пятно на обоях.

Я повесила поводок на крючок. Пошла на кухню, поставила на огонь чайник. Рядом на плите стояла кастрюля с недоеденной Рэдиковой кашей.

Не знаю, сколько времени прошло. В квартире запахло гарью. Чайник сгорел. Я сняла его с плиты и заново наполнила водой.

Вскоре в замке повернулся ключ. Пришла мама.

– Почему у тебя собака на улице болтается? – спросила она. – Иду, а он у подъезда сидит.

Следом за ней зашел Рэдик. Грязные слюни висели до земли.

– Он убежал, – сказала я.

– У него еда есть? – спросила мама.

– Есть.

Я вывалила кашу в миску. Рэдик подошел и начал есть. Потом он вылизал миску и, не глядя на меня, ушел на свое место.

Рэдик вел себя со мной как раньше – просился на улицу, слушался, пригибался, когда ругали, подходил, когда я его звала. Он перестал делать только одно – вилять хвостом. Когда возвращалась мама, он стучал хвостом так, что пыль шла из старого коврика. Когда приходила я, его хвост шевелился еле-еле.

Отец уходил постепенно. То исчезая на ночь, то появляясь. Худая и замученная работой и вечным безденежьем мама варила по утрам кашу, а отец говорил:

– Почему у тебя такое скорбное лицо? Женщина должна выглядеть весело. Чтоб на нее было приятно смотреть.

Смотреть на меня ему тоже было не очень приятно. Он постоянно придирался и делал замечания. Он говорил:

– Ты превращаешься в бабу.

Баба. Странное новое слово, которым отец раньше никогда не пользовался.

Сам отец внезапно расцвел. Кажется, у него появились деньги. А у нас деньги не появились. Иногда он приносил для Рэдика большую кость с блестящими белыми хрящами. И подолгу смотрел, как Рэдик жадно ее грызет. Кажется, мой отец любил эту собаку больше нас.

А потом отец ушел окончательно. Он ушел к тете Тане. Той самой, двоюродной маминой сестре.

Спустя неделю, когда он забежал забрать какие-то вещи, мама сказала:

– Забери собаку. Мы ее не прокормим.

– Куда я ее дену? – сказал отец. – Там двое детей. Меня с собакой не примут.

– Если любят, примут, – сказала мама.

– Ты же знаешь ее характер…

Мы смотрели с балкона, как они уходили. Тощий как скелет Рэдик доверчиво трусил рядом с отцом.

Дойдя до угла дома, отец остановился и поднял голову, ища глазами наш балкон. Рэдик тоже остановился и поднял голову.

Эта картина навсегда впечаталась в мою память: голый осенний палисадник, ссутулившийся отец в плаще и серая худая собака с большой головой.

Рэдика я больше никогда не видела.

Много раз потом отец пытался мне рассказать. Но я смотрела в его тоскливые еврейские глаза и не хотела ничего знать.

До сих пор я не хочу ничего знать.

Самый счастливый Гоша

Когда Гоша вышел из дома, день уже кончался. Зимнее солнце трогало макушки деревьев и светило издалека.

«Надо идти к пруду, – подумал Гоша. – Там всегда солнце».

На светофоре цифры долго отсчитывались назад: сорок восемь, сорок семь, сорок шесть, сорок пять, сорок четыре (как маме), сорок три, сорок два…

…Двадцать, девятнадцать, восемнадцать, семнадцать, шестнадцать, пятнадцать (как Гоше).

Потом добежали до нуля, и Гоша собрался идти, но цифры передумали и снова прыгнули: девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один. Вместо нуля зашагал зеленый человечек, и Гоша тоже зашагал.

Гоша шел в парк, и парк шел навстречу. Катил коляски со спящими младенцами и коляски с умирающими стариками. Вел холодно одетых девушек под ручку с парнями и одиноких, тепло одетых старух. Собаки вели хозяев на поводках, и те еле поспевали за ними. Вороны кричали:

– Паррк! Паррк! Паррк!

Было празднично и весело.

«Как Первомай», – думал Гоша.

На пруду солнца не было. Оно ушло еще дальше. Туда, куда Гоше было нельзя. И тогда он побрел вдоль лыжни, огибая узкий замерзший канал.

– Эй, зачем лыжню топчешь? – крикнул ему сердитый дед и промчался мимо с тихим сухим шелестом.

«Старость шуршит как стрекоза», – подумал Гоша.

Он перестал топтать лыжню и пошел рядом, стараясь попадать в собачьи следы. Но следы были маленькие, а Гошины ноги большие, больше маминых.

Мама иногда гладила Гоше ноги и говорила:

– Ты красивый. У тебя ступни красивые. Это очень важно для мужчины. Потому что мужчина – охотник. А у тебя ступни, как у отца, красивые.

Гоше нравилось, что он охотник. Он улыбался и шевелил пальцами ног у матери перед лицом.

В ботинки набился снег. Полные ботинки. Он холодил ноги, как будто в ботинках лежали маленькие холодные железочки. Гоша любил железочки. Дома у него было полно всего. Что-то он нашел, что-то дарили мамины друзья. У матери было много друзей.

Мужской и женский человечки на указателе «Туалет» выглядели как жених и невеста. У мужского человечка была даже бабочка. Гоша решил, что без бабочки его не пустят, как однажды не пустили на какую-то важную премьеру с мамой, и решил терпеть до дома.

Солнце забралось совсем высоко и поблескивало в окнах последних этажей высоток. У Гоши тоже был последний этаж. Вдруг оно там?

Люди с колясками, люди с собаками – все теперь двигались в сторону дома. Как будто весь этот человеческий поток обошел вместе с Гошей пруд и двигался по часовой стрелке дальше.

Гоша прошел мимо собаки, сидящей на цепи.

– Гау-гау, – сказала собака.

– Здравствуй, собака, – сказал Гоша.

Но собака продолжала говорить гау-гау и смотрела мимо.

Вот и знакомый двор. Гоша поднял голову и увидел, что солнце блестит в окнах его квартиры. Хитрое солнце обогнало его и прибежало первое.

Из мусорного контейнера торчала отличная штука. Гоша остановился и уставился на нее: алюминиевая рейка с пружиной на конце. Это было то, что надо, чтобы закончить работу, которую он начал неделю назад. Гоша подставил ящик, встал на него и склонился в контейнер, чтоб рассмотреть находку поближе. Из контейнера приятно пахло холодным железом и деревянной стружкой.

– Опа-па, какие люди без охраны! – кто-то вырвал ящик из-под Гошиных ног, и он, чтоб не рухнуть, уцепился руками за контейнер.

Гоша медленно спустился на землю, отряхнул куртку и развернулся.

Трое мальчишек лет четырнадцати из его дома смотрели на него и ухмылялись.

– Драсьте! – громко сказал один.

Гоша кивнул.

– Это кто? – сказал второй.

– Это Гога из семьдесят первой. Дебил. У него мать шлюха, спала со всеми подряд – и вот. Родила его.

– Ты откуда знаешь? – спросил третий.

– Моя мать сказала. Она с ней в одном классе училась. Гоша снова кивнул пацанам и, положив на плечо штуковину, собрался уйти.

– Опа! – сказал первый и выставил ногу, не давая Гоше пройти. – Куда это ты попер?

– Оно тут лежало, – сказал Гоша. – Оно ничье.

– Как это ничье? В мире ничего ничьего нет! – сказал низенький и сплюнул. – Даже ты чей-то.

Остальные довольно гоготнули.

Начинало темнеть. Гоша задрал голову и увидел желтое освещенное окно на последнем этаже. И мать у окна. Мать говорила с кем-то по телефону и глядела мимо Гоши.

– Давай увидимся. Может, я смогу тебе помочь.

– Каждый раз, когда мне так говорили, все заканчивалось просто постелью, – мать стряхивает пепел и смеется.

– Иногда постель может помочь.

– После Гоши я очень боялась залететь. Боялась и хотела. Пятнадцать лет страха и ожидания чуда. А сейчас, когда поняла, что вряд ли залечу, секс перестал быть интересным. Потому что из него ушло ожидание чуда.

– У тебя нет месячных?

Мать смеется:

– Когда я год назад летала в Америку, пограничник не нашел сразу визу и спросил про нее с точно такой же интонацией.

– Но у тебя же есть виза?

– Есть. Но я уже никуда не полечу.

Гоша помахал руками, но мать смотрела мимо него. Как солнце, которое так и не догнал Гоша.

– Кому это ты машешь?

– Маме.

– Своей маме-шлюхе?

Слово было знакомое, но смысл его Гоша вспомнить не мог. Слово было мягкое, ласковое.

– Да, – сказал он и улыбнулся.

– Офигеть, во дебил.

– Ага.

– Ну-ка положи эту херню!

Гоша послушно прислонил железку к контейнеру.

– Тебя Гоша зовут?

– Да.

– Хочешь в кино сняться?

– Да.

– Тогда смотри, – мелкий достал из кармана телефон и наставил на Гошу. – Ты должен сказать вот что: «Здравствуйте. Меня зовут Гоша. Я дебил, а мама моя – шлюха». Запомнил?

Слово «дебил» было знакомое. Но смысл его Гоша тоже никак не мог вспомнить. Оно было не такое ласковое, как «шлюха». Резкое. Гоша подумал и решил, что это что-то вроде «охотник».

– Ну чё, поехали? – сказал первый и навел на Гошу телефон.

Я – Гоша. Я – охотник. Моя мама шлюха. Я ее люблю.

Парень остановил запись.

– Какой охотник?! Дебил!

– Да лан, так еще смешнее! – сказал второй, корчась от смеха. – Уссаться просто! Звезда ютуба.

– Слуш, а может, пусть он свои причиндалы покажет?

– Да на фиг.

– Да смешно будет!

– Ну нах.

– Гога, а ты письку можешь показать?

– Зачем?

– Ну кино такое.

– Я не знаю такое кино, – Гоша нахмурился и взял свою железяку. – Я не знаю такое кино.

– Ты глянь, понимает.

– Я не знаю такое кино, – еще раз сказал Гоша, и лицо его стало грозным.

– Лан-лан, – похлопал его по плечу самый нахальный пацан, воровато оглядываясь. – Забирай свою мандулу и дуй к мамаше.

Гоша взял железку с пружиной и пошел к дому. Пока поднимался лифт, Гоша рассматривал железку с пружиной. Это была очень хорошая железка с пружиной. Прямо такая, как надо. Пружина была не ржавая и очень упругая. Гоша дернул ее, и она зазвенела.

«Гоша – охотник, – подумал Гоша. – Гоша идет домой с добычей».

Он был счастлив, но не до конца. Что-то обидное маячило в памяти и не давало улыбнуться. Он почувствовал, что ногам холодно.

Когда мать кормила его ужином, Гоша попытался вспомнить то шипящее слово, которое мальчишки заставили говорить про нее, но не смог. На месте слова была тревожная пустота. Так было с разбитой ракушкой, внутри которой жило и шумело море. Когда Гоша расколотил ее молотком, там был грязный песок и что-то засохшее.

Мать смотрела на Гошу не добро и не зло. Просто устало.

– А я в кино снимался, – сказал Гоша, но тут зазвонил телефон, мать встала и вышла из кухни.

Она долго говорила с кем-то, пока он ел. Пока пил чай с булкой. Пока умывался в ванной и чистил зубы. Потом он подошел к двери ее спальни и стал слушать, что говорит мать.

«Ты в детстве сосал соску? Помнишь, такая мозоль бывает на губе. Почему-то очень хорошо помню себя. Как я лежу в кроватке и трогаю эту мозоль пальцем. Я чувствую губу и палец, и все замыкается. Весь мир сходится, ссасывается туда, в соску. Мне кажется, я лежала и трогала пальцем эту мозоль на губе. А потом – всё. Жизнь прошла».

И она заплакала в телефон.

Гоша хотел подойти и утешить ее, но то слово, которое он не запомнил, мешало ему подойти.

Тогда он закрылся в своей комнате и долго прилаживал пружину. Когда все было готово, Гоша разделся и лег в постель. Он ждал, что мать придет пожелать ему спокойной ночи. Но она продолжала говорить и теперь не плакала, а смеялась грудным, незнакомым смехом.

Гоша не мог спать от этого смеха и от того, что забытое слово рядом со словом «мама» было темным и пустым и тревожило память. Он хотел спросить маму, потому что привык обо всем ее спрашивать. Но вспоминал лица мальчишек у помойки и чувствовал, что спрашивать нельзя.

Тогда он встал и оторвал пружину от железяки. Гулкая пружина поранила Гоше палец.

Гоша отбросил ее на пол, как ужалившую змею, потом снова лег в постель и долго сосал палец, чувствуя, как темнота в комнате сглаживается, оборачивается вокруг него как теплый кокон и пахнет железом и кровью. И когда он почти заснул, из теплого и лохматого кокона выплыло слово.

Гоша вынул изо рта палец и сказал это слово. Слово шипело как море и пахло женщиной.

Самолет

В Москву Мишка поехал потому, что сломал ногу. Первый раз он сломал ее в три года, когда отец и мать еще жили вместе. Потом в пять лет, когда они с матерью поселились в деревенском доме. Тогда врачи долго советовались, глядя на снимки, и рекомендовали наблюдать за костью. И вот, спустя два года, Мишка пошел в первый класс, упал на скользком кафельном полу в школе, и кость треснула в том же месте. После нескольких дней переговоров было решено отправить его на обследование в Москву. В местный аэропорт его привезли бабушка и мать. Там они ему купили мороженое, и он долго сидел с костылями в углу, а бабушка и мать смотрели на светящееся табло. Потом бабушка сказала:

– Прилетел.

Мать засуетилась, стала приглаживать волосы и покрылась розовыми пятнами, что с ней случалось от волнения.

Вскоре к ним подошел, улыбаясь, высокий и статный человек, Мишкин отец. У него был красивый голос. Обратный рейс уже объявили, мать передала отцу Мишкины вещи и сумку с едой. Еду отец сунул назад.

– Уж как-нибудь его прокормлю, – сказал он, подмигнув Мишке, и красиво, раскатисто засмеялся.

– Котлеты хоть возьмите, – сказала бабушка.

Но отец уже легко подхватил одной рукой Мишку, другой – сумку и костыли и пошел к зоне посадки.

В зале вылетов отец тоже купил Мишке мороженое, усадил его за столик у большого окна и спросил:

– Ну как ты, сын?

– Нормально, – сказал Мишка, вежливо улыбаясь и лизая мороженое.

– Как в школе?

– И в школе нормально, – ответил Мишка.

Отцу много звонили, интересовались, в Москве ли он и будет ли на каком-то вечере. Отец говорил со всеми ласково и отвечал: «Да, вечером буду в Москве, сына везу» – и весело поглядывал на Мишку.

В самолете было интересно, Мишка не заметил, как долетели. Потом они с отцом долго ехали на машине по длинным улицам с чернотой, освещенной высокими яркими фонарями. Наконец такси остановилось у дома, больше похожего на музей, с двумя колоннами у входа, и они вышли.

В квартире было красиво, как в ресторане: большой зал, переходящий в кухню с барной стойкой, много картин и фотографий на стенах, высокие потолки с люстрами, как в театре. Мишка стоял, опираясь на костыли и раскрыв рот.

– Ты жил здесь, когда был совсем маленький. Не помнишь? – спросил отец, бодро нарезая сыр и колбасу для бутербродов.

Мишка помотал головой. Но что-то смутно вырисовывалось в памяти. Пол. Он помнил этот пол. Блестящий, с плиточками наискосок. Как он бежит, бежит, потом падает. И еще громкий крик. Разбитая посуда. Белые осколки на полу.

– Ну, иди чай пить, – сказал отец. И, когда Мишка уселся за стол, снова спросил: – Как ты?

Мишка отпил чай и собрался рассказать все более подробно, но тут зазвонил телефон отца, и тот, глянув на экран, ушел разговаривать в другую комнату. Мишка доел бутерброд, заскучал. Прислушался к разговору. Отец называл кого-то зайчиком.

Наконец он вернулся и включил Мишке мультики на большом телевизоре. Пока Мишка замер перед огромным экраном, отец принес полотенце и ярко-голубое белье и застелил тахту в углу.

– В душ пойдешь? – спросил он.

Мишка помотал головой.

Мама и бабушка перед отъездом терли его мочалкой в четыре руки. Мол, мало ли, может, сразу в больницу положат. Как будто в больнице нет воды.

– Ну как знаешь. Решай сам, – сказал отец, и Мишке это очень понравилось.

Он смотрел мультики допоздна и не заметил, как уснул.

Утром приехал седой старик в строгом костюме, Мишкин дед. Он говорил с Мишкой ласково, но лицо его оставалось строгим.

Мишку заставили помыть ноги, долго собирали, долго рылись в сумке в поисках чистых носков. Наконец выехали на блестящей черной машине с шофером.

Москва как картинка поползла за окнами. Дед сидел на переднем сиденье вполоборота к Мишке и посматривал на него.

– Ну, как вы там, Миша, живете? – спросил он.

– Зачем ты задаешь идиотские вопросы? – тут же вмешался отец. – Он тебе всю жизнь должен рассказать?

Они сердито посмотрели друг на друга.

– Я в школу пошел. В первый класс, – сказал Мишка.

– И как тебе в школе, нравится? – спросил дед.

– Нормально.

– А какие предметы тебе больше всего нравятся?

– Математика.

– А что вы сейчас проходите?

Мишка задумался. Неудобно было сказать, что они проходят всего лишь цифры. Один, два, три… Но отвечать не пришлось: они въехали в большие ворота и после долгих споров отца и деда остановились у проходной больницы.

Мишке сделали новые снимки в аппарате, похожем на космический корабль. Потом врач попросил его раздеться до трусов и ходить по комнате. Мишке было стыдно ходить на костылях туда-сюда в детских голубых трусах с корабликами перед тремя малознакомыми мужчинами. Но он послушно прошел несколько раз от стены до стены.

– Понаблюдаем, – сказал врач. – Хорошо бы исключить дисплазию. Если ее нет, то можно обойтись без операции.

Отец и дед облегченно закивали.

Врач долго еще что-то говорил, писал, объяснял, но Мишка уже не слушал. Он рассматривал висящие на стенах плакаты с ортезами и всякими приспособлениями, делающими кривое ровным и больное здоровым. Потом он вспомнил финал книжки «Волшебник Изумрудного города», где волшебник оказался обычным маленьким обманщиком. Тут отец и дед попрощались с врачом, и они вышли из кабинета.

– Какие планы? – спросил дед, когда подходили к машине. – На ужин к нам не заедете?

– В другой раз, – резко ответил отец. – У меня вечер в клубе.

– Не рано ли водить ребенка по таким мероприятиям?

– Пап, сам разберусь! – отец зло махнул рукой.

Отец привез Мишку в огромный детский магазин. У Мишки разбежались глаза. Он стоял и стоял перед длиннющими полками со сборными моделями самолетов и кораблей и никак не мог выбрать. Ему хотелось все. Руки устали от костылей, и под мышками заломило.

– Ну, выбрал? – подошел к нему отец.

Мишка вздохнул. Перевел взгляд с корабля на самолет-истребитель.

– Сколько можно думать? – сказал отец и положил в корзину сразу три коробки.

Две модели из трех были не те, что хотел Мишка, но не важно. Мишка стоял и хлопал глазами, не зная, как выразить благодарность. Но, похоже, отец не ждал благодарности. Он взглянул на часы и сказал, что пора ехать домой, чтоб собраться на вечер.

Отец вышел из ванной в длинном махровом халате, взял гитару и, подмигнув Мишке, запел. Пел он очень красиво, только громко. Слова были сложные. Песня была про любовь, которая кончилась, и про войну, которая началась.

Мишка смотрел на отца, и он ему очень нравился. В его классе ни у кого не было такого отца. Будь у Мишки там такой отец, он был бы самым крутым мальчиком в их поселке.

Отец долго ходил по квартире, бренча на гитаре, несколько раз переодевался и наконец остановился на джинсах и нарядной синей рубашке. Он долго стоял перед зеркалом, накидывая на шею разные шарфы. Ему непрерывно звонили, и он говорил со всеми ласково и немного свысока. Мишке захотелось есть. Отец выбрал синий шарф в клетку.

– Ну, ты как? – спросил он Мишку, подходя к кухонному шкафу и наливая себе маленькую рюмку коньяка.

– Нормально, – ответил Мишка.

– Не устал? Нога не болит?

– Нет.

– Тогда погнали. Познакомишься с моими друзьями, – сказал отец и налил вторую рюмку.

На улице их уже ждало такси.

– Мой сын, – сообщил отец таксисту. – Ногу сломал.

– До свадьбы заживет, – равнодушно ответил таксист, и машина тронулась.

Клуб переливался разноцветными огнями и бýхал музыкой. На сцене стояли микрофон и синтезатор. Все столики были заняты. Они с трудом пробирались по залу, отец шел впереди, освобождая дорогу. То и дело к отцу подходили здороваться парни в пиджаках, нарядные девицы чмокали его в щеку.

– Это мой сын Михаил, – говорил всем отец, и подошедшие удивленно смотрели на маленького Мишку на костылях.

– Пойдем на второй этаж, – сказал отец. – Тут мест нет. А оттуда все видно.

Мишка кое-как поднялся на костылях по лестнице, и отец усадил его за столик, откуда действительно были отлично видны зал и сцена. Тут к отцу подлетела женщина в черной блузке и брюках и, подмигнув, сказала, что его ждут в гримерной.

Отец ушел, а Мишка сидел и смотрел, как музыканты на сцене настраивают свои инструменты. Люди за столиками пили и ели. Немолодая дама с короткой стрижкой спросила Мишку, свободно ли место напротив, и он разрешил ей сесть.

Музыканты настроились и затихли. На сцену вышла та самая женщина в черных брюках и объявила первого выступающего.

Появился высокий молодой человек с пышными кудрями и, уставившись в листочек, начал читать. Музыканты поддерживали его звуками. Когда было грустно, они наигрывали тихо и трагически, а когда весело – громко бренчали. Но в основном было грустно. Мишка сначала слушал, что читает молодой человек, но там была какая-то ерунда, написанная от лица женщины про ее же ноги. Мишка почувствовал, что его собственная нога заболела. Дама со стрижкой листала меню. Парень на сцене читал и читал. Наконец музыканты дали последний какофонический аккорд, парень опустил листочки, в зале захлопали. Отца все не было.

– Для тех, кто родился в Советском Союзе! – объявила ведущая следующий номер.

На сцене появились две женщины в коротких юбках. Сели за столик, закурили.

– Ну, и как все было? – томно спросила одна у другой.

– Знаешь, как в детстве. Когда мультики ждешь. Весь день ходишь, посматриваешь на часы… без одной минуты шесть включаешь телик. А там…

– Что там?

– А там опять кукольные! Я в детстве ненавидела кукольные мультики!

Дама со стрижкой громко засмеялась. Мишка не понял, что ее рассмешило.

Официантка принесла ей напиток в высоком стакане.

– Тебя тогда еще в проекте не было, – сказала дама. – Хочешь что-нибудь?

– Нет! – испугался Мишка. – Я папу жду!

– А где же он?

И тут на сцену вышел отец.

– Вон он! – обрадовался Мишка.

О! – удивилась женщина. – Ты его сын или внук?

– Сын, конечно! – Мишка не понял ее ехидства.

У отца было красное распухшее лицо, будто его укусила оса.

– Добрый вечер, – сказал он своим красивым голосом и потом пробормотал что-то еще, Мишка не разобрал.

Двое мужчин с бокалами в руках стояли неподалеку, у перил.

– Это Мелихов, что ли? – сказал один другому, и Мишка узнал свою фамилию.

– Он.

– Фигасе. Три года назад в одном фестивале с ним выступал. Он тогда так катился, я думал, не выберется.

– Да что ему станется? Мажор. Просаживает папашины деньги.

– Как всегда, под мухой.

Отец перестал бормотать в микрофон и запел. Музыканты поддержали. Пел он хорошо, выравниваясь и как будто трезвея, и только иногда издавал слишком резкие ноты.

– Лажает, – сказал мужчина с бокалом. – Но интересно лажает.

Дама со стрижкой не сводила с отца глаз.

– Следующую песню я посвящаю своему сыну, – сказал отец, посмотрев наверх, и множество других тоже посмотрели наверх.

Мишка вжался в стул.

– У него сейчас болит нога, – добавил отец. – Но я уверен, что очень скоро он поправится и вырастет большим и сильным.

В зале поддержали его слова и захлопали невидимому Мишке.

Ему было ужасно приятно и ужасно страшно. Мишка замер и уставился в салфетку, лежащую на столе. Отец запел. Медленно и ласково. Это была песня про что-то непонятное и запутанное: про часы, и старый дом, и море, и любовь. Это была очень хорошая песня про жизнь. И когда в конце все захлопали, Мишка тоже захлопал.

Отец будто протрезвел, пока пел. А когда закончил, он снова стал пьяным и, уходя со сцены, повалил стойку микрофона, но ухитрился поймать ее, чем снова вызвал аплодисменты. Он поднялся по лестнице и подошел к Мишке.

– Ну все, сын, – сказал он. – Я отстрелялся… Привет, Лариска, – сказал он даме со стрижкой, и по ней было видно, что они знакомы.

– Ты бы покормил его, – сказала дама.

– Ты что будешь? – спросил отец у Мишки.

– Не знаю, – честно ответил Мишка. – Я домой хочу.

– Пойдем, я сначала познакомлю тебя с отличными ребятами, – сказал отец, и они пошли в гримерку.

Гримерка оказалась прокуренной комнаткой с маленьким зеркалом, вешалкой и столом, заставленным полупустыми бутылками с коньяком и соком.

– Мой сын Михаил! – объявил отец, и десяток глаз с любопытством уставился на Мишку.

– Дайте парню стул! – громко сказал кто-то.

Мишку тут же усадили у стены и спросили по порядку всё как полагается: сколько лет, в какой класс ходит и кем хочет быть. И тут же потеряли к нему интерес.

– Дайте ребенку попить, – сказала маленькая кучерявая женщина. – Осталось что-нибудь? Тебе чего хочется?

Мишка покосился на бутылку с колой. Ему налили колы и забыли про него. Все, кроме этой маленькой женщины, которая внимательно разглядывала его лицо, руки, даже костыли.

– Сын! – воскликнул отец, указывая на женщину в кудряшках. – Сын, эт Кристина. Она очнь хорошая. Я ее очлюблю. И ты люби.

Мишка вежливо улыбнулся Кристине.

Они просидели там еще час или больше. Мишка просил отца отвезти его домой, потом Кристина тоже просила. Отец обещал и тут же забывал про обещание. Наконец кто-то вызвал такси, и в машину набилась шумная компания. Кристина с трудом усадила туда отца, а Мишку посадили к нему на колени, больше некуда было.

Машина тронулась. Отец и еще один парень запели смешную народную песню.

Вдруг отец замолчал и резко распахнул на ходу дверцу. Холодный воздух ворвался в машину.

– Ты что делаешь?! – закричала Кристина.

– Мишка где? Мы Мишку забыли! Тормози!

– Да вот он! На коленях у тебя сидит.

Отец будто только сейчас увидел Мишку и потрепал его по голове:

– Вот ты где… Маленький какой, я тебя и не заметил…

Вся компания не разуваясь ввалилась в квартиру. Загудела кофемашина, зашумел туалетный бачок.

Отец был пьяный, но веселый. И гости были веселые.

Мишка устроился на своей тахте в углу, бережно положил рядом коробку с конструктором. Разорвал пленку. Новенькие детали приятно пахли. Изучив схему сборки самолета, Мишка аккуратно начал с хвоста.

Коньяк закончился, гости стали расходиться.

– Кристинка, не уходи! – просил заплетающимся языком отец.

– К тебе сын приехал, – говорила Кристина, поглядывая на Мишку. – Сыном занимайся.

– Ты нам не помешаешь, – канючил отец.

Кристина вопросительно смотрела на Мишку и мотала головой.

– Умоляю тебя! – отец вдруг шумно бухнулся перед Кристиной на колени. – Кристина. Будь моей женой и матерью моих детей! Мишка, ты не против?

Чтобы маленькая кучерявая женщина стала его матерью, Мишке не очень понравилось, ведь у него уже была мать, но вообще он был не против. Мишка вежливо кивнул.

– Все, она теперь моя жена и остается, – сказал отец гостям, с удивлением замершим в дверях, и стал снимать с Кристины шарф.

Мишка думал, что Кристина пойдет мыть посуду, – так всегда делала мама, когда уходили гости. Но Кристина сидела на стуле, поджав под себя ноги, и курила. Дым тянулся через комнату, от него першило в горле. Мишка согнулся над конструктором.

Отец сел на пол около Кристины, обхватив ее ногу.

– Господи, я счастлив. Все мои любимые люди со мной, – не очень внятно проговорил он.

Кристина улыбнулась:

– То есть это все сейчас было серьезно?

– Да! – Отец поднял голову и попытался посмотреть ей в глаза. Но у него не получалось сфокусировать взгляд.

– О'кей. Спрошу тебя, когда будешь трезвый.

– Я отвечаю за свои слова! – Отец встал и пошел пошатываясь к кухонному шкафчику.

Но коньяка там не было. Пустая бутылка стояла на столе. Кристина проводила его взглядом. Ехидно усмехнулась. Раздавила окурок в пепельнице.

– Все. Спать пора, – сказала она, поднимаясь со стула. – Мальчик тут ляжет?

У Мишки слипались глаза, но ему очень хотелось доделать самолет.

– Встань на минуту.

Кристина сгребла коробку и остаток деталей к краю. На освободившемся месте расправила простыню и одеяло.

– Ну, спокойной ночи.

– Спокойной ночи, сын! – Отец подошел, шатаясь, и чмокнул его в макушку.

И они с Кристиной ушли. Никто не отнимал у него конструктор и не выключал свет. Это была странная и грустная свобода.

Мишка посидел еще с самолетом. Передняя и задняя часть были готовы, но никак не хотели соединяться. Глаза слипались. Он аккуратно положил обе половинки на край тахты и лег.

Проваливаясь в сон, он вдруг подумал, что хочет домой, к бабушке и маме. Мишка удивился этому, потому что у отца было весело и интересно и тот ему все покупал.

Мишку разбудили женские рыдания. Кто-то плакал в темноте и искал на вешалке одежду. Потом Мишка услышал тяжелые шаги босых ног и громкий шепот отца:

– Ну куда ты, я пошутил! Не уходи, я люблю тебя, дура.

За этим последовала тихая возня в темноте, шлепок как будто по щеке, снова рыдания.

– Сука ты. Не уходи!

Провернулась задвижка замка в двери, и резко загорелся свет. Мишка прищурился. Тахта была отделена от коридора длинной стеной, прямо напротив двери висело зеркало. Мишка увидел отца, совершенно голого, который двумя руками сжимал лицо Кристины и что-то шептал в него. На лице женщины застыло мученическое выражение. У отца были волосатые длинные ноги и маленький белый зад с впадинами по бокам. Он пытался прижать к себе Кристину, уже одетую, в пальто и сапогах, и это почему-то напомнило Мишке картинки про фашистов и концлагерь, которые показывала ему мама, рассказывая про войну.

Хлопнула дверь, загудел лифт.

Отец, покачиваясь, вошел к Мишке и плюхнулся на край тахты. Что-то хрустнуло.

– Никто нам не нужен, – сказал отец. – Никто нам не нужен, мой дорогой, любимый мой сын. Да?

– Да, – прошептал Мишка, с ужасом понимая, что самолета больше нет.

Отец потрепал его по голове и пошел к себе.

Маленькая лопасть пропеллера, похожая на комариное крылышко, приклеилась к его заду.

Настало утро, но отец не просыпался. Мишка несколько раз заглядывал в его комнату. Отец спал некрасиво, с разинутым ртом, и громко храпел.

Мишка сам сделал себе бутерброд, заварил чай в пакетике и сел собирать другую модель. Остатки самолета он аккуратно сложил в пакет. Дома можно попробовать починить.

В обед приехал дед, констатировал факт пьянства и стал звать Мишку с собой, к бабушке, но Мишка отказался. Дед, ругаясь, собрал мусор в клеенчатые мешки и ушел.

К вечеру отец проснулся, долго бродил по дому в халате, звонил куда-то и спрашивал, что было вчера, хотя Мишка легко мог ему это рассказать. Потом он спросил Мишку, есть ли у них что-нибудь пожрать. Нашлись только яйца, и Мишка предложил их сварить. Но отцу неохота было ждать, и он пошел в магазин. Он вернулся только через час и принес два пакета всякой всячины. Там были и пирожные, и крабы в банках, и соки, и даже крылышки из «макдака» для Мишки. И маленькая круглая бутылка коньяка. Мишка покосился на нее, на что отец сказал:

– Это про запас. В доме должно быть спиртное на случай болезни.

Он поставил бутылку в шкаф, где раньше стояла другая бутылка, и сел завтракать.

Мишка расположился на ковре перед телевизором. Он ел куриные крылышки и собирал танк.

– Эй, Мишка! – сказал отец. – Ты какой-то дикий человек. Зачем кости на ковер кладешь?

Замечание было сделано не зло, с улыбкой. От мамы он сейчас получил бы подзатыльник. Мишка собрал кости и обнаружил, что на ковре остались жирные пятна. Он испугался и прикрыл их пакетом с останками самолета.

– Что это? – спросил отец.

– Ты вчера сел на мой самолет.

У отца сделалось расстроенное лицо.

– Прости, сын, – сказал он. – Я куплю тебе десять таких самолетов, даже лучше!

Отец вытер салфеткой рот и подошел к заветному шкафчику.

К вечеру модель танка была готова. Отец тоже был готов. Он ходил по квартире и бренчал на гитаре.

– Мишка, хочешь, мы позовем Кристину?

– Нет, – испугался Мишка, вспомнив ночную сцену в прихожей.

– Она тебе не понравилась?

– Да не, нормальная.

– А что тебя в ней смущает?

– Она дома не убирает, – сказал, подумав, Мишка.

Отец раскатисто захохотал и смеялся очень долго.

– Мишка, ты гениальный парень. Действительно, зачем нам такая баба? Что будем делать?

В комнате отца телевизор был еще больше. Они лежали в кровати, ели из банки крабов и смотрели мультики. Отец принес бутылку коньяка и пил не стесняясь. Он смеялся в тех же местах, что и Мишка. И удивлялся в тех же местах. Он был отличный друг. И ничего вкуснее этих крабов Мишка никогда не ел.

Мишка осмелел и спросил у отца:

– А ты можешь купить мне такие с собой?

– Конечно! – сказал отец. – Хоть десять банок!

Мишка вспомнил, что так говорил Карлсон. Но отец совсем не был похож на маленького толстого человечка. И это Мишку успокоило.

Потом отец уснул. А Мишка лежал рядом и слушал, как он дышит. И теперь ему казалось, что отец спит красиво и даже храпит красиво.

Утром отца растолкать не смогли.

Чертыхаясь, дед собрал Мишкины вещи и сказал, что отвезет его сам. Мишке не хотелось ехать с дедом. К тому же они с отцом собирались купить крабов. Но тот как будто никого не узнавал.

В самолет их с дедом пустили первыми, на какие-то специальные места, где было просторно и всем давали наушники и пледы. Назад они летели очень долго. Дед всю дорогу молчал, посматривал на Мишку и барабанил пальцами по подлокотнику. Выходя из самолета, Мишка набрал целый клубок наушников, и стюардессы не ругались, а вежливо улыбались.

Встреча деда и матери была короткой, дед передал снимки и заключение, вкратце рассказал о визите к врачу. И что через полгода надо приехать на консультацию еще раз. Мать слушала молча и озабоченно кивала.

Прощаясь, дед сунул белый конверт ей в карман. Мать сказала «спасибо, но это совсем ни к чему» и покрылась пятнами.

– Ботинки бы новые ребенку купил, – ворчала бабушка, глядя на коробки с моделями. – Раз деньги девать некуда. Фанфарон, ему бы только впечатление производить.

– Что такое фанфарон? – спросил Мишка.

Он сидел за столом и ремонтировал самолет. Почти все детали удалось склеить. Не хватало только лопасти пропеллера, но Мишка вырезал ее из пластиковой упаковки от сыра.

– Фанфарон – это типа царь такой сказочный, – сказала мама.

Мишка подумал, что отец и дед вполне похожи на царей, но непонятно, почему бабушка сказала это как ругательство.

Несмотря на то что маме эта затея совсем не нравилась, они пошли на почту, и Мишка отправил отцу посылку с самолетом и письмом:

Дорогой папа, спасибо за подарки и отдых.

Самолет я починил и посылаю тебе. Как ты?

Привет Кристине.

* * *

Через месяц, перед Новым годом, от отца пришел большой денежный перевод и смешная открытка с миньонами. В ней он поздравлял Мишку и его маму с Новым годом и сообщал, что они с Кристиной поженились и скоро у Мишки появится сестра. Или брат.

Про самолет ничего не было.

Тварь

Когда Валерке было четыре года, он утонул.

Сначала он шел по колено в воде, и солнце через панаму палило ему в макушку. Он заходил все глубже, вода обнимала прохладой. А потом он упал, вода загудела в ушах, и Валерка закрыл глаза…

Когда Валерка снова открыл глаза, он увидел воду с мутно-зеленой взвесью, бурую улитку на зеленом листе и большие, желтые руки рядом. Валерка смотрел на руки, которые судорожно шарили по дну, подбираясь все ближе. Ему сделалось страшно, что желтые руки сейчас найдут его, и он снова зажмурился.

Вода шумно отхлынула, затылку снова стало горячо. Отец держал его на руках. Валерка откашлялся, его посадили на покрывало, дали стакан прохладного лимонада. Валерка сидел на коленях у отца, пузырьки с привкусом речной воды ударяли в нос и по его загорелому тельцу щекотно разливалось ощущение счастья.

– Смотреть надо за ребенком! – спокойно и даже весело сказал отец матери, и та опустила глаза.

* * *

Свою мать Валерка не помнил. Ну, то есть мать была, но они как-то друг друга так и не увидели. Когда Валерка был совсем маленький, мать вынашивала в животе Леньку, плохо себя чувствовала и скиталась по больницам. Потом она была чем-то вечно занята, потом Валерка подрос и сам был чем-то вечно занят. А потом детство прошло.

Валерка помнил руки, которые держали и подхватывали его, голос – ласковый или сердитый, малиновую кофту с маленькими пуговичками, туфли, растянутые выпирающей косточкой на больших пальцах. Помнил серые испуганные кружочки зрачков. Но всё как-то по отдельности.

А вот целиком мать, такую, как просят нарисовать на уроке рисования в школе – с глазами, волосами и выражением лица, – такую он, как ни мучился, представить не мог. И когда к Восьмому марта рисовали матерей, он долго сидел над листом бумаги, а потом нарисовал мертвую собаку. Собаку он представлял себе отлично: она лежала на дороге, когда они с отцом шли в школу. У нее была распахнутая пасть и свалявшаяся, угольно-черная шерсть.

Учитель спросил Валерку:

– Что это?

– Это мертвая собака, – ответил Валерка.

– Ты, я вижу, негодяй, – сказал учитель и поставил Валерке двойку.

* * *

Когда Валерке исполнилось четырнадцать, он поехал на лето в пионерский лагерь. Там навалилась на него такая уютная и безвредная тоска, какая бывает только в детстве. Застывший блин каши на завтрак, компот из сухофруктов в обед, посыпанные сахарной пудрой плюшки на ужин. Сосны, шишки под ногами, бой отрядного барабана и солнце, которое печет в шею на линейке. Река была совсем рядом, но купались они редко, вбегая в воду и выбегая назад по свистку и долго согреваясь потом на берегу. Девочки были некрасивые, заносчивые и Валерке не нравились.

Тот июльский вечер Валерка запомнил навсегда: серый от дождей деревянный забор, на котором он сидел, свесив худые ноги, косые желтые лучи в высоких тонких соснах. Валерка сидел на заборе и ковырял заусенец, когда неожиданно увидел дядю Толю, их соседа по дому. Дядя Толя бодро шагал со стороны станции. Со странной улыбкой он подошел к забору и сказал:

– Поедем, Валера, домой.

Валерка удивился, ведь смена еще не кончилась, но поехал. В лагере ему уже надоело…

Во дворе на лавке сидели две старухи из их подъезда. Когда Валерка прошел мимо, одна старуха сказала другой:

– Бедный мальчик…

В подъезде знакомо пахло сыростью и кошками.

Валерка не понял, почему он вдруг бедный. Перешагивая загорелыми ногами в шортах через ступеньку, он легко вбежал на второй этаж. Дверь в квартиру была открыта, какие-то люди – знакомые и нет – входили и выходили. Валерка вошел в комнату – там стоял гроб. В кухонном дверном проеме появилась мать.

– Отец утонул, – сказала она и протянула к Валерке руки.

– Как утонул?! – Валерка шагнул назад.

– В санатории отдыхал и… утонул, – мать опустила голову.

Валерка внезапно почувствовал запах. Казалось, он наполнил комнату только сейчас и причиной его было не накрытое простыней тело в гробу, а произнесенные матерью слова. Валерка постоял, потом медленно вышел из квартиры на лестницу и пошел вверх. Дойдя до последнего, пятого этажа, он сел на ступеньку и замер, уставившись на свои тощие ноги в разбитых, пыльных сандалиях, на которые медленно падали крупные слезы.

Мать плакала мало, на могилу не ходила совсем, а все больше говорила с кем-то по телефону. Из обрывков разговоров Валерка понял, что с отцом случилась нехорошая история: поехал в дом отдыха, познакомился с невзрачной женщиной, которая, как оказалось, плохо держалась на воде и которую мама называла одним и тем же словом «тварь».

– Ну вот, приплыли спасатели, тварь эту спасли, а его, видимо, по голове веслом ударили. Ты же знаешь, он хорошо плавал, сам бы не утонул, – говорила в телефон мать, сжимая носовой платок рукой с набухшими от ненависти венами.

Валерка слушал и представлял себе растерянных спасателей на облупившейся казенной лодке, случайно убивающих отца голубым пластмассовым веслом, и «тварь» – мокрую, дрожащую, похожую на мертвую собаку, которую он когда-то нарисовал вместо матери.

* * *

Прошел год, тема материных разговоров постепенно менялась: по вечерам она стала говорить о сметах, сроках и премиях, неожиданно продвинувшись по службе. Порой она хихикала в телефон, смущенно поглядывая на дверь.

Скоро в их доме появился квадратный человек в костюме, с коричневым портфелем и поселился в маминой комнате. К Валерке и Леньке он был не злым и не добрым, а совершенно равнодушным. В субботу утром они вместе отправлялись на рынок, откуда приносили шмат мяса в окровавленной бумаге, овощи, а в августе непременно покупали еще и большой арбуз. Потом мать долго и сосредоточенно готовила. Обедали. Жилец разрезал арбуз, удовлетворенно сообщая, что арбуз, судя по хрусту, хороший. Потом он выпивал полбутылки водки и уходил в комнату. Мать торопливо собирала со стола и тоже уходила, щелкнув с той стороны двери шпингалетом.

С сыновьями мать общалась мало, по утрам рассказывала, где какой суп и котлеты, не замечая, что Валерка и Ленька плохо учатся, курят и давно уже донашивают казенные рубашки, оставшиеся от двоюродного дядьки, который служил где-то в Подмосковье.

Наступил октябрь. Арбузы по воскресеньям попадались все чаще плохие, а потом они совсем исчезли. Вместе с ними, будто тоже подверженный сезонным изменениям в природе, исчез и жилец с коричневым портфелем. Мать опять говорила часами по телефону, объясняя кому-то, что она уже старая, а для него надо рожать. Валерка злился от слова «рожать» и срывался на беззащитном Леньке. Ленька бежал к матери. Та входила в комнату и говорила Валерке, что он никого не любит, весь в отца. И как можно обижать Леньку, который и без того несчастный. Валерка боялся смотреть на нее, боялся своей силы и желания ударить мать за бабью глупость, за одно только это нутряное слово «рожать», произнесенное в их доме теперь, когда отец был мертв, – и почему-то слово «тварь», именно матерью впервые и произнесенное, вертелось на языке как ответ на все ее упреки.

* * *

На праздники мать приглашала родственников и друзей. Гости пили и ели салаты, а мать, опустив лицо, бегала из комнаты на кухню и обратно, пока к концу вечера какой-нибудь подвыпивший гость не дергал ее за рукав:

– Галка, давай нашу!

Тогда мать, присев на край стула с полотенцем в руке, начинала выводить неожиданно красивым, грудным голосом:

– Сиреневый тума-а-ан над нами проплывает… над тамбуром гори-и-ит…

Валерка не мог слушать эту песню и всегда уходил курить на лестницу. Его раздражало не пение, его раздражала вся глупая и грустная жизнь матери, проходившая как будто в этом самом сиреневом тумане. Жизнь, которую мать, выполняя свой примитивный бабский долг, даже не умела осмыслить, машинально продолжая варить и печь пироги и накрывать стол, опуская лицо.

* * *

Первая любовь или то, что часто так называют, случилась у Валерки неожиданно и стремительно. Не было ни ухаживаний, ни прогулок. В Валеркин день рождения одноклассница затащила его в комнату со шпингалетом, где недолго жил с матерью квадратный любитель арбузов, и расстегнула на нем брюки. Валерка сначала оцепенел, но быстро сообразил, что от него требуется, и свое дело сделал так сноровисто и зло, что девица долго отказывалась верить, что он новичок. Сама она новичком не была. Ходили слухи – девка дрянь.

Сообщение о беременности Валерка принял спокойно. Женился поспешно, лишь бы съехать от матери. Через полгода у него родилась кудрявая, непохожая на него девочка и открылась язва желудка.

* * *

Мать умерла тихо и быстро, не успев даже выключить телевизор. Когда Валерка приехал, в квартире раздавался многоголосый хохот: шла юмористическая передача. Соседнюю комнату занимали квартиранты, и Валерка провел ночь рядом с матерью, разложив диван. Ему было совершенно не страшно. Только теперь, при свете уличного фонаря за окном, он смог рассмотреть ее лицо. Оно было спокойным и строгим, с правильным носом и красиво очерченными губами.

Под утро Валерке снился отец: он сидел за тюлевой занавеской, беззаботно закинув ногу на ногу, и разгадывал кроссворд.

В холодильнике у матери остались старые, непроявленные пленки, отснятые еще отцом. Скорее всего, они уже испортились, но Валерка решил их забрать и попробовать. Вдруг хоть что-то. Работать с химикатами он умел – отец научил.

Все пленки оказались засвеченными. Кроме одной. Она лежала в пластмассовой коробочке другого цвета и была подписана крупным и круглым, не отцовским почерком. Валерка ее проявил и напечатал фотографии.

Вначале была отснята белокурая женщина, в накинутой на голое тело мужской рубашке, худенькая и глазастая. Она стыдливо прикрывала руками грудь, хохотала, с черешней за ухом сидя на подоконнике гостиничного номера, лукаво выглядывала из ванной… Валерка решил было уже, что это ошибка, что чужая и очень личная пленка случайно попала к ним, но увидел следующий снимок: отец в летней шляпе за накрытым столом, рядом – она. Девушка чем-то напоминала мать в молодости. Потом – улыбающийся отец, стоя по колено в реке, держит ту же девушку на руках. На ней полосатый вязаный купальник и ожерелье из лилий, одной рукой она обнимает отца за шею.

Это были последние снимки отца оттуда, из злополучного Дома отдыха. Валерка смотрел на отца и ту самую «тварь» и не мог отвести взгляда от их счастливых лиц.

Он закурил, подошел к окну. На душе у него сделалось отчего-то светло и хорошо. Он еще раз взглянул на фотографии, погасил свет и пошел в спальню. По пути тихо приоткрыл дверь в комнату дочери. Она спала в сползших наушниках, по подушке раскинулись длинные курчавые волосы. Валерка осторожно снял с дочери наушники, едва удержавшись, чтобы не поцеловать ее в лоб.

Потом он осторожно, чтоб не потревожить жену, лег в постель, закрыл глаза, и жизнь легко и головокружительно вдруг потекла сквозь него, пронося потоком картинки: деревья, лица, юная улыбающаяся мать, отец в шляпе, желтые лучи солнца в верхушках сосен, запеленатая дочь в его руках на пороге родильного дома, он в гостях у матери за столом, уставленным салатами и закусками, спокойное, будто освободившееся лицо матери при свете уличного фонаря…

Под утро Валерка задремал, и ему приснилась река, заросшая лилиями. Будто он сам выходит из воды, вынося на руках отца и мать. Они совсем молодые и такие маленькие, что каждый помещается на сгибе локтя. На отце соломенная шляпа, девичью грудь матери прикрывает ожерелье из лилий. И Валерка знает, что сейчас усадит их на берегу, напоит прохладным лимонадом, и все-все будет хорошо. Но когда он выходит на берег, руки его пусты.

Часть 2

Чтобы мы оба ничего не почувствовали

Первый

Договорились встретиться в «макдаке» на Пушкинской. Это он предложил. Денег на ресторан не было и вообще.

Он пришел первый, заказал бигмак, колу. Сел у окна. На улице накрапывал дождь. Незнакомые, озабоченные люди сновали туда-сюда. У него были жена, любовница и тот неприятный период в жизни, когда всем про всех известно.

Она сильно опаздывала. Три раза звонила, много говорила. Он уже начал жалеть, что согласился встретиться спустя пятнадцать лет. Зачем возвращаться к старым историям?

– Надежда! Ты?

– Я, Николай Алексеевич.

– Боже мой, боже мой… Кто бы мог подумать!..

Подобные, описанные Буниным встречи пугали его.

Она снова позвонила, сказала, что уже недалеко. Стоит в пробке. «Надеюсь, ты дождешься». Он завершил вызов и подумал: «Черт бы ее побрал!» Сама разыскала, сама предложила встретиться. А теперь он сорок минут ждет, как будто без того мало проблем.

Голос у нее был все тот же. «А вдруг она бабища страшная?» Но тут же вспомнил фото на «Фейсбуке». Не бабища и не страшная. Даже красивая. Но все равно – на фига ему это? А ей?

Он шумно отпил колу. Вспомнил утреннюю сцену дома. Жена в дверях с опухшими глазами. По утрам у нее всегда узкие глаза. Раньше он ласково звал ее «мой япошка». На руках сын. Немой укор. Нет, не немой:

– Опять поздно придешь?

Он не ответил, молча завязывал шнурки.

– Как смеешь ты вот так ходить с лицом порядочного человека? – сказала она тихо. Сын испуганно смотрел сонными глазками.

Он откусил от бигмака, посмотрел на свое отражение в стекле. Лысина со лба, растрепанные курчавые волосы, грустные глаза, грустный рот. Он не был похож на подлеца, который привез жену в чужой город, чтоб здесь увлечься другой. С непростительной разницей в возрасте. Теперь ему не хватало ни сил, ни денег.

– Привет!

Она стояла над ним. Короткая стрижка, внимательные глаза.

Он положил недоеденный бигмак на поднос. Она беззастенчиво, как ребенок, рассматривала его.

– Ну, вот я, – сказал он.

– Ну, вот ты, – весело ответила она.

Села.

– Будешь что-нибудь?

– Я бы кофе выпила.

Он принес ей капучино и маленькое шоколадное пирожное на блюдце. Сел.

– Три сахара. Нормально?

– Да, вполне сладко. Спасибо.

Отпила. Посмотрела на него с улыбкой.

Изменилась. Стала лучше. Красавица.

– Ну, как жизнь? – спросил он.

– У меня?

– Да.

– Нормально. А у тебя?

– Терпимо.

– Ты женат? Встречаешься?

– И то, и другое.

– Даже так? – она весело подняла бровь.

– А ты?

– Была замужем. Сейчас живу с мужчиной.

– А есть разница?

Посмотрела серьезно. Он доел бигмак. Зашуршав, скомкал бумагу. Она взяла чашку, поднесла к губам. У нее были ухоженные руки с продолговатыми блестящими ногтями. Он подумал о жилистых, красноватых от воды руках жены.

– Чем ты занимаешься? – спросил он.

– Бизнес-проекты. Руковожу отделом. А ты?

– Художник. Рисую комиксы.

Она улыбнулась:

– У тебя прическа, как у Красти из «Симпсонов».

– Я и есть долбаный Красти, – он грустно усмехнулся.

Она поддела вилкой кусочек пирожного, положила в рот. Облизнула губы. Поймав его взгляд, смущенно сказала.

– Вкусно.

– Насколько я помню, – сказал он, – я был твоим первым мужчиной.

Она опять улыбнулась:

– Почему был? Ты и сейчас…

Все получилось случайно. Она жила неподалеку от общежития. Он часто у них бывал: приветливая, интеллигентная семья, всегда можно было рассчитывать на ужин. Девчонка была ничего. Просто ничего. Ловил на себе ее взгляды. Влюбилась.

Однажды зашел – дома одна. Родители на даче, она к экзаменам готовится. Сбегал за вином.

Утром проснулся первый. Головная боль от вчерашней бормотухи. Она спала рядом. Крепко. Рот по-детски приоткрыт, и на подушку тянется тонкая, прозрачная ниточка слюны. Он стал одеваться. Она села на кровати. Он натягивал брюки, чувствуя себя вором, которого застиг хозяин.

– Уходишь? – спросила она.

– Да.

Потом, встречаясь в университете, улыбался как ни в чем не бывало. Она вымученно улыбалась в ответ. Экзамен завалила. Ходить к ним в гости он перестал.

Потом она стала с кем-то встречаться, он тоже. Со временем забылось, вытеснилось из памяти. А теперь, когда перед ним сидела сильная, независимая женщина, зачем-то вспомнилось.

У него зазвонил мобильник.

– Ты с женой поговорил? Я так больше не могу! – В телефоне всхлипнули. Что-то громко брякнуло. Вызов прервался.

Она посмотрела на него своими спокойными серыми глазами:

– Тебе пора?

– Да, наверное.

– Ну хорошо. Была рада увидеть.

Она вытерла салфеткой губы.

– Тебе куда? Я в сторону ВДНХ. Могу подбросить.

Они ехали в ее машине. Ей позвонили. Видимо, ее мужчина. Она говорила с ним смешливо и ласково. Он смотрел на узкие кисти ее рук, уверенно лежавшие на руле, на сильную шею, гордо посаженную голову.

– Куда поворачивать? – спросила она.

– Вот здесь, на остановке.

Она мягко затормозила. Прощаясь, он потянулся к ней. Она торопливо и как будто брезгливо чмокнула его в щеку. На него дохнуло мускусно-цветочным ароматом и чем-то давно забытым. Он вышел из машины, закинул на плечо сумку. Вспомнил что-то, торопливо открыл молнию. Достал журнал с голубой обложкой. Протянул:

– Это тебе. Свежий номер. Шестнадцать полос – мои.

Она взяла журнал в руки.

– А у меня для тебя ничего нет, – улыбнулась будто виновато.

– Даша, – сказал он.

– Что? – она подняла спокойные серые глаза.

– Хорошо выглядишь.

Она промолчала. Он аккуратно захлопнул дверь машины.

– Слав, – позвала она.

Он обернулся, наклонился к отрытому окну.

– Еще раз хлопни, – сказала она. – Не закрылось.

Мигнув фарами, машина уехала. Он шел по улице, переступая длинные тени фонарей, жадно и часто затягиваясь. Остановился. Домой не хотелось. Никуда не хотелось. Он долго чиркал зажигалкой, закуривая новую сигарету.

Черешня

Тем летом Женя с мужем поехали в Крым. Сняли большую, скучную квартиру. Штормило. Ярко-алые маки на тонких стеблях гнулись от порывов ветра.

Они знали друг друга еще со школы. И вдруг, на последнем курсе университета, случайно сошлись, почти сразу поженились и в той же необъяснимой спешке стали родителями недоношенного, ни на кого не похожего мальчика.

– Не мышонок, не лягушка, а неведома зверушка, – шутила по-свойски свекровь, купая в ванночке Никиту.

Ребенок был жалок. Женя не любила его. Он принес только мучения и боль, навечно привязав ее к этим грубоватым, совершенно чужим людям. Свекровь крутила и поворачивала тельце Никиты, с медицинской беззастенчивостью промывая и прочищая все его крошечное человеческое естество. Женя следила за ее большими, ловкими руками, так похожими на руки мужа, и замечала, как помолодела свекровь с тех пор, как появился внук. Она будто бы напиталась ее, Жениными соками: готовила, ходила, говорила, мыла по сто раз в день пол с хлоркой. В доме пахло как в больнице. Женя целыми днями лежала лицом к стене, поднимаясь, только чтобы покормить ребенка. Тот присасывался жадно и больно, и все тянул и тянул ее своим маленьким синеватым ротиком. Ей хотелось отбросить его, как огромную пиявку.

Муж и свекровь были похожи: светловолосые, с ярким пятнистым румянцем и крупными руками и ногами. Эти люди крепко стояли на земле. Посоветовавшись, они решили назвать ребенка Никитой. Женя не стала возражать.

Ей все казалось, что именно они, эти незатейливые, цепко и правильно держащие свою жизнь люди, виноваты во всем. Чужая порода, которая в ней так и не смогла прижиться и дать правильные ростки, терзая сначала токсикозом, потом ранними мучительными родами.

Она никогда не говорила об этом мужу, но это будто висело в воздухе, когда они обедали, загорали, плавали на лодке, когда с какой-то страстной ненавистью занимались любовью.

– Почему у тебя такое скорбное лицо? – спрашивал муж.

Он уже загорел кирпично-красным загаром, который бывает у белокожих людей, с удовольствием, шумно отплевываясь, плавал, с аппетитом ел.

– Ну что опять? – смотрел он на нее с заботливым раздражением.

– У тебя лак облупился, некрасиво, поправь!

– Дурацкая майка, тебе не идет!

– Не убирай волосы за уши!

И она, как злой ребенок, ходила только в этой дурацкой майке, прилизывала волосы как можно отвратительнее и отталкивала его большие руки.

В конце концов они так рассорились, что она взяла билет и уехала раньше. Он вяло пытался ее остановить.

* * *

В купе с ней ехали трое: породистый мужчина за пятьдесят, худая женщина с серым лицом, на котором заранее было написано осуждение, и ее сын, вялый долговязый подросток.

Мужчина оказался военным в отставке. Он вежливо поздоровался со всеми, но говорил только с ней. У него был властный, бархатистый голос, синие глаза и белые от седины волосы. Мать и сын смотрели на него с подобострастным испугом.

Женя легла и открыла книгу, а он смотрел на ее ноги с облупившимся лаком. Она поджала ногу под себя. Он улыбнулся.

– А хотите вина? Коллекционного? – сказал мужчина, обращаясь будто бы ко всем, но глядя только на Женю. – «Князь Голицын». Был у друга в горах. Угостил. Изумительное вино, такого нигде не купите.

Женщина с серым лицом торопливо отказалась и за себя, и за сына, засобиралась, и они вышли из купе.

Мужчина достал из сумки пластиковую бутыль с напитком янтарного цвета. Поставил на стол. Вагон качнулся, он ловко поймал бутыль. У него были крупные, загорелые кисти со светлым пушком. Женя отложила книгу, села.

– Сейчас, – мужчина разлил вино в два стаканчика. Протянул один Жене: – Попробуй. Такого ты не пила.

Женя сделала глоток. Вино было ароматным, густым и приторно-сладким. Он смотрел на нее не отрываясь. Она улыбнулась.

Хмелея, Женя становилась легче, свободнее. Открылась дверь купе, мать и сын вошли, сразу полезли наверх и замерли, вжавшись в полки. Женя, не зная, куда деть глаза, открыла книгу. Книга была куплена свекровью в церковной лавке и напутственно вручена перед поездкой.

– Что читаешь? – спросил мужчина. Женя не любила, когда незнакомые говорили ей «ты», но сейчас это было приятно.

– Крестьянкин, – она повернула к нему зеленоватую с крестиком обложку книги, чувствуя всю фальшивую театральность подобного чтения здесь и сейчас.

Он весело присвистнул, прищурившись, заглянул ей в глаза.

– А ты и правда веришь? – спросил он, и она почувствовала, как он легонько наступил под столом ей на ногу.

– Ну, так, – растерянно улыбнулась она. – Безусловно, существует какая-то высшая сила… – Она беспомощно замолчала.

– Не, не веришь, – он улыбнулся. – Глаза у тебя зеленые, вот и не веришь никому! На мысе Фиолент была? Скала святого явления, все дела. Наша часть там стояла. Тоже явление, – он подмигнул. – Свято-Георгиевский монастырь там.

– Да, заезжали.

– Тебя в мужской монастырь пустили?!

– Мы с паломниками были.

– А… Кошки у них худющие, а настоятель – о! – он показал рукой огромный живот.

Она засмеялась.

– А какой там Яшмовый пляж! Была?

– Нет.

– Я счастливый – на Фиоленте все детство провел. Он улыбнулся светло и весело. Посмотрел в окно.

Помолчал. Потом спросил серьезно:

– Что у тебя стряслось?

– Ничего.

– От хорошей жизни по монастырям не ездят. Еще раз пристально взглянул на нее:

– Почему одна едешь?

– Домой захотела…

– А дома кто?

– Ой, мне черешни надо купить! – вспомнила вдруг Женя, увидев на платформе старуху с ведром, прикрытым марлей.

– Купим! – широко улыбнулся военный, поблескивая зубами. – Я тебе такую выберу! Я ж местный!

В Мелитополе, когда вышли за черешней, она покачнулась, и он обнял ее за талию. Она чувствовала сквозь тонкую майку его теплую ладонь. Не убирая руки, он долго и с удовольствием торговался. Купили ведро темной, спелой ягоды. Бабка все не хотела продавать само ведро.

– Ти що ж, мати… жадібна як єврей, – весело говорил он на бабкином языке, блестя зубами. – І відро-то паршиве. Я тобі на три нові дам!

Уговорил. Сдачу брать не стал. Старуха на радостях что-то запричитала, приложив жилистую руку к груди.

С голубым ведром, полным черешни, вернулись в вагон. Тетка и ее сын уже спали. Стоял полумрак. Робко заглянула проводница:

– Чай будете?

– Да какой чай, жарища, – весело сказал он. – Ти, красуня, мені скажи – купе вільне є?

Проводница с презрительностью соперницы глянула на Женю, покачала головой. Дверь закрылась.

– Еще? – мужчина показал на бутыль.

– Нет.

Он улыбнулся и посмотрел ей в глаза. Она ответила ему смущенной улыбкой. Во рту у нее пересохло от приторного вина и волнения. Она поправила подушку.

– Спать хочешь? – спросил он.

– Да.

– Что с тобой делать – ложись. Я тоже тогда лягу.

Он снял туфли, лег. Его большому телу было тесно на узкой полке. Она тоже легла, прямо в шортах, прикрывшись простыней. Его глаза блестели в темноте. Он протянул руку под откидным столиком, дотронулся до нее:

– Сколько тебе лет?

– Двадцать пять.

– Замужем?

– Да.

– Иди сюда.

Она не пошевелилась. Он убрал руку.

– Ты умная, – сказал он, – умная и красивая.

Замолчал. Уставился в потолок. Она смотрела на него. Он был, кажется, старше ее отца.

– Вы тоже красивый, – сказала она.

Он усмехнулся, быстро взглянул.

– Дедом стал. В прошлом месяце. Еду внука смотреть.

– Богатырь, наверное, – сказала она.

– Да какой богатырь, еле выходили!

Он перестал улыбаться. Она села и, обхватив колени, смотрела на него. Он устало поднял глаза.

– Ну что ты смотришь?

– Ничего.

– Старый?

– Нет.

– А какой?

Она не ответила. Он шумно вздохнул и неловко зашевелился на узкой полке. Пробегающие полосы света падали на его крупные руки. Расстегнул ремень на брюках, взвизгнула молния. Женя отпрянула, вжавшись в стену.

– Не бойся, спят все, – сказал он. – Дай мне ножки. Просто ножки дай, и все.

– Они грязные, – сказала она.

– Глупая.

Она не шевелилась. Он сел, наклонился, взял в руки Женину маленькую ступню, притянул к себе, прижал к теплому животу с мягкой порослью. Женя замерла. Он откинулся назад, упершись головой в верхнюю полку. За окном проносились фонари, темные полосы мелькали на его лице. Женя смотрела и не могла оторваться. Поезд дрожал и раскачивался. На верхних полках спали тетка и ее сын. А может и не спали, просто лежали, боясь выдать свое присутствие. От стыда Женя улыбнулась. Он прикрыл глаза. Поезд вздрогнул вместе с ним, сбавляя ход. Наконец со скрежетом остановился.

В дверь купе постучали. Женя поджала под себя ноги, он улыбнулся ее испугу, натянул брюки, раздраженно дернул дверь.

Проводница зыркнула сначала на Женю, потом на полковника:

– Купе есть свободное.

Он сошел рано утром. Уже с сумкой долго смотрел, как она спит. Она не спала, чувствовала его взгляд, но лежала и боялась шелохнуться.

На перроне он весело отмахнулся от заспанных таксистов, высматривая кого-то вдалеке.

* * *

– Дрянь, а не черешня, – сказала свекровь, сидя над голубым ведром. – За сколько ж брала такую?

– Не помню, – сказала Женя. – Недорого.

– А ведро зачем купила?

– Чтоб везти удобнее.

– А толку… Переспелая. И дня не пролежит. Сверху хорошая, а внизу уже вся поползла.

– Так сейчас съедим! – Женя подошла к ведру, зачерпнула пригоршню, положила черешню в рот.

– Куда немытую?!

– А я немытую хочу! Она вкуснее! Свекровь внимательно посмотрела на Женю:

– Ты не переживай, приедет. Побесится и вернется. Я его знаю – завтра уже приедет.

– А я не переживаю, – сказала Женя, сунула в рот еще ягод. – Какая ж она плохая? Как мед сладкая!

Свекровь еще раз внимательно посмотрела на Женю:

– Ты, часом, не беременная?

Женя усмехнулась, покачала головой. В дверях обернулась. Свекровь вдруг сжалась под ее взглядом, чего никогда раньше не случалось, и, склонившись над ведром, торопливо принялась перебирать черешню.

Художники

I

– Ты когда-нибудь кончаешь? – Глеб затянулся сигаретой, глядя в потолок. Положил руку под голову.

Она молча водила ладонью по его груди.

– И с мужем нет?

Она улыбнулась, помотала головой.

– Ясно.

Глеб встал. Прошелся по мансарде, щелкнул крышкой чайника. Еще раз затянулся и, прищурившись, уставился на незаконченную картину на мольберте. Там была изображена обнаженная женщина. Та самая женщина, которая сейчас наблюдала за ним из постели. Глеб стряхнул пепел на пол.

– Кофе будешь?

Она закивала.

– Тогда вари.

Она послушно встала, накинула его рубашку, пошла к плите.

Глеб присел за мольберт как был голый. Всмотрелся в набросок. Расставив ноги, сделал несколько мазков.

* * *

В курилке было серо от дыма. Глеб, держа сигарету в руке, говорил приятелю:

– Спокойная, без претензий. Тело красивое. И что замужем – хорошо. Мне сейчас серьезного не надо. Что прошу – все делает. Ласковая. Но за три месяца ни разу!

– А ты спроси, – полненький приятель усмехнулся, – может, ее не устраивает что-нибудь?

– Да брось!.. Знаешь, даже Антонину вспомнил. Сколько крови попила. И не любила. Но как в постели орала!

– Пол-этажа. В общаге будила!

Они засмеялись.

– Как она? Общаетесь?

– Сто лет не видел. Говорят, замуж вышла, детей нарожала.

Они помолчали.

Глеб затушил окурок:

– У тебя-то как?

– Ленка химию прошла. Вроде лучше.

– Все то же, что зимой?

– Ага.

– Ну, держитесь. Увидимся.

Глеб запахнул пиджак и, шагая через две ступеньки, пошел вниз по лестнице.

* * *

Глеб открыл дверь в мастерскую.

Она мыла пол. Стоял знойный день. Окна были распахнуты. Блузка, юбка аккуратно лежали на кресле. Она обернулась, тыльной стороной руки поправила волосы. Глеб поискал сухое место на полу, поставил папку с эскизами. Она наклонилась над ведром и отжала тряпку.

– Слишком современное белье, – сказал он. – В атласном лифчике ты была бы лучшей девушкой Советского Союза.

Она улыбнулась.

– Зачем? – он указал на тряпку в ее руках.

– Пыльно.

– Ты отпросилась?

– Последнюю пару отменили, муж на футболе.

– И ты пришла ко мне, чтоб вымыть пол?

– Ты кашляешь от пыли.

Он подошел к ней вплотную, обнял. Притянул к груди ее голову. Мокрая тряпка шмякнулась на пол.

Глеб курил и, прищурившись, смотрел в потолок. Она, стоя у плиты, держала кофеварку за длинную ручку.

– Наташа.

Она обернулась. К влажному лицу прилипли пряди волос.

– Наташа… у нас что-то не то.

Она молчала.

– Ты как будто не до конца моя.

Убежавший кофе с шипением заливал плиту.

* * *

– Хорошая работа.

Пожилой человек в просторном пиджаке стоял перед холстом с изображением обнаженной женщины. Женщина сидела на стуле, лицом к художнику, держась руками за сиденье и слегка расставив ноги.

– Теплая, живая. Вот здесь очень хорошо тени легли.

Человек в пиджаке, почти касаясь холста, провел пальцами у внутренней поверхности бедер:

– Дотронуться хочется.

Опустил руку. Помолчал, любуясь.

– Напряжение какое. Кажется, дотронешься – и она взорвется. Отзывчивое тело. Ведь отзывчивое?

Пожилой человек с хитрой улыбкой посмотрел на Глеба. Глеб пожал плечами.

– Глеб. Я был очень дружен с вашим отцом. И вас очень ценю. Вы – способный человек. Молодой, горячий. Это ваше дело. Но, знаете, в одной из аудиторий, где вы ведете, на парте нацарапан стишок: «Глеб Сергеевич Опалов с каждой третьей переспалов».

– Андрей Сергеич, это ошибочная статистика. Автор шел на поводу у рифмы.

Человек в просторном пиджаке посерьезнел:

– Я понимаю, это не школа. Люди взрослые. Вы ненамного их старше. Но я прошу вас быть благоразумнее.

Глеб кивнул. Человек в пиджаке отошел от мольберта и снова посмотрел на картину.

– А работа очень живая… Не останавливайтесь. Хорошую волну поймали.

* * *

Наташин муж все узнал. Устроил скандал. Она сразу прибежала к нему. Он посадил ее за стол, успокоил, посоветовал еще раз спокойно объясниться с мужем. Мол, бабская дурь. Художник. Ловкий. Рисовал. Предложил вина. Завлек. Каюсь. Больше не повторится.

Она смотрела на него удивленно, потом встала, подошла к окну. Он говорил, приводил аргументы, смешные, остроумные способы все склеить и вернуть. Наташа развернулась, пошла к раковине. Намочила тряпку. Он смотрел, как ее рука быстро и тщательно протирает подоконник.

Она закончила. Спросила:

– Пойду?

Он пожал плечами:

– Иди.

В коридоре догнал и обнял. Она остановилась и, к его удивлению, разрешила себя поцеловать. Ответила на поцелуй. Он стоял, не зная, что делать дальше. Она улыбнулась:

– У меня к тебе одна просьба.

– Какая?

– Протирай пыль хотя бы раз в неделю.

Аккуратно, чтоб не хлопнуть, закрыла за собой дверь.

II

Андрей Сергеевич долго переходил от одной картины к другой. Подолгу стоял. Присматривался. Глеб не выдержал:

– Ну что?

Андрей Сергеевич покачал головой:

– Глеб, не то. Что-то ушло из работ. Все распадается… Та, первая, – он сделал в воздухе жест, как бы обводя воображаемые бедра, – та была хороша. А эти…

Он подошел к одной из картин.

– Тени выглядят как огромные родимые пятна. Это тело отталкивает.

Он отошел, присмотрелся:

– Алька, что ли, с первого курса?

Глеб кивнул.

– Глеб, Глеб. Вы путаете творчество и жизнь.

Андрей Сергеевич посмотрел на часы:

– Так, мне на совещание надо. Работайте, думайте, пытайтесь… Время еще есть. – Он хлопнул его по плечу, улыбнулся. – Все приложится.

Глеб закрыл папку. В дверях его окликнул Андрей Сергеевич:

– Та натурщица на стуле? Из наших, местных?

Глеб помотал головой.

– Не дадите телефон?

Глеб усмехнулся. Нацарапал на листке цифры.

– Но у нее телефон две недели не отвечает.

Андрей Сергеевич взял в руки бумажку.

– Возможно, он не отвечает только вам.

* * *

Глеб и его приятель сидели в столовой друг напротив друга. Откусывая хлеб, приятель быстро и с аппетитом ел суп. Глеб, не притрагиваясь к еде, смотрел в окно.

Приятель перестал есть, взглянул на него:

– Что за траур? Ты про Сергеича все?

Глеб не ответил.

– Да брось ты! А судьи кто? Ты когда в последний раз у него приличную работу видел, а? Он все больше о методиках вещает и по конференциям разъезжает.

– Без него вижу, что плохо.

– Не самоедствуй. Лучше расскажи – девицу-то свою до оргазма довел? – приятель вытер улыбающиеся губы салфеткой.

– Нет. Мы расстались.

– Из-за этого?

– Из-за того, что я мудак.

Приятель отпил компот.

– Не, ну ты что-то совсем расстроен.

Глеб встал, придвинул к приятелю нетронутую порцию:

– Будешь? Я не хочу.

Приятель посмотрел на котлету. Улыбнулся смущенно.

– Бери-бери.

Приятель с аппетитом пододвинул к себе тарелку:

– Ленка в больнице. Я оголодал слегка.

Глеб нахмурился:

– Опять рецидив?

– Не, – приятель принялся за котлету. – На сохранении. Беременная.

Глеб присвистнул.

– А разве сразу после химии можно?

– Врач сказал: если Бог дал – значит, можно.

* * *

Глеб вошел в мастерскую, не разуваясь, упал на кровать. Пол был такой грязный, что оставались следы. Он почему-то вспомнил, что сегодня среда. Ее муж часто был в это время на футболе, и она забегала. Торопливо сметала пыль, что-то готовила. Иногда позировала. Он пользовался ею, как и множеством других женщин: ел то, что она готовила, ходил по чистому полу, который она мыла. Рисовал ее тело. Он не просил их об этом. Поэтому и благодарности не испытывал.

Он встал, распахнул окна. С улицы дохнуло зноем. Он поднял прислоненную к стене картину. Она. Нежная и замершая. Вытащил из шкафа старую простыню. Обмотал ею картину. Взглянул на часы.

* * *

Он хорошо помнил ее адрес, хотя был тут только однажды. Большая сталинская арка, площадка с покосившимся турником, палисадник с одиноким кустом. Он стоял и курил, понимая, как нелепо его появление здесь.

Молодая женщина с коляской прошла мимо, с любопытством посмотрев на него. Проехал, прозвенев звонком, мальчик на велосипеде. Две долговязые подружки прошли хихикая, посмотрев на замотанную в простыню картину.

Наконец он заметил ее. Она шла не одна. Поспешно бросив окурок, он зашел в арку.

Они о чем-то говорили. Наташа улыбалась своей спокойной улыбкой. Ее муж, высокий, спортивный человек, рассказывая что-то смешное, открыл дверь подъезда. Пропустив ее вперед, шлепнул сзади. Она переливисто рассмеялась. Глеб почувствовал, как сжалось горло. Быстро пошел к остановке. Картина осталась в арке.

* * *

– Как же так, Глеб? Где потеряли? Это была великолепная вещь! – Андрей Сергеевич возбужденно ходил по комнате.

Глеб курил, глядя в окно.

Андрей Сергеевич остановился рядом:

– А я вот в последний момент решился. Сколько можно заниматься административными вопросами? Я ведь тоже художник.

В девушке с обнаженной спиной, которую Андрей Сергеевич представил на конкурсе, Глеб сразу узнал Наташу. Картина была не без недостатков. Но странно – к ней тоже хотелось прикоснуться.

– Удивительная женщина, – смущенно говорил Андрей Сергеевич Глебу, – будто свет изнутри идет.

После вернисажа, когда они пили в служебной коньяк, он, раскрасневшийся и пьяный, шепнул Глебу:

– Я хоть и старик, но никогда донжуанству вашему не завидовал. На кой мне свиристели эти… А тут в первый раз затосковал. Такая женщина… и…

Глеб поднял пьяный, затуманенный взгляд:

– Что?

– Вашей была. Ведь была? – Андрей Сергеевич жалобно смотрел на Глеба.

Глеб нехорошо усмехнулся. Потом мотнул головой и налил себе еще.

Медуза

Рейс задержали. Было два часа ночи по местному времени, когда они приехали в отель. Он сразу заснул, даже во сне сохраняя недовольное выражение лица. Марина стояла перед зеркалом, держа в руке открытую пудреницу и пытаясь рассмотреть свой затылок. Перед отъездом она подстриглась. Слишком коротко. Она переложила пудреницу из одной руки в другую. В зеркальце был виден затылок с тонкими, беспомощно торчащими волосами, напряженная шея и уши. Одно оттопырено. Школьный кошмар вернулся через четверть века и накрыл ее здесь, в отеле Майорки, куда она приехала с чужим мужем.

Она положила пудреницу и вышла на балкон. Море шелестело галькой. Голубая пустота бассейна светилась изнутри. Желтый матрас, перегнувшись пополам, вздрагивал на ветру, как оса в предсмертной агонии.

Завтрак подходил к концу. Отель был полон. Официанты носились со страдальчески вежливыми лицами, не успевая убирать столы. Перед ним стояла тарелка, щедро наполненная помидорами, омлетом и зажаренными ломтиками окорока. Марина ковыряла йогурт. Мимо прошла толстая, фиолетовая индуска, похожая на богиню Кали. У нее на руках вертел головой светлокожий курчавый ребенок. Марина жадно посмотрела на крошечную ножку.

– Смотри какой, – сказала она ему. – Совсем на индуса не похож.

– В этом отеле слишком много детей, – ответил он. – Надеюсь, нам попались соседи без детей. И так паршиво сплю.

– Вон тот высокий англичанин, – продолжила Марина, – их отец. Надо же – полюбили друг друга, поженились.

Жуя, он без интереса посмотрел в их сторону:

– Отважный мужик. – Проглотил, ковырнул вилкой в тарелке. – Помидоры, как В Москве. Недозрелые.

– Пожалуйста, открой зонт!

– Тебе что, жарко?

– Нет, но на меня светит солнце.

– Ну и что?

– Загар мне ни к чему.

Марина открыла зонт, повернувшись к нему спиной. Он скользнул по ней взглядом. Она заметила.

– Что?

– Ничего.

– Что ты так смотришь?

– Ничего.

– Я подстриглась.

– Да?

– Что? Плохо?

Полулежа на шезлонге, он смотрел в айпад.

– Нормально.

– Но ведь раньше было лучше?

– Отрастет.

– То есть тебе тоже кажется, что раньше было лучше?

Он утомленно потер переносицу.

– И сейчас нормально.

– Нет!

Марина встала.

– Что? – он оторвал глаза от экрана.

– Пойду поплаваю.

– Там медузы.

– Плевать!

– Будь осторожна.

– Это смешно.

– Что?

– Что значит это будь осторожна?

– Постарайся не задевать медуз.

– Задевать медуз?!

Марина нервно расхохоталась.

– Перестань, – сказал он.

Ничего не ответив, она начала спускаться по лестнице к морю. Он смотрел ей вслед. Порыв ветра взъерошил ее короткие волосы, обнажив оттопыренное ухо.

Море было слишком холодным для июня. Марина зашла в воду по колено. Остановилась. Эта поездка должна была все решить. И как специально – такая нелепая стрижка! Она который раз вспомнила визит к парикмахеру: пришла, села в кресло. Улыбчивый незнакомый мастер вымыл ей волосы, надел черную накидку с белым цветочком, щелкнул ножницами… Она с ненавистью дотронулась до коротких волос. С поднятыми руками, как арестованный, зашла в воду.

Ее долго не было. Он встал, размялся. Подошел к бару и попросил пива. Молодая барменша, наливая пиво, улыбнулась. Он устало улыбнулся в ответ. Обычная европейская вежливость. Старший по бару, рослый испанец с блестящими, зачесанными назад волосами, проходя, на мгновение остановился за спиной барменши. Та быстро, без улыбки, оглянулась. Бармен подошел к кассе и выбил чек. На его пальце блестело обручальное кольцо.

«Старший спит с барменшей», – подумал он.

Марина все не возвращалась. С бокалом в руке он подошел к лестнице, ведущей к пляжу. Вода в заливе была так прозрачна, что виднелось дно с островками водорослей. Из-за ветра купальщиков было немного. Он долго искал ее глазами.

Пять лет назад, когда они начали встречаться, он умел находить ее в любой толпе, чувствовать на любом расстоянии. Еще не дойдя до подъезда, он уже знал, дома она или еще не вернулась. Теперь он смотрел на несколько тел, плавающих в прозрачной, как стекло, воде и пытался вспомнить цвет ее купальника.

Наконец он ее увидел. Далеко за буйками. Она быстро плыла кролем. Никто не умел так женственно плавать кролем. Вот она проплыла мимо колеблющегося на волнах желтого шара, на секунду замерла. Снова поплыла. Вздрогнула и замерла. Поплыла. Вздрогнула. Он поставил пиво на столик и бросился спускаться к пляжу.

Зайдя по грудь в воду, он подхватил ее на руки.

Марина бессильно улыбнулась, обняла его за шею.

– Что с тобой? – спросил он.

Она задрала локоть. На коже были рассыпаны коричневые точки.

Когда он был на середине лестницы, ее голова упала ему на плечо.

Старший бармен торопливо звонил по телефону. Девица из бара принесла две половинки лимона. Сказала, что надо промыть ожоги лимонным соком. Дул порывистый ветер. Марина лежала в тени зонтика. Капли воды сбегали на землю. Он стоял на коленях перед шезлонгом и гладил ее по мокрым волосам.

* * *

Машина скорой помощи, покачиваясь на поворотах, неслась по шоссе. Голубоватая капля какого-то раствора появлялась, замирала и исчезала в прозрачной трубке капельницы, тянущейся к ее руке. Разговорчивый медбрат бубнил что-то на плохом английском.

Он вспомнил, что его айпад остался на пляже. Медбрат что-то рассказывал про одну женщину из двадцати тысяч. Что анафилактический шок – очень редкая реакция на укус медузы. Один случай на двадцать тысяч. И это случилось именно с ней.

– Your wife is a very special woman[1], – твердил медбрат.

– Do you know my wife?[2]

Ему хотелось, чтоб медбрат заткнулся.

Медбрат на секунду задумался.

– Girlfriend?[3]

Он кивнул, подумав, как невинно это звучало на чужом языке.

– You have a very special girlfriend[4], – сказал медбрат и стал смотреть на дорогу.

Во дворе больницы Марина пришла в себя. Он запомнил ее по-детски испуганное лицо, когда его попросили остаться, а ее повезли куда-то по длинному коридору. Он вспомнил, что такое уже было однажды. Она делала аборт. Он отвез ее в лучшую клинику. Все прошло отлично.

Его жена тогда тоже была беременна.

Вошел доктор – добродушный упитанный испанец. Спросил по-английски, что случилось.

– I don't know[5], – ответил он и почему-то посмотрел на свои ладони.

* * *

Никогда он не был так внимателен к ней. Никогда она не была так счастлива, как в те четыре дня в госпитале Плайя де Муро.

На ней были белая майка и шорты. Сестра катила ее в инвалидном кресле. Марина могла идти сама, но таковы были правила госпиталя. Он встречал ее у дверей.

Осунувшийся, с букетом цветов. Светило яркое солнце. Марина вдруг подумала, что так встречают жену с новорожденным. Но в ее руках был только маленький пакет с купальником. Когда они сели в машину, она заплакала.

Той ночью, когда он уснул, Марина долго стояла перед зеркалом. Потом вышла на балкон. В лунном свете залив напоминал маленькое, тихое озеро. Она подняла руки и с улыбкой провела ладонями по волосам.

* * *

Обратный рейс задержали. Он сидел в аэропорту Сан-Хуан, выпивая третий кофе и не зная, что делать дальше.

Четыре дня из семи ему пришлось провести в приемной больницы. Он очень волновался за Марину. Он не отдохнул. То, что не загорел, было даже кстати. Не придется объяснять жене, откуда в Германии такое солнце. У женщины, с которой он семь лет изменял жене, оказалась очень редкая реакция на укус медузы. Но у жены, с которой он прожил двадцать лет, была очень необычная реакция на измену. Ему попались очень редкие женщины.

Марина помахала ему рукой из-за стеклянной стенки дьюти-фри, показывая на какую-то коробочку. Он улыбнулся в ответ, как измученный родитель улыбается надоевшему ребенку. Кивнул. Она просияла.

Он вдруг почувствовал, что очень устал. Что, если было бы можно, он бы неделю, месяц или год просидел в этом кресле с видом на взлетную полосу.

Самолеты разбегались и взмывали в небо.

Шпроты

Я тогда себе сказал:

– Ты этого не сделаешь! А сделаешь – гореть тебе в аду! У тебя их семьдесят восемь было. Ты их считал даже, как мудак. Помнишь? Весна, «Аквариум» играет, пылинки кружатся в лучах солнца. Бреешься перед зеркалом, рожей своей любуешься – и вдруг сбился! Семьдесят восьмая или семьдесят девятая? Она уже в дверь звонит, а ты все стоишь и никак не можешь вспомнить.

Потом уже, когда ночью на балконе курил, решил: семьдесят восьмая. Фору дал. Любви.

А Таня – она же другая совсем. Тоненькая, смешная. Зубы немного мельче, чем надо. Хохочет, доверяет. С ней потом только две дороги – либо в мужья, либо в подлецы. Я ж знал.

Зимой думал: влюбился. Даже снилась. Она в то время перевод делала. Песня на сербском. «Рингишпиль». Смешно так пела: «Деревянные лошадки тихо кружатся, спешат…» Шапка меховая. Глаз не видно. Только кончик носа и смеющийся рот. Я тогда в Андорру с очередной своей на Новый год уехал. Скучал страшно. Как-то эсэмэску ей написал: «Без тебя деревянные лошадки грустно стоят»… Потом закружился как-то, забыл. Потом апрель.

Идем после занятий по Тверскому бульвару. У нее еще сапоги смешные: голенища широкие, а ноги тонкие. Рассказывает что-то. Киваю. А сам как пес ловлю носом и брюхом весенний воздух. Она после зимы бледная, профиль грустный. Хочется взять его в ладони.

На улице почти тепло. Говорю ей:

– Торопишься?

Она радуется, головой мотает:

– Нет.

Я:

– Посидим?

Сажусь на скамейку. На колени показываю в шутку. Она смеется, садится рядом, смотрит. Вот черт! Так смотрит – хоть сердце из груди доставай. Но собрался, сосредоточился. Начал. Я ж умею, когда соберусь. Говорю, говорю и знаю, какие у меня глаза в этот момент. Семьдесят восемь раз знаю, если с форой. Потом еще стихи, я ж умею. «Невинно, с той же простотой, с какой зовут на чашку чаю, мне все изменят – вплоть до той, которой я еще не знаю…»

Она смеется, серьезнеет, жалеет. Так честно все у нее, что вдруг самому себя жалко. И руки ее целую холодные.

– Таня, тебе холодно?

Смеется, кивает.

– Таня, хочешь, я на колени встану?

Пугается, тянет за воротник пальто:

– Вы что?! Не надо!

– Таня, да ты замерзла совсем. Я тут… недалеко. Чаю…

Дома прямо в коридоре целовать ее начал. Она сжалась вся, но, чувствую, подалась. На руки ее подхватил, несу, на ухо шепчу. Господи, что шепчу!

Лицо сосредоточенное. Улыбаться перестала. Без одежды некрасивая. Спереди некрасивая. Рот приоткрыт, зубки мелковаты. И сзади. Тоже некрасивая. Волосы тонкие, примялись на затылке. Шея под ними белая, жалкая…

Ну, и все. Потом барин уже. Накинул халат, открыл холодильник.

Ей:

– Есть хочешь?

Она и кивает: «да», и тут же машет: «нет». Растерялась. Не понимает ничего.

В холодильнике шаром покати. Небрежно так банку шпрот открыл и прямо на стол поставил. Можно было хоть на тарелочку выложить, но поленился. И хлеб здесь же порезал. Полбуханки, всё кругом в крошках. Она вышла, села к столу. Дал неопрятный кусок с тремя рыбками тощими. Она подержала, положила на стол – и в коридор.

Спешит, собирается, ноги сует в сапоги свои смешные.

– Куда ты?

Она только рукой машет:

– Домой.

Не стал удерживать. Хотел уже, чтоб ушла. В коридор вышел, наклонился поцеловать. Она отвернулась. Дверь ей открыл. Подумал, надо бы проводить. Но переодеваться было неохота. Она лифт вызвала, секунду постояла, быстро глянула и по ступенькам побежала.

Я громко:

– Таня, куда ты?

Не ответила.

Дверь закрыл, пошел на кухню, съел ее бутерброд. Чаю выпил и спать завалился. Даже не позвонил.

* * *

Спустя три года встретились случайно. В супермаркете. Поправилась, но только лучше стала. Думал, и говорить не станет. Она ж тогда из института ушла. Нет, улыбнулась, остановилась. У меня период не лучший. С бодуна, в пакете лук, картошка и банка шпрот сверху. Как специально. Она глазами скользнула и сказала:

– У вас ничего не изменилось.

А я киваю радостно, улыбаюсь как дурак одними губами – коронку как раз менял.

К ней высокий брюнет подошел:

– Танюша, ну что ж ты тащишь!

Взял пакеты из ее рук. На меня посмотрел, улыбнулся с недоумением. Зубы отличные.

Таня вежливо:

– Ну, до свидания, Андрей Алексеевич.

Даже отчество помнит.

И они пошли. Я вслед посмотрел. Гореть в аду, какая красивая! Семьдесят девятая. Точно помню.

На улицу вышел – дождь. Мелкий, холодный. Снова их увидел – в машину садятся. Он дверь ей открывает. Счастливый. Она меня заметила, замерла, не сразу села. Я закурил, поставил у ног пакет. Телефон вытащил. Набрал сообщение: «Без тебя деревянные лошадки грустно стоят».

И тут вспомнил, что в телефоне нет ее контакта.

Ответ

С утра я забежал к отцу. Он сидел на кухне, по-барски развалившись в кресле. Завтракал.

– В этом халате ты на Мусоргского похож, – сказал я.

Анюта, его гражданская жена, нарезая колбасу, засмеялась. Ей было тридцать пять, отцу – пятьдесят девять. Он ушел от матери семь лет назад и скрывал, что живет не один. Просто, мол, ученый, профессор. С годами стал со странностями, много работает. Мать верила.

– Ну что? – спросил отец, ласково поглядывая на Анюту, которая разливала чай. – Как дела, сын?

– Хорошо.

– Марина не болеет?

– Нет.

Анюта поставила перед отцом большую тарелку с глазуньей. Предложила и мне. Я отказался. Она подвинула варенье, быстро глянув из-под челки карим маслянистым глазом.

– Наследников-то не ждете? – отец вытер с губы густой желток.

– Пока нет.

– Смотрите, – отец игриво глянул на Анюту, которая суетилась у раковины, – обскачем вас.

Я натянуто улыбнулся. В кармане зазвонил мобильный. Мать. Я вышел в коридор.

– Сереженька, ты не знаешь, с папой все хорошо?.. Я вчера эсэмэс ему отправила, с двадцать третьим февраля поздравление, ты же знаешь, для него это святое… а он не ответил. А звонить боюсь – он сердится, когда не вовремя…

Когда я вернулся на кухню, Анюта сидела на колене у отца. Полы его халата распахнулись, виднелись тонкие мохнатые ноги.

– Мать звонила. Ты на эсэмэс не ответил.

– Нют, где телефон мой? Принеси. И очки.

Анюта сбегала в комнату. Нацепив очки, отец важно потыкал в телефон.

– А… вот… здоровья, долгих лет… – Он поднял глаза. – Что ответить-то? Напишу: «Спасибо. И тебя». «И тебе».

Он стал подслеповато тыкать в кнопки.

– Пап, ты что? Женщин двадцать третьего февраля не поздравляют.

– А что написать? – отец с тоской посмотрел на остывающий чай.

– Ну, напиши спасибо. Нет, как-то сухо. Напиши: «Спасибо, рад, что ты помнишь меня».

Отец поморщился.

– Анют, набери, не вижу ни хрена, – он отдал ей телефон. Задумался. – Спасибо за поздравления. Точка. Приятно, что помнишь. Точка.

– Погоди, дай старое сотру, – Анюта торопливо жала на кнопки.

Отец пододвинул к себе большую чашку. Шумно, с наслаждением отпил.

* * *

На следующий день я обедал у матери.

Она сидела напротив. Прямая как всегда, волосы затянуты в аккуратный пучок. Я смотрел в ее гладкое, желтоватое лицо, в бледно-голубые глаза и удивлялся, как выцветает с годами человек.

Она спрашивала про работу, про жену, слушала невнимательно, все подкладывая то салат, то курицу. Наконец, ответив на все вопросы, я замолчал.

– Все-таки наш отец – удивительный, – сказала мать. – Представляешь, сутки не отвечал. Думал, что написать. И, чудак-человек, такой ответ, Сережа, прислал… «Приятно, что помнишь»… и через много-много пробелов: «тебя».

Она порозовела.

– Ну ты представляешь? Как мальчишка! Сказать не может. Помнишь… тебя… Разве могу я про него забыть?

Я насыпал сахару в чай и громко перемешал.

– Я же положила, – растерянно сказала мать. – Полторы ложки.

– Ничего.

Матери было интересно все: как он живет, чисто ли в квартире, не похудел ли. Я отвечал, придумывая подробности на ходу и утешаясь тем, что она будто не слышит моих ответов, мечтательно глядя в окно выцветшими глазами.

– Сережа, ты восьмого заедешь? – спросила мать, глядя, как я обуваюсь.

– Не знаю, мам. Может, в командировке буду.

– Тогда подожди.

Она пошла в комнату. Вернулась с двумя цветными свертками. Протянула один:

– Это Марине.

– А это кому? – я кивнул на второй сверток в ее руке.

– А это ей, – ответила мать и виновато улыбнулась.

«Малибу»

Когда она вернулась, он уже лежал в постели. Он слышал, как долго и неловко ворочался ключ в замке, как, взвизгнув молнией, тяжело упали один за другим сапоги. В ванной полилась вода.

Стараясь не шуметь, она вошла в комнату. Пробралась на свое место у стены, обдав его запахом алкоголя и духов. Женских… и мужских.

«Могла бы принять душ», – подумал он.

Он всегда сам выбирал ей духи. Она едва умела отличать оттенки запахов. Она вообще не была чуткой. И умной тоже не была. Он лежал и думал, что так влекло к ней его и других. Умных, тонких, различающих оттенки и запахи.

Ее нога дернулась под одеялом. Она всегда засыпала мгновенно, проваливаясь в небытие, как усталый, надравшийся мужчина.

«Обаяние животного, – думал он. – Сильного, лишенного рефлексии животного».

С легким стоном она пошевелилась во сне, прикоснувшись к нему. И тут же он с досадой почувствовал в себе ответное шевеление. Вот уже десять лет его тело с постоянством часового механизма отзывалось на эту женщину. Он придвинулся, положил руку на изгиб ее спины. Провел ниже.

– Отстань! – хриплым ото сна голосом сказала она и отодвинулась к стене.

Он сел на кровати. В темноте нащупал ногами тапки.

На кухне щелкнул чайником. Подошел к окну. Оттепель сменилась заморозками. Редкий снег косо падал и исчезал на черной земле. В кухню, стуча когтями, вбежала такса. Виляя хвостом, понюхала пустую миску.

В чате светилось несколько редких зеленых кружков. Глеб, коллега. Меланхоличный и равнодушный человек. Настя, секретарша. Черненькая, юркая. В офисе ходили слухи, что она давно влюблена в него. Он отхлебнул чай, подумал. Написал Насте.

«Не спится?:-)». – «И мне». – «:-)». – «Пойдем погуляем?» – «В такую погоду?:-):-)». – «А ты где живешь?:-)». – «Зачем тебе?» – «В гости приеду, мне паршиво». – «Ты серьезно?»

Переписал на бумажку адрес. Надел джинсы. Не обнаружив в комоде чистых носков, сунул в ботинки босые ноги.

* * *

У Насти была маленькая, очень чистая квартира. Из кухонного окна виднелась новая, аккуратная церковь с желтой, будто слегка подмятой позолотой на куполах. Стол был накрыт. Салатник. Две тарелки с голубыми, под цвет штор, салфетками.

– Ну ты даешь, – присвистнул он. – Ночь же.

– У нас в семье гость в любое время – это святое.

Он сел. Положил в рот салат, не чувствуя вкуса.

– Нравится?

– Очень. Твой рецепт?

– Мамин… Вот обычно огурец кладут, а надо яблоко, кислое…

Он смотрел, как шевелятся ее тонкие, блестящие губы. Притянул ее за руку. Она подалась с улыбкой, не переставая говорить.

– А майонез надо класть нежирный…

Настино маленькое тело двигалось порывисто, но неласково. Всюду, куда бы ни ткнулся губами, он чувствовал приторный, удушающий запах.

– Как сладко ты пахнешь…

Она прервала стон. Ответила с неожиданной, не затуманенной страстью интонацией:

– Это кокосовое масло. Мне специально из Непала привезли. Нравится?

– Очень. Ты богиня Баунти.

Она засмеялась и потянула его за шею.

Он долго потом стоял в душе, пытаясь смыть с себя этот запах.

– Черный-зеленый?

– Черный, покрепче.

Настя в коротком шелковом халатике, празднично сияя, вертелась у стола. Ему вдруг очень захотелось домой.

– Сахара сколько?

– Не надо сахара!

Она сидела напротив и смотрела, как он пьет. Чай был некрепкий, с каким-то раздражающим ароматом.

– Вадим.

– А.

– Почему у тебя детей нет?

Он молчал.

– Хочешь, я тебе рожу? Мальчика.

Он посмотрел на нее. Она улыбалась ему, как улыбаются люди, предлагающие мелкую и ничего не стоящую услугу: продавцы, официанты, парикмахеры…

– Почему мальчика?

– Ну, все мужчины хотят мальчиков.

– Я не хочу.

В дверях, следуя чувству мимолетного долга, неловко, с резиновым звуком поцеловал ее.

* * *

Сев в машину, он сразу забыл про Настю. Он думал о них. О том, что, если бы у них были дети, маленький мальчик или девочка, все было бы по-другому. Но она не могла иметь детей.

Подъезжая к дому, он увидел свет в окне и почувствовал злую радость. Сколько раз он сидел вот так, не зная, где она и с кем.

Сейчас он войдет и скажет правду. Простую правду о том, что ему тридцать восемь лет, он не дурак и не урод… что есть женщины, готовые жить с ним, рожать ему мальчиков, делать салаты по сложному рецепту. Да, возможно, эти женщины не очень умны. Но и она не умна. И не может ничего. Не может рожать детей, не может даже не пить и не изменять…

Он громко и зло повернул ключ в замке.

Она курила на подоконнике, притянув голые колени к груди. Он остановился, ожидая вопросов. Снег быстро таял на куртке, оставляя темные пятна.

– Холодина там?

– Да. Похолодало.

– Странная погода.

Он повесил куртку на вешалку. Разулся. Она молчала.

– Почему не спишь? – спросил он.

– Проснулась, а тебя нет.

Он промолчал.

– Будешь чай? Я только заварила.

Он с наслаждением отпил горький чай. Она подошла сзади. Обняла, уткнувшись в макушку. Он сидел и смотрел на ее маленькие белые ступни на сером кафеле.

– Я думала, ты ушел.

– Куда?

– От меня.

Он усмехнулся:

– Разве я могу?

Она обняла крепче. Быстро и страстно начала целовать в макушку, в уши, куда попало. Он подхватил ее, усадил на колени. Она уткнулась лицом в его плечо, несколько раз глубоко вздохнула:

– Ну и мерзость этот «Малибу»!

– Что?

– Ликер. Всюду теперь мерещится отвратительный запах кокоса.

Он взял ее лицо в ладони, внимательно посмотрел в глаза:

– Сколько ты его выпила, милая?

Виртуалы

Они переписывались больше года. Сначала время от времени, потом у них вошло в привычку здороваться по утрам и желать друг другу спокойной ночи. Потом он стал рассказывать все, что с ним происходит, а она ему – почти все. Десять лет назад он эмигрировал в Германию, в это же время она переехала в Москву.

Он прекрасно знал парк, рядом с которым она теперь жила. Она неплохо представляла себе Кёльнский собор и площадь перед ним с вечными чокнутыми скейтбордистами и «живыми» статуями. У него была жена-итальянка и дочь с проблемами. В Сети же он был представлен как ничем не обремененный мужчина средних лет в отличной физической форме. У нее был муж, которого она давно разлюбила и от которого финансово зависела. В Сети она выглядела как одинокая мечтательница.

У обоих был кто-то на стороне. Они обменялись сначала своими фотографиями, потом фотографиями любовников. Бывших, настоящих и даже, возможно, будущих. Они шутили и давали друг другу советы.

«Судя по рукам этого парня, он никогда не дружил с физкультурой».

«Для умной женщины она слишком хорошо выглядит».

«А русскими ты принципиально не интересуешься? У тебя же одни евреи!»

«О чем, кроме размера, можно говорить с тренершей по фитнесу?»

Потом, уже после их встречи, она долго находила в компьютере фото женщин, иногда полуголых, и не сразу могла вспомнить, кто это.

Однажды он сказал, что будет проездом в Москве. И если она не против…

После этого они стали общаться реже и как будто сдержанней. Предстоящая встреча летела на них, как паровоз на Анну Каренину.

Московский день выдался холодным и снежным. Уборщики не справлялись, мелкий снег змеился над обледенелой дорогой. Погода была явно не для прогулок. Но звать домой его не хотелось. В этот момент она ощутила всю лицемерность сетевых откровений. Переступив порог ее квартиры, увидев летние вещи на вешалке и пыль на полках и шкафах, сообразительный мужчина узнал бы о ней больше, чем за полгода «исповедальной» переписки.

Она встретила его у метро в огромной меховой шапке, которая делала ее еще меньше ростом. Оба испытали неловкость. Они поехали в кофейню, где делали кофе на вынос, но оказалось, что кофе он пьет только утром. Чай тут давали паршивый. Хорошо, что она прихватила с собой бутылку ликера. Пил только он, она была за рулем.

Они стояли на берегу пруда. От чая в бумажных стаканчиках шел пар.

– Сорок лет назад я лишился здесь девственности, – сказал он. – Помнишь, я тебе рассказывал?

– Помню, – ответила она.

Но казалось, что рассказывал кто-то другой. Не этот статный и уже немолодой мужчина, который стоял рядом.

– На том берегу или на этом? Мне почему-то кажется, что на том, – сказала она, чтобы как-то поддержать разговор.

– Да, мне тоже кажется, что на том.

– Тебе было видно вон тот голубой флигель?

– Не помню. Я пьяный был.

Ветер сдувал снег с веток елей. Она поежилась.

– Холодно. Пойдем в машину.

– Сейчас, докурю.

Она завела двигатель. Фонарь мягко светился в падающем снеге.

– Отвезти тебя в гостиницу? – спросила она.

– Не надо. Лучше вызови такси.

– Прямо сюда?

– А можно вызвать прямо сюда?

– Сейчас в Москве такси можно вызвать куда угодно.

– Давай куда-нибудь подъедем. Странно вызывать такси на пруд.

Они медленно поехали вдоль парковой ограды.

– Ой, я вспомнила, – она притормозила.

– Что?

– Помнишь, ты хвастался, что такой сильный, что можешь нести меня на руках.

– Могу. Даже могу тебя подбросить и поймать. Хочешь?

– Не знаю.

– Думай.

– Ладно, хочу.

Они вышли из машины. Очень высокий мужчина и маленькая женщина.

– У тебя шапка не соскочит? – спросил он.

Она засмеялась и надвинула ее поглубже. Он легко подхватил ее на руки.

– Ты совсем легкая.

– Да? – она обхватила его шею.

– Да. Подкидывать?

– Не надо.

Он покружил ее на руках и поставил рядом с машиной. Это было похоже на кадр из кинофильма.

– Тебе очень идет эта шапка, – сказал он. – Но глаз совсем не видно.

Такси приехало очень быстро. Он даже не успел докурить.

– Будешь в Кёльне – звони, – сказал он.

– Хорошо.

– Может, увидимся завтра?

– Тогда все перепутается, – сказала она. – А так у нас есть пруд, фонарь, ели в снегу и как ты меня кружил. И мы это никогда не забудем.

Через день, сидя в самолете, он понял, что она совершенно права.

Сапоги

Когда мы вошли в номер, она сказала:

– Можно я не буду разуваться?

На ней были высокие кожаные сапоги. Я удивился.

– У меня неудачные ноги. Снизу и до колена, – пояснила она.

– Они лохматые и с копытами? – пошутил я.

– Нет. Просто некрасивые.

– Как хочешь. Меня трудно испугать.

– Дело не в тебе. Дело в том, что мне самой не нравится.

– Начинаю беспокоиться. Стоит ли мне раздеваться?

– У тебя все нормально, не беспокойся. Я видела фото.

Меня это насторожило. Не люблю долбанутых. Но уходить было поздно.

Мы разделись, и я ее поцеловал. Она ответила. Она хорошо целовалась.

Мы легли в постель.

– Никогда не лежал в постели с женщиной в сапогах, – сказал я.

– Значит, ты меня запомнишь.

Она села на меня, перекинув ногу. Не туда, куда обычно садятся женщины, а выше. На грудь. В сапогах она была похожа на наездницу.

– А кто тебе сказал, что у тебя некрасивые ноги?

– Никто. Я сама знаю.

Вранье. Я неплохо изучил женщин. Они составляли мнение о себе, исходя исключительно из мнения мужчин. Если когда-либо кто-то из важных для нее мужчин восхитился чем-нибудь в ней, женщина свято верила в это до конца жизни. И наоборот.

– Отец? – спросил я.

– Ты психотерапевт?

– Близко.

– Муж психотерапевта?

Я засмеялся:

– Нет. Я консультант в компании, которая занимается…

Договорить не успел.

Я все время думал, какие у нее ноги. Хотя не отношусь к типу мужчин, для которых так уж важны ноги. Грудь и задница волнуют меня гораздо больше. С этим все было отлично. Со звуками тоже все было хорошо. Я аудиал, и мне это важно. Она хорошо звучала. Глубоко, низко.

Но секс был похож на работу, которая шла тяжело и плохо. Я подергался минут десять и скатился. Лежать и молчать было хорошо.

– Ты угадал, – сказала она. – Отец.

– Он говорил, что у тебя некрасивые ноги?

– Он говорил, что у меня его ноги. И часто жалел, что не мамины.

– Покажи.

– Что?

– Ноги.

– Зачем?

– Мне интересно, какие ноги у твоего отца.

Она усмехнулась:

– Нет.

– Через час мы разъедемся и, может, больше никогда не увидимся.

По ее лицу едва заметно скользнула грусть.

– Все равно нет.

– Тогда я сам сниму.

– Нет!

Я взял ее за тонкое запястье и крепко прижал к кровати.

– Ты что?! – она несильно шлепнула меня свободной рукой, я поймал ее и легко сжал ладонью оба запястья.

Она замерла, глаза наполнились ужасом.

Я прижал ее бедра и свободной рукой нащупал бегунок молнии. Она застонала. Я расстегнул молнию до конца и стянул один сапог. Потом быстро скинул второй. Снял с нее чулки. Взял в руки маленькие, чуть влажные ступни. Она вся вытянулась и зажмурила глаза.

Я поцеловал острые белые колени и лег сверху.

Никогда не слышал, чтобы женщины так орали. Потом она затихла и прижалась ко мне, как благодарный зверек. Я курил.

– Что молчишь?

– У тебя смешные ноги.

– Я предупреждала.

– У твоего отца наверняка хуже.

– Почему?

– Потому что он мудак.

– Ты его не знаешь.

– Достаточно того, что из-за него его дочь спит в сапогах.

– Я не сплю в сапогах!

– Спишь! Ты как кот в сапогах.

– Нет! – она схватила подушку и треснула меня по башке.

Она смеялась, забыв про комплексы. Она оживала.

Солнце пробивалось сквозь полосатые шторы гостиницы. Кровать, шкаф, комод были расставлены казенно, как в выставочном зале мебельного магазина.

– Хочешь кофе? – спросил я.

Я знал, что нарушаю сейчас негласное правило: такие знакомства не должны выходить за пределы номера. Она радостно кивнула.

– Внизу есть маленький кафетерий.

Она поспешно натянула белье, чулки, платье. Взяла в руки сапог.

– Надень тапочки, – я протянул ей белые типовые тапочки, которые выдают постояльцам отелей.

Она послушалась.

Когда мы выходили из номера, я оглянулся. Ее высокие сапоги, как отброшенные протезы, валялись на полу у развороченной постели.

Давным-давно я шел по пляжу в Испании и наступил на ногу в носке и модном кроссовке. Нога валялась под зонтиком сама по себе. Ее хозяин загорал неподалеку. Увидев мое смущение, он с улыбкой прокричал по-английски: «Не бойся, она ничего не чувствует!»

Без сапог она была намного меньше ростом. Мы стояли в лифте, и она смотрела на меня снизу вверх доверчиво, как ребенок.

Я подумал, что исчезать придется плавно. Постепенно. Ласково.

Чтобы мы оба ничего не почувствовали.

Задница

Гурова долго вертелась перед зеркалом голая, поворачиваясь то задом, то передом, то опять задом. Потом обернулась и сказала:

– Ты заметил, как я постарела?

Гуров неохотно оторвался от экрана компьютера, быстро взглянул на свою жену:

– У тебя прекрасная задница.

На ее капризном лице отразилось легкое удовлетворение. Гуров с облегчением вернулся к тексту на экране.

– А ты ведь перевидал немало задниц, дорогой? – Гуровой хотелось поговорить.

– Порядком, – Гуров раздраженно стер на экране последнюю строчку.

– Говорят, ты трахнул даже старуху Шухевич, которая сейчас похожа на самовар в парике.

– Тогда она еще не была похожа на самовар.

– Ты хочешь сказать, у нее тогда была маленькая жопа?

– Она хорошо поет, – сказал Гуров.

– Ты трахнул ее потому, что она хорошо поет?

– Был какой-то музыкальный вечер, я был пьян. А она хорошо пела. У нее был красивый голос.

– И тебе этого было достаточно?

– Мне бы хватило и меньшего.

– А почему тогда ты выбрал именно Шухевич?

– Мы пели на два голоса. И у нас хорошо получалось. Остальные пели хуже. Она была веселая. Потом я пошел ее провожать.

Гурова накинула халат, приоткрыла балконную дверь, плюхнулась в кресло у окна и закурила. Нет, она не просто закурила. Она впилась в Гурова тем взглядом с прищуром, который обещал неприятное продолжение разговора.

– Потом у вас тоже хорошо получалось?

– Не помню. Наверное, не очень, раз я не помню.

– Но тебе понравилось?

– Не помню.

– Но ты ведь захотел повторить?

– Разве?

– Когда-то в начале наших отношений, когда ты еще был честен, ты мне сказал, что у вас это было пару раз.

– Может быть.

– И второй раз ты был уже не так пьян. Но трахнул ее еще раз. Значит, тебе понравилось.

– Не значит.

– Как это?

– Если мужчина трахает во второй раз женщину, это вообще ничего особенного не значит. Помнишь, тебе не понравилось, как тебя подстригли в той парикмахерской через дорогу? Ты даже плакала.

– При чем тут парикмахерская?

– А через месяц, когда тебе срочно нужно было подстричься, ты опять пошла туда. Не просто туда же, а прямо к тому же мастеру.

– Это ближайшая парикмахерская к нашему дому.

– Номер Шухевич в гостинице был рядом с моим.

– Во второй раз мне понравилось, как меня подстригли! – жена вызывающе уставилась на Гурова.

Гуров в отчаянии поводил курсором по экрану. Потом вместе с креслом развернулся. Он был в халате на голое тело.

– Послушай, – сказал он. – Послушай, любимая. Не понимаю, что мы сейчас обсуждаем. Думаю, тебе просто скучно. Странно, что ты заводишь всякие такие разговоры именно после секса. Тебе что, было плохо?

– Нормально.

– Ты вроде даже орала.

– Я симулировала.

– О'кей. Половина женщин симулирует, я не против.

– Откуда ты знаешь про половину женщин?

– Статья какая-то была. Кто-то посчитал.

– Посчитал женщин, симулирующих оргазм?

– Типа того.

– А если они обманывали?

– В смысле?

– Ну, говорили, что симулировали, а сами не симулировали.

Гуров вздохнул и развернул кресло к экрану компьютера:

– Думаю, это не наши проблемы.

Жена хихикнула:

– Я так тебе осточертела, что даже слова лень подбирать?

Гуров шумно втянул воздух и снова развернул кресло:

– Завтра мне нужно сдать заявку. Ее надо было сдать еще на той неделе, но продюсер продлил срок. Он мог бы передать работу, но он хочет, чтобы именно я писал этот сериал. Этот текст – это не просто моя блажь. Это деньги, на которые мы сейчас живем. И будем жить, если ты меня не доконаешь этими разговорами.

– Ты угрожаешь мне?

– Что?

– Ты намекаешь, что бросишь меня, если я не прекращу?!

– С чего ты взяла?

– А что значит доконаешь?

– Ну, я умру. К примеру.

– А-а, – она вышвырнула окурок через открытую балконную дверь и прошлась по комнате. – По-моему, это какой-то дешевый пример.

– По-моему, тебе и правда скучно. Может, пойдешь прогуляться? Доктор придет только в три.

– Куда прогуляться?

– Ну, дойти до магазина, например. Это было бы кстати, время обеда.

– Ты посылаешь меня в магазин?

– Как вариант. Но я не против, чтобы ты просто прогулялась. Я не голоден.

– И о чем твой сериал? – жена встала у него за спиной, пытаясь вглядеться в экран.

Гуров терпеть не мог, когда она так делала. Он развернул кресло и сказал по слогам:

– По-жа-луй-ста.

– Что?

– Не мешай.

– Ты имеешь в виду отъебись?

– Примерно так. Но я говорю это с любовью.

– Ладно. – Гурова открыла ящик комода, достала трусы. Натянула. – Ладно. Что купить в магазине?

– Что хочешь. Мне – апельсиновый сок и сигареты. – Гуров застучал по клавишам.

– Ок, я пошла.

Гуров обернулся:

– Эй.

Его возглас заставил ее остановиться в дверях.

– Что?

– Я люблю тебя.

Гурова усмехнулась и пошла в прихожую. Надевая пальто, она вспомнила, что забыла про бюстгальтер, но возвращаться в комнату не хотелось.

Консьерж дружелюбно махнул ей рукой.

Косые тени от домов лежали на тротуарах. Ее слегка мутило, но вчера доктор, который ставит ей капельницы, сказал, что это нормально. Детоксикация. Еще неделя – и она не будет пить никогда. Ну или хотя бы десять месяцев, как в прошлый раз. Десять месяцев – это много. Это больше, чем нужно для того, чтобы выносить ребенка. А уж сколько текстов можно написать за это время.

Семь лет назад не Гуров, а она выскакивала из постели, чтоб сдать работу. А Гуров сидел в том же кресле и докапывался до нее с вопросами. Потом Гуров попер. Когда много работаешь – рано или поздно ловишь волну. Она тогда радовалась вместе с ним: Гуров шел в гору, они ждали ребенка. Ей нравилось, когда он в компании говорил: «Эта женщина сделала меня тем, кто я есть».

Потом Гуров стал реже говорить эту фразу. В этом была логика. Потом Гурова сама стала кричать ему это в лицо, когда они приходили с вечеринок. Она видела, как жалко это выглядит. Гуров тоже видел. Но они прощали друг друга.

Гурова купила замороженную лазанью и апельсиновый сок. И еще сливки для кофе с изображением счастливого семейства и коровы на заднем плане. Отец, мать, двое детей разного пола и корова. В любую семейную идиллию непременно должна втиснуться какая-нибудь корова.

– Хорошая фразочка, – хихикнула Гурова. – Надо записать.

Неделю назад она написала рассказ. Очень хороший рассказ после долгого перерыва. Показала его парочке друзей, они подтвердили, что рассказ вполне.

Тогда она послала его в литературный журнал, тот самый, который когда-то первый опубликовал подборку ее текстов, и публикация имела большой успех. Ответ пришел подозрительно быстро. Рассказ отклонили с какими-то идиотскими объяснениями. Типа: «Что-то такое мы уже печатали». А потом оказалось, что у них в редколлегии сидит та самая толстая Шухевич, которая ухитрилась проделать путь от простой наборщицы до редактора. Видимо, она умела не только петь.

В детстве Гурова тоже мечтала стать певицей. У нее был красивый голос, но она иногда не попадала в ноты. Можно было позаниматься вокалом, и все ноты стали бы на место. Но зачем такие сложности, если было множество других вещей, которые давались совсем легко. Какое хорошее слово – «легко».

Она вернулась и взяла с полки бутылку шампанского. Все равно скоро придет доктор и вычистит из ее крови всю эту дрянь.

Собачка

Полина рисует жирафа. Дорисовав последнюю оранжевую ногу, зовет:

– Ма!

Но мама не слышит. Полина сползает со стула и с жирафом в руке идет искать маму. В ванной шумит вода. Полина приоткрывает дверь и видит, как мама бреет свои длинные, почти как у жирафа, ноги.

– Ты куда? – говорит Полина.

– К тете Наташе, – говорит мама.

Полине непонятно. Как-то летом тетя Наташа гостила у них на даче. И Полина видела ее ноги. Они были покрыты густым рыжим пухом. Но каждый раз, когда собирается к тете Наташе, мама запирается в ванной и долго бреет и ноги, и подмышки, и везде.

– Вот, – говорит Полина и показывает маме жирафа на бумаге.

– Очень красиво, – говорит мама. – Доченька, закрой, пожалуйста, дверь, холодом тянет.

– А ты скоро выйдешь?

– Скоро!

Полина закрывает дверь и идет рисовать. Рядом с большим жирафом она рисует маленького серого волка. Из ванной выходит мама. Полина слышит, как она пошла на кухню, и тоже бежит на кухню. Мама сидит за столом в полотенце на голове и набирает что-то в телефоне.

– Смотри! Я нарисовала волка! – Полина показывает маме рисунок.

– Очень хорошо, – говорит мама и смотрит мимо рисунка.

Полина ждет, что мама спросит, почему он такой маленький, но мама ничего не спрашивает. Она читает сообщения в телефоне, и лицо ее меняется.

– Смотри! – Полина снова показывает волка.

– Полиночка, подожди, мне позвонить надо, – говорит мама и уходит в другую комнату.

Полина садится за стол и опускает палец в сахарницу. Мелкие сладкие песчинки налипают на палец. Мама запрещает ей так делать.

– Почему ты заранее не предупредил? – говорит мама в соседней комнате. – Хотел, чтоб я как собачка весь день ждала?

У тети Наташи есть собачка. Старая белая болонка. Полина приносит белый карандаш и рисует рядом с волком белую собаку. И желтый след вокруг попы. Видно только желтый след и черные глаза. Саму собаку не видно на белом листе. Возвращается как будто заплаканная мама. Она рассеянно смотрит на лист бумаги.

– Это собачка, – говорит Полина, показывая на желтое пятно, и смеется.

Мама не смеется. Ее лицо делается злым.

– Ты что, подслушиваешь, что я говорю? – спрашивает она Полину.

– Да, – честно говорит Полина. – Я подслушиваю тебя.

И Полина тянет к маме полные ручки, потому что сказала нежное. «Подслушиваю тебя» – это как «люблю тебя», только нежнее, потому что с шш. Но мама отводит от себя Полинины ручки и, с отвращением глядя на рисунок, говорит:

– Господи, как вы все мне надоели!

Полине делается смешно, что жираф, волк и собака тети Наташи надоели маме. И она говорит им:

– И вы мне, госди, надоели!

И замахивается карандашом на жирафа. Ища одобрения, она смотрит на маму. Но мама выходит из кухни, и тут у нее снова звонит телефон. И она отвечает очень быстро, почти сразу говорит дрожащим голосом:

– Алло, алло. Да… И ты меня прости… Я попробую. Сейчас посушу голову и выхожу. Там же? Хорошо, бегу!

Полина слышит, как загудел фен. Как заметались по комнате мамины жирафьи ноги. Задвигались ящики комода. Ей вдруг делается обидно. Она не хочет идти в комнату, а садится на стул и смотрит в окно.

– Полина, иди, я тебе мультики поставлю! – кричит мама из комнаты другим, веселым голосом.

Полина не отвечает. Голубь смотрит на нее с подоконника с той стороны окна. Полина смотрит на голубя. Голубь злой.

В дверях появляется мама в зеленом платье. Ее цвет. Так сказал папа. Мама подходит к Полине и обнимает ее.

– Маленький мой, не дуйся. Я тебе мультики поставила. А скоро и папа придет.

– А почему теть Наташа никогда к нам не приходит? – говорит Полина.

– Ей ехать далеко, – говорит мама.

– Пусть ее папа привезет.

– Он ее не очень любит, ты же знаешь.

– А ты очень, да? – говорит Полина и смотрит на маму.

– Я тебя сегодня не узнаю, – говорит мама. – Пойдем, я тебе «Трям! Здравствуйте!» поставила. Помнишь, как ты маленькая совсем просила мультик «Про страсти», а мы с папой не могли понять?

Она смеется. И ведет Полину за ручку в комнату. Пока ежик идет к медвежонку, мама одевается в прихожей и щелкает замком. Полина любит стоять в коридоре и смотреть, как она уходит. Но маму это почему-то раздражает.

Полина слышит, что лифт уехал, и подбегает к окну. Она видит, как мама в коричневой шубе, похожая на медвежонка, быстро бежит к машине по снегу. Она открывает дверцу, аккуратно стучит ногами друг о друга, отряхивая снег с сапог, захлопывает дверцу и уезжает.

Полина садится смотреть мультик. Там медвежонок наглотался снежинок и заболел. И ежик за ним ухаживает. Долго-долго, целую длинную зиму. И Полине кажется, что и она будет сидеть и ждать папу долго-долго. И ей становится страшно и зло. И хочется, чтоб медвежонок умер. Хотя бы один раз. Но медвежонок опять поправляется.

Она идет на кухню и запускает всю пятерню в сахарницу. Потом берет со стола свой рисунок и красным карандашом рисует струи крови на шее жирафа. Потому что на него напал волк. И на собачку тети Наташи, которой не видно, тоже напал волк. И она зарисовывает собачку красным, отчего ее становится видно. Подумав, Полина зарисовывает и волка красным, как будто и на него тоже кто-то напал. Кончик карандаша стал широким, а линии сделались жирными. Чтобы было еще страшнее, Полина слюнявит карандаш. Теперь получается настоящая кровь. Как в поликлинике, когда брали из пальца.

– Как же вы мне надоели, госди. Как же вы мне надоели, – бормочет Полина, шевеля красными от карандашного графита губами, и мажет, мажет всех красной карандашной кровью.

Ключ в замке поворачивается. Папа пришел.

Музыка

Перевалов пьет пиво из баклажки и каждые полчаса, виновато улыбаясь, удаляется в покосившийся дачный сортир. Это раздражает маму. И Ларису, новую жену Перевалова. Впрочем, не такая она и новая. Просто мы с Переваловым не виделись больше десяти лет.

– Жара, – говорит мама, вытирая пот над губой. – У меня все цветы засохли.

– И у нас, – кивает Лариса. – Растила хризантемы Володе в школу – так все листочки свернулись.

Володя, миловидный сын Перевалова и Ларисы, сидит тут же, вжавшись спиной в скамейку и уставившись в смартфон. Глядеть на него смешно. Он – честная середина между белокурым Переваловым и армянской Ларисой.

– Как поют-то, – выйдя из туалета и ополоснув под краном большие руки, Перевалов втискивается третьим на скамейку. – Трение же обычное, скрежет – а как звучит!

Перевалов снова подливает себе в стакан пива. Лариса с ненавистью смотрит на пузырящуюся струйку.

Перевалов – запойный алкоголик. Так сказала его первая жена Любка двадцать лет назад. Перевалов был тогда еще молодым, с золотистой бородой и пронзительно-голубыми глазами. Мастерская находилась недалеко от нас, прямо в квартире, куда он переехал из деревни с Любкой и маленькой дочкой, которая вечно гостила у бабушки. Мы с мамой любили заходить к нему вечером. Перевалов был приветливый хозяин и талантливый рассказчик. В город переехал недавно. Его знакомства не без помощи моей мамы ширились. Вскоре частым гостем в его мастерской стала одна светская дама со связями, кандидат технических наук. Появлялась она в отсутствие жены, которая работала медсестрой и дежурила в больнице сутки через трое. На полотнах Перевалова появился новый тип женщины с большим задом и маленькой острой грудью. Женщина со связями скупала полотна с женщиной с задом. Любка посмеивалась и уходила на дежурство. Пока женщина со связями не зашла совсем далеко и не принялась носить во время посещения Любкин халат. А однажды взяла и срезала с халата все пуговицы. Бедный Перевалов никак не смог это объяснить. Это было одно из самых нетривиальных, но очевидных доказательств измены. Чувствовалась крепкая научная база. Все-таки женщина с ученой степенью – это женщина с ученой степенью.

Перевалов был изгнан из семьи и перекочевал в квартиру к женщине со связями. Несмотря на связи, квартира была маленькой и захламленной. Помимо самой женщины, там обитали ее мать и ее старшая сестра-пианистка, стоящая на учете в психдиспансере.

За полгода Перевалова изучили вдоль и поперек. Новых содержательных срезов и пластов, кроме уже известных, обнаружено не было. Он пил, плохо зарабатывал и стал повторяться, изображая женщину с большим задом и острой грудью. «Ибо женщина, она не только бездна, но еще и предмет», – говорил Перевалов. Сторон у предмета было не так много, как могло показаться сначала.

Заполучив женщину в кресле, женщину у окна, женщину летящую, женщину, пьющую кофе, женщину лежащую, женщину с флейтой и женщину с виолончелью, женщина со связями отправила Перевалова в его маленькую загородную квартирку, которая досталась ему после стремительного развода и размена квартиры-мастерской.

Там Перевалов продолжал пить и спокойно, без истерик гибнуть, но его нашла Лариса.

– До какого числа выставка? – спросила мама.

Лариса была художницей, и они с Переваловым выставлялись вместе. Поговаривали, что Лариса талантливее.

– Еще неделю. – Перевалов шумно допил пиво. – Один хрен ничего не продается.

– Место плохое, непроходное, – сказала мама.

– Это да. Но и на проспекте ничего не покупают. Картины никому не нужны, – буркнул Перевалов.

– А сколько стоят «Желтые цветы»? – спросила я.

Натюрморт с желтыми цветами я видела на выставке. Это был шедевр.

Перевалов посмотрел на меня ласково:

– Тебе за пять отдам.

– Аствац им![6] – Лариса потемнела лицом.

– Тот большой желтый натюрморт? – спросила я на всякий случай.

– Да. В воскресенье можешь забрать.

По-моему, это была лучшая его работа. Лариса опустила взгляд в пол. Перевалов смотрел мне в глаза.

Я вспомнила то, что не хотела вспоминать. Как однажды, спасаясь от дождя, забежала к нему после университета. Он напоил меня, продрогшую, чаем. Я никак не могла согреться, и он налил деревенской наливки. Себе и мне. Потом спросил:

– Хочешь, рисовать тебя научу? Это легко.

Он вложил кисточку мне в руку, потом охватил ее своей большой ладонью и стал водить прямо по написанной, свежей картине.

– Испортится же! – испугалась я.

– Лучше станет.

Он развернулся, посмотрел своими синими глазами, золотая борода защекотала мне щеку.

Голый Перевалов был гипсово бел и так грубо слеплен, что наводил скорее на мысли о силе тяжести и трения, чем о любви. На меня напало оцепенение. Перевалов, который, похоже, всю жизнь имел дело с более расторопными девицами, тоже растерялся. Мы неловко повозились минут пятнадцать, как двое прыщавых восьмиклассников.

– Тебе надо развивать эрогенные зоны, – сурово констатировал Перевалов и принялся искать свои трусы на полу среди тряпок, перемазанных краской.

– Такие черные с ромбиками, – бубнил он. – Помоги!

По классике сюжета в дверь должна была позвонить моя мама или его жена. Но никто не приходил. И Перевалов, натянув трусы и усевшись напротив, вдруг стал твердить, что теперь обязан на мне жениться. Что я очень молода и толку от меня как от женщины пока никакого, но это ничего. Он пойдет к моим родителям завтра же, просить моей руки. Я представляла, как Перевалов в трусах с ромбиками идет просить руки к моим родителям, которые старше его всего на пять лет. Я представляла их вопросы и как позорно вскроется сегодняшнее происшествие.

– Не надо ничего просить! – сказала я.

– Почему?

– Ну не было же ничего, чего просить?

– Руки.

– Зачем? Вы женаты.

– Разведусь.

– Зачем?

– Чтобы сберечь твою честь.

– Вы ее и так сберегли.

Перевалов грустно задумался.

– То есть ты не хочешь, чтоб я просил твоей руки?

– Нет.

Уже потом у Перевалова появилась женщина со связями. Мы держались легко и остались друзьями.

– Я куплю ее за восемь, – сказала я.

Лариса посветлела лицом.

– Говорю же – пять, – нахмурился Перевалов.

– Не переживай, у меня есть деньги, – сказала я.

Глаза Перевалова стали тяжелыми.

– Хлеб закончился, – сказала мне мама, накрывая на стол. – Съездишь? Как без хлеба есть.

Я встала, взяла со стола ключи. У машины меня догнал Перевалов:

– Коньяка возьмешь? Армянского.

– Возьму.

Он попытался сунуть мне деньги.

– Не надо, это будет в счет картины.

– Спасибо, ты – прелесть!

– Не за что, Перевалов-джан.

Перевалов приблизил лицо и впился мне в глаза своими холодными глазами:

– Хорошие цветы, да? Вряд ли что-то лучше напишу.

– Напишешь, конечно. Если что – я тебе эту верну, – отшутилась я.

– Если что, – повторил Перевалов.

Потом засмеялся, потрепал меня по плечу. Медвежьей походкой пошел к столу. Я вспомнила, как десять лет назад его двоюродный брат, веселый деревенский парняга, взял и разрядил дробовик себе в голову. Перевалов сам белил после похорон потолок.

Желтые августовские поля мелькали по сторонам. Картинки из прошлого всплывали в памяти. Улыбчивая Любка дарит нам деревенский мед. Любка на выставке в безвкусном платье, открывающем полные кривоватые ноги, и насмешливый взгляд моей мамы, красивой, как из журнала. Перевалов в кресле-качалке, нога на ногу, вполне счастливый, если бы ему не взялись объяснять, что такой как он не может быть счастливым с такой как Любка. Мама с телефонной трубкой возле уха, прикрывающая дверь на кухню. Мама сегодняшняя, седая и полная, подливающая чай жене Перевалова.

Задумавшись, я пропустила поворот к ближайшему магазину. Доехала до следующего, но и там мне не захотелось сворачивать с дороги. Она бежала к горизонту, к нарождающемуся месяцу.

Теплые сумерки ложились на поля, и цикады, как невидимый божий хор, скребли шероховатостями, стачивая самих себя. Цикады пели.

Часть 3

Зачем людей напрягать?

Немец

Вот уже полчаса мама стоит перед зеркалом, примеривая шапки, шляпы и береты и потом с ненавистью срывая их с головы. Я терпеливо жду. На улице почти лето.

– Может, купишь себе платье? – предлагаю я. – У тебя только одно. И то с надписью «FUCK». А шапок у нас и так полно.

– У меня нет сил мерить платье, – отвечает мама.

– Тогда пойдем домой.

– Мне надо что-то себе купить, – говорит мама, надевая вдовью шапочку с черной вуалью.

– Купи шарф, – говорю я. – Шарфов у нас меньше, чем шапок. И его тоже легко мерить.

– Отличная идея! – кивает мама и начинает перебирать шарфы.

На улице плюс двадцать. Мы выходим из магазина с ядовито-зеленым шерстяным шарфом.

* * *

Если б мы знали, что в Дрезден поедут даже те, кто немца не возьмет, мы бы тоже брать не стали. Условия у нас так себе. Вечный бардак. Отца нет – они с мамой развелись. Мама иногда пьет. И тогда ее тоже нет. К тому же к нам временно переехала Иоановна. Моя прабабушка по папиной линии. Договорились, что первое время отец поживет в ее квартире. Но «первое время» затянулось. Иоановна давно пребывает где-то в своих мирах, и ее в принципе нет.

– Ума нет, – сказала бабушка. – Сами живете черт-те как, а еще человека из Европы к себе селите.

– У Женьки в классе есть девочка, которая живет в однокомнатной квартире с мамой, папой, братом-младенцем и двумя собаками, – сказала мама. – И они тоже берут немца. Он у них за шкафом жить будет. Сидит в своей деревне под Дрезденом, ест кнедлики и не знает.

– Вы хоть уберите к приезду, – грустно вздохнула бабушка. – Неудобно. Человек, небось, к чистоте привык.

– Уберем.

– Я двадцать лет это слышу. А как ни приду – полный бедлам. Вот и дочь к хозяйству не приучила.

– Моя дочь – художник, – гордо сказала мама. – А приучить к хозяйству невозможно. Домохозяйкой нужно родиться, как и представительницей любой другой профессии.

– Учи-учи, – сердито махнула рукой бабушка. – Тебе ее муж потом бандеролью вышлет.

– Ты и мне говорила то же самое! – сказала мама. – Сейчас другие времена.

– Неряхи и лодыри во все времена были.

– Понеслась блоха по кочкам, – сказала мама и закурила.

Удивительно, что именно мама упорнее всех настаивала, чтобы взять немца. Мама, которая терпеть не может готовить и убирать и поэтому гостей тоже не любит.

– Его надо будет кормить завтраками и ужинами, – предупреждала я.

– Прокормим, – отвечала мама.

– И дома убирать.

– Ладно.

– И ты не говоришь ни на каких языках.

– Между прочим, я сдавала кандидатский минимум по техническому английскому.

– Это было пятнадцать лет назад.

– Неважно. Если услышу знакомые слова – вспомню.

– Сомневаюсь, что наш немец будет по-английски рассказывать теорию дифференциальных уравнений.

– Вообще-то эти немцы учат русский.

– Думаю, они на русском говорят примерно так же, как мы на немецком.

– Так, не сбивай меня. Мне нужна встряска. Я в кризисе.

То же самое она говорила, когда подала на развод с папой. Но после того, как он съехал, кризис только усилился.

Бабушка осуждающе молчит. Не хочет спорить с мамой.

Мама в последнее время впала в какой-то анабиоз. Часами сидит у окна, наблюдая, как качаются деревья. Когда мы ее пытаемся растормошить, она злится и говорит, что сидеть так – гораздо более естественное состояние человека, чем изображать бодрость и оптимизм. Намекает нас с с бабушкой. Любую бодрость и оптимизм она считает напускными. Странное дело, когда отец жил с нами, он тоже дико раздражал ее своими ранними подъемами, пением на кухне, громким смехом над всякой ерундой. Но она была веселее, чем сейчас.

А теперь стала маленькой и тихой. В «Фейсбуке» живет.

В общем, мы решились.

Мама взбодрилась и сделала запись на своей странице:

«Берем немца. Приедет двадцать шестого сентября. Придется неделю готовить завтраки, обеды и ужины, ходить по дому одетой и изображать из себя приличного человека. Надеюсь, выживу.

В награду за это Женька поедет весной в Германию, где ей придется неделю аккуратно есть столовыми приборами, ходить по дому одетой и изображать из себя приличного человека.

Жизнь мало того, что мучительна. Она бессмысленно мучительна».

Мама – писатель, и папа от нее ушел. Ну, то есть тут нет никакой связи. Просто я так написала. Да и не то чтобы ушел. Она его сама выгнала. Сказала, что для нормального человека невыносимо пребывание рядом с существом, которое все время страдает по твоей вине. Хотя я не замечала, что папа так уж страдал. То есть он, конечно, кричал, что дома вечно бардак, и то и сё, и трудно жить с гением (при этом он показывал пальцами кавычки). И я маму всегда защищала, хотя в квартире и правда бардак. Иногда я начинаю убирать, но мама сразу делает кучу замечаний и в конце концов сообщает, что от меня больше вредительства, чем пользы. И сама что-то начинает делать, но быстро устает и уходит в «Фейсбук».

Десять лет назад она написала прекрасный роман. Получила несколько небольших, но солидных премий, ездила по городам, выступала в библиотеках. Ее даже по телевизору показывали. Жаль, я тогда была маленькая и не могла ездить вместе с ней. Думала, вот вырасту, и мама напишет другой роман. И тогда я с ней буду ездить.

С тех пор мама ничего не написала. Иногда мне кажется, что из-за меня.

Мамин роман я прочитала пять раз. Это лучшее, что я когда-либо читала про любовь. Я даже выучила наизусть отдельные фрагменты, которые мне особенно понравились. Но если я их цитирую, мама приходит в бешенство. И когда я спрашиваю, как они с папой встретились, тоже злится. Она вообще на меня часто злится и говорит не лезть в ее жизнь. А я и не лезу, просто интересуюсь. Родители же должны рассказывать про себя своим детям. Так осуществляется передача жизненного опыта (это я где-то прочитала).

Но все равно мама классная. И чувство юмора у нее отличное.

– Жень, а вам в школе винтовки выдадут? – спрашивает мама.

– Зачем? – отвечаю я.

– А как вы будете водить немцев до школы и обратно. Вдруг сбегут?

Меня такие шутки подзадолбали, но я продолжаю над ними смеяться. Маме приятно, когда над ее шутками смеются.

За неделю до приезда немца мы составили план облагораживания жилища.

Дальнюю комнату решили не трогать. Туда мы перетащили вещи Ивановны, телевизор, биотуалет и посоветовали ей появляться только в случае крайней необходимости, но все равно желательно тогда, когда мы с немцем уйдем в школу.

Донести до нее эту просьбу оказалось не так просто. Она то кивала, то делала непонимающее лицо.

– Антонина Ивановна, через неделю здесь будет немец! – прокричала мама. Она редко к ней так обращалась, обычно звала Иоановной, как и мы все. – Надо сидеть тихо. Понятно?

– Немцы? – испуганно переспросила Иоановна.

– Да! Они будут не насовсем. Днем они будут уходить – и вы будете выходить. Понятно?

– Отходить?

– Отходить, да.

Иоановна испуганно закивала и собралась скрыться в комнате немедленно.

Мама, не удержавшись, захохотала.

– Может, лучше временно поменяться с папой назад? – спросила я.

Меня смущало, что Иоановна принимает нашего гостя за фашиста.

– Ближе к делу разберемся, – сказала мама. – Что человека зря дергать. Давай пока займемся обоями.

В тот же день мы купили обалденные бордовые обои и клей. И новый берет для общего пользования, так как на улице начало холодать.

Еще было решено купить новое рабочее кресло в мою комнату. Потому что у старого изодралась обивка. А также подшить шторы в гостиной, так как излишки некрасиво волочились по полу.

Программой максимум стала перекладка плитки на полу в ванной. Потому что у старой поотламывались уголки. А переложить плитку на трех квадратных метрах – это тьфу, на самом деле. Бабушка обещала спросить у соседки телефон мастера. Который клал плитку хорошо и недорого.

Жизнь определенно налаживалась.

На следующий день была суббота. Мама проснулась, но не встала. Она лежала и курила, открыв окно.

Из дальней комнаты, озираясь, выползла с ходунками Иоановна. С тех пор как ее предупредили про немцев, она старалась перемещаться незаметно. Настолько незаметно, насколько это может сделать старый выживший из ума человек с ходунками.

Мама лежала и лежала. Я обрызгала из пульверизатора стену, чтоб легче было отдирать обои. Иоановна приготовила на завтрак вареные яйца. Я узнала об этом, когда вода из кастрюли выкипела и яйца начали громко лопаться.

Иоановну эти звуки испугали. Видимо, она решила, что немцы уже близко, и довольно шустро ухромала к себе в комнату, оставив ходунки на кухне.

Маму это рассмешило, и она, наконец, поднялась.

– Зачем ты испоганила обои? – спросила она, увидев влажную стену в пузырях.

– Мы же будем их обдирать, – напомнила я.

– А, точно, – сказала мама. – Но сначала мне надо выпить кофе.

Пришла бабушка, принесла нам оладьи и стала одновременно ругаться и убирать. В тот день мы ничего не сделали.

В лучших традициях нашей семьи подготовка к приезду немца началась за сутки.

Переклеить обои и переложить кафель на полу в ванной мы уже не успевали. Поэтому пол в ванной мы застелили новенькими ядовито-зелеными ковриками, а на стену, которая после высыхания стала выглядеть гораздо хуже, чем до обрызгивания, навешали картинок и фотографий. Получилось, как в кафе. Единственным минусом было то, что картинки плохо держались и время от времени слетали вниз.

Рейс с немцами задержался на два часа. Если бы не задержался, мы бы даже продукты купить не успели. И вот все немцы разошлись по своим семьям, а он остался стоять под фонарем в круге света. Самый высокий парень из группы.

– Истинный ариец, – сказала моя смелая мама, скромно прячась за кустом. – Иди подойди к нему!

Делать было нечего. Я подошла к нему и сказала:

– Их бин Женья.

Он окинул меня печальным взглядом и ответил:

– Гутен абенд, Женья.

Тут подошли мама и бабушка. Мы выглядели как пигмеи, которые окружили белого человека. Белому человеку было грустно и страшно. Но деваться ему, как и нам, было некуда.

Большинство семей приехали за своими немцами на шикарных машинах. У школы сгрудились припаркованные и отмытые до блеска «ауди», «БМВ» и даже «лексусы».

Можно было взять у папы его новую «вольво», но мама заявила, что не собирается никому пускать пыль в глаза и что это жлобство.

В нашей старой «КИА» на заднем сиденье валялся драный стул, который мы собирались отвезти на дачу, но попали в пробку и до дачи не доехали. Когда мы загрузили чемодан нашего немца, оказалось, что встречающие в машину не поместятся.

Мама с немцем поехали на машине, а мы с бабушкой пошли пешком.

Мы шли и молчали.

Потом бабушка сказала.

– А ты знаешь, что твой прадед воевал с немцами и дошел до самого Берлина? И еще пушку на себе тащил. Сорокопятку. Его уже в Берлине и ранило. Всю жизнь потом мучился головными болями.

– Хорошо, – сказала я.

– Чего же хорошего?

Ну, то есть я просто так это сказала, сама думала о другом. Об этом немце. Если бы мама и бабушка узнали, что я специально просила учительницу, чтоб мне дали мальчика, они бы меня задушили. Они также не знали, как мы с этим немцем чуть не разругались, когда он мне прислал свою фотографию, а я в ответ послала свою, и он написал: «You are not very pretty».

– Как-то они немца взяли в плен, – продолжала бабушка. – И дали его прадеду. Чтоб пушку помогал тащить. Пушка тяжеленная, а дед мой уже немолодой был. И вот они несколько недель тащили ее вместе. Ели из одного котелка, спали спина к спине. А когда дошли до опорного пункта, деда вызвали и велели немца этого расстрелять как фашиста. А они уже подружились, он деду фотографии детей своих показывал.

– Бабушка! Зачем ты сейчас это рассказываешь?!

– Не знаю. Мальчишку вашего увидела, вспомнила. Он симпатичный, ты заметила?

Еще бы я не заметила!

Пиус. Что за дурацкое имя для немецкого мальчика?

У него мама инструктор по йоге, а папа дизайнер.

Он привез кучу каких-то пакетиков с коктейлями и крутящуюся хрень типа юлы, на которой можно рисовать мелками. Изобретение его отца.

В нашей квартире Пиусу явно не понравилось. Надо было стол в гостиную перенести. В гостиной картины и вообще солиднее. С другой стороны, там в опасной близости Иоановна.

А кухня у нас тесная, шесть метров. И стена облезлая возле мойки. Папа собирался плитку положить. Но мама ему не разрешала. Ее всегда раздражало, когда он что-то делал.

И вот мы посадили Пиуса как раз на то место, откуда видно эту ободранную стену. Он мрачно осмотрелся, потом спросил, есть ли у нас вайфай. Мы дали ему пароль.

Он спросил: «Могу ли я послать маме фотографию?»

Конечно, может, он же не в тюрьме.

Ну и вот, он сфотографировал то, что было перед ним. Эту чертову стену с висящим на крючке скукоженным фартуком и отправил. Думаю, его мама пришла в ужас.

Моя мама тоже была в некотором смятении. Мы гостей сто лет не принимали. Надо было попросить бабушку остаться, она умеет соблюдать приличия. Но бабушка отказалась, сказала, не хочет позориться.

Сначала мама поставила тарелку, но забыла вилку.

Потом полезла за вилкой и будто только в этот момент заметила, что вилки черные. От мытья в посудомоечной машине мельхиор потемнел. Мы-то знаем, что они чистые, но незнакомому человеку может быть неприятно.

– Дас ист мельхиор, – сказала мама Пиусу. – Дас ист нормал фюр мельхиор.

Пиус ничего не понял и испугался. А мама начала громыхать по всем шкафам в поисках другой, немельхиоровой вилки. Наконец нашла. Ополоснула ее под краном и никак не могла найти кухонное полотенце, чтоб вытереть. Тогда она с этой вилкой побежала в туалет и там протерла ее досуха туалетной бумагой.

Надо отдать должное Пиусу – он сохранял невозмутимый вид.

Когда мама в конце концов принесла ему вилку, он сказал «спасьибо» и стал очень красиво есть.

Не знаю, зачем мы купили квас. Мы его сроду не пили.

– Дас ист рашен наценален дринк, – разошлась мама и налила Пиусу стакан пенящейся коричневой жидкости.

Пиус сдержанно пригубил, и очевидно квас ему не понравился. От чая он отказался. Попросил показать его комнату.

Ха! Он еще не знает, что далеко не у всех немцев из его группы есть своя комната. Кровать с прекрасным матрасом, вид из окна. По утрам, когда я ухожу в школу, мама приходит туда досыпать. Отличная комната с самым свежим ремонтом. Мы ее отремонтировали, когда я пошла в школу.

В комнате Пиус грустно огляделся и поставил грязный чемодан на ковер.

Мама попросила перевести ему, чтоб он чувствовал себя как дома. Я перевела.

Он сказал «спасьибо».

Через пять минут дверь в его комнату была закрыта.

Когда-то мама знала и немецкий, и английский. А теперь не говорит ни на одном языке.

Через десять лет после выхода романа она написала несколько рассказов, которые не взяли ни в один журнал и, кажется, сильно ругали. Я помню, как она, закрывшись на кухне и накурив так, что войти было нельзя, кричала в телефон:

– Да что они понимают! Ты только посмотри, кого они там печатают. Только посмотри – кого!

Зато она пишет отличные посты в ФБ. Папа шутил, что вместо того, чтоб работать на себя и свою семью, она бесплатно работает на Цукерберга.

Утром мы узнали, что такое страшная и несгибаемая немецкая пунктуальность. Занятия в школе у нас начинаются в восемь тридцать, идти пятнадцать минут, так что завтракать мы спокойно садимся в полвосьмого. И тут вылазит из своей комнаты наш немец в полном облачении и идет к дверям. Ну, мы кое-как затащили его завтракать, но он все время глядит на часы и бубнит, что в школе велели быть в восемь.

– Ерунда, – говорю я. – У нас так говорят, чтоб хотя бы к половине девятого собрались.

Но немец не понимает, завелся как таймер, сидит, ничего не ест, смотрит на часы.

В итоге мы с ним притащились в школу раньше всех.

Удивительно, как мы у таких четких и упрямых людей выиграли войну.

Мое появление с Пиусом в школе произвело фурор. Особенно впечатлились девочки. У нас в классе есть две особо продвинутые – Егорова и Каширских. Они уже вовсю разбираются в отношениях, а Егорова даже целовалась со старшеклассником. И они частенько подкалывают меня, что я то-сё, одеваюсь странно и вообще странная какая-то. И тут я прихожу с таким красавчиком. Как будто с обложки журнала. Понятно, что это не мой парень и даже не мой друг. Но:

а) он живет у меня;

б) он целую неделю будет жить у меня.

Все пять уроков я спиной чувствовала завистливые взгляды Егоровой и Каширских.

Оказалось, обедами немцев кормят в школе, так что на нас с мамой только завтраки и ужины, что сильно упрощает ей жизнь.

Юные немцы так медленно и старательно произносят на английском «they» и «this», как будто большая собака аккуратно берет еду из рук.

Мама считает, что их с папой брак был большой ошибкой, из-за которой вся ее жизнь пошла не так.

– Надо выходить замуж за человека, в котором тебя ничего не смущает, и тогда, если повезет, ты сможешь прожить с ним всю жизнь, а не тратить силы на поиски любви, – сказала она как-то, когда мы стояли в пробке.

– А тебя в папе сразу что-то смущало?

– Да.

– Что, например?

– Например, его родители.

– Но родители – это же не он сам.

– Я тоже так думала. А потом с годами оказывается, что родители – это наполовину ты сам. Если не больше.

– А что еще тебя смущало?

– Много чего.

– Но ведь ты его любила?

– Слушай, не нарушай мои границы!

Почему-то мама отказывается признать, что когда-то любила папу. Как будто он убийца или гремучая змея. Когда мы жили вместе, они все время ругались. Из-за любой мелочи. Как-то они поругались из-за того, что папа сказал маме, что она неправильно заваривает чай. Мама завелась и расколотила чайник. Ближе к разводу они ругались все меньше и меньше. А под конец у нас были такие мирные ужины, что я совсем не понимала, зачем им разводиться. Я сказала об этом маме.

– Не лезь не в свое дело! – сказала мама.

Я, конечно, не лезу. Но они меня удивляют.

Папа недавно поехал в Португалию и пять дней заваливал нас фотографиями. Ему хотелось показать маме абсолютно все, что видел, вплоть до вида на океан из туалета в квартире, которую они с друзьями снимали в Лиссабоне. Если мама видит что-то красивое, она тоже тут же начинает слать фотки папе. При этом, когда папа еще жил с нами, наши совместные выезды были кошмаром. Почему-то вместе у них не получалось наслаждаться красотой моря, закатами и погодой. Они бесконечно орали друг на друга. Короче, пипл а стрендж.

Только раз, когда она была в хорошем настроении, мама рассказала, что на их первом свидании папа был в шикарном пальто до пят и что она опоздала на полтора часа. Но он все равно дождался.

– И зря, – подытожила мама.

Мы решили, что ужинать лучше в большой комнате. Все-таки там наряднее.

Для этого надо было перетащить стол из кухни в комнату.

Стол застрял в коридоре, хотя совершенно точно он должен был там проходить – раньше папа всегда перетаскивал его в большую комнату накануне Нового года.

Мы корячились и шипели друг на друга в узком коридоре, пока Пиус не вышел из своей комнаты и не спросил:

– Can I help you?

Он быстренько, по-мужски развернул и перенес стол в комнату. Потом вернулся и спросил:

– Могу я помочь еще чем-нибудь?

И мы дружно сказали:

– Нет, большое спасибо!

На ужин мама приготовила очень вкусное мясо по-французски и пару салатов. Пиус наелся, развеселился, и они с мамой принялись болтать на языке, который она считала английским.

– Ват эбаут Москау? – непринужденно спрашивала мама. – Хау а ю ин Москау?

– Moscow is a great city. But too great, – отвечал Пиус.

– Я-я, – говорила мама. – Москау ист швере штат фюр пипл.

Удивительно, но Пиус ее понимал. Или из вежливости делал вид, что понимал. Но он явно отвечал на ее вопросы не без удовольствия.

– Женья толд ми, зэт ю лифс виз е фатер, визаут муттер.

– Ja. My mother lives distantly.

– Дас ист зэр сэд, – мама понимающе кивала и делала печальное лицо.

– And what about your father? – бестактно спрашивал Пиус.

У них явно устанавливались дружеские отношения.

О, – вздыхала мама. – Дас ист трауриг стори.

На лице Пиуса отразился испуг.

Тут я не выдержала и вмешалась:

– Варум трауриг?

– Не мешай нам общаться! – сказала мама.

– Пиус подумает, что ты вдова!

– Не подумает!

– Май фазер нейм ис Станислав Андреевич. Ер ист гезунд унд штарк, – сообщила я Пиусу, переняв мамин дурацкий язык.

Пиус облегченно выдохнул.

Кажется, мама решила охмурять немца. Она взбодрилась и даже провела пару часов в магазине одежды. Купила штаны с помочами и майку с Микки Маусом. Штаны сидят очень хорошо, но, на мой взгляд, слишком сильно обтягивают зад. Мама худее меня, у нас разная конституция (так говорит бабушка). А теперь я по сравнению с ней и вовсе кажусь толстой коровой. Спасибо, мама.

Пиусу наряд мамы понравился. Это было видно по его лицу.

А бабушка только вздохнула и сказала маме:

– Похоже, ты никогда не войдешь в свою возрастную группу.

Я обычно поддерживаю маму, но тут внутренне согласилась с бабушкой.

Мама часто высмеивает своих ровесниц, сорокалетних женщин, которые делают что-то с губами и лицом, чтобы выглядеть моложе. Вроде как это жуткий позор. А сама одевается в майки и брюки для школьников. В принципе, это то же самое. Смелые женщины ложатся под нож, а молодящиеся трусихи просто пользуются тем, что у них хорошая фигура, и одеваются, как собственные дети.

Наверное, я ревную маму к Пиусу. Отличный английский у меня, а общается он с ней.

Вчера я поехала на литературную студию. Мама всегда очень беспокоится, когда уезжаю. По сто раз пишет и спрашивает, где я. А тут один раз спросила – и молчок.

Приезжаю на нашу станцию метро. Звоню. Обычно мама забирает меня на машине – мы живем далеко от метро. А тут говорит: я занята, поезжай на автобусе.

Ну, я пятнадцать минут ждала автобус, замерзла, как цуцик.

Приезжаю – открывает такая вся развеселая мама в майке с Микки Маусом.

– Раздевайся! – говорит.

И сразу в комнату убежала.

Захожу – а у них там полная идиллия! Они взяли мою 3D-ручку, которую мне когда-то подарил Дед Мороз, и делают всякие предметы. На Пиуса уже нацеплены розовые пластиковые очки. Очки – это первое, что мама придумала делать этой ручкой. Она сразу сделала такие круглые очки и нацепила на меня и на папу. На этом ее интерес к игрушке закончился. И сколько я ни просила поделать со мной что-то еще, она говорила: сама. А теперь она выписывала с Пиусом какие-то дурацкие буквы и делала вид, что ей офигенно интересно. Вот уж настоящий предатель.

Они сидели, как Кай и Герда, склонившись над этим листом, на который из ручки выползали цветные струйки пластика. Мне прямо захотелось сделать какую-нибудь гадость. Например, выпустить из комнаты Ивановну. Но я просто ушла на кухню и стала читать «Бесприданницу» Островского. Через пять минут прибежала мама в своем дурацком Микки Маусе, увидела меня на стуле с этой книжкой и засмеялась.

– Ты отстала от жизни! – заявила она.

– Зато ты в майке с Микки Маусом впереди планеты всей, – парировала я.

Не знаю, что смешного в «Бесприданнице». Нам по программе задали.

Сели ужинать, и мама опять принялась болтать с Пиусом, используя меня в качестве переводчика. Оказалось, его мама (которая инструктор по йоге) живет со своим бойфрендом. Пиус привез нам в подарок от нее кучу цветных пакетиков. Это оказалась специальная соль для ванн на все случаи жизни: боли в суставах, стресс, раздражительность, плохой сон.

Возможно, такая соль мне скоро пригодится.

Пиус живет с отцом. Нормальный такой кучерявый дядька, похожий на писателя (я потом нашла его в Сети). Наверное, как раз он понравился бы моей маме. Хотя не обязательно. Когда ушел отец, у нее какое-то время был писатель. Точнее, поэт. После чего она произнесла коронную фразу: «Хочешь возненавидеть поэзию – заведи роман с поэтом».

На странице отца Пиуса есть фотки их квартиры. Я посмотрела и поняла, что мы зря комплексовали из-за нашей. Клетушка, на стенах приклеенные скотчем бумажки. И двухъярусные кровати из «Икеи». Видимо, для экономии места.

Когда на следующий день пришла бабушка, я пыталась показать ей эти фотографии, чтоб она поняла, что не все люди в Европе живут шикарно. Но ей было не до этого: пока никого не было дома, Иоановна ухитрилась развести в стакане соль для ванны и все это выпить. Тот пакетик, который от суставов. Иоановна решила, что это специальное немецкое лекарство. Чувствовала она себя абсолютно нормально. Не считая ядовито-фиолетовой пены, засохшей вокруг рта. Бабушка поила Ивановну теплой водой с марганцовкой, добиваясь, чтоб ту вырвало. Но Иоановна пила воду как верблюд, и с ней ничего не происходило.

– Если ее не вырвало от соли для ванн, с какой стати ее должно стошнить от какой-то марганцовки? – логично заметила я. – И вообще, если эта соль такая полезная при внешнем применении, может, и при внутреннем есть какая-то польза.

– Шутница, – сказала бабушка, разводя в кружке очередной раствор ядовитого цвета. – Да и что удивляться: от осинки не родится апельсинка.

Это было довольно обидное замечание, и я уже собралась что-то ответить, но тут Иоановну вырвало. Это было очень красиво. Просто как единорог в мультфильме «Adventure time». Пиус много потерял, что не видел.

Девочки все время корчат рожи, когда мы с Пиусом входим в школу. Как будто мы ужасно выглядим. Но мы нормально выглядим, я сегодня смотрелась в зеркало в лифте. Просто они сдыхают от зависти. У Егоровой немец на голову меньше и похож на турка. А у Каширских – толстый, весь в прыщах и интересуется только едой. На перемене она попросила меня познакомить ее с Пиусом. Каширских у нас считается красоткой. Когда я их знакомила, Пиус даже бровью не повел. Вежливо пожал ей руку, и все. Какой же он классный! Лицо у него мальчишеское, а ноги волосатые, как у взрослого мужчины. Я на физкультуре рассмотрела, он в шортах был. Странно – сам блондин, а волосы на ногах черные. Прямо Печорин: у него были светлые волосы, но темные брови – признак благородного происхождения.

У нас в классе есть такой Кобяков. Красавчик. Мастер спорта по плаванию. Папа – дипломат. Все девочки по нему сохнут. И вот этот Кобяков постоянно дразнит меня на физкультуре. У меня большая грудь, и скрыть это тяжело. И когда мы начинаем бегать кругами, Кобяков все время изображает, как колышется моя грудь. И все ржут. Даже девочки. Я тоже смеюсь, а что еще остается делать? Не плакать же.

Сегодня мы занимались на физре вместе с немцами. Кобяков по обыкновению стал изображать, как я бегаю. Нашим это уже надоело, а немцы хихикали. И тут Пиус поравнялся с Кобяковым, похлопал его по плечу и, когда тот повернулся, с улыбкой спросил:

– Are you a Nazi?

У Кобякова очень хороший английский, он отлично понял вопрос, но офигел и переспросил:

– What?

– Are you a Russian Nazi? – повторил Пиус.

Кобяков покрутил пальцем у виска, но кривляться перестал.

Девочки потом сказали, что это он не меня защищал, а просто у них так в Европе принято. Толерантность.

Фигня. Пиус защищал именно меня.

Завтра рано утром все наши немцы уезжают на экскурсию во Владимир. Это довольно далеко, и они вернутся только вечером. Так что у нас с мамой будет целый день, чтобы отдохнуть. Можно будет выпустить Иоановну. А то она сидит в заточении, как граф Монте Кристо.

Не узнаю маму. Она развела кипучую деятельность и сказала, что, раз Пиуса не будет целый день, мы успеем наклеить те самые бордовые обои. Я пыталась ее отговорить, зная, что она может потерять интерес прямо посреди процесса, но мама быстренько обрызгала многострадальную стену, и назад дороги не было.

Оказывается, мама очень ловко умеет клеить обои. Она в институте подрабатывала, помогая однокурсникам делать ремонт.

Получилось обалденно. Даже Иоановна застыла на несколько минут со своими ходунками, видимо, стараясь припомнить, как стена выглядела раньше. Пришла бабушка и тоже порадовалась. Сказала, что, раз мы так отлично справляемся, она может съездить на недельку к подруге в Серпухов. Хитрая.

Потом мы с мамой пошли в магазин и накупили всего к ужину. На кассе я увидела, что в тележке лежит маленькая бутылка коньяка. Мама сказала, чтоб я не заморачивалась. Это так, на случай праздника.

Потом она приготовила дома отличный ужин, достала и погладила скатерть.

К семи часам стол был сервирован, как в лучших ресторанах. Но Пиуса не было. Я позвонила нашей классной и узнала, что они стоят в пробке на Владимирском шоссе хрен знает где и неизвестно, когда приедут. Мама стала ругаться, что принимающая сторона в нашей школе – идиоты.

– Надо быть дебилами, чтобы в пятницу вечером, когда жуткие пробки, тащить иностранцев в область за двести километров, – сказала она, убирая еду со стола в холодильник.

Похоже, без Пиуса мама не планировала нас кормить. Потом она достала свою маленькую бутылку и налила себе немного.

– У нас что – праздник? – поинтересовалась я.

– Был такой библейский герой – Хам, – сказала мама и налила себе еще.

Так всегда и начиналось.

Пиус пришел в первом часу ночи, замерзший и несчастный. В его рюкзаке позвякивала и постукивала всякая фигня типа псевдозолотых ложечек с надписью «Золотое кольцо», матрешек и хрени из бересты. Все, что впаривают за бешеные деньги иностранцам. От еды он отказался, попросил только горячего чаю. Мама на своем странном языке предложила ему выпить коньячку, он опять отказался, но они долго хихикали в комнате. Мне кажется, ему даже понравилось, что она навеселе. Я зашла и посоветовала ему принять горячий душ, раз он замерз. Но он не захотел.

Я заметила, что Пиус не очень-то любит мыться. То ли он такой, то ли это из-за нашей старой шторки в ванной. Она внизу как будто грязная, но это просто осадок от воды.

Завтра куплю новую.

На следующий день Пиус встал утром, как обычно, но был раскрасневшийся и плохо соображал. Оказалось, у него температура. А у нас в школе, как специально, именно сегодня устраивали концерт для гостей. И мне предстояло выступать со стихотворением. Так что надо было кровь из носу идти.

Пиус остался с мамой и Иоановной, о существовании которой он даже не догадывался.

В школе девочки сразу стали приставать и шутить: что я сделала с немцем и почему его нет в школе? Его друзья-немцы забеспокоились. Все-таки они считают Россию дикой страной.

Мне почему-то было очень неспокойно, и я все время писала маме эсэмэски. Мама не звонила, на сообщения отвечала не сразу и чересчур весело, что подтверждало мои самые худшие подозрения. До конца занятий оставалось еще три урока плюс концерт. На перемене я позвонила папе. Он, конечно, не такой сложный и навороченный человек, как мама. Но в нем есть стабильность. Папа сказал, что он в командировке и вернется только завтра. Обещал непременно зайти и покатать немца по городу. Мне стало легче, но я все равно постоянно думала, как они там. И когда читала стихотворение на концерте, два раза забывала слова. Егорова и Каширских сидели в первом ряду и хихикали. В концерте они не участвовали, так как по-немецки говорили примерно так же, как моя мама. Они считали, что я влюбилась в Пиуса и теперь скучаю без него. Дуры.

Я долго звонила в дверь, но без толку. Пришлось открыть своим ключом. Первым, что я увидела из коридора, были ходунки на кухне. Это означало, что что-то случилось. Пиуса в его комнате не оказалось. Постель была разобрана и смята. Из большой комнаты доносился шум телевизора.

Я пошла туда. На диване сидел Пиус, устало облокотившись на подушки. В советской зеленой пилотке со звездочкой. Выражение лица он имел загадочное.

– Привет, Женья, – сказал он. – Рад тьибе.

И было видно, что он не врет.

– Где мама? – спросила я.

– Mama ist einkaufen gegangen, – ответил Пиус.

– Вас ист дас? – я показала на пилотку.

– We did selfie, – Пиус улыбнулся, и в этой улыбке было страдание.

– Sorry for my mother, – сказала я и сняла пилотку с его головы. – How are you?

– I'm more better!

На кухне что-то громыхнуло. Потом раздалось шипение. Я пошла туда. Иоановна бодро стояла у плиты. На сковородке что-то пузырилось.

– Что ты делаешь?

– Жарю блинчики для Иосифа.

– Какого Иосифа?

– Разве немецкого мальчика зовут не Иосиф?

– Где ты видела немецких мальчиков, которых зовут Иосиф? Его зовут Пиус!

– Пиус, – задумчиво сказала Иоановна и опять запузырила что-то на сковородку.

Я попробовала тесто. Оно имело химический запах и вкус.

– Что ты сюда добавила? – спросила я.

– У вас очень плохое подсолнечное масло, – сказала Иоановна. – Зачем вы покупаете такое?

Она показала на бутылку со средством для мытья посуды.

Тут пришла мама, позвякивая бутылками в пакете.

Бедный Пиус.

Наверное, завтра придется вызвать врача. Хотя Пиус говорит, что все нормально, и пьет какие-то гомеопатические шарики из немецкого пузырька. Говорит, он всегда так лечится при простуде.

Иоановну больше невозможно загнать в комнату. Она перестала бояться немцев и теперь сидит на стуле, смотрит влюбленными глазами на Пиуса и упорно называет его Иосиф. У меня есть подозрение, что она принимает его за прадедушку. Хотя странно, как можно спутать маленького носатого еврея и высокого голубоглазого немца. Правда, дед был рыжий, и Пиус слегка рыжий, и у него вьются волосы. Для человека с Альцгеймером это более чем достаточное количество совпадений.

Мама делает вид, что все нормально. Только каждые полчаса бегает на кухню и тихонько себе наливает. Думает, это никому не заметно. Пиус, кажется, все понял. Этот дурдом нас сблизил.

Надо сказать, для иностранца он держится отлично. Вежливо улыбается бреду Ивановны, сдержанно – ухаживаниям мамы. Когда мама случайно пролила чай ему на колено, он даже не дернулся. Смотрю на него и думаю о немцах в плену. Ну после того, как мы победили. Их же много тут осталось, бабушка рассказывала. Считалось позорным вступать в связь с немцем. Но некоторые русские женщины все равно с ними жили. Я их понимаю.

Иоановна окончательно расслабилась и, кокетливо поглядывая на Пиуса, запела «Подмосковные вечера». Вот это было просто туши свет.

Мы с Пиусом сидели и ждали, когда закончится этот кошмарный вечер.

Ночью у Пиуса подскочила температура. Он лежал с закрытыми глазами и что-то бормотал на немецком. Как радистка Кэт в немецком госпитале.

Пришлось вызвать «скорую». Глаза Пиуса наполнились ужасом, когда в комнату вошли двое людей в верхней одежде. Один врач был в белом халате, а другой почему-то в спортивном костюме.

– Они тоже были в той комнате?! – спросил Пиус по-немецки, предполагая, что, как и Иоановна, врачи «скорой» все время были здесь, но прятались.

Я объяснила ему, что это просто русские доктора и они его послушают. Пиус испугался еще сильнее и наотрез отказался от жаропонижающего укола. Видимо, в его семье признавали только гомеопатию.

Врачи сказали, что в легких все чисто, а понижать температуру можно обтираниями спиртом или водкой.

Удивительно, но Пиус на эту процедуру легко согласился. У него была широкая и очень белая грудь с редкими золотистыми волосками. Он был очень красивый. Я стояла в дверях и любовалась. Но тут приползла Ивановна и уставилась на маму и Пиуса.

– Что с Йозефом? – спросила она.

– Все нормально, иди спать, – ответила я.

– Что это за женщина к нему приехала? – Ивановна указала на маму.

– Это твоя внучка.

– Почему она гладит Иозефа?! – воскликнула прабабушка, и ее ходунки воинственно задрожали.

Я закрыла дверь в комнату Пиуса, оставив его наедине с мамой. Иоановна, лишившись изображения перед глазами, сразу успокоилась и, бормоча что-то себе под нос, поплелась в свою комнату.

Не знаю, что они там делали так долго. Я слышала шепот за стеной и мамино тихое хихиканье. Хоть ребенка бы постеснялись. В смысле меня. Удивительно устроены мужчины. Пиус и бровью не повел, когда ему строила глазки наша красотка Каширских, а тут хихикает и шепчется со старой женщиной, которая не говорит ни на каком языке и к тому же пьет. А с другой стороны – куда ему деваться? Мамаша приперла его в комнате. Он раздет и болен. Он вынужден ее терпеть.

Я встала и пошла освобождать немецкого Пиуса от пут моей полуеврейской мамаши, но тут она как раз вышла из комнаты.

– Что вы там делали? – спросила я.

– Пиус читал мне сказку на немецком.

– Что?!

– Мы нашли на полке книгу на немецком, и я попросила его почитать.

– И как тебе?

– Прекрасно! Я подарила ему эту книгу.

– Эту книгу дедушка купил мне на блошином рынке!

– Прекрасно.

– И потом умер!

– Насколько я помню, это случилось не сразу после покупки. Я не видела, чтоб ты когда-нибудь ее читала.

– Ты тоже не читаешь книги, которые покупаешь!

– Ладно. Завтра я ее спрячу.

– ?

– И Пиус про нее забудет.

– Это неприлично, – сказала я, но мама уже пошлепала на кухню и что-то налила в стакан.

– Здрасьте-приехали! – сказала она спустя пару минут. – Обои отвалились.

Еще при папе мы много раз жалели, что убрали дверь на кухню. Когда я была маленькой, без двери было удобнее. Дверей, которыми я прищемляла пальцы, стало на одну меньше.

По мере моего взросления и распада папиного и маминого брака нехватка двери на кухню становилась все острее. Маме неудобно было в кухне общаться по телефону со своими поклонниками, потому что папа слышал разговор в большой комнате, где тоже не было двери. Утром папе неудобно было слушать музыку, когда он завтракал, потому что это раздражало маму, которая вставала после того, как он уходил. А если поздно вечером кто-то включал чайник и начинал громыхать посудой, то его ненавидели все.

В три часа ночи мама принялась двигать на кухне мебель и шуметь водой. Когда я вошла, то увидела ее на стремянке. Она стояла, покачиваясь, и держала в руке полосу бордовых обоев.

– Что ты делаешь?

– Решила обои подклеить.

– Ночью?

– Зато утром будет красота, – сказала мама и криво приложила полосу к стене.

– Прекрати!

– Лучше бы помогла.

– Не буду я тебе помогать!

– Другого ответа я и не ожидала, – мама села на стремянке и положила обоину, измазанную клеем, себе на колени.

– Ты Пиусу спать мешаешь! Завтра поклеим!

Мама закурила, демонстративно стряхнула пепел на обоину и важно произнесла:

– Никагда-а, слышишь? Ника-а-агда ничего не откладывай на завтра.

– Почему?

– Потому что жизнь пройдет… и всё… и не будет ни-иче-е-его…

Под тяжестью клея влажная обоина расползлась на ее колене.

– Мам, ты пьяная, – сказала я.

– Это пошло, девочка моя.

– Пошло быть пьяной и тупой.

– Что?!

– Ты вечно пытаешься учить меня жизни, когда выпьешь. Тебе кажется, ты говоришь что-то умное. Но это просто банально… Не откладывай на завтра, – зло передразнила я ее. – Не помню, чтоб хоть что-то ты сделала вовремя.

Не знаю, зачем я ей это сказала. Говорить с пьяными бесполезно. Они только злятся, а потом ничего не помнят.

Глаза мамы нехорошо сверкнули.

– Подойди ко мне, – она картинно поманила меня рукой.

Терпеть не могу эту ее пьяную манерность.

– Я спать пойду.

– Подойди! – сказала мама с интонацией Ивана Грозного и привстала на стремянке. Обоина, как поверженное тело, упала на пол. Стремянка опасно пошатнулась.

Не знаю, чем бы это закончилось, но тут Пиус появился в коридоре в одних трусах-боксерах, высокий и прекрасный, как олимпийский бог. Он быстро оценил обстановку и строго спросил:

– Was ist los?

Мы с мамой молчали.

– Du störst mir! Schnell alle ins Bett! – прибавил он, набирая уверенности в голосе.

– Вас ист дас? – нашлась мама.

– Schnell alle ins Bett! – громко повторил Пиус и пошел в туалет.

Удивительно, но мама его послушалась.

Похоже, дурацкие гомеопатические шарики, которые принимал Пиус, действовали. Проснулся он почти здоровый и ни за что не захотел оставаться дома. Настаивать после вчерашнего дурдома я не стала.

Завтрака не было. Продуктов в холодильнике тоже не было – Иоановна совершила ночью налет, я слышала, как она шуршала. Мама спала. Мы попили чаю и вышли из дома.

На улице было холодно, а если ты еще и не завтракал, то всегда мерзнешь сильнее. Пиус съежился в своей короткой курточке. И тут подъехал папа! На новенькой машине, с двумя пакетами горячего завтрака из «макдака»! Это называется «родительская интуиция». Только папа так умел. Мама же обладала родительской антиинтуицией. Она всегда делала то, чего я больше всего в данный момент боялась. Все-таки с отцом они были идеальной парой.

До звонка оставалось еще десять минут, все как раз тусовались у школы, и наше с Пиусом появление на черной шикарной тачке произвело фурор.

– О, ты его с папой уже познакомила! И когда у вас свадьба? – ехидно спросила Егорова.

– Идите на фиг, – сказала я.

– Идьите на фик, – повторил Пиус.

Девочки округлили глаза.

Вечером Иоановна рассказывала нам про столовое серебро, зарытое до революции где-то неподалеку. Эту историю я слышала и раньше. Теперь она обрастала новыми подробностями и плавно перетекла в инструкцию по сбору грибов. Оказывается, большую часть своей жизни прабабушка собирала и солила грибы. Видимо, она это делала очень тайно. Потому что я ее дальше лавочки во дворе никогда не видела. И там, у лавочки, она и нашла однажды бледную поганку, которую упорно пыталась бросить в бульон, когда мама варила суп. Видимо, разговор о грибах, как и покупка кваса в первый день, был призван продемонстрировать российский колорит.

Я сначала пыталась переводить Пиусу этот бред, но степень его содержательности была одинаковой на известных мне иностранных языках. Мы с ним просто сидели и улыбались. Пиус довольно быстро врубился в шизу Ивановны и бойко отзывался на имя Йозеф. Но когда прабабушка попыталась завлечь его в свою комнату, вежливо отказался.

– В доме три женщины разной степени безумности, и все бегают за одним немцем, – пошутила мама.

– Твоими стараниями других мужчин в доме нет, – заметила я.

– Тебе не кажется, что он распоясался? – спросила мама.

– Он ведет себя, как остальные, – сказала я. – Только по-мужски.

– А по-моему, это хамство – делать замечания хозяйке дома, – заявила мама.

Пиус отбил у нее охоту к вечерним рюмкам всего одной репликой. Он обратился ко мне, но маме хватило ее забытого немецкого, чтобы понять. Пиус спросил:

– Ist deine Mutter krank?

На этом мамина любовь к нему закончилась. Она у нее вообще очень хрупкая. Одно неверное слово – и всё. Ты в черном списке. Папа продержался удивительно долго.

Теперь мама убирает, готовит и наконец-то ведет себя так, как и подобает женщине ее возраста.

Но, кажется, она стала выдыхаться.

Сегодня, орудуя в туалете унитазным ежиком, она громко сказала:

– Все такие, блядь, творческие! Унитаз некому почистить!

Это был явно камень в мой огород. Мы с Пиусом в этот момент делали его задание по русскому языку. Пиус усмехнулся. Судя по всему, слово «блядь» ему было знакомо. Он пошел и спросил маму не без ехидства:

– Can I help you?

– No, you are our guest! – не без ехидства ответила мама.

Эх, поживи Пиус у нас месяц, он бы превратил нас в людей – приучил убирать дома и говорить по-английски. За последнее время мы с ним подружились. Но уже через три дня немцам предстояло ехать назад. Наши так задолбались изображать приличных людей, что считают дни.

Несмотря на обаяние Пиуса, я тоже устала. Трудно жить в одной квартире с человеком, которому хочешь понравиться. Если он тебя любит – тогда другое дело. Тогда, наверное, можно и расслабиться.

Нас отпустили раньше, и я на всякий случай позвонила маме:

– Ма, мы скоро придем! Ты обед готовишь или опять сидишь в фейсбуке?

– Готовлю-готовлю. А как спросить по-немецки: будете суп, который ели вчера?

Мама окончательно выдохлась и заболела, а Пиус, как специально, притащил из школы приятеля. Того самого несчастного немца, который жил за шкафом в однокомнатной квартире и, видимо, тоже выдохся. Довольно противный мальчик. Мы развлекали его как могли и были счастливы, когда он свалил. Зато мама написала отличный пост:

«Все в голове сочится и хлюпает, а в соседней комнате шепчутся на немецком два чем-то недовольных мальчика. И я беру в руку пилотку с советской звездочкой, стучусь к мальчикам, показываю пилотку и спрашиваю:

– Do you want this souvenir?

Мальчики отрицательно мотают головами.

Я надеваю пилотку себе на голову и спрашиваю:

– Do you want pizza?

Мальчики улыбаются и одобрительно кивают.

И я бреду в пилотке на кухню, как последний оставшийся в живых солдат, которому не с кем разделить радость.

Включаю духовку и долго грею руки».

Наши решили устроить вечеринку по поводу отъезда немцев. Не уверена, что немцам это нужно. Мне кажется, они, как и наши, уже считают дни и часы.

С погодой им не повезло. Не припомню, чтоб в октябре было так холодно. Мы подарили Пиусу папину толстовку с начесом. Папа ее почти не носил, потому что ему постоянно жарко. Толстовку ему покупала мама. Ему вечно не подходили вещи, которые она покупала, и он всегда кричал:

– Ты знаешь меня столько лет! Разве такое может мне понравиться?!

Пиусу толстовка очень понравилась и точно подошла по размеру. Я видела, как он на перемене хвастался другим немцам. Мама говорит, что немцы живут скромно, жрут одни сэндвичи с джемом и покупка какой-нибудь шмотки или обуви для них целая история. У нее был однокурсник, который потом эмигрировал в Германию. И она как-то в турпоездке побывала у него в гостях. Денег в советские времена меняли мало, мама все потратила на вещи для нас, и питаться в кафе было не на что. Она надеялась пообедать в гостях. Но там ей предложили чашечку кофе и печеньице.

– Может, это твой однокурсник жмот, а не все немцы, – сказала я.

– Нет. Просто это европейский стиль, – сказала мама.

Хорошенький стиль, когда человек голодает в чужой стране.

* * *

Мы в школе тоже устроили вечеринку в европейском стиле: три большие пиццы и кока-кола. И всё. Правда, потом прибежала чья-то сердобольная бабушка с целым кульком пирожков. Еще горячих.

Я решила не наряжаться, как другие девочки. Мне кажется, когда по девочке заметно, что она хочет нравиться, это выглядит жалко.

Мальчики уплетали пиццу за обе щеки и ржали. Девочки стояли группками и шушукались. Ждали танцев.

Пиус отлично танцует. Но когда заиграла медленная музыка, он отошел к стене. Блин! Наши отношения в последнее время наладились, и я была уверена, что он меня пригласит. Мерзкая немецкая морда. Хотя другие немцы тоже сами никого не приглашали, но не отказывались танцевать с девочками.

Я уже решилась сама пригласить Пиуса, но меня опередила Каширских.

Они топтались как идиоты. Пиус пытался что-то спрашивать, но у Каширских по английскому еле-еле четверка, не говоря уже о немецком. Видимо, она собиралась общаться с Пиусом на языке любви. Мне даже стало жалко ее – такой растерянный был у нее вид.

После Каширских приглашать Пиуса уже не хотелось. Я подошла к столу и съела кусок пиццы. Мама всегда говорит «расти жопа, расти жопа». Хотя сама же утверждает, что внешность в жизни не главное.

Я уже примеривалась к пирожку, когда подошел Пиус и сказал:

– Let's go home.

Как будто мы пара.

– What happened?

– Nothing. I'm just tired.

Когда мы выходили, к нам подскочили Егорова и Каширских с выпученными глазами:

– Вы куда?

– Куда надо, – сказала я. – А что, нельзя?

– Auf Wiedersehen, – сказал Пиус.

Видели бы вы их лица. За одно это я буду благодарна Пиусу до конца жизни.

Домой мы шли молча. Пиус мог бы и сказать чего-нибудь. Казалось, он боялся меня обнадеживать. Думал, я совсем дура и не понимаю, что ловить нечего. Молчание становилось тягостным. Я спросила, во сколько завтра автобус. Пиус сказал, что в полдесятого. Но приходить велели к девяти.

У меня возникло странное ощущение, как будто у нас любовь, и Пиус завтра уезжает на фронт, и мы никогда больше не увидимся. Я даже остановилась.

– What happened? – спросил Пиус и впервые заглянул мне в лицо.

Но разве можно было ему это объяснить.

Мама сидела за компьютером, строчила что-то в «ворде».

– Есть будете? – спросила она.

– Нет, мы сыты, – ответил Пиус.

– Я бы чего-нибудь съела, – сказала я.

– Ну так открой холодильник и съешь! – сказала мама, не отрываясь от монитора.

– Что ты пишешь?

– Отстань!

Но я все-таки глянула на экран компа, когда она ходила курить. Ха! Там было уже шесть страниц.

Всю ночь Иоановна курсировала с ходунками по коридору и мешала спать. Видимо, предчувствовала расставание.

Давно замечала, что ничто не работает так стабильно, как закон подлости. В день отъезда немцев выглянуло солнце и заметно потеплело. Немцы, привыкшие за прошедшую неделю мерзнуть, потели в шарфах и куртках в школьном дворе. Мы подвезли Пиуса на нашей старой машине, предварительно вытащив из нее драный стул. Пиус взял чемодан и пошел к своим.

Егорова плакала. Она вообще истеричка. Ей вдруг стало жаль, что она так ни разу и не смогла нормально поговорить со своим немцем. Я отошла в сторону и ждала, когда немцы наконец уедут. Терпеть не могу долгие проводы. Мимо с гнусной мордой прошел Кобяков и пропел в мою сторону:

– Ка-а-андуктор не спеши-и-ит, кандуктор пани-ма-а-ает…

Я показала ему фак.

Уже у автобуса все принялись обниматься. Мама подошла к Пиусу, он смущенно похлопал ее по спине и сказал.

– Спасьибо за все, будте добры.

Не знаю, оговорился он или сказал это, понимая смысл, но пожелание быть доброй было в случае мамы очень уместным.

Я решила к нему не подходить, хватит одного представителя от нашей шикарной семейки. Когда немцы уже начали залазить в автобус, Пиус подошел сам, очень крепко меня обнял и сказал:

– Женья, ти классный. Энд… – Он хитро посмотрел на меня. – Ю а квайт претти.

И этот засранец повторил кобяковский жест, показывая, какая у меня грудь! Пусть катится, немчура.

Без Пиуса в квартире стало пусто. По инерции мы продолжали вести себя прилично и пообедали со всеми приборами и со скатертью.

Иоановна растерянно ползала по комнатам и кого-то искала.

– Где Иосиф? – спросила она нас.

– Уехал, – сказала мама.

– Куда?!

– В Германию.

– В Германию? Какое горе, – покачала головой Иоановна.

В каком-то смысле она была права.

– Хочешь, порисуем что-нибудь три-дэ-ручкой? – предложила мама.

– Ты опоздала с этим предложением лет на десять, – ответила я.

– Тогда давай пригласим в гости папу, – сказала мама.

– Это вы сами решайте. Зачем мне нарушать ваше личное пространство?

Я вошла в комнату Пиуса, то есть теперь снова в свою комнату. Этот балбес забыл в комоде полотенце и трусы. Трусы были чистые – и на том спасибо.

Еще он забыл свои гомеопатические шарики в пузырьке. Там было написано что-то про Вальдорф. Мама сказала, что вальдорфские методики были разработаны для умственно отсталых. Мне плевать. Я теперь кладу под язык эти шарики, когда мне особенно грустно. Лежу в кровати, в которой еще недавно спал Пиус, и чувствую, как они растворяются во рту. И еще я вытираюсь его полотенцем.

Недавно я убирала в комнате и нашла немецкие сказки, которые мама подарила Пиусу и потом спрятала. Мне стало жаль, что он их не увез. Вряд ли я буду их читать. Хотя и он вряд ли стал бы их читать. Дедушка вечно покупал мне всякую муть зеленую, а не то, что я просила.

Иоановна опять впала в безумие и все время ругается с воображаемым Иосифом. В общем-то жизнь проходит.

Мама написала роман, в котором наврала по полной программе про них с Пиусом. Хоть бы подумала, что у нее есть дочь, которой не особо приятно все это читать. Но я рада за нее – роман взяли в какой-то толстый журнал. Теперь я знаю, что все романы – это даже хуже, чем выдумка. Это наглое вранье. Хотя у мамы есть парочка очень смешных мест.

Эти дуры Каширских и Егорова предлагают мне деньги за трусы Пиуса. Чувствую себя вдовой Джона Леннона.

В Дрезден я не поехала. Папа сказал, что сам меня свозит и все покажет. Зачем людей напрягать?

Чокнутые

Все женщины после сорока двинутые. Это я вам точно говорю. И до сорока полно чокнутых, а после – так точно у всех вылетает кукушка.

С моей матерью это случилось в сорок два. Не помню точно, это было до того, как свалил мой отец, или после. Когда твой муж после двадцати лет брака сваливает к твоей школьной подруге – это, конечно, нехило. Даже если он был полный мудак – не сдавал премии в семейную кассу и один пользовался машиной. Помню, стою на остановке, на занятия опаздываю, а мимо медленно проезжает на тачке мой отец. И на пассажирском сиденье у него какое-то лохматое чучело с накрашенным ртом от уха до уха. Я орала и так махала руками, что у меня в плече что-то заклинило. А им хоть бы хны – поехали дальше.

Мама вечно пилит с работы с сумками до земли. А папаше по фигу. Он подруливает на полчаса позже прямо к подъезду. И ничё. И еще ругается, что на ужин всякое говно. Как будто он нам денег дает на нормальные продукты.

Потом он вообще стал питаться где-то на стороне и домой приходил сытым. Если бы просто приходил. Он рассказывал мне, что ел. И я как дура его выслушивала и улыбалась. Типа как классно, что у меня такой классный папа, который классно питается.

Мы с мамой годами жрали блинчики из сухого молока, которое он раздобыл где-то на ферме. Это был корм для телят. Возможно, он был генетически модифицированный, потому что я так и осталась маленького роста, зато жопа и сиськи вымахали будь здоров.

Но вернемся к маме. Все-таки когда такое охренительное сокровище, как мой отец, сваливает к твоей школьной подруге, сраному синему чулку, вся интимная жизнь которой последние двадцать лет заключалась в том, что она слушала рассказы о чужой интимной жизни, это трудно пережить и не сломаться.

Мать похудела на пять килограммов, стала дымить как паровоз и через месяц притащила в нашу квартиру существо с бородой, единственным достоинством которого была молодость. Мой предполагаемый отчим был старше меня на семь лет и на пятнадцать моложе матери. Но главным его недостатком был не огромный, больше, чем у меня, зад и не глаза, один из которых смотрел прямо, а другой никак не хотел быть ему параллельным. Главным его недостатком была уверенность в том, что он великий живописец.

Мать откопала его на каком-то сраном вернисаже. Очевидно, это была связь от отчаяния.

Это был какой-то адский пачкун. Но очень трудолюбивый. Я не раз замечала: чем менее талантлив человек, тем он усидчивее. Не считая гениев. Парень был явно не гений.

Днем он подрабатывал в автосервисе, а когда приходил домой, почти сразу садился писать. Так мама говорила: он пишет. Живописцы, окуните ваши кисти, блин. Вся квартира провоняла уайт-спиритом и красками.

Каждый вечер он изводил холст, чтоб написать очередную невменяемую херню. Иногда мамаша покупала ему холсты! Потом он и она подолгу обсуждали, что они там, в этом говне видят. Наверное, мать пыталась с ним исправить ошибки, допущенные с папашей. Типа интересоваться духовной жизнью своего мужика. Если бы мать заглянула в мои оценки, она бы увидела намного больше интересного.

Кажется, они с этим мазилой даже не трахались. Иногда я прислушивалась – из их комнаты доносился только адский храп великого живописца. Поначалу они пытались и меня призвать к обсуждению полотен. Пока я не процитировала фразу, которую вычитала в какой-то рецензии на выставку современного искусства: «Этой инсталляцией автор как бы говорит зрителю: я ебанулся». Отличная, по-моему, фразочка. Пачкун захихикал. А вот мамаша пришла в ярость. И на худсовет меня больше не звали.

Постепенно мы с ним сдружились. И мне даже понравилась одна его картина: просто стол и коричневая настольная лампа. Желтое пятно света на столе. И в пятне – муха. Муха была нарисована клево. Вообще картина была такая же шизоидная, как и все предыдущие, но в ней что-то было.

Иногда мать задерживалась на работе, и мы с пачкуном готовили ужин. Он, кстати, неплохо готовил. Вместо долбаных холстов он стал приносить по вечерам пиво и копченую колбасу. С ним было даже весело. Жаль только, что когда у парня огромная жопа и он не может посмотреть тебе в глаза, влюбиться проблематично.

И вот тут-то мамаша взбесилась и выставила его. Причем обставила все так, что она перестала видеть в нем перспективу, так как он мало работает и пьет много пива. Вот это было реально смешно.

На прощание он подарил мне картину с мухой.

После ухода живописца мать рехнулась окончательно. Стала часами висеть на телефоне и со всеми обсуждать одно и то же: отца и его новую пассию. При этом она страшно хохотала и курила прямо на кухне.

«Некоторые эпизоды я даже вспоминать не хочу», – говорила она в телефон и тут же переходила к рассказу о том, что не хотела даже вспоминать. Со временем это превратилось в какой-то долбаный театр. Мать перестала импровизировать и говорила блоками один и тот же текст. Надеюсь, разным людям.

Хорошо, что наступило лето. Я жила на студенческой турбазе и за мной ухаживало сразу несколько чуваков с нашего курса. По выходным мамаша приваливала к нам на автобусе, потому что ей типа тоже надо было отдохнуть, бросала вещи на моей койке и шла с нами на пляж.

Надо сказать, несмотря на сорок два года и двадцать лет мучений с папашей, в купальнике она выглядела зашибенно. На нее в одежде особо и не обратишь внимания: маленькая, морда темная, прокуренная. Но вот когда она медленно проходила по пляжу и ныряла с обрыва в реку – мужики просто голову сворачивали.

Короче, сидим мы на пляже, грызем кукурузу: я, мамаша, Гипс и Юджин. Юджин рассказывал что-то о нашем общем знакомом, который спортом профессионально занимался, а потом бросил, и его так разнесло, что узнать нельзя. И что типа если заниматься спортом, это надо всю жизнь. А иначе лучше и не заниматься. Это как балет.

И вот тут мамаша услышала слово «балет». Балет – ее больное место. Она в детстве не поступила в балетную школу. У нее были отличные данные, но слабое сердце. И она все эти стойки и позиции до сих пор помнит.

И вот моя мамаша встает, кидает кукурузу в кусты, элегантно выковыривает то, что застряло между зубами, и говорит:

– А я и сейчас могу сесть на шпагат. – И начинает раздвигать ноги.

Юджин и Гипс смотрят на нее как загипнотизированные.

– Надеюсь, это будет не поперечный шпагат, – говорю я.

– Нет. Начнем с простого, – говорит мать.

– Может, не надо? – говорю я.

– Да лан, пусть, – говорит Гипс.

И вот моя мамаша начинает растопыриваться над песком в долбаном шпагате. И Юджин смотрит так, в общем, он парень интеллигентный, а вот Гипс смотрит в совершенно конкретное место, пялится, как оно раздвигается как циркуль. В общем-то, нелегко так раздвигается. И я вспоминаю, как однажды мамаше вступило в поясницу и как она ползала раскоряченная по квартире несколько дней. И вот я даже не знаю, боюсь я сейчас этого или желаю.

Но все раздвигается благополучно, мамаша зависает этим своим местом в трех сантиметрах от песка, что практически победа. И все такие сидят, как на картине «Явление Христа народу».

– Отлично, – говорю я. – Мама, ты в отличной форме.

Она встает со шпагата, отряхивает с бедер песок и удовлетворенно закуривает.

И тут Гипс с похабным выражением лица спрашивает:

– А поперечный можете?

– Можем, – говорю я. – Но это будет дорого стоить.

– Ты на физре через козла перепрыгнуть не можешь, – говорит Гипс. – Я не у тебя спрашиваю.

Я делаю мамаше знак, надеясь, что она и сама понимает, что поперечный шпагат – это перебор. Но мамаша закапывает окурок в песок, становится в стойку и, глядя Гипсу в глаза, начинает опять растопыриваться на песке. Компании на пляже разворачиваются в нашу сторону. Это реально магическая картина: Гипс и моя мамаша, расползающаяся на песке. Думаю, не отдавая себе отчета, она мстит мне за своего жопастого пачкуна. Потому что пачкун реально втрескался в меня тогда. Даже пытался отловить, когда я выходила из ванной после душа. Мамаша почуяла это, у нее звериное чутье. И вот теперь мстит, раскорячиваясь перед Гипсом. И этот болван смотрит на нее, как кролик на удава.

– Пошли, – говорю я Юджину и сдергиваю с песка полотенце.

Юджин послушно встает и берет сумку. Юджин – мой.

Вечером мамаша, наконец, свалила. Провожать ее на автобус потащилась целая толпа, человек шесть мужиков. И Гипс, конечно. Это напоминало собачью свадьбу.

– Может, останетесь? – ныл Гипс и подмигивал остальным.

Мамаша самодовольно хохотала. И делала вид, что подумывает остаться.

Все с облегчением выдохнули, когда она втащила свою тощую задницу в автобус.

Я подумала, что мне нужен психолог. Два года назад мне сделал предложение один психолог с четвертого курса. Не знаю, с чего вдруг. Не сказать, чтоб я от него была в восторге, но я подумала: а чего бы и нет. Он был из семьи, которая неплохо питалась. Я как-то была у них на ужине.

Короче, этот хмырь приперся с цветами к нам домой и для смелости притащил с собой друга. Я еще долго шутила, что теперь-то понятно, почему они называются парапсихологами.

Отца дома не было. Мама вела себя дружелюбно, даже кокетливо. Она напоила всех чаем, с интересом выслушала предложение и сказала нет. Психологи долго возмущались и твердили: «Вы делаете со своей дочерью страшные вещи! Только она сама может что-то решать. Вы за нее проживаете ее жизнь». Мама улыбалась.

Когда они свалили, мама покурила в туалете (тогда она еще считала, что курить при детях неприлично), вышла и спросила:

– Где ты находишь таких придурков?

Потом она села за стол и сказала тихо и ласково:

– Ты не торопись с этим, моя девочка, не торопись. Впереди очень-очень много жизни.

Я ей поверила тогда и не торопилась. Я так сильно не торопилась, что теперь, на втором курсе института была девственницей. И вот теперь мамаша, которая дала мне такой охренительно целомудренный совет, заявляется ко мне на турбазу и ведет себя как проститутка.

Вечером, когда мы сидели у костра, Гипс принялся шутить:

– Юджин, женись не раздумывая. А то я отобью у тебя девушку и сам женюсь! Тещи с такой растяжкой на дороге не валяются!

Юджин пил чай и помалкивал. Мне он нравился все больше.

– А сколько твоей маме лет? – не унимался Гипс.

– По аллеям тенистого парка с пионером гуляла вдова, – запел кто-то противным голосом.

– Пойдем отсюда, – сказала я Юджину.

В домике никого не было. Комары уныло пищали под потолком.

Я плюхнулась на кровать. Юджин сел на стул.

– Сядь поближе, – позвала я, и Юджин послушно пересел.

Мы поцеловались. Потом еще. Я напирала, Юджин сдержанно отвечал. Непонятно, кто из нас был мужиком. Я запустила руку ему под рубашку. Юджин напрягся. Запускать руку дальше явно не стоило. А может, стоило. Откуда я знаю. Но если бы он меня отверг, это бы добило.

– У тебя странная мама, – сказал Юджин.

– Да, мамаша сегодня отличилась, – сказала я. – Это все из-за отца.

– Когда женщины становятся такими, у них всегда есть на это причины, – сказал этот засранец.

Бойтесь молчаливых интеллигентных мальчиков. Они хуже всех.

– Моя мамаша не такая, – сказала я. – Она просто ведет себя как такая.

– А в чем разница?

– Разница в том, что мужики тупые. И способны видеть только то, что им показывают.

– То есть?

– Вали отсюда.

– Грубовато для девочки из приличной семьи.

Юджин встал и вышел со своей невозмутимой скандинавской улыбкой.

Чертова мамаша! Приспичило ей сесть на шпагат. Непонятно, как у нее вообще это получается. Я ни разу не видела, чтоб она хотя бы зарядку делала. Вечно курит и валяется на кровати. Видимо, в ней реально умерла балерина.

Не знаю, кто умер во мне, но я вышла на середину комнаты и попыталась сесть на самый простой шпагат. Мне оказалась не под силу и половина маминого результата. А еще говорят, что молодые гибче. Я раскорячилась посреди комнаты как корова.

И тут приперся Гипс. Он приперся и уселся на край кровати.

– Грустишь? – спросил он.

– С хрена ли.

– А чё грубая такая?

– А ты чё такой нежный?

– На самом деле мне очень понравилась твоя мама.

– Спасибо, это заметно.

– Да не, я не про это. Она правда классная.

– Юджин другого мнения.

– Слушай, – Гипс наклонился ко мне близко-близко. От него пахло вином, но не противно. – Юджин – хренов карьерист. Ты в курсе, что он ходит домой к нашей преподавательнице по основам права?

– Зачем?

– Лампочки вкручивать типа. – Гипс хмыкнул. – Она типа одинокая, лампочки некому вкрутить.

– Ну и что такого?

– Ты как ребенок, – сказал Гипс, и это прозвучало нежно.

– Вечер удался, вали отсюда.

– Да ладно тебе.

Он встал, чиркнул зажигалкой.

– Эй, ты чё?

Гипс был из тех парней, которые до ужаса боятся женских слез. Вообще, это хороший знак. Мне мама говорила, что это признак приличного человека. Хотя Гипс не был похож на приличного. Проблема в том, что в тот вечер рядом со мной не было ни одного приличного человека.

Когда-то я прочитала довольно тупую заметку про конкурс на самый громкий крик. Он проводился где-то в Штатах. Кричать можно было что угодно, аппарат фиксировал только громкость. Победила какая-то деваха, которая крикнула:

– Сэм, верни мою девственность!

У нее тоже, небось, мамаша отчебучила что-нибудь. И этот Сэм смылся. А может, она и без мамаши передумала. Может же человек передумать. Я, например, джинсы подолгу меряю, а потом все равно назад сдаю. Интересно, какой приз получила громкая деваха? Хорошо бы какой-нить нормальный приз. Машину, например, или тысячу баксов.

А то совсем тоскливо.

И тут мне захотелось позвонить маме.

Часть 4

Атрибуты красивой жизни

Кино

1

Жена пришла под утро и принялась деловито громыхать посудой на кухне. Вязов лежал в своей комнате и слушал, как зажглась газовая конфорка, закипела вода в чайнике, полилась в чашку. Ложечка нежно зазвякала в чашке. Жена пила кофе.

Вязов не спал почти всю ночь, и теперь эти звуки его убаюкивали. Как когда-то давно в больнице, куда его положили, чтоб удалить какой-то отросток на ухе. Голодный, так как перед операцией сказали не есть, он лежал под боком у мамы, и ему было страшно и интересно. А по коридору проносили инструменты в металлических коробочках, катили кого-то на каталках, уборщица терла шваброй пол и шумно отжимала в ведро тряпку.

– Не бойся. Это быстро. А потом сразу кушать пойдем, – шептала мама и гладила его по голове.

И ему стало так хорошо и спокойно, что он задремал.

Медбрат, который пришел забирать его в операционную, сказал матери:

– А парень-то у вас с железными нервами.

* * *

Вязов задремал, а когда проснулся, было тихо.

Он накинул халат, вышел из комнаты. В коридоре стояли женские сапоги, дверь в ванную была приоткрыта и там горел свет.

Он заглянул туда. Жена собирала в косметичку какие-то флакончики.

– Привет, куда собралась? – спросил Вязов, потягиваясь.

– На работу.

– Так ты только с дежурства.

– Я была не на дежурстве.

Жена обернулась и вызывающе посмотрела на Вязова. У нее были красные глаза.

– Тебе там спать, что ли, не давали?

– Давали.

– А зачем тебе на работе шампунь?

– А зачем ты строишь из себя дурака?

Вязов пожал плечами и пошел на кухню.

Стол был вытерт, посуда вымыта и расставлена. От кастрюли с бульоном шло приятное тепло.

Вязов не спеша сварил себе крепкого кофе. Налил в кружку, закурил и вышел в коридор. Жена уже одевалась.

– Слушай, – сказал Вязов. – Я, как чукча в том анекдоте, спрошу: чё приходила-то?

– За шампунем.

– А-а, – кивнул Вязов. – А суп зачем сварила?

Жена молча застегнула молнии на сапогах. Открыла дверь.

– Стой, – сказал Вязов. – Подожди минуту.

Он снова ушел на кухню. Вернулся, держа в руках трехлитровую банку, в которой, как уродец в кунсткамере, плавала в бульоне половина курицы.

– На. Забирай.

– Куда?! На работу?

– Ну да. Придешь, вымоешь голову. И захочется тебе супчика похлебать. А он вот он, тепленький!

Держа банку за крышку, Вязов протянул ее жене. Крышка соскочила, и банка упала к их ногам, залив пол и тапки Вязова бульоном.

– Какой же ты идиот, – беззлобно сказала жена и пошла к лифту.

– А ты жирная! – крикнул Вязов.

Он стоял в мокрых теплых тапках и разглядывал эту полную немолодую женщину у лифта, с ужасом чувствуя, что она снова ему интересна.

– Лена? – позвал он.

– Что?

– А ты понимаешь, кто ты?

Жена устало посмотрела на него.

– Ты старая толстая пизда, – сказал Вязов и улыбнулся, как человек, который смешно пошутил.

Приехал лифт. Жена вошла. Двери закрылись.

Вязов пошел на кухню и допил кофе. Потом подобрал банку с курицей, выпил остатки бульона, вытряхнул мясо на стол и прямо так, без тарелки, съел. Он обсосал косточки и попытался выложить из них то самое слово, которое сказал жене. Косточек не хватило.

Вообще, надо было хорошенько все обдумать. Но думать не получалось. Вместо этого позорно хотелось жрать. И пить. Вязов встал с дивана и набрал кружку воды из-под крана.

Смешно убиваться из-за жены, которая осточертела ему еще в прошлом веке. Двадцать лет прожили. Ну и что? Да и что значит прожили?

Вязов и не помнил особо их жизни в эти двадцать лет.

Сначала он доучивался во ВГИКе. Потом делал свой первый фильм. Потом свой второй очень важный фильм. Он жил в съемочных павильонах, городах, гостиницах. Жену помнил очень смутно. Она вечно что-то стирала, гладила, собирала чемоданы. Лежала в темноте рядом, когда он обдумывал сцену, которую собирался снимать утром. В сущности, вместо нее мог быть кто угодно.

Полностью она появилась лет пять назад, когда выяснилось, что детей у них не будет. Что заказы на фильмы после двух трескучих провалов он перестал получать.

Жена оказалась усталой крупной женщиной. А он все еще тот же шустрый курчавый мальчик. Ну, немного алкоголик. Но кто сейчас не алкоголик? Все приличные люди пьют, время такое.

Рядом должен быть человек, который тебя понимает. А не который смотрит на тебя так, что сразу понятно, что ты не оправдал его социокультурных ожиданий. На хрена такой человек рядом. Вязов и сам отлично понимал, что и как он оправдал.

Он пошел и снова лег на диван. Уставился на тополь за окном. Сказать, что жена совсем его не понимала, тоже было нельзя. Ведь знала же она, что с утра ему будет хотеться есть. Курицу вот сварила. Хотя сама не спала. А раньше она вообще много его поддерживала. Расстраивалась из-за провалов. Сводила концы с концами, когда не было денег. А как здорово она хохотала над его шутками!

Вязову стало жалко Ленку, и это никуда не годилось. Жалеть бабу, которая променяла его, Вязова, на какого-то мужика с работы. Почему на какого-то? На того блондина с залысинами. Точно. Он еще шкаф помогал им из «Икеи» привезти. Здоровый такой, широкий мужик. Под стать этой корове.

Вязов вскочил с дивана, пошел в гостиную и с ненавистью осмотрел шкаф.

Точно. Она еще советовалась с этим лысым хреном, куда поставить. Потому что Вязов сказал, что ему по барабану этот шкаф. Ему он сто лет не нужен. Зачем шкаф человеку, у которого один свитер и брюки? У него плохо шел тогда сценарий. А жена и этот увалень долго и по-семейному что-то обсуждали и наконец установили шкаф в углу. Гениально! Если распахнуть дверцу, она резко бьется о стену. Увальни безмозглые.

Вязов взял телефон и набрал номер жены. Ответила она довольно быстро.

– Привет, – ехидно сказал Вязов. – Ты на месте? Голову уже помыла?

– Что случилось?

– Ничего. Хочу, чтоб ты свой уродский шкаф забрала!

– Тебя только это беспокоит?

– В общем-то да. Он тут ни к селу ни к городу.

– Хорошо. Мы заберем.

– Мы?

– Разумеется. Я же одна его не унесу.

– А ты попробуй. Вряд ли он тяжелее того креста, который ты тащила все эти годы.

– Будешь хамить, – спокойно сказала жена, – я сброшу вызов.

– Ладно, – сказал Вязов.

– Это все? – спросила жена.

– Пока да.

– Тогда я продолжу работать, – жена сбросила вызов.

Вязов с озлоблением раскрыл шкаф. Он был наполовину пуст. Слева висело то, что жена носила сейчас. Негусто. Справа висели старые вещи, с которыми они с женой не могли расстаться. Старинный красный галстук трогательно прижимался к коричневому платью в мелкий цветочек. Там же справа висел серый костюм Вязова, который был ему теперь не мал, а, наоборот, велик. Они с Ленкой были одеты в это на первой премьере: она в скромном платье, он в шикарном костюме с красным галстуком. Не все отзывы были тогда хорошими, Вязов психовал, спорил с критиками, в конце концов потерял самообладание и выбежал из зала.

Потом они ехали в такси домой, Ленка обнимала его своими полными сильными руками и говорила:

– Ты мой самый лучший, самый гениальный! Они все дураки. Дураки. Дураки.

И он ей верил! Этой хитрой корове. И тогда, и потом. Общался только с подхалимами, гнал от себя тех, кто его критиковал. И вот приплыл. Дерево, диван и шкаф. И галстук, модный двадцать лет назад. Взять и повеситься на нем в этом шкафу, который жена притащила со своим любовником.

Вязов перекинул галстук через перекладину и попробовал на крепость. Галстук был советского изготовления, из натурального шелка и выдержал бы двух Вязовых.

«Приедут за шкафом, – подумал Вязов. – А тут я висю и воняю. Картина маслом».

Он вспомнил подобную сцену из какого-то сценария: обиженный муж вешается на перекладине гардероба. И как он, тогда еще молодой и бойкий режиссер, разнес в пух и прах этого сценариста, обвинив в дурном вкусе и отсутствии фантазии. «Зачем выбирать самые примитивные варианты, – отчитывал он сценариста. – Включайте фантазию, думайте, ищите менее пошлые выходы».

Вязов достал из шкафа костюм и примерил. Костюм болтался, но сидел неплохо. И галстук винтажный, снова можно носить. Вязов завязал галстук. Надо же, столько лет не завязывал – а руки помнят. Руки помнили и галстук, и жесткую кинопленку, которую он просматривал на свет, и мягкую Ленкину ладонь, которую он мял, как маленький, в такси, а Ленка его гладила и баюкала и говорила: «Это гениальный фильм. Они просто завидуют».

Зачем ей тогда было врать? Кстати. Сегодня он еще не смотрел почту. Может, по тем двум заявкам ответили. Да и не факт, что Ленка ушла совсем. Вон в шкафу почти всё на месте. Кому она нужна, корова старая. Помыкается и вернется.

Вязов вспомнил про вторую половинку курицы и, захлопнув шкаф, пошел на кухню.

2

Вязов проснулся в сумерках. Окна дома напротив уже мутно светились в серой взвеси ноябрьского вечера. Уверенный, что Ленка дома, он прислушался. Было неприятно тихо, только лифт гулко елозил за стеной, развозя жильцов по их бетонным ячейкам. Вязов представил дом в разрезе. Себя, лежащего на кровати, и лифт с людьми, то возносящийся вверх, то спускающийся ниже той плоскости, в которой пребывал он, Вязов. Пассажиры лифта в его воображении выглядели как персонажи Босха.

Вязов и раньше часто вот так просыпался в сумерках. Но почти сразу приходила жена, шуршала в коридоре, потом на кухне. Заглядывала к нему. Говорила что-то ироничное, но не злое. Потом звала ужинать.

«Не может же человек работать две ночные смены подряд, – думал Вязов. – Не война же». Он поискал в изголовье телефон, чтоб позвонить.

Телефон оказался разряжен.

Вязов сел и сунул ноги в тапки. Один тапок был неприятно влажным, и Вязов вспомнил утро.

Застывшие кружки жира неаппетитно плавали на поверхности бульона. Стоило бы сходить в магазин, но Вязову не хотелось видеть людей. Разве что Ленку. Он к ней так привык, что она была вроде и не человек, а часть его бытия.

Теперь она где-то болталась, собираясь стать частью бытия чужого.

Вязов поставил чайник на огонь, швырнул тапок в ванну и включил воду. Он вспомнил, что у него висит сценарий, который он обещал сам себе дописать еще в прошлом месяце. Потому что какой-то человек заинтересовался им, Вязовым. Но события в сценарии он плохо приладил друг к другу, история не получалась. Только сексуальные сцены были хорошо и небанально прописаны. Вязову они всегда удавались. Может, ему вообще стоило пойти в порноиндустрию. Там нормально. Но операторы говно.

Чайник закипал со свистом уходящего поезда.

Голая Ленка зачем-то всплыла перед глазами Вязова. Полная, доверчивая. Стояла и улыбалась. Ни разу ему не пришло в голову снять ее хотя бы в эпизоде. Были другие – поджарые, темпераментные, жгучие. А Ленке хватало деликатности не лезть и не просить. А ведь она артистичная. Звонкая женщина. Вязову нравилось ее смешить. Спал он с теми, другими – темпераментными, жгучими. А с Ленкой они смеялись. Она улавливала его юмор с половины реплики. Они могли часами ржать как сумасшедшие. Потом перестали.

Почему? Он перестал быть остроумным? Был ли он остроумным? Не выдавал ли за смешное ту пульсирующую злость, которая всегда жила в нем, то поднимаясь на поверхность, то уходя глубоко внутрь. Эта злость была хороша в постели, выдавая себя за страсть. Теперь эта злость съела Вязова. Съела и выложила из косточек слово «пизда».

Господи, сколько слов сказано за жизнь. На десять фильмов хватило бы. А начинаешь писать-снимать – молчание. Пустота. Вот двое плывут в лодке, молчат. Снимаешь их, снимаешь. И вроде длиннота ужасная, а хочется еще. Чтоб еще вот так плыли и молчали и смотрели. Это была как раз одна из тех сцен в последнем фильме, которую долго высмеивали критики. Тоже мне. Ценители. Не всякой жизни хватит на пятнадцать минут такой вот лодки с молчанием.

Вязов пресек внутренний монолог, хватанул чая и обжег рот. За дверью послышалось шевеление, шорох пакетов. Стукнув дверью, сосед вошел в свою квартиру.

Вода шумела. Ванна наполнилась, а тапок плавал сверху, не желая тонуть. Он покачивался, как отважный корабль на бурлящих волнах. Вязов выключил воду, присел на корточки, толкнул тапок. Он поплыл, оставляя по бокам волны. Потом уткнулся в блестящую белую стену. Вязов развернул его и толкнул снова. Тапок поплыл. От воды шел пар. Было тепло и сонно. Вязов встал, переступил бортик ванной и лег в воду, положив «корабль» себе на грудь.

«Наверное, я долбанулся», – подумал Вязов, засыпая с детским облегчением.

Он был уверен, что потом его растолкают и скажут, что всё. Что неправильный отросток удалили и что он теперь, как все. Хороший, здоровый мальчик. И впереди у него большая и счастливая жизнь.

Электричество

Хрен его знает, зачем Виталик это сказал. Покачнулся, уцепившись за дверной косяк, обернулся своей глупой рожей. Всегда удивлялся, что в нем девушки находят. Лицо слюнтяя, губы бантиком. Борода даже не растет. Короче, он обернулся и говорит:

– Никогда не поздно принять ванну с феном.

И попер. Я слышал, как на лестнице он охнул, падая. Меня тоже шатало. Я долго пытался закрыть дверь. Старый замок высунул свой долбаный ржавый язык и не давал двери закрыться. Мне надоело, я притянул дверь и закрылся на цепочку. Как будто кто-то из моей квартиры подглядывает за происходящим на лестнице.

Вернулся в комнату. На экране компьютера по-прежнему красовалась ее фотография. Я кликнул, но фотография не закрылась. Компьютер завис. Я подошел к загаженному столу. Водка кончилась. Остался томатный сок. Я налил стакан. Глядя на экран, выпил. Утер кровавые губы.

Чертов Виталик. Он как пиявка. Почувствует, где самое больное, и присосется. Мать терпеть его не могла. «Он тебя когда-нибудь угробит», – говорила она.

Как-то в детстве Виталик придумал бегать по крышам электричек. Бегал почему-то я, а он внизу сторожил. И как меня тогда не шарахнуло? Я потом видел одного парня, которого шарахнуло. Полголовы не было. Вместо черепа какой-то пластик. И руки не было по самое плечо. Страшная вещь электричество. Когда меня снимали с вагона, мать внизу белая стояла. Виталик у нас месяц не появлялся.

Потом, когда у матери инсульт случился, именно Виталик помогал загружать ее в машину. Мать не могла говорить, но мне казалось, она косилась на него с ненавистью. Матери уже нет. А Виталик – вот он, есть.

Ну, короче, выпили мы и стали лазить в «Одноклассниках». Точнее, Виталик лазил. Он любит. Сядет как царь, кликает по фоткам и говорит:

– Этой бы я вдул. Этой нет. Этой бы вдул…

Как будто все они согласны.

В этот раз у него было паршивое настроение. Он пил водку с соком, щелкал мышкой и бубнил:

– Жаба. Жаба. Фу, жаба. Фу-у…

Вдруг замолчал. Потом говорит:

– А этой бы вдул! Зазырь!

Оборачиваюсь – а там она! Блин, я не знаю, по какой теории вероятности он на нее попал! Я ее месяц в Сети искал – и бесполезно. Короче, там она.

А Виталик сидит и так противно возит курсором по ее лицу:

– Бля, посмотри. Вот это рот! И морда умная. Я тупых не люблю. А эта красивая, и морда умная.

– У нее отец профессор, – сказал я.

– Чё? – Виталик развернулся в кресле на колесиках и уставился на меня. – Ты чё, ей вдул?

– Да пошел ты!

– Не дала? – он загоготал.

– Иди на хер, – сказал я.

– Ну-ка, ну-ка, ща еще фотки позырим, – сказал он и добавил: – Bay! Она еще и на флейте играет! Менуэт!

Обернулся:

– Чё, детка, сыграла она на твоей флейте менуэт, а?

Ну, тут на меня нашло. Я подскочил и ударил его в плечо. Одно колесико с хрустом подломилось, и кресло перекосило. Я уперся в спинку и опрокинул Виталика на пол. Он с гулким звуком стукнулся затылком о паркет.

– Вообще придурок?!

– Вали домой на хер!

– Да уж пойду, – он тяжело встал. – А ты лузер.

Виталик подошел к столу, слил в стакан последнюю водку. Выпил. Постоял, глядя в окно. Видно было, что уходить ему неохота.

– Ты ее любишь, чё ль?

– Иди ты!

– На фиг она тебе? Профессорская дочка. Снобиха, небось.

– Сейчас вломлю тебе!

Он почесал затылок.

– Чё делать будешь?

– К экзамену готовиться.

Он заржал:

– Ну-ну.

Постоял.

– Ладно. Пойду. Все равно водка кончилась.

* * *

Не знаю, можно ли любить человека, которого знаешь один день. Мать говорила, это не любовь. Влюбленность. Не знаю. Какой-то сраный один день. Даже не неделя. Взять его и выкинуть. И вдруг понимаешь, что тогда не останется ничего. Вот бывает такое, что как будто все предыдущее было ради этого дня. И если его выкинуть – не остается ничего.

Виталик тогда завис на квартире у какой-то бабы. Ее муж уехал в командировку. И у них наступил медовый месяц. Виталик не звонил даже. Видно, затянуло. Вообще, Виталик трепло. Мне иногда кажется, у него все эти романы, чтоб только потом попиздеть. Что он даже из кровати раньше выскакивает, так ему не терпится побежать скорее и все растрепать. Но тут он пропал.

Я шатался по Москве. У кинотеатра на Арбате кто-то тронул меня за плечо:

– В кино хотите? Бесплатно. Билет пропадает.

Там какой-то сраный кинофестиваль был. На крутые фильмы билеты фиг достанешь. А это, видно, лажа какая-то. Бразильская. На улице было жарко. «Хер с ним, – подумал. – Посижу в прохладе».

В зале людей мало было. Фильм сначала ничего такой, как мужика без головы нашли и не могут опознать. А голову какой-то хрен нашел и в холодильнике у себя держит. И там мать этого, который пропал, все время готовит к обеду гаспачо. Суп такой. Каждые пятнадцать минут они жрут гаспачо.

Мне тоже жрать захотелось. Пойду, думаю, домой. Пельмени сварю. И я стал пробираться к выходу. А там она. Коленки подобрала, чтоб я прошел. И – хруст! На туфли ее наступил. Она, когда фильм начала смотреть, туфли сняла. Короче, каблук отвалился. И она так улыбнулась и говорит:

– Вы искалечили мои туфли.

На «вы».

Я говорю:

– Извините. Я починю.

А она:

– Я хочу фильм досмотреть.

А я:

– Как хотите.

И сел рядом. Не знаю, откуда такая наглость у меня взялась.

Потом она в «Шоколаднице» сидела, а я бегал с ее туфлей по этому долбаному Арбату, искал мастерскую. Чертово место – негде туфли починить. Зашел в киоск, купил моментальный клей и сам каблук приклеил. Вернулся с туфлей.

Она смеется:

– Ты как принц из «Золушки».

На «ты» уже. Классная. Простая, хоть и на фестивали эти ходит. Не то что наши, все на сложных щах. Провожать ее пошел. Она прямо в подъезде меня поцеловала. Сама. Я даже растерялся. Стою, как мальчишка. Она смеется. Потом говорит:

– Мои на даче. Зайдешь?

– Ладно, – говорю. Сам офигеваю.

Зашел. Разуваюсь и радуюсь, что с утра новые кроссовки надел. Старые внутри такие, что сквозь землю провалиться. Вот, думаю, хоть раз пруха.

Квартира огромная. Куча книг. Портреты какие-то по стенам.

– Это твой отец? – говорю.

Она ржет:

– Это Хэм.

– Негр, что ли?

Ржет.

В общем, она сама начала. Я даже сообразить ничего не успел. Меня от вина на голодный желудок быстро развезло. Смотрю – брюки расстегнула. Руки ее помню. Маленькие, почти детские, с красными ногтями. Я красивее рук не видел. Вот правда. Не знаю, что в них такого, но у меня встал бы от одних рук. Но она, вообще, вся красивая. Глаза подняла и смотрит.

И вот тут, блин, не знаю, что на меня нашло. Как будто долбаный Виталькин голос заговорил в голове: «Чувак. Это решающий момент. Или ты сейчас делаешь так, чтоб у нее снесло крышу, или ты эту девочку больше не увидишь. Запомни: самые тонкие, самые фифочки – самые сучки. Это по Фрейду. У них в башке такое! Их стихами не проймешь. Их подчинить надо. Вот у меня одна библиотекарша была…» В общем, мне очень надо было ее подчинить. Сразу. Это был вопрос жизни и смерти. Я поставил стакан, крепко так взял ее за плечи и на ухо ей прошептал:

– Хочешь меня, сука?

Она вначале не расслышала:

– Что?

Ну, я уже землю потерял. Повторил. Даже не повторил. Круче загнул.

И вдруг она весело так сказала:

– Пошел вон!

Я даже сначала не понял.

– Чё? – говорю.

А она все так же, с улыбкой:

– Пошел вон, быдло.

Я что-то лепетать начал, а она:

– Я сейчас охрану вызову.

У меня и другие романы были недлинные. Но этот был самый короткий.

* * *

Я выпил еще томатного сока. Глядя на ее фотографию, расстегнул ремень. Она смотрела на меня, улыбалась и как будто говорила: «Пошел вон, быдло». Нет. Она говорила: «Я хочу тебя, прекрасное быдло!»

Виталик забыл закрыть свою чертову страницу. Я сел и открыл его переписку. Этот долбаный мудак писал девушкам романтичные письма, слал открытки с котиками и даже стихи! Что-то ударило мне в голову, и пальцы сами забегали по клавишам. Я не стеснялся в выражениях. Я, точнее, Виталик имел этих чертовых шлюх во всех позах, они хрипели и захлебывались. Я ждал, что кто-то ответит. Возмутится: «Что?!» Мне хотелось поговорить. Но никто не отвечал. Девки лыбились с фотографий в обрамлении веселеньких рамочек и сраных цветочков. Казалось, я оскорблял могилы.

Майка прилипла к телу. Я в последний раз нажал «Enter» и пошел в ванную освежиться.

От горячей воды знобило. Я закрыл глаза и нырнул. Загадочно гудела канализация, слышались стеклянные, далекие шумы. Как будто из других миров. В детстве мне нравилось слушать эти звуки. Панельное чрево дома шевелило кишками, пищало голосами – лилипутскими и басовыми, вздрагивало эхом.

Как-то наш сосед по даче катал меня на моторной лодке. Мне было лет тринадцать. Теплый ветер дул в лицо. Помню, тогда я загадал, что хотел бы лет через пять мчаться вот так же в лодке рядом с любимой женщиной. Лодка проржавела. Женщины были недостаточно любимые.

Я вынырнул. Вынул пробку. Голова была налита чугуном. Длинные мокрые патлы свисали на плечи. Вода уходила, и спина стала замерзать. Я дотянулся до полки, взял фен и стал сушить волосы.

Закрыв глаза, я мчался по реке. Синие стрекозы проносились мимо, шурша сухими крыльями. Круглые листья кувшинок покачивались в затонах. Рядом со мной была она. Я ее не видел, но точно знал, что она рядом. Ее маленькая рука с красными ногтями дотронулась до моего члена. Я вздрогнул и уронил фен.

* * *

Две первокурсницы топтались у металлического стола.

– Бли-ин, сколько ему лет-то?

– Лет восемнадцать.

– Такой красивый.

– Его током убило.

– Электрик, что ли?

– Не. Фен в ванную уронил.

– Самоубийца? Вот придурок.

– Ты б такому дала?

– Мертвому?

– Дура, что ли? Живому.

– А чё – он красивый.

– Слушай, а я слышала, что когда током мужика убивает, у него несколько часов потом эрекция.

– Да лан.

– Серьезно.

Вторая осторожно приподняла простыню. Присвистнула.

– Во дурак!

– Ага.

– Жил бы и радовался.

– Ага.

– Хочешь потрогать?

– Ты дура?!

– А чё такого? Мы ж медики.

– Перчатки надень.

– Да зачем.

* * *

Я не мог видеть, но отвечаю: маленькая рука с красными ногтями потрогала мой член!

На самом деле я много стихов знаю. Мне мама читала в детстве, у меня память отличная. Вот этот, например: «Недаром на каждой тропинке, где милый ботинок ступал, „красивая девочка Лида“ в отчаяньи он написал». Там можно любое имя подставить. Ее, например. И тогда бы она меня не выставила. А рассмеялась бы своим звонким смехом. И мы были бы счастливы, офигенно счастливы. А Хемингуэй – великий американский писатель, а не негр. Как будто я не знаю. Эрнест зовут. А как ее звали? Черт, совсем не могу вспомнить, как ее звали. Лучше, чтоб из двух слогов. Потому что Лида из двух слогов. А Виталик – тупой мудак!

Мокасины

Когда пришел батюшка, решились снять крышку с гроба. Олег лежал, будто снова уменьшившийся до мальчика, с темным от загара и смерти лицом. Густые, выгоревшие на крымском солнце волосы примялись ко лбу. Отец Олега, прямой и черный от горя, провел по ним ладонью. Волосы приподнялись и будто ожили.

Мать стояла справа от гроба и виновато улыбалась. Опасаясь, что она сойдет с ума, родственники-врачи напичкали ее транквилизаторами. Единственный сын.

Батюшка замолчал, мать Олега кивнула мне, и мы вышли в коридор.

Не переставая улыбаться, она протянула деньги:

– Купи мне прокладки.

Просьба была настолько неожиданной, что я переспросила.

– Прокладки мне купи, – повторила она. – Месячные начались.

На лестничной площадке между этажами стояла девушка. Быстро оглянулась. Искусанные губы, заплаканное лицо. Юля. На десять лет старше Олега, на десять младше его отца. Оба ее любили.

Я шла в аптеку, и в голове всплывали воспоминания, совершенно неуместные сейчас, когда Олег лежал в гробу.

В университете приятели уважительно над ним посмеивались. За любвеобильность и исключительные мужские способности он получил прозвище Секс. Была история с девушкой из очень приличной семьи, к которой Олег прибился ради удобства и домашних обедов. Девушка сделала аборт. Это случилось всего полгода назад, никто не знал, что это был последний шанс Олега стать отцом.

Вспомнила нас маленькими, двенадцатилетними. Как ловили рыбу на Хопре самодельными удочками. У Олега пузатый и слишком короткий поплавок все время заваливался набок. А у меня клевало и клевало. И Олег в детской зависти кричал в сторону палаток:

– Папа, у меня опять не стоит!

Родители отвечали дружным хохотом, а мы не понимали, что их смешило.

Мы выросли вместе и потому не могли распознавать друг в друге мужское и женское. Был всего один эпизод. В очередном походе на байдарках.

Мы сидели в палатке и ждали, когда кончится дождь. По брезентовой стенке палатки ползал шмель. Олег поддевал его травинкой, и шмель недовольно гудел.

– Оставь его в покое, – сказала я.

Он послушно выбросил травинку и лег рядом. Дождь падал веселыми косыми штрихами. Трава блестела на солнце, уже пробивавшемся из-за туч. Пахло соснами и мокрой землей. Олег погладил меня по голой ноге. Снизу вверх. У него были взрослые руки. Я оцепенела, но сделала вид, что ничего не произошло. Он сделал вид, что ничего не сделал. Дождь кончился. Спустя семь лет Олега убили.

Прокладки были в зеленых, розовых и фиолетовых упаковках. Я купила зеленую с веселой ромашкой. Мужчина и женщина ослепительно улыбались с рекламного плаката презервативов, радуясь, что у их любви не будет плодов.

Последний раз видела его в конце лета. Олег приезжал к нам на турбазу. Неузнаваемо высокий и широкоплечий. На нем были модные мокасины из рыжей кожи. В те нищие перестроечные времена такая обувь стоила бешеных денег.

Покатались на лодке. Я смотрела на его руки, когда он греб.

– Все принца ждешь? – спросил он и подмигнул. – А вдруг я и есть принц?

– Смотри, куда гребешь, дурила, – ответила я.

Мать взяла массажную щетку и с беспамятной улыбкой все пыталась причесать сына. Но волосы уже не слушались, как раньше, и топорщились мертво и неопрятно.

Батюшка, неслышно ступая, ходил вокруг гроба и пел высоко и стройно:

– Царство Небесное, Царство Небесное, Царство Небесное. Вечный покой.

И казалось, он уговаривал непослушную душу, которая тоже топорщилась где-то между жизнью и смертью, не желая ни царства, ни покоя.

Через распахнутую балконную дверь влетел шмель, с густым жужжанием пролетел по кругу и вылетел прочь.

Спустя месяц встретила их в городе. Юля и отец Олега шли, держась за руки. На отце были рыжие мокасины.

– Донашиваю, – он виновато улыбнулся. – У нас размер почти одинаковый.

Юля отвернулась и закурила.

Добрые люди

Анна Петровна шла по продуктовому магазину поступью королевы. Юбка струилась над полом, соломенная шляпка, из-под которой выбивались белые кудри, была украшена маленьким цветком. Лицо ее, лицо семидесятипятилетней избалованной женщины, было густо напудрено. Мимо нее проплывали в витринах колбасные срезы разных диаметров и цветов: розоватые, серые, переливчато-мраморные.

– Здравствуйте, Мариночка, – Анна Петровна заулыбалась и остановилась у одной из витрин, кокетливым движением тронув белоснежные локоны.

– Здрасьте, – сдержанно ответила Марина, толстая конопатая девушка в белом колпаке.

– Что тут у вас сегодня? – Анна Петровна пробежала глазами по прилавку.

– У нас на сосиски «Клинские» сегодня скидка, – ответила Марина.

– Ну, взвесьте мне, милая, четыре штучки, – Анна Петровна повелительно повела рукой. – А Тамарочки, что же, нет?

– На больничном…

– Ох, – Анна Петровна сделала озабоченное лицо, – опять бронхит?

– Да, наверное, не знаю. – Марина ловко завязала пакет, шлепнула ценник и протянула. – Еще что-нибудь?

– Нет, милая, спасибо.

Анна Петровна положила сосиски в корзину и, доверительно понизив голос, задала еще несколько вопросов Мариночке. Та оживилась, и оживление это выразилось в красных пятнах на шее и груди и благодарном коровьем взгляде, которым она проводила Анну Петровну, отправившуюся дальше.

– Глянь-ка, королева наша пришла, – продавщица из отдела салатов подмигнула продавщице из «Кулинарии», почтительно кивнув Анне Петровне.

В центре овощного отдела над столом с весами грозно возвышалась корпулентная женщина с рябым лицом.

– Здравствуйте, милочка, – ласково сказала ей Анна Петровна.

– Здрасьте, – мрачно буркнула «милочка».

– А это уцененные, да? – Анна Петровна показала на ящик под столом.

– Это гнилые, двадцать рублей килограмм, – презрительно ответила женщина.

Анна Петровна с улыбкой склонилась над ящиком с подгнившими персиками, словно это были щенки или котята. Выбрала два, изящно подхватила и сложила в пакет.

У кассы крепкий старик в клетчатом пиджаке, шикарном пятьдесят лет назад, и светлых брюках отчитывал молоденькую кассиршу:

– Вы же видите, что рупь мне не додали? Так что ж вы обманываете? Я вам говорю – а вы будто меня и не слышите. Вот тут пятьдесят четыре, я вам пятьдесят пять дал, а вы…

Юная кассирша сидела, уставившись бессмысленным взглядом в чек, и на ее лице с широко расставленными глазами было начертано пожелание смерти крепкому старику, а заодно и всем остальным.

– Да возьмите вы свой рупь! – Анна Петровна театральным жестом протянула руку с монетой.

Крепкий старик покосился в ее сторону:

– Зачем мне ваш рубль? Дело не в рубле, а в том, что вот прямо в глаза обманывают.

– Вас, наверное, женщины не любили… – сказала Анна Петровна.

В очереди хихикнули.

Крепкий старик покраснел, развернулся всем телом и уставился на Анну Петровну.

– Да-да, – игриво сказала Анна Петровна, – мужчина, которого хоть раз по-настоящему любила женщина, не будет собачиться с девочкой из-за рубля… Давайте, милочка, отпустите уже его, – приободрила она юную кассиршу, – пусть идет.

– Да что вы тут позволяете себе! – возмутился крепкий старик. – Указывает… Если вы тут как пугало, простите, разрядились, то это не означает, что можно…

– Нет, вас определенно не любили женщины! – расхохоталась Анна Петровна, разбросав по плечам кудри.

Крепкий старик кинул на нее испепеляющий взгляд и, подхватив сумку, удалился.

У выхода из магазина, широко расставив ноги, стоял парень с непроницаемым лицом. На руке его поблескивало новенькое обручальное кольцо, на груди был приколот бейдж «Роман. Охранник». Широко улыбаясь, Анна Петровна направилась к нему. По глазам парня было видно, что он узнал Анну Петровну. Выражение его лица при этом не изменилось.

– Ромочка, дорогой, ну как твоя семейная жизнь? – Анна Петровна по-родственному ухватила его за пуговицу пиджака.

– Хорошо, – буркнул Роман, подозрительно посмотрев на пакет с покупками.

– Девочка-то хорошая попалась? Жена твоя?

– Хорошая, – опять буркнул Роман.

– Ну, конечно же! Конечно же! – улыбалась Анна Петровна, – ты ведь и сам у нас вон какой красавец!

Проходящие мимо люди с покупками с недоумением смотрели на них. Роман отвел руку в кружевной перчатке, которая поглаживала пуговицы на его пиджаке.

– Ну, до свидания, Рома, дорогой, пойду, а то совсем я, старуха, тебя заболтала, – Анна Петровна виновато улыбнулась и вышла из магазина.

Стоял теплый осенний день. Ветер гнал вдоль бордюров желтые листья. Анна Петровна дошла до бульвара и присела на скамейку. Бульвар был по-утреннему пуст. Она сняла шляпу, положила себе на колени. Достала платок, аккуратно промокнула лоб и щеки. Порыв ветра сдул шляпу и покатил по бульвару. Анна Петровна поднялась, устремилась было за шляпой, но ветер как будто нарочно дул и дул, унося шляпу все дальше, и наконец она выкатилась на дорогу и пропала из виду.

Анна Петровна долго смотрела шляпе вслед, потом вернулась к скамейке, взяла пакет с продуктами и усталой походкой побрела в сторону своего дома.

На скамейке перед подъездом две старухи в платках о чем-то яростно спорили. Анна Петровна прошла, величественно держа растрепанную седую голову, поздоровалась и скрылась в подъезде.

– Смотри-ка, – сказала одна старуха другой, – бабка уже, а все марку пытается держать.

– Так это ж… эта… как ее… Оршанская. Она когда-то ого-го была! Постарела… Раньше все на машинах раскатывала.

Анна Петровна долго не могла открыть дверь. Дергала за ручку, налегала бедром на обшарпанную дерматиновую обивку. Наконец вошла. В квартире едко пахло старой мебелью и кошками, хотя кошки тут пять лет как не жили.

Анна Петровна разулась, сунула узкие ступни в тапочки, аккуратно сняла кружевные перчатки, светлый шарфик и бережно сложила на полке. Прошла на кухню и, поставив на стол пакет, бессильно присела на табурет. В окне покачивал ветвями желтый клен. Из детского сада доносилось поросячье повизгивание малышей. Анна Петровна долго, задумчиво сидела. Достала из пакета персики, подошла к раковине. Покрутила туда-сюда ручку крана – вода то не текла, то била мощной струей. Вымыла персики, аккуратно вырезала гнилые пятнышки, положила персики на фарфоровое блюдце.

Зажгла газ, сварила кофе. Поставив на поднос чашку с кофе и блюдце с персиками, отнесла все в комнату и поставила на столик рядом с креслом. Покрутила ручку радио. Тихая фортепианная музыка наполнила комнату.

Анна Петровна развернула кресло так, чтоб был виден желтый клен в окне, села, поднесла к губам чашечку с кофе. В дверь позвонили. Все еще с умиротворенным выражением на лице Анна Петровна открыла дверь. На пороге стоял толстый мужичок в джинсах, плотно облегающих короткие мускулистые ноги.

Анна Петровна ласково улыбнулась мужичку. В ответ он то ли улыбнулся, то ли оскалился и сказал:

– Ну что? Сколько тебя еще предупреждать?

– Что?

– Опять, блядь, потолок нам залила!

Анна Петровна, изменившись в лице, беспомощно развела руками.

Мужичок беспардонно потеснил ее, вошел в квартиру и, поморщившись от спертого воздуха, устремился на кухню. Опустился на корточки, поводил рукой под холодильником.

– Вот! – показал он мокрые пальцы. – Холодильник у тебя течет! Ну сколько можно, а? Тряпку дай!

– Господи, – сказала Анна Петровна, как же это?

Она послушно и торопливо пошла в ванную, вернулась с тряпкой. Мужичок брезгливо взял тряпку и носком ботинка затолкал ее под холодильник, дважды пнув дверцу и оставив на ней черный след.

– Учти, это последнее предупреждение! – сказал он. – В следующий раз за ремонт будешь платить!

Опять поморщился, проходя по коридору, и вышел, не закрыв за собой дверь.

Анна Петровна закрыла дверь. Вернулась в комнату, села в кресло и уставилась в пространство перед собой. По радио играла «Лунная соната» Бетховена. Из окна был виден желтый клен и кусок неба. Анна Петровна сидела как неживая. Лицо ее покраснело, контрастируя с белоснежными волосами на лбу. Потом она будто бы очнулась, повернулась к столику с кофе, но руки ее дрожали так, что она подержала и поставила чашку с блюдцем назад. Беспомощным взглядом обвела комнату. На истертом, давно не чищенном ковре стоял дисковый телефон с трубкой, подмотанной изолентой. Анна Петровна долго и напряженно смотрела на телефонный аппарат, будто ждала, что он вот-вот зазвонит. Потом пошарила в кармане кофты, достала очки, какую-то бумажку и, надев очки, принялась медленно, поглядывая в бумажку, набирать номер.

В маленькой, заурядно обставленной американской квартире звонил телефон. Неопрятная женщина в клетчатой рубашке быстро прошла через комнату, раздраженно крикнув по-английски:

– Некому подойти, да?

Вытерев об себя мокрые руки, взяла трубку:

– Hello! What?.. А, мам, это ты, – перешла она на русский, – что случилось? Ох, ну слава богу, а то я уж подумала…

– Оленька, милая, ты не беспокойся, – говорила торопливо Анна Петровна, – все есть, конечно… вот сижу, персики ем, пью кофе, да… Да… Да что ты… И люди, люди кругом просто удивительные… добрые. Всюду меня как родную встречают… столько тепла… Да, все хорошо. Я просто так тебе позвонила, захотелось голос услышать… Не надо прилетать, что ты! Это сколько ж билет в одну сторону стоит! Лучше тогда на Новый год, да… я хоть Майкла вашего посмотрю, а то ведь и не видела…

– … И я тебя целую, – сказала Ольга и положила трубку. Постояла, глядя в окно. В пустом квадратном дворе с выжженной землей стоял баскетбольный щит и росло несколько подстриженных кустов. На соседнем участке жужжал газонокосилкой сосед – низенький китаец в бейсболке, с толстой и как будто презрительно выпяченной нижней губой.

– Who are you talking to?[7] – донесся из соседней комнаты мужской голос.

– My mother called[8].

Последовала пауза. Потом мужчина спросил:

– How is she?[9]

– Она? Прекрасно, – ответила Ольга по-русски, – у них там золотая осень. Господи, как я люблю золотую осень! Ест персики, пьет кофе… У нее все как обычно. Тут все сердце за нее изболелось, а она… Просто удивительная женщина… Всегда умела красиво жить…

– What are you saying? – спросил мужской голос. – I don't understand[10].

– What are you doing, you damn asshole?![11] – закричала вдруг Ольга, взглянув на маленького пухлого мальчика, который высыпал из пакетика чипсы на ковер и аккуратно ровнял кучку. Она подхватила мальчугана за локоть и втащила на диван, сильно вывернув ему руку. Мальчик оглушительно завопил.

– Shut up![12] – выкрикнула Ольга как оберфюрер, выкатила на середину комнаты пылесос и, включив его, с остервенелой ненавистью стала возить щеткой по ворсистому ковру.

Влажная Валя

– Надо, чтоб все влажно было, все-все было влажно, – говорит Валя и давит и давит из тюбика крем на большую ладонь. – Женщина влажной должна быть, мужчина – сухим и стойким.

Вале то ли тридцать, то ли пятьдесят. Кто их, толстых несчастных баб, разберет.

«Невская косметика», девятнадцать рублей тюбик. Валя берет по десять штук и мажет все свое большое розовое тело, каждую складку. «Морковный крем» пахнет травой и яблоками, хорошо пахнет. Старая мать заглядывает в комнату, испуганно захлопывает дверь. Валя одевается, выкладывает еду из сковородки в контейнер и идет в общежитие к Марату.

Марат сидит на кровати, расставив голые жилистые ноги. С работы только. Устал. Валя ставит на табурет контейнер, снимает пластиковую крышку. Марат быстро ест. Поев, вытирает рукой блестящие от жира губы и следит кошачьим взглядом, как Валя смахивает крошки с табурета. Подловив момент, валит ее на свою узкую гастарбайтерскую кровать.

Марат никогда не раздевает Валю. Он не знает, какое у нее розовое тело и как она пахнет яблоками. Он просто задирает платье. Марату нравится смазанный машинный ход его толстого короткого пальца с грязным ногтем. Марат работает в автосервисе и знает толк в здоровых механизмах. Его собственный механизм от плохой жизни работает плохо, но руки золотые. Валя кричит от радости, Марат улыбается крепкими зубами с зелеными крапинками укропа. Опускает юбку. Включает телевизор.

Валя моет с мылом пустые контейнеры и идет домой.

На улице пахнет весной. Скоро-скоро расцветут бумажные цветы и наступит Пасха. И Валя, смазав каждый сантиметр своего розового тела, пойдет и обмахнет оградку могилы, где с памятника глядит из овала веселый малый с белокурым чубом, ее жених. Местный выпивоха и дурень, он, попав в афганский плен, отказался снять крестик, к которому и не относился никогда серьезно, носил как погремушку, что мать в детстве на шею повесила. А тут взял, дурень, и принял за погремушку мученическую смерть.

И не знает Валя теперь, живой он в Царствии Небесном или мертвый, кто его, дурня, разберет. Но несет сюда и куличи, и пестрые яйца, и себя, пахнущую яблоками. Стоит и смотрит на него, живая и влажная, как весенняя земля. И все из нее всходит, все в ней воскресает. Все, кроме белокурого дурня, потому что нет его в земле. Была бы хоть частица, хоть семечка, влажная Валя посадила бы ее в себя и воскресила, вырастила бы новых белокурых дурней. Но нет, нет ничего, все осталось в чужой сухой земле.

И стоит влажная Валя и не может заплакать.

Газ

И вот она едет домой. Еще теплая, ждущая, как недоеденная еда на тарелке. И мужчина в вагоне метро. Да какой мужчина – лет двадцать. Поглядывает. Не в лицо, а на ноги куда-то, на сапоги. Постоит-постоит – и опять смотрит. Лицо мальчика из хорошей семьи, с красивым подбородком. Нос крупноват. Она в молодости дура была. Таких боялась. Выбирала попроще. Теперь поумнела. И постарела. Но он все равно смотрит. Уставился в карту метро как будто, но смотрит. Она это внимание кожей чувствует. И она вдруг отчетливо видит квартиру, которую он снимает. Рядом с метро. Точно снимает и точно рядом с метро. Вот выйти, пройтись немного и зайти в подъезд. Она даже дом видит. Кирпичная такая пятиэтажка из желтого кирпича, поздняя застройка. Без лифта. Этаж последний или предпоследний. Квартира с почти домашней обстановкой – снимает у каких-нибудь евреев. В шкафах книги, фотоальбомы брошенные. Их еврейская жизнь выскользнула оттуда как ящерица, отбросив хвост. А отдувалась за всех них какая-нибудь совсем нееврейская женщина, Надежда Михайловна какая-нибудь, которая в этой уютной квартире засунула голову в газовую духовку, чтобы умереть. Умереть из-за своего мужа Бориса Исааковича, который редкостная дрянь, когда выпьет. И сын в него пошел. И стояла нееврейская Надежда Михайловна на коленях возле газовой духовки, умирая даже не из-за всего еврейского народа, а из-за той его малой части, которая, когда выпьет, вообще не человек. Но принести жертву до конца Надежде Михайловне не удалось, потому что пришел сосед и принялся трезвонить в дверь. И трезвонил он очень долго, в надежде на чудо, потому что когда человеку очень надо денег на бутылку, он всегда готов чудо увидеть и принять. И чудо произошло: на пороге появилась Надежда Михайловна, такая желтая и лохматая, а главное – в комбинации с таким глубоким вырезом, что сосед забыл, зачем пришел.

После Надежда Михайловна выключила газ, оделась и пошла, покачиваясь, в свою другую квартиру. Ночью ей приснился почти библейский сон, в котором низкий, похожий на Гердта голос твердил одно и то же: Авраам родил Исаака, Исаак родил Алкоголика, Алкоголик родил Алкоголика, Алкоголик родил Алкоголика… Через два дня она совсем поправилась, но квартира все равно стала местом ее гибели, и она временно распрощалась с ней, сдав квартирантам…

А она все еще едет, покачиваясь. Недоеденная еда, которую сейчас унесет официант. И он едет. Все едут. И если этот мальчик скажет ей сейчас: пошли ко мне – она пойдет. Тем более что она столько про него знает. В молодости ей нужно было знать человека не меньше трех месяцев, чтоб с ним поцеловаться, а если это – то еще больше. Потом, после неудачного этого, сроки еще вытянулись, потом сократились, потом еще сократились, а теперь она едет поддатая домой к мужу, который надоел, от любовника, который надоел, и сроков вообще нет никаких. Есть только день и ночь. Жизнь и смерть. И если этот парень скажет «пойдем», она пойдет. И она даже уже знает, какой он, когда разденется. Белый-белый, но волосы на груди все равно черные. Вот такой и входил в Иордан, и голубь слетел ему на плечо. Белый голубь на белое плечо. Борис Исаакович тоже такой был в молодости. И Надежда Михайловна целовала его в ямку на груди и говорила: «Ты такой сейчас грустный и усталый… и я люблю тебя, как Мария сына, когда его сняли. И мне грустно, как Марии, и радостно, как Марии». А Борис Исаакович улыбался ей одними глазами и отвечал: «Надя, ну что такое ты городишь!» И гладил. У него такие красивые пальцы. Какие-то вечные, что ли… он даже когда мальчик еще был, ребенок, а пальцы уже взрослые такие, умные…

Так, а откуда она это знает про Бориса Исааковича? Ё-моё, а как же ей не знать про Бориса, если Надежда Михайловна – это она и есть! И парень этот, который на нее смотрит, – с ним они месяц назад подписывали договор аренды. Хрущевка, две комнаты, адрес такой-то. Договор на год. «Вы только осторожнее с вещами обращайтесь, там много личного». – «Хорошо, я ничего не буду трогать». – «Да нет, трогайте, только не выбрасывайте ничего». – «С какой же стати я буду выбрасывать чужие вещи?» – «Некоторые выбрасывают». – «Я не буду». – «А вот лучше бы вы выбросили!» – «Если надо, я выброшу». – «Ну я же не могу сказать вам: выбросите все, там вся моя жизнь, и она не удалась. Я даже вспоминать ее не хочу». А он смотрит так неиспуганно, но с интересом. Хороший парень. Фамилию она не помнит, но хорошая какая-то русская фамилия. И зовут Володя. Вот он потому и пялится. Узнал ее. А она дура старая.

И она трогает парня за рукав, тот поворачивается к ней, и она с улыбкой говорит:

– Здравствуйте, Володя.

А он отвечает:

– Извините, вы ошиблись.

И все. Даже не улыбается. Никто никуда не пойдет. Но все поедут.

И мы все едем дальше: Авраам, Исаак, Борис, Алкоголик, Сын, Алкоголик, Володя, Неволодя, Надежда Михайловна, она… И кажется, что поезд стучит колесами… Разве может он стучать? Это же другой поезд может, не этот. Или это в дверь стучат? Да, это в дверь стучат!

А почему все окна закрыты? Дышать же нечем! Господи, открой нам окна! Срочно открой нам окна!

Христос воскресе

– Плавать пришли? С утра бы плавали! Пасха, сижу тут из-за вас троих, – проворчала бабка-гардеробщица, протягивая Ларисе номерок.

– Почему же из-за троих? – вступилась женщина с плоской грудью и выпирающими зубами. – Нас гораздо больше!

Мужчина на соседней дорожке плавал с размахом. Громко фыркал. Колотил волосатыми руками по воде. Вот он проплыл мимо Ларисы, обдав ее обильными брызгами.

«Бугай», – подумала Лариса, с ненавистью посмотрев на его спину.

В другой раз, когда они плыли навстречу друг другу, ей показалось, что он подмигивает.

Лариса долго стояла под душем, закрыв глаза. В соседней кабине мылись две подруги-пенсионерки, по очереди становясь под струи воды.

– Михална, спину потри.

Купальщица с круглым розовым животом и тощими синеватыми ногами терла спину другой – низенькой и грудастой.

– Яйца-то покрасила? – спросила она, елозя мочалкой.

– Кому красить-то? – гоготнула низенькая.

Пузатая смущенно заулыбалась.

Лариса посмотрела на свой гладкий живот со шрамом после аппендицита, на увядшую грудь. Здесь, в душевой, ей казалось, что разница между молодым и старым телом совсем невелика. Высокие-низкие, полные-худые, молодые-старые. Мокрые, мыльные, с прилипшими волосами. Одинаковые.

– Куличи не стала печь – купила, – сказала низенькая. – Не получаются.

– Освятила?

– С утра еще. Вечером сын приедет. С внуками.

Лариса быстро высушила короткие волосы, вышла в холл. Звякнул телефон. Она так поспешно полезла в сумку, что сломала ноготь. Аптечная служба сообщала о падении цены на гидрохлоротиазид. Лариса с досадой посмотрела на ноготь.

Полгода никто не звонил. Ни мужчины, ни родственники, ни подруги. Даже начальник, которому раньше все время что-то было нужно. Все будто договорились забыть о ней.

Лариса села в кресло. Вопреки дурному настроению, после плавания и душа по телу разливалось приятное тепло. Мимо прошли пенсионерки. В одежде они казались старухами.

– Отдыхаете? – к ней склонилось лицо, в котором она не сразу признала «бугая».

– Да, – сухо сказала она.

– Вы на машине?

– Нет, – сдержанно ответила она, – я тут недалеко.

– А я тут на машине.

Мужчина уверенно рулил, поглядывая на Ларису. Он был немолод, но той крепкой мужской породы, которая привлекательна до старости. На руке поблескивали массивные часы.

– Ну что? Домой вас везти?

– Да.

– Планы на вечер есть?

– Какие?

– Вот и я спрашиваю: какие? Яйца-куличи?

Лариса засмеялась, вспомнив теток в душе.

– Хорошо. Едем домой… ко мне.

Лариса смутилась.

– Боитесь, что ли? – мужчина весело поглядел на нее. – Ну, хотите, я паспорт покажу?

Лариса опять смутилась:

– Что вы, зачем…

На мебели лежал толстый слой пыли. Оранжевые шторы резко выделялись в серой комнате. Лариса подумала бы, что в квартире никто не живет, если бы не толстый и как будто тоже пыльный кот, который выбежал им навстречу.

Мужчина проворно расставил на столике коньяк, колбасу, вымыл виноград. Налил.

– Вообще-то еще пост, – сказала Лариса.

– А вы поститесь, что ли?

– Да нет… просто помню.

– Капельку, за знакомство.

Бутылка коньяка в его руке казалась игрушечной. Лариса выпила, поморщилась. Растерянно улыбнулась. Взяла кусочек колбасы с блюдца. Он сразу разлил еще и тут же выпил. Сел вполоборота к Ларисе, протянув руку у нее за спиной. Она нервно повела плечами.

– Замерзла, что ли?

Окинул ее нахальным взглядом. Придвинулся.

Она отклонилась.

– Вы что?

– Давай на ты.

Она еще отодвинулась. Он усмехнулся. Положил руку на ее острое колено. Лариса вдруг подумала об удобном, поношенном бюстгальтере, который она надела утром.

– Слушай, хватит. Ты ж… не на чай с куличами шла.

Она встала:

– Я пойду!

Он схватил ее за запястье, сильно дернул. Лариса плюхнулась назад на диван. Он обхватил ее плечи как будто ласково, но крепко. Зашептал на ухо:

– Ну что ты. Что ты…

Притянул к себе. Коротко чмокнул в губы. Она хотела вывернуться, но не смогла и уткнулась носом в расстегнутый ворот его рубашки, почувствовав резкий запах одеколона. Его рука легла Ларисе на плечо и потянула ее вниз. Пуговицы скользнули по лицу, царапнув лоб.

Он закурил, глядя, как она мечется по комнате, собирая вещи. Как, стыдливо сутулясь, одевается, оскорбленная собственной наготой.

В коридоре, прежде чем открыть дверь, он порылся в куртке, протянул деньги:

– На такси. И… пригодится.

Она подняла бесцветные от унижения глаза.

– Не переживай – я чистый. Каждый месяц проверяюсь.

Помолчал. Потом, не зная, что еще сказать, добавил:

– С праздником.

Она стояла, прямая и страшная в своем старомодном пальто. Выбежал кот. С урчанием стал тереться о ее ноги. Мужчина клацнул замком.

Поздно вечером, уходя из квартиры, он заметил под вешалкой пакет. Заглянул. Купальник, влажное полотенце с аляповатым рисунком, растрепанная мочалка. В уголке пакета лежало розово-голубое пасхальное яйцо, аккуратно завернутое в бумагу.

Он на секунду замер над жалкими этими вещами, почувствовав что-то вроде тоски. Торопливо вышел из квартиры, подошел к мусоропроводу. Ржавый ящик не выдвигался до конца, он затолкал пакет в щель и с силой прихлопнул. Жалобно хрустнула яичная скорлупа. Пакет с тихим шелестом полетел вниз.

Мужчина выругался и вызвал лифт.

А над городом поплыл колокольный звон, возвещая, что намучившийся одинокий Бог в очередной раз воскрес.

Голуби

Не люблю голубей, синиц и вообще птиц. У них пустые глаза и холодные лапы. Что в них хорошего – даже в руках не подержишь.

А Валька птиц жалеет. Зимой сыплет, сыплет на балконе. «Холодно им», – говорит. Весной на балкон не выйти – все засрано. «Охота тебе, – говорю, – в говне возиться? Думаешь, они понимают что-нибудь?» «Если им Бог крылья дал – значит, не такие они простые. Иисусу на плечо при крещении кто слетел?» – «Кто?» – «Святой Дух. Белым голубем». – «Это другой голубь был. Еврейский. Он питается нектаром и амброзией. А московские по помойкам шарятся. Хуже крыс. Представляешь, прилетел бы такой голубь и всех…» – «Коля, ну что ты такое говоришь?!»

У Вали нет детей. А когда нет детей, бабы совсем дуры к старости делаются. Мерцающее безумие в глазах. Это я у какого-то писателя вычитал.

Хотя так Валя хорошая. Гораздо спокойнее других баб. И заткнуться вовремя умеет. Это очень важное свойство для бабы – уметь вовремя заткнуться. Даже важнее, чем большая грудь. Но у Вали и с грудью все хорошо. И готовит вкусно. Вот только эти птицы. У нас последний этаж. Они весной птенцов выводят. Так ýхают. Сроду не сказал бы, что это голуби. Динозавры какие-то.

Только один раз я им благодарен был. Когда Валька меня с соседкой застукала. Кто же знал, что у них свет на заводе вырубят и она в три часа домой вернется. А дома мы. Тонька – баба наглая. После душа в Валин халат обрядилась. Мне это как-то неприятно было, но я постеснялся сказать. А тут Валя пришла. Ничего не сказала. Взяла хлеб из сумки и вышла. Тонька что-то ей вслед лепетала, мол, что просто в душе помыться зашла, а она молча к лифту пошла – и все. Я Тоньку по-быстрому выпроводил и побежал Валю искать. А чё ее искать – у дома стоит. Батон на землю крошит. А кругом голуби. Воркуют, кружатся. Весна была. Я к ней подошел, хлеба отщипнул и тоже голубям бросил. Она на меня посмотрела и улыбнулась. Вроде как простила. Чудная баба. У меня лучше и не было.

Погибла Валя. Весной. Идиотская история – грузовик сбил в переулке рядом с нашим домом. Там машина раз в час проезжает. Водитель непьющий, стаж большой, трое детей. На суде плакал. Смотрел на него: хороший мужик, как так? Оправдали.

Я требовать пересмотра не стал. Что человеку жизнь портить.

Тонька через месяц ко мне перебралась. Перед соседями стыдно, но с ней легче как-то. Она баба энергичная.

Первым делом кормушки все птичьи поснимала и балкон вычистила. «Срань тут развели», – сказала. Понятно, на кого намекала.

А голуби все равно ухают и ухают, особенно ночью. И по алюминиевому козырьку с той стороны ходят, когтями цокают. Цок-цок. Тонька отраву им сыпала – не едят. Тогда она придумала вход законопатить. Балкон старый, между козырьком и крышей зазор, они там и живут. «У них же птенцы там», – говорю. «Ну вот и отвадишь».

В общем, я входы им заколотил. Птенцы несколько ночей пищали, скреблись. И большой голубь снаружи бился. Крыльями хлопал. Я встать хотел, но Тонька за руку держала. Хватка у нее мертвая. Утром птенцы затихали, вроде и ничего. А потом и ночью стало тихо. Тихо-тихо. Никто не скребется, крыльями не хлопает. И так вдруг сделалось мне страшно. Не знаю, из-за чего. Не из-за голубей, конечно, а как будто Валя еще раз умерла.

Тонька тоже тишины забоялась и сказала:

– Убрать завтра надо.

И к стенке отвернулась. Лежит, пальцем по обоям водит.

– Шла бы ты домой, – сказал ей.

Она обернулась, лицо мое увидела – и послушалась.

Только она дверь захлопнула, я стремянку взял и на балкон.

Дождь льет. Расконопатил все, руками гребу, говно на голову сыпется, шелуха, скорлупа. Дальше не достаю. Сходил за шваброй, таз подставил, выгреб птенцов. Фонариком посветил.

Их четверо было. Страшные. Перья слипшиеся. Трое обычные и один как будто белый. Выкинул всех.

Утром Тонька за вещами пришла. Я извиняться начал, остановить ее пытался.

Извиняюсь – а сам боюсь, что останется.

Послала меня. Ушла.

А я что-то обессилел совсем. Прилег. Воскресенье, на работу не идти. Задремал. Просыпаюсь и слышу: цок-цок.

Ходят.

Крыльями хлопают.

Возвращаются.

Бабье лето

Тот день Андрей Петрович, полковник в отставке, запомнил навсегда. Было пятое сентября, вторник. Марина, его единственная внучка, пошла во второй класс.

В полдвенадцатого он собрался идти забирать ее из школы. Жена Маша, стоя в коридоре в кухонном фартуке (она всегда провожала его), сказала:

– Андрей, плащ не надевай. Там тепло. Бабье лето началось.

Андрей Петрович повесил плащ назад на вешалку, но почувствовал раздражение.

Маша, крупная блондинка с чем-то неуловимо кошачьим в лице, была младше Андрея Петровича на тринадцать лет. Отличная хозяйка, женщина ласковая, она жила замужем за властным Андреем Петровичем беззаботно, как ребенок. Когда ему исполнилось шестьдесят четыре и здоровье начало пошаливать, Маша принялась опекать его по мелочам. Андрея Петровича это злило.

– В магазин заедете? – спросила Маша.

– Нужно?

– У нас хлеб к обеду плохой, сметаны нет. И мыло все кончилось еще вчера. Руки вымыть нечем.

– Куплю, – кратко сказал Андрей Петрович и вышел.

Выйдя из подъезда, Андрей Петрович сперва повернул налево, к стоянке. Но день в самом деле оказался отменный – теплый, солнечный. «Что я все на машине? – подумал он. – Пешком пройдемся. И врач советовал».

В школьном дворе, еще вчера пустом и мокром, царило шумное оживление. У крыльца валялись небрежно брошенные портфели, на них – куртки и кофты, надетые утром и снятые теперь, когда лето неожиданно вернулось.

Андрей Петрович позвонил в класс, попросил отпустить Марину Савельеву и встал в ожидании за стеклянной дверью вестибюля. Ему был виден широкий коридор, выложенный черно-белыми квадратами плитки, и начало лестницы. В маленьком тамбуре было душно, Андрей Петрович достал платок и вытер лицо. Тут, у дверей, толклись только родители первоклассников, остальные ждали на улице.

Андрей Петрович ни за что не признался бы никому в этом, но не было теперь в его жизни большего удовольствия, чем видеть, как Мариночка, беленькая, вечно встрепанная девочка, задумчиво спускается по лестнице и бредет по коридору до раздевалки. Рассеянно поднимает взгляд, видит за стеклянной дверью Андрея Петровича, и лицо ее с округлившимися глазами озаряется улыбкой. С первого класса они, не договариваясь, проделывали этот незатейливый ритуал. Пошел уже второй год, а им все не надоедало.

Взяв в раздевалке вещи, Мариночка садилась на школьный диван и рассеянно переобувалась. Андрей Петрович смотрел и не мог насмотреться. Поворот головы, серые, слегка раскосые глаза, угловатая грация крупного детеныша – внучка была так похожа на Ольгу, бывшую жену Андрея Петровича. В ней было все то, что он так любил в Ольге, но будто очищенное от острой и ядовитой чешуи, от нестерпимо желчного характера, который мучил саму Ольгу и отравлял жизнь ее близким.

– Мы на машине? – спросила Марина, когда они вышли из школы.

– Нет, решил пешком пройтись.

– Ура! Дед, как я тебя люблю, – Марина двумя руками обхватила его, прижалась щекой к уютному животу.

– Ну, что было в школе? – спросил Андрей Петрович, чувствуя, как на лице выступает испарина и ноет плечо. – Ну и портфели у вас! Как вы их носите?

– Так это нам сегодня книжки выдали новые. По английскому. Тяжелючие – ужас! – заулыбалась Марина. – Давай помогу.

– Выдумала тоже, – расплылся в улыбке Андрей Петрович.

Длинный синий троллейбус остановился прямо на пешеходном переходе, и они обошли его слева. У киоска остановились – купили Марине шоколадку. Наконец, пришли во двор.

– Дед, погуляю чуть-чуть?

– Погуляй.

Андрею Петровичу было все еще нехорошо, он присел на скамейку, поднял глаза. Их окна были открыты – Маша проветривала квартиру.

– Мы в магазин зайти забыли! – вспомнил Андрей Петрович, не чувствуя в себе никаких сил подняться.

– Ой, а что надо было? – оживилась Марина.

– Сметану к борщу, хлеб… А, и мыло еще. Мыло кончилось.

– Дедушка, давай я сама! Я же сама могу! – внучка запрыгала вокруг него, заглядывая ему в лицо.

Андрей Петрович засомневался. Он так над Мариной трясся, что даже в музыкальную школу в их дворе не отпускал. Да и время такое. Магазин был недалеко. Вход было бы видно со скамейки, если бы не строительные леса и горы перерытой земли. Леса выстроили еще весной – капитальный ремонт. С трубами возились второй год. «Черт бы их побрал с их работами!» – подумал Андрей Петрович. Идти сил не было.

– Дед! Да тут пять минут! У нас давным-давно все сами ходят! Ну, давай деньги.

– Ладно, – Андрей Петрович достал бумажник, – только смотри осторожно и ни с кем не разговаривай. Туда-обратно. Договорились?

– Ладно-ладно, – зарадовалась Марина.

Андрей Петрович протянул ей деньги, еще раз напомнил, что купить.

Приплясывая от радостного волнения, Марина быстро направилась к магазину. Вот она аккуратно, посмотрев в обе стороны, перешла дорогу, вот пошла по протоптанной вдоль траншеи тропинке. Почувствовав дедов взгляд, обернулась и махнула рукой.

На качелях с нудным скрипом качался малыш с диатезом. Женщина с круглым животом, словно никого не родила, катала коляску с младенцем. Из подъезда вышел сосед и почтительно кивнул Андрею Петровичу.

Прошло пять минут. Андрей Петрович заволновался, стал чаще поглядывать туда, где скрылась светлая курточка Марины. Потом не выдержал, встал со скамейки и, оставив портфель, пошел в сторону магазина. Грудь сдавило так, что было больно дышать. Только перешел дорогу – и вот радость! Мариночка! Перегнулась на одну сторону из-за неудобного длинного пакета, спешит, глаза сияют.

– Дед, вот!

Открыла пакет, показала: сметана, хлеб, газировка.

– Вот молодец! А я уже разволновался… Так, а мыло купила?

– Тьфу ты, – по-взрослому хлопнула себя по лбу девочка, – забыла. Газировку купила, а мыло забыла. Щас, я быстро…

Андрею Петровичу жаль было ее отпускать, но он подумал: «А как без мыла? Сейчас придем, обедать, руки надо вымыть. Непорядок».

– Ну давай, только побыстрее, а то ты что-то медленно, – он забрал у нее пакет.

Марина вприпрыжку снова побежала в магазин. Андрей Петрович дошел до скамейки, сел, полез в карман за платком и услышал звук падающих строительных лесов и крики на чужом, тревожном языке…

* * *

Андрей Петрович лежал на диване, устремив потухший взгляд в потолок. Щеки у него ввалились, лицо покрылось густой, белой щетиной. Завернув углы пестрого ковра, Маша мыла пол.

– И сколько будешь лежать? – ритмично двигая шваброй и глядя мимо, спросила она. – Разве можно так?

– Так что?

– Жить.

– А зачем мне жить?

Жена укоризненно взглянула на него и, блеснув глазами, вышла из комнаты.

Дождь лил и лил, будто прорвало небо.

Андрей Петрович курил на кухне. На спинке стула висела резная трость из красного дерева. За последние недели он так сдал, что без нее уже не ходил.

– На вот, ты же любишь, – Маша пододвинула ему тарелку с нарезанным арбузом, – сладкий… мед.

Андрей Петрович посмотрел на кровавые треугольники с черными крапинами косточек и раздраженно отодвинул тарелку:

– Не люблю я больше… ничего.

Маша присела к столу и с жалостью посмотрела на мужа. Андрей Петрович заметил этот взгляд и, опустив голову, затянулся сигаретой так, что выступили слезы.

– Что ж ты куришь так, – сокрушенно сказала Маша.

Андрей Петрович отмахнулся и спросил:

– Володьке звонила?

– Звонила.

– Как они?

– Ну, а как?

– Он теперь меня знать не хочет?

– Да бог с тобой, что ты говоришь, – ответила Маша, отводя глаза.

– Суд когда?

– Андрюша… суда не будет.

– Как не будет?! – Андрей Петрович встал, опираясь на палку. – Это что же, твари эти безнаказанными останутся?

– Андрей, ну что ты говоришь, – сказала Маша спокойно, – больно все, по живому. И смысла нет… не виноват никто. Володя вчера сходил, все заявления забрал.

Рука у Андрея Петровича затряслась, он закашлял.

– Тряпку вырастил, – выдавил он сквозь клокочущий кашель и, тяжело опираясь на палку, пошел в комнату.

* * *

Весной Маша повезла Андрея Петровича в Минводы. Они ездили туда каждый год.

От лечения толку не было. Андрей Петрович худел, был зол, раздражителен и к пользе процедур совершенно равнодушен.

Однажды, увидев, как горничная везет по коридору тележку с аккуратно сложенными полотенцами и кусками туалетного мыла, Андрей Петрович устроил ей такой разнос, что та чуть не расплакалась.

Они вернулись домой через три дня, а не через десять, как собирались. На вокзале их встречал Володя, сын Андрея Петровича, отец Марины. Не глядя в лицо Андрею Петровичу, сын пожал ему руку, и они пошли по перрону. Маша шла впереди, чтоб не мешать.

– Как вы живете? – спросил Андрей Петрович, глядя перед собой.

– Нормально живем.

Володя катил тележку с чемоданами. Андрей Петрович шел следом, опираясь на палку. Потом он внезапно остановился. Володя неохотно замедлил шаг.

– Что ж ты, сын, в глаза мне не смотришь?

Володя поднял тяжелый взгляд. Глаза их встретились, и Андрей Петрович низко опустил голову.

У входа в вокзал к Андрею Петровичу в добротном светло-сером костюме подбежала стайка грязных, чернявых детей. За ними шла цыганка-мать, держа на руках крошечного, тоже чумазого ребенка.

– Дя-я-яденька, – дети дергали за полы пиджака, протягивали грязные ладошки, – да-а-айте. На еду-у-у да-а-айте.

Володя обреченно полез в карман за кошельком. Маша беспокойно смотрела на Андрея Петровича. Тот вдруг побелел, распрямился и гаркнул так, что воздух зазвенел:

– Прочь пошли, проклятое отродье! Будьте вы прокляты!

Цыганка испуганно повела детей прочь. Володя догнал ее, стал совать деньги, но та отталкивала его руку, с ужасом оглядываясь на Андрея Петровича.

Домой ехали молча. Володя донес чемоданы до порога квартиры и собрался уходить.

– Володя, – позвал Андрей Петрович.

– Да… отец.

– Нет мне прощения.

– Не надо.

– Убийца я! И вы все мне в глаза не смотрите, потому что это знаете! Только Машка смотреть не боится! Потому что чужая она! – голова его по-стариковски затряслась.

Володя вместе с Машей завели Андрея Петровича в квартиру. Он вырвался, споткнулся о ковер и упал.

– Ненавижу, – заговорил он, задыхаясь от ярости и кашля, – каждую эту тварь черножопую, каждого отпрыска их! В говне живут, в грязи, и живы-здоровы все… Всех проклинаю, всех! Чтоб им в таком же аду гореть, в каком я горю… – Андрей Петрович бессильно заплакал. – Мариночка моя…

Маша присела рядом, хватала его за руки, которые скребли по ковру, выдирая ворс. По лицу ее текли слезы. Володя застыл. Никогда в жизни он не видел отца таким.

– Андрюша, милый… да что же… Это несчастный случай был… Господи, горе какое, – Маша подняла Володю, ища у него поддержки, – горе какое…

Володя развернулся и вышел.

* * *

Андрей Петрович собирался на прогулку. Каждый день Маша отправляла его побыть на воздухе перед обедом. А сама в это время звонила по телефону: рассказывала, жаловалась, плакала…

– Плащ надень, – сказала она, наблюдая, как Андрей Петрович одевается, – там похолодало.

Он нахмурился и снял с вешалки плащ.

Погода была паршивая, детей во дворе не было, не считая маленького замызганного мальчика, который возился на детской площадке. Андрей Петрович огляделся, выбрал скамейку подальше от площадки, сел, достал из кармана газету.

Мальчик слез с горки, подошел к скамейке, где сидел Андрей Петрович, и, отставив ногу, с любопытством на него уставился. Андрей Петрович, почувствовав взгляд, поднял глаза, скользнул недобрым взглядом по ребенку и уткнулся в газету.

– Дедушка, ты чей? – спросил мальчик.

Андрей Петрович повел бровью, не отрываясь от газеты.

– Ты чей, дедушка? – повторил мальчик.

– А ну геть отсюда, цыганенок! – сказал Андрей Петрович мрачно.

Мальчик прошелся кругом по двору и снова остановился у скамейки.

– Ну, чей?

– Ничей.

– Поиграешь со мной?

– Нет.

– Почему нет?

– Со своим дедом играй.

– У меня деда нету… У меня мама только.

Андрей Петрович поднял взгляд на чумазое лицо.

На него смотрели доверчивые, серьезные глаза. Мальчику было лет пять, не больше.

– Ты чего тут ходишь? Домой иди! – сказал Андрей Петрович, складывая газету и берясь за трость.

– Мама сказала тут ее ждать.

– А сама где? Мать где твоя?

– Ушла убирать. Ремонт. Убирать много надо, – со знанием дела сказал мальчик.

– А тебя што ж? Бросила?

– Там своя девочка. Я в прошлый раз был – они сказали, чтоб больше не приводила. Сказали, заразы нам не хватает.

Андрей Петрович уставился в землю и долго так сидел. Мальчик тоже замолчал и присел на другом краю скамейки.

Начал накрапывать дождь.

Андрей Петрович поднялся.

– Ты куда? – спросил мальчик.

– Домой.

– А, понятно, – без обиды сказал мальчик.

Андрей Петрович достал из сумки складной зонт.

– Вот, – дал он зонт малышу, – возьми.

– А ты?

– Я дома не промокну.

– А… А тебя как зовут?

– Меня? – Андрей Петрович задумался. – Меня Дед зовут.

– Дед? – недоверчиво заулыбался мальчик.

– Ну все, пошел, – Андрей Петрович поковылял к дому, поглядывая на свои окна.

Зонт был большой, тяжелый. Еле удерживая его одной рукой, мальчик помахал Андрею Петровичу. Тот махнул в ответ и зашел в подъезд.

Из кухни был виден пустой двор, мокрая лавка и качели. Между ними будто сам по себе двигался зонт. Мальчика под ним не было видно.

Андрей Петрович стоял у окна и смотрел. Знакомая боль шевелилась в нем. Но она как будто обкаталась и стала гладкой. Будто исчезла ее ядовитая, острая чешуя, которая полосовала так, что темнело в глазах.

Женщина-таджичка в рубашке и брюках, заляпанных краской, быстро пересекла двор, подошла к мальчику, жестикулируя и, похоже, ругаясь. Мальчик, подняв к ней лицо, что-то объяснял, показывая пальцем в сторону подъезда. Наконец женщина забрала зонт, ухватила мальчика за руку, и они ушли.

Андрей Петрович едва заметно улыбнулся и отошел от окна.

* * *

Весной у Андрея Петровича обнаружили рак. Известие он принял спокойно, почти радостно. И, когда женщина-врач показала ему все листки с анализами и все объяснила, достал и, как обычно, поставил на стол чай в нарядной жестяной банке.

– Андрей Петрович, зачем же, тут ведь такое, – смущенно сказала женщина-врач.

– Что ж вам, милая, чаю теперь не пить? – улыбнулся Андрей Петрович.

От лечения он отказался.

* * *

Осень выдалась сухая и теплая. Андрей Петрович вначале сам выходил во двор, потом его вывозила в кресле-коляске верная Маша. Она все старалась быть рядом, но он часто просил оставить его одного. Шумно дыша, он сидел и щурился на солнце. Смерти он совсем не боялся. В этом худом как скелет улыбчивом старике с лучистыми глазами невозможно было признать прежнего дородного и высокомерного полковника.

Стояло бабье лето, в воздухе летали тонкие блестящие паутинки. Малыш с диатезом на щеках скрипел качелями. Толстая женщина гуляла с девочками-погодками.

Солнце грело так ласково, что Андрей Петрович прикрыл от удовольствия глаза. Теперь, когда жизнь кончалась, ему было просто и легко, как никогда раньше. Сложенные на коленях руки приятно онемели, и он начал клевать носом. Уже сквозь дрему Андрей Петрович услышал за спиной веселый голосок:

– Угадай! Кто?

Он улыбнулся, чувствуя на лице маленькие теплые ладошки.

– Деда, ну ты что? Уснул, что ли? Вот нельзя тебя оставить! – голосок звонко рассмеялся. – Смотри, два купила: оранжевое и зеленое. Чтоб про запас. Ну, вставай, пойдем домой. Мне еще уроки делать…

То самое облако

Санька открыла глаза и увидела склонившегося над ее животом прыщавого человека в белом халате. Человек поковырял чем-то, сел за стол и, откусив от яблока, начал писать. Санька видела, как двигается кусок яблока, выпирая под угреватой, небритой щекой, и чувствовала жажду. Но жажда была только в голове и рождалась по прошлой привычке жить. Остальное тело лежало тяжело и неподвижно. Человек перестал писать, бросил огрызок в мусорную корзину и снова подошел к столу, на котором лежала Санька. В руке у человека что-то блестело. Белое, уверенно очерченное облако красовалось в окне. Саньке стало страшно, и она как маленькая мысленно прошептала: «Мама».

И вспомнила, что мамы не стало еще давнее, чем ее самой, потому что и Саньки, судя по бесцеремонности прыщавого в очках, тоже уже не было. На памятнике матери дату смерти выбили с ошибкой. Санька знала, что это очень расстроило бы мать, которая во всем любила порядок, и все собиралась переделать цифру. Теперь ошибку исправить было некому.

Человек в халате снова что-то записал и щелкнул кнопкой чайника. Его организм бодро жил, требуя питания. Санька вспомнила, как приезжала к матери на дачу и после московской своей непутевой жизни тоже никак не могла напитаться. Постаревшая мать стояла рядом и, наблюдая, как малорослая и худая как мальчишка Санька поглощает еду, с испуганной издевкой говорила:

– Солитер, что ли, у тебя.

Санька злилась и отпихивала тарелку, а мать говорила: ну что ты как ребенок – и пододвигала. Но Санька уже вставала из-за стола и шла за дом. Не от обиды, просто была уже сытая и хотела позвонить Сергею. Ей всегда хотелось ему позвонить, почти в каждый момент. Сказать, что доехала, что в саду все цветет, а вечером цикады такие и звезды просто космос.

Се-ре-жа. Сер-гей. На работе Сергей Сергеич. Санька говорила с ним шепотом в беседке. Туда не выходят окна, мать не услышит. Мать не любит Сергея Сергеича: он старше ее дочери на пятнадцать лет, у него хорошая семья, трое детей и больная жена, которая почему-то прекрасно выглядит и которую он не может бросить, потому что она никому больше не нужна. А Санька здоровая, молодая и нужна всем. Поэтому нужно немного потерпеть и подождать. Все это Санька по глупости выложила матери, когда только начиналась их с Сергеем любовь. Была уверена, что все изменится. Но прошло три года, и ничего не менялось. Менялась только мать, когда звонил Сергей Сергеич. И если что-то слышала – зло комментировала.

Они потом часами не разговаривали, но, когда темнело, садились за стол под яблоней и вместе пили чай.

Человек в белом халате отвернул кран и долго шипел водой.

Санька стояла под душем. Струи воды криво били в стену и брызгали на потолок. Этот осыпавшийся потолок был предметом каждодневных ссор с матерью, которая ругалась, что Санька не смотрит, куда льет воду, и вся побелка отвалилась. И, судя по Санькиному выбору, мужчина, который все починит и отремонтирует, в их доме появится не скоро. Мать так гундела и ругалась всегда, и Санька не любила мыться. И только когда она пришла с кладбища, встала под душ и поняла, что воду можно лить куда угодно: на пол, стены, потолок, – Санька осознала, что у нее больше нет матери.

Потом Санька заболела. Ничего хорошего, но и не самое страшное, такую стадию в ее возрасте легко лечат. Только она почему-то не поправлялась и через полгода легла в больницу. Сергей Сергеич забегал к ней днем, между делами. Неловко сидел на стуле около кровати, натянуто улыбался. Она смотрела на его красивые руки с блестящим обручальным кольцом, что-то рассеянно отвечала, чувствуя, что не то чтобы перестала его любить, а скорее устала. И что говорить им теперь не о чем, потому что все их разговоры были интересны внутри сильной и большой страсти. А теперь стали общим местом вроде бесед о погоде и политике. Сергей Сергеич с облегчением почувствовал Санькин неинтерес к нему и забегал все реже, но заботился материально, регулярно переводя деньги на карточку и разговаривая с врачами. Санька писала ему короткие ответы «огромное спасибо». Иногда она задумывалась, хотела бы написать что-то еще и с удивлением обнаруживала, что написать было совершенно нечего.

И теперь, на блестящем металлическом столе, Саньке было совершенно нечего сказать Сергею Сергеевичу.

Вспомнился один августовский вечер. Они с матерью, опять переругавшись из-за Сергея и Санькиной непутевой жизни, мрачно пили чай под яблоней. Луна была такая большая и яркая, что деревья отбрасывали тени. Облака на небе выглядели как мозаика из слоновой кости, и их, будто умело проведенный рукой художника, перечеркивал след от пролетевшего самолета. Санька смотрела на эту красоту, и жизнь казалась ей простой и легко разрешимой.

– Во сколько завтра выезжаешь? – спросила мать.

– Часов в семь.

– Я тебе там рагу в банку положила, блинчиков еще. Как приедешь, сразу выгрузи в холодильник.

– О'кей.

– На следующие выходные приедешь? У бабушки день рожденья.

– Не могу, мам. Мы с Сергеем уже договорились.

Мать замолчала, но видно было, что сказала она не все и что в молчании осталось то, что Санька заранее знает и не хочет слышать. Санька встала, звякнув ложкой, и пошла к своему, отдельному входу в дом.

– Угробит он тебя, Саша, – сказала вдогонку мать.

– Мам, не начинай.

– А что кружку на столе бросила?

Санька молча вернулась, забрала кружку и поднялась на крыльцо.

– Посмотри, облако какое чудное, – сказала мать, желая удержать Саньку, поговорить еще, но Санька, буркнув что-то в ответ, захлопнула дверь.

А мать еще долго сидела, сгорбившись, за столом, пока не стало совсем холодно. Санька видела в окно ее силуэт, но не нашла сил подойти, потому что злилась. Утром Санька уехала и говорила с матерью по телефону коротко и раздраженно.

Человек орудовал над Санькой, а над его плоской макушкой, как специально, повисло облако, проколотое самолетным следом. Саньке вдруг стало до страшного понятно, что тот вечер с матерью испорчен навсегда. Как будто маленький и ласковый Бог стоял тогда над ними, но они его не признали и разбрелись по комнатам, злые и чужие. И если бы можно было повернуть время назад, Санька бы вернулась к столу, обняла мать за плечи. И сказала, что облако чудесное, что оно совершенно удивительное, что она никогда в жизни не видела такого и хрен с ним, с этим хитрожопым Сергеем Сергеевичем, и что она приедет и в следующие выходные и будет здесь с матерью пить чай под яблоней и смотреть в небо. Потому что это и есть счастье.

Санька глубоко выдохнула и умерла навсегда.

Человек в белом халате, словно что-то почувствовав, поднял голову и внимательно посмотрел Саньке в лицо. Потом пошел в свой угол, сел к столу, но вместо того, чтобы писать, уставился в окно. Большая, нездешняя луна висела над шестым патологоанатомическим корпусом, и деревья отбрасывали длинные тени, как будто день еще продолжался.

Красивая жизнь Лерыча

– Мама, смотри – бомдж! – говорит девочка лет пяти, чей маленький рот будто зажат между двумя круглыми щеками.

– Не показывай пальцем! – мама нервно дергает вниз пухлую ручку девочки, бросает испуганный взгляд на сутулого человека с седой бородой, сидящего у входа в вагон электрички, и снова опускает глаза в электронную книгу.

Электричка трогается, девочка пододвигается к окну, подносит ладошку к круглой щеке.

– Не трогай лицо, у тебя руки грязные! – снова одергивает ее мама.

– Почему? – девочка удивленно смотрит на розовые ладошки.

– Потому что вокзал – самое грязное место! – говорит мама, косясь на человека у дверей, который жадно пьет что-то из пластиковой бутылки. – А электричка тем более!

– Ты же мне говорила, что самое грязное – железные деньги, – говорит девочка.

– Значит, сначала деньги, потом вокзал.

Девочка опускает ручки и задумчиво смотрит в окно.

За окном тянется серая стена с выпуклым рельефом, электричка замедляет ход и останавливается. Стена разрисована граффити, в основном бессмысленными и неумелыми. Но на одном панельном квадрате – выразительное и печальное лицо человека лет пятидесяти с морщинами на лбу и щеках и усталыми, еврейскими глазами. Из-за пазухи у него выглядывает неземное глазастое и ушастое существо с маленьким розовым носом. Девочка удивленно открывает ротик и тычет пальцем в стекло:

– Мам, кто это?

Мама отрывается от книги, безучастно смотрит:

– Не знаю, человек какой-то.

– Бомдж?

– Господи, да что за слово, где ты его взяла?

Мама опять косится на бородатого человека у двери.

Электричка трогается. Три человека в оранжевых жилетах, стоя лицом к стене, мочатся на серебристую надпись КИНО. Один из них оборачивается к электричке и улыбается. У него черное от загара лицо и золотые зубы.

Мама испуганно отодвигает от окна щекастую девочку.

– На, почитай лучше, – она достает из сумки детскую книжку.

– Я не хочу читать, я хочу смотреть жизнь, – говорит девочка, пытаясь снова придвинуться к окну.

Лерыч

Щекастая девочка даже не догадывается, что попала в самую точку.

Человек, нарисованный на стене, – бомж Лерыч. А существо с ангельской мордой – его собака Фенька. Запечатлел их приятель Лерыча Гоша. Нашел сумку с красками, которую бросили художники-недоучки, убегая от полиции, и увековечил Лерыча с собакой.

Подходящих цветов в сумке почти не было, поэтому у Лерыча лицо кирпичного оттенка, а джинсовую куртку пришлось сделать ядовито-зеленой. И собака получилась голубоватая, а не рыжая. Но в целом очень похоже вышло. Прямо как живые.

Гоша окончил когда-то художественную школу. Педагоги говорили, мальчишка чертовски талантлив. Теперь это был уже не мальчишка, а долговязый то ли мужчина, то ли старик с желтым лицом. Печень.

Впрочем, художественный взгляд и чувствительность души он сохранил: часами Гоша мог ловить голубя, только чтоб распутать ему лапки, связанные злыми мальчишками. И когда это удавалось и голубь выпархивал из его худых рук, устремляясь в небо, – желтое лицо Гоши просветлялось.

Гоша ходил по вагонам с табличкой «Помогите инвалиду, нужны деньги на операцию». Деньги на лечение и в самом деле были нужны. Но сколько и на какое лечение, Гоша давно уже не помнил.

Однажды утром он так и остался сидеть на полу среди шелухи и окурков, прислонившись спиной к стене и вытянув вперед длинные худые ноги в разных носках. Вокруг него в первых лучах солнца бродили и ворковали его любимые голуби.

Фенька

Феньку нашли под деревом, недалеко от станции. Нашел Лерыч. Щенок был совсем крошечный, но сразу было видно: благородных кровей. Как он там оказался, сказать трудно. Никогда и никто по доброй воле не бросил бы такую кроху.

Едва Лерыч наклонился, увидел круглые глаза и приветливо-беспомощное шевеление хвостика размером с мизинец – полюбил сразу и навсегда.

Вначале он назвал собачку Му-Му. Не для смеха, а чтоб ее имя смог выговорить Толик, немой и умственно отсталый мальчик. Но Толик все складывал губы, пускал пузыри и говорил не Му-Му, а скорее Пфе-Пфе. Так щенок стал Пфенькой, а потом уж просто Фенькой.

Фенька оказалась существом чувствительным и благородным. У Лерыча давно уже не было ни квартиры, ни дачи с креслом-качалкой, ни жены – кандидата наук. А вот Фенька появилась. Как будто деталь, уголок из той, давно утраченной жизни случайно вылез в этой – новой и безрадостной.

Сам Лерыч был человеком непростым. Во-первых, наполовину еврей. Во-вторых, имел высшее образование. Он, к примеру, читал «Москва-Петушки» Ерофеева, и не просто читал, а помнил наизусть отрывки. Ему казалось чрезвычайно забавным сесть на Курском вокзале в электричке рядом с кем-нибудь и процитировать человеку по памяти что-нибудь из книжки. Но люди попадались неподходящие, текст не узнавали и смущенно отсаживались подальше от странного попутчика.

Машка

Сын Толик появился у Лерыча пять лет назад. Родила его Машка, девка с загадкой в лице, но совершенно пропащая. Лерыч не знал точно, был ли это его сын или чей еще, но Машка сказала:

– Тебе рожать буду.

Так Лерыч стал отцом Толика.

Машка была низенькая, вся короткая и широкая. Хороши в ней были только грудь да лютый бабский характер. Когда Толик был совсем маленький, и Машка, присев где-нибудь в тени, доставала из-под растянутой майки грудь, правильно округлую, белую, с крошечным розовым соском – Лерыч смотрел и не мог насмотреться. И понять тоже не мог, как и зачем явлена такая красота тут, между испитым лицом и грязной юбкой, зажатая в короткопалой, грязноватой Машкиной руке, красота, которую небрежно мяли, пихая в рот глупого Толика. И зачем это чудо явлено в самой Машке, пьющей и пропащей…

Весь ужас облезлых стен, тряпья на полу и лиц, превратившихся тоже в какое-то человеческое тряпье, будто освящался белым, прекрасным овалом этой груди. Это был атрибут красивой жизни номер один в жизни Лерыча.

Впрочем, Машка была не так глупа, чтобы «чудо» это не видеть и за собой не знать. Часто, напившись и распоясавшись, подходила она к кому-нибудь из «интересных» мужиков и, задрав грязную рубашонку, с удовольствием наблюдала, какое впечатление производит. Лерыч сильно ревновал, но грех этот ей прощал.

Машка прожила не то чтобы вместе, но рядом с Лерычем четыре года, а в одно утро просто исчезла вместе с небольшой денежной суммой, которую Лерыч хранил у себя в потайном кармане. Такое бывало с ней и раньше. Загуляла. Но когда Машка не появилась и на третий день, Лерыч пошел искать. Исходил все вокруг, похудел и осунулся. Машки нигде не было.

Ходили слухи, будто какой-то проезжий художник взял ее к себе, сраженный белоснежной красотой с маленьким алым соском. Лерыч и сам хотел бы в это верить. Но он знал, что никакие художники Машку не забирали, а забили ее где-то до смерти за вспыльчивый характер и бабскую злобу. Сколько раз она и ему в приступе пьяной ненависти ко всей этой паскудной жизни раздирала лицо в кровь. Даже маленькому Толику, который и мухи никогда не обидел, доставалось. За то, что получился некрасивым и глупым.

– Вот ведь какая амбициозная баба, а в бомжи пошла, – с горькой иронией говорил про нее Гоша и сплевывал.

Толик быстро от матери отвык. Лерыч тосковал, но виду не подавал. И по атрибуту красивой жизни номер один, и по самой Машке – злой и давно к нему равнодушной.

* * *

Лето пронеслось легко и почти весело. Погода стояла жаркая, ночевать можно было где хочешь. Толик подрос, окреп, и в лице его появились черты, отдаленно напоминающие Лерыча в молодости. Фенька тоже подросла, освоилась. У нее был особый собачий дар: повиливая рыжим хвостиком, она умела так посмотреть в глаза, что пирожки, мороженое и все остальное, что пьют и едят на станциях, сыпалось как из рога изобилия.

Одна предприимчивая старуха все выпрашивала у Лерыча Феньку, хорошие деньги предлагала, но Лерыч только отмахивался.

– Дурак ты, – говорила бабка, – живешь как говно и все выебываесси. У меня б собачка в квартире жила. А так подохнет – и ничего не получишь. А то и сам раньше нее подохнешь.

Портрет

Стоял теплый августовский вечер. Лерыч, Толик и Фенька сидели на железнодорожной насыпи. Гоша рисовал тот самый портрет, Лерыч курил, Толик возился с Фенькой.

– Шикарный ты мужик, – сказал Гоша, легко набрасывая на стене силуэт, – если баба у тебя, то с такой роскошной грудью, что и среди приличных-то не сыщешь.

Он обернулся к Лерычу и подмигнул.

– Если собака – так тоже… чистопородная и умная, каких поискать, – прибавил Гоша. – Все у тебя не абы как.

– А сын гляди какой, – Лерыч посмотрел на Толика. – Толик, дай руку.

Мальчик протянул ему руку. Лерыч взял ее в свою, разгладил, распрямил грязные пальцы на своей ладони. Поглядел на Гошу:

– Ну, смотри. Твоему Микеланджело и не снилась такая.

Гоша снова обернулся и зачарованно смотрел на крупную и будто умную в ее совершенстве руку, с чуткими, заостренными пальцами.

Лерыч заулыбался, взял Феньку, поднес к бородатому лицу, а собачка, дрожа от восторга и обожания, пыталась облизать его щеки алым язычком…

Чумка

Осенью Фенька заболела. Ела плохо, ее то и дело рвало. Лерыч лечил ее как мог – носил на руках, заворачивал в одеяло на ночь, добывал мясные обрезки в гастрономе. Но Фенька скоро совсем перестала есть, хотя была все так же ласкова.

– У нее наверно это… чумка, – со знанием дела сказал старик со станции. – Ее к ветеринару надо. Но там только за деньги. Да и не пустят тебя…

Ветеринарка

В холодный, ветреный день Лерыч подошел к дверям ветеринарной клиники. Охранник преградил ему путь, оттесняя от входа.

– Ну, вы меня не пускайте. Вы собаку-то посмотрите, я ж не себя лечить пришел, собаку, – Лерыч показал Феньку, сидящую за пазухой. – Я могу и тут постоять.

Охранник молчал, глядя мимо.

– У меня и деньги есть! – сказал Лерыч, вытаскивая из кармана мятые сотни. – Может, укол нужен или что.

– Да на тебе самом вся таблица Менделеева, – ответил охранник, глядя на невысокого Лерыча сверху вниз. – Собаку-то такую где взял? Украл?

– Нашел, она уже давно у меня…

Лерыч стоял, глядя снизу вверх на охранника.

– Слушай, я тебя понимаю. Падаль я человеческая. И воняет от меня, да. Но мне собака эта… она мне как ребенок… как никто…

Охранник молча стоял, расставив ноги.

Лерыч подошел к охраннику ближе, достал из-за пазухи дрожащую Феньку, протянул. Фенька смущенно завиляла хвостиком.

* * *

Ветеринар с лицом хорошего человека вышел к Лерычу, держа Феньку в ладони.

– Поздно пришли. Последняя стадия энтерита. Можем только умертвить, чтоб не мучилась.

– Как умертвить? Она же живая… Вон, хвостиком виляет.

Лерыч забрал собаку из руки ветеринара, бережно спрятал за пазуху.

– Сколько с меня?

– Да перестаньте, – махнул рукой врач с лицом хорошего человека, – какие деньги…

Карамелька

Лерыч и Толик сидели на железнодорожной насыпи. На коленях у Лерыча на свернутой меховой куртке лежала Фенька. Лерыч пил пиво и, зло сощурив глаза, смотрел вдаль на чахлую полоску деревьев. Толик гладил Феньку и глупо улыбался. Потом он достал из кармана и стал совать Феньке под нос шершавую от налипшего мусора карамельку. Фенька нюхала карамельку, смотрела на Толика страдальческими глазами и еле-еле, будто извиняясь, шевелила тощим хвостиком.

…Фенька сдохла рано утром. Было туманно и зябко. Так же, как в тот день, когда Лерыч ее нашел. С криком раненых птиц проносились редкие электрички.

Лерыч не хотел хоронить Феньку, так и держал за пазухой и все гладил-гладил рукой.

– Старик, не сходи с ума, – сказал Гоша, – это всего лишь собака, не человек. А ты убиваешься, прямо как Ретт Батлер по погибшей дочери.

Точнее, у него была такая мысль. А сказал он так:

– Она скоро вонять начнет. Выбрось уже. – И, тоскливо сплюнув в сторону, сел рядом и закурил.

Ночью, когда Лерыч уснул, приятели вытащили Феньку у него из-за пазухи. Закапывать им было лень, и они просто отнесли ее подальше и бросили у насыпи. Утром Лерыч исходил все вокруг, но Феньку не нашел. Сидел на станции и беззвучно плакал, расплескивая пиво из пластикового стакана, который кто-то сердобольно сунул ему в руку.

Атрибут красивой жизни номер три

Случилось в жизни Лерыча и третье явление оттуда, из хорошей жизни. Похоронив, а точнее, потеряв Феньку, взял он дурную привычку ходить вдоль железнодорожных путей, между Карачарово и Чухлинкой. Идет и все высматривает по привычке рыжую шерстку между бурых шпал.

И вот однажды почудилось ему рыжее за рельсом. Точь-в-точь Фенька! Лерыч прибавил шагу, подошел. Ярко-рыжий, нездешней красоты и породы бумажник. Раскрытый и пустой. Лерыч взял его в руки – бумажник был мягким, теплым от солнца, пах дорогой кожей и недосягаемой жизнью.

Правило вокзальной жизни гласило: никогда не оставляй себе чужие вещи! Лерыч знал это правило, как знал и то, что расстаться с бумажником не сможет. Он сунул его за пазуху, где раньше носил Феньку, и на минуту показалось ему, что снова теплая, живая тяжесть греет ему грудь.

Полиция

В тот же день всех взяли, перетрясли, бумажник быстро нашли.

– Что за фамилия, еврей, что ли? – спросил рыжий полицейский с мелкими чертами лица, быстро заполняя какой-то бланк.

– Наполовину, по отцу, – улыбнулся Лерыч.

– Так… ясно. И чей же это? – рыжий полицейский, у которого на носу блестели капельки пота, ехидно указал глазами на бумажник.

– Теперь мой, – ответил Лерыч, огладив рукой боРОДУ.

– А взял где?

– Нашел.

– Где нашел?

– На путях между станций.

Полицейский подался было вперед, потом брезгливо скривился и снова уселся на свое место.

– Что ж ты там, на путях, делал?

– Гулял.

– Ах вот оно что, – удовлетворенно покраснел полицейский и что-то записал, – гулял, значит. Значит… променад тут у тебя.

– Вроде того, – улыбнулся Лерыч.

– А как же так вышло, что случился у тебя променад именно в тот день, как тут человека убили? А? – полицейский зло посмотрел в упор.

– Так обычное же дело – кого-то убивают, а у кого-то променад.

– А-а… стало быть, обычное. Ну ладно, поговорим с тобой… Иди.

Лерыч встал со стула, привычным движением поддернув брюки, которые болтались на худом теле, и пошел к двери…

Говорят, его даже пытали. Но точно никто не знал. Больше его не видели.

Толик

Толика подобрала предприимчивая старуха, которая выпрашивала Феньку. Ходила с ним по вагонам, просила денег для внука. Толик грустно мычал и пускал слюни. Улыбаться он перестал с тех пор, как Лерыч ушел со смешным, рыжим человеком в полицейской форме, оставив ему бутыль газировки и велев сидеть смирно и к путям близко не подходить. Так он и сидел до вечера, обмочившись под себя, пока не заинтересовалась им эта старуха.

– Звать тебя как? – спросила старуха.

Толик промычал свое имя.

– Ясно, – кивнула старуха. – Ну, немтырь, собирайся, со мной пойдешь…

Вечерами, когда, натаскавшись за день по вагонам, Толик сидел прямо на полу в своем «собачьем» углу, его посещало вдруг вдохновение и хотелось рассказать про свою прошлую жизнь, про мать с белой грудью, про то, какая смешная была маленькая Фенька, как сидели они с Лерычем и Фенькой на насыпи летними вечерами и смотрели, как быстрые зеленые поезда проносятся сквозь красный шар заходящего солнца.

Он начинал мычать и размахивать руками. Бабка, которая занималась в это время подсчетом выручки, поднимала голову и злобно смотрела на Толика. Ей казалось, что так он выражает свою злость и недовольство жизнью.

– На, – говорила она, кинув в его сторону горсть мелочи и мятых десяток, – хватит уже пяздить-то! Спать ложись! Ишь, немтырь – а тоже свое не упустит!

Потом брала стакан и, наполнив его до краев бордовой бормотухой, протягивала Тольке.

Послесловие

В тот год, когда исчез Лерыч, случился небывалый звездопад.

Дежурный из голубой станционной будки говорил, что звезды сыпали, как искры во время сварки. И будто сыпали они ровнехонько между станциями Чухлинка и Карачарово, прямо на железнодорожные пути. Но это ему, видно, спьяну померещилось.

Он смеху ради, поскольку не верил во всю эту чепуху с желаниями, попросил, чтоб зима была не очень снежная – у него на дачном доме крыша прогнила. И зима случилась такая бесснежная, что весной он локти кусал, что не попросил чего поважнее. К примеру, Настасью, его сменщицу. В жены или еще как…

Часть 5

А ты просто танцуешь

Прощай, Анна К

В почту пришло уведомление о дне рождения моей знакомой Анны К., с которой я давно не общаюсь. Мне вдруг сделалось любопытно. Анна К., что стало с тобой?

Последний раз мы виделись десять лет назад. Она работала на площади Толстого в странной фирме, владели которой американские братья-близнецы. В офисе продавались развивающие игрушки для детей и младенцев. Экологически чистые материалы. Дерево, веревки и металл. Игрушки были аккуратно разложены на огромном блестящем столе. К каждой был приклеен долларовый ценник. Бешеные деньги за простые деревяшки с пазами и дырочками. Кроме того, в офисе имелись отличная кофемашина, неограниченное количество шампанского, красный кожаный диван и джакузи.

– Классный офис, – сказала я. – Не знала, что младенцы хлещут кофе и шампанское.

– Братья любят шик, – сказала Анна. – Иногда я ночую здесь.

Железо брекетов поблескивало на ее зубах.

– Да, здесь шикарно, – подтвердила я.

– Братья иногда заезжают, – Анна улыбнулась железной улыбкой.

Она назвала их по именам, показывая фотографии из офисного альбома, но я не запомнила. Просто смотрела фотографии. Братья были похожи на Элтона Джона. Раздувшиеся старые мальчики с желтыми волосами. В блестящих костюмах одинакового кроя, но разного цвета.

– Как ты их различаешь? – спросила я.

– А зачем? – усмехнулась Анна К. – Они совершенно разные. И никогда не выезжают вместе. Если один в Питере – значит, другой в Нью-Йорке. Ты когда-нибудь пила шампанское в джакузи?

Я поморщилась.

– Да, это пошло звучит. Но на деле чертовски приятная штука.

Анна была типичной русской бабой с выцветшим лицом, костлявой грудью и огромной задницей. Но внутри нее, в том, как она говорила, как строила фразы, была порхающая легкость изящной женщины. Она производила такое же сложное впечатление, как Пизанская башня.

Анна стояла на дорогом паркете в замызганных белых кедах на голую ногу, делала нам кофе и что-то говорила про свою диссертацию, но я ее не слышала. Я все время пыталась чисто инженерно представить, как рыжие Элтоны Джоны по очереди трахают ее. У меня ничего не получалось.

После кофе Анна предложила прокатиться на каком-то устройстве типа скейтборда. Нужно было поочередно двигать ногами, чтоб устоять. Два раза хрень на колесиках вылетела из-под меня.

– Смотри, – Анна встала на эту хрень и, ловко двигая ягодицами, долго удерживала равновесие.

– Как ты это делаешь?

– Забудь, что тебе надо удержать равновесие. И просто танцуй.

Она улыбнулась своей улыбкой. Солнце, закатываясь, шпарило в идеально чистые окна офиса. Анна К. была очень некрасива в лучах света. Она стояла и улыбалась, как улыбается королева. Ужасная королева с железными скобками на кривых желтых зубах.

Кажется, мы не виделись после. Но мы виделись до этого. До рыжих близнецов. До скобок и шампанского в джакузи. Да-да. Точно. Мы сидели в темном, с низкими потолками ресторане на Среднем проспекте. Я спросила, есть ли у нее кто-нибудь, и она начала рассказывать, как год назад полюбила парня и он переехал в ее комнату в коммуналке. Но тут официант распахнул дверь на улицу и стал сгонять голубей со столиков. Анна К. отвлеклась и принялась рассказывать, как нашла на улице ворону, сбитую грузовиком. Как упорно она лечила крыло, как пыталась ее кормить. Она очень долго и подробно рассказывала про ворону, которая в итоге умерла.

– Я закопала ее во дворе, – сказала в конце Анна К., и две слезы скатились с ее белесых ресниц.

Нам принесли еду. Анна была явно голодна и явно экономила.

– Можешь заказать еще что-нибудь, – предложила я. – У меня есть деньги.

– Не надо. Сегодня я буду ужинать еще раз, – с хитрой улыбкой ответила Анна.

– Со своим парнем?

– Нет.

– А почему?

– Он умер.

– Что случилось?!

– Ничего не случилось. Просто у него была неизлечимая болезнь.

Позже она подбросила меня до метро. У нее была разбитая машина, заваленная какими-то коробками и старыми газетами. Я вообще не понимала, чем она занимается и зарабатывает на жизнь. Но она определенно держалась на плаву.

Что еще было между нами, Анна К.? Уродцы кунсткамеры. Да-да. Еще раньше, в нашу первую встречу. Заспиртованные пухлые ручки в кружевных рукавчиках. Мы поперлись в Музей антропологии и этнографии, спасаясь от жары. Анна К. шла вдоль стеллажей, и на лице ее не было ни страха, ни отвращения, а только выражение тихой нежности. Белесость лица роднила Анну К. с экспонатами в банках. Заметив, что я смотрю на нее, она улыбнулась мне из-за банки с двухголовым уродцем.

И вот спустя десять лет захожу на ее страницу. На аватарке двое: Анна с широкой улыбкой, освобожденной от железных брекетов, и рядом охрененный мужик. Твою мать, Анна! Просто сногсшибательный брюнет.

Я пролистываю фотки и вижу некрасивое тело Анны К. на белых мальдивских пляжах, рядом с тем же темноволосым красавчиком. Похоже, это ее муж. Дальше идут фотки с родителями красавчика. Благообразными пожилыми людьми. Анна К. с мамой. Блондинкой с таким же тяжелым задом и грустью в глазах. Европейские озера и уютные дома с гостиными из темного дуба. Ретривер, обязательно бежевый ретривер как символ благополучия. Дети. Мальчики. Близнецы. С рыжими, как у тебя, Анна К., волосами. Мама протянула тебе оливку на вилке, и ты берешь оливку с зубцов своими желтоватыми ровными зубами. Тебе уже не надо писать диссертацию и спать с одинаковыми американскими стариками. Тебе уже не надо жалеть уродцев в стеклянных банках. Хотя кто его знает, Анна. Мне кажется, ты и от этого получала удовольствие. Я видела тебя расстроенной всего один раз. В тот вечер, когда ты говорила про ворону. И один вопрос застрял во мне. Я могу задать его тебе сейчас, в конце поздравления. Но ты ведь и не поймешь, о чем речь. У тебя озеро, столетние деревья и муж, который ослепительно улыбается одним глазом, потому что у него вылетело одно стекло из темных очков и ему это кажется офигенно смешным. Он хохочет и обнимает тебя за плечи. Поздравляю тебя, Анна К., это был долгий и запутанный путь к счастью. Но почему ты стоишь посреди этого счастья с тем же выражением лица, как тогда, в этнографическом музее? Понимаешь ли ты, Анна К., что ты получила от жизни все, что могла получить, просто перемещая себя между банками с уродцами, просто не отличая красивое от уродливого, горе от счастья?..

Однажды ты мне сказала, что у меня отличная дочь и, если все ее родственники перемрут, ты с удовольствием ее удочеришь. Мы тогда долго смеялись над этой шуткой. Честно говоря, я так и не поняла, что ты за человек. Я совершенно ничего не поняла. И поэтому все-таки хочу спросить. Всего один дурацкий вопрос: «Кто умер раньше, ворона или тот неизлечимо больной парень?»

Впрочем, не отвечай. Мне все равно не разгадать тебя, Анна К. Я гляжу на твою жизнь и пытаюсь удержать равновесие. А ты просто танцуешь.

Бас

– Надо их намазать специальным соусом. Моя мама всегда так делает, – сказал маленький засранец.

– У меня все равно не получится так же хорошо, как у твоей мамы.

– Почему?

– Потому что твоя мама – домохозяйка.

– А ты кто?

Мне не хотелось быть пафосной, и я сказала:

– Пока не знаю, кто конкретно, но точно не домохозяйка.

Все равно прозвучало пафосно.

– И сколько же тебе лет? – ехидно спросил засранец.

– На двадцать шесть меньше, чем твоему отцу.

Засранец быстро считал.

– Ты папе в дочери годишься.

– А ты во внуки. И что с того?

– Мама говорит, ты его не любишь. Ты любишь его деньги.

– Ха-ха. Твоя мама не хуже меня знает, что твой отец тот еще скряга. Мне бы хотелось любить деньги. Но я вынуждена любить твоего папашу.

– Мама говорит, ты выйдешь за него замуж и приберешь к рукам его денежки.

– Черта с два. Не пойду я за вашего папашу, – я села на стул и закурила, закинув ноги на стол. – У меня есть свой собственный небедный папаша, который рано или поздно окочурится.

– Мама говорит, ноги на стол класть нельзя.

– Слушай, иди в жопу.

В целом мы неплохо ладили. До тех пор, пока засранец не притащил в мою постель, точнее, в постель мистера Томаса, в которой лежала и я, эту рыбину. У меня есть пунктик: белье должно быть чистым, идеально выглаженным и ничем не пахнуть. Иначе чесотка начинается по всему телу.

Хорошо еще, что мы с мистером Томасом не трахались. Вообще-то собирались, но в последний момент поругались из-за какой-то хрени. Если быть точным – из-за того, что мистер Томас все время кашлял мне в голову. Как только мы прилетели, у него начался дикий кашель. Начался и начался, лежи и кашляй себе в сторонку. Но у мистера Томаса хреново с эмпатией, когда он болеет. Поэтому он как лежал на подушке, так и начинал бухать мне прямо в ухо. Хорошенькое дело, только человек задремал, как ему начинают бухать в ухо.

– Слушай, – сказала я Томасу. – Наверное, тебе стоило жить с ровесницей.

– Это почему? – спросил он сквозь кашель.

– Женщины в твоем возрасте уже глуховаты. Кашлял бы ей в голову и в другие места.

– А женщины в твоем возрасте туповаты, – сказал Томас. – Но я подумаю над предложением.

Только дуры обижаются, когда их обзывают дурами. Меня больше раздражает, что мистер Томас все время хватает мое полотенце. Он считает, что если у нас любовь, то должно быть все общее: полотенца, зубные щетки, постель. А мне кажется, это нарушение личного пространства. К тому же у мистера Томаса мелкие бородавки на шее и под мышками. На хрена мне с мистером Томасом общие бородавки? Тем более что я как только увидела его сынка-засранца, так сразу поняла: наши отношения долго не протянут.

Короче, лежим мы в постели, мирно переругиваемся, и тут я слышу, как по лестнице с дикими воплями несется засранец. Как будто его змея укусила. Без стука врывается в нашу спальню, в руке леска с крючком, а на крючке болтается огромная рыба. У рыбины разинутый рот и удивленная морда. И все равно она выглядит умнее, чем Томас-младший.

– Папа, смотри! – орет засранец, подбегает к нашей кровати с моей стороны, потому что со стороны мистера Томаса стоит тумбочка, заставленная лекарствами и прочим дерьмом для престарелых, и начинает трясти рыбиной прямо надо мной.

С рыбы течет склизкая дрянь, и я, перебравшись через мистера Томаса, выскакиваю из постели. Мистер Томас смотрит на рыбу и блаженно улыбается. Засранец трясет рыбиной над моей подушкой.

– Твою мать! – кричу я. – На хрена ты ее сюда притащил?

– Это огроменный бас! – кричит мистер Томас. – Мы таких еще не ловили!

– Я только белье застелила! – ору я.

И тут засранец, словно бы случайно, роняет рыбину на мою подушку. Клянусь, он специально это сделал!

– Пошел вон! – ору я.

Но засранец просто меня не слышит. Зато меня слышит мистер Томас и смотрит на все, оценивающе прищурив глаза. Знаю я этот взгляд.

– Клянусь, он сделал это специально! – сказала я мистеру Томасу, кромсая плоскогубцами краба.

Мистер Томас покупает крабов, и они вечно тухнут в холодильнике. Приходится доедать мне, хотя я все эти морепродукты, которые протухают, не успеешь сходить в сортир, терпеть не могу.

– Ерунда. Рыба сорвалась с крючка.

– Ага, именно над моей подушкой.

– Он на такое не способен.

– Зачем ты ему вообще разрешаешь таскать рыбин в дом? Потом вонь и скользкие полы.

– Это наша старая традиция: если ловится что-то большое – он всегда приносит мне показать.

– А просто позвать тебя на веранду нельзя?

– Вот за что я не люблю баб. Первое, что они пытаются сделать, когда появляются, – сломать традиции.

– Ты первый сломал эту традицию, когда бросил жену.

– Я ее не бросал.

– А как быть с моей традицией спать в чистой постели и пользоваться своей личной зубной щеткой?

– Это не традиция.

– А что же?

– Мелкие гигиенические привычки.

– А то, что ты даже в магазин по соседству не можешь выехать, не побрившись, и я тебя по полчаса жду на жаре, – это тоже мелкие гигиенические привычки?

– Нет, детка. Это стиль. И я знаю, что ты любишь это во мне.

Стоит мужику понять, что он очень нравится тебе в постели, так он на голову садится. Надо признать, что его бывшая была с характером. У нее хватило духу послать мистера Томаса даже тогда, когда он был молодым. А может, он ей просто не подходил?

Бросила же я инструктора, который считался лучшим трахальщиком на курорте. Меня он вообще не впечатлил. Потом толстуха из проката лыж и сноубордов, которую он тоже успел оприходовать, когда она еще не была толстухой, просветила меня, что есть два типа трахальщиков высшего класса: молотобойцы и вторые, забыла, как она их назвала, которые проникают не только куда положено, но еще и в нервную систему – как вирус. Мистер Томас, определенно, проникал как вирус.

Покончив с крабом и швырнув изуродованное тело в ведро, я закинула ноги на стол и закурила.

– Это негигиенично, – сказал с улыбкой мистер Томас.

– Дети уничтожают секс, – сказала я.

– Без детей секс уничтожает сам себя, – сказал мистер Томас.

В свое время он заработал состояние, придумывая рекламные слоганы. Теперь они сыпались из него по привычке.

Самое смешное, что взять засранца на озеро предложила я. Во мне иногда просыпается что-то до отвращения добропорядочное. К тому же я судила по своим племянникам, которые обычно днем что-нибудь тихо доламывают во дворе, а ночью спят как убитые, хоть в кастрюлю над ухом стучи. Но этот оказался не мальчик, а чертов робот. Весь день он изводил все живое в округе, вечером адски шумел на веранде и разбрасывал всюду крючки и гвозди, а по ночам жрал чипсы и резиновые конфеты и смотрел кино в телефоне до пяти утра. И самое забавное, что мистер Томас, которого в издательстве все побаивались, совершенно не мог с этим справиться. Или не хотел. Не знаю. Мне кажется, мистер Томас просто сохранял энергию для чего-то более важного. Когда начинаешь кого-нибудь строить – энергии утекает куча. Это я по себе замечала. Когда временно была начальником курьерской службы.

До этого у меня были отличные отношения с курьерами. Мы всегда вместе курили на заднем дворе. Потом оказалось, что они полные распиздяи – только и делают, что курят. Даже срочные заказы не могут вовремя доставить. После этого я сказала мистеру Томасу, что ничьим начальником быть не хочу.

– Не глупи, нам нужно повышать твой статус, – сказал мистер Томас.

– Это нам для секса нужно или как? Если для секса, то я и так могу прикинуться министром образования Швеции.

– Почему именно образования и именно Швеции?

– Ну, ты когда-то похвалил ее ноги.

На самом деле мистеру Томасу нравится, что я не пытаюсь воспользоваться ни его положением, ни его деньгами. Так же и мне нравится, что у него всегда идеально выведенные бакенбарды. Хотя и ворчу всегда, что обычно мужики ждут, когда баба выйдет из ванной, а у нас все наоборот.

А то, что говорят в издательстве, – полная чушь. Я бы влюбилась в мистера Томаса, даже если бы он был курьером. Конечно, не таким мудаком, как наши. Мистер Томас определенно красив, и главное – он никогда не орет. Мой папаша вечно орал. А говорят еще, что евреи мудрые люди. Черта с два. Евреи мелочные и злопамятные. Хуже, чем мой родной папаша, ко мне сроду никто не придирался. Мама его всегда выгораживала, мол, это он от любви. А я думаю, это потому, что он еврей. Хорошо, мистер Томас полный его антипод. Никогда не связалась бы с человеком, который хоть чуть-чуть напоминал бы моего папашу.

По вечерам в дом заходили друзья, точнее, подруги мистера Томаса. Очень толстые или чрезмерно тощие тетки, которые вечно курили на веранде. По-моему, в свое время мистер Томас перетрахал их всех. Про кого бы я не спросила, он ухмылялся. А может, он просто смеялся надо мной. «Какая тебе разница?» – говорил он.

Ничего себе какая разница.

Приходит какая-то толстая тетка с пирожками, курит на веранде с мистером Томасом, хихикает. А потом оказывается, что двадцать лет назад он имел ее на всей территории США во всех немыслимых позах и хостелах. И даже над территорией США, в самолетном сортире. Я даже знаю, что эта баба бормотала, когда кончала. Это все в подробностях изложено в романе мистера Томаса. Он успел написать книгу до того, как стал издателем. И что мне теперь делать? Переписать у этой бабы рецепт пирожков?

А самое противное – все эти бабы сюсюкаются с маленьким засранцем.

– Боже, как похож! – восторгаются они все в один голос.

Понятное дело, лучший способ подкатить к мужику – похвалить его сына. Особенно если сын неудачный. Когда хвалят детей, которых хвалить особо не за что, родители слюни пускают от удовольствия. Как толстуха из проката, которой мужики говорят комплименты исключительно для того, чтоб получить лыжи без очереди.

Конечно, я не знала мистера Томаса в юности, но не думаю, что он был таким тупым.

И еще засранец садист. Я видела, как Томас-младший вырвал рыбе глаз на пристани. Прямо своими грязными пальцами.

Я сказала об этом Томасу-старшему.

– Просто ты никогда не воспитывала мальчика, – ответил мистер Томас.

– Ты хочешь сказать, что вырывал живым рыбам глаза?

Мистер Томас промолчал.

– Ты хочешь сказать, что вырывал рыбам глаза? – повторила я. – Это правда? Неужели я так ошиблась, что дала мужику, который вырывал рыбам глаза?!

– Нет, я не вырывал рыбам глаза, – наконец сказал мистер Томас.

– Ок, – выдохнула я.

Потом засранец поймал паука. Паук интеллигентно жил под деревянной пристанью, встречал рассветы и закаты и никого не трогал.

И вот маленький засранец сунул его в банку и завинтил крышку.

– Он сдохнет без воздуха, – предупредила я.

– Это хорошо, – сказал маленький засранец. – Засушу его и отвезу домой.

Мистер Томас сфотографировал паука, выяснил в Интернете, что паук ядовит, и поддержал желание засранца законопатить паука в банку.

– Только завинти крышку покрепче, – сказал мистер Томас. – Не хватало чтобы он сбежал и укусил кого-нибудь из нас.

И он показал фотки людей, укушенных пауками. Это было то еще зрелище: глубокие раны, как будто акула выгрызла кусок плоти. Мне в таких делах везет, как утопленнику. Однажды меня ухитрился тяпнуть беззубый верблюд в зверинце.

– Может, лучше выпустить его подальше от дома? – предложила я.

Засранец никогда не закручивал после себя даже тюбик зубной пасты и не закрывал двери.

– Нет! – взвизгнул засранец. – Я хочу забрать его с собой!

– Пусть оставит, – сказал мистер Томас-педагог. – Это его добыча.

Хорошенькая добыча. Выволок бедного паука из собственного дома. Я курила и мечтала, чтобы огромная рука поймала маленького засранца и тоже засадила в банку.

Мистер Томас говорит, что я неадекватно воспринимаю его сына. На равных. А ведь я взрослый человек. И должна быть снисходительна к подросткам.

На днях мы смотрели фильм «Что гложет Гилберта Грейпа». Вот там офигенный парень, которого играет Депп, терпит все от своего слабоумного братца, которого, к слову сказать, абсолютно гениально играет Ди Каприо. Я его даже не узнала сначала. Мистер Томас посматривал на меня во время фильма. Типа учись. Когда в конце фильма Джонни Депп спалил отеческий дом вместе с помершей матерью, я сказала:

– Видишь, у всякого терпения есть предел.

Мне бы, конечно, хотелось быть такой же доброй, как Джонни Депп в этом фильме. Но гораздо больше мне бы просто хотелось такого парня, как Депп в этом фильме. Пожилой интроверт и его долбанутый сынок не лучшая компания для девушки в самом расцвете сил. Разумеется, я не сказала этого вслух.

Днем приходили приятели засранца. Такие же тупые, но еще более нахальные. Дети еврейских эмигрантов. Они шарились в нашем холодильнике и валялись с едой на диванах в нашей гостиной. Некоторые из них оставались в доме, даже когда маленький засранец уходил на рыбалку, и тем самым лишали нас с мистером Томасом всякой возможности провести время с пользой. Я была совсем не против устроить еврейским засранцам такое шоу, чтобы они сами пулей вылетели из дома. Но мистер Томас сказал, что тут, в Америке, делать этого нельзя. Как будто он был способен на такое в какой-то другой стране.

Так что чужие засранцы продолжали жрать мороженое и чипсы и ронять мусор на пол.

Cекса не было, вечерних лекций мистера Томаса о литературе, хоть они и сводились к тому, что всех современных авторов надо сжечь, тоже не было. Обливаясь липким потом, я терла пол и считала дни до нашего отъезда. Отличные каникулы, ничего не скажешь.

Лучшим временем было утро. Тихо, нежарко, все спят. Я брала кофе, сигареты и выходила к озеру. Озеро здорово выглядело по утрам, но на самом деле оно не так уж и прекрасно. Когда-то на его месте была угольная шахта. Потом ее засыпали щебнем и залили водой. Вода бурая и непрозрачная, плавать не очень-то приятно. Так и думаешь, что сейчас кто-то тяпнет за ногу. Многие вещи в Америке выглядят гораздо лучше, чем оказывается на деле. Я даже рада, что плохо знаю язык.

Поэтому местные с их разговорчиками кажутся мне умнее. А ведь стоит прислушаться к этим беловолосым старикам, и окажется, что они обсуждают какие-нибудь скидки на памперсы от недержания.

Я даже написала пару стихотворений, но не решилась показать их мистеру Томасу, потому что там содержалось много узнаваемых эмоций про засранца, про нас и даже про бородавки мистера Томаса. Мистер Томас как-то сказал, что женская поэзия – это бесконечный носок, который каждая баба-поэтесса вяжет с разной степенью ловкости всю свою жизнь. Если стихи перестают быть носком, то они либо гениальны, либо безумны. Мои были безумны.

Иногда вместо того, чтобы писать стихи, я разглядывала несчастного паука. Он сидел в банке на столике у пристани, подальше от дома. Маленький засранец накидал ему какого-то говна и мух, видимо, ему хотелось довезти паука до дома живым, чтоб показать своей железной мамаше. Паук ничего не ел. Он сидел смирно и с достоинством шевелился, когда трясли банку. Я подумала про Гитлера. Вот так какой-нибудь нацистский засранец умертвляет кого-нибудь ни за что, а другие смотрят и помалкивают, потому что просто неохота связываться.

Пару раз я открывала крышку, чтобы отпустить паука. Но потом вспоминала фотки укушенных людей из Интернета, и это меня останавливало. К тому же засранец точно закатил бы истерику, а мистер Томас защищал бы его и снова говорил про традиции, которые разрушают бабы.

А потом я застукала мистера Томаса с этой толстухой. Офигеть просто. В очередной раз к нам приперлись гости, эмигрантские мамаши с их препротивными детьми. Мы с мистером Томасом только-только потрахались, и я осталась в комнате наверху, а мистер Томас пошел встречать гостей. Я задремала, а когда проснулась, в доме было подозрительно тихо. Я вышла из спальни и увидела сквозь стекла мистера Томаса и толстуху. Они курили на веранде и о чем-то тихо разговаривали. Потом толстуха погладила мистера Томаса по его красивому бакенбарду. И – твою мать – поцеловала его! И он ничего. Потом слегка повернул голову и увидел меня. Я не знала, что делать, и помахала ему рукой.

Когда я спустилась, они продолжали преспокойненько сидеть там же, где сидели.

– А где остальные? – спросила я.

– Ушли купаться на озеро.

– А вы?

– А мы уже пожилые люди, – сияя, сказала толстуха.

– Вас не раздражает, когда в постели кто-то кашляет? – спросила я.

– Дорогая, в моей постели уже сто лет никто не кашлял, – хохотнула толстуха.

В принципе, она была ничего.

– Вон там пирожки, они еще горячие, – сказала толстуха.

– Мне не нравится, когда еще горячие, – сказала я. – А вы с мистером Томасом давно знакомы?

– Лет тридцать, – сказала толстуха.

– Он когда-нибудь вырывал рыбам глаза?

– Что?!

– Пойду на озеро.

Засранец с другими засранцами резвился на плоту.

Паук в закупоренной банке плавился на солнце. Я принесла его домой и вытрясла посреди кухни. Паук был не очень жив. Я подтолкнула его щеткой для подметания, и он медленно отполз в угол.

Мы с мистером Томасом жили на втором этаже, поэтому вероятность, что паук укусит засранца, была гораздо больше. Кстати, засранец не заметил пропажи банки.

Вечером перед сном я ждала, что мистер Томас поговорит со мной. Но он молчал как рыба и деликатно отворачивался, когда кашлял. И это меня почему-то раздражало.

– Знаешь, – сказала я. – Перед поездкой я все думала, как это – жить на озере с как будто мужем и как будто сыном. Это как другая жизнь. И вот теперь я знаю, как это.

– И как тебе? – спросил мистер Томас.

– Не очень, – сказала я. – Не то чтобы мне не нравилась эта жизнь. Скорее, я в ней себе не нравлюсь.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Не знаю. Что ты хотел сказать, когда поцеловал эту свою подруженцию?

Мистер Томас помолчал, обдумывая ответ.

– Я сделал это из вежливости.

– Хочешь, я буду спать внизу, а ты возьмешь Томаса-младшего к себе? У вас не было раньше такой традиции?

– Маленький он часто спал со мной.

– Ну вот.

– Но это странное предложение.

– Я хочу хоть раз выспаться. Ты неделю уже кашляешь.

– Я отворачиваюсь.

– Все равно достало.

– Что еще тебя достало?

– Много чего.

– Например?

– Например, твой сынок и твоя вежливость.

– ?

– Ты же терпеть не можешь этих людей. А сидишь и улыбаешься с ними до ночи. Теперь еще и целуешься.

– Не могу же я их выгнать.

– Почему не можешь?

– Потому что я не агрессивная обезьяна и живу в коллективе.

– В таком случае я агрессивная обезьяна!

– Похоже на то.

Я взяла свою подушку и потопала вниз.

Всю ночь я искала долбаного паука. Я обсмотрела комнату маленького засранца и велела ему плотно закрывать дверь, когда он выходит в туалет. Он просто офигел от такого внимания к своей персоне. Потом, когда он уснул, я без конца заглядывала к нему, чтоб посмотреть, не сидит ли паук у него на лице. Я почему-то отлично представляла себе эту картину. Но маленький засранец только жутко портил воздух во сне. Еще бы, жрать такое дерьмо. Когда он спал, его лицо как-то менялось, и он действительно был очень похож на мистера Томаса, причем в его лучшие минуты. Я даже поймала себя на том, что чувствую материнскую нежность к мелкому придурку.

В последний раз покрепче закрыв дверь, я уселась на кухне. Я охрененно устала, и мне почти хотелось, чтоб меня укусил этот паук. Может, тогда мистер Томас перестал бы быть таким надменным и пожалел меня.

Не знаю, как это возможно, но я задремала, уронив голову на стол. Когда открыла глаза, я увидела мистер Томаса. Он сидел рядом и улыбался.

– Что?

– Никогда не сомневался, что ты чудесная женщина.

Мои ноги были завернуты в плед.

– Я выпустила паука.

Мистер Томас смотрел на меня и улыбался.

– Я выпустила его прямо тут, в доме. Хотела, чтоб он укусил засранца.

– Вряд ли.

– Хотела.

– Именно поэтому ты предложила взять его наверх?

– И ты спокойно спал, зная, что паук разгуливает рядом с твоим сыном?

– Ну, во-первых, ты его отлично охраняла.

– А во-вторых?

– Во-вторых – вот, – мистер Томас показал мне банку с пауком. – Ты вытряхнула его и убежала наверх рыдать. А бедняга оказался не очень шустрый.

В глазах потемнело от злости, но я продолжала смотреть на мистера Томаса.

– Я поняла, – сказала я. – Я все поняла!

– Все-превсе? – спросил мистер Томас прямо как мой папаша, когда я была маленькая.

– Да! – злобно ответила я.

– Что же ты поняла, глупыш? – он смотрел на меня отвратительным влажным любящим взглядом.

– Ты точно вырывал рыбам глаза! – сказала я и заревела.

Родники

Бармен заулыбался издалека. Нажал кнопку кофе-машины. Ясное дело, эспрессо в этой глухомани заказываю только я. Цена московская. Кому тут еще? Школьники и старухи с внуками.

Подхожу к стойке. Липко улыбаясь, бармен смотрит в разрез моего купальника. Он думает, что, если мне пятьдесят, любая смазливая деревенщина может вот так смотреть.

– Мне кофе, – говорю.

– А я догадался. – Противное местное «г». И продолжает нахально улыбаться.

Кладу деньги на стойку, бряцнув мелочью, беру кофе, давая деревенщине понять, что не расположена к разговору.

– Наверх пойдете, как обычно? – улыбка приклеивается к его нахальному лицу. – Я могу туда принести.

– Я сама могу.

Пока иду по лестнице, бармен боковым зрением следит за моими ногами. Ноги у меня что надо.

Поднявшись наверх, я сажусь, ставлю чашку на широкие перила, скидываю шлепанцы и кладу ноги на низкий, крепко сколоченный столик. Все равно тут никого.

Под верандой облупившиеся синие лодки покачиваются над желтой водой. Вчера я думала о реке. Там не водятся ни акулы, ни морские ежи, ни ядовитые медузы. Мир реки безопасен для человека, но он более зловещ, чем морской. Темные пятна дна и омуты, бурые водоросли, колышущиеся от течения, склизкие улитки и пиявки, черные ужи, проплывающие поперек. Река напоминает о смерти. Море – нет. Я не знаю, зачем приехала сюда. А, да. Здесь недорого. А я на мели.

Кофе крепкий, но недостаточно горячий.

Солнце выползает из-за дерева и начинает светить прямо в лицо. Проклятый ультрафиолет. Фотостарение. Смешное слово. Это когда смотришь фотографии и видишь, что постарела.

Отодвигаю стул в тень и задеваю бармена. Он стоит за моей спиной с тряпкой в руке. Мне вспоминается какой-то старый фильм, когда официант в кафе накидывается на даму и прижимает ей к лицу тряпку с хлороформом. И потом ее ноги в кадре. Я не против потерять сознание. Я даже не против, чтоб меня грохнули. Я устала. Я ненавижу солнце. Пляж. Людей. Я не хочу лежать в тени с книгой, потом идти на обед и улыбаться противному семейству напротив с толстым рыжим мальчиком. У него всегда крошки вокруг рта, и он их не чувствует. Родители не делают ему замечаний. Они заботятся только о его аппетите. В общем, если бы меня сейчас вырубили, как в том детективе, я была бы не против.

Бармен, поглядывая на меня, начинает тереть тряпкой соседний столик. Я отхлебываю холодный кофе и с неприязнью смотрю на лоснящуюся, как у зверя, загорелую полоску его спины между низкими джинсами и майкой в обтяжку. Бармен одет, как продажные азиатские мальчики с Вирджиния-бич.

– Как кофе? – он смотрит вполоборота.

– Холодный, – говорю я.

Он продолжает нагло улыбаться. Ему плевать на кофе. Он пялится на меня, как на дорогую машину с большим пробегом. Я видела в американских салонах таких тупиц. Им никогда не досталась бы новая, и им об этом известно. Видели бы вы их лица, когда они, купив обесцененное временем сокровище, втискивают на сиденья свои амбициозные задницы.

Я допиваю кофе и надеваю солнечные очки.

– На пляж?

– Да.

– Вода холодная?

– Да.

– В этом году активизировались родники.

Бармен ощупывает меня холодными голубыми глазами. Боже, я ему улыбаюсь. Губы сами расползаются на лице. Задыхаясь от ненависти к себе, я улыбаюсь, давая согласие этому барному ничтожеству на продолжение разговора. У меня отличные зубы.

– Вы живете на «Эдельвейсе»?

Он сказал «на»! Да, я старая жирная дюймовочка, живущая на блядском «Эдельвейсе»! Я киваю бармену.

– Какой номер?

– Пятьдесят третий.

Быстро ухожу, задыхаясь от позора. Загорелая до черноты пятидесятилетняя старуха. Мои ляжки дрожат от каждого шага. Я мертвец. Я похоронена тут, в болоте, под облупившимися синими лодками.

* * *

Бармен соврал про родники. Пятнадцать лет назад вода здесь тоже была как лед. Несмотря на звенящую жару. Я приехала сюда с дочерью. Рассорилась с любовником, схватила дочь и уехала. Бешеной собаке сто верст не крюк.

Разумеется, мы через день помирились. Глеб прилетел на выходные. Видели бы вы, как пялились на него местные клуши. Глеб – он и в Москве звезда. А тут…

Наше субботнее появление на пляже произвело фурор. Впечатление портила Катька. Рядом с нами, высокими, мускулистыми, она смотрелась, как уродливый подкидыш. Не знаю, в чью породу она пошла. Не походила ни на меня, ни на мужа. Белокожий тюлень. Добрый до глупости. Глеба она, как ни странно, не раздражала. А я бесконечно ее одергивала. Иногда даже до слез ее доводила. Невероятно несуразная девочка, только в воде она становилась ловкой. Плавала как рыба.

Было жарко. Я, Катька и Глеб устроились подальше от публики, рядом с кустами. Болтали о том о сем, о работе. Когда Катька не слышала, говорили о любви. На пляже было полно ее ровесников. Но она же знакомиться не умела. И дружить не умела. Лежала все время рядом со мной, как поросенок подсосный. Щурила близорукие глаза. Только в речке искупается – и опять рядом сидит. Глеб ей нравился. А ему вечером улетать.

Народ постепенно начал расходиться – близился обед. Катька опять пошла купаться. Глеб подмигивает, тянет в кусты. Соскучился. Я и сама соскучилась. Когда ругаешься, потом еще сильнее тянет.

Мы пошли тихонечко. Как школьники. Комары, колючки жопу колют, я стараюсь не смеяться. Глеб держит меня на весу и улыбается. Он сильный. У него родное, умное тело. Не помню, когда мы вернулись.

Народ разошелся. Катьки нет. Пошла к пляжу – нет. Она обычно далеко уплывала. Возилась в кувшинках как русалочка. Подождала ее немного – нету. Очки и тапочки на месте. Глеб пошел на лодочную станцию.

Я помню, как мы плыли на синей лодке. Вглядываясь в воду слева и справа, Глеб налегал на весла. Я сидела, одуревшая от недавнего счастья, даже в тот момент любовалась им. Поднялся ветер. Какой-то очень странный ветер. Он срывал листья с деревьев и гнал их по воде. Как будто за один час наступила осень.

Глеб опустил весла и сказал: – Слава богу, в реке ее нет. Все будет хорошо.

Катьку нашли на следующий день. Утопленники все страшные, а Катька была красивая.

Резко похолодало. Я летела в самолете в Катькиной толстовке с Покемоном, пропахшей ее молодым потом, и у меня стучали зубы. Где-то в хвосте самолета летела Катька. Проводница дважды приносила мне виски, но я не могла согреться, и зубы все равно стучали. На толстовке было жирное пятно. Я помнила, как мы с Катькой поругались из-за этого пятна, сколько мы вообще ругались из-за ее рассеянности, безалаберности, неопрятности, запахов и пятен. Теперь мне хотелось вцепиться во все это и не отпускать никогда, как в единственное доказательство того, что Катька совсем недавно была.

Дальше я не помню. Не хочу помнить. Общие места любой скорби.

* * *

Кто-то стучит в дверь. Нет, не стучит – отвратительно скребется. Человек с честными намерениями не будет так стучать. Чертов бармен. В нем есть определенная надежность. Я улыбаюсь и открываю.

Он стоит на пороге с тощим букетиком полевых цветов и нагло улыбается. Даже не переоделся после работы. Зачем, если идешь к старухе. Я тоже не готовилась. Правда, на мне шикарный белый халат – остатки былой роскоши. Я закрываю дверь на шпингалет, и бармен сразу запускает руки мне под халат. Он предельно наглый, этот бармен. Наглый и голодный. Его голод возбуждает. Он рыскает по мне губами, как голодный щенок по сучьему брюху. Я глажу его по голове. У него жесткие густые волосы. Почему-то у всех мужчин, которых я любила, такие волосы.

Он оказался так плох в постели, что я почувствовала нежность.

– Сколько лет твоей матери? – спросила я.

– Она рано умерла. Меня бабка воспитала.

– А тебе сколько?

– Двадцать шесть.

Он закурил с мальчишеской важностью.

– Ровесник моей дочери.

– А где она?

– Нигде.

– Она, наверно, красивая. Как ты.

– Гораздо красивее.

– Фотографии нет?

– Нет.

– Как зовут?

– Никак.

– Она умерла?

Если бы он переключился на обычный постельный треп, я бы выставила его за дверь голым. Но он курил и хмурился. И тогда я заплакала у него на груди.

Мой бойфренд Харрис

– Мальчик, мальчик, проснись, – шептала Анна и гладила грудь Глеба.

Глеб шевелился, открывал мутные глаза, шептал «люблю» и тут же опять проваливался в тяжелый, пьяный сон.

За окнами стояли деревья в шапках из снега.

Анна спускалась вниз, варила кофе и садилась у окна. Она сидела и ждала, когда Глеб вернется. Хотя он никуда не уходил, а просто лежал в постели наверху.

Говорят, таких снегопадов в Америке не было давно. Дом по окна завалило снегом.

С веранды было видно большое озеро. Однажды они дошли до него, по пояс проваливаясь в снег. На берегу, как мертвый жук, лежала перевернутая коричневая лодка. Тут же стоял исцарапанный водный велосипед со сломанными педалями. Плетеные стулья, стол, керамическая пепельница в виде мужской головы напоминали о лете. На перилах пристани как тряпка висело бывшее белое полотенце. Казалось, зима застала эти места врасплох.

Зажав дымящуюся сигарету в зубах, Глеб смахнул со стула снег. Присел. Взял пепельницу, покрутил в руках.

– Где-то была крышка от нее, – сказал он, оглядывая стол. – Наверное, дети утащили. Летом тут полно детей.

– Летом тут, наверное, хорошо, – сказала Анна, кутаясь в плед.

– Летом тут рай.

– А зимой ад, – пошутила Анна.

– Тебе не нравится? – Глеб сощурил глаза. – Тебе плохо здесь со мной?

– Здесь мне нравится. Дело не в этом.

– А в чем?

– Сам знаешь, в чем.

– Не знаю, что ты себе придумала. Я люблю тебя.

Анна грустно улыбнулась.

– Не веришь? Мне что, землю жрать? Я могу.

Глеб огляделся. Земли не было. Кругом лежал снег.

– Хочешь, буду снег жрать?

– Только не ешь желтый.

Он не понял шутки, встал и, покачиваясь, пошел в дом.

Она села на еще теплый после него стул и пожалела, что не курит. У пепельницы было мученическое выражение лица.

Анна вспомнила, как собиралась в эту поездку. Как долго искала, с кем оставить сына-школьника. Ничего не соображая, собирала чемоданы. Ехала три часа по пробкам в аэропорт. Потом десять часов они летели на самолете до Нью-Йорка. И еще три часа ехали сюда.

Он обещал показать ей настоящую Америку, такую, как показывают в старых вестернах. Маленькие бары со старинными музыкальными автоматами, благообразных стариков, которые пьют здесь по вечерам пиво и играют на бильярде. Америку, которая сохранилась в трехстах километрах от Нью-Йорка и которую он знал и любил.

А теперь она пять дней сидит в этом доме в лесу и смотрит, как он пьет.

Пожаловаться было некому – вокруг не было людей, дома стояли пустые. Единственной компанией здесь были олени. Они появлялись каждое утро и подолгу стояли недалеко от дома, шевеля ноздрями. Иногда Анна заговаривала с ними:

– Что вы смотрите? Думаете, я дура? Конечно, я полная дура.

Вчера Глеб, утопая в снегу, бежал за оленьей стаей, чтоб скормить им недопеченный пирог, который они купили в супермаркете. Олени смотрели на него круглыми удивленными глазами и не давали подойти. Глеб разозлился и швырнул в стаю пирогом. Олени побежали врассыпную, ломая ветви.

– Вообще, кормить оленей запрещено, – сказал Глеб, вернувшись. – За это даже положен штраф.

– Почему?

– Их тут слишком много. И они не так безобидны. Обгладывают деревья. Черт, холодно.

Глеб зашел в дом и начал новую бутылку.

– Зачем ты привез меня сюда?

– Странный вопрос. Потому что таких, как ты, здесь нет. Если бы ты была оленем, я бы тебя не взял, – Глеб улыбнулся и наполнил стакан.

Каждое утро Глеб клялся, что с этим покончено. Он вставал, пил кофе, долго ходил по дому, курил, лежал. К обеду они выбирались в ближайший супермаркет за продуктами.

«Это на всякий случай. В приличном доме должна быть выпивка», – говорил Глеб и приносил на кассу бутылку портвейна. Всего одну.

Потом они заходили в китайскую лавку купить готовой еды. Пока Анна ждала заказ, Глеб успевал сбегать в винный магазин неподалеку. Он возвращался веселый и раскрасневшийся. Строгие и как будто высокомерные китайцы отдавали им заказ в бумажных пакетах, и Анне казалось, что китайцы все про них понимают.

Дома они обедали и по настоянию Глеба ложились в постель. И это было их лучшее время. И даже мысль, что наступит пьяный тоскливый вечер, а потом ночь, не омрачала Анне очень простого счастья быть женщиной этого человека. Он дремал, и она ловила себя на каком-то пигмейском восторге от созерцания большого белого мужчины, лежащего рядом. Так в каком-то фильме маленькие желтые таитянки любили красивых французских моряков.

Потом наступала ночь. И это было самое худшее. Соседние дома пустовали. Единственный фонарь тускло светился над входом. Очертания огромных деревьев и луна, висящая над озером, ночью становились зловещими. Зловещим делался и сам Глеб, которого к полуночи было трудно узнать. Несмотря на то что он и днем почти не выходил на улицу, ночь его тяготила, и он метался в замкнутом пространстве как зверь.

Иногда он звонил своим бывшим и говорил с ними грубо, как с дешевыми шлюхами. Бывшие смеялись, но не сбрасывали вызов. Анну злили эти разговоры, и она уходила, когда он начинал кому-то звонить. Как-то он поймал ее за руку и сказал в трубку:

– Моя любимая женушка злится, что я говорю с тобой. Поговори с ней. Объясни, что я хороший парень.

Он сунул телефон Анне.

– Это Галка, – сказал Глеб. – Она большая, толстая и безобидная. Лет двадцать назад мы с ней хорошо проводили время.

Анна долго молчала, не зная, что сказать.

– Привет, Анна, – произнес в трубке приятный женский голос. – Рада познакомиться.

Анна слышала обрывки разговора Глеба с Галкой, и слова, которыми он называл эту женщину, плохо сочетались со спокойным голосом в трубке.

– Зачем вы терпите это? – спросила Анна. – Он же вас оскорбляет.

Помолчав, женщина ответила:

– Я сто лет его не слышала. Соскучилась. Вы меня понимаете?

В этот вечер Глеб опять говорил с кем-то по телефону.

– Эй ты, прошмандовка донецкая! – кричал он в трубку.

Анна спустилась в маленькую комнату на первом этаже и легла на кушетку, надеясь уснуть. Внезапно она вспомнила скучные семейные поездки к морю. Недорогие отели, маленькие номера. Как ее раздражали вечерами звуки других постояльцев за тонкими стенами. И ей захотелось сейчас звука, свидетельства присутствия в этом доме кого-то еще. Какого-нибудь трезвого, нормального человека.

Чернота расползалась по комнатам, как чернильное пятно. Это была не только чернота как отсутствие света. Это была дополнительная сущность, которая появлялась рядом, стоило Глебу начать пить. Анна ее чувствовала. Несколько раз она пыталась рассказать об этом Глебу, когда тот еще был трезв.

– Ты выдумщица, – нежно трепал ее по волосам Глеб. – Нет никакой сущности. Пьяный мужик – это просто пьяный мужик.

Анна начала дремать, когда лестница тяжело заскрипела. На кухне полилась вода. Что-то звякнуло в раковине. Тяжелые шаги стали приближаться и остановились за дверью.

Стало страшно, хотя было очевидно, что за дверью стоит Глеб. Кто еще мог там стоять?

Ветка дерева качалась за окном. За дверью слышалось шумное дыхание. Это было похоже на американский фильм ужасов.

Дверь распахнулась резко, от удара ноги. На пороге стоял Глеб в трусах и желтых носках.

Эти носки Анна отлично помнила – она сама купила их Глебу. Когда она расплачивалась на кассе, подошел муж. Носки были большого размера и было очевидно, что они не для него. Собирая покупки в пакет, Анна сунула носки в карман пальто. На выходе ее остановил охранник, подумав, что она не заплатила за них.

– Бросила меня, сука? – прохрипел Глеб.

– Ты говорил по телефону. Я решила не мешать.

– Сбежала от меня? – спросил он с новой, как будто даже ласковой интонацией.

– Нет. Я просто хочу спать.

– Спать хочешь? – переспросил он и, нехорошо улыбаясь, подошел к кровати.

Анна села, прижавшись к стене.

– Ну, – сказал он, занося на постель ногу. – Ну тогда я буду здесь, с тобой.

Он тяжело взгромоздился на узкую кровать и лег на бок, уставившись на Анну. Один его глаз был наполовину прикрыт. Второй был черный и настолько пустой, что было непонятно, смотрит он на Анну или в стену. Потом Глеб медленно поднял руку и, растопырив пальцы, стал подносить к лицу Анны. Она отклонилась и оттолкнула руку.

Глеб издал звук, похожий на стон. Потом закрыл лицо подушкой и стал кричать что-то похожее на проклятия. Когда напивался, он переходил на цыганский язык. Он утверждал, что в молодости жил с цыганкой.

Анна быстро перелезла через него и убежала на кухню.

Она знала, что утром он снова будет собой. Мягким и ласковым человеком. Но она не знала, с кем она сейчас. В лесу, в чужой стране. В ловушке.

На столе лежал телефон Глеба с американской сим-картой. Анна схватила его и стала прокручивать номера. Неизвестные Джоны и Алексы ползли друг за другом по экрану.

Galka. Его бывшая любовница со спокойным голосом.

Анна нажала вызов. Абонент не отвечал.

Деревянный пол скрипел от каждого шага. Анна не помнила, чтобы пол и днем так скрипел. Казалось, дом подменили.

На кухню вышел бывший Глеб. Он остановился посреди кухни и долго смотрел на Анну так, будто видит ее впервые.

– Что? – спросила Анна, не выдерживая молчания.

Бывший Глеб усмехнулся, достал из шкафчика под раковиной бутылку и отпил из горлышка.

– Рассказывай, – наконец сказал он.

– Что?

– Рассказывай, как разлюбила меня. Сегодня днем в лесу, да? Ты мне сказала, что больше меня не хочешь.

– Ты пьян.

– Я не настолько пьян, чтоб не чувствовать предательство, – сказал Глеб, сделал большой, громкий глоток и вернул бутылку в шкафчик.

– Господи, какая я дура, что поехала с тобой.

– А ты люби меня, и все будет хорошо. Женушка, пойдем наверх, – он до боли стиснул ее запястье.

– Я тебе не жена! Жена тебя бросила, и я понимаю почему!

Продолжая держать ее за руку, Глеб замахнулся. Она зажмурилась, отклонившись назад. Глеб вдруг успокоился и отпустил ее.

– Ладно. Катись.

Глеб снова достал бутылку из-под раковины, отпил. Он двадцать лет прожил с женой, и привычка прятать выпивку крепко въелась в него. Он прятал даже сейчас, когда это не имело никакого смысла.

– Катись куда хочешь, – сказал он, сделав глоток. – Для меня никогда не было проблемой найти бабу.

Анна пошла в комнату, закрыла дверь, села на кровать.

Из-под двери тянулась полоска света. Черная ветка стучала в окно, пол на кухне скрипел под тяжелыми шагами бывшего Глеба. Анна подумала, что сейчас она уснет, а когда проснется – будет утро. Надо только уснуть поскорее.

Она закрыла глаза, но кто-то ходил из стороны в сторону на втором этаже, прямо над ней. Потом все затихло, но через минуту Анна услышала грохот. Кто-то упал с лестницы. Потом шаги. Ближе. Свет под дверью пересекла тень. Анна вжалась в спинку кровати, чувствуя, как колотится сердце. Наконец дверь резко распахнулась, ударившись ручкой в стену. В дверном проеме стоял человек в плаще с капюшоном, закрывающим лицо. Анна вскрикнула. Глеб хрипло захохотал и откинул капюшон.

– Это я, твой любимый муженек. Не узнала?

Он медленно прошел через комнату, плюхнулся в кресло у окна и уставился на нее.

Анна выскочила в коридор, сунула ноги в ботинки, схватила куртку и ключи из кармана его пальто и выбежала из дома.

* * *

Машина завелась с первого раза, заурчала на морозе и двинулась, освещая фарами темную дорогу. Анна боялась смотреть в зеркало заднего вида. Ей казалось, что за ней гонятся. Даже не Глеб, а она сама не знала кто.

Анна приблизительно помнила дорогу в магазин. Один поворот налево, потом два направо. Деньги у нее были. У нее не было документов на машину, и, что намного хуже, она не знала английского языка. В школе она учила немецкий. Потом ходила к репетитору по английскому, но быстро все забыла. Анна могла на курорте выбрать блюдо по меню, в магазине сказать, что вещь ей нравится, попросить воды или кофе. Все остальные переговоры вел в поездках ее муж. Потом Глеб.

Еноты шустро перебегали дорогу в свете фар. В самый первый день они с Глебом пошли на блошиный рынок, и там он купил ей шкурку енота у сурового старика, который не хотел уступать ни цента. Еще они купили одинаковые серебряные кольца и серебряную ложечку. В то утро казалось, что их ждет прекрасная неделя.

У Анны дрожали руки, и она ехала неестественно медленно, надолго останавливаясь у знаков «Stop».

Она уже засомневалась, что повернула правильно, когда показались большие красные буквы WALMART и освещенная площадка. Магазин был закрыт.

Анна увидела это издалека, но все равно запарковалась на пустой стоянке в надежде, что открыты хотя бы кафе и бары. Но в чертовой американской деревне закрыто было все. Патрульная машина медленно ехала по дороге. Анна передумала выходить и снова завела двигатель. Патрульная машина совсем сбавила скорость. Вдалеке на углу площади светилась голубым надпись SEXSHOP. Анна развернулась и поехала в сторону голубых букв. Патрульная машина поползла дальше.

У дверей сексшопа стоял обшарпанный пикап «Форд» с кучей старой мебели в кузове. Любители сексуальных развлечений в этой деревне явно не шиковали.

Войдя, Анна увидела подсвеченные розовым стены и жирную лохматую негритянку за стойкой с кассой, которая располагалась напротив входа.

– Хай, – сказала Анна.

– Hi, – ответила негритянка без интереса.

У входа сидел на стуле толстый охранник. По залу уже ходил одетый как ковбой сухой старичок. По всей видимости, пикап с хламом принадлежал ему.

Боясь, что негритянка начнет что-нибудь спрашивать, Анна отвернулась и пошла вдоль полок. Но негритянке было глубоко наплевать как на посетителей, так и на секс. С таким же выражением лица в каком-нибудь сельском магазине культтоваров в России продают домашние тапочки, халаты и наборы садового инвентаря.

На полках, в прозрачных пластиковых упаковках, подсвеченные снизу неоновыми огоньками, стояли предметы. Большие, маленькие, черные, белые и желтые. С коричневыми, желтыми, иссиня-черными кудрями и без них. Одинокие и парные, сжатые круглыми ягодицами и даже оснащенные фрагментами бедер. Анна шла вдоль полок, и эти предметы ползли перед глазами пестрой лентой, как свидетельства сексуальных преступлений.

Когда-то, когда они уже встречались больше года, Глеб подарил ей на День святого Валентина вибратор. Инструкция сообщала, что устройство способно доставлять фантастическое удовольствие одновременно обоим партнерам.

Глеб весело вскрыл упаковку и выложил на простыню небольшой фиолетовый предмет, похожий на бутон с загнутой ножкой.

– Как будто у нашей любви выпала матка, – сказала Анна.

– У тебя отменная фантазия, – сказал тогда Глеб. – Она могла бы помогать нам любить друг друга, но вместо этого все разрушает.

Бодрый старичок подозвал продавщицу и стал расспрашивать. Они стояли напротив чего-то, похожего на конскую упряжь.

Старичок держался молодцом. Он стоял, по-юношески отставив ногу, и ослепительно улыбался во весь рот со вставными зубами. Негритянка отвечала сухо и нейтрально, как если бы он интересовался выросшей на ее огороде капустой или картошкой.

– Can I try it?[13] – спросил наконец старик, взвесив в руке упряжь.

Негритянка кивнула. Старик взял упряжь и удалился в туалет у входа.

Похоже, негритянка не собиралась отрывать от стула свой огромный зад дважды и потому направилась к Анне. Анна в ужасе замерла перед витриной с разноцветными, неестественно тонкими членами.

– Hi, can I help you?[14] – спросила негритянка, подходя к ней.

– Ноу, сенк ю, – сказала Анна.

– Are you o'kay?[15] – сказала негритянка, подозрительно осматривая Анну с головы до ног.

– Ноу, сенк ю, – повторила Анна.

Видимо, продавщица была опытной и привыкла преодолевать ложную застенчивость покупателей.

– You are interested in devices for anal sex?[16]

Вот почему члены были такими тонкими.

– Иес, зыс, – Анна ткнула пальцем в фиолетовый «девайс», боясь, что негритянка спросит что-то посложнее.

Продавщица сняла упаковку с полки. Протянула ей:

– Forty five dollars[17].

– О'кей, – кивнула Анна.

На фоне остальных цен сорок пять баксов было недорого. У Анны было всего пятьдесят. Она редко пользовалась наличными – везде платил Глеб.

Из туалета, взъерошенный и довольный собой, появился ковбойский старик.

– I'll take it[18], – сообщил он негритянке.

– Nicely[19], – сказала продавщица и вопросительно посмотрела Анну.

– Кэн ай трай ит? – повторила Анна фразу ковбоя.

У негритянки и старичка округлились глаза.

– No, – сказала негритянка. – You can't try it until[20].

– Ok, – сказала Анна.

– So you gonna buy or not?[21] – спросила продавщица.

– Иес, ай тейк ит.

Негритянка забрала член и упряжь старичка и пошла к кассе.

Анна прошлась дальше вдоль полок и осмотрела веревки для связывания, наручники и рваные колготки. Охранник у двери безучастно наблюдал за ней. Боясь, что ей начнут предлагать что-то еще, Анна подошла к кассе.

Негритянка без выражения на лице отсчитала сдачу и выдала покупку в обычном белом пакете без надписей.

Анна взяла пакет в руки и медленно пошла к выходу.

– And now you can try[22], – без выражения сказала ей вслед негритянка.

Анна непонимающе пожала плечами.

Негритянка указала на дверь туалета, подсвеченную по контуру неоном, и недвусмысленным жестом предложила испытать покупку.

Туалет был чистый, просторный, с тумбочкой со стопкой порнографических журналов и ковриком на полу.

Анна вскрыла упаковку и извлекла резиновый предмет. Он был приятно тяжелым и хорошо лежал в руке. Анна опустила крышку на унитаз, села и прикрыла глаза. Ей почему-то вспомнилась старая лошадь в больничном саду рядом с домом, где она росла. Лошадь звали Мальчик. Теперь она иногда звала так Глеба. Ходить в больничный сад запрещалось, и дети бегали туда тайком. Они просовывали сквозь щели в деревянном заборе морковку и яблоки, и Мальчик аккуратно брал еду с рук, касаясь детских ладошек дряблыми теплыми губами.

– У него нет яиц, – со знанием дела сказал Лешка, который жил без отца с мамой и поэтому разбирался во всем.

Анна не очень понимала, зачем лошади яйца. Лошадь же не курица.

Однажды дети пришли в больничный сад и застали пустой сарай с распахнутой дверью. Они бросили морковь и яблоки прямо там, на грязный пол…

Анна вздрогнула от стука в дверь.

– Глеб?

– Are you o'kay? – спросил охранник из-за двери. – Please open the door![23]

Анна резко встала и тут же рухнула, на чем-то поскользнувшись.

Когда она пришла в себя, над ней колыхалось черное декольте.

– Can you hear me?[24] – сказало декольте.

– Йес, – ответила Анна, и декольте взволнованно заколыхалось над ней.

– Do I call police or ambulance?[25] – сказало декольте кому-то.

– Ноу! – крикнула Анна. – Не надо.

Над декольте появилась голова, и Анна узнала продавщицу.

– Do you speak English?[26] – спросила негритянка Анну.

– Май инглиш из бэд. Ай эм фром Москау. Ай лив виз май бойфрэнд. Хи дринкс эври дэй. Я люблю его и я в порядке. Я из Москвы.

– How did you get here?[27] – спросил охранник.

– Бай кар, – Анна ткнула пальцем туда, где, как полагала, стояла ее машина.

Негритянка и охранник переглянулись. Похоже, им было неохота вызывать ни скорую помощь, ни полицию.

– I'll bring her some water[28], – сказала негритянка.

– You'd better make her a coffee[29], – сказал охранник.

При мысли об американском кофе в животе у Анны неприятно сжалось.

– Но кофи! – сказала она. – Джаст вота плиз.

Охранник помог Анне подняться, вывел ее из туалета и усадил на свой стул.

Английские слова возникали перед ее глазами, будто начертанные поверх упакованных вагин и анусов. Они всплывали в памяти и звучали в голове: «Mister Harris Hawk is a very important person. He's a clerk. He's a clerk in a big bank…» Это был стандартный текст из учебника «Happy English», заученный еще тогда, когда Анна посещала репетитора. В памяти всплыла и сама Вера Ароновна, толстая пожилая еврейка, страдавшая сахарным диабетом, и ее квартира с полированной мебелью и множеством белых вязаных салфеток. Анна ездила к ней на троллейбусе через весь город и таскала банки с консервированными ананасами. Вера Ароновна считала, что ей полезно есть ананасы. Несмотря на это, она умерла и унесла с собой салфетки, ананасы и не успевший укорениться английский.

Видимо, Анна произнесла текст вслух, потому что негритянка переспросила:

– Your boyfriend's name is Harris?[30]

– Йес, – Анне стало смешно.

Она допила воду и встала.

– Are you o'kay? – снова спросила негритянка.

– Айм мач бэттэ, – ответила Анна.

Негритянка вдруг так по-бабьи понимающе похлопала ее по плечу, что Анна ей улыбнулась.

– Nice trip[31], – сказала негритянка.

На улице Анну догнал охранник и сунул ей в руки покупку, которую она забыла в туалете.

Мелкий снег сыпал с неба. Было еще темно, но уже виднелись большие деревья на горизонте, обведенные светом. Анна стояла на парковке с резиновым членом в руке и ловила ртом снежинки.

Рыба плывет

Город напоминал шикарное кладбище.

Приятель Глеба привез их сюда. На автозаправке он залил полный бак, платил Глеб. В итоге вышло дороже, чем на такси. Когда они приехали, приятель пытался вернуть деньги, так как не израсходовал и четверти бака. Глеб не взял. Глеб часто бывал неуместно щедрым, как и неуместно скупым. Так думала Анна, глядя на красную, с глубокими трещинами стену гостиницы.

Они долго бродили втроем по улицам, пустым и влажным от дождя. Приятель Глеба много говорил и несмешно шутил. Он был из тех унылых неудачников-эмигрантов, которые всю жизнь стараются казаться весельчаками. Потом они вернулись в отель, и приятель опять задержался, так как женщина-портье ни слова не понимала по-английски. На сайте указывалось, что постояльцы отеля могут бесплатно воспользоваться велосипедами. Велосипедов не было.

Наконец приятель засобирался назад в Берлин, но тут Глеб предложил перекусить. Анну всегда бесила эта его вежливость, из-за которой они часто проводили время не вместе, а в компании людей, которые были им обоим неинтересны. Приятель согласился. Они вышли из отеля и прошли той же дорогой в центр городка, где располагалось единственное работающее кафе. Глеб взял себе пиво. Четвертое за утро.

Глеб не виделся с приятелем много лет. Тот за это время успел жениться на кореянке, стать отцом, развестись. Приятель достал из портмоне фотографию. Невзрачная низкорослая женщина с выступающими зубами. Наверное, в Корее таких тысячи.

– Милая, – сказал Глеб, и друг расплылся в улыбке. – Как вы познакомились?

Приятель никак не мог вспомнить ничего занятного про знакомство с женой. Рассказал только, что их сына она рожала из экономии в каком-то захолустье. Там стояли старинные родильные кресла. И эта маленькая женщина, корчась от боли, погнула металлические ручки.

– Сильная женщина, – сказал Глеб.

– Очень, – кивнул приятель и засобирался, как будто только и ждал этого заключения и потому медлил с отъездом.

– Когда я уходил от нее, она пожелала гореть мне в аду, – сказал он, вешая сумку на плечо.

– Хороший знак, – сказал Глеб. – Здоровая жестокость не ушла из отношений. Это хороший знак.

Приятель мучительно долго выезжал с тесной парковки отеля, потом медленно разгонялся на неровной улице. Анна улыбалась и махала ему рукой. Когда машина скрылась за поворотом, Анна вспомнила, что забыла зонтик на заднем сиденье.

Они поднялись в свой неудобный, аккуратный номер с мансардными окнами. Не снимая куртки, Глеб прошелся по комнате, потом хлопнул себя по карману и спросил Анну, не надо ли ей что-нибудь купить в магазине. Анна грустно покачала головой. Она знала, зачем ему надо в магазин.

Глеб вернулся через полчаса, в пакете у него позвякивало.

– Я счастлив с тобой, девочка, – сказал он, откупоривая бутылку.

* * *

Они позавтракали на первом этаже красного домика, который носил громкое название ОТЕЛЬ. По всей видимости, дела в отеле шли паршиво. Дама-портье, которая заселяла их вечером, по утрам еще и как официантка разносила постояльцам дрянной кофе. Постояльцев было немного – они и какая-то выцветшая супружеская пара за столиком в углу, которая поглядывала на них с подозрением. Глеб перебрал ночью, и, как всегда после такого, с утра у него было виноватое выражение лица. Он пытался спросить на английском у дамы-портье-официантки, где находится автобусная остановка. Та не понимала, морщила лоб и тоже виновато улыбалась. Потом она догадалась достать из кармана допотопный телефон с треснутым экраном и, вводя слова, стала переводить с английского на немецкий. Это не добавило понимания, но они с Глебом смеялись, довольные друг другом. У дамы были жилистые руки и темные зубы. Но Глеб смотрел на нее так, будто она красотка. Он на всех умел смотреть так. Сначала Анне это нравилось, потом стало источником бесконечных сцен ревности, а теперь просто раздражало, как и вся его фальшивая мягкость и вежливость, предназначенные только для чужих. Анна вспомнила ночь, его тяжесть и резкость, его тяжелое пьяное дыхание у самого уха и механические движения.

Город, неестественно пустой и нарядный, походил на декорацию. Глеб и Анна встретили лишь старушку с велосипедом, груженным цветами. Старушка прошла мимо как привидение, не замечая их.

Они двигались по указателям «Brecht-Hause», то поднимаясь в гору, то спускаясь вниз. Пахло травой и цветами. Ворота некоторых домов были приоткрыты, будто хозяева предлагали войти. На деревьях вдоль дороги висели бирки, похожие на театральные номерки.

– Тебе нравится Брехт?

– Я не помню, читала ли я его.

– Тогда на хрена мы идем в музей?

– Мы идем, чтобы куда-то идти. Не сидеть же в гостинице.

Музей Бертольда Брехта оказался закрыт. Они сделали несколько фотографий у ворот и пошли назад. Начинался дождь. Гигантские улитки ползали по стволам старых деревьев.

– Это улитки Брехта, – сказала Анна.

– Я люблю тебя, – сказал Глеб и взял ее за руку.

– Чем докажешь? – спросила Анна.

– Хочешь, буду есть землю?

– Нет. Лучше съешь улитку.

– Ты правда этого хочешь?

– Да.

Глеб отлепил от коры жирную улитку и поднес к лицу. Улитка втянула блестящие рожки. Глеб затушил окурок и облизнул губы.

– Не надо, – сказала Анна. – Мне жаль улитку.

Глеб настоял, чтобы они разделись и легли в постель. Было видно, что он предельно измотан, и единственное, на что сейчас годится, – выпить еще. Анна сказала ему об этом, но он упрямо льнул к ней, и она сдалась. Они словно пытались плыть на лодке без весел в стоячей воде. Анна прикрыла глаза и увидела снег, какие-то деревянные постройки типа русских изб и человека с черной бородой. Наконец, Глеб остановился. Они долго лежали и смотрели друг на друга.

– Я видел Непал, сказал Глеб. – Маленькие счастливые мужчины с красной точкой на лбу качали на качелях невест. И было светло и чисто.

– Так бывает только вначале, – сказала Анна.

– Так бывает когда угодно, если любовь.

Он проснулся ночью и заплакал. Она гладила его большую, лысеющую голову. Он уснул на ее руках. Утром она подошла к зеркалу и увидела, что на лице проступают старушечьи черты.

Потом пошел дождь. Холодный утомительный дождь, который не прекращался до следующего дня. Они сидели в номере. Лежали в номере. Ходили по номеру. Глеб вяло приставал к ней, она вяло ему отказывала.

– Помнишь, давно, когда все начиналось, мы летели на маленьком самолете из Атланты в Аризону? – спросила она, глядя, как бегут капли по стеклу.

– Глупышка, и сейчас все только начинается.

– Там была стюардесса. Не юная красотка с точеной фигурой, как на лайнерах. Грузная женщина с признаками былой красоты. Когда она везла тележку по проходу, ее бедра еле протискивались между кресел.

– Я так рад, что у тебя маленькая задница. Терпеть не могу большие жопы.

– Ей уже ничего не светило, этой стюардессе, кроме как протискиваться между потертыми сиденьями хлипкого самолетика с мексиканскими работягами. И стареть. И лучший расклад для нее – это если самолет однажды не долетит. Упадет где-нибудь среди кактусов Аризоны.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Иногда я чувствую себя стюардессой в таком маленьком самолете.

– А кто тогда я? Мексиканский работяга? Я слишком крупный для мексиканца, малыш, – Глеб добродушно захохотал.

– Ты – самолетик.

Глеб ушел и вернулся с двумя бутылками.

И опять наступила ночь. Анна уснула и слышала, как он взбирался на стул и пытался курить в окно, которое открывалось вверх. Дождь стучал по черепице, и им могло бы быть очень уютно сейчас. Но Анна не помнила, чтобы им было уютно. Глеб часто курил, взбираясь на стул и спускаясь, и наконец он шумно упал, опрокинув стул, и долго ругался на каком-то языке. Анна лежала в постели, стиснув зубы, и ждала, когда закончится ночь.

Когда в следующий раз она включила ночник, чтоб сходить в туалет, Глеб лежал рядом и смотрел на нее. Анна знала этот мутный взгляд. Он не предвещал ничего хорошего.

– Мне нравится твоя красная комбинация, – сказал он. – Иди сюда.

– Мне кажется, ты обращаешься сейчас не ко мне.

Глеб хрипло засмеялся и огляделся:

– А к кому же?

– К любой женщине в красной комбинации.

– Не мудри, моя маленькая стюардесса. Иди сюда.

Вернувшись, Анна молча легла на свою половину кровати и погасила свет. Глеб придвинулся. Погладил ее бедро. Потом с неловкостью крупного зверя взобрался на нее, шумно дыша ей в ухо.

– Скажи «я взрослая девочка».

Он часто просил так сказать. Ему никогда не нравились молодые девицы, которые вечно крутились вокруг него. Но в постели он просил говорить так. Анна сжала губы. Ей было сорок лет. У нее были муж и сын, которых она не видела три месяца, и любимый мужчина, который клялся не пить и пил.

Глеб с каждым движением замедлялся. Потом остановился совсем. Анна посмотрела ему в лицо и поняла, что он уснул. Она выползла из-под него с тем ужасом, с каким новобранец на войне выползает из-под убитого товарища. Подошла к окну. Небо было серым и пустым.

Анна почему-то вспомнила освещенную первым весенним солнцем стену дома во дворе, где прошло ее детство. В апреле там грелись солдатики. Кривая трещина в рыхлой желтой штукатурке тянулась наискосок. Именно там, у этой стены, начиналось лето. Она помнила этот свет у своих сандалий и свою густую маленькую тень на желтой стене. Трещины в асфальте, через которые пробивались первые зеленые усики травы. Эти тени, запах сырой после зимы штукатурки – это и была настоящая и вечная весна, которая уходила, чтобы снова вернуться, но никогда не навсегда. И не было в этой весне никаких мужчин, никакого шепота по ночам, сухости и влажности. Был только свет. И свет никуда не делся. Но сама Анна куда-то делась.

Солнце освещало красную стену гостиницы. На пустой улице лежали веселые тени. Они вышли и в четвертый раз пошли по той же улице. Глеб курил и прислушивался к чему-то в себе. Колокол на небольшой церкви прозвонил дважды.

– Давай зайдем? – предложила Анна.

– Иди. Я покурю.

– Ты всю ночь кашлял.

– Это последняя. Клянусь.

Анна поднялась по высоким ступеням. Потянула на себя тяжелую дверь. В церкви было пусто. Пахло пылью, повсюду лежали вязаные белые салфетки. Крест без распятия, украшенный цветами, возвышался в конце длинного зала. Алтарь напоминал стойки регистрации местных гостиниц. Анна постояла в деревянной пустоте церкви и вышла. Крупный красивый мужчина стоял у ступеней и улыбался ей. Его высокая фигура отбрасывала длинную тень.

– Привет, Анна, – сказал Глеб. – Я люблю тебя.

– Здравствуй, – сказала Анна.

Они пошли дальше по брусчатке, и чемоданы катились за ними, будто повозки, покидающие город.

– Выпьем кофе? – Анна показала на высокий круглый столик в том же кафе, где они были с приятелем Глеба. Рядом вертелось массивное, покрытое влажным мхом колесо водяной мельницы.

Глеб посмотрел на часы, кивнул, сел. Тот же высокий официант с дежурной улыбкой поднес меню.

– Одно пиво и один кофе. И что-нибудь поесть. Хочу есть.

– Что-то еще? – спросил официант, посмотрев на Анну.

Она помотала головой. Официант ушел. Глеб курил и смотрел на зеленые перекладины колеса, с которого стекала вода.

– Я отойду, – сказала Анна.

– Куда?

– Схожу в парк. Тут очень красивый парк, а мы даже толком не погуляли.

– Только недолго. – Глеб снова взглянул на часы. – Через полчаса придет такси.

– Я вернусь раньше.

– Клянись, что ты никогда не уйдешь от меня насовсем, – сказал Глеб.

– Клянусь.

Анна дошла до площади с красной телефонной будкой. Небольшая компания сидела на скамейке, попивая пиво. Эти лица Анна уже видела. Здесь же, позавчера. Компания как будто и не уходила. Анна вошла в телефонную будку и опустила два евро в таксофон. Набрала номер. Автомат загудел, со звяканьем проглотил евро, и на другом конце провода послышался тихий голос мужа:

– Алло!.. Алло.

– Это я, – сказала Анна.

– Ты где?

– Далеко. В Букове.

– Когда прилетаешь?

– Семнадцатого.

– Ты… возвращаешься? Тебя встречать?

– Да, – ответила она. – Встречай.

Счетчик секунд добежал до нуля и просил еще денег. Белая кошка перебежала площадь. Анна повесила трубку и пошла в парк. Рабочие сооружали сцену посреди поляны. Завтра здесь будет фермерский праздник. С розовыми поросятами и грудастыми немками, сдувающими пену с пива. А сейчас свет, разрезанный кронами деревьев, красиво лежал на траве. Узкая холодная река оежала под низким мостом. Анна взошла на мостик и посмотрела вниз. Трава на дне ручья клонилась по направлению течения. Несколько форелей стояли в полоске света. На самом деле они плыли, но плыли против течения, шевеля хвостом и плавниками, и потому оставались на месте.

Мимо прошли рабочие, посмотрев на нее с любопытством. Анна порылась в кармане, достала мелкую желтую монету и кинула в воду. Так делают, желая вернуться. Но Анна знала, что не вернется сюда. Монетка задела серую спину форели и опустилась на дно. Рыба стояла на месте и шевелила плавниками. Но Анна знала, что рыба плывет.

Постскриптум

Семь вечеров и одно утро

Вечер первый

– Далеко-далеко на станции Старая деревня стоит дачник. Шевелюра его стала седой и свалялась, глаза его огромны и печальны. В одной руке он держит хозяйственную сумку, в другой – букет сирени. Ежели подойти к тому дачнику, найти среди его сирени фиолетовый цветок с пятью лепестками и съесть – будет тебе счастье. А ежели перепутаешь и съешь белый…

– Тогда что? – Ольга, как ребенок, делает большие глаза.

Дождь стучит по жестяному подоконнику и брызгает в стекла.

Олег делает последнюю затяжку, весело мнет бычок:

– Тогда умрешь.

– Какой бред! – Ольга смеется.

Вечер второй

– Олег?

– А.

– В жены меня возьмешь?

– А разве не взял еще?

– По-настоящему.

– Тебе это важно?

– Да.

Желтые лучи гуляют по пыльным доскам пола. Высокая дверь на балкон приоткрыта. Ветер шевелит штору.

– Возьму.

– Когда?

– Хочешь, завтра?

– Да!

– Значит, завтра.

Олег обхватывает Ольгу руками, перекатывает на себя:

– И еще немножко сегодня.

Вечер третий

Причал. Подземный переход. По широкой лестнице поднимается мужчина лет пятидесяти в кепке и с удочкой. В целлофановом пакете шевелит плавниками одна-единственная рыба.

– Мужчина, стойте! – Олег, в белом фраке и кедах, быстро идет за ним.

Мужчина испуганно останавливается.

– Продайте рыбу! На счастье!

– Что?

– Рыбу мне продайте! Я только что женился!

Олег достает из кармана деньги. Мужчина оглядывается. Подземный переход, как нарочно, пуст. Бабка в вязаном берете клюет носом над стаканом с семечками. Олег берет из рук обалдевшего мужчины пакет с рыбой, сует ему в карман пятьсот рублей и сбегает вниз по ступенькам.

На скамейке у воды сидит Ольга в длинном белом платье. Олег подносит ей рыбу в пакете:

– Я хочу, чтобы в этот торжественный для нас обоих день мы подарили жизнь какому-нибудь живому существу.

Он становится в царственную позу.

– Повелеваю! Даровать в день бракосочетания великой Ольги Тверской и не менее великого Олега Петрова жизнь верноподданному жителю Петербурга Плотве Карасевичу! Ура!

Олег протягивает Ольге пакет:

– Выпускай!

Ольга подходит к воде, равнодушно опрокидывает пакет. Рыба шмякается в воду. Некоторое время плавает брюхом вверх. Потом переворачивается и скрывается в глубине.

Вечер четвертый

– Знаешь, иногда мне и правда кажется, что ты сумасшедший, – Ольга бросает в кастрюлю с водой очищенную картофелину и смотрит, как она медленно опускается на дно.

– А знаешь ли ты, крошка, что такое подвиг добровольного безумства? По-русски юродство?

– Только этого мне не хватало.

Олег садится рядом с Ольгой, обхватив ее рукой за плечи.

– Есть на Петроградке улица Лахтинская. Знаешь?

– Неа.

– А Петроградку знаешь?

– Неа.

– А между тем, милая жена, мы с тобой живем именно на Петроградке!

Он подмигивает:

– Придется в медовый месяц изучать карту. Так вот. Жила на этой улице барышня. Кстати, от нас недалеко. Ксения. Ужасно красивая. Вот прямо как ты. Замуж вышла по огромной любви. Тоже как ты. Ну так вот. Вышла она замуж по любви, все у них с мужем было прекрасно, вот только муж взял и умер. И всю оставшуюся жизнь Ксения жила на улице, носила его одежду и отзывалась на его имя. Андрей Петрович.

– А почему ее на улицу выгнали?

– Нет, никто не выгонял. Она сама. Раздала все имущество и стала нищей.

Прищурившись, Олег смотрит на Ольгу:

– Ты бы так могла?

– Ты же знаешь, что нет. Я холодная и расчетливая. К тому же я старше!

Вечер пятый

– Видишь желтый дом на том берегу?

– Где лестница развалилась?

– Да. Видишь, там, вверху – красная дверь? За ней комната. Каждый вечер в комнате собираются те, кто умер в этот день… Ну и городские привидения. Сидят, пьют чай, смотрят на Неву. Над столом качается рваный зеленый абажур.

Олег раскачивает Ольгу за плечи. Она улыбается:

– Не выдумывай.

– Чистая правда! Хочешь, сходим? – Он смотрит на часы. – Как раз десять.

Ольга капризно поводит плечами:

– Хватит, а? Пойдем домой, я замерзла уже. Может, такси поймаем?

– Жена, я бедный художник, у меня нет денег на такси. Но есть сильные руки и горячее сердце!

Олег подхватывает ее на руки и несет к остановке. Ольга смеется и вырывается.

Вечер шестой

Летнее кафе на Моховой. На столе две чашки кофе. Олег, подпирая ладонью голову, мечтательно смотрит на Ольгу. Она оживленно говорит, размахивая руками:

– … и вот он рассказывает-рассказывает что-то про план-график на следующий месяц, про кривую продаж… и тут вдруг я чувствую, что его рука лежит у меня на колене. Ну, я растерялась, продолжаю сидеть, как будто ничего не случилось. А он, не останавливаясь, что-то говорит. А его рука ползет вверх под юбку.

Ольга останавливается.

– Ни за что не угадаешь, что я подумала в этот момент!

Олег, взяв со стола ложку, перемешивает кофе:

– Даже страшно гадать.

– Я подумала: блин, у меня же дырка на колготках! Утром зашивала. Представляешь?

– Ты очень целомудренна, жена.

Олег вынимает из чашки ложку, кладет на блюдце, долго смотрит Ольге в глаза.

Старушка в гипюровом пиджаке, поглядывая на них, шаркает бочком вдоль высокого бордюра. Олег поднимается, подходит к старушке, подает ей руку. Старушка, ухватившись за него, взбирается на бордюр. Через минуту спускается и мелкими шажками удаляется в противоположном направлении.

Ольга провожает старушку раздраженным взглядом:

– И зачем, спрашивается, ей была нужна помощь?

– Ей не помощи хотелось. Тепла.

Вечер шестой

– На улице Моховой живет старая-старая старушка в гипюровом пиджаке. Она живет тут так давно, что люди, которые знали ее молодой, давно умерли. И продавец, который продал ей этот гипюровый пиджак, тоже умер.

Ольга раздраженно морщит нос:

– Ой, хватит, перестань.

– Ровно в полдень старушка выходит на дорогу и ищет жертву. Завидев кого-нибудь, кто полон жизни и любви, старушка подбирается к нему поближе…

– Я же сказала, что не хочу это слушать! – Ольга резко встает. Чашки на столе звякают.

Год спустя. Вечер

Утро. Квартира Ольги и Олега. Та же комната с тремя старинными окнами и высоким потолком. Голая Ольга с завязанным на шее алым шарфом и новой, короткой прической, позирует Олегу, сидя на стуле.

Олег быстро делает карандашный эскиз:

– Какие планы на вечер? Не прогуляться ли нам, жена?

– Опять все то же? Замок, где задушили Павла, мостовая, где взорвали Александра, «Англетер», дом на Мойке с диваном, пропитанным кровью… Неудивительно, что здесь недвижимость дешевле, чем в Москве. Реки крови и слез.

Олег смотрит на нее с улыбкой:

– Ты схватываешь все на лету… Оль, эта картина никак не продается! Просто рок над ней висит! Со всеми покупателями в последний момент что-то происходит. Дирижер был готов подъехать с деньгами, ухитрился упасть в оркестровую яму и сломать ногу.

Ольга развязывает шарф, зло сбрасывает его на пол и встает со стула:

– Все. Не могу так больше!

– Как, Оля?

– Вот так. Как пел кто-то, «я люблю в тебе это, но жить на краешке жизни невыносимо…»

– Это Кашин пел.

– Да неважно кто. Но это именно то, что я сейчас чувствую.

– Слушай, но это же ерунда. На каком краешке? Это они все на краешке…

Олег выходит на балкон. Внизу гудит автомобильная пробка.

– А мы… мы же как раз в самом центре жизни. Разве ты не чувствуешь?

– Прости меня, пожалуйста, я знаю, что сейчас буду рассуждать, как примитивная баба, но… это, наверное, старость, но мне стало хотеться большего. В самом, да, примитивном смысле! Мне хочется сесть вот этой прекрасной задницей, которая уже довольно скоро состарится, на сиденье собственного, нашего автомобиля, хочется купить то платье, которое хочу, а не которое пока могу… ну и так далее.

– Твоя задница еще очень нескоро состарится. Но в целом я понял.

Олег смотрит на нее с обожанием.

– Надо было сказать раньше, это же не проблема. Просто я думал, что так интереснее. Но можно и по-другому. По экстренному варианту: выдернуть шнур, выдавить стекло. Пойдем.

– Какое стекло? Куда?

– В ванную, конечно.

– Зачем?!

– Ты меня подстрижешь. Нельзя же в таком виде тащиться за бешеными деньгами!

Он достает из тумбочки электрическую машинку, протягивает Ольге:

– Подстриги меня, пожалуйста.

Ольга, прищурившись, смотрит на него:

– Ну хорошо, пошли.

* * *

Голый Олег сидит в ванной, засыпанной волосами:

– Бороду тоже стриги.

* * *

Встав на табурет, Олег снимает с антресолей коробку. Достает из нее костюм. Белую рубашку. Галстук. Совершенно новые туфли из рыжей кожи. Подмигивает Ольге:

– Оксфорды!

– Откуда это?

– Дядь Боря, бывший сосед. Блокадник. Смертное себе собрал. Заметь, ботинки по последней моде, каждый год обновляет. – Олег смеется: – Тот еще пижон!

Он быстро одевается. Идет к дверям. Оборачивается:

– Люблю тебя, жена.

Вечер седьмой

Смоленское кладбище. Олег летящей походкой идет вдоль ограды. У входа на кладбище сидит побирушка в платке в горошек и жадно ест пирожок.

Восхищенно провожает Олега глазами:

– У-у, красивенький!

Олег машет ей рукой:

– Не уходи, мать. Я скоро.

Побирушка, сморщившись в беззубой улыбке, мелко кивает.

* * *

Кабинет с вычурно дорогой обстановкой. Кожаные кресла, столик на витых ножках. Вдоль стен стоят старинные скульптуры и картины. В углу сидит за столом и что-то записывает коротко стриженный человек с крупной головой и сросшимися бровями.

Олег молча подходит к столу, за которым сидит человек. Человек поднимает глаза, узнает Олега.

Олег:

– Я согласен.

Человек удивленно поднимает бровь:

– Согласен?

– Да.

– Хорошо. Садись, – показывает ему на кресло.

Олег садится. Человек, нахмурив брови, продолжает что-то записывать.

На окне стоит высокая позолоченная клетка с двумя желтыми канарейками. Олег смотрит на них. На подоконник с другой стороны окна садится синица и, повертев головой, улетает.

Человек, закончив писать, тоже смотрит на птиц. Переводит взгляд на Олега.

Олег:

– Готов начать хоть сегодня.

Человек смотрит на часы:

– Сегодня не надо. А вот завтра очень надо. Люди придут. Икону принесут, семнадцатый век. Цену сбить надо. Убедишь их, что подделка.

– Я хотел бы получить аванс сегодня.

Человек поднимает и опускает крышку на бронзовой чернильнице:

– Прижало?

– Да.

– Случилось что-то?

– Нет.

– Женщина, значит… Видел твою женщину. Роковая. Такой много крови отдашь…

Олег молчит.

– Деньги дам. А как верить тебе?

– Могу расписку написать.

Человек хмурится:

– Ладно, не надо. Таких, как ты, без расписки видно.

Выдвигает ящик стола, отсчитывает деньги одной рукой.

– Сто тысяч хватит? – протягивает Олегу пачку денег.

Тот сует деньги в карман брюк. Идет к двери. Оборачивается:

– Спасибо.

Человек, опираясь на палку, поднимается. Выходит из-за стола:

– Ты только не думай, что сейчас мне родину продал… У нас клиенты такие… Их предки, как твои, Ладожское не переходили. Новые это люди. Гнилые, гордые. Не переживай особо… Все, иди. До завтра.

Протягивает Олегу руку. Рука повисает в воздухе. В золотой клетке прыгают и вертят головой канарейки.

Проходя мимо старухи-попрошайки, Олег останавливается, достает из кармана пачку денег, отсчитывает несколько купюр. Дает бабке. Та крестится, всплеснув руками.

Двое парней в черных рубашках, прислонясь к ограде, наблюдают за ними с расстояния. Один, нащупав что-то в кармане, кивает другому. Отделившись от стены и воровато оглядевшись, они идут за Олегом.

Вечер седьмой

Приемный покой больницы. Женщина в белом халате с равнодушным лицом что-то записывает в журнал.

– Вы ему кто?

– Жена.

Ольга с белым лицом стоит напротив. Женщина поднимает глаза, вздыхает:

– Понятно. Ну, идите, узнавайте.

Ольга идет по коридору. Навстречу ей провозят старика в клетчатой пижаме: остановившийся взгляд, рот открыт.

Полчаса спустя Ольга идет мимо дежурной медсестры к выходу. Сестра вытягивает шею из-за перегородки:

– Ну что?

– Всё.

Не оборачиваясь, Ольга выходит из дверей больницы и растерянно останавливается, как человек, не понимающий, где он находится.

Вечер седьмой

Ванная, засыпанная светлыми волосами. Ольга сгребает их руками, сжимает кулаки.

Тот же вечер

Ольга едет на велосипеде по набережной. На ней одежда Олега. Брюки подкатаны, ботинки явно велики. Светлые волосы прилипли к лицу. Ольга подъезжает к желтому полуразрушенному зданию. Прислонив велосипед к стене, поднимается по ступенькам. Толкает дверь.

За круглым столом, освещенным зеленым абажуром, сидят и смотрят на нее старушка в гипюровом пиджаке, которая одной рукой качает люльку с новорожденным младенцем, старик в клетчатой пижаме, дачник с букетом. Чуть поодаль сидит худая женщина со строгим, красивым лицом, одетая в выцветший мундир и красную юбку.

Ольга обводит глазами комнату:

– Добрый вечер. Олег Петров здесь?

Женщина в мундире привстает со стула:

– Нет здесь никакого Олега. Новопреставленная Ольга есть, Олега нет.

Тот же вечер

Приемный покой больницы. К дежурной сестре подбегает молодой доктор в шапочке и халате:

– Анна, где девушка? Ну, которая к Олегу Петрову? Жена которая?

– Была, ушла час назад где-то. Я так поняла, что он того…

– Да в том-то и дело! Мистика просто! Показания сняли, аппаратуру всю отключили. А сейчас подхожу – а он дышит, представляешь?! Дышит!

Медсестра начинает торопливо просматривать журнал.

Утро первое

Утро, рассвет. Свинцовое небо нависло над городом. В квартире Ольги и Олега звонит телефон. Комната пуста. На мольберте стоит недорисованный портрет Ольги.

Набережная. С крыши полуразрушенного желтого здания с громким криком взлетают две чайки. У стены здания стоит велосипед, на котором приехала Ольга. Двое приятелей удят с набережной рыбу, оживленно разговаривая:

– … и вот этот чокнутый в белом пиджаке догоняет меня и говорит: продайте рыбу! За пятьсот рублей, говорит, куплю! Ну, ты знаешь, мне эта рыба – только чтоб Машке ее показать, что я в самом деле на рыбалку ходил, а не куда-то. Ты ж знаешь, она у меня бешеная. Ну а этот психованный рыбу у меня отнимает и деньги сует. Ну что мне, в полицию на него, что ли, заявить?

– Ну да, хулиган, но странный какой-то. Ну, и что ты?

– А что делать? Домой пошел. Все, думаю, теперь мне Машка плешь до поясницы проест. Отходился. Ну, уж лучше промолчать, чем эту историю ей рассказывать. Она ж подумает, что я и пил еще.

Второй смеется.

– Пришел домой, звоню. Долго никто не открывает. Потом наконец открыла – и светится вся. Витя, говорит, ребенок у нас будет! Какой, говорю, ребенок?! Мы ж старые уже! А она: а вот так! Я тебе все не говорила, боялась ошибиться. Но теперь уж точно все! И на шею мне бросается. Представляешь? У нас десять лет не получалось, и тут на старости лет такое. Я прям так в коридоре и сел.

– Ну ты, Витя, даешь!

– Знаешь, я прям задумался, что за видение мне было в переходе с рыбой этой. Он такой, знаешь, глаза голубые, волосы длинные, борода. Как будто светился весь.

Приятель с подозрением смотрит на Витю. Желтое водное такси проносится по Неве. Поплавки дрожат на волнах.

– Ну-у, всю рыбу распугали. Домой пойду, – Витя сматывает удочку.

Откуда-то появляется дачник с букетом сирени и хозяйственной сумкой:

– Что, мужики, не клюет?

Смотрит в небо:

– Снег скоро пойдет.

– Какой снег?! Конец июля! – приятель жестом показывает Вите, что у человека не все дома.

– Пойдет, пойдет, говорю вам, – отвечает дачник и внимательно смотрит на Витю: – Букет не нужен? А то все хожу с ним.

Приятель Вити мягко оттесняет незнакомца:

– Слушай, мужик, ты иди, иди. Мы ничего покупать не будем.

– Зачем покупать? Я так отдам. Устал с ним ходить.

Витя рассматривает букет:

– А что, жене с дочкой возьму.

Дачник отдает букет:

– Белая завяла уже, выкинь лучше. А фиолетовая еще долго простоит.

И опять смотрит в небо.

Вечер последний

Над Невой идет снег.

Постпостскриптум

Для красоты

Жить на природе с дочерью-подростком, матерью-начальницей и отчимом-кузнецом – это вам не по литературным фестивалям шастать. Тут нормальная жизнь начинается, нужно отвечать за каждое слово.

Поехали вчера с отчимом в сельский магазин. Я ехать не хотела, в машине вечно жарко, окна откроешь – вся в пыли. А я только ополоснулась в летнем душе, вода на мне и кончилась. К тому же с Сергеем Николаевичем ездить страшновато. Он водит плохо, но уверенно. Каждый раз я надеюсь только на то, что Богу есть за что его хранить, а заодно и меня. На заводе тяжелых механических прессов только он умеет вытачивать сложнейшие детали для ледоколов и лайнеров.

Едем мы назад по звенящим от зноя полям, и я чувствую, что пальцы на ногах совершенно окоченели. Кондиционер включен на полную. Начинаю тихонько подкручивать ручки на доске приборов, чтоб сделать воздух потеплее.

– Ты чего? – Сергей Николаевич отрывает взгляд от дороги.

– Холодно. Хочу поменьше сделать.

– Холодно – так выключай! – И Сергей Николаевич вырубает кондей совсем.

Мы молча едем дальше. Воздух в машине быстро нагревается. Не знаю, о чем думает Сергей Николаевич, а я прикидываю, сколько еще ехать и успею ли окончательно взмокнуть. И, конечно же, никак нельзя просить снова включить кондиционер. Человек обязан отвечать за свои слова и ощущения, и не может ему быть в течение пяти минут и холодно, и жарко. Потому что это не человек уже, а так, тряпка на ветру.

* * *

В сорок лет я начала хамить матери.

– Тебе потом будет стыдно, – говорит мать и, сунув ноги в галоши, уходит к себе.

Два дома на соседних участках – отличная площадка для семейных драм. Мама курсирует по тропинке туда-сюда. Обижается, уходит, потом, забыв, что обиделась, приходит снова, чтобы дать ценный совет. И, обидевшись с новой силой, уходит опять, от расстройства долго не попадая ногой в тапку-галошу.

– Подохну, стыдно будет тебе, – говорит мать.

– Да мне уже стыдно, – отвечаю я, помешивая в кастрюле. – Дохнуть не обязательно.

– Вспомнишь, как мать к тебе ходила.

– Не забуду.

– Не знаю, с какими ты там писателями общаешься. Cкажу одно: в Москве ты превратилась в хамло.

– Да я и была.

– Нет, в Воронеже ты была приятной интеллигентной девушкой.

– Просто я тебя боялась.

Мама по-пиратски усмехается и сует ноги в галоши.

Я вру. В обед я тайком подложила себе добавки рагу. Первую, легальную порцию я съела при маме. Варя тоже ела. Мама с подозрением смотрела на нас, предполагая, что у нас глисты, раз мы столько жрем. Варька сломалась на этом и отказалась от чая, а я выпила кружку чая, а потом тайком подложила себе добавки.

Правда

Человек, который в течение тридцати лет встает в шесть утра и честно работает до вечера, становится носителем такой несгибаемой и безусловной правоты, которую не перешибить ничем. Какая-то простая и тяжелая правда лежит в нем, как камень на дороге. Даже если этот человек глуп, невозможно говорить с ним, не ощущая своей приспособленческой породы, паразитарной гибкости своего якобы интеллекта, который есть хоботок для сосания крови из себе подобных.

Тридцать лет с шести утра. И можно никому ничего не объяснять. Просто отхлебывать чай из кружки и смотреть.

Жара

На дороге в Новоживотинное валяется сбитая лиса. Никто ее не тронул, не забрал, не оттащил в сторону. Она лежит там же, где и три дня назад. Человечество совершенно потеряло интерес к живой природе. Мертвы охотники, мертвы рыбаки, мертвы собиратели дохлых лис. Плюс тридцать три в тени.

Вкус клопа

Встретила председателя садового товарищества.

Председатель потен, рыж и гол по пояс.

Зажимая под мышкой модный транзистор, председатель сообщил о планах. Выводить товарищество из запустения, должников прижучивать, брошенные участки передавать в новые руки, дорогу строить и электрифицировать.

Я кивала и надеялась, что хватит на меня нынешнего запустения, потому что именно запустение это мне и дорого. Сосны, выросшие на свободе, трава, шуршащая по днищу машины. Одичавшая и сладкая как мед клубника на соседних брошенных участках, которой так много, как не снилось мне в сладостном пионерском сне, когда дрались мы за бледно-рыжие пыльные ягодки у обочины. Вечером, в прохладе, я совершаю набеги на эти участки и возвращаюсь с круглым животом, помолодев до школьницы, потому что молодость возвращает не хирургия и не удовлетворение от достигнутого, а вкус зеленого клопа, которого ты съел вместе с ягодой. Абсолютно такой же вкус клопа, как тридцать лет назад. Обалдеть просто.

* * *

Отчим закончил строительство сарайчика, и наступила почти тишина. Но тут пришли два затюрханных мужичка и под горестные крики мамы порубили всю растительность с той стороны забора. Малину, вишню и смородину, которая растет здесь буйно и самостоятельно. И тоненькие клены, которые мама растила и поливала два года.

– Деревья не положено, – сказали мужички. – Тут дорога будет. Хорошая. Щас бульдозер придет, и будем делать дорогу.

Деревья жалко. Я за деревья пасть порву. Но нету уже деревьев. Зато прямо с утра жгут что-то вонючее.

А покой человеку не положен. Потому что ежели у него уже тут покой будет, так его вообще помирать не загонишь.

* * *

Мужики, расчищающие дорогу для бульдозера, дошли до участка лучшего инженера России Володи Вавилова и там вляпались в огромную кучу говна. Лучших инженеров России голыми руками не возьмешь.

Текст

Сидела на даче и смотрела, как высокая трава колышется над ржавой железякой. Проходили мимо люди. Под гору и в гору. Ветер гремел жестянкой. Солнце садилось за рекой. И текст был везде, прекрасный и живой, обозначенный когда-то человеком, но, как одичавшая собака, уже забывший человека.

Подумала, что Зона у Тарковского – это и есть Литература. Неведомая, красивая и страшная. Зона живет по своим законам и не нуждается в нас, но отзывается на вторжение. Вы либо пропадаете, либо куда-то доходите. Но нет в этом никакой вашей заслуги, так как нет ни стратегии, ни рецепта. И уж тем более смешно думать, что человек в литературе делатель. Он – жатва.

Тапки Микеланджело

Мама купила Сергею Николаевичу шлепанцы для дачи.

– Великоваты, – хмуро сказал мой отчим, сунув в них ноги и обнаружив излишки подошвы спереди и сзади. – Но дело поправимое.

С этими словами он взял топор и, не сняв шлепанцев, небрежно обрубил выступающие задники.

– Что ты делаешь?! – воскликнула мама.

– Отсекаю лишнее, – надменно сообщил Сергей Николаевич и ушел пилить какую-то хрень у забора.

* * *

Мама и отчим, пребывая в состоянии непрерывного ремонта и стройки, так захламили свой дачный дом, что принимать там гостей просто невозможно. Поэтому всем их посетителям почти сразу предлагается пройти ко мне. Это тот уникальный случай, когда при жизни писателя в его дом регулярно водят экскурсии, не обращая внимания на протесты хозяина, да еще заставляя его перед этим убирать в комнатах. Чтоб перед людьми стыдно не было.

* * *

Мое тихое деревенское утро началось со звуков пилы и топора.

– Варя, складывай деревяшки по размеру, – руководила мама снаружи за стеной.

– Нельзя ли потише! – крикнула я в стену и была услышана, так как действие происходило в полуметре от моей головы.

– Мама просит потише, – сказала Варя.

– Маме вставать пора, – сказала моя мама. – Спит как лошадь.

– Вы не могли бы пилить в другом месте? – пискнула я.

– Нет! – отозвалась мама. – Тут хорошая тень.

* * *

– Зачем вы поставили душ прямо посередине участка? – спрашиваю я.

– Чтоб не видеть ваши рожи! – бойко отвечает мама.

Я не против. У меня мизантропия третьего уровня. Но душ закрывает вид на изгиб реки, который раньше открывался с маминой веранды.

А вообще смешно искать покоя на даче, когда все в отпуске. Какой тут покой. Времени мало, а незакрытых гештальтов полно. Любовь пульсирует и ищет выхода. Солнце садится за рекой. Свистят невидимые птицы, трещат невидимые цикады, и кто-то Невидимый готовит тебе что-то. Лучше не знать заранее что.

Писатель-мизантроп

После осмотра посетителями «дома писателя», замера комнат и ощупывания стен, наведения справок, что сколько стоило (утеплитель, фундамент, доставка), мама предложила гостям выпить кофе. Моего кофе, которого осталось только до завтра и который можно купить только в городе!

– Сейчас Лера сварит нам кофе! – сказала мама, улыбаясь, как дрессировщик со стажем.

Я сказала, что пить кофе в тридцатиградусную жару не намерена, сделала гостям противную мину и закрылась в доме. Так рождаются истории о писателях-мизантропах.

Дверь

Перед сном – традиционное чаепитие.

– Дверь закрывайте! – покрикивает на входящих отчим, сидя нога на ногу на первом этаже своего дома, где по совместительству располагается общая кухня. Дверь новая и закрывается туго. Я шныряю с кружками и продуктами туда-сюда, и многократное закрывание двери меня злит. Тем более что в доме очень душно. Оставляю дверь приоткрытой.

– Я попросил закрывать дверь! – грозно говорит отчим.

– Да ладно вам, – говорю я.

– Что значит ладно? Я у себя дома! Вот идите на свой триста второй участок и там делайте, что хотите.

– А я и здесь у себя дома, – говорю я.

– Нет! Идите на свой триста второй. А здесь моя территория!

– Тогда вы тоже у нас не хозяйничайте, – говорю я. – А то ваша жена весь день сегодня у нас просидела.

Я разворачиваюсь и иду к двери.

– Мы им воду отрубим, – говорит отчим маме. – Посмотрим, сколько они без воды протянут.

– А мы вам в наш туалет ходить запретим, – говорю я. – Посмотрим, сколько вы протянете.

– А мы придем и насрем у вас на веранде, – говорит отчим и гогочет.

– А мы придем и насрем у вас на могиле, – говорю я.

Мама делает испуганное лицо. Отчим щурится и с удовлетворенным лицом отпивает чай. Дверь закрывается и открывается.

Музыка

И вот, часов в шесть вечера, когда все обиды озвучены, когда все выговорено, выплеснуто, заедено колбасой и запито кофе, солнце перестает греть и летний душ начинает остывать. Блестит вдалеке неласковая река Дон. И вдруг становится красиво и бессмысленно. И мама говорит:

– Варечка, сыграй на флейте.

Варька берет флейту и начинает играть. С ошибками и неправильными паузами. Мелодии, которые я слушала семь лет, но так и не удосужилась запомнить, кто автор. Солнце садится за яблони. И кажется, что мы все попали в бороздку какой-то глупой и запиленной пластинки, которую крутят каждое утро снова и снова. Но все равно это музыка, и она когда-нибудь оборвется. И ты ненавидишь ее за то, что она повторяется, и любишь за то, что она кончится.

Солнечный удар

Пережив еще один жаркий день, ты выходишь в шестом часу и идешь к Дону. Впереди желтющее поле и тополя и домики с красными крышами. Красота слишком приторная для фотографий, но веселая вживую. Спускаешься к воде и не узнаешь пляж: все заросло и текут быстрые и непрозрачные воды. Мимо и зло текут. И плыть нельзя, потому что унесет, и не выберешься. И дурная такса, которая здесь с тучной хозяйкой, все время подходит к тебе сзади, щерится и нюхает ноги. И ты заходишь по пояс, боясь, что, если лечь на воду, уплывут тапки. Тут все купаются в резиновых тапках, потому что иначе порежешь ноги. Выходишь, и жирные оводы кружатся над верхней, потной частью твоего тела. И такса с противной мордой опять нюхает ноги и опять сзади. И какие-то мужички в пестрых плавках спрашивают, хороша ли водичка. И улыбаются, будто это место отдыха.

Идешь назад, в гору. Входишь в поле подсолнухов, которые выше тебя. Из-за облака выкатывается солнце и начинает так жарить, будто ему неизвестно, сколько времени. И ты чувствуешь, как взмокли волосы под шляпой, и идешь по потрескавшейся от жары черной земле. Идешь мимо заграждений, где дачники с застывшими от мучения лицами поливают пышные и жалкие овощи, высаженные рядами. И вот тут. Вдруг. Нападает на тебя такая незнакомая бабья злость, будто жить тебе здесь вечно, ходить под этим злым солнцем на мутную реку, отвечать дуракам с пивом, что водичка хороша, и жить-жить-жить в этой земле, пока не умрешь. И ты чувствуешь, что вся земля тут пропитана этой бабьей яростью. Всходят на ней поля, краснеют помидоры, гнут ветки яблони и вишни. И подо всем этим проступает заскорузлость, изможденность и какая-то вековая спекшаяся мука людей и растений. И тогда понимаешь, что все. Пора в Москву.

Птица

Пьеса в одном действии

– Посмотрела прогноз погоды на следующую неделю, – сообщаю за обедом. – Будет очень жарко. Мы уезжаем в Москву.

– Действия нормального человека не могут зависеть от погоды, – говорит мама.

– Почему это?

– Потому что он не сраная птица.

– Если человек живет в поле, то могут.

– Этот прогноз сто раз в день переписывают. Ты будешь ездить туда-сюда за хорошей погодой?

– Человек должен стремиться находиться там, где ему хорошо. Плюс тридцать два – это не мой климат. У меня мозги отключаются.

– Они у тебя в любом климате отключаются. А дом когда будешь докрашивать?

– Не знаю. И так по вечерам ноги болят.

– Построили дом. Пусть его теперь плесень ест.

– Мама.

– Что?

– Я – сраная птица.

Вся жизнь

Поехали с мамой и Варькой на пруд в Репное. Собирались долго, поэтому приехали к вечеру. И обалдели. Вытоптанный чернозем с чахлой травой и островком песка был захвачен полностью, а прилегающая часть воды кишела бледными телами и являла собой центральный элемент триптиха «Сад земных наслаждений». Люди поглощали и были поглощаемы, ущемляли и были ущемляемы. В центре композиции девочка прорыла песок до перегноя, и в прибрежные воды, и без того мутные, вливался веселый черный ручей. Рядом ползал папа в семейных трусах и счастливо приговаривал: «Копай, Машенька, копай». Прямо как папа Паганини из советского фильма, в котором он, умирая, кричал: «Играй, сынок!»

– Какое столпотворение! – воскликнула мама и прижала к себе добротную белую сумку.

Мы вышли из машины и разделись. Раздевшись, мама продолжала прижимать к себе сумку.

– Оставь ее в машине, и пойдем купаться, – сказала я.

– Нет. Она будет привлекать внимание.

– Положи в багажник.

Мама с сомнением посмотрела на багажник:

– А вдруг машину угонят? Вы швыряете ключи где попало.

– Тогда положи сумку под машину, – предложила я. – Машину угонят, а твоя сумка останется.

– Я пойду с сумкой, – ответила мама. – Будем купаться по очереди.

– Давай прикроем ее полотенцем, да и все.

– В этой сумке вся моя жизнь: кошелек, паспорт, кредитные карты.

– Зачем ты взяла ее с собой?

– Машинально.

– Учти, мы будем долго плавать, – предупредила я.

Мы с Варькой бросили вещи у куста крапивы и, протиснувшись между лоснящимися телами купающихся, поплыли к другому берегу. Мама стояла в лучах заката, величественно расставив ноги, и смотрела, как мы уплываем все дальше. У ее ног белела добротная сумка, в которой была вся жизнь…

Крыша

С утра прижарило, и мы докатились до гнилых разборок из-за хлеба и воды. К диалогу подключилась Варя, мама этого не вынесла и кинула в нее стаканчиком с кофе. Кофе медленно растекался по веранде, а мама быстро удалялась в сторону своего дома. На доме сидели рабочие, которые меняют крышу, и с упоением наблюдали за нами. Их черные от загара лица были одухотворены происходящим. С них можно было писать картину «Киргизские рабочие в итальянской опере» или что-то типа этого.

Несмотря на то что отчим заплатил киргизам за работу, он в ней принимает активное участие. Худой, в каких-то лохмотьях, он выглядит как самый изможденный и оборванный гастарбайтер. Распознать в нем заказчика невозможно. Любуюсь отчимом.

Вскоре обиженная мама возвращается, потому что сидеть в доме с разобранной крышей и киргизами над головой, которые хреначат молотками по железу, – это еще хуже, чем общаться с дочерью-змеей и внучкой-коброй.

– У меня уже голова на нервной почве чешется, – говорит Варя.

– Может, у тебя вши? – шутливо произносит бабушка и начинает копаться в Варькиных волосах.

Приходит отчим и поддерживает общее веселье, сообщив, что никогда в жизни не срал ни на чьей веранде. И вообще, за всю жизнь ни разу не промахнулся мимо унитаза. И даже в садике, когда его спихивали с горшка, он не промахивался. А все выпавшее из горшка аккуратно складывал назад. Потому что воспитательницы проверяли, кто какал, а кто нет.

– Сергей! – возмущенно восклицает мама и истошно хохочет.

А я вдруг подумала, что общение с родственниками – это как все время вкладывать друг другу перста в незакрывшиеся раны. И больно, и страшно. И жизнь бьется живым нервом. И любовь бьется. И человек весь бьется, как мелкая, глупая рыба в пальцах.

На веранде продолжается диалог поколений.

– Уйми своего охамевшего ребенка! – кричит мне мама.

– Бабушка первая начала хамить! – кричит мне Варя.

– Кобра, натуральная очкастая кобра! – заключает мама и уходит по дорожке к своему дому.

С улыбкой смотрю ей вслед, радуясь, что уходит она не навсегда.

* * *

По утрам здешняя природа выкатывает в небо такую ядреную звезду по имени Солнце, что под ней все корчится и съеживается, быстрее живет и стареет. Едешь по полю в плюс 40, пыль белая столбом, живое спекается с мертвым, люди бредут с застывшими лицами, и только красиво очерченное облако висит вдалеке, будто и не бывает красоты без мучения. И кажется, что текст, живой и плотный, вырвется из потрескавшейся земли всюду, куда ни ткни. Вот только сядь и пиши, сядь и пиши. И, пережив еще один невыносимый день, садишься перед белым листом. А он пуст и красиво очерчен, как то облако. И будто кто-то так тебя и задумал. Чтобы, покрытый пылью и измученный солнцем, ты сидел перед пустым белым листом. И всё.

* * *

Когда мы с Варькой вернулись из кино, с соседского участка доносилось хоровое пение. Мужчины и женщины довольно слаженно пели под магнитофон:

Не было печали, просто уходило лето,

Не было разлуки – месяц по календарю,

Мы с тобой не знали сами, что же было между нами,

Просто я сказал, что я тебя люблю…

Вот напишешь сценарий про лето в деревне, вставишь туда такой хор, и тебе скажут: «Что это за театральная херня? Ты когда в деревне последний раз была?»

Быть

В деревне никаких лишних диалогов. Вот бабка с костылем выкатила тележку с мусором и оставила посередине дороги. Тут я на машине еду. Высовываю голову и говорю:

– И как мне теперь проехать?

Бабка чуть двигает тележку и показывает на траву на обочине:

– Тут едь.

– Так у вас там гвозди и пни, колесо проколю.

– Едь, – говорит бабка, и по ее лицу вижу, что тележку убирать она не будет.

Проезжаю по обочине.

– От, – говорит бабка мне вслед.

И всё.

Соседи относятся ко мне недоверчиво, но с почтением. И не потому, что я что-то там пишу. А потому, что я пью много натурального кофе. С утра мелю на веранде и варю. Одна дама даже приходила узнавать, что за сорт такой. Чтоб себе купить и «тоже омолаживаться».

А на дурацкие вопросы деревня вообще отвечать не будет. Вот спросите деревню: «Быть или не быть?» Деревня посмотрит на вас, как на идиота, сморкнется в одну ноздрю, руку о карман оботрет и пойдет крышу чинить. Чтоб зимой на голову не текло.

* * *

Неделю к нам ходила кошка, и я ее подкармливала. Сегодня, когда пошел дождь, она пришла и прошмыгнула в дом. И я ее прогнала. Потому что кошка неизвестно какая. Может, у нее лишай и страшные болезни. И мы все облысеем и умрем. А так – никогда.

Кошка явно удивилась. Она долго сидела на тропинке и смотрела на меня. Маленькая белая кошка на фоне зеленой травы. Очень аккуратно сидела, обвив хвостиком передние лапки. И это было особенно невыносимо.

* * *

Битва с деревней продолжается.

Красила окно на втором этаже и чуть не вывалилась. После этого поняла две важные вещи:

а) нефиг изображать из себя всесторонне одаренную личность;

б) жить опасно и прекрасно.

Чуть позже я поняла третью важную вещь:

в) окно покрашено хреново.

Окна

Слушая веселую историю о том, как я чуть не выпала из окна, и глядя на мои волосы и руки, перепачканные краской, знакомые задают логичный вопрос:

– Зачем ты делаешь это сама?

И, вспомнив тех безалаберных наемных работников, которые уже приложили к дому равнодушную силу, и не желая говорить о них, отвечаю:

– Потому что никто это не сделает так, как я.

И в тот же момент ловушка захлопывается. Ты видишь старика с желтыми пальцами, которые так исколоты шилом, что ничего уже не чувствуют, потому что старик шьет войлочные тапки для всей семьи. Тапки на резиновой подошве, которой сносу нет. Видишь бабку, которая, пыхтя и опираясь на костыль, красит оградку могилы деда. Потом отчима, который всю жизнь строит свой дом один, и дом так и не достроен.

Птицы летят на юг. Рыбы уплывают в теплые моря. А ты, как дерево, навсегда привязан к этому дому, к этому окну, и корни эти и держат, и душат. И Смерть играет с тобой в поэзию и притворяется распахнутым окном, которое некому покрасить.

Петр

Пришел ящерица. Назвала Петр. Пили кофе, говорили о погоде. Петр даже вздремнул. Потом отпустила его. Он, правда, не очень хотел переползать с теплой ладони на влажную, холодную траву. Но такова его пресмыкательская судьба.

Вырастет Петр большой и старый, будет лежать на горячем камне и рассказывать внукам, как сидел в детстве на теплой ладони доброго великана. Может, самого Бога. И Бог с ним говорил. А внуки будут слушать, кивать змеиными головками и переглядываться. Мол, совсем дед из ума выжил.

Для красоты

А после семи спускается такая благодать, что могу, наконец, ответить на вопрос «Зачем я здесь?». Все кругом умиротворенно цвиркает, стоит и течет, и как бы бездарно ты не прожил день, но и на тебя спускается благодать просто за то, что ты живешь здесь, под солнцем. И только женщина, купившая недавно дом за поворотом дороги, кричит и кричит на своего больного сына. Сын мычит и не может ответить. Женщина поселилась здесь с семьей недавно и часто провозит коляску с больным мальчиком вдоль нашего забора. Она улыбается и глядит по сторонам, и сын улыбается и глядит по сторонам. Но к концу дня женщина устает быть матерью больного сына и кричит на него до хрипа. Но потом устает и кричать.

И приходит вечер без комаров, но с цикадами. И я смотрю на плохо покрашенные белые створки окон, и в сумерках они кажутся ослепительно прекрасными.

А потом огромные, как в горах, звезды зависают над каждыми десятью сотками. Они есть и у меня, и у женщины с больным сыном. Они висят, как божья геометрическая задача, которая так велика, что не разрешить ее никакой самой сообразительной головой. Звезды видели, как плескалось море здесь, на краю Среднерусской возвышенности, они перевисят и меня, и несчастную мать больного мальчика, и мой дом с белыми окнами, и все это глупое деление земли на квадраты и сотки. Но сейчас мы сложены, скомпонованы вместе и нужны друг другу. Мы вечерний хор, акафист, целое и часть. Мне нужны и мальчик с его страданием, и его крикливая мать, и, наверное, я им тоже нужна, иначе кто писал бы это.

И ответ на вопрос «Зачем?» лежит здесь по-простому, сверху. И знает его даже старуха, которая, отерев руки о фартук, садится возле своего бессмысленного огорода на лавку и смотрит в небо.

Примечания

1

Ваша жена очень особенная женщина (англ.).

2

Вы знаете мою жену? – (англ.).

3

Подруга? – (англ.).

4

У вас очень особенная подруга (англ.).

5

Не знаю (англ.).

6

Бог мой! – (арм.).

7

С кем ты разговариваешь? – (англ.).

8

Моя мама звонила. – (англ.).

9

Как она? – (англ.).

10

Что ты там говоришь? Я не понимаю. – (англ.).

11

Что ты делаешь, чертов засранец?! – (англ.).

12

Заткнись! – (англ.).

13

Можно опробовать? – (англ.).

14

Привет, вам помочь? – (англ.).

15

Вы в порядке? – (англ.).

16

Вас интересуют приспособления для анального секса? – (англ.).

17

Сорок пять долларов (англ.).

18

Беру (англ.).

19

Прекрасно (англ.).

20

Нет. Вы не можете это опробовать. – (англ.).

21

Так вы собираетесь покупать или нет? – (англ.).

22

А теперь можете попробовать (англ.).

23

С вами все хорошо? Откройте дверь, пожалуйста! – (англ.).

24

Вы меня слышите? – (англ.).

25

Вызвать полицию или «скорую»? – (англ.).

26

Вы говорите по-английски? – (англ.).

27

Как вы оказались здесь? – (англ.).

28

Принесу ей воды (англ.).

29

Лучше сделай ей кофе (англ.).

30

Вашего парня зовут Харрис? – (англ.).

31

Приятной поездки (англ.).

Content

Лера Манович
Прощай, Анна К.
Рассказы

Часть 1 Хочется любви

Будь тут, будь рядом

Усы

Голубой дог

Самый счастливый Гоша

Самолет

Тварь

Часть 2 Чтобы мы оба ничего не почувствовали

Первый

Черешня

Художники

Медуза

Шпроты

Ответ

«Малибу»

Виртуалы

Сапоги

Задница

Собачка

Музыка

Часть 3 Зачем людей напрягать?

Немец

Чокнутые

Часть 4 Атрибуты красивой жизни

Кино

Электричество

Мокасины

Добрые люди

Влажная Валя

Газ

Христос воскресе

Голуби

Бабье лето

То самое облако

Красивая жизнь Лерыча

Часть 5 А ты просто танцуешь

Прощай, Анна К

Бас

Родники

Мой бойфренд Харрис

Рыба плывет

Постскриптум Семь вечеров и одно утро

Постпостскриптум Для красоты

Примечания